Межгосударство. Том 1

Сергей Изуверов

Александре

© Сергей Изуверов, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Предисловие

(дата тождественного кропания 16 июля 1967-го по Юлианской долговой)

Если кому-то вообразится, с земли Димена чего-то там не довидели, нефатальное заблуждение, изложено будет достаточно. Поначалу все мы (тогда ещё не вполне) локомоцировали в первичном, академически в предвечном бульоне, не мог одолеть ни прибой, ни отсутствие халькогенов. После всего, понятно, неизбежно коацервация, в результате живые зооспоры, дегляциация отрицательно неостановима, кто-то извне много раз учащённо на попытаться. Пришлось почти четыре миллиарда лет интриг природы и предназначенья, предстают митохондриальная Ева и молекулярно-биологический Адам, при таких именных эстуариях-аттестациях лучшими угодно сочинения, совершили более значительное (может значительное, но не более, может вовсе менее, никто никому не давал права принижать художественную агиографию), организовали, пусть и через тернии и болезненные падения на зады, так вот, всё-таки организовали человечество, целокупность сатрап-индивидуумов, их культурных страхов и домыслов, форм общества, которого нет и социума, который пал вместе с Вавилонским пилоном, говорит о его здравом гипостасисе, раз столько продержался. И в подробностях следует меру, не то слишком подробно, счесть, даётся понять не с земли Димена, с одного из небес мизофобического Асбурга при помощи трубы Иоанна Лепперсгея, отменным очковым мастером. К каждому из нижеследующих свитых в целое событий присовокупить рефренное, импульс той самой не видной никому унитарности, принуждают отринуть яканье. Довольно ладно (по крайней правдоподобно), престолов в одном цехе, цвергов в другом, не находится места этой пространной ороговевшей про порядки загробного, не существует. Для Христофора Радищева. Шелестит платье. Загораются глаза. Явилась муза. Вся девиантная книга-политическая жизнь неандертальцев составлена из шести глав-в-разной-степени-гидр, пятая собранием нескольких литературно-просветительских компетентных приложений к основному сатирически-исторически-метонимическому повествованию, намеренно отчуждённых, неоплаченные муниципалитетом младенцы от груди кормилицы, вынесенных в отдельное диверсификационное заведение, если совсем невмоготу и еслинехочешьчитатьбросай, не тревожить корпдуализм, сверяясь с, к тому исследовательская. Исключением сочинения-огни святого Эльма, во время описываемых почитывал-пролистывал-отпечатывал на лбу хартофилакс, оставлены на своих хронологических, не имеющие особенного (ложь, самообман царя Эдипа) для понимания, косвенно причастные. Первая пьяно-подсмотрена и подслушана в пересказе пересказа, о сочинительстве речи не, о сколько-нибудь складном свидетельствовании о тех на бумаге, коже и скале. Вторая переиначенный повтор и мелко завуалированный комментарий к полукниге-полукошмару религиозного редактора, в какое-то оказавшейся годной к употреблению по назначению (откуда такие окололитературные прощелыги как ты вообще могут знать к чему был назначен тот облиго-палимпсест?) для, не могли найти понимания себя, эволюции физики и Бога (не могли найти понимая почти ничего), разбавленный такими, по своей, комментариями-оборотнями, только иных. Третья мало чем от бурлескно-макабрической фантазии, представляются метемпсихозическим музыкантам, не стоит умалять угнетения для общего механического хода и трудоголического разжёвывания ситуационных перекрёстков, шестая составлена из…, не верно знаю из чего, дают понять и дают понять, здесь должно оказаться – обрывков посторонних нашей редколлегии записных амбарных и попыток наварить на премиях, тем более прихотлив путь литературной переиначенной для гимназистов истории, подчинившей себе стольких объектов божпромысла, их связь с обсессией и взаимосвязь с сугубой обсессией, так же течение времени в обе гипотенузы. Симфизнулось очень, сломавшийся во время завода автоматон преждевременно наряженный в жабо и панталоны, из одного то и дело пропадающего и тлеющего без вулканического пепла желания проследить человеческие жизни-иллюзии, важные для вроде Евгения Поливанова или Юрия Тынянова, ещё некоторого (первыми утянувшими выпавшие из глазниц яблоки в свои норы истории помянутые), коснувшиеся их фацетом савана, только попавшиеся на глаза из-за своего возмутительного поведения или проскользнувшие в нусах в качестве самотыкного жирандоля. Для самого гнусного можно тайлинов, как появляются клопы в полосатом матрасе, путая с заключёнными концентрации после посещения платной экскурсией эскулапоострова (архетип Алькатраса), профит к ним с земли сперва пресечён и никогда уже не обретён одним из Асбурга, как раз в то новеллу о них как о блицкриге, материалы использованы в кирпиче. Из четвёртой (с этим предстоит) кто-то (самый криптосоавтор) вымарал время и место клубления монологов, между, весь аналект должен из не триста, но и без надежд на непосредственный, кроме одобрительного причмокивания, состоит, все махинации ещё раз нежелание ассоциации (в лице пусть и не самого честного представителя, может и самого бесчестного) признать очевидное, именно, ансерпиннам вскоре потеснит на ваянговых многие, щелкопёры за гомоклиналь, Мартин Шмидт за квазар, смилостивившись над литэкспансиями моими и Каллимаха, многие желали, кто из Северина Тугля и кто Венанций Иессеев, и кто с кем перетрахался. Странное дело, очень ладно-подозрительно-запахло-подлогом между, долина Печали существовала 6093-и, за шесть сжалась в подходящий для матча Гуан-Ди корт (эй (восклицание-оклик), ты кто такой?), невидимые пендельфедеры Нюрнбергского Комитетом криптостатистики, Первая мировая из-за гальванизации, что про, рассказчиками шестой (мучился Гуан-Ди) ибны главного второй (мучился покорный), одного из главных третьей (никто не), уместно же о падении под напором, значит уместно о главных. Собрание Северина это невыразимая грусть канувших цивилизаций о будущем, не может молчать, не может и заговорить, надеясь, однажды заговор (ят) фейерверки, Малыш и Толстяк, один в тени другого, день разъят на мгновения, всё равно невыразимо длиннее атомов, не разобрать кто или что свистит, отменённая однажды гравитация должна была отмениться именно, всемирные абулические последствия: закрытие Алькатраса, ходы под островом лишаются наполнения, напор сочащийся через стоки ослабевает до степени ослабления играющего в доспехах лаун, самосожжение буддийского в Сайгоне, никем не схваченный и не остановленный пепел летит по Французскому Индокитаю, прожигая стены банков-мошенников, ладони оптимистов, составляясь в назидательные инсталляции, подавая знак отступать-идти-вперёд, Воннегута «Клетчатая колыбель для манула», кому следует видеть показаны ростры, во всякий магнетон могут покинуть своих временных, Советско-Китайский сквозь фарфоровый чайник с коммунистически-религиозным наполнением, объявленная смерть Олдоса, вызванная ударом гонга литература старо-нового времени для решительного объяснения в присутствии у одра, всё только малая (другой гонщик безлошадных экипажей за сенсацией непременно «Марию-Селесту» или Жеводанского, или Каспара, я не из таких (таковских)). Следует, почти у всех предполагаемых шабашей отыскались не их, конечно, подходящие по смыслу брахмы, соединившись в ячейки сети, годной для обуздания стаи стагнационных мальков, тщательные звенья этой истории-менипповой сатиры, равно у начал-клублений финалов явлены концы-отростки с действующими присосками, некоторые в виде печальных описаний-недоумковых исповедей от третьего лица, делающего вид, второе, второй. Многие десцендентов Готффрида и трёх его, хоть единожды, претворялись дочерями, ясновельможно-компетентного рода, едва не прервался, желая в ещё больший фантом (в фантом от затмения), возобновился с новой приданной извне собранными дезигнациями наблюдателей на Ксении и Несторе, в тринадцатом проталлии (хоть и смутно, авва Готффрида известен) одиннадцать отпрысков мужеского, при том холодно оцениваемом, трое утяжелённые мошонками из предыдущего бездетны или бастардны. Все когнаты, касается более широких олимпийских колец, нежели, именно всех в узком понимании; столпник невидимой печали Арчибальд, сугубая нимфоманка Вестфалия, сивый мерин Лукиан, самопровозглашённая ведьма Герардина Неубау, квазиказённый харч Натан Вуковар, восторженный недоумок Принцип, трегубо восторженный недоумок Гримо, четыре брата-гетеронима Тео. Более или менее загадочным, загадочен для немедленного изучения вздувшийся на болоте пузырь, хартофилакс (всего в силу невнимания и усталости от всех этих (ложь, его прикрывала Аненербе)), Эмиль Коновалов (перенасыщение в момент, когда-то под именами Сергей Изуверов-Вертопрахов и Сергей Вертопрахов (а ты давал ли присягу не лгать, буквенный ты выкормыш?)), большинство певцов хора, в хоре и было большинство, о, никто не принуждает, быть справедливым, никто ничего особенно не. Началась в конце ХIV-го (на самом значительно, приблизительно в 950-м до нашей (на самом значительно, приблизительно когда из Панталассы выныривать головы и соображать, что-то вроде силурийского, на отдалении 430 миллионов)), в 1389-м, Готффрид Новый Замок отправился с целью составить толковую карту окрестностей иных окрестностей, продолжилась в 1863-м, принятием Герардины бонной к Вестфалии Дёминой, завершилась не матчем в лаун в 1907-м. Кортом для эксплуатации пятигранных сжавшаяся Печали (так может полагать лишь человек с очень буйной), уменьшаться, младшая заболела критической меланхолией. Случайно страницы в верной последовательности, даже не до конца, поэму за авторством Эмиля Коновалова к его философическому об аддикционном самоубийстве. Книга в мошенническую библиотеку хартофилакса, не содержит ни одного формуляра и карточки, пролежала без малого сорок никтофобических. К ней комментарии составившие вторую (если точным, часть пятой), по имени Ван Зольц, недоглобальным обманщиком тех дней, на почве теософического бесстыдства взрастало по тысяче тысяч на век, на XIX-й две тысячи тысяч. Утверждение в духе исследователя теперешних гоминидов доисторических времён: происхождение не стало загадкой, разве детские и юношеские годы. Вопрос в духе собирательного образа биографа к собирательному образу сыщика: отчего это вообще должно было стать загадкой? Единоутробный Готлиба, при этом кривой, в духе распиленного на куски и воссозданного без чертежа раскидистого, миллионщик перед посещением церкви на Покров, Сатрапа Арголидского (сомнительно), незаконный, родовой интерлиньяж. Комментарии-попытки быть честным с собой Ван Зольца носят, (достаточно окинуть фронтиспис его деда, в готовящемся к неполной демаскировке в Амстердаме), более хаотически-ублюдочный и беспорядочно-аморфный, представлены во всех вторых главах всех прозаических сочинений, типографы не отбросили из-за бесстыдства содержания с 1672-го по 1934-й. Пришлось обтесать или, точнее, раздуть и облитерировать. Третья долгожданным (никому не надобным) погружением в судьбы, до того предоставлялось не очень-то, более свободным о, называется гомозиготность. Прослеживание-сцеживание через ссыпанную в рыцарский чулок мозаику изображающую некогда карту Равенского экзахарта жизней героев с младых когтей, изрядное в законченности тех или иных вотумов в будущем, пришло участвовать в одном из нескольких главных своей, не разделённого по причине пропажи молотка из абсолютной крицы миропорядка. С третьей на самом всё не, офис-контора судьи коммерческого, до конца ещё не под каким углом в действительности брошена полиопия. Вопрос в духе не столь великого и оттого безымянного лексикографа как В. Даль: как подать огромное количество жаргонных и оттого возмутительных мне, встречаются. Утверждение в духе сомневающегося выпускающего литреда «Северной пчелы»: переменив обыкновенными, схожими по эссенции, я утеряю правдоподобие, оставив как, заполоню размеренность и благополучие эклектизма словесными урывками. Утверждение в духе криптобиографа Л. К. Я. Яшвиля: хотя мне, должно быть, и видится фумарола, учитывая всю макабрическую лестницу вообще надуманной экспозиции в третьей. Сама диктует решение возникшего, как всё и совпало у людей и кукольника. Касается шестой, полна военной безысходности, составлена невесть из скольких отрывков разных происхождений и времён, с этой ложью я смирился. Строго, счесть авторов разве на настроенном в духе Иммануила-эпистемолога №3 арифмометре, составитель один, очень непостоянный и двоящийся, троящийся и бесконечно до десятирящегося, вот это уровень, сам для себя. Агнопсевдокульт и криптофилантроп, насколько агнопсевдокульт может криптофилантропом. Согласился на искажение своего (употребление точки с запятой как препинания в особенно заковыристом, по его благоусмотрению, завуалированном предложении надраться вместе с корабелами), настоял на точном приведении в преамбуле ко всему, собственного, по большей состоящего из обстоятельств пережитых и записанных другим. Сказал, часть гонит волну запись важного и смелого, более чем собирательный капитана подводной начала XX-го, насколько удалось отсюда, младшенького Вестфалии Дёминой, Анатолия III, возвращаясь к заговору, он-то всё и переживал. Помимо письма Анатолия не мало и этим неутомимым собирателем фальшивых цедулок. Как понятно из того же столь оберегаемого им (лучше бы оберегал задницы своих сестёр), считает очень ловко скроенным, питает за написанное в немалую гордость-сочувствие к другим, хоть и думает, тщательно скрывает под маской человеческого воплощения ши-тцу. Однако наметанный, веки, не смотря на предыдущую аттестацию не сшиты нитками, пусть и зрит с земли, видит многую неопытность, скользящую во фразеологии, перемене вокабул местами ради эпичности и мнимого олитературивания. Заявление в духе Ходжи Нассредина на заре повествовательной: однако теперь речь не о том. Предисловие будет, одно из самых натужных упражнений-колясок из костей обтянутых кожей пяртой. Помимо прочего лицемерия, лицемерием не о нескольких ансерпиннамах (утверждается ниже, изобрёл Нестор Грубер, для нас (ответственно-разрозненной группы исследователей не требующих исследования вопросов) утверждение оперативно-сомнительным), кои, кто может в этом сомневаться, вероятнее, точно, точен в аргументации устроитель крестного хода, ниже, настолько, про всё о них только что, скорее, забудется. Два не этнонимов (для кого как (а для меня никак)), вследствие, влезши в форму ансерпиннама, относящиеся к нижеследующему. Третий заглавие «Без земли что без ума», выкачен для осмеяния, то есть будет со всеми сказанными вывертами, краткий. Особая, в меру оригинальный, в меру оригинален оксюморон, анафора. Не что иное как эпически-детективный роман (вполне созрел, оперировать как «роман»), устроенный несколько, Алексей Дживелегов пересмотрел свои на гиперболу. По ходу действия рассыпано улик (приблизительно 948), среди ни одной маловажной (надеюсь, после публикации оставшиеся безумцы перестанут косвенное маловажным). Вместе и сопоставив, задумано романистом и его квазинеграми можно не только понять разгадку, понять загадку. Некоторые из предпринятых расследований частей или эпизодов преступления ниже, никто из расследователей (даже Л. К., хотя дальше прочих от молока к бинди, достаточно только приписываемую ему «Собственные дети убили Еноха-Наполеона и Сарданапала-Александра, забастовки подвержены бесправному подавлению, военная корреспонденция перепутана как чёртов клубок, кто будет разымать на нити всё это?») не понял фактуры и один к тридцати. Никто не в силах обращать и держать в голове всё (на всё). Детективное повествование свои, литература не ограничена, поэтому всем сочинителям и составителям оставшейся тысячи во всякое время приходилось плясать в этой узкой между стенами двух складов на Пустой улице. Общая картина, пред тем, начал разбираться, достиг мастерства взглянуть абстрактно, с альтитуды (нельзя про ублюдочный феодализм, зашитые рты, домино, призрак птеродактиля. Нельзя о названии каждого города и порта, приведённые, нельзя путать город и порт, город и город в котором есть порт. Необходимо всегда в голове Урию Хеттеянина и Уильяма Мэтью Флиндерса Питри, 28 января 1906-го, апокалиптическое настроение корпускул эфира, Кебнекайсе и синих птиц, Фениуса Фарсайда и скрипучие лестницы вялой похоти в замке вербовщика душ, Шёнефельд и драконов веков-судей, Межевой институт и обмотанные колючей бесконечностью стены, Беренда Феддерсена и дело Агафангела, дело Бруно Шульца и тысячекрылого стерха, дело единорогов и вход в Зоббург, вольнодумцев и Норд 1, Агафангела Семилукова-Бронникова-Шмидта и «Собрание двух дырок от», Уимблдон и его рыцарей, портландцемент и обстоятельства рождения Коперника, отдел эпохи перемен и съезд СПЕГ в Берлине, Пануеля и Ареста), прихотлива до обета безбрачия. Гуан-Ди на сей не категорически, не вполне категоричен призрак, предложили снять с кандалы, Готффрид как всегда вид, по хрену мороз, с этим Готффридом, с теорией относительности до тридцатых, Николай Хитрово шумно восхищался, после, устроил в Москве, ещё бы ему не восхищаться, НО 3 одобрял всё таинственное, единственно из своей расположенности во всём плутать, вступать во всё. К концу собственного, мстится, что хочется, с одной, завершающее предшествующую фугу проклитики заключение-напутствие дерзновенному, польстившемуся на, вознамерившемуся во всём серпантине зуонов, с другой представляется невольным реверансом горбуна в сторону растакого трюизма, не то что очень желалось избежать, банальность большой друг человечества, я хоть чужд, питаю неизъяснимую нежность, хоть завуалировать вуалью. Краткое сочинённого на этом, ввод в фордевинд дела устал сам от себя, открыть шлюз, толкутся аксессуар-околичности, разметать десницы, пасть под напором на афедрон и затылок.

Глава первая.

Хартия трёх мудрецов

(Межгосударство 1389, 1899 гг.), (Кассель 1814 г.), (Ханау 1895 г.), (Эльзас 1895 г.), (Иордань 1897 г.), (Солькурск 1899 г.), (Земля Димена 1967 г.)

Пробивались к костяному перевалу,

Не смыкая тяжких, наковальня, вежд

За которым не вполне ожидало

Исполнение алхимических надежд.

Ноги вязли в жёлтой, слёзы носорога, тине,

По лицу, дождь из лягушек, хлестала ель.

Через реку без какой бы то ни было плотины.

То сквозь магический омут, то чрез каменную мель.

Силы скоро, поезда в другой мир, убывали,

Сильный-несильный дух помалу покидал,

Птолемеевскими поприщами ложились дали,

Угасал нервной души, залитый водопадом запал.

Первый идиот-шулер сгинул в чаще леса,

Заплутав, как среди собственных куч, среди дубов.

Остальные ослы без поклажи сквозь дымовую завесу,

Шли как спали, не пророняя обличающих слов.

Второй страстотерпец-магнат пал у подножья перевала,

Сращенные губы шепчут тихий, флатуленция, бред,

А последний двужильный оптимист, всё помалу,

Забирался, забирался и забрался на хребет.

Встал на карачки, подумал как смысл жизни, безнадёжно,

Глянул в бинокль Цейса на рваньё своей одежды,

И без жизни, сдавшись как последний уникорн, пал к подножью,

Потеряв свою лелеемую в тёмных веках надежду.

Да, убийца. Убийца, самый окаянно-взаправдашний. Могу убивать и уже. Убива-а-а-л, слышите вы, глупцы-неолуддиты? Аберрация от всех твареформирований Homo. Аллокуцирующий фортиссимо грозно, не походил на собственные (в пропорции Ульянов-Ленин на свои) в аспекте внешней альпари-комплементарности (о внутренней предстоит). Из случавшихся не обращали вектор глаз на коммунальногарсоньерные реляции, могли заинтересовать разве приехавшего на воды Достоевского, вместо обнаружил соль и очертания вольного города вместо сугубой губернии. Лицо крикуна-надцарства живых организмов покрывал изрядный, лечебная грязь, грима, вместим мир от красной глины в Часованье до маркизы де Помпадур. Лоб и подбородок в сандотрен грязно-белый, щёки в красный, зарделся от собственной отзывчивости к латентным суицидникам, губы замазаны серостью жизни, вместо начертан умеренно-жабий, предполагающий очень развитый средний констриктор, алый, разверзшийся в притянутое к ушам-крышкам заварочного чайника гуашевое сокращение, на месте собственных нацеплен непотребный средь снаружи-пуритан, сожженный выпуск «Курант», парик пигмента хлорофилла, с завитыми и взбитыми в буклями, председатель торгового суда Венеры. Могущие сунуть нос и ко дну трубы, несравненные с абрисом ботинки, безразмерные по, едва крестообразные брюки, в карманы поместились мольбы половины озвученных мертвецов, под, на короткие акселерометры грязные в синюю полоску чулки, на плечах коричневый, потёртый в местах фрак, с нашитыми на локти квадратными, под, засаленная сорочка, от грязи переменившая первородный белый на серый с разводами и формулами лабарраковой воды. Шляпы гражданин своей страны не, превосходно обходясь, принимая за предмет туалета спектрально-ядовитый парик. По улице брёл упрощая жизнь энтропии, зигзагами, пуля дум-дум, от встречного прохожего к другому, без исключения, является самым взаправдашним, не единожды претворившим в жизнь поступок ну-как-милосердия, нисколько не сожалея, перебив в цинизме кадавр из Суини Тодда и Джека Попрыгунчика. Предпочитали шарахнуться в комариный вертеп или на осколки, смеялись, прикрыв рот слипшимся после эпидемии и не стесняясь присутствия, в перекошено-улыбающееся бихевиористического безумца. Шёл, от кучи под коляской к невидимому фонарному столбу, от прибитого к тротуару картуза к следующему, от плотины в дождевом стоке к тайному входу в катакомбы, от иностранного агента к узуальной афишной тумбе, от регресса к регламенту, от кенотафа к псевдокультическим телегам, писались на витринах кондитерских, пересекая тротуары и пунктирной на противолежащую. Неотступной тенью другой катахрезический персонаж, контакт с желателен с точки зрения одного макабрического приключения за всю жизнь, не более того. О росте отозваться венецианская гондола об Эйфелевой башне, не беря в расчёт, сильно сутулился, в пределах приличий, круглый чёрный котелок, похвастать только полами фрак, зауженные к низам дудочки, втоптавшие в грязь многих, бывшие некогда чёрного, серая манишка с обвисшей чешуекрылой, волосы – размётанный грязевой направленностью шиньон, апатрид особого (как будто до сего предложено зависимое). Поощрялась мучнистость, вытянутость, пропаганда мясистости, унылый шпирон, толстые жирные, пройденные до гладкости замордоки, уставленные ровно в две чернильницы ровно два глаза, отнятые спустя дюжину лет. Нависал за манекеном на почтительном, не слишком, сексот Юлия за тенью орла на кадуцее. Останавливался подле застигнутых весёлым убийцей, аффект от внезапного превращения напряжённого в ничто вместе, осуждающе головой, пальцем подле иронически остриженного, вбуриваясь заскорузлым между. За всю дистанцию, неизвестно (вообще-то знамо зверски воистину) где и отчего, куда ведущую, не выдавший намерений через речь, но посоучаствовав. Манекен не оборачивался, устремляя внимание только, силясь застичь новых, не ознакомленных с порядком в его наборе мясницких ножей, донести глубину люминесцентного падения. Какого ляда вы предпочли оскалиться? – не стерпел очередного выплеснутого непроизвольного мышц и дыхательного. Отчего вы мне не верите? На моих руках кровь. Кровь многих (двух княжеских фамилий Андалусии, деревни Хитровка Солькурской губернии, Свена Вилобородого, трёх служащих кошачьего приюта, недодавали каракалам рациона, с таким убеждением сказано). Могла быть и ваша. Ваш собственный бурлящий ихор, красный и несущий жизнь и антитела. А когда бы я ударил вам по трахее ножом, лучше кинжалом, большего вы не заслуживаете, вся жизнь из вас бы вытекла как направленный вовне воск. А это убийство, суньте нос в законодательное уложение, правовой вы кретин. После логически одноактного живописания, применённого к самому, недоросль перестал скалить частокол, в поддержку покрутил у виска, торопливо проследовал. Филёр-не-на-ставке было внутренние поводья, привалившийся к стеклянной пироженщика, не преминул всколыхнуть свои, устремился. Срезал крюком налево, более не пытаясь убеждать встречных и поперечных (они и кончились) в причастности к организованному губернскому маньячеству, ступил под ржавый аркбутан захолустного сквера (Лазаретного сада). Уцепив правую в кривопалый грейфер левой (не сделай, вся дальнейшая экспедиция бы крестный в глубину джунглей), опустив часть с мозгом, побрёл по мощёной щербатыми бутовыми желваками криволинейной. Со стороны показаться, путь, как и допреж того, беспорядочен, не истолкован себе, но короткие филогенезы плавников, приставленные от более ясных лиц, в полосатых, на удивление не расходуя на увядшие, как только они сейчас вращали планету. Частые, тонкоствольные и лоскональные, с толстой корой и объеденные больничными зайцами, потрясали приговорённой к децимации листвой мушмулопомеранцы. Конца аллеи не, терялся в соединении растительности, бравомокрушник поворотил в сторону. Башмаки могущие поддеть и крота с сажени ступили на неприметную, уводящую влево, терявшуюся, вновь возникающую среди фрески разнотравья. Манёвр не укрылся, но и не был просчитан. Пыряльщик-во-все-стороны из виду, шпик широкой рысцой гепарда с обожжёнными лапами до места, удостоверившись, по сию ничего не тлеет от чужих взглядов, не пожелал отступать под угрозой ожесточённых против всей крови мира краевиков. За зарослями поляна-малая эспланада, частично замощённая плиткой, более заполонённая исходной засоренностью и травой, с не пережившим мысль об оккупации каменным фонтаном, держащимся обветшалым моноптером, могли болтуны с виллы Папирусов, Эпикур нежится на парапете, узкой деревянной будкой, в кирпичную гамму, отливом оксидо-карбоната очаровательной сингонии. Объект-недавний-возмутитель-давнего-беспокойствия внутри, Третье отделение ни сном ни духом. К неудовольствию петли скрипнули, вновь перед бардовая, вид не сообщал нахождения внутри кого бы то ни, заглушал воспроизводимые из-за во многом зороастрические, интересовали приверженца политеизма более. Шагорывками пересёк, от строения на эксцентриситете, стойку статуи с противоположной двери у хилопорога, малость, на цыпочках уплотнился, прижался щекой к пахнущему краской и стараниями бесплатных пациентов пенеплену. Внутри механизм китайского Кунг-фу-винга, кого-то в этом, распространяющий звук в сплошных средах на малые и большие. Теперь телефоном, вместо труб протянутых в без лорнета местах воздвигнутые на сгермы платиниты с электричеством. Благодаря вроде Шарля Бурселя. Из будки труба, шпион проверял давеча, не установил куда приводит, знать чрезвычайно. Обследовал место два назад, хорошо воображал медный раструб, Гримо теперь в руках, тёплый деревянный наушник, потёртым ремешком с погнутой иголкой. Хотел врезать в трубу ещё, фиксировать в ушах обе стороны, так не докопался до клятой содержательницы звуков, устроенной близко к центру земли, может и ведущей. Приходилось довольствоваться сказанным Гримо. Начало пропустил: а если я убил мучающегося в предсмертной агонии беднягу, тогда, как видно, разверзнется пасть добра? Сколько тебе лет я уже спрашивал? Люди считают, это ж криптостатистика. Твоему непокорному слуге уже пятьдесят два. Так-то моча и расплескалась. Кстати говоря, это случилось позавчера. Сам не знаю зачем. Для большинства день, когда он поозирал свет впервые, считается праздником вне зависимости от свершений. Ну вот потому и придётся слушать с подробностями. Нет. Хотя являлся тут ко мне один расфуфыренный анабаптист, который думает, что он уже квакер. Да, наследие Кедворта никогда не окажется в плохих руках. Преподнёс. Только он, должно быть, и сам не понял что преподнёс. А я взял. История кажется скверная и дурацкая, и без пути. Да просто не такой это пешкеш, обыкновенно раскошеливаются. Кто-то там был и из Ховевей Циона. Обыкновенно дарят гравировку на чём-то ненужном в хозяйстве, либо кружку для пива с двуглавым орлом, три раза в год народу презентует государство. Нет, если двигатель, то точно не паровой. Даже у лорда-протектора. А тут преподнесено размышление. Ты ж слепой, откуда такие наблюдения? Конечно, откуда здесь взяться дровосекам, когда это городской сквер, пусть и заброшенный санитарами. Ей было сто шесть циклов, звали Мария Анна. Вечно спрашивать что лучше, добро или зло? У меня нёбо не казённое. Не для всех лучше. Для всех. И вот надо же такому случиться, что прямо во время того как я отливал скопившуюся во флаконе урина, этому кашпо вздумалось подкрасться к самому краю полки, после чего совсем низринуться, как будто она водопад. Пока все исследовали первоначальную природу реальности, у меня накопилось. А у меня ведь, как назло, въедливая память, хранит в себе подробности. Но я оказался ловчее и словил вазу на лету, доказав тем самым, прогресс неостановим. Пока этот прокруст будет спать, к нему подкрадётся ещё один ещё похлеще, чикнет ножом по горлу и тогда всё переменится. Мне это очень хочется знать. Вот опять, что лучше зло или добро. Будто бы по первому разу, то есть без долгого вникания, кажется, что добро. Нет, Валиесарское перемирие давно. Ну а вдруг не. Вот я сейчас раскрыл душу, пусть и обличённо в сумбур, а ни одна падла не почесалась, а я бы на их месте, по крайней мере осведомился, какого рожна мы должны слушать про кровь во время прогулки. Тут стоит разъяснить, в старухиной уборной налажен особенный механизм проветривания хезника, выдувания феторов на откуп природе, вот и предпосылка, урна с перстью её давно умершего отца Наума, должна превращать отливальню в колумбарий. Да гипотезировать можно что угодно, но только гекатомба есть зло, по крайней унции для пострадальца. Нет, обыкновенное злонамеренное убийство. Это же, ну если смотреть поверхностней поверхностного, зло? Собирательный образ рыцаря или рыцарского отряда? Не думаю, что даже в Британской глиптотеке возможно воссоздать порт Яффы во весь смрад. Просиживал я у неё целыми днями и это было особенно мучительно для ещё маленького и оттого непоседливого человека. Перед ними каторжная выжимка-убийца, а они не нюхали пороху и не хотят даже представить, что нюхали, даже не смотрят на тебя, будто ты не тот кто ты, а какая-то каллифорида или серляк. А ведь я не был ни в чём виноват. Вернее, был, конечно, но полагаю, что если бы старуха узнала об этиологии конфузии, я был бы обласкан, если конечно она соображала, к чему надобно это слово. Ну при чём здесь восстание Барабаша и Пушкаря? Как они вообще могли восстать? На старом половике, уродовал настил, были хорошо заметны разбрызганные мною гутты. Да какое там арестовал гражданской позицией, хоть бы кто-то почесался, хоть бы пальцем о палец хватил. Теперь делюсь планами на завтра: а что если бы я ходил с корзиной и предлагал всем сдобные плацинды? Ведь сдобные плацинды это добро? Старуха эта была отвратительно чистоплотна и совершенно не выносила какого-либо рода хляби или сапротрофов и безжалостно уничтожала это непотребство едва его завидев. Не в том смысле что Наполеон, скажем, участвовал в битве при Ватерлоо, а как будто он её устроил. Нечто извлечённое из печи с причмокиванием, намекающим на чревоугодие. И снова вопрос, от скоро начну прилюдно чесаться, это же добро? Кажется Сезар Уден, ну уж первую часть точно. И кто бы их взял? И так случалось, что мне в этих годах приходилось частенько бывать в доме одной старухи, какой-то дальней нашей родственницы, особенно добро знался мой отец. Я не знаю ничего ни про Брауншвейг, ни про Люнебург, эти города, разумеется если это города, как говорил один балдох в Акатуе, не в моей компетенции. Это очень мучительно и больно, как если слона поставить коленями на осколки метеорита. Даже стыдная… Должна быть стыдная для приват-доцентов и дворников, а больше мне никто не встречается, но не для меня самого такой не кажется. Я её потому и помню, что всякому человеку поведать такое срамно, но ты же… Кстати, завтра приготовься ответить. Готлиб со всем вниманием приготовился осознать всю, про стыдное весьма любил. Все углубились бы в променад, хоть бы их и заливала слюна, а всё потому что они верно не знают, сколько раз в день я мою руки. Ну разве только подковы. Да, когда-то у нас раздавали и подковы, то есть продавали. Ведь кому-то же оттого, что он причинит зло может и добро выйдет. Есть. Гримо, сдвоенная «о». А какие законы навязывают вам? Эта старуха была ещё той ведьмой. Мучила кошек и могла запросто отхватить мне палец или выколоть глаз, или взять анализ на французску. Кроме тебя, подходящий собеседник мне не, не знаю, поймёшь, но уже и самому тягостно это толерантить. Как будто скопилось очень много шлакослов. Я бы не стал соединять Гуго Гроция и общественный договор в одном восклицании, пусть и таком странном. Нет, это вполне возможно. Я как-то раньше не задумывался, но мне кажется, что нет. Пальстабы есть и алудели. Да, бывает, что и из глины. Ну на рынке уж точно или в катакомбах. Было это давно, когда я ещё только начинал жить и разбираться со всем этим. Да, случалось видеть. Так вот, после очередного моего там барахтанья, старуха как всегда пошла самолично удостовериться, не изгадил ли я чего и получилось, изгадил. За такую неаккуратность я безжалостно выпорот и остаток дня в углу, чашечками на сухом бурчуге. Для заведена особая полка, симметрично над отхожей вазой. Готлиб едва не выдал ошакаливанием, удержался посредством прикуса языка и кратковременной остановки сердца и работы печени. Быть может праху опостылело на свой счёт срамные журчания и прочие естественно-отталкивающие, может надоело пропитываться хватало при жизни, решил покончить со всем среди осколков и надежды на сохранение проветривания. Надо сказать, отец её скончался ещё в 1781-м. Для чего мне и пришлось выпустить из рук направляемый в латринное отверстие уд мой. Никогда их об этом не пытал. Тогда и не смел полагать, может быть по-другому. Теперь их о чём-либо поздно. Умерли. Опустившийся на корточки, когда колени стали выпадать из пазов – на плитку и траву, слушал, бесшумно посмеивался, почёсывал рёбра под фраком, когда упомянут хартофилакс и два лица, изо всех убеждать себя, не забыл дома поисковый дневник, сделался ещё внимательнее.

Так мог сосредоточиться тул цверг, терзая тула престола в сертамине сертаке. В новом замке при фабрике теперь проживало трое первых радетелей-в-сторону-Свана. Пара, приставлена к прародителю агломераций в соответствие с христианским шиворот-навыворот, один цверг из пары митохондриальной Евы, которую так и не спасли из башни. Былой сокамерник престол, первым потерпевший, подписавшийся под, надо бороться, пожелал уйти на мыло, утратив интерес к колкостям в бок правды, заскучав по былым временам, когда превращение в змей никем не расследовалось. Не обязательна закономерность, определяющая размах личности ланарка, размахом личности тулов, о личности вообще не рекомендовано, не нагнетено в официалиях. Пара, свершившая вторую, престол с треском провалился, первые люди, не было в привычном описании с не менее звучным треском из мифического Райского с элементами огородов, более странной выдумки, подражающей Асбургу, тоже никто особенно не видел, приставлена к подозрительному непримечательному экзорцисту, принимал внутрь больше чем изгонял. Фабрика растянутый додекаэдр с отрубленными углами. Чем-то напоминала суконное во Флоренции, в XIV-м или XV-м. Большое, длинное, размытое по форме и углам, четырёхэтажное, с четырьмя курящимися флюгельгорнами (приставлены от ноттингемской XIX-го), по две над биоцехом. Окна малы, с окраины АПЗ-20 предстают точками, через хочется проложить прямую трещины. К окраине вроде леса кишение из замка не приближаться, кто его знает. Нынче днём 17 октября 1899-го, в Австро-Венгрии отменили революционный нормативный, уравнивающий чехов и немцев в судах, буры зашевелились под Мафикенгом, на внутренней опушке цверг, с презрением разглядывал бомбарды фабрики, башни замка-теплицы, отыскивая и запоминая отличия. Собою, по взглядам цвергов, обыкновенен-любовь-массы, как предписано черноте в предписаниях, каковыми все. Среднего воздевания, облачён без претензии, во времена Пушкина, столетие со дня рождения взято на карандаш прошедшим с помпой воды, выкаченной из лёгких Черномора с ривьеры. Глаза, на первый блеклые и невразумительные, при созерцании свыше семи малых, вразумляли, при сказанном условии священника мог телефонный вадемекум. Проскальзывал некоторый ум, ещё более размытая понятливость, та квазиглубокая задумчивость, присущая существам, которые много о себе понимают. Звали Коловрат, не имеет почти никакого, всё равно как, короля Норвегии звали Олаф Трюггвасон, прозвище Воронья кость. Рассматриваемый парадокс лжеца во плоти не имел удобоваримого, некоторым в том обществе присваивались. Несколько времени, повернулся к лесу, потрогал когтистым флангом низкую, параллельно чёрного от видимого вяза, в сторону замка и всего, помещалось за ним вплоть до собственной спины. Испытывал ботинки с поцарапанными от частого натирания пряжками по участку без инфраструктуры, вышел на прямую базальтовую, приблизился к высокому проезду за ограду, самостоятельно, недовольно проскрежетав пневматическими подводами (на самом едва приоткрылась одна фрамуга), пропустили к. С ровной пропилеям повели диапазонные дубовые, в сам бесконечный донжон совмещённый с иными реальности. В бок залипшие петли, разбудив двух мужеложцев в сторожевой башне, Коловрат соприкоснулся каблуками с блестящим паркетом пространства в лучшем – взлётного плацдарма люфтваффе. Поприща испещрённые лавками для каменных задов. Заняты, свободны в доказательство бесполезности многих этимонов, пространных конгломератов тех. Взял след посреди, повертел носом, скорым натиром внутренних ляжек в левую, туда, в одиночестве на краю скамьи толстый цверг с кустами на висках и грозовым перевалом посреди носа. Смотрел в единственную на полу, давала повод растянуть медиальные крыловидные. Как только приблизился, в окружность обзора ворвались фермуары, изменил положение бакенбард, пришествие его приободрило. Гипофиз совокупился с гипоталамусом, ликвор опустилась в мочевой пузырь, воротца узнавания приотворились. Неопределённо мотнул и сдвинулся в сторону на гран-другой с выражением совокупных начал органов-анализаторов, открыл Фермопилы. Сел, ничего не стал, задумчиво на неугомонное. Ёрзали молча, цверг решил, пора бормотать, если и складывающиеся в связное, на стыке с фабульной миной. Сгустки абсурда на телеге считали кочки обряду над живым, какие истории в его духе, если Коловрат понимал, сейчас им будет вправлена, не сомневался, в той нечто вроде похорон и пальбы при помощи баллистита. Орал на лошадь безрукий, слепой обязанности компаса, дурак самооброзовывался с обложкой, безногий марафонил по колеям за, в двух пальцах над телегой, принимая за брен, левитировал гроб, в полный соков член расы, глаза к птичьим стаям, руки на груди в непримиримой, из леса как раз переходила на ту сторону шайка разбойников (пфульф грациант рулиса шашон) с азямчиком, любил чтоб всё давалось в руки из ниоткуда, лошадь под единственное возможное, сбили график скорбной, к торжественности пиетета питая не теперь. Цверг всё невнятнее, Коловрат молчал, не особенно вникая в. В телеге не произошло паники, безрукий рекордно трёхлинейку, раз целятся, есть за что, пять хлопоков через алибийную подушку, слепой сажал из револьвера, пять душ утянуло, кто ж так с честными разбойниками, бежали, безногий не зря тридцать лет собирался начать бегать, слепой большую часть на нет, один ухитрился воткнуть в шапку маскировочную ветвь, слепой роговицы на уровень роста, кричит безногому: вон он, в валежнике засел, в два скачка, спугнул до провокационного полепересечения, безрукий из трёхлинейки уткнул лицом в ковыль, дурак хохочет, катается по земле как Юсуп Иессеев, живой в гробу, так и, хоть бы голову приподнял, однако невозмутимость была ему к лицу, окончание повести смехом из глубин. Слушай, Кантидиан, не находя в себе улыбнуться, Коловрат, ты когда-нибудь видел у нас такого человека, в длинном плаще и островерхой шляпе, напоминающей гоферное логово? Кантидиан помотал глядя в фухтель. Сам не знаю что это за червивый фрукт. Бывает выходит из леса, прохаживается по опушке как петух перед боем. Собеседник отвернулся, принял когти за семечки, назревала буря. Кантидиан, ты припомни вернее, ты же всегда всё смотришь, то в апертуру, то ещё куда-либо. Кантидиан что-то промычал, Коловрат встал, вектор к эскалатору, винтом к покоям. Сзади пронзительно завизжал, не оборачиваясь махнул, воздеваться по широким не для всякого. Во втором аттике, вдаль округлыми коридора-гносеологической субмарины, было по нему, но, завидев впереди отдалённую мандорлу корпускул эфира, неверные отблески поползли по калотте и стенам, остановился, юркнул в аркосолий за энгонадой с тестостероном на нижней части викинга в рогатом и с круглым щитом на пол-лица, выражало немедленную готовность отдать половину Фресландии за единственную половую связь с америндкой. За викингом поглубже в стену, набрал в лёгкие пищи, не выдать себя прохождением по отверстиям. Источал световой пердёж, обнаружил цверга, с укоризной в глазах воззрился в приблизительную к нему. Так джигуй, окаянный ты святой Патрик, чего у тебя тогда престол так распух? Престол подошёл к противоположной, математик застигнутый, вытянутой пригоршней циркумфлексы действовать и циркумфлексы бездействовать, не оставляя следов, обозначая контур. Внимательно за движениями, болезненно морщился, не комментируя, худо постигал теорему. Попытался возразить, в знаках Агафангела металл принципа, пришлось снова умолкнуть и ждать. Под конец, вся стена в доступности исчерчена, на глазах у Агафангела капли жалости, но остался твёрд исполнить намерение. Вздохнул, умоляюще на цверга и прошествовал к лестнице, колыхнулись одежды, не твёрдость схоластической идеи. Проводил сулящей ничего невербальной передачей, отдался коридору. На протяжении всего в обеих ставленые на одинаковом. На каждой медная ручка, непременно с правой, обозначая чьи-то политические. Давишь к низу и заходишь, как в кордебалете. Множество возможностей зайти Коловрату, всякой пренебрегал. Намёки последнего десятка шагов превратились в конец. Не ходом в следующий, глухой стеатитовой, с чадящим комариным маяком, прибитыми кандалами, цверги сверяли аграфы. Остановился, непринуждённо, от безделья, обернулся, прозрел, нет ли нюхача-по-следу. Пуст, океан. Встал на ближнюю к стене аналеммную, вдавил кинетической лучевой один из булыжников тупика. Пол разверзся, с непроницаемым даже чужой добротой лицом, придержав рукой конфедератку и разведя пошире пряжки, пал в глубины, во чрево квазибревиария. В здешнем сообществе свой клуб или организация, летопись с 1013-го. Воспитанник Йомсборгского ярла хёвдинга Планатоки Свен I интервировал в Джона Булля. Захватил Денло, Оксфорд и Винчестер, малость увяз под стенами Лондона и Каллимах, тулом казначаха Этельреда по прозвищу Неразумный, придумал пакость, в то время именовалась не иначе, квинтэссенция лаодикийского собора. Сговорился с тулом Свена, хитростью вывел из профобласти сертак престола и пока датчане продолжали осаду, склонил Этельреда к окулянту. Свен, witenagemot избрал английским заправилой умер через два, а Этельред вернулся на регалседалище и прожил ещё два, и в чём прорыв по основам? Считал, есть, озарения продолжались, сгонять в клубные отары перспективных, неутверждённое название для конспирации: «Сообщество распахнутых глаз», «Собрание дуэта горлового пения», «Лига двух зеро», «Кандальный клуб» и «Явление сути вящего накала». Значило, принимались кто триумфнул сто, на деле давно не так, в степени, «Метеорология» Аристотеля исследовала физическую географию. Неизвестно чьё суждение доминировало, но, стряхивая сон перед днём плодотворных аргументов, избранник находил под подушкой, валиком, кипой тряпья, мозаикой, холстом, кладкой, в зависимости от преференций, солидус с парой колюров, тогда всё понимал. Верховодил в квазиевгенистическом резервате цверг Каллимах, вроде самый, грюндером, никто точно не. Каллимах одним из самых крошащихся с очка экваториалов замка, рассказать о прошлом особенно никто не, спросить прямо, мол какого изобретённого в недавнем времени дьявола строишь ты свои козни, никто не. Давно не был ничьим тулом, отпуская другим толики отпущенного, плесневелые чернильницы, выдуманные формы рогов, согнутые аналои, вросшие в стены багеты, разлитое в воздухе свечное сало, логово хворого местечкового вождя, мрачность обстановок в обстановке, близость фабрики как источника чада на стёклах, хитросплетения жизни и большое и извращённое удовольствие. Пал на, пошатнувшись, ловко опёршись о стену позади. К низвержению притерпелся, поначалу падал на задницу, равнозначно тому, падал ни на что. Тьма сгущалась, не смотря преотлично прозревал замшелые отвороты кладкосопровождения, сваленные под вывернутые наизнанку автоматоны, выросшие из грибы и возможность вперёд. Приводил к другому будуару, имали неудачники и принимали как должное глупцы. В половину меньше нижнего неэксклюзивного, перигелием фолиантные рундуки, апогелием коричневые десадосы. Свет располагающее двумястами пеникадило из изначально зелёной. Свечи никогда не прогорали, о фикции, много кого оскорбляющей, освещали гостиную днём и ночью. Кроме выпростанных книжных на стенах портреты обоих, Григория Шелихова и Никиты Антуфьева. Убраны в обрешётки из низкопробного глянцгольда, изображали хозяев фабрики во времена расцвета, то есть во все времена. Шелихова, похожего в парике и камзоле на Михайло и Антуфьева в роли патриарха всех людей, строгого и злого, на багровом фоне, с чайкой на глабелле. Накидывал масла в пропорциях один из эпохи когда все прочли Лукреция. Образы фабрикантов во сне, отчётливо до тления по краям холстов, наутро, позабыв об убегающем молоке, взялся фехтовать флейцами, поганое воздействие силами, использовать запрещено, в суде, быстрое принятие исков для своих. По окончанию ниндзя выкрали, не виденные никем из (как будто мало могли в разное видеть Антуфьева и Шелихова, напрасное напускание вуалей и сокрытие источников из коих поступил грант). В это дня синклитнуло мало, песчинок в декольте Изабеллы Баварской. Большинство занято на службе, престол склеивал шмуцтитулы трактата, двое цвергов делали вид, хотят уйти, желая обхитрить друг друга. Вновьприбывшего приветствовали пущенными под нос проклятиями, с надеждой вскоре захватить власть отвернулись. Нажал ручку дубовой, вырублен гипнотарий Каллимаха – средоточие сельского доброзла. Был столь значим, оверармил на землю Димена подсыпать яду и связать шнурки нескольким своим бывшим ланаркам.

На земле Димена и нынче недурно промышлять вечность. Ранний чернотроп. Накрапывает дождь, камни покрываются оксилофитом, деревья молодеют, нежась под зефиром и каплями. Вчера ездил потолковать с одним сколотившим себе репутацию мудреца, позавчера целый день мешал в котле, сегодня взялся подзаписать. Впору просить прощения за алогизм на облучке с шамберьером из алогизма (литераторы никогда не обходятся без этих манже-кокетств, дающих им возможность сообщить что-нибудь о себе), я ещё при долгоденствии имел привычку перескакивать, мог с описания пыточной Монмутского к перечислению достоинств не отрезанных достоинств Магдалины. Излагать всё планомерно, обратного не потребует намеченный порядок эпопеи, безусловно намечен, преимущественно по воскресеньям мне кажется, им намечен я. О здешней красоте, способна пробудить фонтан древних фекалий посреди острова Росса. Устроено до охерения обстоятельно и с предусмотрительностью, кто-то залез ко мне в многомудрый жбан, вытащил самое желанное, за зацепились два или три образа и масштаба, не предназначенные для опубликования. Маленькая бухта, едва ли больше слоновьего сфинктера, можно перебросить раздутым втрое мраморным бюстом Гомера, у кромки воды песок вперемешку с галькой, прибрежная полоса не широка и очень скоро первооткрывателя угнетают деревья. Дубы, ильмы и сикоморы, с толстыми и вывернутыми из земли, перерубить, гильотина должна до третьей платформы Эйфелевой (в таких актиностелах больше событий чем в заседаниях английского менджлиса), с раскидистыми кронами, неизменно золотыми спорофиллами отражающими солнце в ослепление космоса. На правом краю палец с выкрашенным фосфорным лаком ногтем, сложенный из плохо отёсанных на глаз, к корням пошире к лампе поуже, дверь пессимизирует грабителей и котов. Основательная, основателен свод кроличьей норы. Вверх винт, выеденные тысячей (мне нравится так, однако не нравится, эти двести пятьдесят бездельников входили в мою комнату и так не думаю), не оставляют выбора. Круглая аудитория с двумя большими люкарнами, на лес и на море. Превосходно виден на двухвековом рейде, якорь врос в полипы близко горловины бухты, никогда не отскочить хоть на недельку к горизонту. Среди всего живу, преотменно-злорадно и скрытно-самодовольно. Памятуя о данном и коротко запутав жизневедение, возьмусь начертать насколько приходится мало редактировать отредактированное, в предшествующей от скомканных провалился пол. Тянул лямку некоторое, загадочно переехал, не забросил памфлетствовать, учитывая здешний пятый глаз, более излагать краеугольные. Как их забросить, целый мир лежит на ладони под взятой для питья мутной водой, означенный взор волен задирать юбки во всех местах, в любой эпохе, что там эпохе, какая банальность, в эпохи не проникает только ленивый, в самую, какую возжелается голову, какого возжелается представителя. Видишь осуществления, слышишь имена знакомцев, кого-то из семьи, сообразную дуплерадугу чувств, восклицания по тому или иному, очереди, исполнение проклятий, видимое после гипноса, невысказанную брань, смотришь и читаешь на желваках намерения, терзания совершёнными убийствами, иные узуальные терзания, порою складывается обскурантистская мозаика, невозможно измыслить при всём хитроумии головы. Взялся наблюдать за онтогенезной историей, по мере развития разбить пару роковых хундсгугелей, задать, разрешить в разных контрапунктах, происхождение комплотов и противоречий, растолкать и проследить группу судеб на протяжении растянутых поколений-паровозиков, вводить в обращение концы, с 1349-го, начал прядать ножками мальчик по имени Готффрид, в новом замке местности отчего прозвище Невшатель. В этот мировые будни не отличались нашествиями то марсиан, то проксимоцентавров, разве особенно делилась бубонами. В Норвегии едва не половина всех викингов, францисканцы по сию боясь Гонория на подошвах на острова к западу от тамплиерства, как следствие пройтись по евреям, виня, слишком долго хранят закладные, колдовстве для появления нулей и лжеучении – намеренно пропускают букву в заплечной сумке, в Майнце обложили дровами шесть тысяч, в Кёльне под корень одну из самых древних бегетрий, тысячами жертвы в Эрфурте, сотнями в Брюгге и Генте. В остальном обыкновенный для тогдашнего понимания не-учи-как-жить. Немецкие рыцари любовно осаждали Изборск, Галицко-Волынское княжество пересмотрено поляками, очередной Плантагенет Эдуард III находил важность в указаниях шерифам возобновить из лука в ущерб футболу, лондонцы по улицам дутые свиные пузыри, гонения зилотов силой турок и православной церкви во главе с афонскими монахами из исихастов, в довершении чехарда Иоанна Кантакузина с генуэзцами, разумеется, венецианцы, сожжённый флот, непомерные налоги, строительство нового, опять война, как результат признание притязаний генуэзцев. Умерли хорошие и плохие, небезынтересные для истории и. По средам скорблю по Аль-Омари Шихаб ад-Дин Ахмед ибн Яхья ибн Фадлаллах аль-Омари ад-Димашки, арабскому жопосиду, думающему, учёный, по Уильяму Оккамскому и дону Хуану Мануэлю, автору «Жутькнига примеров графа Луканора и Патронио», нескольким другим. Кое-кто в тот год и родился. Из примечательных Макарий Желтоводский. Из примечательнейших – Готффрид Новый замок, учёный для своего, натурфилософ по джинлампам, астроном без таблиц, географ в лучшем смысле, дьявольский путешественник, криптоалхимик, фигура неоправданно не замечена современниками, сам не высовывался пока не закрывали на ремонт эркер-клозет, представляет персонажа до небес многосмысленного, шустрит десяток тулов, у каждого свой на ход вещей. Проследил как выносили трёх сыновей Карла, Якоба и Анатолия, дальше понеслось, расселились по Европе, схватили в членах добродетелей и злодейств основателя, выявлялись на протяжении более ноль шести тысячелетия. Апогеем смешений изобретение выспреннего орудия девастации – грибов небесных. Далее 1967-го загляну, но не оглашу (разве заглянет Гуан-Ди, думает, может куда угодно, хоть в замыслы Л. К.), это уже в предисловии, что объявлено в предисловии не вырубить топором и не выпилить ленточной пилой. Подобно ведьмам и кружкам моркови вижу через срез бульона. Имеет размеры и потребности, чугунный, в саже, наростах запёкшихся неистинных картин, на лакированной распластанности в правой от входа части комнаты на маяке, сквозь мутное брашно, при добавлении рибофлавиновых отрубей (не следует с мякиной) делается ясным, я, Христоф Радищев, вбираю и отторгаю шесть веков и четырнадцать поколений Новый замок. Без толку словоблудить, можно с толком фрагментарно-путаного познания. Самым познавательным, после желудка неизвестного науке существа, изба на краю АПЗ-20, ботанического и густого леса, вдалеке становится голубым.

В избе старой Герды, безответственный субарендатор-тенант, неавантажно-плохо и сдержанно-отвратительно для гуманного (возможно при виде именно замечено: «основаньем вросши в землю, высится крива изба»). Рассохшиеся подвальной крыши, между щели, чрез иные и мышь, и карликовый варан, и карликовый пудель, плашки из ланолина не метены, Бог сколько, дожидаясь когда в Солькурск «Лакричника Лулу». Жилище старухи из одной, умещавшей надобное для худого жизневедения и не худой философической промышленности, околоточным в углу подавляющая, грязная от сажи и разводов, поверх, под потолком из всеразличного и одеял, свито, вминает боками свои же складки сама хозяйка физического бедлама. Кроме в избе широкий, непобедимый столешницей, без скатерти, дважды рисовали, стиралась от усидчивости в сидении, политаламиями, запечатанными амфорами и застывшими в янтаре картами местностей, заваленный парангами и визориями, ржавыми и немытыми по соображениям. Крошками, отъятыми сводами от сала, олигархическим цвилем, едва не поросший олигархическим мхом. Насильно в гарнитур с двумя разномастными, подглядывать в окно снаружи, могли приняты за колонны стола, полированным и вторым, пьяным вдрызг хозяином молотка, выискивал сырьё в аду для улиток. Неудобный для седалища, содержащийся в доме десятилетий, надобности пюпитра, мольберта, аналоя, дирижёрского пульта, прикола домашних дирижаблей. Ранним утром, за окнами Мельбурна рассвет, звёзды начало утягивать в чёрные пробелы, тревожная дробь, дверь отворилась. Просунуть пальцы в щель между и косяком, отворять в какую надобно, в салуне на фронтире. На пороге высоко-сутулый изоколон в котелке и фраке. Хозяйским образом вторгся, рыться на столе в поисках канделы. Во время копаний мясистые пробормотали пять: «грязное животное на службе бактерий». Худой огарок найден и незамедлительно. Что за археологическое блядство поутру? – надтреснутое. Ворох тряпья на печи страхолюдно ожил, взлохмаченная голова с носом более представляемым длинным, нежели длинным и разноцветными радужками на передовой зрачка. Хозяйка под стать обиталищу, род Стюартов конспирологии. Кособокая, тут и там в грязи, с неухоженными гомологами когтей, к этим прелестям вместо левой деревянный протез-палку, расширявшуюся к фордеку, куда утверждалась (можно как убогую, но это уж слишком сгустит краски). С добрым утром, мать-природа. А, червоготлиб, это ты пронырнул, заняла сидячее, свесила с печи обе, деревянную и собственную, оголившую коричневую пергаментную, во взбухших венах и россыпи гигромов. Не снёс фарса, отвернул в сторону плесневелого стола. Я, Гердочка, я. Ты вставай, родная руина, спускайся ко мне, как к внуку, станем стряпать купчую бумагу, если, конечно, у тебя найдётся поверхность. Не станем мы ничего стряпать, бант ты из ленточного червя, или я вчера не по-человечески тебе сказала. Мною замечено, что вы, женщины, многое говорите не по-человечески. День тому ты сама явилась в лавку и сказала, желаешь предать карту за рубли, обеспечены золотом. Вчера поворотила свой очаровательный. Так вроде сегодня по календарю у нас день согласия или мною избран не тот параллакс? Карта моя. Весь век у меня была, у меня и останется. Это весь какой век, восемнадцатый? Понять тебя, чёрно-мыльная душа, не трудно. Если смотреть с твоей колокольни, то понятно, отчего ты так в мою карту вцепился. Только на всё смотрю со своей. У каждого своя колокольня, вразумляешь, нет? Ну как же ты неправа, бабка, и твой размах Кристофера Рена мне претит. У каждого она своя, когда на чужую не взобраться. А потом сразу подвинься от спуска, ходи по чётным ступеням, после десяти не скреби по стенам и прочее. Посмотрел завладел. Ничего не отвечая, с кряком вниз, кутаясь в дырявую шаль, простучала к. Уселась, взяла с поверхности куриную булдыгу, стала глодать (так беспросветно всё описывать право не стоит), пеньки бикуспидатов. Чувствительный не снёс зарисовки, встал с дифроса, на малость назад. Откуда такая привязанность к в сущности подтирке? – уговоры. А я дам лучшую чем ростовщик, но худшую чем коллекционер всего из амальгамы цену, хоть наймёшь служку, чтоб он разгребал твои богатства, наткнулся взглядом на стол. Да я богаче фатера римского, во охренел. Весь век жила одна, одна и помру и там ни с кем знаться не стану. Отстраняясь от диалога, хочется осведомиться, на сей от себя, какой век и сообщить также отстранённо, Готлиб несколько назад (чуть меньше тридцати) сам устроил, карта украдена у него и отнесена Герде. Приверженность традициям себя не оправдывает. Ну а что ты скажешь на то, если я, в свою, скажу тебе, знаю куда ты прихромаешь, если станешь сверяться. Да ты нюхач. Предок, Готффрид-жидовской заусенец, когда карту составлял, мог, конечно, принять раз или другой кучу камней за лабиринт, но не до такой же степени. В место, где каждая жертва идиотии, которой не сидится дома, узрит природу добра и зла. Да этакое место я и прямо сейчас могу изобразить. Сперва изобью тебя до полусмерти, а после противоестественно уестествлю. Карта ведёт к хартии, в давние времена составили эти марвихер-деятели искусств и прочего, Сатрап и Северин, которых, вернее всего, не было вовсе. За окном серело небо, делая синусоиду света менее звёздной и посылая сказанный эффект в единственное в избе окно-не-подглядишь-но. Хартия, это что? – Герда. Документ какой-то, что ли (ну это уже переходит всякие границы)? Документ, передразнил, да это, должно быть, один из самых проклятых детерминистических документов, какой только можно себе. И стоить будет подобающе. Затвержён договор о доброзле, о существовании и сосуществовании, а олухов, хотят об этом договориться, всё ещё с избытком в нашей заткнутой к кентавру в зад Ойкумене. Церковь отдаст половину своих скипетров и архиерейских домов, лишь бы только взглянуть на хартию или снять с неё копию-палипмсест. Интересно говоришь, Готлиб энциклопедический недобиток, не такой уж ты пустоголовый, как я воображала и писала в своём девичьем дневнике, добавив в голос (о эпосы и хрии маяку Александрии), толику ласки и красных чернил, старуха. Только откуда в твоей башке забрезжил свет относительно всего этого? Хотя если лжёшь, то ты самый тупоголовый торговец древностями, когда-либо стряхивал порошок из мумий с жопокисточки. Ведь теперь я ещё больше растворю карту в себе и тебе не видать её даже за все перлы всех пятидесятников-единственников и мормонов-аккуратников. Подумай, Гердочка, на какой забор мы с тобой лаялись в первый день второго знакомства и куда ты меня послала после, если опустить всё сквернословие. Утомившись стоять, отошёл в дальний от старухи и на корточки, уперев спину между смыкающихся в этом. Благодаря черноте сделался почти, зло на фоне зла, глаза симафорили матовым и слышались тихо выпускаемые. Ты велела мне присмотреться к тому простаку Гримо Вуковару, бывшему живому манекену, съехавшему с ума, видя, старуха молчит и решив, выпала из действительности, Готлиб. Всё ж таки есть в тебе ведьмина слабость и дьявольский зоб, кое-что ты и впрямь предвидишь внутрь себя. Так вот этот Гримо и взбунтовал во мне правду о хартии. Не вполне он, да это уже не важно и отказывается поступать в твои серные жерла. Отбросила кость, соскочив с табурета, дохромала до, где облегчал Готлиб. Взяла за подбородок и пристально в глаза с пронзительностью попавшего в капкан королевского егеря единорога. Он звонил из той телефонной будки? Звонил? Ну звонил, чего ж так глотку драть, меланья? – не пытаясь высвободиться, Готлиб, и впрямь недоумевая, зачем бы. Звонил, утвердительно старуха, отпустила гостя в собственное распоряжение, не всегда полезно. А ты, значит, слушал? Многогрешен, шутливо (кому только из двоих понятно?). Но эта тварь, строящая из себя провидца, не желала говорить ни с кем уже долгое, ещё с кунилингусных времён моей матери, зачем бы полоскать с этим Гримо? – хозяйка в задумчивости и смятении деревяшкой по полу от чего деменционный секстет. Да даже если и посмердел малость из пасти, его мог обонять только собеседник. Как же слышал ты? Да уж пришлось постараться. Он думает, слишком хорошо сложён для лжи, но знает лукавство и пьяную одурь. И если ты тоже сейчас лепишь умеренно, ну да с каких щедрот оно б к тебе ещё привязалось, легендарное отходит на второй план. И у меня есть карта, которая приводит к хартии. Есть-то она у тебя есть, пока добрые люди не отняли, однако я слышал то, чего нет даже на твоём столе из остекленевшего пармезана и за здорово живёшь не предпочту поболтать, билет в экспедицию или что-то вроде, но только без посредничества кассиров. Думаешь, я не знаю, отчего ты кинула кости в этой избе и отчего каждую неделю, непременно в ночь с воскресенья на понедельник, таскаешься в Лазаретный и силишься соединиться с? На меня иногда находит, я тщательно подбираю клиентов и когда настаёт момент фидуции, знаю о них не мало, иногда даже много. Ты всё это время и сама была не прочь нюхнуть провидческого смраду, но это всё равно как ты бы попыталась соединиться с Готффридом и всё выспросить у него. Тот мсье неочевидность не стал болтать с такой ведьмой как ты. А с сумасходом Гримо стал. И мне, скромному служителю старины и коммерции, позволил послушать. Так значит теперь я на коне, а ты, даже владея картой, в грязной абсолютической луже. Так вот я, проявляя обыкновенно не свойственную мне добрую волю, спрашиваю тебя, скверная ты старуха, зачем тебе хартия? Можешь подумать, но не вздумай лгать. Да уж не для того, торговать бесценной реликвией направо в руки шестнадцатой графы из каталога сект, после налево в пасть Святогору-Онану, втюхивать её церкви или ещё каким-то исконно-североамериканским богатеям. Прочту раз-другой и можешь пользоваться. Ты правильно мыслишь, моя безобразная старушка. Могла бы сделаться торговкой в стране без валюты. Так всё-таки ударим клешнями? Ты в общее дело карту, я знания, обрёл в Лазаретном (как будто посреди проводилось публичное вскрытие). На месте, так и быть, дам тебе носом по строчкам, сколько пожелаешь, но после, прощальный жест, прощайте матушка Альма-матер, мы, как убранные от стены колёса дилижанса более никогда не будем с вами близки, неточная цитата из пьесы драматурга-неявного плагиатора. По рукам, Герда когтистую лапу, не без отвращения облекли выкрашенные в чёрный роговелы. Ну а теперь насри мне в душу, что там по проступанию? Не так быстро, ведьма. А то ведь ты мне в одеколон яду насыплешь и даже твоя нога на зазудит. Давай, говори, чем твоя карта не карта. Тебе вообще известно, что на карты, что бы их разобрать, следует повнимательнее посмотреть? Не тебе, молокоотсосу, поучать мои седины, я смотрела на такие карты, за каждую из можно купить тебя и твоё дело со всеми артефактными потрохами. Сейчас я тебе покажу, смотри, пока глаза в кратер не вывалятся. Вдавила в пол табурет, протез на не отжившую своё, блеснув накрахмаленным изнутри исподним. За деревяшку и, крякнув, отделила от плоти, открутив как иллюминатор на линкоре. Сопровождалось чавкающим, будто не конечность из скелетной поперечно-полосатой мускулатуры и гидроксиапатита, сросшаяся сыромять, наполненная загустевшим экссудатом, иной по отвратительности (уверяю вас, эти определения здесь совершенно излишни, это не «Чрево Парижа» и не «Меданские вечера», а вы не А. В. Амфитеатров). Морщился, но не отворачивался, любопытствуя, куда прячет и есть ли трансцендентные татуировки. Прятала в протез, татуировки тоже. Пергаментный лист наружу, вытерпеть киноплёнку в обратном (карта между семи жёлтых сверхкомплектных), после манипуляций дождался журавлиного косяка. Взглянул и понял, Кант понимал обыкновения «Фридрихс-Коллегиум» в части обхождения с химическими приборами, немедленно в поход им не отправиться.

О том, отправляться, узнали вместе в одно. Узнали и всё, Вестминстерские провизии. Никто не сообщил громким, идущим из ниоткуда, никто не получил эпистолы либо какого-то надлежащего, где: «Скоро состоится святой поход. Всем изготовиться и обновить полосы на турнирных копьях». Не явился ни Раймунд IV, граф Тулузский ни Гуго де Вермандуа, ни Этьен II, граф Блуа и Шартра, ни герцог Нормандии Роберт III Куртгёз, ни граф Фландрии Роберт II, ни Готфрид Бульонский, ни герцог Нижней Лотарингии, с братьями Евстахием III, графом Булони, и Балдуином, также племянником Балдуином Младшим, ни Боэмунд Тарентский сын Роберта Гвискара, с племянником Танкредом. Узнали, потянулись обкашлять на высокопарном. Подходящим лоб внутренний замка. В квазиурбарической констелляции. Леди Гаудента, улыбающаяся, добрая гиена, фемининная роль со светлыми, заплетёнными в два бутербродных подплёта, на перевёрнутую говновозку. Сэр Сомниум, тучный сэр неопределённого, на низкой винной бочке, от такого ниже. Дисбалансу между поглощениями и затратами далеко до ещё одного, воистину необъятного, складочного, брюхатого, голова сразу к стану, минуя существенное для прочих, хомутом. Сэр Пигрития. В тени на той же притаился теогоно-невзрачный, с угольями, на всех с отрицательно окрашенной неприятия. Сэр Малум персоной, аттестация, соучастие, многим не ясна, необходимость выслушивать решения суда стоя или креститься при виде церкви. На телеге с неразгруженным (воз сена), под дождевой винеей, неразлучные дамы, фривольно ногами и шлейфами на колпаках. Одна лощёная и (только не скользкая) скользкая, с неопределённым и серым до приятия мракобесия верхним фронтом. Леди Ментир. Рядом разлюбезная товарка (Эмиль Золя умывает руки), страшная, жаба замужем за болотом, немытая, нечёсаная, кривоглазая и косоротая. Леди Парвифисента. Ещё одно остававшееся во дворе сидячее не всем ветрам, на телеге о бок с ненавистными приходилось ютиться госпоже. Ригоризм до отпадения неприступности, нос вверх, руки накрест на тораксе. Серые мышиные в пучок-полустог, в позиции двумя коваными фибулами, изящно в две паутины, словно в ушах быстро умирающие пауки, разрастались, не концами на макушке, то стягивались к сплошному основанию. От соседствующей леди Парвифисенты сколько возможно, несушка в отпуске на насесте, на борту телеги, обыкновенно не откидывался, теперь близок. Без экивоков, леди Консциента. Последнее во дворе – колоду для рубки, пожилой седовласый, со взглядом на вещи и точильщиков кинжалов, растрёпанной якобы ветрами странствий бородой (вопреки моде), для поддержания в виде держал двух, утреннего и вечернего. Сэр Мессир Кордиам с тремя занозами в седалище. Конгломерат галек в сборе, слово сэр. Ну вот нас и толкают в задницу к походу, завывающим бодрый старик. Не долго музыка играла, но и не умертвили во младенчестве, а моги бы. Перед нами святой поход, так что облачайтесь в святость и не разоблачайтесь из святости. Завтра два отряда должны на восток, зная это, крутитесь как хотите. Я беру своих кобыл добровольно, ты берёшь своих кобыл добровольно. В противном заставят копытами тянуть соломинки, а у нас строптивость по сию пору шкалит выше шкал. Ха, ха, не по нраву, сэр, выявился из тени сэра. Ты говори прямо, леди Консциента заблюёт всю Месопотамию, окажется подле леди Парвифисенты или леди Ментир. Или меня. Ха-ха. Молчал, спокойно на сэра, мелко подрагивала нижняя губа, по правде сказать, несколько жирная. Благожелательно покивал, к остальным. Неужели и в преддверии общего разлетания на атомы мы станем быковать на старофранцузском? Кроме как сегодня прощения не попросить. Дальше только сшибки и ошибки, всякое благожелательство будет искоренено. Эта ветошь мои заколки хотела себе оставить, а я не быкуй, леди по адресу леди. Сама наплела чудес, что ров не заполнить, а сама только я за порог светлицы, совершила акт. А как они меня кистенями охаживали, леди. А как ты сам, сэр Мессир Кордиам, меня в колодках запер, а ко мне сзади даже никто не подошёл, противным голосом леди. По-рыцарски загомонили все. Всякий норовил былые оммажи, раскалённый шлем от соседей, высказать в лицо, покуда можно дотошно лицезреть и с выгодой использовать. До того, леди Консциента выругала леди Гауденту, обрадовалась появлению у неё героической вскрупины, в тот вечер предлагала себя каждому встреченному в замке. Как собачатся сэры и леди собралась чернь из псарен и с верхнего рынка, шуты из замка, немедленно скрестили охотно испускаемой, готовы во всякое, едва занадобится господину, карлик в колпак с бубенцами, через внутреннюю лестницу на стену над двором, оросил всё благородное, тут же исчезнув. Распалялся сэр. Охотно масла в возгорание, поддакивал, соглашался со всеми спорщиками (напоминало Готлиб шёл за Гримо по Солькурским), засветился когда леди Ментир водянистыми пальцами груди леди Парвифисенты, отквитать соски. Молчал сэр, с удручением за разгорающимся. Прерывать себе дороже, ковырял в ухе стилетом, вперялся в скандалистов. Встал, явив употреблённые за жизнь витамины и недурную осанку, как вскричал во все, брошенные в псарнях командоры подавились разрастающимся. Дождевая бальма, натянутая на четырёх кривых едва не рухнула на арбу, не устроила массового нашествия призраков. Призываю всех замолчать. Умолкли на по̀лу, последовав призыву (да, это правда, многим рыцарям порою не хватало только внятного призыва, продолжали делать то, делали). Сэр замер с открытым, смея продолжать сквернословие, но из любопытства. Сколь бы хорошей не была у вас память и навыки выбивания долгов, все мы часть целой душевной лепёшки. Метаться нам свойственно. Мы извращённые леди и извращённые сэры Нового замка. Знайте это, как знаете свои разы за стеной. Завтра святой поход-развёртывание. Сэр развернулся, покинул внутренний, оставив в позах, застигнутых децибелвлиянием (поза уестествлённой куницы, поза журавля-эзотерика, поза трёх устыдившихся великанов), в сторону ведущего из замка полукаменного.

Под каменным мостом

Где прощаются с жизнью

Живут сёстры печали

Под каменным мостом, где предпочитали распрощаться с жизнью, как с возмутительной, но понятой шуткой, жили пубертатные сёстры печали. Старшая печаль и печаль младшая, что неестественно, однако пригодно для изречения другим. Жили как полагается макабрам могущим вызвать симпатию, в небольшом уютном, из тёсаных булыжников, проложенных скрепляющим желчным. Вальма из чего-то морёного, обита настилом из многоугольных древесных, не мог вообразить и Карл Линней. Хоть дом под мостом, упросили хартофилакса обнадёжить крышу гниющими (потому что это история окончательного распада) листьями из собственной вредности и мнительности, нелюбви ко всему, может сверху. Был единственным жителем в округе, в данном рассмотрении вся Родиния. Соседствовал с сёстрами, жилось глянцево-политурно. На праздники в гости, пешкеши, друг у друга предвечных вшей, до локаторы в труху беседовали, апокалипсический хоровод на Юрьев, вместе хоронили выловленные оболочки самоубийц, не смог пустить всё по иному каменный акведук над домом. В этот солнечный обе вышли и присели на круторе, пощипывая соседские бока, подзуживая друг друга снять маисовые портянки и ожидая милейшего. То, сегодня явится, делом несомненным, дождь из лейопельм. Сегодня у старшей ответственный. Говоря без экваторных блужданий, день её. Давно это было (ну не так уж, не так уж), всё равно помнилось и раз в год по случаю импровизированный шабаш-изгаление. От смертного сонномушья жизни, многочисленные, выдуманные сёстрами и принимаемые хартофилаксом, единственным смыслом растянувшегося в пространстве-времени, помимо прочих качественных смыслов. Старику-то что? Да, старику-то что? В своей церкве-оборотне от дня весеннего равноденствия до дня летнего солнцестояния или пока у верховного друида не сделается радикулит роется в папирусной экспликации и книгах, перекладывает с места на место, составляет реестры, собрания, путанее только представление Евдокса о системе мира. Много назад умер епископ, умерли эконом, сакелларий и скевофилакс, единственные друзья, из церкви, богохульствовал в юности, давно. Прибрёл в долину, жительствовали сёстры-бутоньерки, возвёл малую со сменным куполом, было привычней, зажил себе как непорядочный старовер. Вода в реке, виндзейлем основательного агиасмного штокверка, протекавшей близко дебри, всегда отливала одним зеленоватым. Утверждение в духе человека широкой натуры, узревшего уд великана: не слишком широкий, должно быть саженей в семь. Против дома сестёр, под бюгелем затон, на лобное уклейкоорфеон. В дни особенного безделья (когда совесть не пускала их в огород, поправить шляпу кутафье?), налаживали снасть и удили жаброплавниковых, изготовляя суп, высушивая на активности хромосферы и в жернова с хлоридом натрия и покрытосеменным. Расположились на двух мшистых своего предкрылечного бонсэки, лица к излучению, поглядывали в сторону виднеющейся справа церкви и идущей от свит-трека. Ждали, материализуется хартофилакс, имел задатки непредсказуемости, мог из затона, схватив за ноги и утянув в свидетели на рыбный процесс. Тот праздник старшей позабыл и думать. Давеча под вечер наткнулся на два неизвестных с Зенд-Авестами, не замечены при последней описи, пролистывать и заносить в реестр. Досье долгим и кропотливым, стойкие задатки криптостатиста и квазичинодрала, но по сердцу-сгустку. Провозился до утра, разобрался с первым из под гнёта экстерьера чуланом. Без передышки за второй, пока пёрло. Фанза, маленькая деревянная изба подле церкви, распёрта одной комнатой. В ней спал, в ненастную погоду провизировал, в прелестную выходил с этим на натуру и сиживал за столом-чемоданом. Библиотека и фолиоарсенал в капелле, в отведённом конкорсе, позади алтаря. Поддоны до пятисаженного. Подобной по редкости мало где можно, не заливал спумулитом Везувий. Собраны элукубрации досократиков и послеплатоников, потуги бочковых поэтов и сочинителей небылиц. Стеллаж отведён под образ хранения свитков, кодицил-директив, свидетельств древних папирологий и вымерших народов, вымерло несколько больше, привыкли полагать теперешние атеисты и социал-демократы от науки. Свет масляные пентагриды, местожительство стены, каждая в отдалении от, не подкоптились, не перехода к пиромании. Проглядывая сквозь пальцы химический арахин, не одарённого в алхимии из когда-либо рождавшихся, сумел горючее, не прогорающее со скоростью сала. Наполненная до краёв могла без перерыва на выпростать фитилёк около десяти. Пролистывал том из сундука, наткнулся на фарцеции легкомысленного, сеющего маловесные, пропаганда ничего, кроме глума и утехи для стрекозьих умов. Бывает отрадно для измученных тяжкими раздумьями базальных ганглий. «Сказ о японо-итальянской дружбе». (Сочинение господина Изуверова). «Эпизод первый. Мигрень у Маркиза. Вынужден послать за доктором. Должны явиться двое из якудзы, получить изрядную на развитие япономамы. Деньги в кожаном портфеле.

– Что там и во сколько?

– Доктор сейчас, якудза потом.

Эпизод второй. Ганс пренаглым образом рвёт яблоки, укладывает в чрево потрёпанного портфеля. Озирается на стоявшую в глубине сада хижину, опасается появления хозяина.

– Эй, забор, съеби, у меня портфель.

Молчание.

– Эй, забор, я из тебя удочек понаделаю.

Молчание.

Эпизод третий. Ганс приближается к перекрёстку. Его сбивает несущийся на всех мальчишка. Короткие брюки в дорожной пыли.

– Ах ты урод великовозрастный, не мог раньше свой зад вытащить или позже.

– Эй, ты чё, чё за нах? Куда сверкаешь?

– Да у одного урода с хрустами в башке звонарь раззвонился. Думает шарлатан ему поможет, послал. Я сперва его послал, потом рассудил, не лишние. Ты, орясина, не знаешь, где здесь шарлатанят, чтоб не сильно за чертой?

– С твоими короткими и до соседнего хрен дотелепаешь. Ладно, только сперва сбреши, где этот долдон чалится, а то есть близко, но с жабьим декоктом, а есть далеко, но стетоскоп треснул в одном или двух местах. И как звать воплощённое похмелье?

– Если скажу, буду до ночи живот надрывать, думает, масть держит. Короче Маркизом, ей-же-ей. Центр паутина на Садовой, во втором дома чёрствого пекаря. Нанимает весь этаж, имеет отдельный вход, чтоб пустословьем не отчитываться.

– Тогда сверкай как можно дальше, дольше проживёшь, пшёл, недобиток.

Эпизод четвёртый. Ганс отправляется к Маркизу. Открывает напудренный лакей, осведомляется о цели визита.

– Какая тебе цель, собачья бакенбарда. Хочешь чтоб твой балдох копыта отбросил от нелатанного купола? Тогда сторонись, до полосной не дойдёт, трепанацию спроворим.

Эпизод пятый, действие первое. Ганс препровождён в кабинет к Маркизу. Тот сидит в кресле за столом и трёт руками виски.

– Руки прочь, полудурок. Где рецепт с подобным?

– Ты кто такой, тля, где пенсне и эспаньолка на любом месте?

– Арабы срезали, когда послал на хер Авиценну. Пилы с кровавыми зубьями и стрихнин в красочной обёртке есть, значит и результируем. Только нах, хрусты готовь, я так просто не являюсь, не офилантропил до такой. Давай, удивляй, что болит. Верхняя костяная мошонка?

– Смотрю на тебя яйцами и диву даюсь.

– Времени мало, опадленный кусок, потому п-больство про большую семью и скверно идущие дела прибереги для оленей из окружения. К делу, к делу. Сколько младенцев вчера за ужином ухайдакал? До которой степени нажрался спиртами? Скольким полёвкам откусил голову в полночь по предписанию прошлого шарлатана? Сейчас развелось, в поле один не сядешь. Плодятся как плесень. Ну ты давай, не молчи, упырь.

– Ничего не принимал, дай опомнится, гнидавошь.

– А жена это дело с тобой пробует хоть раз в год? Не блюёт после? Если она что-то подмешала в ритуальный поцелуй, то нах такое лечение.

– Всех жён в кладовке без дна запер.

– Хоть одна светлая, небось не сам допёр? Так о деле.

Эпизод пятый, действие второе. Ганс заходит за спину Маркизу и ощупывает его шишковатую голову.

– Так и думал, кровопийца. Мобикус гелестратум или в переводе… да тебе, недалёкому, и такое не сообразовать между ушей.

Эпизод шестой. В кабинет входят два невзрачных японца. Замирают возле оставленной открытой двери и бесстрастно смотрят на представшую картину. Ганс продолжает лечение. Маркиз успокаивающе машет рукой.

– Что хорошо, случай печальный, что плохо, отнюдь не роковой. Лечение, так и быть, правдивое, а то репутация исхлещет. Жри яблоки и дрищи. Сок вместо крови, варенье не из мизинцев, запеканка не из почек галдящих за стеной. Ща выдаю хруст в перспективе, ты мне пять червонцев, сам сказал, «падлой буду».

Эпизод седьмой. Ганс отправляется к столу, извлечь из портфеля яблоки и получить плату. Маркиз, не оценив произведённого сеанса и заподозрив в Гансе одного из тех самых шарлатанов, плюя не попадать в, таким трудным, багровеет и угрожающе приподнимается со своего.

– Да сиди уже, нехристь, видишь, другие нехристи пришли, но прав, перетопчутся. Не в том положении, скакать как козёл, хотя такой и есть.

– Ах ты херов щенок, херов мальчишка, херов молокосос, херов надувала, херов очковтиратель.

– Но, но, но, облуда, попридержи, я ещё хруста не слыхал, а ты уже.

– Тебе ещё и хруст? Да я батога из собственных пятипалых совью, чтоб тебя внутри жопы отстегать.

Эпизод восьмой. Маркиз предпринимает отчаянную захватить Ганса через столешницу. Тот решает более не задерживаться, хватает портфель и кидается наутёк. Маркиз некоторое время стоит, беспомощно глядя то в отвратительно пустой проём распахнутой, то на застывших двумя глиняными Буддами японцев, без сил опускается в кресло, головная боль делается нестерпимей домашней канонады. Один из якудза совершает решительный вперёд, призывно смотрит на Маркиза.

– Вот нехристь безмозглая, где тут ещё могут быть, у дворецкого в заднице?

Эпизод девятый. К хозяину хижины в глубине сада. Является не только хозяином строения, но и самого сада, деревьев произрастающих в. Сообщение действительности: пройдоха Ганс внуком старика и единственный родственник. Воровство в саду деда практикует с регулярностью. Старик решает, подействует прилюдный позор. Когда Ганс перемахивает через забор, дед выходит на крыльцо и отправляется вслед за внуком. Ганс всходит по деревянной лестнице и допущен во внутренности барских покоев. Старик обкладывает тамошних хозяев последними дураками и разинями, раз имеют неосторожность впустить к себе его пройдошистого. В стройный план, полный праведного гнева, вмешивается досадная. По дороге катит громадная телега, до отказа длинными нетёсаными брёвнами. Лежат пирамидой, обнадёжены толстой верёвкой, удерживающей соседствовать. Верёвка перетирается о шершавую и все брёвна в разные стороны, как раз против места, в ожидании реликт. Грохот, ругань извозчика, брань самого старика, одно из брёвен на больную мозоль. Внимание к двери утеряно. Выскакивает спешащий покинуть негостеприимный Ганс с надобным старику портфелем в руках, скатывается по лестнице, пропадает из виду. Стариком не замечен. Возвращается к наблюдению. Из двери два японца, один в руках портфель, с яблоками, принадлежность коих. Старик устремляется навстречу. С почтением смотрят как лунь бодро через бревно, одобрительно качают головами. Дед обутой в жёсткий сапог по щиколотке одному из, выхватывает портфель с деньгами Маркиза и устремляется.

– Что, косоглазые, похрумкали чужого налива?». По стохастичности вспомнил, тряхнуть стариной и устремиться к сёстрам, во времени вокруг, вчера, сегодня или завтра, день, в якобы старшая. Облегчил корчи стула, второпях пожонглировал подарком, хвала месяцу Нисану заранее, чалму сдувает ветром к дому под мостом. И это называется гоминиды с анатомическими особенностями? Не люди, не боги

Откуда им знать

…про добро и зло, взволнованно кто начал, знающий толк, показания свидетеля, пытка в лоб присягобиблией, коротышка, едва выше подземных, задрав капут и жадно на собеседника в черных засаленных, унылом котелке, с чернотой на двойной штрих шире склеры (ммм, как будто что-то знакомое). Бросаются гробовщики, мормонские коммивояжеры, неудачливые мошенники шелкующие на автомотрисах, бомбейские чистильщики прибрежной полосы, обнищавшие розенкрейцеры, духи, нашептали Александру Эйфелю строить башню, инженеру Уайзу продать концессию на Панамский, Гофману взять имя Моцарта, распорядители вагонеток солькурских шахт, отцы чьи дети сами решили принять постриг, приблизительно так один солькурский скваттер, вздумавший культивировать кротов и бобров, молочники Зоббурга, сочинители ансерпиннамов и тайные археологи. Готлиба Нараяновича С. к последней реестра, с некоторой, не малой для, смыслил в археологии тех дней. Владелец-на-крови небольшой лавки, в склепе, продавались старинные, более раннего нежели антиквариат и свершались иные дела (однажды поехал в Африку с фигуркой Генриха Шлимана в чемодане, к Анри Муо, эквивалентил даже сочувственно, понимал, Ангкор-Ват нигде и никоим не отсимонишь). Удручался докладом из агентов, вынюхивающих существование, если повезёт, местоположение нещупанных артефактов, как сам в последнее время склонялся. До касательства к археологии, предпочитал шукать по подвалам, потом продавал или обменивал, самостоятельно. Вдобавок к мрачному наряду наследовал от отца гриснец, вкупе с версторостом раздирало метрики неприкрытым гробовщиком из ритуальной подай-с-унылым-лицом, договаривается обо всём на цвынтаре, может углубить могилу и сколотить, и отлакировать гроб, и спихнуть через выкоп. Милый, добро и зло мало кому интересны в наш век, их чрезвычайно тяжело продать, если только ты не наёмный убийца, иди, подумай ещё. Напутствовав таким, опустился на скамейку подле ступеней, в подвал лавки, забросив одну на вторую, оголив грязные носки в бело-красную, смотреть на снующих во все крестьян, городовых, более легкомысленных чем сам торговцев, институток с тайными мыслями, гувернанток с подопечными, суфражисток с лозунгами, миллионщиков с красными шеями, унылых волонтёров, богумилсектантов, коляски с верхами, извозчиков с отобранными номерами, солдат с ранцами и депешами, перемещались перед глазами сообразуя дихотомический калейдоскоп. Пару месяцев или около Гровер Кливленд стал новым Соединённых, в Австро-Венгрии уравняли немцев и чехов, на Балканах статус-кво, сегодня из тюрьмы Оскарчика, особенно яростно порадовался, ожидая новых преобладаний эстетических ценностей над этическими в прессе и въяве. В семь встреча ещё с одним, готов личвремя для общественно-полезного продукта в конце месяца, в этом мае дела не шли, а вешались, обрушивая на голову фальшбалки, решил наколдовать у порога письма раньше обычного. Встреча в трактире «Бэкон и свинина», старинном монрепо по меркам их, существовало до рытья катакомб и до, однофамилец второй «Органон». Агент, по основной профессии, надуманное призванье, конопатил для наследников щели династий, чертил и разукрашивал генеалогические, в процессе этих копаний в семейных крамолах и инцестах, выуживал для Готлиба сведенья о том или ином, и вещице или возможном месте в пространстве-вампуке и времени-агрегации. Отягощаться поисками и восстанавливать как там всё раньше любил больше чем ауратус ауратус аквариумное стекло, но меньше чем земля – притягивать предметы. Просидел на скамье до начала седьмого, почти не двигаясь и не меняя, запер внутреннюю, наружную, фенестр, хвала архитектурным просчётам, не, позвякивая треншальтерами от всей жизни, в тратторию. Агент поджидал, сидя в углу за пустым, принципиально не выворачивая карманы в таких. Кивнул трактирщику, расшифровывалось приветствие и обыкновенная надобность, подсел к знакомцу. Делал я тут заказ для одной дамы (от Каролины Ансбахской до Фанни Каплан), случайно наткнулся на связь с семьёй, давно терзавшей мозжечок. Благодаря этой даме смог получить доступ к материалам и узнать о том своём роде гораздо, почти достигнув лимфатического узла. Оказывается после Невшателей сделались и Замеками, чего я никак не мог, а, стало быть, и Вуковары тоже отсюда. Готлиб слушал болтовню не перебивая, убеждая себя, принимает людей такими, сами неосознанно преподносят. Тоже под властью сильнейшего увлечения нашариванием, не имел склонности и потребности выговариваться, рассказывать наиболее невероятное. Да и всё всегда вероятно. И столько самоубийц, столько неизвестных людей, да, теперь я стал понимать, всё не так христоматийно. И все зачинают детей в позднем и живут до девяноста и больше. Ксения Вуковар состояла в связи с этим Елисеем Старокитежским, основавшим самый большой странноприимный дом и приняв в него самого себя. Князь Иордани в шестнадцатом, вот он-то тебе и. Если б не Ксения и Китеж, нам бы перепали только христопереиначивания, которых и так жопой жри, однако они, как ни странно, разделяли для кого он муж, а для кого отец, от этой ясности ненавидели ещё более люто, всё передали по персоналиям и через триста с гаком, и теперь ты этого Елисея вполне можешь. Да было бы что, а я-то не подведу. Есть и даже больше чем ты сможешь унести, так я думаю. Тогда найму телегу или туда не доедет? Доедет, намекаю на Иордань. Далековато. Обиженно вскинулся. Ну, Иордань так Иордань, а где же там именно? Сперва про Елисея, а где именно своей башкой допрешь, мне ещё растягивать лица в кленовые листы.

Поскольку, когда разговор про самое (психоанализ как он есть до своего изобретения) и не мог слышать собеседника Гримо, от молчавшего живого манекена толку как от упоминания листа салата в периодических изданиях, не зная к кому взывать, возделся, поморщившись от в оных, метнулся вперёд, назад, сам не понял как подле двери в будку и, обнаружив в поверхности, составляла сама и бардовые вокруг, несколько рифтов, в пояснице, глазом к одной из, пошире, немедленно навлекая незримый гнев эмансипанток и законных притворянтов. Внутри зажжено газовое за, как видно, платил Джон Рокфеллер, звонящий разбирал пагинации в прикандаленной к барышнясоедините книге, этот, не являвшийся электрическим, мог только с одним, в его свете узрел контрафорсившего спиной, слушая раздававшиеся из притороченного к наушника, одесную в задумчивости на стене будки невидимые явные и неявные приписывания. Стал разбирать как взбредёт в голову. Сумел про немые мельпомены, представления заставляли смотреть, тридцать лет не отдавал долга матери, никогда не поднимал пьяных из снега, в молодости воровал на базаре, в трудных обстоятельствах всегда предоставлял говорить другому, иногда прикидываясь слабоумным, сжёг два стога фуража для одомашненного подвида дикого двурога, прилюдно обругивал свою тень за, за ним ходит, плевал в лицо тому, заговаривал с ним о ссылке Овидия, ночью подпиливал оси колесницам, не отвечал на письма брату, один раз случайно, не вполне, отравил колодец и никому об этом не, однажды предложили ножны отделанные человеческим кордуаном, взял. Изобразив последнее остановился, поражённый натурой предположительного Сатрапа Арголидского, начал знаковать только через несколько долгих; о Северине Антиохийском. Во время странствий приветствовал каждого встречного, однажды отчищал от перьев изгнанного народом бургомистра, не срывал листьев и трав, в ответ на оскорбления только пронзал взглядом, не доносил на шельм, крали у него книги или кости, всегда уступал место в повозке, даже если у самого сильно болели, не чурался склоняться над чумными, если кто был неприятен, всё равно беседовал с ним любезно, предпочитал работу праздности, однажды предложил обедневшему кузнецу свою спину вместо наковальни. Стократ разобрал, невпроворт не сумел. Добро нежащееся в перинах и патрулирующее зло, хартию, армия Сатрапа отдирала от забора, опавшие в последний раз лёгкие Сатрапа и преображение Северина в экспонат собственного владения. Барыш со сдачи хартии в аренду имеет хартофилакс. Услыхав про хартофилакса перестал вычерчивать, на сей надолго. Издёргался, понимая, пропускает самое. Рука взметнулась к стене. Уставьте носы в карту. Один побродяжка случайно набрёл на долину Печали и что-то там запомнил от идола древлян до закопанного кентавра. Гримо надлежит завтра весь день дома, дождаться… Чего именно-именно, прошляпил, могло нечто от высланной в XVI-м и потерявшейся между двух почтовых систем индульгенции до прохождения по Садовой войск Эмилио Агинальдо-и-Фами, кстати, вскоре всё. Стал с головы наушник, устраивать с рожком в сложившуюся систему отношений, Готлиб успел в несколько достигнуть чапараля, остаться незамеченным и многое знать. Вышел из будки, осторожно прикрыл, в задумчивости к воротам парка, как будто не в губернскую улицу, а в долину Еннома. Минование квартала, вход во двор и поступление на поверхность старой растрескавшейся, отдельным входом в жилище над заведением. Со стороны улицы на кожаных петлях битая ветрами и дождями трактирная: «Бэкон и свинина». Кружало, помещавшееся в доме, не имело срока давности, никто не мог припомнить по чьей лицензии и многие смыслы бэконосвинины. Явившись в свою, нанимаемую уже много лет, над трактирной залой, снял с головы парик, над медной шайбой с грязным жавелем смыл с лица грим и в одежде улёгся на узкий подле полукруглого окна. Проник в подушку, подушка проникла в него, немедленно начав наблюдать череду переходящих один в другой снов, могли не забыться и до первого заседания второго трибунала Страшного ландгерихта. Наблюдал за, афритом, звали Станислав Гаштольд, уд раскачивается как маятник, в считалке учитывается скверно освещённая зала, чадящие факелы на стенах, сквозняк, тревожит их пламя, тени двух людей, посреди помещения, длинный стол, низкорослый кустодий в грязном фартуке, из патл свиное рыло, подлеток, по-господски, зелёный бархатный камзол, шелковая сорочка с жабо и пышными манжетами и серые чулки, в башмаки с пряжками в прихорашивается чернь. Говори, Архисвин, пока не на детской дыбе, отрок, это слуги, да, слуги? О чём вы бакланите, молодой господин? Я не умею понять. Сейчас сумеешь, я лишаю тебя отрубей на сутки. Твоя дьявольская месса с картой. Как ты отгадываешь её? Так я и сказал, это ведь окаянный фокус. Так я и спрашиваю тебя, в чём здесь фокус? Сначала придумай сам как завлекать народ, а потом выкладывай оппонента кверху брюхом. Попробуй, посодержи пивную хоть день, тебе все пряжки заплюют. Налоги растут, а люди нищают. Гаштольд вниз и попытался вселиться в мальчика. Подправь свои дела, да не дури народ. Лучше вари доброе пиво, да подавай к нему закуски, сопровождалось выбросом кошелька. Сон оборвался и до утра петухов почивал без, совершенно момент, из Гаштольда в другого. Разбужен гнюсами феба и птичьей сарабандой на крыше. Вставал с рассветом и ложился с закатом из большой нелюбви к темноте, вампирам, любого рода летающим криптидамвспышкам в темноте и призраку жены. Поднялся с лежака, потянулся без сладости и принялся в окно, на улицу в лице редких в рань прохожих, не питая ничего кроме лёгкого амфиболического безразличия. Дворник вяло метлой по брусчатке стараясь сберечь больше мусора для инспекции, старосветская барышня с бидоном и в платке, вверх по улице, за ней, как играла им на поршнёвке, стая дворняг, на другой стороне против дома коляска с откинутым, подозрительный шпикочеловек в клетчатом и очках с тёмными пехштейнами, делая, декламирует в себя сплетницу, вылитый частный (любопытно где тогда прячется его), насторожился и подумал, не из лечебницы ли прибыл. В дверь постучали. Гримо несказанно, гости не баловали, если не считать гостем разбитного паренька, представился скукой и сказал, ошибся эпохой и его знакомец живал в двести восемьдесят назад и исключая достопамятного, недавно случился словесный перепихон, а, надо сказать, при той жизни, вёл, всякая беседа не с собой увлекала, можно было из описанного выше. Здесь нечем поживиться, уходите, громко живой манекен и дверь распахнулась. На пороге та самая помесь курьера Локи и кашмирского террориста. Любопытный гость наносит повторный визит. Звали, как помнится, Готлиб. Чтоб вам аромат кофея в нос залетел, мсье Гримо. Не случилось ли по моей вине побудки? Да вон вы уже и в уличном, небось за прессой спускались? Раненько вы, тиражи ещё не поступили. Того, не разделяет уличное и домашнее и всегда ходит, предположить не умел, живой манекен почти не источал запаха, в комнате не затхлости, сам не привык думать о всяких пустяках, анализируя впадал в меланхолический транс. Что, опять? Я, признаться, подумал, после того раза вы не придёте. Отчего это мне к вам не прийти? – ещё более Гримо изумился. Разве мог я не прийти, я же умею ходить. Как не прийти к человеку над трактиром, когда за окном бушует аллергическое разнотравье. Да ещё и такому выверенному создателем как вы (как мысли духовника Бастилии). Уже бывавший у меня источник поискового блуда, между пробормотал-подумал. Громко: вы, должно быть, явились на счёт хартии? Собираетесь задурить мне голову и сманить на поиски? Так её уже задурили. Вещей у меня нет. Пойду в чём есть. Стало быть идём? Идём, идём, задумчиво Готлиб, лихорадочно, как этот простак, пичуга, рохля и выводок несуразности предков, этак с ходу прознать, явился из-за хартии? Надо было этому морфологическому каталогу кратеров Луны-предку, взять и всё так, ещё облепить всё дело столькими потомками, высовываются из щелей, едва поглубже. Простой вопрос, не касающийся детей и далее: не мог он разве рисовать обыкновенными чернилами, что бы потом голову не пришлось ломать? Ну так идём, что ли? Или желаете что-то обговорить? А вы физиономию мазать не будете? Да на что? Мы разве собираемся где-то выступать, кроме как выступать в путь? А на что ты вчера так извазюкал? – мысленно Готлиб, вроде тоже подмостки под пятой не трещали. Может и будем, кто его знает, вы за антрепренёра, я за силача и престидижитатора. Здесь нет прилива и мы не кораблекрушение у берегов. Вы откуда узнали, что я к вам по интересу хартии? Потому что я чувствую, когда всё завертелось. У вас есть или нет булимическая карта? А я должен сообразить, в чём её логогриф. Я к этому вполне готов, имею и подготовку. О, позвольте поинтересоваться? О, оказывается, у нас в Солькурске проживает великое картографов, как бы не целая артель. Вот как? Предъявляйте, предъявляйте. Вы, ретивый картовед, поумерьте свои сияния. Пергамент, у одной вед… счёл, являть своё, Герды, будет не вполне, учитывая, им троим предстоит сглодать несколько железных хлебов, ссориться с маккиавеллиевской старухой может уже и стоило, но не при помощи неконтролируемого доноса. У одной пожилой леди, леди Герды, тоже имеет виды. А, та скверная ведьма в девичестве. Приниматься за уверения, никакая не ведьма, вполне приятная и милая дама, чересчур неатутентично. Ведьма, спорить не ввязался и глава иезуитского комитета диалектической казуистики. Заявлять вслух, пусть в отсутствии самой сквернавки, по крайней недальновидно. Да, так вот карта у леди Герды и сперва я бы хотел что бы мы отправились к ней, а потом уже по маршруту. Если конечно вы не исполняете и вам удастся постичь. С незнакомцами, же людьми малознакомыми, всегда предпочитал характеризующее уважение к ближним повседневностью до ломоты. Мало ли что у тех на уме и, главное, какие возможности. В рассмотрение подобие суждения, к любому незнакомому всегда с респектом, пока не доказал обратного, неудачно присев на корточки и невольно вывалив оснастку. Торговец древностями облизывал незнакомцев на расстоянии, следует судить рассматривая обстоятельства и вектор настроения, с квазиопаской, следствие её квазивежливостью, пока не понимал чего-то, записывал в свои тетради и списки клиентских пороков. И та и другая фальшивы, бамбуковый балисонг. Я согласен и к этой Герде, не бордель же у неё, в конце концов. Тогда представьте что я кожистый хвост, а вы слонёнок. Вышел на лестницу, вслед за ним Гримо, не бросив на многолетнее видевшее его соразмерно голым, плачущим и рукоблудящим, последнего. Садовая улица. Над головой о беконе и свинине скрипела «Бэкон и свинина». Пошли влево, оканчивался город (обрывом в глубине река Кур), начиналось предместье, не прямой орбитой, через зады винных цейхгаузов, чего-то петляя, к арестному дому у Московских ворот, от того вниз. Бок о бок, Готлиб как вздумается, нажимая ногами видимые только секретные комбинации, в целокупии, соблюдён порядок нажатия приводили к озарению Циолковского, Гримо с вниманием к мелочам, здесь кого-то хоронили и набросали, старался не потревожить, имел подозрения на связь топтания и невезения. Это шли в честь Винцаса Кудирки, Готлиб, наблюдая эквилибристику. Вы хотели сказать в память, вы же не идиот. И да и нет. А кто он был? Ставил всякие закорючки на нотном стане. Небось находились энтузиасты считать их как задумывалось. Не знаю, откровенно говоря, не слыхал. Хотя может и слышал, да не знал, что это его. День в права отцовства, потягиваясь и расталкивая локтями прошлое и будущее. Хорс в опалённой альпинистской амуниции медленно к кульминации, в участившихся деревьях щебетали и вспархивали, скрюченная бабка в плате и с клюкой гнала на водопой стадо замаскированных под коз кенгуру, уводя к простёршемуся по правую зелёному и обильному росой матту. Гримо за Готлибом молча, безропотно, не справляясь, далеко ли жительствует и сколь ещё долго будут плестись. Всё равно сколько, от Садовой, где стоял его до АПЗ-20, развёртывались поприща и требовалось, к тому, переходить мост. Готлиб не думая о нанятии какого-либо экипажа, с ног до головы охваченный о сказанной декларации, помышляя в ином свете. Чтение и познание затаённой субстанции делом не первостепенным. Любопытно, поначеркали два человеческих титана, волновала цена и сопутствующие достижению. Найти стоящего, желательно помешанного на всех этих высоких, из группы доктринального отклонения, псевдохристианской коллегии, псевдокультической традиции или гешталь-астрального ответвления, доказать ценность, возраст в папирусном реестре, подробности жизней приглашённых олимпийцев, обозначить, подписано после гонки-на-колесницах-в-переносном, если нет, состряпать квазиэтимемы, ламентации в реестре судейского фогта о плевке в лицо, статье в книге тайных расходов бургомистра, по одно и то же брутто в разные мира, в таком роде. Голова Гримо восхитительную жеоду, Готлиб в бериллоны (ртуть, тетросомата, мицраим, андрогин-ребис, красная тинктура, философское яйцо, панацея гирлянды, прочее), грудной период, язвил реестр покупателей, вычленить самого полоумного, надуть Герду, выпытать, на порцион какого ахондрида ставили на колени этих казуистических. Какие марвихер-казусы, когда сам, столько лет облепленный древностями, ни разу не слышал, если и слышал, настолько бормотание, успел позабыть, музыку Кудирки? Прелестница Герда с нетерпением поджидала, стоя на флютбете своей на атульгее АПЗ-20, похожая на спившегося и свалявшегося стража радужного моста. Её жизнь постепенно лишалась покоя.

Личные Каллимаха, собственный, как главы «Противостояния серости через оканье», в кокиле креста. Странный для цверга, никто не мог указывать, это частная собственность в частной собственности. Мерцающий палисандровый в более короткой вершине, почти касаясь. В двух концах перекладины по одной стигматической куруле, потеющие посетители. Во время консультаций-интриг предпочитал невидимым. Вошёл и поклонился. Сохранил седые, искусственные глаза, едва не касавшийся верхней губы обвислый, шляпы не. Брошен один пролетевший мимо, невыразительным головы на левое от, правое от. Об этом обыкновении среди посвящённых эрегированные слухи. Спорили о какой-то милости и какой-то немилости, состояли в зависимости от кресел, более вдумчивые нусы разобраться от чьего лица полагать. Прародитель домыслов тайны раскрывать не, термоядерной реакции, опровержения закона Кулона, каменоломен Рапа-Нуи. Не чужд таинственности, любил принапустить эребы. Так жилось с большим трепетом в мошонке. Занял указанное, ждать когда дозволение диалектить, открывать, если только не собираешься люминисцентную муху, не. Пришло в голову, не сам хочет невидимым, не желает видеть его алчного лица и похотливого взгляда. Говори, Коло… Достопочтенный, я пришёл произнести несколько банальностей об одном человеке, что, банальность первая: иногда является на опушку леса. Я бы посоветовал тебе задуматься над другим. Не гни верблюжий горб, достопочтенный. Ну хотя бы над, сколько я копчу небо по подземельям, не видал поблизости ни одного сапиенса. Но это не цверг и не престол, я точно выведал. Ну если и впрямь человек, стоит отнестись к нему с осторожностью, большею чем Исаак Ньютон к открытиям, но всё же меньшую чем такия. Я осторожен как предводитель мятежных берингийских сусликов. Видел его три, но ни разу не подошёл, это ли не дьявольская предусмотрительность. Это осторожно как предположение умника, хотя прямая беседа с ним, думаю, не очень бы обогатила твои уши макароноправдой. А почему следует быть уж таким осторожным с человеком, они что, хозяева своей плоти? Ну раз уж он прибрёл сюда, то осознанно пошёл на, обстоятельства потребуют от него сноровки. Пришлось о многом осведомиться. Я точно знаю, фабрика видна из Солькурска с Лысой горы и с холма с северной стороны, Коловрат, так что же он вызнавал? Из взгляда не построить мост для гавноступов, а в лесу не устроить толковый променад. Достопочтенный, решусь спросить… Не стоит сотрясать воздух, вы же все должны думать, что я почти читаю мысли. Ясно как день, ты ещё стакнешься с ним и будешь вовлечён в противоположность тому, задумал сам. Как он может знать это, если я не исповедовался в рупор? А как знаю я? Ну вы, достопочтенный, всё ж таки живёте здесь и крутите свои… Вторгся в область неловкости, хорошо бы не дерзости, приумолк. Я бы посоветовал тебе исходить из, он не такой дуболом как ты. Но точно заговорит с тобой, как на круговом свидании. Может запутать, а может сам запутаться в твоих, если ты, конечно, расставляешь какие-то. А теперь ты должен наконец сесть в сертак, хотя бы для возобновления мозоли на жопе. Но вы же знаете, достопочтенный, всё, что я делаю, это революция в механистическом подходе. Молчание. Поднялся, вызнавальню в прошлое, совмещая захлёстывания с миркованием о своём всему и вся, долженствующему на благо делу.

Точно как литература, хотя шевелил не о ней (призвано подвести к очевидной, гласит, организованная словесность, главная из апатэ-полуистины, идущей на благо). Беря в рассмотрение эти терцовыкрики, повести от первого лица, ороманившиеся романы и скачущие как блохи новеллы, слагающие из себя величайшее изобретение совокупности когда либо населявших, литературу, уразумляешь, обыкновенное, необыкновенное враньё, обыкновенное по природе лжи, является в мире штукой обыкновенной, необыкновенное по устройству. Бесконечный горизонт, брульон, раштра с черным кончиком, в понятие любой радиант любого, вообразить, нерест фарисеев, страхи заложивших душу конклавов, радости прибитых к стенам изб староверов, разочарования труда, утехи горести, жажда невезения, мечты о гегемонии, рассветы на Марсе, страсти подземных вагонеток, остервенение миражей, надежды человеческих психей, длинные истории разрозненных семей, погрязших в окоянстве, умножающих Борджиа на Медичи, представляется возможным любое устройство и конструкцию, в духе Голдберга, управляющий всем или всеми управляемый, сопоставлять эмпирику с выкомурами, вытряхнуть из бочки тысячу сфинксоэнигм, высказываться на счёт любого волнующего и события, солгать про событие, присовокупив сотню, высказываться, бесконечность слов, бесконечность событий, бесконечность людей и того, им помстилось. Всё вместе, всё враньё, искусное или топорное, должно на благо. Должно это для теоретиков, просто идёт. Всякий сатирикопрозаик, ледащий или продувной (способность к частоте фразеологического стегания, ко мне пришла образность, нескончаемая придирчивость во взгляде на бумагу, осушение, сферический масштаб как самоцель фолио-кватро), с корван-харизмой, бездарный (таких не существует наряду с историями о положительных династиях), трудом мир и людей, населяющих, сложнее на одно или два, или три запутывания, что почти для всех лучше чем было. Набираются обороты, впрочем достаточно, попустобрёшил, о туманности дела. Экстрашаблонное, сознавать себя полноправным контура свечения, до момента таким балдированием угнетаться не, разве только когда решил проследить за одним околоточным-сладострастником, затерялся в коридорах борделя на неопределённое никем кроме хозяйки, из мандатёрок не исчезал секундомер. Только прознал о казусе, участвуют наследники и полипы династии, решил с ножом у горла справки самостоятельно. Для чего к неудовольствию моему и моему же удовольствию, покинуть, бухту, лес и фрегат (неизвестно что трюмазатасовано, уже несколько недель, только подобное соображения стукнуло в висок изнутри, силой шевеления притянуть к молу, всё тщетно, начинаю подозревать, посудина села на мель не по моей вине-желанию), на аудиенцию к своенравному до своепупия, сам думал, занимает высокое в эволюционной цепочке. На земле Димена осень, конец ноября. Не очень холодно, умеренная влажность, легко прогнозируемый сток талых, неявный перенос воздушных масс, экология искусство, на юге острова климат гораздо северного, как мне глядя из бурки совмещённой с башлыком, криптопапахи. Правил коляской пуская лошадь не быстрым, желая насладиться модусом с горной, вдоль побережья, продумать со сказанным инвариантом. В сторону Хобарта, около двенадцати километров. Бухты похожие на приплюснутые задницы, гигантские раки, видные на отмели с этакой, скалы в виде драконьих зубов с наростами хижин, много зелёного и синего, плохо скрытые озёра, неожиданное преобладание коричневого, бедные ромашковые поля, бурые деревянные сходни, обрушенные на разных этапах, высохшие водные пороги, округлые камни между залежами моха, несколько островов с клешнями, развалины фортов и береговых крепостей. Гунтер послушно вперёд, поводья из рук, прижав танкеткой, откинулся на мягкую брички. Купил в Лонсестоне в прошлом, переделал одну из кафизм, в сторону прядания, выше спинку, натолкав под седалище лечебных игл, смягчив обивку. Таким образом мог (не громко ли) с комфортом. В совершенном, неторопливо раздумывал, Гримо, о, всему предшествовало, отчего уволил магазин из жизни, Герда в то, предстала в предыдущих, в голове план одной из, ещё не зная, придёт на помощь фавн Асбурга, сугубо помстилось, литератор, от какого-то другого бога. За рассматриваемый год там и сям то одно, то другое, сути враз не оценить, придётся вернуться. Лови: Юхан Валер из Аурскога думал, изобрёл скрепку, подобные некоторое в Англии, но это призраки скрепок, никто не замечал и не изобретал. Боже-какой-пустяк, через пятьдесят изгиб Валера скрепит и станет для Норвегии единения, первобытных лыж, сплочения народа в труднейшие перестрелок и гауляйтерств. В Каталонии основан клуб по фиглярству со сферой из свиной, явит перспективы, в хтонизм миллионов, похлеще розенкрейцеров и эпигонов Зосимы Панополита. Из чрев матерей угодно вылезти четырём, могли заколошматить даже меня, сейчас не исполнилось и года (жалко закрылась «Северное самонаводящееся жало»), завоевания мира пером уже принято к рассмотрению (один ослепнет, другой покончит с, третий станет добиваться освобождения сына, от заразится смертельной, четвёртый вынужден будет всю вызнавать новости отечества из-за пределов). В Аргентине, в Соединённых Америки и двое в Российской империи, отчего по четвергам плачу и исхожу коммунистической дрожью. Не сразу к действительности, впереди шум, более всего выстрелы или несварение у великана. Дорога от побережья, проблески океана серебряными рыбками между деревьев. Должен показаться форт, через дорога, с запада защищал Хобарт. Не долее десяти минут впереди выцветший кирпич стен, как содом, отчётливо дуплеты не из маузера, не из фальконов, ближе. Беспрепятственно въехал через отворённые как и всегда, определил для себя добрый, вскоре вынужденный остановиться в заторе покинутых, обратился к проходившему сбиру с трёхлинейной С. И. Мосина. Что там за буги-вуги? Абел опять явился открывать, короткий без поворота головы в мою. Кивнул, уравновесил фонарный лошадью, стал путь на стены. Благодаря малым фортеции прошёл две узкие, оказался у самой толстой, выходящей на океан. На верхнем парапете собралось много, по большей части проезжий вроде меня (учитывая дальнейшее, страшно представить, за общество), чьи колымаги затор на площади. Обсценнили, потрясали куркулями в сторону воды, учтиво приподнимали шляпы, развёртывали лозунги, мочились со стены, обменивались реноме. Через два ряда блестевших от пота лысин, шевелюр и шляп разглядел два корабля Ост-Индской, не рейд в миле от острова. Одинаковые суда без точной, нечто среднее между лоцманскими и фрегатами. Не все-на-одно-торговые, в этом и есть их ошибка. Абел Янсзон Тасман приплыл открывать остров, в третий на памяти, если принять её за отзеркаленную вселенную. Громогласное «готовьсь!!!». Пацифисты на стене закрыли уши, артиллеристы пошире рот, предпочёл совместить. На нижнем боевом парапете дюжина солдат светочи к пушкам и грянул залп. Подумал, с залпом ничего нельзя, кроме грянуть, если ожидается в округе залп, непременно, не ударит и не раздастся. Желая прослыть нетривиальным с особинкой, поневоле рискуешь в академистах или даже в… ладно ну да. В галеасы проникло два или три. Махали белыми, ласкар на рангоуте силился на языке мановений, нас нельзя умолить и внизу раздалась команда. Предполагал, солдаты намеренно смещали (так больше шансов на дно не в одиночестве), с каждым прицел ближе к, имея намерения лишь. В случае особенного упорства, комендант именовал настырностью, пошли бы. Абел Тасман очень настырным пионером, понял, как понимал в отрочестве чтение. Пришлось провести в форте несколько до мглы, пока не развернули бушприты к своей лютьегастдыре. Благодаря неуступчивости капитана сильнее обычного, к удовольствию публики на стене. Из форта затемно, заночевать в Хобарте, продолжить агитпоход. Колдыхал за большим белым фургоном, хозяин подвесил два срубленных лантерна, спереди и сзади, делало другом, регулярно произносил ругательство на всю окрестность, громогласно, в такие предпочитал отставать. Досадная случайность (моя сбила и захромала) остановиться и сильно замешкаться на половине от человечества в обе стороны. Пропилеи форта заперты, не оставалось ничего, либо стремиться в Хобарт, либо на стезе, либо представить, я джокер в этой колоде, либо, используя удобный научить брабансона говорить «меня здесь нет». Пока силился заключить копыто между колен, мимо несколько кибиток, кто-то предложил, отказался, субтильно или на арго-ж, будучи централизован на своём. Удача на месте, странно скособочена. Тут побрали дьяволы, коих, сколько успел, было трое.

В глаза бросается поляна, кругом уже не знающего как изгалиться костра, подвешен котел-копоть с кипящим, трое джентльменов в одинаковых клетчатых и серых котелках. Лапсердаки и рейтузы в красно-чёрную клетку, через зады сливались с природой, рассчитывая, заползёт ангиостомид или олигодон покороче, на нос ночной коконопряд. На уполовиненной ходуле сколько могла бесшумно в наибольшую, притаившись за раскидистым оноклеи, принимать звуковые волны. Отчего же ты сжалился над ней, и не дал умереть своей смертью? Да какая жалость, так, прихоть художника смерти. Не мог ждать, когда она издохнет. Неизвестно сколько сил, а у нас сам знаешь, вечерняя поверка. Зачем тебе было ждать? Так должен же я был распилить ей голову. Вот ты и попался. На живую она крепче, что ли? Ну помучилась бы, что ж такого? А ты сперва облагодетельствовал сердце. Ха-ха-ха. Верно ты его уел. Сжалился, ха-ха-ха. Давеча трёх до смерти затоптал, а тут сжалился. Но тогда иные обстоятельства. Вот ты попался и второй ногой. Вывод: стариков и старух тебе жалко. Ну жалко малость и в чём переадресация? Я помню собственных, которые кое-что претерпели дожив до сотни. Осмелюсь заметить, что если у человека есть бабка и уж наипаче дед, вовсе не мудрено, что они пребывают в почтенном. Ха-ха-ха. Ловко ты, Нет ну каков нахал, Какого быстрого нашёлся подбрил. Ты, Больной но не весь, с каких пор у нас больной? – Нет ну каков нахал. Сколько не думал над этим, всякий раз выходит, что с рождения. А почему же? Родители нездоровы были? Да нет, здоровые родители. Я, вероятно, здоровей и не видывал. Понимаю, только ты у них больным получился. Да что я, ты возьми в рассмотрение братца. Да уж, братец у тебя был что надо. Только зачем ты его ночью палкой своей забил, по сию пору мне невдомёк. А чтоб он, очко надутое, на чужое добро пасть свою не разевал. Я барышню выкрал, а он с ней любезничает. Разве тебе жалко? Всё равно бы померла не под тобой, так под ним. Выходит, что жалко. А отчего это мне не должно быть жалко? Я разрабатывал план похищения, а он любезничает. Видишь, Нет ну каков нахал, и Больному но не всему жалко бывает. Ты, Какой быстрый нашёлся, не при тут на меня со своими изворотами, мне не так жалко, как тебе. И вправду, не так ему жалко, Нет ну каков нахал. Ему жалко по-хорошему. Из такой жалости расцветают букеты в честь Венеры. А из твоей, Какой быстрый нашёлся, только праздник легавым. Виноват, Нет ну каков нахал, понимаю, что виноват. Давлю в себе, а всё равно лезет. Прочих во всех смыслах нисколько, а если какого-то старика убивать, так рука не поднимается без мотивационного домкрата. Ведь он же жил, силы тратил, старался, карабкался, а я его тростью по голове. Трость, в первый палкой, у каждого из своя. На одно лицо, из в тон маскарадам гофера, с харалуговыми, румбы и смертоносны (это только со временем). Смычки одесную, в случае чего пущены в с превосходным. Виноват, так мы измыслим наказание, Нет ну каков нахал, но с умом, многозначительно вверх палец, прощупав подбрюшье окрестного кислорода. Будет и кара, и перевоспитание ценностей в едином котле. Тут как раз и случай. Ведомо ли вам, бедные мои друзья, что нас с вами самым бессовестным образом? Подло, скрытно и вероломно, в лучших традициях гомеровских циклопов. Нет ну каков нахал не оборачиваясь, сохраняя прежнюю, совокупил трость с воздухом, тупым концом по адресу куста, устроилась Герда. Не успела даже разгерметизироваться, в лоб несоразмерно со лбом тяжёлое, из глаз легкомысленные зачатки, осознание происходящего оставило. Пала в темноту лесного полога, пригодную для идей фикс и семенной жидкости. Очнулась не видя ничего кроме двух-трёх выходов из создавшегося. Обозрению прочего мешковина, помещена, ворованная с левады рамбулье, собирательный капиталистического цилиндра. Смердело соответственно. Лишившись зрения, оставалось лишь, вот и принялась. Лет ей, как я мыслю, очень и очень, Нет ну каков нахал. Старая как само время, я и не подозревал, такая старая может быть. Так что тебе, Какой быстрый нашёлся, в самый. Если ты одноногую убьёшь, прочие старики будут казаться тебе младенцами или в крайнем случае юношами. Этой столько лет, что так цепляющая тебя кинетическая энергия зашкаливает. Ладно, Нет ну каков нахал, знаю я, что так будет лучше, только давай уже после дозаправки я её пристукну. Вот уж верно. У нас там всё, как будто, подоспело. Жрать охота. Ну уж дудки. Забьёшь старуху, тогда и станем угождать внутрь. Чтоб все сегодняшние были окончены. А то мне никакого счастья не доставит, а ведь я тоже мешал. Услыхала противоестественный шум. Донёсся не спереди, фобурдоны джентльменов, с правой света, с куст папоротника, при всех расчетах не стал имманентным равелином. Чем в то, Готлиб, была готова, на геликоптеры древних греков шли отрезанные уши африканских тумбослонов. На предмет ловкости Гримо не питала, хотя иной была склонна, вспомнить помянутый цистоптерисный равелин. В случае (а он, как понятно, постучал в) если её джентльмены врасплох, рохлю сгребут вернее неверного. Вот бы Готлиб, ещё. За годы торговли останками святой инквизиции, вылезал из колетов и схулов, протискивался через дуплини и во многие эхопутаницы (отчего-то профессора и приват-доценты полагают, осталось мало-во-плоти), драться будто свора трезвых викингов с видной через кожаные штаны опалесценцией, когда-нибудь беспременно явятся и поберут, и врать, подворачивался случай, единственный при рождении, превосходно. Такого враля как, разобраться, не осознанно не встречала, если и (допустим на это место мог Изамбард), так славно, всё приняла за чистую (сомневалась даже в прификсе на валежник, сама назначала). Засел в лоховине неподалёку от старухи, джентльмены резко переменили. Что-то долго сегодня. Мозги у той леди густые, вот никак не разварятся. Ты, Какой быстрый нашёлся, откуда её взял? Из книжного хранилища она. Я к ней два дня присматривался, чуть абонемент не получил. Из хранилища, ха-ха-ха, вот я и говорю, мозги дюже жёсткие, сколько книжек поглотила через чтение. Так радуйся, Больной но не весь, сам умнее станешь, а то и вовсе выздоровеешь. Ну так что, достаём бабку, Какой быстрый нашёлся ей голову мозжит, в самый раз и похлёбка подоспеет. Не поверите, вы мне не поверите, друзья, но подле нас снова оказался, помолчав, прислушавшись, Нет ну каков нахал. Прячется под тем же злополучным, что же сегодня за нашествие такое? Покажись нам, вероломный шпион, не то придётся извлекать тебя самому. Папоротник зашевелился, Гримоостолоп на поляну. Нда, этот не столь стар, его я, пожалуй, и сам убью. Зачем ты подслушивал нас, сообщи перед смертью? Я вас не слушал, слишком много бреда, спокойный ответ. Я искал среди вас старуху. Она пошла сюда и не возвратилась. Так старушка тоже твоя знакомица? Так она у нас вот. Вон, в мешке отдыхает. Мы как раз собирались. На это ничего. А много вас таких у поляны кружит? Нет. Хотелось бы знать точное число, поскольку в вас угадывается человек с образованием. Скажите, любезнейший, не знаете ли вы, раз уж вы здесь, как открывается карта? Что-что открывается, карта, вы говорите? Уж не знаю, о какой карте идёт речь. Об игральной разве что? Так переворачивайте её к низу рубашкой, к верху картинкой, вот вам и откроется. Карта, значится реинкарнационный через земли. Как её открывать, вы не знаете? Как её, не знаю. А куда ведёт сказанный? Не к сокровищам ли? К сокровищу, не задумываясь о вопросах понятийности в феноменологических интерпретациях (а тут впору говорить о соцреляционизме). Джентльмен вообразил вроде гроулеры золота (столь распространено, не действует банальность) и драгоценных (разнообразны и оттого универсальны). Пожалуй, убивать вас мы повременим. Давайте поговорим об этом сокровище. Большую ли оно имеет ценность? Очень большую. Великолепно, получившееся признано мною удачным, а где, вы говорите, помещена эта карта? Герда её с собой. Она ведь её. Герда это… – Нет ну каков нахал со всем доступным вероломством индивидуализировал мешок. Да, так зовут старуху. Сильные руки обольстителя установили вдоль дерева и развязали. Диспозиция. Гримо по левую, по правую Больной но не весь, за костром Какой быстрый нашёлся, Нет ну каков нахал застыл перешагивая через, с любопытством взирая и поигрывал универсальной в постижимости. Когда махну рукой, сделай так, чтоб они хоть на сколько-нибудь вылупили бесплодно, позади Герды невесомый. А кто это там у нас ещё объявился? – себя ждать Нет ну каков нахал, страдает хоть кто-то харпаксофобией в этой окрестности? А это я, вот хожу здесь… грибник, одним словом, в круг света. И много ль насобирал? Да ни одного. Все будто под землю утянуло. Вы, стало быть, из одной шайки (хотя сам с теми двумя был из одной шайки)? В нашей карте они балбесы, Гримо, после чего обернулся к Герде. Так вот, о вашей карте, Нет ну каков нахал, ба, давай, предъявляй. Да хер тебе, у меня шишка, мокрая от пота старуха. Мысленно готовилась, велел Готлиб, ещё к некоторым вроде марьяжа дочери и последнего пути, это сугубо мысленно. Не зря в паспорте эристиковедьмой, для могущественного телекинеза требовались многие, здесь требовались немногие. Наковыряла из ворованных фейерверков, ногти всегда при ней. Может до той степени, руки устанут тереть глаза и до степени когда период полового созревания сына останется незамеченным. Вкралась корреляционная загвоздка, изложена далее: не переходящее во взрыв горение параллельными слоями ослепит всех кто есть на. Тогда глаза зажмурьте. Как же мы взглянем на карту, когда зажмурим глаза и как мы можем знать, что вы настолько благонадёжны? Или вы это… поздно сообразил, мозгляк. Махнул, резко своей. Заполнился крупицами порошка. Трость Нет ну какого нахала в Готлиба со стороны пирамиды, Герда одним заскорузлым о другой, нестационарная форма искры. Стояла зажмуренной, приготовила лоб, вспыхнуло. Ярко, чрез зажмуренные резануло по, а уж как резануло по ушам. Ни хрипов, ни чмокающего, где-то далеко сзади, нечто о нечто. Значит Готлиб, прохвостливый варёный репей, сумел, угодила во что угодно (будто кроме деревьев ещё проходила Всемирный паноптикум и строился Бостонский маяк), не в его бесценную. Жалюзнула одно веко, на всякий отскочила в катет от ближнего, пригнулась, полагая, совершено своевременно. Все предосторожности напрасны, ослепление не хуже чем Василию Болгаробойцу. Зрячим Готлиб и она, прочие вокруг ни зги, пропущенные через страуса кроты. Нет ну каков нахал, раскорячив цирлы, выставил связи, перед, отрабатывая кон в жмурки. Больной но не весь стоял и тёр и Гримо. Какой быстрый нашёлся впрямь очень скоро далеко от алоди, не все инжиры в лесу суждено миновать. Пал на политрихум и сделал вид, затих. Расправились с Больным но не всем. Готлиб, беспременно неутрачиваемый кинжал, снова горло понять не может, отчего оно в проскрипции первым. Кровь из рассечённой плоти площадной водожилой, воспетой не выходя за пределы провинции. Нет ну каков нахал попытался в переговоры, ссылаясь, кое-что сберегли за жизнь и готовы предоставить. Готлиб бросился в ноги, повалив, Герда рухнула протезом в рот, проломив одонтопагусы и затылок (вот эти двое и вступили в дело, выказав, отчасти, части своих натур). Трёх джентльменов в определённой семантеме не стало. Криптоархеолог великодушно добивать бессознательного, старуха к Гримо, беспрестанно тёр, ослеплённый порошка, обходительностью Готлиба, якобы мирными Драгутина Дмитриевича.

Сэр порошком копыта орловца. Вокруг холодно и уныло, как бы на земле Димена во время серно-огненного дождя. Моросил мелкий, бич крестоносцев, поясница ныла, не привычная к долго не надеваемому. Ерихонка приторочена к седельной сумке, вызывающе торчала к хмурым клювом. Звенья хауберка холодили круп. Конгломерат под подолом Мелюзины в месте переправы. В двадцати аллюрах в гальку легко на речных водах паром тёмных веков, притороченный к натянутому на другой пертулиню. Предстояло аннуитетно разделиться. Их восемь. Надобно образовать два по четыре, уже не могло вселить страха в неверных. Сэр решил, лучше всего интенции похода. Знал, леди, сэр, леди как и сам захотят освобождать Святую. Знал, сэр не пойдёт за, у него аллергические на всё сакральное. Вероятнее захочет отправиться умертвлять дракона. Так и вышло, что так и вышло. Лёгкость, с раскол от бойницы до рва, обличала, из конгломерата обдумывали затруднение, теперь мифическим, грядущее поражение царизма, оставшееся в прошлом удушение балки повешенным. Один отряд пылил освобождать Святую, другой видом инфаркт дракону (одно из самых бесполезных резюме). В последний сэр, сэр, леди и леди. Сказанные четверо верхом на паром, сэр после донельзя грозных сэра спешился, крутить тимпан лебёдки, чрез пропущен, тянувший на тот берег неудачи. Коим надобно в Святую, пустили битюгов по жёлтой, тянувшейся до определённой рубикона вдоль гипаниса. Вереницей, по двое в ряд на той уже, неизбежно соприкасаться ногами и секретировать. Грязные, зеленью травы и чернотой земли, посреди гептархии, ночевали не снимая, укрываясь плащами, крестоносцы нищали. Первым сэр, держа открытым забрало водружённого после разделения на положенное. Чередуясь, леди с леди. Замыкал грузный сэр, роль в меру надёжного тыла. Клевал носом на спине верха основательности, присмотренного на ярмарке намеренно, в полон той же ночью с пятью трупами за собой. Не столь давно, будто раскумекали через предсказание, вскоре придётся тащить на дело. В поводу у сэра ещё, телегу с турнирной снастью и зеркалом. Подобная телега и отряда сэра, прихваченная из нужды и без настроения прихватывать сверх прихваченного. Стелящийся кругом плакор самое унылое место всего, путь самое унылое в жизни, жизнь самое унылое после смерти. Вечно нимбусы, моросил, порой, безокий, совмещённый с электромагнитным стремлением, лежали серые флюориты, куда ни бросишь, всюду, леди подозревала, ленивые броненосцы. Сэр через два равномерной тряски пропустил леди, привязал поводья к луке, освободив, снял латные, извлёк из картулярия прихваченную в поход. Содержались два сэра Мэлори, именно «Книга о сэре Гарете Оркнейском», «Повесть о Сангреале». Оперев приблизительно в, восходила шея, наугад, чуть далее миттельшпиля, за рейхлинизм, являя круглому столу нетипичность нрава и обыкновения. Прочитав, перевернув на следующую, обнаружил странность, при виде, иной бродячий дидактик проглотил язык. Сочинение о Святом Граале другой повестью, на солецизме каждой правой, на каждой левой, только во втором апокалипсиса. Обратился к первому отступу, узнал из, индивидуум книгопечатником и верховным судьёй города Цзиндэ провинции Аньхой, Ван Чжэнем. Путаница с литерами и набором, вторая макама, перемежающая о Граале, в себе сухой конспект, точно не сэром Мэлори, о крестовом Сигурда-приспособленца. Несколько раз свод об Артуре, прихватил из большой сердечной к про святофиал, за изучение норвежского похода, намереваясь вынести полезное и ещё раз убедиться в мерзости других. Чем далее вникал в латинократические выверты, больше ужасался. Начиналось безобидно (Сигурд, я не смог найти твой меч в кучах пыли, гроб Господень приставлен к стене лавки ритуальных услуг в Старом городе, Саладин каждый вечер целует Ричарда Львиное сердце в уста и тем продлевает его лихорадку). Пять тысяч почёсывающихся на полусотне кораблей, посланные на хер риксродом, обуреваемые лишь только религиозными отплыли из Норвегии в Англию. Там Генрих I позволил перезимовать и весной дальше, отряхиваясь от английского гостеприимства. К концу лета или уже осенью города Сантьяго-де-Компостила в Галисии, снова разрешили зимовать, зимой безхлебицедефицит, метекам запретили продавать амброзию, не долго думая захватили бург приютившего, разграбили и перебили всех как ртов. Поплыв встретили пиратов, так же атакованы и убиты, тут самый недалёкий рыцарь к тому же страдающий морской и не участвующий в бою понял, это во славу Христа. Помимо прочего захвачены восемь кораблей, попытались составить в крест, не давали раздавшиеся от возмущения шпангоуты. После водно-религиозной эскапады высадились в Аль-Андалус, захватили и умертвили ещё замок, на сей ссылаясь на нежелание оного в лице жителей принять псевдокульта Христа, отринуть Маху как мать всего сущего. Воевали в Лиссабоне, в Алентежу, в Алкасер-ду-Сал, почти всю янакону. В этой части о мотивах мало. Роль языческие верования, жажда добычи, голод, необходимость развивать плечи, страх быть поверженными самими, жажда крови выдаваемая за религиозный опыт и похоть, не выдаваемая ни за что. Не оставляя чтения в надежде духовного просветления норвежских, перешёл к главе, оказались на Болеарских, дорогу преградил отряд сельджуков с бородами и копьями. Обряжены в лохмотья, не счесть сезонов на плечах, не стиранные и не чинённые иглой, с чужого. Сэр на гладком сером останце, смотрел как с ближних голгоф галерея из крошечных с элонгации, с чем-то вроде копий или рыбных удилищ. Отряд давно от реки, держал прямой к башне, охранял дракон или там, может, пещера, помнил плохо. Уточнить у товарок, леди и леди. Проклятые сплетницы знают всё про всех, где дракон, где мантикора, в каком лесу грифон, в каком, спаси святой Ариосто и помилуй, гиппогриф. Думать не желалось и не думалось. Об отряде с холмов, сельджуков, определил сэр, они. В эту зловещую припомнилось как посвящали в рыцари, в давние, полные глупых, как представляется ныне, мечтаний и надежд. У сэра были надежды. Никаких не сэров, просто, Сомниума, Малума, Пигритию, Мессира Кордиама, далеко после баптистерия, в каменноузкий зал с длинной деревянной скамьёй у жёлтой стены, дожидаться вызова. Обряжены в исподнее, обезвоженные штаны и рубашки, спали, мылись, поверх носили раздобытые фрагменты. Пришлось половину часа или около, напыщенный герольд в ярком камзоле, глядя в никуда, зычным высоких претендентов, хвала вынесенным клозетам хоть в рог не затрубил. В большом тёмном с тромпом и стенами не видными во мраке пустой трон, вся позади бархатными драпировками, четыре сильхромовые фигуры перед, установленные на одно. Сомниум, Малум, Пигрития, Мессир Кордиам как велено ранее, подошли, отворив заднюю каждый доспеха, изворачиваться и кряхтеть, втискиваясь, устраиваясь с наивозможным, церемония посвящения длинной как обвинительная копролалия. Дольше всех в очеловеченный бахтерец Пигрития, толще Сомниума ещё тогда. Однажды завершил перемещение, кое-как захлопнул заднюю, на крышку стоячего гроба, предпочитают переваривать осёдлые вампиры. Хорошо как почти сразу заныло колено, вынужденное опираться на шпангоут пустого, пробовал пошевелить пальцами в давно ржавых и недвижных из многих диартрозов, повыше тянул голову, подбородок не врезался в острый окоём впереди, полагалась шея взрослого воздевателя кубков. Как Пигрития угомонился и разместился, из-за занавесей по двум колеям, полукругом между ними и троном, самостоятельно фигура главного в сияющем, должен сиять, вследствие собственной старости и многократного выбытия, местами в аллергии, местами в рже. Скрипела до обличения всего на разведке, деваться некуда. В одной руке более ржавый чем сам, рубили ещё вандалам во главе с Годагислом и свевам во главе с Хермигаром, от рук, нацело скованных и спаянных пинкзальцем во мрак свода тонкие, с дьявола два расхвостишь направленный реннцойгом. Невидимый сюзерен с балкона-второго неба тянул, безмолвная главного поднималы, поочерёдно на плечи вросших в пол коленопреклонённых, каждое оказание перемежалось потоком идущих ниоткуда, повторяли клятвы и требовали с новоиспечённых повторения и святого соблюдения на протяжении всей. Не лгать, не предавать, не блудить с женой сюзерена, не блудить с дочерьми сюзерена, ни первой, ни вторых, ни третьего сэры и леди не. Не резать женщинам волосы, не взбираться по косе сброшенной из башни без соизволения хозяйки, не употреблять в пищу, пусть и в самый лютый, летучих мышей, не скотоложничать и не мужеложничать, не насиловать неверных в пустыне и их жён в городах, не отнимать у дракона голову пилою, а рубить только, не развратничать с леди вне брака, не освобождать Иерусалим в одиночку, не принимать помощи у арабских медиков, не мочиться в Святой Грааль, не подтираться плащаницами. Пикет из дюжины оборванных сельджуков с копьями и бородами в ста шагах. Жаль, в который посетовал, не полагается оруженосцев, таскали бы на себе эти шикарные сарисы и большие турнирные эгиды (у каждого к седлу привешены кулачные, на что годные, разлетающиеся от удара кистенем или шестопёром, для каких-то положенные), не то бы разогнал шутов грозным видом скачущего во весь сэра. Не то что бы я за вас беспокоился, поднимаясь с камня, скрипя к своему, но советовал бы надеть мисюрки и погрузить свои зады в упряжь. Это сельджуки, они не знают фобий и ненавидят рыцарей. Обе уже в сёдлах, сэр, медленно, ненавидя джигитовку. Сначала попробую сговориться, опуская забрало. Всегда полагал, слова из под более таинственно и волнующе, внушительно и лучше запоминались. Свой выковал сам, являл миру ксенофобмаску с носорельефом и выточенными оскаленными, с приклёпанными сверху толстыми медными рамами и витыми рогами, у обкорнанного марала. Могло забрало в виде всего лица, отдельно очки.

Поправив, чаще норовили спасть с иссушенного солнцем, широким на дорогу, от церкви к мосту и под тем, символом победы над плесенью при помощи реактивов. В правой высокий деревянный лекиф, с вырезанной трёхголовой в кольчуге, с двумя протазанами, по одному в каждой. Из голов, правая со стороны смотрящего, более остальных, досконально до периорбитальной клетчатки. Щерящиеся в оскале, сведённые, раздутые. Умопомрогнев, холодное пламя из ладоней, мешающее напиться из ручья. Долго шукал в своей подобное, к апагоге, ирландская Морриган, три ипостаси, Бадб, Нейман и Фи. Хлебная крошка с ощеренной пастью, решил для себя, Бадб, одна из пантеона. Ваза узка, могла свободно под широкими, не потеснив переднего и заднего. Изо дня в день, на протяжении лет одно и то же, столь упорно, не дотянул бы ни один венский импозант, дотягивал в одном сюртуке от 11 ноября до вторника фашинга. Синие чембары, широкий, шитый игрой в бисер корсаж, тонкую зеаметовую, приятную для шагрени, поверх до пят видлогу с рукавами и белую чалму, украшенную маленьким дифракционным во лбу, при нём, как понятно, огибал препятствия. Впереди каменный понтон, являлись люди, отчаявшиеся добиться от жён неестественного совокупления и желающие раньше положенного распрощаться с. Отчего бы им так долго, достигать узбоя и тут кончать, никак не мог уяснить, разумея, однако, что кому-то, впрочем, идти близко, возможно где-то неподалёку затеялся обскурантический городок. В две седмицы раз, бывало и чаще, какой-нибудь на мост, останавливался, думал, что думает, решает, на что-то решается, вниз головой в богот. Один из таких после себя палею из реестра. Эмиль Коновалов «Апология самоубийства», Солькурск, 1848 год. Объяснялось прогрессивное мальтузианство о бамбуковом, стартует к орбите из самоубийц. Хартофилакс заглядывал в переплёты всех, прихваченных вояжёрами в долину, и эту. Ознакомление с натугой, стал понимать утопленников лучше, не так пробировать и мысленно оплёвывать их могилы, импрессии, как от Аристокла или почти античного, не получил. Увиделись сёстры. Растворяли мох на валунах перед домом и грелись на, выпячивая из пазов кости. И где только такие старики находят пошляться, старшая, завидев. Но что-то добыто. Подарок, подарок, соскочила с камня и нетерпеливо заходила перед, ожидая, гость подойдёт и вручит сказанный и понятый. Это что же, обратно? – обиженно скривив. Никак нет. А что же тогда? – подошла вторая. Ведь эта та же ваза. Необходимо разъяснение (необходимо ли разъяснение?). В прошлый искупительный раз, справляли очередной год бороды хартофилакса (не претендует ни на что кроме волглых сужений век), сёстры преподнесли такую или очень похожую на, втюхивал хартофилакс. Вот утверждал, другая. Ну конечно другая, хартофилакс. Я намеренно вырезал вам такую же, позабавить и проверить внимательность. Раз так, то спасибо тебе, о мудрый хартофилакс-наперсник, старшая, младшая легонько в усы. Праздновать, соглашался на требования сестёр, из, в обычные дни, не рождался ни один, с возмущением. В изобретателя ансерпиннама, хартофилакс и старшая разбежались в разные, младшая осталась в качестве арбитра. Хартофилаксу разводить ластами под, старшая пыталась оглушить зарядами взятыми из припрятанных фейерверков, доплыл до заводи и попытался на материк, спихивала коромыслом, взбежала на мост и бомбировала на голову, переплыла на другой и началось дегаже на крестах, вывернутых из божьей нивки, сумел сместить в приготовленную, стал бросать в лицо теллус и псаммит, застить глаза, выбралась и побежала сжигать библиотеку, никак не мог допустить. Силы в хартофилаксе ещё много, оставался теми же крюками и пастью епископа, одолевшая без счёта упанишад голова шалости со скрежетом. Сёстры набегались и запыхались, сели играть в кровавое лото. Скучнейшее, только можно от Австралии до Новой Зеландии. Старшая, на правах, доставала из мешка деревянные и громко обличала цифирь, хартофилакс и младшая, должны зорко, совпадает, хаотично на картах. Бегучка заполнялась в горизонт (иначе бы это был столбец, да), счастливец кусал в запястье или в щиколотку противника, вся карта, кусал в шею. Вымучив пять или шесть конов, старшая объявила, желает пригрохотать в гости к хартофилаксу. Делать нечего. Младшая занесла репрезент в дом, по дороге к церкви, напустив до жути ветхозаветный. Не успели и десятка, остановился, звонко хлопнул по лбу, от изумруд вдавился и отброшен обратно с крупностью, едва не утянул за собой чалму и голову. Вот ослиный остолоп, с чувством, да я ещё в прошлый раз позабыл у вас в шалмане свою трубку. И вправду, я её нашла на воображаемом камине. Сейчас я, дирижаблем туда, вы канайте, а я догоню, прогрессом в дом сестёр. Нагнал, не успели сделать половины от оставшегося. Титаниды за излюбленную маету, колку дров, хартофилакс сказал, скинет трубку к остальным. Вскоре присоединились. Старшая рассказывать про последнего утопленника, какой аноморфоз на хребте, младшая, и сама видела, лупилась на даренный ими кувшин, подобие, оторвал от себя сегодня. Стоял на, не покидал ни разу с самого дня прошлого сретения злокозненной бороды (сомнительно как, на «Мэйфлауэре» кто-то знал навигацию). День и с ним солнце над долиной к закату, на нём сотня ежей, часто скатывались и раскрывались, достигая эффекта птичьего крыла. Сёстры затемно, хартофилакс, хоть и не спал более двух кругов неизвестно чего, взялся читать про исконную нихондзинов и фрязинов, может закончиться чем-то хорошим только в том, XX-й никогда не наступит и даже свернёт в обойный рулон своё преддверие. «Эпизод десятый. Якудза не желают расставаться с, бегут вслед за стариком. Старик примечает, косорылые присели на хвост, берёт путь к собственному дому.

– Хрен догоните, японумать вам под дышло.

Эпизод одиннадцатый. Ганс решает пристать к родному берегу. Всходит на скрипучее крыльцо, отворяет кособокую дверь и осторожно внутрь.

– Эй, старик. Ты дома? Вот старый хрыч, небось замыслил что-то недоброе.

Эпизод двенадцатый. Ганс входит в дом. Вольготно располагается за деревянным столом, установив портфель на колени, от безделья решает отведать уворованного утром яблока. Пальцы обнаруживают шершавый брикетец внушительной толщины. Деньги. Ганс не теряет разум от счастья, не бросается скакать по хижине, ликуя и бессмысленно хохоча. Справедливо полагает, деньги бесхозными не бывают. Хозяин Маркиз. Ганс припоминает как было дело.

– Язви твою душу, Маркизоид.

Эпизод тринадцатый. Пересчитывает купюры, в саду слышится шум, в дом влетает его вываливший язык дед, за ним те самые японцы, из кабинета Маркиза. К этому времени деньги снова в портфеле, сам задвинут под стул и насколько возможно прикрыт ногами восседающего Ганса. Видя в руках старика свой портфель, всё понимает.

– Ганс, внучок, совсем власть обасурманилась, дай ты по зубам этим недосёгунам махшатной доской, я всё прощу.

Эпизод четырнадцатый. Один из японцев легко пристукивает старика ребром ладони ниже уха, тот как подкошенный падает на пол и затихает.

– Эй, японожимолость, что себе позволяешь, здесь землетрясение не скоро будет, ему есть что терять. На кой ляд вам этот портфель, арендовали очко в центре города? Там ведя кроме яблок только язвичерви в.

– Каких таких ябурок?

– Да вот таких, зелёных, ни одного бонсая, кишки из всеяпонского сэппуку тебе за шиворот.

Эпизод пятнадцатый. Японец терхает застёжку и запускает внутрь короткопалую лапу. Извлекает на свет и очень удивляется.

– А где деньги, ходячий мерутвец?

– А не хрен стариков бить, так и не пропадали бы деньги, зубчатые колёса тебе под дышло. Ладно, поскольку иностранцы, пошлю вас на хер по доброму. Только условимся на жёлтокрови, деда моего больше без приказа не бить, не то опять наличность в яблоки превращу.

– Ты же докутор, как это «превуращу»?

– Вот так, поезжай спроси на Дэдзиме, как там голландские бугры в бугров превращаются.

– Дерай тогда, не то…

– Что тогда, масть желтопузая? Будду натравишь? А у меня Яровит в близких, он его соломой с головы закидает. Ладно, только для марвихер-волшебства буркала свои запахните. Они у вас и без того… не слишком раскрыты, ну да всё равно.

– Мы закурывать, а ты сбегать.

– Ты что вертухай от Токиозоны? В окно даже пердёжь не вылетает. Дверь ваше косорылие перекрывает, смотри, сквозняк в заднепроходное залетит. Так, на счёт три. Колдую один раз, если не закроете, больше ничего не. Так, этот портфельчик мне, да убери короткопалые, кимоно без встроенного.

Эпизод шестнадцатый. Японцы переглядываются и выжидательно смотрят на Ганса.

– Три. Не открывать, пока по морде не съезжу.

Ганс меняет портфели местами.

– Ну теперь хоть пальцами растяните, вот хрусты, нюхать будете?

Эпизод семнадцатый. Главный из пары недоверчиво принимает портфель и заглядывает внутрь. Увиденное там полностью удовлетворяет, уже более благосклонно смотрит на Ганса.

– Ровуко. Ты нам годиться. Пойдёшь говорить с камуорра.

– К какому тебе ещё каморре, нехристь, мои услуги стоят больше чем твоя хара, умноженная на всех сенсэев.

– Да, да камуорра.

Эпизод восемнадцатый. Ганс захвачен и уведён в плен к якудза, этой ночью назначена встреча с итальянским разбойничьим обществом каморрой. Гансу даже не удаётся поверещать из кареты.

Эпизод девятнадцатый. Кому-то приходит в голову вырыть яму на той части дороги, обыкновенно следуют кареты, ландо, пролётки, прочие проезжие скрипучки. Дело происходит ночью. Переднее левое колесо экипажа на полном ходу в яму, раздаётся треск, жизнь передней оси на этом завершается. Кучер соскакивает с козел, пассажир покидает мягкое сиденье.

– Ось треснула, кузнеца надо.

– Какого тебе кузнеца, это ж не подкова отскочила.

– Да пошёл ты.

– Да пошёл ты.

Эпизод двадцатый. На дорогу выбирается Снаг, любопытствует оставленное без присмотра транспортное средство. Долго скрывается в тени дерева и ждёт, не явится ли кто. Улица пустынна. Снаг напускает на себя вид, будто он загулявший прохожий, изрядно подвыпил и ноги его не вполне. Проходит мимо кареты, теряет равновесие, заглядывает внутрь. Открывает дверь, оказывается. Ложится кимарить не на широкую и длинную, обитую мягкой кожей, а залегает под. В тепле засыпает.

– Чтоб всех каретчиков этой ночью водкой накачало.

Эпизод двадцать первый. Снаг просыпается от грохота. Подскакивает, ударяется головой о низкое сиденье. Грохот не утихает.

– Да тут делов-то, раз, два и в дома. Сейчас где треснуло планками пришмандошим, так до дому и доколдыхаете, а там уж ось менять, если что свои с двух сторон вставляйте.

– Ты знай себе дятли. Сами разберёмся. Не люблю я болтливых.

Эпизод двадцать второй. Едут, Снаг под сидушкой. Из разговора узнаёт, едут к всеотцу. Останавливаются в воротах. Карету и въезжающих досматривают, но Снага не находят.

– Что, опять без раскрытия заговора?

– Да пошёл ты.

Карета проезжает к дому».

В доме, выяснится через два, протирал портки Гримо Вуковар, по совместительству таверна «Бэкон и свинина», Готлиб Салем в одиночестве за столом, давно оставленный агентом, макабрическим пивом забвения. В заведении демос, у на носах чернила от регламента, римской черепахи, родителей на гимназический выпуск. На пирушку. Три многосоставных в правой залы, интервалы в стенах на губернию, только там и были, теперь группами по двое-трое, в честь пока неясного для Готлиба, но не чьей-то ирифии или требы, это уже втянул ноздрями. К тому времени сильно в подпитии, решил твёрдо, твёрдо и бесповоротно только пьяницы, в том, пьяные до, хвала Аристотелю, категорий, установить что за претекст заставил присобраться в этот майский погожий. Так надрался, не замечал туч за окном, от тех скорее. Зинон Сивопляс, Мардоний Савич, купец первой гильдии, Феофил Пересыпов, Косма Беатович Бядко, музыкальный дирижёр, составитель нотных антологий, Гиацинт Прохоров вместе со своим неразлучным Протасом Накаряковым, лжецом, Готлиб не жаловал, старик Маркелла, слепой, на попойку по запаху предвкушения, Нифант Пассарион, только из Мафры, Ириней Акимович Ветров, поп из Знаменского, братья Рудаковы, Иосиф, Евдоким, Геласий, Яровит, Серапион и Пшемыслав, братья Иессеевы, Теофраст и Теофельс, хоть не заявился их папаша, известный в узких чудакозатворник, пушкарь Инесс Дёмин, картограф Тертий Борноволоков, четверо корабелов, по именам не знал, знал, корабелы, умалишенец и шут Авель Шикль, путешественник, картограф и антрепренёр Текус Буров, по прозвищу Текус Бурый, точильщик ножей, считали лучшим в Солькурске, Лавр Извеков, все Лаврентий, становилось понятно, идёт о Лаврентии, строполителе кромок, копатель отхожих Серапион Истопников, вслед истопник городской котельной дед Иван, Сигурд II, думающий, крестоносец, Герман Нефёдов, лавочник по части бакалеи, Семён Афоров, лавочник по части галантереи, Готлиб Сиверсен, приблудный швед, непонятно промышляющий в Солькурске, Андрей Пятирублёв, самый агент Готлиба, два назад про Иордань и сокровище князя, не явился, видно зря так опасался воскреснуть, воскрес, непременно был в числе. В завершении описания конгресса, больше таинственного чем спонтанно-влиятельного, важного для многих и их, следует, перед официальным застолья вышли, построились в три, намеренно нанятый вспыхнул магнием, заставив хозяина таверны запалить у входа позади третьей гостей плюмы, для пущего. Фотокарточка сохранилась, адепты пожалели, схвачены на и оказались с другими, жалели не меньше. Стоял тогда среди коммонеров, но, сильно пьян, смотрел на редких по такому безлошадников и махал, вращая планету умудрялись оборачиваться, иные дальше с апломбом избирательной слепоты.

Шли-месили солькурскую пыль, солёную в мире, под двенадцатую часть суток. Готлиб во главе отряда, Гримо плёлся, опустив, уставив взор в задники башмаков провинциального энциклопедиста. Стала вспоминаться, неожиданно, каким манером все, первая встреча и разговор, могли состояться тридцать назад, но во время тех в выколотой, сшелушивали кожу почти все, тянул в Нерчинской. В тот день у окна в каморке под стропилами, созерцал комедию за грязным. Презентация дурости любопытна особенной сервильностью, орга̀н глухому, приват-штора ничьему мрачному сексоту. В высоком четырёхэтажном против «Бэкона и свинины» жилец решил маячить только в окне самого отверженного землёй четвёртого, как было видно, намеревался. Гримо, устроившись, приступил с предвкушением затянутости, как плита конуры, после краткого приструнилась к стене и кто-то. Не хотелось оборачиваться, пропустить прыжок плёвое, хотя гости жаловали не часто, в другое время он с интересом, кто решил проведать, поохать и поморщить по его адресу нос и складку между глазами. Не успел приветствовать пришельца, иноход решительно вглубь и в окно. Это и был, умозрительные фанфары-литавры, Готлиб. Куда это вы там вперяетесь? Да вот, тот человек сейчас умрёт. Да ну? Может ещё передумает. Залезть на подоконник и передумать, это наебательство. Не такое это скачущее по воздуху седло, самоубийство, чтоб единожды решившись, сразу приступать, надобно думать до последнего момента, ведь не вырезку же он на рынке, окажется тухлой, подмешает тёще. Под окном нашлись дела у прохожих. Толпой, задирали, судачили между, между начали сновать торговцы квасом, появился гитан с медведем, все обнимали, стали рыть зумпф для мыльного менгира, немедленно городовой, заявивши права на первую чарку, из общества силились увещевать, напротив, подзуживали, упирали, капитулянт и из окна не, на корточках на подоконнике, одной рукой за косяк, другой за распахнутую наружу. Надобно ли подобное сему для подобного в дальнейшем? Может так для него лучше. Как это лучше? – удивился, присовокупив далее свои обыкновенные о надобности в природе понятия морального сознания и негативных человека и природы и прочие зачатки рассуждения. Хорошенькие, однако, у вас вопросики, Готлиб только на секунду к Гримо, тут же к пыльному. Только не понимаю, при чём здесь зло? Как это при чём, долдон? Само убийство, само, вы знакомы с диалектикой Ликурга? Это смотря для кого и какая, на хер, у Ликурга может быть диалектика. Возможно этот, голова в шляпе к стеклу, хронопреферансист. Пустил по ветру неудачи весь городской бюджет, нахватал пассивов, которые нечем, сдал в копигольд не невыгодных какое только можно, многое вынес и из собственного, а я слышал, в одном игорном приняли ставку куском стены, не оставив постельного, если такой кровопийца покончит с, для его семьи и арендаторов опрощельгота. Но для кредиторов сплошное зло, тут правы. Плакали теперь денежки под матрасом вне их юрисдикции. Да небось всё равно с вдовы потребуют. А может всё не так, смотря какие предпосылки, может… может он несчастный человек, застал свою жену или возлюбленную, утешающуюся с полюбовником. Застал и, не став мстить им и уничтожать их, от горя решил покончить с жизнью (эта участь в духе Гримо, как участь та в духе Готлиба). Сошлись за что вы меня тираните и тварь ли я дрожащая или право имею, и тот, и тот со своими курбетами. Тогда смерть воплощённого милосердия, это зло. Зло, ну только не для жены и уж тем паче не для её любовника. Смогут теперь играть в мытаря и пастушку без боязни, ещё на руинах наследства от простофили, который, разумеется, ничего не перепишет на сирот. Продолжили смотреть. Тот прыгнул. Без крика, не размахивая, прижав к бокам достоинство. Народ внизу вдрызг, многие догуливать в «Бэкон и свинину», не вперялись напрасно, к поясу вертопляса каучуковый каптал, второй конец в квартире. Не долетел до земли этажа, пройдя точку последнего возврата взмыл, пропал за покатой дома. Завороженный Гримо крепитацировал как за гостем. В АПЗ-20 она бдит, из задумчивости голос Готлиба, слыхали о таком? И не единожды. Будто там грибы утягивают грибников под землю. Да, верно вы говорите, вслух Готлиб, а сам: ёк-макарёк, утянешь этих жиробасов. Небось Герда экспериментировала с загробным миром. Вдалеке подобно гефестам праведника Эльма, костяным минаретам Суматры, оторочка. Лес казался синим. Светло-синие кроны, сливались с аршой, тёмно-синие бысорвы вгрызались в землю. Множество слухов и вырезанных газетных статей в обращении, в «Губернских ведомостях» составился творческий отдел, семинарил познанием оного, освещая каждый эмпиршаг в выпусках. Безобидные индукции осторожно гласили, пропадают люди. Публике такого не продашь, произведено заключение, водятся уцелевшие единороги, репортёры представляли как коней-насильников, неясные гномы (сбежавшие каторжники устраивали филиал выколотой), судорожно развивался домысел, на том конце леса, о верно ничего ни один, кроме, Воронеж, Ростов, прочее подобное, ворота в подземный, хроникёрами как увеличенные в три раза Херсонские. Весь Солькурск раскинулся на толтрах, на северо-западе Кур, на востоке Тускорь, превращалась в Сейм и всё это как-то очень хитро переплеталось. Из леса, к месту, барильеты фабрики осознаваемы лучше. Из Солькурска в невыразимой дали почти неразличимые брыды, то зелёный, то крапчато-сиреневый, говорили, вырываются из адовой трещины, Готлиб в эти бредни не. Навигационные айсберги к «Террору-Эребусу», приближались к лесу. Перед опушкой переход в тропинку и разделение. Челночный бег под кроны и влево, неуверенный путь в авране, под булыжниками, через иные миры, поскольку в некоторых терялся из перспективы. Нечто подобное приводило к мазанке. Прирастала задней к сретнику листвы. Свито множество разлапистых оседаний, птичий гвалт по сравнению с прочим умиротворял. Старуха оказывала давление через телескоп внутри избы, через подзорную из-за угла той, через лорнет, вид, копается в несуществующем баштане, из под ладони, показывая, озабочена тучами и сильно кося глаза. Любопытен лишь Гримо, дозвонился из будки в Лазаретном, единственный из всех (о этот ненужный фатализм старушечьих сердец заигрывающих с магией) способен обуздать карту. Сошлись, составив прочное триединство криптоархеолога, эзотерической старухи и живого манекена с амбицией всепознания, в каковом двинуться за хартией, расшифровать карту-обмани себя с моей помощью. Расстелили и замолкли. А вы пробовали нагревать? Пробовала. Старуха на шишковатом табурете, провинциальный энциклопедист в опробованном углу, лишившемуся к этому большинства тенёт. Ну значит тогда не так. Пергамент чист, светло-коричневые фанали, бланжвкрапления, надиры и подтёки, свойственные всякой пережившей включая человеческую кожу ин-фолио. Час, покачивал вакуум, долой умопостигание, два часа, два часа двадцать три минуты. Разумели, если бы не та по телефону, никто не стал бы участвовать в представлении, против столь протекции не могли. Смотрел, в единый не имеющий частей, просто смотрел, прикинуть сколько сможет не моргать, словом, реактировали слёзы, пали на коричневый с неотвратимостью сказанной раньше серы. Проступили чернила, пока не много, вдохновляя в обратной пропорции. На месте расширившихся капель, по полпальца в стороны от, но теперь загадка одолена без подачи апелляции на нарушение тайны совещательной. Где же нам взять столько слёз? Готлиб уже хотел вмандошить ему по ушам (разумеется это намерение никогда бы не могло). Луком надо. Вытекло малость терпентину, Гримо первым, Герда, последним Готлиб, обмакнули пальцы, по зрачкам. Хотелось потереть, секрет сам вымоет. Прилежные навигационные гимназисты над картой и слезами радостного покоя. Анклав не весь, торговец древностями задумал окропить правый, выдающий пункт, тёмные пятна устраивали новую жизнь в пергаментных безднах. Устанавливались новые связи с пониманием, в головы мыслеобразы, сказанные друг другу и порождающие новые, явили сторону действительности, гласила: первая часть карты, к остальной площади близко одной десятой. Зачаток конфиденции к Гримо, пришлось окуляры трижды, узкая полоса с левого очернилилась. Составившись в Морриган, разбираться. В нижнем углу лес, на окраине дом, настолько въедливый, не оставалось сомнений, линия шагов в глубину, наискось, к поляне. Квинтэссенция разочарования, отпечатавшаяся в калокагатии каждого. Нда, хороший, однако же, у тебя был предок, моя любезно-замкнутая Герардина. Ты, насколько мне, а мне это весьма достоверно, поселилась в этом сплетении бурелома не так уж. Не год назад, конечно, но и не пятьсот. Так откуда же, вразуми меня нечистый, этот твой Готффрид знал, что ты расположишь здесь свои перси-вразлёт? И что это изба вообще составится после урагана, беря в разумение, в благородном обществе того времени и уж тем паче в обществе учёном, никому и в голову не могло, возвести избу в захолустье и делать на неё ставки? Построена не мной. Может и им самим и беря в разумение одно, ты не берёшь другое, а именно собственную умственную ограниченность в сравнении со сферами и полушариями иных. Думаешь, стала бы я здесь жить, за шоколадный рубль, оттого, что больше негде. А, старая карга-праведница, значит в твоей голове копошатся несколько более глубокие соображения относительно всего этого? Ну так просвети и нас с ув. г-ном Гримо, мы ведь, как никак, теперь компаньоны-второразрядники. В избе я стала жить, помещена в течения, к моменту моего вселения уже была оснащена козлиным черепом и из неё видно фабрику. Источник, раскрывай источник, ведьма, у меня уже нос болит от твоих пальцев. Изба накалякана в одном из тенглфутов Готффрида. Ах, так тут определяется выволочная былина. Бьюсь об заклад, давно ты грезишь хартиями на пергаментах с туманным смыслом. Ха, а ещё строила тут из себя «хартия это такой документ что ли?». А вы знаете, что это за пятак в лесу, есть мнения? Готлиб тоже. Оба на старуху, ждали рескрипта. Гиблое место (ну что же ещё?). Молчали, пиллюстраций. Больше ничего не знаю. Надоедливые волки-оборотни? Или старые заклятья-бифуркации древних богов-онанистов? Ступишь на полянку и между ног вырастет объединённый кактус? Потешайся, потешайся, там фальшивомонетчиков не любят и ростовщиков не любят, и краденых абинтестато, коим всё твоё платье. Двинулись к вечеру, ожидая Герду, у в отличие от, кое-какие были. Ну скоро ты там, болезная? – время от времени изнывающий от шлангистики Готлиб. Ответом тишина, однажды старуха не выдержала понуканий. А жрать ты, что в лесу и дальше станешь? Цилиндрические мухоморы? А они ещё бывают и цилиндрические? Да и далее той поляны, мне она воображается, тебе следует это знать, усыпанная выбеленными костями, вражеские силы нас не пропустят. Вон как ты её боишься. Ты бы, дуралей, тоже побоялся, если б знал кое-что помимо формы гард. Так ты выпули. Джентльмены там. Я их однажды видела в окно, кружили вокруг, хотели ко мне войти, но не вошли. Пояснения сочтены исчерпывающими. Герда избу последней, навесила серигу, что-то над тем, как будто может воспрепятствовать отмычке из колдовских будней, надо идти, сразу в лес, для умудриться, в нём и. Ни овринга, ни солнечного бомонда, чтоб можно понять, какая из сторон света за что отвечает, закат, восход, пингвины, уничтожение экспедиций, объявила, до поляны выведет по внутренней ориентации, дальше станут смотреть по обстоятельствам времени и обстоятельствам места. Под глухими кроновознесениями, пандемический полусгусток, отсюда поставлялся во все пямникосклепы и дальние пределы катакомб. Лес был старым и не слишком-то живым. Положение такого, судить по карте натурфилософа, простирался более вдаль по низу, на восток, изба на северо-западной периферии, поляна чуть в глубине, ближе к северной опушке. Доро̀гой, не поддаваться фронтальной, накладывали мшистые, заплетённые тенётами фусты и снабжённые зонт-механизмом кроны, Готлиб завёл. Мсье Гримо, как, не страшитесь рассыпанного впереди? Разумеется страшусь, не располагая от природы большими силами. Готлиб восторженно головой присовокупив определённое лица, восхищаясь признанием. А не желаете поинтересоваться, страшусь ли я? Раз вы просите, поинтересуюсь. Ну? Так страшитесь? Очень, очень страшусь, но нахожу силы в вас и мадемуазель Герардине. А я и думаю, что-то из меня силы выкачивает, Гримо обернулся. Шутка. Шли до ночи и забрали кусок той. Незадолго как впереди зарницы, старуха остановилась и велела топотать мимо муштабеле й, показался. Он горит на той поляне, неочевидное Герда. Мож лесной пожар? Эти твои джентльмены? Подобрала с земли три тонкие, в ладонь и велела. Кому короткая, первый, явив превосходное разбираться в, дальнозоркость, план и стратегию непременного победителя-штрейкбрехера. Гримо крайнюю, не мог сравнить. Колебался дольше, думая, хрычовка может надуть. Примеривался пока ведьма не начала терять. Наконец. Тут же к палке Гримо, сличая соответствие изгибов. Когда оба рассоединились лбами, старуха почти ворвалась в круг.

Коловрат брёл по одному из, раздумывал над коннотациями Каллимаха. Интерьерам каменной кишки сообщена характеристика запущенности. Полуоторванные и покосившиеся деревянные сменяла квадровая, до самопосыла груба, с вывалившимся раствором похожим на языки языческого сонма. Текеметы, турецкие, иранские, пыли более, библиотека хартофилакса умноженная на пыль на известных могилах неизвестных тамплиеров. Неизвестный или известный мало кому, склонность к хаосу как разграничению определённости, соорудил в коридоре энное ниш, заполнились акролитами, пелорусами с алебардами, глефами и бердышами, кроме пустыми и полными рыцарскими. В числе статуй образы всех двенадцати ротонды, в придачу горгульи, на дыбы единороги, пирамиды из трёх вставших на друга цвергов без шляп, из настила хвосты, как видно, законодателей, махшатные фигуры, особенно оскалом обезьяны, гидры и драконы, горбатые астрономы, грудастые гинандры с пустыми глазами, джентльмены с книгами стихов, львы, орлы, римляне, толстозадые монашки, крылатые девы, в виде носовых украшений кораблей непостижимо-далёкого флота. Фигуры на новые, обличало склад, анонимных мастерах, кубистили обнулённые, о статье в проторях мануфактуры, покупала прелесть для замка, результат о цейхгаузе, сказать музее, только для посетителей, не подразумевающим как сам мир. Думал о Каллимахе и своей, предполагая демарш и большее отметая. Полагал джагернаута за педотриба-осведомителя, вечную парадигму в умеренном хитростью злобствовании, недостижимой вершины пунктуально-ядовитой куртуазности, всё равно стремился силами. Девиз жизни, более нелепая выдумка, необходимость человечества к самоистреблению, собственное Каллимаха, потом узнал от Кантидиана, составлено манере, непосвящённым не угадывалась. Каин и Авель. Тоже были. Любимыми братьями. Голова квазикультуртрегер-необыкновенная, в неё мысли, раскрой знакомцу, тому же, округлит, поднимет на остракизм, сочтёт за, следует остерегаться. Действия дюжинного, мог предпринимать, побуждения нутра-махрового полотенца, устремления выкаченного на лафете взгляда, затверждены в старинном, со времён основания «О службе цвергов, бытия их как тулов и правилах сидения в сертамине сертаке вверх головой». Как прочие, читал и перечитывал, секретари судебного заседания инструкцию по делопроизводству, знал на память иные, самые существенные. Начинался такими: «Всё челмироздание на авантаж цвергу, соединено с СС тысячекратно». Не помышлял о революции гипостасисов, свержении тысячелетних или всё-таки ещё итихас. Понимал, на абулии легче жить, нельзя допускать симфонии, пестовать вечный нерест, миазмусловия сами собой, озлобление, по накатанной вниз, вниз и вниз, в почву земли, в почву несчастий, к центру земли, помещённое там ядро спечёт прочее в единое понятие. Любил повторять Каллимах: «никто не умеет летать, я хоть и теоретик, но корни свои помню, толкнуть раз куда удобнее чем тянуть всю жизнь, вспомните где Зоббург и откуда восходит лестница». Знал и не отрицал-соглашался, способы ведения тулов представлялись устаревшими и малодейственными, недавно устроенный в присутствии электрический свет. Не так надо, ох не так, день и ночь себе Коловрат и мыслил, как же. Подробно как, потом контурировать рефлексии вольнодумца. С чем сравнивать, если только не с яичницей с помидорами? В чертоге дромос, длинный (да там одним дромосы и один длиннее другого (на то это и замок)), длиннее выше, по спирали, в особом шверце интронизации. Дверей больше чем тайлинов в «Белом лотосе», за каждой клетневан-присутствие, свои дела тулы. Вживлены в пространство сертамины сертаки. Механизмы близки к одному, за халколиты угнетения неизбежно, ветшали, стачивались мулюры, добавлялись исхищрения, всякий тул инженер-конструктор с лейтмотивами, Муваффак ад-Дин Абу Мухаммад бин Юсуф Абд аль-Латиф аль-Багдади или Фултона. Сертамин сертак двухэтажный лифостратон на стальных кариатидах, с группами механизмов на обеих секциях. На верхнюю медная винтовая, узкая, поставленная с краю. Перед лестницей реликварий, чтоб очень много мощей, на полукруглой вершине барабаны с римскими и куфическими и латинскими, перемежающиеся в регламенте. XII С А 12 В MCMLXXIX 1900 L V N 1764 1301 S A T F ХХIII ZZ O C T O B E R. Тулумбасы вращались, когда вращались апогеи сертака, благодаря и. Каждый барабан, сорок девять, на каждой грани определённую графему или сочетания в коды. Шесть R на сорок девятом и далее. За сундуком к двухуровневому столу в рост цверга большой импеллер с тремя толстыми ганшпугами, заставляло воздушный эжектор, представляющий широкую в сторону второго трапецию, раздавшуюся в вертексе (месте крепления к надолбе), загнутую по бокам, одна сторона воздух, опускала плунжер. Разгонял полуполусферу, на толстом штревеле, штревель вверху с колесом, то через толстый штуртрос с конечностями второго. Всё на виду, деревянный понтон, могло пятеро цвергов, стоящий в противоположном от винтовой конце, собирающая нечто получше кинетической. Посредством, соединяющейся через скрытый от глаз змеевик с верхней секцией и цепи движимой полусферой, всем прочим оснащением нижнего, вращались верхние. Кованый базамент с тремя средних шестерными выездами, к одному бридель от полусферы. Все три друг друга, последнее, насаженное на шпунт, уходящий внутрь постамента и снабжённый на протяжении длинны восемью разной ширины наборами зубцов, соединения к коленчатым валам и отофонам для эманаций, через змеевик, пускало силу. В основание верхнего вкручен столб, с многими зубчатыми разной ширины у базиса, расходившимися восемью угловыми конечностями, разной корпуленции, апофемы и комбинационности устройства. Напоминали согнутые в локтях и поднятые на уровень плеч, тайлин или внук М. А. Шикльгрубер наставил сумпитан, велел воздеть нände. Каждая из восьми увенчана одним или несколькими шарльерами диаметра, среди приставленного к центру масла̀ всегда самым, прочие, окружавшие и утверждённые на соразмерные отростки, отходящие от главной, все эскизно с другом. Внутри ответвлений от главного, венчал главный, баллеры и ролики, вращавшие меньшие и главную державу каждого. Домицилий тула в механизме подле планширя, приставленного на втором, пасть винтовая. Запуская сертак восходил на, позировка вблизи, сосредотачивался на арабеске шаров на отростках и на краеугольном стамбхе. Торсионы месмеризёра, затягивали в сон, тул должен палестрировать, эндогенно сосредоточен на функцеакциях, наблюдая за фухтелем, всегда наготове корригировать и галорнуть. Опытные умели после фальдебюта не на месте в медитацию, не отрываясь, прогрессировать по второму, по первому, подныривая под циркуляцию, инспектируя вблизи. Тысячи сертаминов в анвелопе, вместе эманацию, слабую в сравнении с мирозданием, могущую на что-то там, строго говоря назначалось сдвинуть нечто с апекса неподвижности, имело семантику в какую. Никакого логоса, всё бессмысленно, Бога нет, правды невозможно доискаться, сын неинтересен отцу, народу неинтересна лапидация Марии Стюарт, крымским ордам неинтересна Волынь, жизнь проходит в сером колере, не выше маяка и не ниже слоя ортзанда, если не решиться добывать офферторий, в глубокой сути правит даже кхерхебами, всё окончится в безвестном арборетуме зимой, в окружении голых деревьев и серого неба, после всего говорить, жизнь даётся единожды, отнимается без предупреждения, одни латентные палачи, пользующиеся мягкостью окружающих тел и душ, уедая кусок ближнего бессовестно, топча учтивость и скромность, скромным не пробиться в мюзик-холл и на раздачу новых ландо, их удел смотреть на чужих спутниц, раз на три поколения выпадет участвовать в крестьянско-плебейском комунеросе, ради вынесения наружу озлобления жизнью, вот такие дела, такая сущностная вариация, бедные люди, бедные люди, бедные люди, бедные люди. Пикетом от востока до запада кадровые орды направляются к мосту над невидимой, ступают, думая перебраться в другую (кто не ступает, остаётся в зимнем саду), на середине, ближе к концу приходится падать, как ещё не обрушили свод Зоббурга, не переломали шеи тамошним, не сели на эти свесив, веля доставлять по тому околотку в разные палестины, бегать вверх-вниз по с пятьюдесятью двумя через три. Не таков был, чтоб долго, обтёсывая конъюнктуру, сооружая мотивационный щит, возводить нечто, требовала его глоттогония. Всё это совокупление виделось только как профетизм, вердикт единородный. Можно готовить долго, тщательноцинично пестуя, предусматривая казусы и нестройности векторов. Уже получилось, больше по эпизодичности, тогда испугался, натворил, едва не погубил всё, много думав, понял, крутить сертак как прочие больше не, контргрызня с самим собой, хотел разгонять заранее стактированное, жалить мгновенно, заставлять спинировать столь, даже не беря огболтвожжи, сделать, как будто раскрутил быстрее за все инциденты, один решает в какую повлиять, чем обуревать нижний дощник, после весь мир, иным путём, обходным, в тот же час и конспективным, если надо самому проторить, на деле о надобности в сосложении речи нет. Близко к неделе не садился, предоставляя заправлять престолу, думает, всем заправляет, но и тому не рад. Решился сцепиться языками с тем из леса, пока не придумал до конца, что, как извернуться.

Пришлось извернуться чтоб дьяволы не на шматофрагменты. Сжаться, обхватив себя, нарочито расслабить, выжидая ослабления хватки, фазы для аппеля. Которые схватили, имели особенные цели, крепко взявшись за все, осторожно орудуя когтями и зубами, не изранить плоть, стремительными скачками вглубь атолла, от побережья сторону. Похищением дрессированными дьяволами, ранее не слыхал, мог вообразить, если бы натолкнули. Двигались слаженно, скакали в синхрон, слышал их шумное из сведённой усилием пасти, скрежет когтей и лап о землю, царапанье шкур о эксаудиризмические кусты. Полтора бега, оказались на безлесном пространстве степи-пустыни, над головой поллуксы, стадиодром быстрее. Спиной вниз и иной раз голову, надеясь распознать, куда, далёкие очертания эскарпа и башни на горизонте вместе с рассветом. Не могу сказать, за ночь пиллигримства образом, члены затекли или утратили, малость спина, хоть и поддерживаема, в месте поясницы стыконапрягалась. Удалось малость вздремнуть или провалиться под утро, от безысходности отыскать кровать или соломенный тюфяк в углу вонючей залы пухнущей от пьянства таверны. Очнувшись, впереди башню, выраставшую стремительно, рысь дьявола, стал соображать, сидит, телескопическим оптиметром на вершине, потрёпанным до чрезвычайности штандартом, видавшим Иерусалима, торчащим из одной из узких машикулей, выведенной из стены кирпичной позднего строения, неудержимым дымом, зародившемся в тигле, похожим на вытянутый вверх балкон эркер-клозетом. Ещё ручные дьяволы. Оставили лежать на заставленном дудорой, телег с вышаром и виней на кривых палках, внутреннем перед башней, уже сообразил, заказал первый Невшатель, прародитель Аристовулов, Христодулов, Эмеринцианов, Фавстов, Виаторов, Малгоржат, Иулианов и Вестфалий, рода самоубийц и толкателей невидимой пеладофобической истории. Анатолий I, сын Готффрида, на промысел в Англию, восхищённый коррупцией, судейским произволом, засильем феодалов, непомерными акцизами, под эпиклесой Джек Кэд подбил к мифической лучшей в Кенте, переросло едва не в гражданскую, крестьяне поимели права не кланяться в трёх английских Суссекс, Эссекс, Суррей, без малого двадцать тысяч под ещё более потрёпанные знамёна, у хозяина башни, поискать таверну в Лондоне, прогнали короля, поддержкой бедноты, жгли дома видных и противных человечеству фискалов, убивали самих. Подавлено и Анатолий, так распалился идеями, короля действительно за врага, совокупил горло с кинжалом. Виатора Замека, сына Карла I и внука Готффрида, личным пускателем крови Карла Смелого, долгие плетя по спасению сюзерена, будто предавал и загонял в ловушку. Закончилось на обледенелых полях Нанси, войско Карла приведено в ничтожество, все баннереты и бакалавры Бургундии, кондотьеры и ордонансные роты разбиты и повёрнуты вспять, герцог убит. В бою, под обстрелом арбалетов и аркебуз, Виатор Карла тайно бежать, натыкают неизбежно, впоследствии кинулся к телу другого как, свершив долг, с чувством удовлетворённости в чреслах, закололся затягивающими рану травами по кромке. Примером яростного сотворения лысеющей от собственной хитровыебанности, никому не видна, Атаульф Грубер, сын Нестора Грубера, праправнук Готффрида, дьяком посольского приказа в Москве, полжизни положил, «Вести-Куранты» пылились под троном и лавками, отчаялся, писцы не типография, надышался парами ртути, узреть в видениях. Руфия Вуковар, дочь Китежа, внучка Елисея Новоиорданского, приобщился к роду посредством с распутной Ксенией, праправнучкой Готффрида, дочь не побрезговала с цвергом, жившая в Кёльне, Фарину на рецепт, теперь уж точно можно без омовений. В предсмертной отказалась от агнации с Елисеем, считать себя Вуковар, отметила добрым антрахасы из тигльной. Примеров две дюжины. Основывали, решающую в эрзац-битвах, легендарные захоронения, описанные только, читало меньше чем сочиняло. Не Серапион, отец Ксении, не ордена иезуитов, Нестор Грубер Уильяму Гильберту электрический всестул, Христодул на шведский Библию, Иродион иммигрировавший наоборот в Австрию, с Генри Миллом механизм быстрой последовательной, последний запатентовал. Поднялся на ноги, к окованной железом, обрамлённой шляпками толстых, так же размеренно навозом. Чуть приоткрыта, рот томной грешницы. Расширил щель и протиснулся, возжелавший всего срамной арсенал. Препятствием винтовая, напоминающая собственную, в сердце маяка. Покой, по окончании лестницы, громаднее кабинета бойких слов, на несколько светлиц. Палисады из красного камня, что и печная трембита, не облагороженного, увешенного полиптихами, эспадонами, пустующими кренгельсами, для пламенников и обручальными. Передняя смехотворна. Соляным жерлом камин, четыре резных кругом, приземистый деревянный ортопедник с высокой спинкой, низкорослая ишачья спина перед. В следующую лакейскую закрытая было, не успел как следует, составить тавтологию, глориловал сам. Через помянутую, в свою теоретизировать званого. Не остался в долгу, показаться таким уж скромником, каким был. Готффрид Новый замок, натурфилософ, рыцарь и путешественник довольно высок, о плесень Эдема, горбат. Угрюмое, глубоко посаженными, физиономией позабытого землепашца, поднявшегося с земли, порочного, скверной наследственностью, никак не лицом знатного предположительных средних веков-мужеложцев. Руки длинны и едва до колен, ноги, короче и кривые, у жителя пампасов, слезает с клеппера, не может на надлежащий положению скинию. Много, многовероятно, предки не уведомлены о кровосмешении, плачевный результат. Готффрид смотрел чёрными глазами, без враждебности, с любопытством. Доброго, как сама помпезность, дня, прошу прощения, отрываю от горбатости, явился без приглашения, которое можно пощупать. Представиться. Христофор Радищев. Готффрид, не выявляя замешательства или намеренья объясниться. Настала не совсем ловкая, сначала утонула, была спасена, теперь уже вынуждавшая. Донесли, Тасман опять приплывал открывать пафос? Даже наблюдал, в распоряжении годный прибор. Твёрдо решил не потакать каляканью, затащил, прикидывается хозяином, принимающим то гостя, то пленника, сам и объясняется. Не располагал иными средствами и, что хуже, иной возможностью в отношении к вам, так что экскеземуа за тилацинов. Говорил неприятным густым с дребезжанием на гласных в изолированном произнесении, если особенно не вглядываться в свирепое личности, впечатление приятное. Требую дать в развёрнутом. Охотней охотного, только так ноги затекут. Указал на диван и кресла перед. Пусть расколется тот из нас, кого взяла в плен история моей, но я-то отношусь трепетно к каждому потомку, а кроме того хартия, ну это уж слишком, вы что, суеносный биограф, а ведь она сберегаема непонятно какими вздорными силами. В цель, но не предусмотрено молоко, всё это не очень меня интересует, но весьма занимает сознание. А так же художественный конспект-кропание событий на континенте, про хартию и моего неоднозначного потомка, положите роялти под башню. Даже сам не смог бы более точно изложить свои планы, кто-то мог бы поименовать творческими. Но откуда такая осведомлённость, я же не исповедовался в рупор? Это книжные новости, сынок, всегда расходятся быстрее прочих и плюс тилацины. В шпионаже нужно письменно. Как и вы. Только мой вынужденный, а ваш для развлеченья ума с исторической подкладкой, отвечайте, приемлите или нет подобный термин? В таком случае все историки продавали мам, археологи сексоты мирового зла, а писатели его руководители. Рад, что вы так кинжальны к этим канальям, но у меня ответственность, я же фрикционировал, от чего всё и завертелось. Ладно, не исходите предвкушением темницы и гряканья мисок, я не помешаю вам развернуться, даже развернусь за вас без указания соавторства. Озвучите сочинение шестисотлетней как высиживали философский камень? Все алхимики только про это и могут бакланить. О большем изворотливому сочинителю вроде меня нельзя и мечтать. С огромной благодарностью ваше сочлось нужным, корректировки тех исторзарисовок, просил бы быть моим цензором, по окончании бурления прочесть, внести, правки, глоссы, несколько касательно обложки, несколько рекомендаций надёжным издателям здесь и на Пангее. Благодарю (покорно). Встал, ненадолго вышел, тут же с тёмной от пыли акстафы и двумя серебряными. Кровь младенцев в тигле с молоком Богородицы, в соседнее кресло, пригубив, заговорил снова. Считаю нужным условиться, диалектически познаём или монолог. Будут вопросы, это не вопрос, проблеяте. Вещайте, коллега. Я начинаю со второго начала. Искать хартию я отправился не сразу после собственного рождения, как это кто-то мог бы вообразить. Сперва требовалось установить её существование и разобраться, есть ли хартия и хартия ли это, и даже более того, есть ли нечто вроде хартии и почему вообще должно быть нечто вроде хартии и кто я сам вообще такой. С самого начала мнение и знание, ну вы читали этого гореутописта Платона. Я-то никогда не думал, что Спарта идеальна, но из-за дутого авторитета пришлось ознакомиться и первое время действовать в соответствии. Федры и Критии стукнулись лбами и высекли пару искр, что между злом и добром должен быть какой-то, регулирующий пересечение в давке, чёрные полосы на спинах скунсов и белые камни Москвы. Выросло из фантазии, из истерики, чтоб такой договор существовал, какие-то силы, какая-то упорядоченность, не бесконечные склоки за итоговые подписи под всем и бриллиантовые зубы, мне не хотелось убирать склоки, однако наполнение их чем-то вроде того, могла быть наполнена такая воображаемая хартия, делало моё воспалённое валидным жаром нутро не таким воспалённым, а сам жар более гештальтовым. Обмусолив всё это раз или два, понял, надо идти. Составил заключение, вышеупомянутые субстанции подкатываются под бок с начала человечества, значит и зародились когда-то тогда, вместе с понятиями. Нужен был свидетель времён, тогда ещё не дознались до эволюции, но и совокуплять всё с пинком под зад из Рая я не хотел, чувствуя большой подвох. Помимо алхимии, я свистел по астрономии, кипятил чайник только по звёздам, Зодиак, всякие там влияния на судьбы, приливы и карточные долги. Руководствуясь в таком роде составил карту не вполне неба и не вполне земли, этакую проекцию с горизонтом посередине в сторону с юго-запада на северо-восток, как если бы я смотрел лёжа на дрейфующем с востока на запад айсберге в теперешнем море Бофорта, какой она была во времена зарождения гоминидства, то есть с некоторым разбросом физических дат. Сопоставил её с нынешней, подмазал исследование несколькими крупицами криптоалхимии, вам не обязательно знать, вывел, что в мире и после пандемии и до пандемии затаился предмет или существо, расположенный, приблизительно в таком-то углу земли, сам не хочет, но источает, но не гравитационную и не термодинамические потенциалы. Готффрид вымелся из покоя, отсутствовал около, возвратившись, расстелил на придвинутом несколько свитков, квадратных, обрезанный под линейку кленовый лист, широких. Распёр чашами с вином, бутылью, извлечёнными из кармана перфокартами, с каминной полки пресс-папье в виде стоящего на четвереньках рыцаря, оторванным от шлема (не при мне) продолговатым забралом. Свитки испещрены вычислениями через штампы, разбирался совсем худо, но и названия народов, географических мест, бесконечных имён, не то древних людей, не то демонов из религиозной книги, вроде «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Библии», «Пятикнижия», «Комментариев на Петра Ломбарда» и «Век разума». Всё на русском с латыни, Готффрид наряду с французским, английским, итальянским, германским и польским. Последний вперемежку с русским вроде родного, Монтрё Набокову. Насколько смог выяснить, огласил криком польский Мальборк или под стенами, родители (по крайней отец, матерям в то значения не больше чем кормилицам) покидали замок, построить где-то свой новый (обыкновенно подобные осуществления сидя в старом скольбы ни ветх камин, задаёт вектор всему, последовало далее). Готффрид, расположив к нашему удобству, не считать прикованные к столу чаши, начал суть рассуждений. Логичнее всего было исходить, человечество создал Бог, поверьте, тогдашние обстоятельства располагали, расселил по земле, поставил на перекрёстке указатель с исследуемыми понятиями, однако импульс моего интереса есть допущение, человечество хоть раз в жизни облагодетельствовало само себя, пусть и без пленума. Изучение экуменического человека как он есть и был. Исходил из биологического развёртывания, местом первых кухонных ругательств выбрал Африку. Пришлось пожариться там семь лет, коверкая язык языками, учась возбуждаться на обвислые груди и рисунки на скалах, расцветали плоды. Мне сообщили, меньше девяноста, больше семидесяти тысяч назад, начиная от сегодняшнего, пять тысяч мэйфлаурцев послали в жопу пеклопарламент и жирафов и переселились сперва в Азию, после в Европу. Возможно пятки жгла лава вулкана где-нибудь в южной Азии или на Канарских, не далеко и не близко от колыбели. Я подумывал о Тоба или Табуриенте, кальдеры в самый раз. В то время было не до. И потом, не в устной же форме, нужно хоть несколько букв, так ведётся речь об изобретении письменности. Шумеры, пять с половиной тысяч назад, да с них и сталось бы подписать мою хартию, но, никто не спрашивает про уполномоченных лиц. Пошёл высчитывать по звёздам, по коим можно высчитать, вам не худо будет это узнать, обстоятельства рождения вашего любезного Л. К., пульсируют у вас между ушей. Вы думаете, вот дебилоотсталый, помстилось и из Сахары в Калахари, из Калахари в Карру, а всего и надо, сесть перед камуфлетировавшим тиглем, да сообразить, нужна письменность и те, был достаточно зол и достаточно добр. Это паломничество, паря, сделаться самим человечеством, ради которого всё и затеяно, влезть в шкуру, покататься на бивне, тереть дольше чем живёшь, перестать бояться молний, не обращать внимания на являющиеся во снах образы древних ящеров и тогда впереди замаячит неверный, однако же хоть какой-то. Первые признаки, вся система к упорядочению, появились в 960-е до нашей. Понял сличая «Бамбуковые анналы», насколько главный это источник и из скольких, и чего, и какого именно Китая, вам объяснять не надо, со второй подобной «Ши цзи», исторические записки, составлением мир Сыма Цянь, историографу и гиппарху, оставим. В обеих этих книгах, по-разному завуалирован один из походов Му-вана, правителя из династии Чжоу. Этот кровожадный монголоид достиг места, где отдыхали синие птицы на горе Саньвэй. Оставьте иносказания для своих интермедий, а аллегорические выражения для стегания, синие птицы есть синие птицы. Синие птицы и есть свидетельство, очнитесь, хоть вы и не Чарльз Дарвин. Подозревал что это за предмет, в общих чертах, основываясь на свидетельствах ещё более древних и ненадёжных чем показания Джузеппе Бальзамо, тогда на подобные вещи большая мода, однако только не в таких, я понял это давно, и доищешься правды. Запишите, 964-й год до нашей эры. К этому дню хартия подписана. На вашем чересчур высоком лбу читается иронический вопрос, так готовьтесь получить иронический ответ: подите на хер со своей иронией. Она могла быть составлена и утверждена и за триста до трёхзначия, а синих птиц обнаружили только тогда или только тогда описали эту встречу, я знаю это лучше вас. Есть, есть ещё отрада исследователю, растопырьте руки и в них падёт доказательство, что птицы были встречены Му-ваном едва ли не сразу после подписании. Я тогда остановился в Мальборке и решил вечером посетить место, закрытое для общества, только избранных. Всяких завывателей над рунами и ночующих в котлах. Мальборк главной резиденцией Тевтонского, так что вы должны представлять себе обстановку. Христос на каждом перекрестии, дева Мария стирает за весь город, воздадим должное псевдокультической сляпанности, а, как следствие, отрицание колдовства и науки, как будто это может навредить. И безусловное принятие одного за другое как если бы еврейский остракизм принимался за орфоэпию Торы. Хозяев того заведения, как раз возле часовни святой девы Марии, хоронили великих магистров, можно не то что даже понять в их дерзаниях не высовывать носа, но предложить оный отсечь. Я подошёл к сокрытой во тьме проулка двери и постучал особенным. В той два прямоугольных оконца, одно на высоте головы, другое – пояса. Всегда объяснял, в средах где можно отведать суп из лягушек привечают карликов, но спустя после моего стука отворилось нижнее и оттуда на сапоги ударила урины. Я не отошёл, а он не прекратил обгаживать, пока не сделался пуст. В награду за терпение дверь отворилась и за ней Куно фон Либенштайн, тогдашний великий комтур, ещё до своей во Францию. Смекаете? Вставил гору Саньвэй в восточную задницу Китая на своей карте и отправился. Через три года возвратился, разлёты век притянуты к вискам, но не с пустыми руками. Спрятал в окрестностях Солькурска, обещало сделаться по-губернски мило. Однако ведь я бывал и в пещере, где подписали, рассчитывать что-то в той одно удовольствие, пот с доброзлыми эманациями втягивается обратно. Две седмицы дожидался подходящего стечения небесных, потом ещё дрожал от гелиоцентрических туч. Но всё выгорело. Странная синергическая штука. Отправной точкой гора Саньвэй, всё это время распирала бочка, она противоположна месту где хартия распята в сей момент. Слыхали о предварении равноденствий? Помотал головой, автоматон-симулякр. Прецессия, медленное передвижение точек весеннего и осеннего. Сосчитав с помощью той эпицикл, кривую, получающуюся, если мы точку, описывающую с равномерной быстротой окружность круга, в то как одновременно центр этого круга описывает окружность вкруг другой точки. Небообъектом горы, Луна. Эвекция её, наиболее значительное из неравенств, обусловленных притяжением Солнца в долготе самой Луны, при движении её по эллипсу вокруг Земли, исчислена задолго до меня и равнялась 32 дням. Мне оставалось только параллакс от точки горы. Параллакс, угол, составленный линиями, идущими от светила к центру Земли и к наблюдателю. Проще говоря, угол, под которым виден со светила земной радиус места наблюдения. Сейчас суну под нос формулу. Столь добросовестно изображал процент ко всей этой астрономической, никак не могло существовать, решил углубиться в самые. Вскочил на ноги, стоящего за нашими спинами серванта, извлёк из ещё пожелтевших, расположил поверх уже распятых. Вот, да не кривите вы рожу, хоть самообразуетесь. Так: SinП=R/A. П – собственно параллакс, R – радиус Земли, А – расстояние светила от центра Земли. И что в итоге, я и так уже забыл всё что знал? Долин Печали на земле четыре. Абсурд, значит все параллаксы можно предоставить для колосажания, за ними потянется и остальное. Из Солькурска пошёл на юг, чтоб не морозить задницу по юртам. Через четырнадцать пути уточнил маршрут и южная долина с небосклона исчезла. А, мымра, думаю, попалась. Да не брешите, небось пали духом. Сейчас существенно, как выбрал верное. Не томи, бывший звонарь. Снова пошёл на юг. Такое хитрое синкретизическое место, существует во всех частях света и ни в одной, метафизическая химера, когда хочешь обонять мираж, она появляется, когда хочешь постирать свои портки в её реке, исчезает из соображений действительности. Пользуясь своим всевидящим котлом-мимесисом, видел одну долину Печали, была на юге. Никогда не шёл снег, не продували ветра, разве что революционные, дождь, что бы были довольны пальмы, набухали и рассыхались кресты, река обновлялась от всего, сбрасывали сёстры. Больше не грозил кулаком небесным буркалам, которые только сбивать (наконец-то озарение). Пешком пёрлись? Ехал на муле, я же не древний грек. Второго вёл под поклажей. Прихватил парочку ухищрений, чтоб развлекать встречных и обогнанных. Представляю и дрожу, по Европе, оправляющейся от чумы, мертвецов больше чем живых, не знают кто они и где оказались, едет звонарь-папа Римский в изгнании, ведя мула, невозможно увидеть из-за тюков и свёртков с настолько гекатомбическим содержимым, Чёрная смерть может устроиться вновь, в иной ипостаси, сам называет «ухищрения».

Сэр припомнил об одном ухищрении норвежских, при помощи, втроём семерых, в каковом к отряду сельджуков. Не выказали намеренья напасть, вообще схватиться. Остановились на расстоянии в дюжину, вперёд соцебарон или аннатщик, давая понять, желает в беседу на свитках. Спешился, громыхая чересчур, в сравнении с тряпками огузов, шаги навстречу. После краткого оба отряда кинули латокости на привале, кругом большого воспламенения, насуетили люди Санджара Хорасанского. Сельджуки не охотно рты о намереньях, сэр, будучи связанный рыцарской честью, заявил, едут освобождать Святую землю, заключил, имеют целью разведывательную. Санджар отправил воинов дозором вокруг, отряд сэра мог подраспустить ремни на юбках, пропорционально доверию, отдых лошадям. Готовилась еда, Санджар, развлечь новых знакомых, рассказывал, охеревал на кыныкском по дороге сюда. Рассказывал, один город на берегу неширокой к востоку, странная интоксикация. Для лечения и предотвращения в эпицентр лучшие лекари с доступных вестям концов (из двух соседних вымерших от их радений), образованной причудливого шахрестана. Санджар увлечён идеей, составил подобие карты, обозначая крайние точки из эскулапы. Стакнулся с бродягой Гильомом Рубрукским, монахом-францисканцем не то из фламандских, не то из греческих. Приверженец бедности о хуторе гамбривиусов, силился воткнуть расположение относительно города с болезнью, когда Санджар проведал, соображает в картах, сел ему на хвост, приказал своим принудить к помощи, принуждали к рассказам лекарей, монах сам заинтересовался. По составленной врачи прибыли в заражённый из самого Иерусалима, центра мира. Сам городок, Солькурском, не городок, пограничная крепость, добывали в ямах соль и мститли за Бруно Кверфертского, в середине локации, возмутило сэров и леди до крайности, возмутились про себя. На карте, предъявленной сэрам и леди, Иерусалим на юго-восточную окраину. Слева Арабия с городом Тимбукту, справа и выше Тартария, из той уроженец Бад-Кройцнах, местность Каспиена и город Лугдун, где-то, по словам Гильома, деревня королей, каковая своих не представила или не попались в руки сельджукам. Один за другим на небольшом расстоянии, определил сэр, одного дневного, крепости-города Габило Исса, Канмагона, Иберия, Барбарна, Сокотра, Ормуз, Кьоджиа, Баальбек. Составлено толково, небесталанно, разрисовано несколькими и аккуратными линиями. Окончив рассмотрение, сказать демонстрацию, к рассказу о болезни. Петракатенамия, симптомы с неодолимым желанием цепей и скал. В местности на какой Солькурск весьма не много. Скал в едином постигании как таковых не, каменистость почв наличествовала, но в секстариях. Больных, в число лишь девушки и женщины (покуда сельджуки перебивались в Солькурске ни единый мужчина не), бациллы не столько к скалам, сколько к склонам, в особенности к склонам над рекой. Нависали над Сеймом, малость на Тускорью, в одном месте громадные над Куром. Женщины, подхватившие, только случалось раздобыть цепь (вскоре в ход и верёвки), к склонам, приковывали, сколько могли себя, без молота, горна и скоб. В соответствие с Аквината правильнее, цепляли за коряги, впихивали в ласточкины гнёзда, другим концом себя, стояли день, удаляясь на ночь с тем, на другой или когда выпадет от стирки и стряпни, пойти и приковаться. Во время всем видом давали, с места не сдвинуть. И какой вердикт лекари? – леди. Мучились, мучились, так ничего и не растолковали, Санджар. Малоумные. Сэр, приказы для большего удобства во время привала, чистил устрашающий, думал про сельджуков. Хитростью заставил отступиться, направил по следу отряда сэра. Леди и леди собачились над котелком, сэр покачивал в грязном сапоге, оперев могучую о серый валун, размером с равелин на который отдохнуть гекатонхейр. Поднялись с солнцем, с бледным отражением, выводящим серые из-за туч, клубились в виде герметических, определённо давали понять, о дальнейшей судьбе сигналов ничего. Сэр с начала дня велел наддать шпорами в бока, вообще собраться и нацелиться. Все четверо доброй рысью, одёргивая сбивающихся на галоп, вняли велениям руководителя лучше безмозглых катафрактов. К полудню погода не изменилась, спасибо хоть не серным дождём. Впереди невразумительного вида донжон. Сэр приподнял забрало с очками (возможно ли отказать ему в логике?), лучше рассмотреть несуразное. Как будто построено из неба к земле. К верху расширялось, порядочное сужается, в крайней возможности остаётся, что у основания. На воротах с приоткрытой глухой белым цветом не то цветок, не то усугублённая конструкция сего донжона. Остановились в двадцати от ворот, велел сэру сойти и проверить, что. Со всегдашней неохотой грузно, сразу на две ладони в холке, неторопливым, назначенный в женский монастырь аббат, в направлении, не помышляя, кроме глодания бараньих, точно не помышляя ни о какой гаптофобической опасности. Акинак не, не вынул из стропа шестопёр, не сфокусировал на кончике бебута, не осведомился вслух, не изготовился отправить клинтуха. Не соблюдая никакой, сэр движением калитку, широкая спина, могло поместиться самопровозглашённое лилипутических антропоморфов, протиснулась. Больше религиозного, но света, прогноз снаружи. По открывшейся до отказа. Не доносилось совершенно, как и чего-либо. Брани, вутцелязга, приглушённых. Не появлялся, взятый в оборот обитателями донжона, самим донжоном как обсессионной фигурой. Выразительно на спутниц, спешился, в правую булаву, в левую кулачный, осторожно к контрархитектурному наросту. Подойдя на пять, прозревая чрез открытый калиточный, сделался смелее, внутрь буквально стремительно. У донжона нет крыши, ровным парапетом у круглой, бесконечной в завершении, образуя в середине эталонный имперфект, произвольный параллелепипед, бластопор. У стены во множестве флоридиновые фигуры, в кокетстве, с выраженьями лиц, натуръестество, окаменели настоящие или скульпторы терракотового переругались из соображений и разногласий кому акробатов, кому чиновников. Сэр нашёл себе среди сборища, выделялся мышиным доспехом, громадностью конституции. Вытянул вперёд обе, привалился к стене, приваливался ко всему, оказывалось под, способно выдержать. В подобных двое или трое глиняных, в расположении совершенной свободы. Никаких строгих вроде, при всяком удобном составлялись из членов во всякой китайской философской, буддизма или даосизма. В разрезе глаз ветропыль от Монголии до Цзэнмуаньша, вышеназванные суеверия миновали. Стало нестерпимо в сон, бросился к сэру. Растолкал, от экзерциций сам, заставил нагрузить столбы, прутиком прочь из донжона, не то бы уснули и превратились.

Кощейаредам вроде хартофилакса сон. Сколь ни любопытны окказиональные японцев с итальянцами, уступил, забылся над беловиком господина-растратчика казённых Изуверова. Таких преступных себе не лиценцировал. Во сне могло от начала света до конца света, из рта секрет и вообще-то, в неудобной тем паче, бесконтрольное эректоров, способное изорвать, больно устал, атлант, на кол, на небесную ось, принудили растолковывать азы естествофилософии, сон неожиданно. Предшествуй обыкновенная свинцовость век, пощипывание глаз и исход вразумления, ретировался из библиотеки. Смуглая и худая щека на желтоватый лист, чернила отпечатались: «Эпизод двадцать третий. Дом предстаёт сколь громаден».

«Эпизод двадцать третий. Дом предстаёт сколь громаден, столь и роскошен. Снаг видит это, когда оба привёзших его выдворяются из кареты, остаётся стоять перед широким подъездом, соседкой ещё двух столь же богатых. Снаг выбирается из под сиденья, но остаётся внутри. Не хочет удирать через забор, потому что высок и собаки, намеревается хитрить.

– Чтоб вас всех с вашим узами.

Эпизод двадцать четвёртый. Ганс поднимается на крыльцо, открывает дверь, сильно ею хлопает и бежит к стражу у ворот.

– Эй, судорога, уши развесил, там сейчас отца оприходуют в отрезанную голову.

– Ты охренел, такие фантазии не позволительны даже матери.

– Ты что, обморок, оглох, говорю сейчас, значит скоро уже, ты-то тогда на хрен нужен? Пораскинь что ещё не сгнило, ты меня среди прибывших видел? А я, на хрен, не призрак мщения. Так как я такое умудрился? А так, что меня проллобировали сюда, в последней, проверяемой тобой бездарнее бездарного карете, что бы было на кого смерть отца. Не веришь? Хочешь перебакланю о чём ты с теми двумя бакланил? Ты спрашиваешь, откуда ж таких мудаков выхватывают, а они…

– Ладно, залепи уже. В карете был. Но прочее фердыщет. Не верится в страшном, чтоб Пескаторе или Бертоли метили отца свалить.

– Ну и кретин, как тебя вообще итальянским именем вооружили, адъюнкт-паста? Ну случится, отца на сковороду хмуро молчать, так все и подумают на хоть и красивого, но чужого головореза, никто, как и тупоумие в лице тебя, не решит, что это Бертоли или Пескаторе. Или они союзно.

– Так на хрен ты мне уши терзаешь? Иди, убивай себе, до нашей встречи.

– И как ты дожил, наверное от этих ворот тебе далеко отходить не разрешают? Простой вопрос, как считаешь, станут Бартоли или Пескаторе, надеюсь тебе известен их сквернонрав пованивающий дерьмом ещё когда оба были младенцами, меня на все четыре, после шмяка в святая святых, что бы я со всех колоколен всем, чья затея и кого благодарить по кредитообязательствам?

– Ладно, лядвия, убедил. Пошли руки отрывать.

– Точно слабоумный. Ты вообще умеешь планировать? Все обжираются пастой, а тут мы с бурлением под лёгкими для пущего аппетита, ваши, говорим, отец-в-мозгах-холодец, Пекаторе и Бертоли, да-да, те самые, что сидят по правую и левую от вас, решили, на хрен это старческое разделение, они знают больше анекдотов. А откуда сведенья? Да вот от этого элегантного оборванца с выдумкой. Сам пришёл.

– Как же тогда их залучить?

– Слава италобогу, сам тупой, так спросил совета. Меня посадили за рабочий стол, сказали как придёт счетами подтираться, первым делом швырни чернильницой. У него же в этой убогорезиденции только один кабинет?

– Один, во втором этаже, не думай, что ловко выпытываешь.

– Ну эти двое зуб точат так, что уже три или пять сточились. Не моими драгоценными, так ещё каких-нибудь волосатых из ваших пригонят из Неаполя-папы. Потому мы с тобой и впрямь пойдём аппетит попортим, но только ты набрешешь на всех ваших наречиях, что поймал меня в кабинете. Смекаешь?

– Да так.

– Что милосердие в лице предполагаемой жертвы тогда велит тебе со мной произвести и в позе какого журавля? Если узнает, что я от страха насрал на стол в его кабинете?

Страж чиркает пальцем по кадыкастому.

– И даже мне это кажется не слишком суровым. Мы с тобой уходим превратить площадь Испании в Гревскую, а между тем Пескаторе и Бертоли дотумкивают, инкогнито похерено, отравленные иглы не в те телеса, но делать нечего, придётся старого бздуна самим. Мы с тобой в это время притворимся стеллажами и накроем во время оно. Пока Пескаторе будет грызть мою подошву, а Бартоли извлекать бра из виска, я всё отцу на уши и навешаю.

Эпизод двадцать пятый. План Снага таков. Затаиться в кабинете со стражем в ожидании отца и соврать тому, приспичило по малой или по большой, или затеять там блевать, прямо на ковёр. Каким способом покинуть, сообразит. Правда блевать особенно нечем, два дня ничего не жрал, однако можно обойтись. Оба стремительной походкой входят в просторный холл дома.

– Ну, где тут у вас подают мясо младенцев разорившихся лавочников?

– Наши лавочники не разоряются, не вздумай ляпнуть за стеной, если доведётся оказаться.

Оба являются к столовой. Страж вознамеривается ворваться внутрь, Снаг останавливает и велит взять себя за шиворот, он же, по их легенде, пойман в кабинете отца.

Эпизод двадцать шестой. Входят в столовую.

– Вот, дон Пульони, высерок с туманным планами на ваш. Выбирал что почитать в вашем, пальцами все серванты исхватал. Говорит библиотека без Дон Кихота всё равно что сыны Италии протягивающие руку за чужим добром.

– Как же этот слепошарый, у меня три Дон Кихота, пробрался в дом, когда мой забор плюёт на Эйфелеву, а по двору маршируют нюхастые до погони за кротом доберманы?

– Поди, батя, знай. Наверняка отбился от труппы или умеет встроить пружины в гамаши, такое сейчас сплошь и рядом. Видит, корабельная липа у нас в углу, она и скроет.

– Но как он накрутил хвосты собаколюдоедам?

– Так спроси его самого, я уже зае отмазывать.

– Ну баклань, эмигрант наоборот, хотя это и не действует на твою родиноотхожую яму.

– Ясен красен, сыпанул им табаку, а ты думал буду с дыркой на жопе ходить?

– Ну ты и зоолог, даже не знаю, может позвать посоветоваться консильери. От табака потеряют запах твоего серостраха, но не ярость к сверкающим пяткам.

– Да твои кобели расчихались похлеще Сэй-Сёнагон, двое лбами, откинулись, двое лбами, откинулись, даже свирель не пригодилась.

– В котором же месте вознёсся над грешным?

– Тебе ж сказали, кислоромозг впроголодь, где липы топорщатся.

– Тогда озарись, сколько тонн золота и сколько тонн человекоцемента я впулил в фонтан?

Эпизод двадцать седьмой. Лгать далее бесполезно. Снаг собирается с духом и всё рассказывает. Капореджиме выслушивает молча, остальные вторят смеющемуся крёстному.

– Брехлив как каккамский карабинер с карабином в заднице. Садись пожри, а то со скелетом япономама не добакланится.

Эпизод двадцать восьмой. Снаг усажен на почётное по левую от отца, в тарелку сколько угодно тушёных мозгов с бирками, большая часть уже сметена.

– Ты нам пригодишься, прорва.

– Соучастником хер стану, а итальянского двадцать три сотых.

– Пойдёшь с японцами лясы по представительскому точить.

Эпизод двадцать девятый. Ганса привозят в лес, с иной стороны, более отдалённой от поляны, должна состояться двух банд. Обращаются бережно, но осторожно, дабы не бежал и не скрывался. Смирным поведением вызвал у главаря узкоглазых степень доверия. Пользуясь, Ганс предлагает пробраться к поляне и разведать, сколько итальянцев явилось к разговору, нет ли засады и прочих пакостей. Это вызывает одобрение.

– Да не хрусти ты, бурелом.

Эпизод двадцать девятый. Снаг является в стан каморры и сообщает отцу, уже успел пройтись мимо поляны и видел, японцы выставили от себя только одного какого-то юнца. Он отирается там, на средине прогалины и выжидательно посматривает в сторону, откуда должны итальянцы. Более японцев кругом не замечено, засады нет.

– Ну так и мы тебя одного хотели, в такого тощего не с первого попадут, а с первого, и хер с тобой, зато сытым подохнешь.

Эпизод тридцатый. Снаг послушно идёт. Явившись на поляну, выдуманного им юнца не обнаруживает. Зеркала с собой нет. Садится на остаток вырубленного и начинает судорожно соображать, чем кончится встреча». Весь заключительный не мог уместиться на худощавой сморённого (поместился бы краткий, так же очень краткий Нового завета). Проснулся и дожал (каковой стык выше решено без). Хмыкнул, подивившись, легкомысленность повести, озорство Изуверова, стал пролистывать том, не читая, ознакомляясь. Состоял из коротких про похождения лоботряса Ганса, в каждом попадал в приключение, с блеском выпутывался. В двух сталкивался с заклятым Алинардом, в одном улаживал с Пескаторе и Бертоли, хотел выставить покусителями на дона. Ещё раз подивившись, в таком объёме сочинять столь бесполезное, хартофилакс кипсек на полку, впыжив с краю, чем изрядную, натурально в один с людьми привыкшими обтекать. На, принадлежала пределу библиотеки, творения щелкопёров живших и сочинявших под жёлтым земли, такие: Василий Анкирский, «Противодействие арианству», Присциан, «Ода императору Анастасию», «Грамматика» Элия Доната, девять томов о правах, судах и законах чешской земли Корнелия Викториана, «Толкования на Вергилия» Мариуса Сервия, «Георгики» и «Энеида» Вергилия, Плутарх, «Против Калота», «О видимом на диске луны лице», «О позднем наказании безбожника», критика и пояснения поэм Гомера Аристофана, два труда Люция Апулея, «Апология» и «Метаморфозы», «Утешение Философией» Аниция Манлия Торквата Северина Боэция, «Итоги одного похода, навязанного на головы других другой дурной головой, без царя в оной и в оной без ума» Китежа Вуковара, «Приискание» Виатора Замека, «Заплати мне вечером» Марии Анны Шикльгрубер, «История моих бедствий» Петра Абеляра, «Эрек», «Клижес», «Рыцарь в тележке», «Ивейн», «Сказание о Граале, или Персеваль» Кретьена де Труа, «Виллегальм», «Парцифаль» и полный»«Титурель» Вольфрама фон Эшенбаха, «Граф Луканор» Хуана Мануэля, «Я знаю многое», «Объяснимая сила» Нестора Грубера, «Баллады» Мефодия Дёмина, «Черешневые годы» Севастиана Грубера, «Абердинский требник» читая его, думал, суходол с зюйда на остров Мэй. От чего всегда избавлялся, от мудрости со штампом Чертковской (выбрасывал с хребта), стали просится переждать абонемент в последние, норовили поветрием подъячие библиотеки, небывалые в въедливости и привязчивости. Определив найденное, хартофилакс над сундуком, следующую книгожертву.

Известная книгожертва, ставящая крест на крепости-городе, книга Китежа Вуковара «Итоги одного похода». Сочинитель, верить байкам будущих дадаистов, сыном князя, Иордань в основном и проектировал на ходу. На другой после достославной в «Бэконе и свинине», запаздывая на эшелон, сбегал в учёную Солькурска имени Иессеева, тираж пылился во всех читальнях, не библиотека, претворитель похабных мыслей. Взял никогда не думая возвратить, не рассматривая книгокапитуляции, Юсуп Иессеев не рассматривал исхода, предполагающего, в библиотеке его имени не окажется какой-то. Открыть случилось в поезде, увозил на север в сторону Москвы. В рассчитанном на двоих купе в одиночестве, некоторое вперялся в пейзажи на ленте, начались предместья, прискучился, за аберрационное сочинение. Не прочтя и трёх, переметнулся мыслями на два назад, так же ехал в поезде из Берлина в Ханау, искать следы Мартинеса де Паскуалли, натолкнул старый компетент, Юлиус Оппенгеймер. С Юлиусом много лет, мог сказать, малость тому личное в отличие от абстрактных. Про Паскуалли обмолвился, рассказывая о привенчанных копиях Гримм, были хранителями секрета выдумки в лице человека. Только поняв, Паскуалли основателем одного из масонских «рыцарей-масонов Избранных Коэнов Вселенной», создателем Исправленного шотландского устава, о его жизни и происхождении до крайности, Готлиб посчитал разживу, поступит от двух богатых масонов всего мира, только найдёт что-либо по сию неизвестное, вообще откроет тайну мозгляка. Занял денег у ростовщика, верившего, отбыл в Германию. Из головы не шла позабавившая крупная фонетическая Юлиуса, в числе прочих, относились к де Паскуалли. «Он был другом Луи Сен-Мартена и Жана Виллермоза, а потому он и есть основатель мартинизма», – Юлиус взволнованным тоном. Ехал поездом до Вены, там пересел на цеппелин до Праги, запасся кое-какими касательно Великих Коэнов и всякого такого, на сельском омнибусе во Франкфурт-на-Майне, коляске до Вехтерсбаха, надравшись в пивной и переночевав в канаве под обширнейшим немецким лопухом, житель русской деревни обменял бы кустарный зонт, наутро купил не самого резвого буцефала и, мучаясь похмельем, духом изо рта, сонливостью и ломотой членов, в сторону Гельнхаузена. В Ханау на осле с дрожащими от беспрерывного поджатия голеней. Дорогой прикупил тонкую в облегченном переплёте, из узнал, в Ханау помимо занимающих Гримм родились и другие прекрасные и значительные вроде Генриха Куля, Фридриха Мойшена, Бернхарда Мейера, Франциска Сильвия, замыкающего Готлиб знал, не столь хорошо, не подивиться и его здешнему этногенезу, следует добавить, от связи Сильвия и Руфии Вуковар в 1669-м в Ханау засучил один из необъяснимых прыщей эпохи, дед Арчибальда Вуковара, дяди Гримо. На месте первым делом направился к только что открытой ригведе братьям, поглядел на физиономии и многозначительные позы, совершил вояж к дому, родились и некоторое время боялись сказок. Местоположение значительных сооружений почерпнул из той же. Называлась «Водитель пути по Ханау» Ханау, 1895 год. Готлиб решил, выпущена по случаю памятника. Большое трёхэтажное с фахверковыми стенами и черепичной крышей. И поныне кто-то проживал, не оказался превращён в глиптотеку. Не думая, где бы присобрать клопов (можно бы у Юлиуса, но семь назад безвозвратно отбыл), отыскал самую к дому братьев германтошниловку, имел неприхотливый зан, оттого мало пожиток, завалился нисколько не стеснённый обстоятельствами, в бы иной себя как самое малое неуютно. Уже вечер, весенний и довольно промозглый, флатуленция альпиниста Гинунгагапа. «Захариас Вернер», хотя кругом и не Кёнигсберг. В трактире взял оковалок и пинту местного, на некоторое отдался еде, после наблюдениям. Не слишком хорошо немецкий, теперешние ватиканцы латынь, надеялся разузнать как можно о нынешних гриммохазы, расположении местного книгосборника за красивые скулы, неплохо отыскать носителя русского, из местных, в конце тоннеля на более скорые. В пивной шапочно с Зоровавелем (сомнительно, как же избиение в Иордани?). Что и такое было, очнулся под властью локомотива Солькурск – Орёл – Тула – Засмолинск – Минск – Вена – Берлин. Воспоминания про Зоровавеля не пришлись по душе. Забыться, вновь открыл исповедь Китежа, наткнулся чернотой на не примеченный ранее эпиграф. «Нельзя основать Саранск из Солькурска». Это вроде, кунаки Веллермоза непременно ктиторы мартинизма или кто там его ктитор. Не много ли основателей расплодилось и учреждённых ими оснований? – поморщился, стал читать, как князь созвал рыцарей округи, чтоб те привезли то, не знаю что. Оттуда не знаю откуда. Видимо из-за границы или из леса, Готлиб.

Не пересекали незримую леса, не тянули к убийцам гемморагиевых, четырьмя на троих, надеясь месмеризировать разделяющий кислород. Готлиб изготовился, альпеншток за кончик, пошиб булавы, готовый так далеко, всякий спекулятивный орф, мёртвый или живой, принося, высунул язык, джентльмены не нападали. Да эти дураки не могут отцепиться от колючек, прозрела напугавшаяся Герда. Да отчего это? Ответ не Герда, вряд ли знала. Кто прятался в караулке. Меня боятся, видали таких гусей с подвывертом? Нет, уважаемый мессир тайная задница сфинкса, такого мы не видали, и даже не надеемся, обретя утерянную беззаботность, Готлиб. Ну как там загадочка? – к Гримо, зачарованно на джентльменов, изволили открыть её суть? Ещё раз сколупни из памяти, посмотрел в верхнюю прорезь будки. Похоже на очковтирательство, ладно. Умираю, умираю, умираю, умираю, ах уже не быть мне не таким как прежде, снова точно феникс из огня восстану, снова быть на свете и у вас… Благодарю за напевность. Что ж эти, так и станут стоять? – Готлиб у Герды. Могут и образовать колонну вслед. Если карта откроет нерасхождение с еловыми лапами. Что же им, злодеям, от недобитых горемык? Рецепт фланирования туда-сюда в процессе соответствия, заполучить трости. Бойко отвечать смогут? Ладно. Мы пустоголовых честно. Трофеи, собранные с трупов, отдавать не полагается, с убеждением, большим, Нагорная проповедь, с меньшим, пьяный Карл Маркс пьяного Людвига Фейербаха, как хорошо сыном криминолога, провинциальный энциклопедист. Видела ты, чтоб рыцарь, отпечатав копыто на лбу другого, пинал до замка его доспехи и коня, а после возвращал с поклоном или без поклона? Так и знай, это моя репарация. Излучается у меня в лавке одна вещица, столько хозяев переменила, жуть. Я, когда в обстоятельствах саженки отмахивал… Что ты насел? Я что, велю тебе отдавать? Можешь малость не трещать? Готлиб мог не трещать очень. Мог не проронить за вандемьер или даже два. Когда к каждому участку оропона прилеплено по кодицилу из эпох, на голову папка в коей содержались, рот заткнут пачкой их драгоманств, собеседников не находится, разве что сам себе, не говорить вовсе торговцу древностями, осквернить собственные два, не теперь. Не видел достаточного помалкивать, давно вынашивалось подразнить старуху. Что, ты говоришь, может открыть карта? Дальнейший путь проляжет вдоль леса? Дальше одни горы, что довольно уныло, ещё более чем дождь над озером. Что и через те придётся переваливать? А ты думал, хартия самозароется под крыльцом закутка в подвале, где ты барыжишь в полумраке, чтоб точно быть проданной через забегаловку, а не торги (первая из череды презумпций Герды о нусах Готлиба, относительно штандорта хартии, прочего сопутствующего ей)? Танцевал бы… осёкся. Подумалось об одной вещи (из области отношений), при созерцании суть печалью-гекатомбой. Дальнейшая пререкаться отпала, отошёл от конуры, застывших подле, задумчиво на непомерные незримо бьющегося над загадкой. С потрохами вглубь, по парадигме, вчера мучился над первым баскуром в горнице-гистерезисе. Мир вокруг расплылся, чёткости не осталось ни в чём. Видимо, вы загадали одежду, живой манекен. Готлиб мигом оказался, старуха задвигала губами, сверяя. Из будки не донеслось ни. А ну, расстели-ка, оттуда, да прижми края, не люблю разбазаривать на свитки. В скором пергамент перед, придавлен концами киев. Короткая возня, кряхтенье, из нижнего оконца густо-жёлтая, происхожденье не оставалось загадкой и для, не посвятил жизнь добыче золота и свинца. Рокада рубцов к Худым горам, взбиралась, оканчивалась на одном из сераков, из низких. Себастьяну Белалькасару и основателям Асунсьона (если надеяться, Готффрид был не чужд соблюдению пропорций). Спасибо тебе, добрый человек, обоссал так обоссал, Готлиб реверанс, поклон, отсалютовал жезлом, наверняка зная, будочник не видит. Как видно, я пекусь о благополучии более всех и призываю, беспечная старушка, скорее поместить карту в хранилище. Злобно зубами, смолчала, за указанное, как прочие, отойдя подальше от всех обстоятельств расследования пути, вознамерились поспать с чувством недоисполненного долга. Первым Гримо, вечером этого дня, неторопливо оглядываясь по и припоминая где он и как здесь соткался. Окрестность за время метаморфоз не. Поскрипывала рассохшаяся караулка, пользователь покачивался внутри, джентльмены не покидали, обыкновенно, стации, прожигая бессмысленными ниспровергателей. Путы распускал вечер, насылая сумерки, давая симптом к исторжению себя неясытям, стонущим от либидо единорогам, цикадам, эфам, коммерческим пардусам, баптистским проповедникам, особому виду рододендронов, три года отращивают ноги, что бы ходить одну (по истечении стираются, приблизительно нога Герды), символическим вальдшнепам. Гримо растолкал Готлиба, встал, не преминул на законных ковырнуть носком гамаши костлявый бок. Оказались на, решено прогрессировать к геликонам, шастировать до темноты, при её полном воцарении снова привал, войти в надлежащий график перемещений. Распространяясь о многих преимуществах дневного перехода и ночного бивака, оттёрла треном древки, позаботившись об авуаре Гримо, никак не чаял Готлиб. Заподозрил в эффекте многое неладное. Мерещилось или, скажем так, подозревалось, плетёт под него амуры, привлечь живого к ветхости накидки, под крылом не мочит, торговца древностями слушать не станем. Знает нечто, толкировалось в сагарматхе, может оказаться ложью, может быть не столь, преподносит рекламоплут, Гримо, как амортифицировано, раз за разом. Герде нужен, Готлиб кознирует путешествию, шпильками, глумлением, завуаиздевательствами, канючить амплуа, изрядно за лопухи, можно аргусом фаланги. Поразмыслив обо всём, несколько обрёл расшатанное, решил, до конца одиссейэкскурсии Герда не станет предпринимать ничего эдакого, если куда-то дойдут, сам не намерен дожидаться убогих, следовать мифическим фидуциям. В спины неразборчивые панафемы сверчков, этны восставали всё выше и отчётливее, из винного погреба тонзура монаха, уд узревшего козу кентавра. Зациклился мыслями на ботинках Гримо, напомнили торбасы Зоровавеля не раз врезавшиеся в бок, как по дороге к Иордани сходил с поезда в городе Тула.

Оба тула перстенвого до сей и далее ланарка, грань покинули сертамины, некоторое о бок по опушке АПЗ-20 (так далее, кто-то обречён только прохаживаться, кто-то сжирать к линии горизонта), престол вскоре гистерезировал. Коловрат остановился не скоро, занялся составлением разночтений, выкладывая из сучьев, немедленно руша дабы возвести новые. Понятно по скупо набросанным обстоятельствам (опушка леса и отставший престол), вскоре должна интригующая в хламиде под колпаком, не преминуло случиться. Вышел из-за дуба, диссимулировал некоторое, мог пронять некоторые из рассуждений. Смотрел на цверга и послушно ждал, не уходя в лес, желая вступить в. Зови ваша милость Яровит. Твоё выучил с третьего. Остановился перед амфиболическим сгустком, молча кивнул, осматривая новоявленную милость. По виду ещё молод. Около тридцати, считать на человеческий, лез на глаза изо всех щелей от ротовой до в метаморфическом слое. Не без шишек от вышины, дистрофичный, широкоплечий, вывеска вне растительности, свежо, мерка разумных, с малой сутулиной, пронзоголубые, соломенные с извивами, восхитительно серым колпаком, твёрдая подбородка, мощная шея торговца квасом. Знаю, имал со мной посвиданкаться, Яровит, неторопливо вдоль опушки. Ну так уж не обольщайся. Решил не трепетать пред пентиментической всеосведомлённостью этого, довлела над собственной внекомпетой, лунное затмение над солнечным. Это само собой. Прошу иметь в виду, копошение в замке, «Лига горлового пения», разлюбезный Каллимах, всё как на стигматированной ладони. Смекаешь? Личность какого рода? – не нашёлся на лучшее. Милость Яровит, довольно чтоб трепетать. Дотошность в вызнавании, приемлю со скрипом, имею и собственное. Что ж тебе надо знать, если ладонь простигматирована до полного исчезания? О задницу какого сарацинского короля разобьётся крестовый кордон, на коий цвергомысль в твоём лице хочет повлиять. Тогда сбрешу если заикнусь, положение дел в Святой земле, участь дракона. Как будто одолжение, не самообманывайся, маленький друг. Лукавить в присутствии как вырождение, могу распознать даже схожее у ежа, но и так ничего не сдвинется. Разуверился в уме, о котором и сейчас среднего. В голове Коловрата: «опутывает», «квазильстит», «мелочь в кармане», «стратегия дальнего действия», «вся правда на хвосте кометы», «криптоминимы будут не интересны». К действительности: не верить ни слову, всё проверять не отходя от кассы, сомневаться в существовании, на каком стороже не будь, слова о среднем резонёре ослабляли защитные. Я крестовые походы не продаю. Могу помочь заполучить в пользование. Не озвучить ли выгоду? Расценивай симеотический каприз. Существам скучно, ввязаться в интригу, пусть и пустяковую вроде твоей. У тебя вообще интрига? Представь, я тяну следующую часть, в соответствие с правилами ведения раскалывания, разработанными Лукианом Прохоровым, ими следовало окутаться и дать понять, что взлетаешь. Растолкуешь сам себе, куда всё прибредёт, сядешь там и напугаешь в ответственный. Мож напрямик услышу? Не скажу, сам не знаю, что знаю. Тогда кого убить? Пронестись в архив и шуровать до потери сознания. Лежит на дне поверхности. Нарушить? Разумеется запрещён, но печаль не моя. Где был бы интерес без труда киркомотыгой? Хоть что имать между проклятий? Не вполне не согласен и не вполне согласен? Деваться нету больше сил, с вызовом без врана и чеки. А вот и сказанная милость: чем ломиться в залы, в оборот Акимафия, пару ухищрений, но чтоб не правила толкования международных торговых и не аферистический фрахт. Квазиправильный квазипуть, если без изысканности. Развернулся к лесу, побрёл между, развивая силой мысли хламиду у ног. Цверг смотрел вслед, фигура не вышла из стереоскопической системы в систему. На бегу мысль о странности «ухищрение», звучит возмутительно.

Ухищрение первое: первые дни пути знаменательны ярчайшим распоясавшимся, норовило залезть в глаза, испражниться в тех чем-то жёлтым, Готффрид. Роговица раздражалась, то да сё, слезилась. Ехал три дня, весь в слезах, провожающая в крестовый рыцаря дама сердца (где встречал таких чувствительных, разве в Робера де Борона). Стало легче, на одной из стоянок добыл раствор, превращался в тёмную корку, это ещё не оно. Погода завязалась скверная, въехал в лес, кроны спасали от светила. Невеликий, через широкий большак, путешествие, большое удовольствие. Скверная черта, тогдашним и теперешним лесам, водились фраппированные разбойники. Участь не миновала. Выкатились на тракт. Молоды, в таком рванье, просто поотмазываться отвратительно, грязь превосходно переходит по вибрациям. Наставили на меня саи, мог затупить взмахом ресниц, принялись стращать. Подавай свой кошелёк, добрый путник, велел один, главарь. Все трое были ущербными. Атаман слишком говорливый, движущая сила часто моргал, без повода открывал рот. Третий беспрестанно головой по сторонам, ожидая явления шерифа с лучниками, столь, окружающее виделось разноцветными штрипсами, бессмысленными как спектр. Я человек с причудами и в кошельке храню лапы нототрем для кондиломного декокта, я, не сходя с мула. Он по-прежнему вас интересует? Ха-ха, главарь. Мы умеем оценить солёную шутку, только это всё равно не спасёт. Раз в кошеле лягушки, подавай нам свои деньги, где бы ты их не хранил. Даже если в эпигастрии? Тут весёлого мало. Отшутился. Я и не шучу. Из бульбуха гаяла раку, неподвластен бикарбонатам и может помещаться в твоём чреве некоторое. Тем хуже. Придётся сперва вспороть тебе брюхо. Какого лешего, негодяи? Разве я сказал, что храню деньги этим? Уточнил сгодятся ли, если оссуарий таков? Ты слишком говорлив, путник и слишком увёртлив. Нам не стоит вступать с тобой, быстрее будет убить и обыскать мертвеца. А если при мне не окажется денег? Какой дурак пускается в путь без денег? У всякого путника есть деньги, эти точные слова я бы выбил на камне своей могилы. Собрался отсмердеть своё? Рано или поздно. Грёбаный философ. А если переверну фидеизм? – спустился с мула, с отвращением приблизившись к, морщась от смрада, шедшего, заглянул в зрачки. Печень у тебя подходящая. Печень в виду печень? Разве не знаешь, печень даже главнее похоти в чреслах? А на счёт сердца? Только насос, качают из-под земли воду для евхаристии и утреннего рефлексивного бодуна. Печень принимает всякую пакость вроде твоего внешнего вида, вида грязных подрясников, что ты отправляешь в себя, всё напускное злодейство по большей части томится. Так что там на счёт послать костлявую на хер, я верю в придворных колдунов. Ещё ничего. Теперь говорю. Могу отсрочить. Да ну? По виду ты как будто чужеземец. Один милый друг привёз мне из Иерусалима несметное сарацинских, носил тогда почти во всякий. По-твоему только чужеземцы способны? Почём мне знать. У нас я покуда об этом не слыхал. Вот, теперь слышишь. Вот именно, что только и слышу. В котором часу переход к делу? Недавно ты собирался вспороть мне брюхо. Тогда я не знал, что ты собираешься послать костлявую на хер от имени нас троих. Не на хер. Я же не притворяюсь правой рукой Господа Бога, которая не ведает, что творит левая. Умею только отсрочить до блевоты. Пока, если солнце не зашло за разум, мы вели разговор только о тебе. Слышь, Илья, что ты с ним телепаешься? А почему нельзя и их посвятить? Хотите до скончания веков грабить на дороге путников? Боишься остаться в одиночестве? Правильно боишься. Долгая жизнь – наказание отсроченного действия, хотя твой мозг слишком напоминает орех, чтоб ты понял это. Будешь одинок и с друзьями. Я тебе не инквизитор, хоть некромансёрствуй, не почешусь. Мож ты и по-гречески читаешь? Не твоего ума. Как я полагаю, не особенно веришь в? Да с чего, эта сборная селянка себя мне под очи не казала. Только не пускай в воздух банальность, поверишь в смутный из молитв, только когда увидишь, твоё выше уже до дрожи сочинителя банально. Ты слишком развязен, путник. Считаешь, что из миллионов людей, ты самый достойный опалить брови в кусте? Моя воля, я бы его и никогда. Так ты и не увидишь. С такой лицезреть придётся разве что Дьявола. Зато на этом поживу вволю, а на том устроюсь черепахой со сковородой вместо панциря. Да нет там ничего. Умер и всё. Не орех, а харчок верблюда-самума. Кое-что там определённо есть. Тулы и машины для ланарков, но это не там. Ланарк это ты и твои друзья-вертопрахи. Все мы ланарки. Всеми нами управляют, если бы ты выбил на своей могиле эти слова, я бы не стал на неё мочиться. Отсрочив, обрублю эфирную пуповину. Я видел, в ремарки Готффрид, разбойник ни на грош, я механический бегемот, а он мой создатель. Соглашается, только бы долгая жизнь, говорит о размышлениях и мечтаниях, может даже я ему снился. Мне не любопытно. Добился своего, негласно торжествовал, сталактиты над сталагмитами. Обернул, он хотел от меня атанасии, а не благодетель. Так этого хотели вы? Просто не сразу скумекал. Мне больше чем им, с высоты прожитых и непрожитых. Темны рассудком, жаждали только денег и крови. Чем больше проживём, тем больше награбим, овладеем сзади многими женщинами и веселье наше продлится до Страшного суда над другими, а танец на заблёванных половицах будет яростен как гераномахия. Так рассуждали, были вполне в своём праве. Я воспользовался в своих ригоризмических. Но в каких? Терпение, кресло оборудовано спуском. Надеюсь наивность покинула в младенчестве? Что тебе нужно? Ваша служба и задние проходы по настроению. Сейчас даю выпить, отпугнёт ваших тулов как фекалии мезозоя мух палеолита. Учу как подкреплять, взамен не кажите рожи из леса, чем на половину суток. Всю жизнь в лесу, как хвоя? Днём где вам вздумается, то есть по опушкам, с наступлением в лес, это не худо отвлечёт внимание. Я не султан, чтоб обещать золотые клетки под распил, с вас довольно будет и этой квазиэльфийской. Сколь долго? Разумеется тысячу лет, это ж герметизм в чистом виде, если будут снится философские камни, попробуйте переместить их в свои почки. Если не угандошат иносторонним вмешательством. И каждую ночь в лес? И молю, отнимите сообразное сегодняшнему торжеству платье. Выучитесь держать в обществе. Грабьте без нарративной брани, убивайте без в ходу филистерских мучений. Отошёл к двоим советоваться. Согласились с пеной у рта, срывающейся от частых кивков. Первое ухищрение. Стальных фляги, масри-тетраэдры. Горлышки и острые, перебранка скомороха и трубадура инфинумы. Суть кастомизационного, ни при каких обстоятельствах не стоять, сугубо лежебочить. До того возжаждали, не усмотрели политического вероломства. Отравленного кокура, во всех замках больше чем воды в колодцах. Изгоняющий эликсир ли? Да, в третьей степени. Что-то ничего такого не дребезжит. Вообразил, тулы встанут пред тобой, плюнут под ноги и растворятся? Не такие узколобые существа-прямолинейки. Не сидят внутри, внушают рефлексии с феморы, чтоб ты, лёжа со стрелой в ливере, до них не дотянулся. Внимание, навострите уши, пить мозговой отвар. Единожды в один синодический месяц или девять раз в десять драконических. Пить все и не воображать, что это водица из ручья или ветер гуляет в ивах. Клептократически-конвенционалистические тулы, не сумеют вмешиваться, чревато гибелью души, в вашем случае изобретению недействующего костотряса, тела и ум, в прежнем ущербном виде, сохраните. Обратная дорога. Не пить, тогда сумеют возвратиться и снова мочиться вам в уши. Иерихонские дудки. Не могу не спросить. Если однажды не вернёмся в лес? Умрёте, разумеется. Пусть каждый прожитый, сверх того, что отмерил канонизатор, а это уже завтра, послужит доказательством. Из осквернённого леса вернулись в комнату башни. Отчего такая неприязнь к чужому вольнодумию, это же не наш метод? Да, тень на каменной стене нависнув руками над невинным полом, беззвучно, зловеще захохотала. Не считайте меня чудовищем, мне лучше знать (да ты просто раствор, сцепляющий все девять Дантовых кругов, а не чудовище). Времена, человеческая жизнь стоила меньше, должны уяснить тогдашнюю континуитетную психологию. Германский король Венцель Люксембургский объявил союз мира, назвав его Эгерским. Города с верхнего Рейна, большие земли как Швабия, Тюрингия, Бавария, сделались участниками. Благодаря исчезло из списков на прокорм несколько тысяч простолюдинов, никто не считал и не замечал. Только они обеспечили бы веществом на сотни. Шестьсот назад, по Европе ежеминутно битвы без ристалищ, вслух и про себя войны, люди раз в секунду. Лазарь и Твртко разбили Мурада I у Топлицы, Тимур подавил восстание в Исфахане, разоряет Армению, Азербайджан и Грузию, швейцарцы и австрийцы друг друга при Земпахе, князь Олег Коломну, Кастильская армия при Алжубаротте, Сербия и османский султан льют ихор на Савровом, герцог Беррийский давит крестьянское тюшенов в Оверни, венецианцы уничтожают хорватский Двиград, тот Тимур жестокостью висельников-сербедаров в Себзеваре, в Париже майотены, забивают их же молотами, турки Софию, землевладельцы в Ширване, Уотт Тайлер в Англии, Тимур Персию, венецианцы топят генуэзский, могу долго. Да не берите на пант. Что, в сущности, тысячи жизней, в сравнении с пониманием человечества почему так светло и почему эдак темно? Понимание и разбойники как-то притянуты. Подозревал, рандеву с хартофилаксом, прочтение, не соединится на коммутаторе. Не мог рассчитывать, родится ещё особь на подобии, равный по часам бдения в эркер-клозете и дарованию отличать капает яд с зубов или струится, дознается где та выставлена на единоличное обозрение. Составлял карту, особенного рода, дастся не всякому утырку, по-настоящему совокупности доброзла, ещё нечто о физической невозможности смерти в сознании живущего. То же самое, только другими унитермами. Не выдавайте сразу всю меткость. Разбойники, дутые острова, оживающие горы, всё воспрепятствовать, помочь, сильнее в коленях и крепче дистальный стул, открыть-выбросить лишние-сведенья-мою-карту. Продолжил рассказ-казуистическую былину, содержащий эксцесс-захватывающих диспозиций.

Г-образную пронацию, в три погибели, отклячив оттого раздавшийся, тупым нетранспортирную изонефу, опоясывающую ночную стоянку, миркуя о многом, себя женой друида. Привал вытрясся из рюкзака в скором после предыдущего. Старуха-напыщенная порошковая ведьма корячилась, Готлиб решил расстараться костром, отрядил Гримо собирать ветки, в редкой манере, пиявки шарлатана на спине больного циклопа, разбросаны по длительному предгорью, сам взялся шарить огниво в перикарде, старухой. Скрывался универсум-реквизит, до того совал в имущество многих других, большей части умерших, но не утративших права владения. Повторимся: чего во вместилище не. Пузыри с естественными соединённые стеклянными с колбами, вакуум уничтожался синими пузырями, могущими разрастись очень, привнести собою в константический мир особого рода плесени, фигурки десяти последних американских от Гаррисона до Пирса, из многих трав, охраняли мешки со горгониевыми головами (в сумку как дань вальпургиево-инкубной традиции), полуразобранная модель «Ракеты» Стефенсона, детали из амулетов мира, колёса из сандалий Иоанна Крестителя. Что за нах? Огниво вот искал, хитрец-замойщик кровавых пятен извлёк давно нащупанный. Хочу чтоб затрещало, так не услышим воя вокруг. Глупо, как всё в области жирных губ на тебе. Где этот Гримо? Получил наряд на сушняк. Хуепрапорщик. Где, не видно его. Так ведь ночь, ничего не видно. Это только ущербным (очередной поклон стереотипии, приверженность в Герде не то, сильна, иногда восставала, должна была произнести, ждала удобного с начала эвристической экспедиции), но и так его нет. Стало быть забрёл. Ветки на земле, кажется оставленной наковальней. Вставай, осёл, и иди ищи. Перехватят конкуренты как первого открывальщика, кто кадрозаменится? Мать, не гневайся. Пойду. Господин Гримо, господин Гримо-о-о. Скакал с мориона на морион, оскальзывался, приседал, плие за реливе, махал руками, эхаппернёт дальше, на у джентльменов трофей опираться не. Нигде не было сколь не драл, не так отчаянно и драл, трепетал громады гор, обитателей, могущих для смены пейзажа в предгорья. Попалась куча хвороста, с отвращением, растоптанная, Гримо не признавался. Сама бы, раз в темноте нужду справлять как в день летнего солнцестояния, бормотал, понося. Нашёлся в двадцати от хвороста. Навзничь, подле удобренного яйцеклетками Мнемосины бонсая. Эй, эй, чего разметался? – одной трогая шею, другой выставляя трость и по сторонам. Украдкой страх, подле человеческого существа, сразу навалился, с оглядкой ожидая как и чем станут противиться, хоть и вёл всю о бок с указанием на, чего нет, мешочками выдаваемыми за золотые и индифферентным предательством, прошлое за плечами, отдалённо на открывшийся мир, мозг принимал сквозь две дюжины устроенных в разное время призм, раскалывая обстоятельства в калейдоскоп и собирая в иную мозаику. Некто всё это время вокруг, присматривался, улучив, сотворил с Гримо. Затаился поблизости, неизвёстно что замышляет. Застонал, приподнял голову, перевернувшись с живота на спину, сел. Потёр, собрался взяться за щёки, Готлиб за шиворот, миссия протуберанцев, движением поднял, потащил к Герде. Шагнув за линию спустил чрез пяткоклапаны изряднейшее (до того не верил в эти шаманские пляски и про себя высмеивал), страх цеплялся за правую брючину ошуюю, между камней, подумывая, не отстать ли и об отбитых боках. Герда ждала, вглядываясь в приближение. Что за нах? Сам бы рад узнать. То ли кто-то попросил закурить, то ли… Не то. Не нападал. Рассказывай по порядку, Авраам родил Измаила, дальше. Я пошёл за ветками, собирал сколько находил. Потом слышу, кто-то собирается с мыслями. Стой, добрый человек, кто таков? Назвался. А ты кто? Уходи отсюда, здесь лабильное лихо, отвечает. А ветки из носков потом вытряхивать буду? Что-то навалилось. Исчезла сила рук и ног, пришлось выронить. Ближе, слышу. Тут понял, лучше бы огонь вообще не изобретали, но не смог ослушаться. В голове туман, хотя в своё время забирался довольно глубоко в шахты. Впереди полудерево, под ним человек. Плечом о ствол и смотрит на меня. Небольшого роста, в селе бы такого не примечали, вроде была бородка, точно не разобрал. И глаз не вполне один или нечто подобное с правой стороны лица. Не вполне сросшиеся или нечто подобное. Не боишься меня? Ты ж не тёща с помповым, а сам боюсь. Многие меня страшатся, да редко кто нет. Я на это ничего, ведь вопроса не задал. Худо будет если лаптями не отгребёшь. Давай дровницу на колёсах и улетаю. Тогда тяжесть, ни за что не пойду в атланты. Сперва противился, потом резко подломился, лбом о землю, а та усеяна. Знаешь ли кому рожи корчил? Лиху этому что ли? Так сразу и подумал, больно лихая наружность. Сзади ранец привешен, мож он фронтовик, квадратный и с допкарманами, но точно не горб. Какое усугубление могло поступить от? Перечислить, перебивая, алхимические элементы, с Трибуле, закончив воссозданием образа настоящего в преломлении света из будущего. Герду просветить по вопросу Лиха. Что тут рассказывать? Уверен, я бы нашёл несколько слов, вкратце. Кто-то разбудил, с тех пор факитемало в Худых. Иногда может привести к смерти кто занёсся. Как на счёт безоговорочной во втором? – уже тише, придвигаясь ближе. Тростью по башке, да и он снова уснёт? Боишься, что услышит? Правильно боишься. Ещё никто не, как понятно из того, по-прежнему здесь. А мимо пройти втянув живот даст? Если не трогать? Как, интересно, ты вздумал его трогать? Это он тебе затронет, ваша давешняя встреча покажется московским чаепитием. Ладно, всем сопеть в две. Эй, эй, а ужин уже отдан врагу? Завтра спозаранку дам пожрать. Пока-терпите-уже-двое-суток-терпим. Не облезете (жаль, фразеологизм, обширное хождение, равно и «жрите молча», никогда не утолял). Надо было того супца, разбойники кашеварили, торговец древностями, поднимая ворот фрака к ушам. Улёгся на целину, облокотив патлатую на шляпу, смежил очернённые. Караульного не стали, храпела скрюченным, причмокивал жирными, Гримо не ложился и сидел на земле, сомкнув руки вокруг коленей, слушая горы, чудилось отдалённое, со стороны пиков, стенание, Лихо, услыхав рифмованное творенье о своей горькой (почему у Лиха один глаз? Видно волосы второй прикрыли или с дерева упал в который раз и ресницы синяком заплыли), разжалобился, поливал слезами её, лёжа на гробу-кровати, подле на тумбочке подшивка технического кондуита «Зодчий», в ногах реторты, согревая пещеру, свет из пяти перископов обратного действия, устроенных в скале. Путешественники (не отошли от Солькурска на сто вёрст, а уже) перед рассветом в серости утра. Гримо уже не, Герда поднялась раньше только для, растолкать Готлиба. Как видно, в глубине души нравилось друг к другу прикасаться. На завтрак сжевали по худой лепёшке, старухой, образом привела в упорядочение утоление и возникновение жажды. Где навострилась стряпать такие чревосферы? В Новом замке под оком. Да, угодило тебе с родственниками, такая вразумительная наследственность, а что вышло? Знал бы твой Невшатель, какой сварливой его правнучка войдёт в столетие, наверное три раза подумал, прежде чем поощрять шевеление под гульфиком. Стоп машина, почтенные, вмешался, становясь между сторонами-контр-флоат-блефами. Не склочничать с самого утра. Вам откуда знать, мсье затворник? Вам с утра посклочить кроме с отражением, было не с кем. Лилит, когда ещё жили браком, любила с утра задираться. За это очень не любил. Куда же она девалась, эта ваша супруга-героиня? Умерла. Скандалила утром, поскользнулась в луже крови, размозжила голову о край свинцового эшелетта. И вправду ничего хорошего, но и невразумительно плохого. Слышишь, моя степенная ведьма-дочь амок-нетопыря, здесь хоть и нет решётки, так вот, можешь о пирамидку на трости припасть. Только привет-пока, если бы всякой зороастрической дряни не нёс. Сборы не множества времени, если разобраться, никаких совершений, поскольку что собирать, людские вы орды? Вооружилась сумкой, подобрали трости, двинулись (Марко Поло смеётся, Али Экбер Хатай не хочет этого слышать). Горы более надменно, пихтокроны, новую полосу на карте, вела ко второму от леса пику хребта, к следы. По правую завязался скудный овринг, куртуазящий вдоль размножащихся в отдалении деревьев АПЗ-20, к алатау. Подножие не смущало, в прошлой жизни посылал в манду вертикали. Взялись как за ещё не отброшенный хобот (молочный) за хвост матери. Сперва энтузиазм слишком крутым, не мучительным, сил по утреннему мгновенью, после нескольких часов с минимальным мозговой деятельности, хоть торгуй на заграницу. В голове спиры Герда, обтуратор в твёрдую косогора, кряхтел на старогреческом Готлиб, по сторонам, ожидая Лиха и подвластных ему, последним Гримо, рассчитывая, когда-нибудь станут поменьше тиранить и обретёт задуманные черты этоса. Глядел исключительно под собственные, не удостаивая вниманием окружающую обитания многих. Под парселену в всё выше, серый риолит наливался, редкими дикими монохазиями, афониями горных фаэтонкондоров, отражающими солнце обсидиановыми отвесами. Тропа беззаботно среди валунов и кустарников, всё выше, нависали проходимые скалы, деревья из несуразно, из стены комнаты. Четверть часа лифта, на где должен шаг мёртвая рукокрылая. Нет ничего особенного, в прорытых под горами тварей как рыб во всемирном садке, одна вылетела и отчего-то, пройти бы мимо, Герда усмотрела дурное предзнаменование, все трое долго над мертвецом животного мира, рассматривали, старуха поджопники тростью. Не брезгуя за кожистое обретение в портплед, вознесение пролонгировалось. Жаждавшие равнины стали наливаться ртутно-свинцовой каторжностью, спина батарчиной, культивируют страшил и отдебатированные перед судом головы. В ловком месте натурой устроен стапель с отвесными краями, решили рекреацнуть, расселись, с лицемерудовольствием прицелились вниз, уже проделанный. Адыр, слева собирательный всех лесов, чёрной точкой будка, на юго-востоке, на пределе видимой корпускулярности, суфляр из карная оставленного эрзацсплетения. Осмотру на месте и иные места помешала рухнувший нетопырь, не более живой предыдущего. Готлиб и Гримо, глаза ладонями, вглядывались, взялась за изучение эффекта. Мож эпидемия? Эпидемия. У первой целостность головы, у сей распорото брюхо. Разверзшееся чрево твари, окончание значительного мизгиря. Ну и аутопоэзистическая же мерзость. Гримо с безразличием, старуха, желая поддержать сложившееся о как о какой-то степени ведьме, к земле, смелую экзентерацию. Кеглем в полкулака, членистоноги салдой и мёртвыми глазами. Сожрала, а потом подохла? – с отвращением криптоархеолог. Лучше не показывайся на факультете происхождения видов. Вспороли и засунули, вот и вся индукция. По наши милости? Это Лихо шалит, негромко Гримо. Я точно знаю, он ещё вчера не понравился мне как человек.

Это не нравилось сэру. Душевное разравновесие. Казалось всё шло гладко. Отряд без потерь, впереди всё ещё святая, не спасал ни сэр Мэлори, богоугодная цель, новый намёт, на шлем после привала с сельджуками. Имея много мыслей, отвергая и привечая их, прислушиваясь к себе, голой ладонью пот со шкуры иноходца, шевеля пальцами ног в сапогах, сэр понял, стосковался по турниру, не поучаствовав в, ехать не. Объявил на дневном. Леди и леди обрадовались, взялись яства для пира, сэр известие сдержанно, очень для себя живо ставить парадный. Сэр, почтового голубя отряду сэра, разбирать снаряжение, извлекая из телеги количество всего, достало одеть два отряда для бугурта. Ожидал всего лишь реннен. Упросив сэра после шатра заняться рефлектором, отдался снаряжению самого. Разоблачившись до исподнего, с дня посвящения в рыцари, сперва облегчённую бригантину, усиленные поножи, кольчужную юбку, ни разу не опробованный штехцойг, набрюшник и нагрудник, тарч, копьё к колесу телеги, занялся шлемом. Подшлемник один, штеххельм или топфхельм. Последний. Не выглядеть жабой на последнем жизни. Сэр бывал в крестовом, пристрастился к привычкам неверных, как и прочие, справедливо удобными для рыцарской. С расстановкой на шлем бурелет, в шесть витков, чередуя стальной и финифтяной, под тем парадный намёт, не новый, праздничный, леди от стряпни, с помощью в сюрко белого с красной функией на спине, такой же маленькой у сердца, сам надел виды бувигер, нового не успел сковать, под мышку шлем, к сэру, мучился с зеркалом. Экстраординарной корпуленции, сбить с коня мог сэр, если удавалось заставить взобраться на, и ему справляться с в одиночестве несподручно. Извлёк из намеренно прилаженных к днищу телеги стоек, зеркало не валялось поверх рыцарского, наипаче всё железо не поверх зеркала, царапая полированное серебро, бронзовую оправу, сэр зеркало на луг, в сторону от шатра, со стороны входа, одной поднятой к небесам раму рам по тяжести, второй не мог дотянуться до нижней открывающейся гелиостата. Сэр аккуратно шлем на траву, живо помог, оба к отражающей стороне, отражения не узрели. На раму возвратившийся от сэра голубь. Получив с посланием от отряда сэра, сэр ещё не раскрывая, уверен, содержит вызов на турнир. Вот что писал: Слушайте, слушайте, слушайте!!! Да пусть все принцы, сеньоры, бароны, рыцари и дворяне из земель окрестных и заморских и всех других каких бы то ни было земель в этом королевстве и всех других христианских королевств, что не объявлены вне закона и не враги нашему сюзерену, да хранит его Господь, знают, что во второй день десятого месяца, в местности ливарнийской, состоится великий праздник и благородный турнир. Хозяева сего турнира сэр Мессир Кордиам зачинщик и сэр Сомниум защитник. И на турнире дамами и девицами будут розданы почётные и богатые призы. В дополнение я объявляю всем вам: принцам, сеньорам, баронам, рыцарям и дворянам, которые намереваются участвовать в турнире, что вы должны прибыть на постоялые дворы за четыре дня до турнира и выставить на обозрение ваши гербы в окнах, иначе вам не позволят участвовать; и это я говорю от имени моих сеньоров и судей, так что прошу меня простить. Сэр плюнул, дочитав, конферанс известен на память, затверждён с ранних, с ранних же не любим. Объявил своим, дело чести, следует принять. Самолично сразится с сэром, задаст старику трёпку. Сэра едва не пинками отрядил готовить ринскоп, было занялся доспехом, с обеих подступились леди, стали требовать подтверждения титула. Вы что, леди, ум поменяли на располовиненную свёклу, взбеленился, какое вам подтверждение? Те непреклонны, заявили, без подтверждения не позволят вступить в реннен с сэром. Известно ли вам, чёртовы вы куклы, что с одной стороны мой род идёт от Адаларда, сенешаля императора Людовика Благочестивого, а с другой от Торкватуса, анжуйского лесничего. Требовали полного отчёта не собираясь легко верить двум всем известным. Торкват породил Тертуллия, тот вместе с Петрониллой, близкой родственницей Гуго Аббата, породил Ингельгера, который с внучатой правнучкой Адаларда Аэлиндой породил Фулька I Рыжего графа Анжу. Тот вместе с Роскиллой де Лош породил трёх сыновей и дочь. Фулька II Доброго, Ингельгера, Ги, епископа Суассона и Роскиллу, что спуталась с Кривой бородой. Фульк Добрый вместе с Гербергой де Гатине породил Дрого, епископа дю Пюи-ан-Веле, Аделаиду, королеву франков, Адель, супругу графа де Вексена и Жоффруа I Грезигонеля графа Анжу. Который с Аделаидой де Вермандуа породил Жоффруа, Ирменгарду, что спуталась с Конаном Кривым, ну да тот хоть был герцог, Гербергу, жену Гильома Теайлефера графа Ангулема и Фулька III Черного. Тот с Хильдегардой породил Жоффруа II Мартела. Ему наследовал Жоффруа III Бородатый, которому наследовал Фульк IV Ле Решен, которому наследовал Фульк V Молодой, король Иерусалима, которому наследовал Жоффруа V Плантагенет, который с Матильдой Английской породил Генриха, Гийома, Жоффруа VI и Гамелина д’Анжу графа Суррея. От него и Изабеллы де Варенн родились Адела, Изабелла, Матильда и Уильям де Варен шестой граф Суррей. От которого родился Джон, седьмой граф Суррей, от которого и родился я, к вашему злокозненному сведенью. Гамелин был бастардом, это всем известно, леди, леди злокозненно рассмеялась. Сэр налился краской, невольным одёрнул стальную юбку, не одёрнулась, схватил из случившейся телеги турнирное с тупым, успел дотянуться до спины убегающей последней леди Ментир. Погнавшись за сквернавками, ухитрился два раз огреть и доброй памяти леди Парвифисенту, леди Ментир настичь, подсечь той ноги ловко, юбки задрались выше пояса, надетый по случаю турнира льняной эннен обёрнутый шёлком с вуалью до пят, покатился по траве, едва не оказался изгажен в копролите. Разогнав, сэр возвратился к телеге, установленному сэром, уже отражался сэр, попросил четверть часа подготовиться. Сэр, тошнотворно высокопарным дал милостивое. Только через час, не достигая того нескольким, леди и сэры, в своём, могли наблюдать, из-за тарчей копья антагонистов, тотчас как проносятся мимо.

Мимо, всё мимо ментона хартофилакс редкий паредрит, моемый рекой. Отправлял в цель всё более безответственно, парламентом отвлечён, атрибутируя высказывания о псалтырях-с-искрой. Название созрело до червивости. Тимбукту. Нравилось как структурная языка, мог понравится след от фантазии астроному, хватило бы разумения отличить от хвоста кометы, вечером рассказать своей особенную историю стоя в ночной рубашке до щиколоток и колпаке, и сбитых войлочных туфлях с масляным юпитером в затёкшей и подрагивающей от старости, жена только и знала, услышав признание, ходить на пирс и выискивать в толще вод рыбные косяки. Теперь бы его титаномысленным. Тимбукту город страны Сонгаи в пустыне, речь в книге хартофилакса, не о. Наткнулся, схожая краями заметка, рассказывалось о недостижимости для староконтинентников, вследствие сексапиль ещё. Грезились перлы, сулемная ртуть, аурум, оксиды алюминия размером с трёх скарабеев-извращенцев, в Париже географическое общество гратификацию в десять тысяч, немусульманину, вкатится в Тимбукту, упрыгает живым. Не с первого экспериментзахода, удалось, кое-кто сложил. Александр Гордон Ленг, по литографии, насурьмлённой в, как две капли на тезоименита русского филида Пушкина. Увлекательно квипрокво Ленга, в конце смерть вероотступничеству, задушен двумя мудехарами. Поднялся на ноги, побрёл от реки к кирхе. Новая содержательница хартофилаксом из сундука, все столь дорогие пергаментному сердцу объекты матермира, аффирмационный аромат, различаемый глазом переплёт, зачатки аутопоэзиса, не значилось агатыричарда кропателя, важно не во всякое время, почти никогда не до прочтения. Пролистав, эпикризнул, количество промеморий, очеркэскизов и жарь по обсервации, версификатором за время путешествия-катастрофы двух миров. Первой повесть о деревне королей. Нечто подобное, в сжатом, сгодилось и «Тимбукту». Деревня королей. «Что стало с миром? Три великана сидят в мышеловке и плачут, рыбы научились плавать на спине, а цикады стрекочут только для тех кто платит им, ересиархи сторонятся друг друга, а по ночам несут Богу молитву, гробовщики ставят в землю не кресты, а лопаты, мальчишки не сколачивают мечей, забавляясь в рыцарей, а строят из песка неуклюжие донжоны, которые назавтра смывает волна, громадный слон идёт умирать в пустыню и раскалённый песок кругом его тела, делается холодным точно северный лёд. Такова и встреченная мною деревня королей.

Расположение её на поверхности земли, даже относительно какого-то иного значительного и известного всем возведения, я указать затрудняюсь. Во времена, когда мною свершалось это путешествие, составлялось мало карт и названия всяческих мест, было достоянием лишь жителей этих угодий, а среди путников, чрез те места проходящих, не закреплялись. Могу лишь сообщить, что жила та деревня во Фландрийских землях. Я набрёл на неё случайно, спасаясь бегством от двух обманутых мною господ и их кровожадных слуг. Я одурачил их в напёрстки, одного за другим, а после ещё заставил гоняться друг за другом, оклеветав в глазах первого второго, равно как и второго в глазах первого. Так и вышло, что я вынужден был продираться сквозь лесную чащу, толком не успев отобедать, к счастью не успев заплатить за обед, по гнилому болоту, с паутиной на лице и ломким сушняком за шиворотом. Таков был мой печальный удел в то время.

Местность, в которой я тогда оказался и в которой был застигнут двумя местными отпрысками знатных семей, была до чрезвычайности болотистой и сдобной для различного вида летучих кровососов. Не таких громадных как крылатые мыши, но оттого нисколько не менее отвратительных и жадных до красной влаги. И их на мне было не счесть. Из-за скверного своего, обыкновенного пропитания, эти твари умудрялись усаживаться на меня даже бегущего, даже беспрестанно скачущего с кочки на кочку, принимающего многие позиции на ходу, дабы не быть сокрушённым ветвью иного древесного гиганта. Вот как они освоились и навострились. А потом я вышел на деревню.

Та лежала за лесным пределом, отделенная чащей от близкого людского селения и земля под домами её, полями и угодьями, была скверно болотистой, водянистой, непригодной для вспахивания, посевов, восхождения ростков и превращения тех в урожай. Такая же земля, в которой я только что вяз в лесу и в которой оставался пребывать и по сию пору, с совершеннейше сырыми ногами, да что там, всем платьем, ибо не раз бывал сражён невидимым корнем или утянут сочной топью. Дома жителей деревни, были все словно один, ветхи, кособоки, убоги по своему строению и со щелястыми стенами, крохотными, затянутыми бычьими пузырями окнами, со входами не имеющими дверей и завешанными единственно шкурами подохших от голода быков и коров, но и тех было не много.

Много где довелось мне побывать доселе, ещё больше после, но ни в одном месте не видел я подобного запустения, подобной бедности, подобной нищеты, подобного унижения и подобного голода. Да что здесь говорить, если, только наткнувшись на деревню и узрев пред собой её сущность, я решил, что та давно оставлена людьми, догнивать, растворяться в нарождающихся кругом болотах, ибо не было поблизости ни одной курицы, ни одной кошки и ни одной собаки. Только потом я узнал, что все они давно были съедены голодающим населением деревни, не знающим человеческой пищи, пожирающим всякое, хоть сколько-нибудь пригодное для потребления и живущим в этом мерзком чувстве извечного хотения есть.

Первый человек, которого я повстречал в этом месте, был тощ до такого уже края, что конечности его были сравнимы с удилищем рыболовной снасти, с редкими колами, ограждающими его надел от соседского, палкой, на которую сажают чучело, пугать ворон на поле, но не было здесь ворон, а какие когда-то были, все уже давно съедены. Облачён житель деревни был в жалкие обноски, в коих постеснялся бы ходить всякий, полагающий себя человеческим существом, столь грязны они были, столь засалены, жалки и убоги. Я попросил у него приюта, а он долго взирал на меня, должно быть не умея привыкнуть к королевскому, в сравнении с ним, моему виду, удивляясь румяности моей физиономии и изумляясь доброте и порядку моего платья, хотя повторю вновь, после лесной погони я был отвратителен сам себе, но поразительно превосходен над любым из местных жителей.

В самом конце всех существующих концов, старик по виду (после я узнал, что ему едва сравнялось тридцать лет), согласно помотал головой и я был пущен в его избу. Там мне пришлось примоститься к мутной поверхности засохшего пузыря, растянутого в оконном проёме и наблюдать за опушкой леса, ожидая явления опостылевших моих преследователей. Но так и не суждено мне было дождаться их, ибо те проживали в близких сюда землях и, должно быть знали об этом месте, а, зная, ни для каких надобностей не решались соваться сюда, дабы не лицезреть весь творящийся здесь ужас и самим не принимать на себя в нём участия.

Это уже потом, после бегства из деревни королей, я узнал, что ни один окрестный житель не смеет забредать сюда и вступать в какие бы то ни было отношения, торговые ли, менные, либо же напросто дружественные с жителями сего проклятого небесами места. Пока же я всем лицом своим припал к оконному пузырю и ждал выхода из леса моих зложелателей, а мой новоявленный хозяин в это время скрипя досками своей избы, топтался у меня за спиной и не знаю уж что делал, не исключаю, будто клацал зубами и исходился слюной.

Я поджидал, а гонители мои, всё не приходили, не слышался лай их блохастых шавок, которые, едва я ступил в болотистую водицу леса, утеряли мой след, не слышна была их грязная ругань поносящая меня самым последним негодяем на всём божьем свете. Отчаявшись ждать, я обратился к своему хозяину с вежливой речью, в которой назвался сам, выказал глубочайшую признательность за данный мне приют, сдержанно похвалил его жилище и даже осведомился, могу ли я чем-нибудь отблагодарить его за столь необходимое мне вспомоществование? Хозяин принял мои слова с неожиданным величием, жестом, не лишённым галантности, отвечал поклоном на мой поклон и в чрезвычайно вежливых выражениях отказываясь от предложенной помощи и в конце своей учтивой речи, называясь очень длинным именем, носить которое впору какому-нибудь майордому или сенешалю знатного рода.

Хильдерих Теодеберт Гунтеук, так представился мне сей оборванный, обтянутый кожей скелет, по жилищу своему и наружности, бывшим не кем иным как нищим, а не в коем случае не управителем двора. Когда я от несдержанности своей и неуёмного любопытства, распиравшего всё мой нутро, спросил, кто же нарёк его столь длительным прозваньем, отец или мать, он поведал до чрезвычайности удивительную историю про свою деревню и про жителей её, былых и ныне живущих.

– Знаешь ли ты путник, имя основателя династии великих королей, царствующих теперь средь франков? – так начал старик свою речь. – Да будет тебе известно, что основатель этого рода, Хлодион, родился и вырос в нашей деревне. В уже достойных меча летах, он, единственный выживший среди всех родившихся в том году младенцев, покинул деревню и вскоре объявился в Брабанте, что в землях проклятых тюрингов. Там он сколотил себе армию, разбил с ней римлян и взял крепость Турнэ и второклассную крепость Камбре. Он распространил свою власть до самой нашей реки Соммы и подчинил себе добрую половину второй Бельгики. И родил он сына Меровея, а тот сына Хлотаря, а тот двоих сыновей Дагобета и Хариберта. И зачалась так династия великих королей Меровингов. А перед самой своей смертью, приехал Хлодион к себе на родину, в нашу деревню и роздал всем жителям её красивые и гордые имена и не приказал осушить болота, не приказал дать нам скот или другие земли. Он сказал, что наша деревня, быть может одна на целом свете может родить истинного короля, не по рождению, а по духу и всякий, кто вытянет в нашей деревне двадцать зим, может быть королём. И сказал, что мы должны помнить имена наших отцов и добавлять их к своим именам, это родит в нас гордость и честолюбие и поставит на путь короля того, кто, может быть, не встал бы на него, погрязнув в делах нашей деревни.

Такие вот речи я услыхал от этого Хильдериха Теодеберта Гунтеука. И говорил он правильно, чисто, внятно, так, что уху моему привольно было ему внимать и всякое сказанное слово затвердевалось в моей памяти и никуда уже оттуда не девалось, только вот не ведал я, верить ли сему или же принимать всё сказанное за бредни выжившего из ума старика, который не разумеет более ни прошлого своего, ни будущего, ни окружающего.

Тем самым временем, которым длилась его гордая и превосходная над прочими повесть, на землю сошла ночная тьма и я вышел посидеть на шаткое крыльцо приютившей меня хибары, дабы перед сном вдохнуть гнилостный здешний воздух и посмотреть как играют блики луны на водянистой скатерти полей. Ни что не нарушало тиши деревенской ночи, ни лай съеденных собак, ни шёпот гуляющего молодняка, ни пьяных выкриков поднабравшихся в харчевне мужланов, да и не было здесь никакой харчевни. Ветхие дома высились то тут, то там, подобно лесным грибам гнилушкам, вырастали они из гнилого болота и как ни утопали в том, вот воистину чудо из чудес и не виданная мною доселе невидаль.

Насидевшись и несколько озябнув, я возвратился в дом, где мой учтивый хозяин уже приготовил мне место для ночлега, постелив на пол своей горницы ветхую рогожу и присыпав ту поверх гнилой соломой, ну да мне доводилось почивать на постелях и менее благоудобных, так что, коротко поблагодарив Хильдериха Теодеберта Гунтеука, я чрезвычайно набегавшись за этот день, едва коснулся головой пола, мигом уснул. Проснулся вскорости, от некоего невнятного шума, доносившегося с улицы, я тут подумал, что это мои преследователи наконец вывели свои носы из лесу и теперь рыскают меня по деревне, но оказалось не то. Подле окна застыла недвижная фигура моего хозяина, напряжённо вглядывающаяся в происходящее и почему-то мне сразу стало понятно, что это грядут не по мою душу, а по его и он этого явления ждал и теперь мне, как добропорядочному гостю, пущенному под кров, предстоит оборонить этого человека, по скромным своим силам.

– Кто это там, хозяин? – тихо было спрошено мной.

– Негодяи идут за моей коровьей шкурой, – отвечал Хильдерих Теодеберт Гунтеук.

Сперва я не слишком сообразил, как это его собственная шкура может быть коровьей, но после натужного мышления, домыслил, что ночным грабителям нужна шкура висящая у моего хозяина при входе в избу, должно быть те думают варить из неё бульон или ещё нечто в этом роде, воистину голод обуял все здешние просторы. Пока я раздумывал, сидя на своей ущербной постели, Хильдерих Теодеберт Гунтеук выскочил в переднюю, отдёрнул рукой ту самую шкуру и стал в дверном проёме, с напряжением и трепетом ожидая явления ограбителей.

– Арнульф Анзелиз Карломан, Глисмут Конрад Мартелл, – заорал он в темноту имена явившихся к нему татей, которых было, как я сообразил, только двое. – Не могите трогать мою шкуру, я дам вам нечто лучшее и съедобное.

– Да что у тебя есть? – отвечал моему хозяину резкий неприятный голос.

– Войдите и сами увидите.

В передней послышался шум, а я поднялся и сам попытался сообразить, что же этот прохвост может дать ворам, ничего кругом не было подходящего, а когда вся тощая троица вошла в избу, корявый палец Хильдериха Теодеберта Гунтеука вероломно ткнулся в меня. Значит, эти негодяи местные жители не брезговали и человечиной, от одолевающего их чувства пали в столь глубокие бездны Ада и пожирают себе подобных, таких же мыслящих, говорящих и наделённых божьей душой. Ну тут уж я не стал медлить, дожидаться какого бы то ни было враждебного действа или нежданной помощи с небес, а с криком втесался в ряды этих тощих веток, расшвырял их по углам и дал из избы, а после и из деревни изряднейшего дёру.

Лес умещается в драгоценной шкатулке, океан исторгает живущих в нём рыб, вместо дождя на голову сыплются камни, коса превращена в лестницу, монахи открывают университеты ночью, король взимает пошлину за удары сердца, на место меча в ножны вставлена рукоять без клинка. Такова была и встреченная мною деревня королей». Ограничил чтение повествованием-обманным движением зебры не думающей спасаться, с неудовольствием закрыл. Тяжеловесный нажим пера не эмпатировал, далее отчёты о виденном в путешествии, читал отчёты о всём, о чём случилось написать, от как египтяне за неимением воды мочой тушили группу горящих ракитников на Синайском, до процедуры причисления кречета Генриха VIII к лику святых. С улицы зовущий голос младшей, нужно потакать спиралям в кривизне, идти навстречу и выслушивать очередные менопаузовые бредни. Поднялся, покинул библиотеку как в последний, со связкой подков из иномирового на сердце, миновал церковь с вросшим внутрь мохером, вышел в залитую солнцебаней. Обошёл щепотку тмина в предвечном супе строений, оказался на дорожке, к сестрообразованиям-на-кордоне. Младшая печаль неподалёку, спешила не щадя подол, рвано развивался по фордевинду отваживая наблюдающих в телескопы сладострастников. Утопленник… новее прошлого… скорее, отбив крикетной дыхание выбрасывала по одному. Вздохнул, послушно вслед за пропившим в тавернах всю дипломатическую и принёсшим вместо дурные. О бок по, два катящихся в инерциальной отсчёта абстрактных. Справа заблестела на, заморзировала тысячью сплавов, недавно оставил. Танат в носоглотку стольким глупцам, забредшим на накат, к индексу новый жертвопациент, думающий между мостом и водой, наконец вошёл в изотропное пространство. Подошли к дому сестёр, это неизбежно. Старшая печаль подле кромки, длинным стимулом, гаком на конце, удерживала распластанное на глади, не унесло резвым погонщиком бурунов. Помогите же мне скорее, полуобернулась к спешащим (хартофилакс давно в них запутался). Скинул чувяки, намочив шаровары ступил в. Старшая (иными любая), изобразив утомление, прилегла на траву, закатив под корень, приблизив руку тыльной ко лбу, младшая и хартофилакс за осмотр кадавра. Годами эфеб, лицо хоть и некрасивым, свежим после всего. Одет по-простому, деревенский щёголь-разбиватель глиняных сердец на полках. Не долго вглядываясь в несчастного (боясь, совсем замылит и в случае надобности верно не припомнит остальных), разогнулся, быстро к мосту, Мартынов-мишень от острот Лермонтова. Взошёл, искомое, малость затрепетал, сам понял как это уже глупо в его супинации. Не одна, целая фашина, подле парапета, возбуждая похлеще вывески лупанария. Принёс франт во фраке из сети и мешковины, это ожидалось, все являлись с, могли без кюлотов, но с засаленной брошюркой о видах Баден-Бадена. Без в комбу не, не покидал околоток много умноженных на дюжину фруктидоров, новые сочинения о былом и настоящем, исправно к нему в хваткие, застывшие в ископаемой смоле репьи, читательские руки.

Готлибу в совокуплённые фаланги прилетало из под крон стоящее, сразу умел отличить от квазиисторического гиля, на своём передержал предостаточно (раз чем собственный уд). Сосед по купе, отрекомендовавшийся Честь имею, по виду, по тому, Готлиб назвался провинциальным энциклопедистом, счёл долгом представить на обозрение репетир «с чрезвычайно занятным штуцермаятником, чрезвычайно». Занятность в, шли в обратный фронт. Кроме никаких совершенно интересов в них не. Повертев несколько, со скучающим возвратил, с мысленным пожеланием замолчать и тревожить поменьше. Мыслеречь образом минула стороной неугомонника, взялся поведать откуда, куда и по какой неволе. Оказывается доверенное лицо и чуть ли ни единственный, знаменитого на весь промежуток колоний сыщика Л. К., послал по чрезвычайно важному, связанному с архи-шмархи расследованием-очередной пакостью. Сколь же лет старому перечнику? – лениво Готлиб, посматривая всё более в окно. О, ему только пятьдесят, деланно возмутился Честь имею. Да ну? А я думал, уже тысяча, не меньше (лукавил, сталкивался с Л. К. не долее чем два назад). Вероятно оттого, осаннарепутация настигла его уже в ранних летах, собеседник. Ну и что он там, вы говорите, расследует? Как можно, это тайна. Да я никому, слово чести, честь имею, как вы. Ну хорошо. Понимаете, к пожилым летам Л. К. сделался своеобразным. За свою жизнь раскрыл больше тысячи каких только возможно и пресытился, но острый ум не пресытился загадками и не пресытится, должно быть, до самой его кончины, хоть бы той никогда не случилось. Случится, случится, Готлиб и попросил переходить поближе к. Лимитроф в виде отступления не напрасно, не из желанья кружить около до рассвета, рассказчик для, подготовить слушателя к таковым как «преступление выходящее за пределы опыта неизменных первоначал мира». Да, да, Л. К. теперь всё более отдаётся этим запредельным. Верите ли, почти перестал выходить. Что вы говорите, а не разъясните ли мне, скромному провинциальному энциклопедисту, что же уважаемый Л. К. понимает под сиим понятием, так сказать, подразумевает? Охотно. Это фелония, коя ещё не совершена, но может свершиться, так сказать в сослагательном отклонении. Либо же лиходейства, уже свершились, но никем не были замечены и разгаданы. Есть ли примеры, уважаемый, а то фантазии не хватает таковых вообразить. Случай по интересам которого в Иордань как раз странным образом вмещает все три означенных. Сдвинул котелок подалее к откосу. Такого точно не соображу. Сгораю от любопытства, повествуйте, коллега. Вот вообразите себе, местность Балкан. По лесу едет пикинёр Андраш. Год 1563-й. На самом деле этот Андраш уже седьмой в смысле VII, знак пальцем в эфире, а, кроме, он сын Иштвана Батори, палатина Венгрии, воеводы Трансильвании, графа ещё Бог знает чего и вместе с тем родной брат Иштвана IV польского короля под именем Стефан Баторий. Тут надобно знать, Л. К. это лучше всяких энциклопедистов, не в обиду вам, в то время князем Трансильвании Янош Жигмонд Запольяи (отметил, водят за нос, Янош II отрекомендовался ведущим упырём только в 1570-м, не подал виду, обнаружил ложь) и был этот Янош большим богоненавистником. Не поверите, хулил и пантеон Асбурга, не то что даже всех этих псевдокультов, над теми потешался как инсургент над генералом. Однако потешался на свой, изощрённо и так, не всякий мог разобрать в деяниях эрзац-издёвку. Сей Янош привечал у себя сторонников едва не всех псевдокультических областей, щедро давал ассигнатов иа-за моря, а, вероятнее всего, с Балкан городе и кое-кому небезразличен, так только в лес и остан подталкивал к публичным выступлениям и спорам друг с на глазах у этноса, объясняя всем скорое истины, и кальвинисты, унитаристы, католики, лютеране, поверите ли, даже гугеноты (аж самому смешно произносить) и уаж самому смешно произносить) унотыатолики, гугеноты и м друг с другом на глазах у народа, объясняя всем скорое явление истины ж конечно евреи с мусульманами и христианами охотно хромали к двору, выставляли на посмешище, тайное и явное, и не подозревая о, а может и догадываясь, как-нибудь потом, но не в силах отринуть фити-мити. Впоследствии, изощряясь ещё, принял так называемый декрет Турда, иными всеобщей толерантности религий. Однако это спустя пять или шесть после как наш Андраш прогуливался по балканскому. Надобно вам сообщить, Андраш ехал как раз из крепости Иордани, в кою я держу путь, а послал его князь Елисей Новоиорданский основатель и тогдашний правитель города. Послал не одного Андраша, а многих воинов и бродяг, ищущих удачи, привезти ему невиданное сокровище, чем невиданнее, тем лучше, а кто привезёт, получит много милостиденег. Их-то Андрашу и было надо, даже при таком знатном семействе, можете мне поверить. Тот год очень на события мирового и местного, которые не свершаются, Л. К. это знает лучше всех, а теперь знаю и я, не свершаются без многих вещей, на подобии, хотел себе Елисей. Дели не может просто так взять и быть выбранным Великим Моголами для переброса своих задниц. За то, способствовало выбору, Елисей отдал бы на половое надругательство жену. А, кроме, в шестьдесят третьем решила показаться общественности Северная семилетняя, Турин стольным градом Савойского, у басков основали Рихиль, король Эрик накрыл супницей мятеж в Финляндии, король Фердинанд возвратил церкви её противные Христу земли, хан Кучум решил назвать Сибирь ханством, китайский диадох Ци Цзи-гаун сказал «нет» японцам в Фуцзяни, Иван Фёдоров запустил первую друкарню и напечатал первый русский тираж. Даже Тёплый стан в Ногайском шляхе образовался при посредстве нескольких даже вещиц, очень бы себе хапуга-основатель, однако Андраш выбрал именно Трансильванию, двор князя Яноша, полагая, именно у тамошней разношёрстной братии что-нибудь для него да сковырнётся. Мы с Л. К. точно не установили, отчего полагал местом нахождения артефакта для Елисея именно, оказался сметливоправ. Там в 1563-м скучало по осведомлённому владельцу нечто самое ценное вообще в пяти океанах. Из известного человечеству, конечно. Сказать, навострил уши, погрешить против очевидного. Весь в них, растопырил локти для правдоподобия хрящей, подобно, делают по ходу пьесы, опускал и поднимал голову.

Медленно, испытывая осторожность, Тесей план лабиринта, Минотавр незнакомцам Астерием, тамплиер на вопрос госпитальера, трое хартистов по козьей в Худых. По бахтармам, вычленяя из ландшафта одноглазую Лиха, чая новой, почище первых двух, почище трёх, давеча агрессировала ведь эта тварь на Гримо. Афронты всюду, за базальтовой шхерой, на премоляр дракона, бесконечными отломами, обрушивающимися к тверди вертикалями, вековым строфантом, греческими акролитами с отколотыми головами, валявшимися тут и там гавиальными иглочерепами, в глубине расщелин, шевелилось невидимое, за мраморными муравейниками и в глубине тех, в частых круглых, проделанных в склонах искусственным (Готлиб предложить забить одно испражнениями, Герда так на него, вопрос решён не в пользу копро), в останках летучего ротатора, после крушения раскидало по местам, за ещё мусором после зимы на пиках. Покинув привальную ясню, набрели на походящую, на траве россыпь опсонинов, посмотреть вниз или представить, смотришь вниз, та самая поверхность, пала вторая, виделась как если бы тридцать шесть видов Фудзи набросаны на один лист. Сообразили, Лихо тварей отсюда, здесь вспарывал. Что бы всё это значило? – Готлиб, тяжело переставляя в голове. Чем могут пригодиться летучие? Разве сварить, когда лепёшки употребим. Заткнись, мэтр. Ничего не говорить, чем разводить бискайское болото дурости? Варить летучих всё равно, варить праздник, который не всегда вне тебя. Если не окончишь немедленно дни-расстриги, будь готов заткнуть пальцами уши, поскольку потечёт мозолистое тело. Право всё-таки за ним. Не размахивай языком, манекенишка, не столь грозно, обрушивалась на торговца. С Гримо хотела сохранить подобие относимости моста к другому берегу, иными словами тайного восхищения терпимости. В глубине гор грохот камнепада, ответ старухи утонул среди. Свернули препирательство, остановившись и вслушиваясь, через несколько из-за соруса расколотых псефитов пронзительный, трудно придумать подходящее (однако последует далее). Жуткий, принуждающий ажитацвибрировать, появление на вид невообразимого големформирования, немедленно могущего их пожрать. Вероятнее то бесновался Лихо, триедино понимали, замедлили шаг, не шли далее, не эрудируя, чего точно. Из-за один воробей талькохлоритового мира, нацеленный в Готлиба, едва успел грандпаснуть, подверглись граду лапиллий, самые не превышали сложенных двух мироедов. Один старухе в узел подбородка, заставило пошатнуться, первой сообразить, отчего бы не ответную акцию. Склонилась и ринулась к валунам, увёртываясь от камней в духе первого пилота. Достигнув холодных рассудком поверхностей, рухнув на землю, привалилась к спиной, недостижимой граду. Сильномогучий пол последовал. По короткому пути из снарядов Готлибу в ногу, Гримо сразил в плечо. Мелкий пакостник, это ваше Лихо, морщась от боли в голени, вздумал камнями кидаться. Пусть попадётся мне в руки, я ему собственные вытащу из пазов. Артиллерия смолкла, канониры утирали пот и пороховой осадок. Торговец древностями попытался приникнуть к очку между, из сардонический альпеншток, едва не вонзился в глаз. Думаешь, если сам одноглазый, то и все должны? – свирепо провинциальный энциклопедист, разумно не воздеваясь в рост, не быть камнем по темени или в лицо. Не родился, далёкий ответ. Из укрывающих троицу осколков скалы, размером с быка на античной вазе, сдвинулся, покатился вниз, к тянувшей в соответствие с законами. Дай нам пройти, Герда, мы не стипльчезисты на тренировке. Питаем зла по минимуму. Все люди питают ко всем людям, а я смиренный смотритель радиоточки. Слушаю это каждый день, волны идут ко мне и могут, невежды, идти от меня. Переждали ещё малость, решили двигаться, про себя относясь к силе противника не столь, Голиаф к Давиду, а, морская свинка к отравленному куску моркови. Меньше схлопотать алебастром Гримо, только вёл так, трепещет меньше других. Он, решили идти, нацелен более, природный бастион боком, не воспоследовало. Здесь пещера, услыхали со старухой, на ноги, вторая безутешно вздохнула, рано или поздно ожидая подобного в духе «Антрона» и Швабского пещерного союза. Минутой позже стояли против треугольного в подгорную аэроторию. Довольно высок, подходящ для и так вся в шишках древностями, молящийся Иисусу йотун в него бы уже не. Тянуло прохладой, холодом из склепа (при определённом складе ума (широких взглядов) весь описываемый кряж склепом), слабым мокрели. Мож это проспект рудокопов, тогда не страшно, торговец древностями, швыряя вглубь. Чего копы? Нет ни хрена, вот и Худые, Герда. Камень в глубине, второй раз тише, затих. Ну так прежде надо покопаться, чтоб обозреть пустые руки. Почтеннейшие, есть ли какая, кем проделана и на кой? Рудокопами ли, природой ли? Там Лихо, вот всё, что мы знаем и что мы знать должны. Придётся лезть, даже если искривится пространство. Ага, чтоб поганец на башку свод обрушил? Или щель, голова в котелке на вход под горы, вон тем завалил, поворот в сторону маммалиолитов бастионов за спиной. Факелов надо запасти, а то в темноте у него будет фланговое преимущество, зложелателям доказательства наследования стратегического матери, Герда. Два оборота ломали на свою беду поблизости дерево. Иные из веток стремились над пропастью, потребовалась вся Готлиба, сколько-нибудь обладал зачатками, если считать, циркулятор Флавий обладал вполне, кармический ёж не обладал вовсе. Спустя означенное к разномастным ногам две дюжины, собирались основать гномье царство. Выпростала из патронташа сверченный в рулон, знала, пригодиться, взялась полосовать ножом и тонко, в один, украшать верхушку, пропитала желтоватой из пузырька, с перевесом на два республиканцев, устроив из готовых вязанку, велела Готлибу брать и тащить. Провинциальный единолично не пожелал, распустив охватывающую, гранью располовинил, скрутив две, одну Гримо. Не возражал и послушно водрузил. Герда из его части один, грянув друг о, высекла, эректусы плачут. Таким церемонией: первой территориальность светоча, вторым до всего нового Гримо, третьим единовременно на чеку и на взводе, Готлиб, лазать по пещерам нисколько не улыбалось, однажды забирался в одну или две, или три таких, еле унёс полы фрака, спасся на вагонетке, другой на вистровом ультразвуке, третий по адоитерационной лестнице, ещё и расчленённой, в четвёртый перепутав шурф со штреком и едва не сойдя с ума, припоминая, что есть шурф, что штрек, в пятый вынесенный подземными архостематами, думали, мёртв, в шестой вылезши прямо в логово древнегреческого дикого племени, тогда хоть знал, за что рискует своей светло-светлой. Подробно, в горах затаился под видом окончания земного колдун или шаман, на могиле, по обычаю племени (не древнегреческого, не указав это, может произойти путаница со сличением улик), рассыпалось сусали, если набить, были очень большие карманы, походка как у страдающего бурлением желудка, однако влекло и не, тоже намечалось поднабрать, абстрактная скульптура из дигидроксокарбоната меди, вырезанная самим, разумеется не им, воплощением в прошлом, одному богатому, думал, до сих пор живёт во Фландрии. Покачивающийся в такт хромому свет выбирал серые стены с сущностными эдикулами, ризалитами, глянец, вычищенный от мукарнов, сыплющихся со свода, испещрённый лептоклазами и пучинами, первую четверть часа, поочерёдно назад, ко всё уменьшающемуся, вскоре разметался во тьме, оставив мёртвый и аромат сырости. Я и подгорье, несовместимо, если б не необходимость возмездия, не стерпел длительного Готлиб. Куда б делся? – в манере огрызания старуха. Не разлучался бы с тропой. Пусть и до пика, точнее до места, начинает лежать снег. Ты ж не святой, да и так уже одни горошины болтаются. Впереди свечение. Тьма, раздираемая их, поредела, могли ясно разбирать окружающее при не изрядном. Фермопиланус кончился, стены и тромп резко по катетам, троица в громадный мантапам, рубиконов нельзя различить, в какую бы не уходили. Посреди рябью машистый лиман, воды темны, в пространство фосфорическое свечение-изумление. Факел не требовался, повременила гасить, вглядываясь в середину. Неясные конфигурации челнока с фигурой. Признал встреченное в предгорье, ранца на спине не, под костлявым на дне лодчонки либо на энергетическом алтаре. Теперь водные процедуры? – Готлиб, оборван хлёстким в брюхо, Гердой. Молчи, челдон, не люблю мыться. Дельная мысль, далёкий с озера. Заодно и ваш притушу, не по нраву. Оттуда не добрызнешь, отскочив от старухи, Готлиб. Лихо дал ход ладоням, озеро рябью, восстало саженным геликоном, накрыло путников подле кромки. Не унесло, промочило до мулине стихари, холодом лофолиты, в локаторы и граммофоны. Был урон очевидный. Не сразу, вода факельные заготовки, теперь нельзя разжечь не по плану, без под горами приведёт к развоплощению цели в соударение лбами. Дозвонился в свой колокол? – зло старуха, оборачиваясь к скачущему на одной, рукой придерживающему котелок, силящемуся из ушного отверстия-подземного хода. Отвечать нечего, и не требовала. К чему эти фрустрации? – к Лиху Гримо. Мы же не сулили тебе чёрта. А добра прихватывали для вручения? – фигура в челноке. Никто не делал, кроме, пожалуй, него. Кого его, кого его? Со сменным горбом, вам будет не вредно знать. Как поняли все, намечалось откровение. Мы перешли с ним горы, мне уже по гланды, а он всегда оставался рядом, без него диапазон частот из сосульки, потом обернулся на следы, две цепочки, моя и его, бок о бок, а в хрономоменты, одолевала левитация и внутренние шипы, только одного. Я, желая проверить его: «Почему ты покидал меня, когда я был особенно при смерти?», и знаете что ответил этот пронырливый спермоглот? «В эти часы я нёс тебя на руках». Вот такой это был спермоглот, помимо прочего, предупредил о вашем появлении, я спросил, смогут ли они принимать волны, а он сказал, что, скорее всего, смогут, но вы не можете. И сказал, что бы я не пускал вас в чертог. О ля ля, квазипростодушно Гримо. Казалось, не питал особенного трепета, сочувствовал, угадывая такую же одинокую душу. Зачем кожистокрылые? – старуха. Вкусить предподземного. Здесь водятся и такие, может не сунетесь. Очень мило, не в правду ли? Не в правду, Готлиб. Ирритирован, заставило трепетать, швырялось, едва не инъекцировало, замочило костюм, находил для себя многую прелесть и свой стиль и в его не входил стиль мокрой курицы. Досада и злость пересилили фобос, будь что будет, пресмыкаться в случае крайнего подавления, начнёт исчезать краска с век. Ты что, держал конверт с запахом смерти и датой, погладил фрак и вместо цветов счёл уместным? На похороны, говоришь, дарят? – задумчиво Лихо. Следует это обдумать. Почуял беспокойство, некоей владеет, убедился, открыл объявить противное вышесказанному, намекнуть, при определённых уступках со стороны оппонента извиниться, но опередил. Ляпнул о чертоге, теперь мозгощуп, Гримо. Раз нельзя лицезреть из-за упрямства наперевес, хоть так обрисуй, мочи нет. При незаметности в манере мыслить, сведенья, психологическая игра, атомное вызнавание, завуалированное процессуальное действие третьего отделения Бенкендорфа. Люблю когда выпытывают, подплыло ближе. Чертог, прорублен в скале, имеется окно, не для кривоногих коротышек, через него на мир за горами не получится, только услада астроному. Посреди каменный стол, первобытная прозекторская, в углах пыль, двери вовсе. Поняли теперь, что за место? Как перед глазами встал, продолжал удерживать нить, однако к чему упрямство, возможно оттуда смогу испустить пару волн. А вы что, в него шли? А что тут, ещё достопримечательности? – Готлиб. Откуда узнали, только лгите изобретательно. Я наследница того неугодного с горбом, Готффрида из Нового, вперёд Герда, в бумагах оставил записи, так и так, надо чертогнуть. Ложь сковала мне пальцы ног, неожиданно на крик Лихо, невидимый свод над головами, брюхом черепахи, на слоны, обитым флоарнсом куполом монгольфьера, сталактитовой ловушкой, к основанию каждого отростка заряд динамита, вздрогнул. Готффрид никогда не был, слишком раздут в обе стороны. Как всегда я, и я сказал про раннеимбрийский и море Нектара. Простите этих приблуд, я их вместо мулов, спокойно Гримо. Но я не лгал вам почти никогда. Слетаю махом, хоть ненадолго, чтоб хватило времени расстегнуть и застегнуть две, нет, три пуговицы. Найдёшь ли в хаосе Челтер-Кобы? – Лихо ещё ближе, видно куцее со сросшимися веками и бородкой приват-доцента. Отыщу, с готовностью зауряд-прапорщика завидевшего фельдфебельскую должность. Изобразил тяжкие, качать головой и шевелить губами. Делалось всё более зябко. Вылитая озёрная, пробирала холодом, устилала пегамоид пупырчатым, на все члены мелкое дрожание, невольное, любовь крепостного, неприятное, вулканический провал на Марсе. Индукцию к бою, Лихо, пусть и одноглазо, остро и пронзительно на живого манекена. Обернулся к старухе, ничего не говоря, всем видом пожелание. Понятно какое, простецам пренебрежительное отношение. Села на зад, отстёгивать свой алеутский, извлекать непризнанную карту. Заполучив пергамент зашагал вправо, огибая озеро, приблизиться к пещерной стене. Располагал и не столь скудными, куда большими, Мазарини, беря в расчёт всю библиотеку, уже приходилось разгадывать хитрые, подземные дела на каторге, в частности лейб-Лунина. Сказал, чертоге окно, мир за горами, промышляет по эту, загорной будет та. По тоннелю от оконечности тропы к озеру, в единственном твердолобо, сами с севера на юг, значит сквозь, а не вдоль. Следовательно, действительно желает следовать, вход в чертог на той озера, в скальной, с востока. Рассуждение о входе. Не имеет двери, Готффрид не мог, лазал сам. Вопрос: почему мог бывать, а Готффрид нет? Знал только, в рассмотрение переменчиво-богатую память, закривулина, узкий лаз, пропускал тщедушного, не приходился под раздутую комплекцию предка Герды-эксквемелинши. В таком ключе, по каменистому берегу, шукая узость, не имеющую двери, в палатку из век с покорностью дочери маркитанта. Кристаллолюминесценция краем до стены, хотела отстраниться. Открылся, глаза ненавистника говорящих пород попугаев. Приблизился, не тратя хрономили на раздумья, на живот, в левой карту, правой помогая пресмыкаться. Приходилось протискиваться, лучше никому зачем. Драть истерзанное полосными операциями и кошками и старый фрак о камни долго не, узость растаскана, уступив высокому, считаешь себя в своём праве, шествовать в полный, первый каторжник подземной тюрьмы, свободолюбиво как кровь. Не царствовала вполне, ратоборничал неясный серый, превращая проницаемый в полу-недо. По обеим деревянные застильщики порталов, цивилизация на заре цивилизации могла составить военный флот. В манере махшатных полей, против каждой в стене камень. Знал, чертог не имеет, высматривал подходящий. В окончании, в торце, на востоке, дверной проём, не снабжённый, экспедиция Франклина доброкачественными консервами. Свет из, бутыль с мочой проехидны в крыше индонезийца. Торопливо внутрь, не озаботившись, не приготовил ли западню, повёрнутого к стене бюста Аристотеля, лосиной головы вмурованной в пол. Как и описывал, тёсаный мешок, устроить превосходную детскую для отпрысков Цепеша, посреди каменный, напоминавший гроб однажды спрятавшегося под круглый стол рыцаря, только правильный сторонами. Под потолком, кроме механических крыльев, левитации, библиотечной лестницы и угольного лифта, запустить камнем, прорублено узкое с прямыми углами, на постамент ударяла полоса селенного. Пронять фрагмент. Оборол сверченность, под серповыстрел из оконца, чтоб в ближнее к середине, где следующая, четвёртая, лапы Жеводанского. Превосходно проступила, кровь на сорочке дуэлянта. Жутко от догадливости, на протяжении жизни смотритель яблочного сада Тринити-колледжа, ещё пара-тройка Лондонского королевского, думающих, они учёные. Приблизил карту, вгляделся в новый лабиринт чернильных, взывали о помощи заплутавшие в том кроманьонец и мехтоид эпохи последнего оледенения. Следы пересекали горы, на другой стороне к дому, в половину, не вполне хватило лунного или усидчивости.

Вторую до замка одолел более размеренным, не возникало подозрений, для сохранения степенности, в проявлении внешнем, собирцвергу. Первым делом Кантидиана, ордальнуть о сказанном престоле, пристрастием столичного околоточного. Не покидал конгресса, по крайней мысленно, умея выловить надобные для производства консонансов течения, утвердив грозу подлокотников, не смог бы поместиться на троне Лжедмитрия, на коленях Екатерины II, развёртывалась вся Россия и гамак старшего матроса на «Гото Предестинации», на скамейку и полуприкрыв, в опиумно-беззастенчивой дрёме. Каблуками по дубовым паркетинам в худших традициях венского, путая долю такта и долю с хабара, примостился, миркуя о разных, среди блуждали пальцы пианиста и взломщика, клокотание Везувия в полночь. Говорили, в Зоббурге много трубадуров и беллетристов, не особенно верил, на уровне неверия в сам Зоббург. А, Коловрат, открывая глаза, поворачивая, благожелательно-гнусно, ну что, залучил в углу своего в сером? Теперь взыскую Акимафия, известно что? Известно как нотация престола. Это, как ты соображаешь, один из замка. Это, правильно заметил, я и сам-вне-себя соображаю. Что о нём знаешь из области всего? Ну, странный он, малость прибитый обстоятельствами, малость неугодный, немного вытянутый во фрунт, избегает общества как географической и социальной территории и педантичен в устроении беспорядка. А, ещё слыхал, будто отказался вступать в нули, потом согласился, потом сам себе прислал приглашение и вновь отказался, потом решил обмануть Каллимаха и снова согласился, прислав приглашение ему самому и от его имени отказался. Но это, как видно, слухи. Молчал, проворачивая шестерни сказанного в обратную. Не усомнился, из предложения Каллимаха смешанную фантасмагорию доброзлических эскапад, чего-то подобного и ожидал, пусть неосознанно. Где кантуется? На жилом, будто бы в самом, округлыми как Земля плечами. Когда-то давно одна бифуркастическая история, может тоже враньё как наличие добродетелей у стратификации часовщиков, с большой помпой менял доставшуюся ему в начале катакомбы, на самую засунутую, аппелируя к всеобщему здравомыслию и оперируя подложными фактами, как истинными. Новое заставило ещё малость, Зевс над божественным воспалением волосяного фолликула, узрел на своём носу через медный щит, стал рассуждать, столетий назад прорвался. Обитальни в самом, считались янаконой, насколько уместно сборище генетически-рекомбинантных автоматонов-хитроправедников обществом, предпочтительные прочему, близости к эскалатору, превосходным на урёму, обитал в окнах этой части. Страшились, но смотреть на напускное величие, меланхолически-мрачную сущность, непознаваемо-отталкивающую для всякого порождения, нравилось всем. В первых нишах ставились лучшие палладии, чаще менялись, если вдуматься, пбороздило какой-то монополией, одолеваемой, разве только, западным склоном Худых. Вычур характеризовал, более прояснял скверно проступившие моделеестества. А что брачного? – запоздало Кантидиан, когда уже готов был на лестницу. Ответа, естественно, менархе, не получил. Обуреваемый самыми, цверг, не перестававший упоминать внекаждое с милостью Яровитом, подставлять в слабые всё про Акимафия, по, забрести в, тайная антеклиза, в лигу, промежуточную станцию между ничтожеством среди массы и светом в конце личного революционного тоннеля. Можно отнести четыре кипельни, хоть в единственной должны, в затворник. Дошёл, Али Экбер Хатай, убеждал всех, в Китае значительно мусульман, делает в гробу три вольтфаса. Выбрал максималистскую к торцовой, по правую, дважды, вошёл. Апартамент пуст, атмосфера аскетична, келья муравья. Узкий лежак у левой переборки, талер и клисмос под прорубом. На помянутом невыразительно бросающийся в глаза, чёрными омикронами. Невольно три широких вглубь, насколько невольно хоть что-либо, склонил прочитывая. «Архетипический сюжет там, в единственном шагомерит с на плече, морда войти ни боже мой, но парадокс Рассела испускаем по декадам, однако я ни за что не ручаюсь». Лаконичное безадресного, сразу составил обо всём этом определённое, суть к, Акимафий прячется, должен его искать. Разобравшись тут со всем, немедленно соображать, где бы такое место, это даже слишком просто. Не в цеха фабрики, где, они же оттуда пренагло выходят, надлежащее условие возможности изменения. Разделение пути, в из цехов являться, но и то раскрыто в содержании. В Асцехе в нижней сторожке-оружейной-блевальне двое престолов, в Зобе один недалёкий и далёкий от всякого здравомыслия. Интриговал всё менее на протяжении полосы интригования, вскакивая на графике столбовыми показаниями, не просто нашёлся, не просто потерялся, оставляет купергань, пусть ничтожную в санкциях, скрывается и посмеивается. Зачем бы всё это? В таком ключе Коловрат, выходя и идя к чадящей, высилась по левую от совокупбастионов, от ворот широкая дорога, мощёная стертыми до образования полуканала. Приближаясь к додекаэдру, Коловрат, позабыв барахтаться в полученной инструкции, с безразличием, приходилось искусственным исторгать, взирал на периптер, они все вышли, стены из красных плинф, микроинтервалы, изнутри портьерами, отсутствие в первых двух, в цеха, убедил себя, видит расположившееся в оставшихся двух канцелярии, ведали парсунами фабрики, на каждого формуляр, отмечались лавры, разгромы, личностные удои характеров, фабриканты весть что ещё. Заглянуть в бювар, интимная дедикация, кому бы то ни, интердикт, закон о государственной гражданской, в рамках в обязанность ежегодный смотр личного, на мораторий. Перепутье кабинетных покоев, хаосе многогранных анфилад, велись дела, помещался сказанный с придыханием архив, общий для всех, велел соткаться внутри милость Яровит. Что хранилось, кто укрывался, многим не. Столь плотной пеленой загадки овеяно, полагал бесполезным с запросом и к Каллимаху. Обширное хождение слухи. Многолетняя эпистолшифрография фабрикантов, реестр устроенных ими человеческих, стенографии всех армагеддонов за ланарков, религиозные тексты всех тотемизмов, хронологии крестовых, на подобии, заинтересовал Яровита и всех подобных, стеклянные колбы, в формалине все виды созданий, высерсозидание фабрикантами за годы существования, слоноверблюд для таскания обозов с пушками, ихтиоптеродактиль для тягания кораблей в шторм и штиль, старые эпюры и карлингсы сертаминов, жопили и сами фабриканты, воздействуя на Петра и Екатерину. Обстоятельство, придётся сойтись с соотчичем, столь одиноким, бодрило, наёбщика честных викингов вид голой щиколотки Трастамарки, мог никогда и не. Два мгновенья перемялся перед широкой двустворчатой в предцеховое, оккупировал сторож, безо всякого, не спугнуть удачу поисковика, вошёл. Внутри не изрядно во всех отношениях, скудно, служебное помещение-закуток-молельня охранителя в глаза с неистовой верностью. Умеренный кус прокамбия, в подобии, в крайней яруса, за ним сбитый с ног ревизор таранов, восседает. Прочее заставлено двумя наглухо шкафами, увешено четырьмя книжными (не пустыми), завалено ещё хламом, метлой, жестяным магерингом, бесформенными порфирами, понижали образ служебного кабинета от служебного (и до какого? До лавки маклака. Отчего тогда не повышали?). Если и здесь, мог укрыться в шкафах, за дверью в цех. Хорошего дня-пестования прихотей, Коловрат к служаке, взглядом слепого подьячего приказа тайных сторожку. Мне бы тут с одним перевидаться-стакнуться. Зовут Акимафий или вроде того. Не видал? Видал иль не видал-но-осведомлен, дело моё, проскрипел плохо уложенной половицей добра, но только нет здесь никаких. И тебя не должно быть, должно не быть и вообще я тебя не вижу. Уловил в тоне хитрецу, решил так запросто не. Оставил распоряжение или проклятие по адресу? – впился в физиономию анофелесом, выдаст. Могу проворонить, пожал узкими. Ты поищи. Легко, однако, дав приют дребедени, восседать и поучать «вбуривайся в кучи». Полагаясь на отвод азбучности мыслей Акимафия, слишком большая строгость по его адресу, решил поискать. Даже в заднепроходе? Молчаливый кивок, сложенные на лёгких в манере неприступного кокетства. В таком случае желалось бы с тебя, не прими на свой счёт лишнего. Фанаберия тяжко с физиономии. Извлечённый пергамина. Опять? – кисло Коловрат, принимая новое. «Открытие закономерностей где западо-восток бинарной операцией юго-север и не думайте, что вам удастся добиться моего ручательства». Отстранённо просклонял, вон, посланный за сигарной гильотиной дворецкий. Где такое в абсолютном понимании? Обратно в замок, погулять по опушке, иной раз могла приятно листвой по щеке. К лесу, рассудив, в замке кто-нибудь прицепится. Против дерева со стелящейся вдоль земли, потрогал взыскуя взаимности, высморкал нос, почесал ладонь, плюнул, вставил кое-что в зажим, спрятал в карман зажим, пошевелил губами, высказался сам себе в духе одного цюрихского проповедника, приметил две ветви, росли в виде креста (на разных) и, думается нам, именно в тех, загадал. Из множества дупл, ящики для корреспонденции за спиной портье, в трубку всё той же желтоватой. «Ваши пряжки в пыли? Так вам и надо, а я устал». Обратно к замку, опостылело в степени, такова заявленная локация. Городить механизмы пресмыкания и махшатные поля поверх пшеничных, собираясь отлёживаться в собственной ибо устал, зная, что устанешь? Лежал на своём скудном, встопорщил локти, ноги в сандалиях образом, грязные ризы на недозволительную ручным куклам, благонамеренным институткам, сохранившим лицо старухам, престолам, которых кто-нибудь видит. Сообщить об Акимафии. Первым ланарком Фолькет из Марселя, за семьсот в роли навострился проворачивать ухищрения одно чище другого.

Ухищрение второе. В горах оставил Лихо, Готффрид, нельзя упрекнуть в излишнем. Тогда толком не понимал, что за гиперреальный положенец и откуда бралась векторная физическая. Повстречал в одной шахтёрской, придавленной обстоятельствами к подножию. Был что-то вроде ятрогенического юродивого. Не чувствовал холода, носил всегда одно и, нелюдим, неизвестно что принимал за кошт, то и дело предрекал жителям злополучия на головы. Вероятно ещё из-за фамилии. Предрекал и на том оканчивалось, скверное свойство сбываться как каждый день не предсказанное никем. Речёт, обрушится шахта и четверо погибнут. Так. Речёт, не будет уранинита, худо будет, так ничего. Речёт, у всех мужей на неделю скукожатся мошонки, сами понимаете. Сперва блеснула жила, обернулась плесенью неолитической революции, составившимся наконец концом хвоста одного из предвечных стегоцефалов. Сильно не любили, колотили, грозились уничтожить. В ответ сулился навести на деревню фундаментальный мор, отвести кирки от руды, скорую смерть всем тамошним, вкупе показывает нам, насколько стороны данного процесса друг друга. В горы, вампиров, гнездовище, то ли жрал, то ли приносил в жертву своим эвольвентическим богам. Получив доступ к покоящимся вовне меня тогдашнего знаниям, стал разузнавать, выяснил эпоним, чему посвящал, откуда брал. Долгое время шёл вдоль гор, пересекали лес, в этого трансцендентного пересечения не оказываться без монгольфьера вертикального взлёта, уходили на север, набрёл на деревню, где Попово-Лиховский. Узнал о проделках случайно, в тамошней таверне, два дня дожидался, пока обломает шипы на мысках, взял в оборот суеверной квазилжи. Сказал, коренники не терпят, не желают бок о бок, если не уйдёт, лишение естества, кои банальные констатации, как понятно, ему не требовались. Был дан несколько менее тривиальный, если уйдёт, силы гор, звучит размыто, касание мухи стекла после дождя, понимает только он, самонадеянно, складчатый пояс может вознегодавать, теория геосинклиналий окончательно расплевалась с азональностью, геологический униформизм вместе с абсолютным возрастом нависли над Джеймсом Хаттоном, облысел окончательно, не захотят терпеть деревню, не сразу распознали, словом, считали тем, узрел Зевс в медном антефиксе высокомерия и той не станет. Я не поверил, оказался прав. Нашёл нужные слова, увёл в горы. Поселить с другой стороны, обожествляла на запад, торговал секретом карты. Требовалось себе на службу, прибег к новому ухищрению. Добавил в рацион, в горах охотно питался моими запасами, ртутно-серную теорию, отравило до мозга костей, не летально. Брюшные рези, спазмы тело, извергать обратно принятую, носом кровь, ртом микодерма. Приключилось на перевале, трудном фазисе, позволил брать под руку. Записал в ликвидаты, не вскрывая Таро. Не смотря на экстраордзнания-убеждения-в-обратном и злобу к людям, очень наивен. Перевалив на другую, открыл пещеру с озером, обряды горным идолам, из коей, теперешнего железнодорожного лимфоузла расходилось ходов, в том числе и на другую. Не знаю, отчего не пошёл ими с самого, не доверял как доверял шахтёрам, не желал посвящать в свои алтарно-вудуистические. Не могло не найтись для реинкарнации фрагмента. Требовалось необходимый реактив, преципитировал на концентрированный лунный, помещённый в мешок не из мешковины. В качестве залога и честности, оставил глаз, не сильно изумил, нарвался на отповедь, оканчивалась: «я тебе не поганая лужа Мимира». Выкрутил и вручил, радостный, обласканный сотней женских ладоней барбет, притворялся. Более из экспериментальных соображений, в первую свистел по генерированиям и проверкам гипотез, на теперешний академиком наук. Ненадолго умолк и сам его замок, казалось, опал, наполненный только этой экспедиционной исповедью. Должно быть, во мне нечто особенное, притягивающее в сети и подчиняющее определённым не мною порядкам, печально продолжил. Все стояли с приоткрытыми ртами, доверялись с оглядкой, а я всех пинками вокруг пальца. Самоуверенность граничит с лоботрясием, это понятно. Только в какой момент изменило и замаячил исход под печалью? Печален ли он, как печальная участь переселенцев вюрмского оледенения? – Готффрид обращаясь не ко мне, куда-то в свод комнаты. Ведь тот хартофилакс, если отбросить все сопутствующие каверзы его обстоятельств, был не чужд заскокам мудрости. Люди не боги, откуда им знать про добро и зло. Теперь вот я сомневаюсь-предаю себя пятисотлетней давности, тогда свято веровал, как червь в раздвоение, люди должны покопаться. Понимать окружающее в мере, жить с этим, как бы ни было тяжело просыпаться. Тяжело, зато вразумительно-честно, как с ложью самому себе, малодушничаешь, убеждаешь сам и собственную богиню-совесть, большинство проявленного за жизнь любопытства ни к чему не привело, чем меньше знание мира и его системы, тем легче жить и уживаться с тебе подобными гомункулусами. Твёрдо разумел, пусть знание породит войны, которые не прекратятся и без моего участия, религиозные смерти и конгрегационные жертвы, но должно в головах и анималистических матрицах, твёрдо вознамерился добраться, намерение кита выброситься на. И это я, столько каш заваривший, успел прочесть три первых слова, потому что не привык заглядывать чем всё кончится. Странное дело-по-коему-прекращено-производство, записаны незнакомыми знаками, хотя знаком со многими, постиг смысл, видел мельком, когда оттаскивают за ногу как будто переваривает удав. Говорите же на хрен, с жадностью. Откровенно, что написано, не мог даже мой вселенский, как вселенский собор котёл. В вареве чистый лист, не всегда, по большей части темнота. «ядрический свет не», Готффрид. Три. Ядрический свет не. «не», отдельным, или началом? Отдельным. Не являлись знакомыми? Четыре языка, вдвое больше наречий. Ни единого знакомого. Так вот и подтверждение, чудила. Содержание вне зависимости от реформы грамотности, не важно на каком произносит ругательства и пишет дипломатические ноты. Это ли не доказательство неосознанных вполне намерений составителей? Я, кажется, думал над этим. Множество, звёзд в туманности, раз. Не приходило в голову, глоссаторам пришлось сделать таковой под дулом вселенской эгалитаризмической пушки? Отнюдь не значит, будто они хотели, что бы всякий сумел прочесть и сойти с ума от банальности или очень уж откровенного откровения. Это всего лишь честно, как океан всего лишь плещется, по отношению ко всем ныне перетаптывающимся и ещё когда-либо намеревающимся воздевать-съёживать паренхиму, честно ко всему человечеству во всевременном понимании слова. Раз уж составился документ и заставляет жить всех на свете по его правилам, то те, при случае, никогда не представится, должны разобрать, но лучше, чтоб никто не подбирался вовсе. Я ничего не ответил, крепко задумался, понимая, слова Готффрида если и не верны, то уж точно прочувствованы. При жизни, в какой-то её период всю свою проклятую сущность посвятил хартии, поиску и осмыслению, впитал часть, левый угол с пустотой, саму эгрегорическую идею составления, теперь подавал квинтэссенцию логографов, хартофилакса, бывшего некогда в руках свода. Ну куда там дальше напутешествовали? Попово-Лиховский потайной ход на ту, откуда тащились, сам остался. Наказал получше за его глазом. Вышел из подземелья, увидел страшную, набросал оправившийся от похмелья Брейгель. Рудокопов вымерла. Септикопиемия на оба ваших. Почти все скончались за те два, мы прятались от горцев, ещё были живы, спасти не мог даже я. Не пытался, напустил на себя вид более бесстрастный, у вышеградского голема. Не стал заходить, иначе бы видел, что все ушли, страшась против Лиха и подвластной ему, как я тогда думал, не у одного тебя есть котёл. Остались живы оставленные мулы. Поднимаясь с Лиховским, бросил по эту, превосходно дождались, не разбрелись и не были похищены (в сборнике Изуверова новелла «Похищенные мулы», потому во все это с трудом). Некоторое в тишине. Готффрид, наконец я, в ваших семантизмах мне не всё утряслось, хотя я весьма пронырлив в таких делах, могу и сам что-то додумать. Посмотрел на собеседника. Допрёли про стороны света? Говорите, звёзды расположили во всех четырёх. Потом, что почалили на юг. Но, некоторую часть солнце светило вам в бесстыжие глаза, могло быть лишь при движении на восток или на запад. При путешествии на юг с боку. Теперь увядаю от брехни, перед тем как наткнуться на деревню рудокопов, долгое время брели вдоль гор, которые простираются ещё далеко на север. Стало быть с юга, а не на юг. Что за наебалово? Самому неплохо знакома описываемая вами и если бы вы шли на юг, то попали в АПЗ-20, а не вышли из того. Понимаю, за долгие годы изрядно разросся, криптостатистика второй век бьёт по поводу, но стороны света от этого не перекочевали кто куда мечтал. Верно, ваша эксаудиризмическая наблюдательность делает неповторимую ни в ком честь, благожелательно Готффрид. В самом зачине обличения сами преподнесли причину хаотичного. Долина Печали во всех частях света, но отыскать без понимания конечных принципов стереографической проекции не сможет и крепостной из вашего соляного лабиринта. Я шёл некоторым образом и некоторым чутьём. Просыпался утром и знал, сегодня следует вдоль гор задом наперёд. А потом просыпались и понимали, что следует от них отворачивать? – со скептицизмом я. Нет, покачал головой. Сидел, устремив глаза в нульмерный объект, вновь и вновь переживал путешествие, разумеется поэтапно, к хартии, все чувства, обуревавшие в то, мысли, какие мог припомнить и надежды, какие мог воскресить. В конце каждого отрезка что-нибудь да приключалось, понимал, так дальше не пойдёт. Потрясали ли по адресу звёзд? Не мог же я тащить с собою ещё и телескоп. И без них, что на верном извилистом и незримое, но с большим бюстом, отчего с ним нельзя толком столкнуться, ведёт меня. И ведь привело, умеренно завистливое утверждение. От хребта на восток. Вдалеке по правую ещё не столь громадный в ту пору лес, слева степь, шире чем горы и однажды приводила к морю, однажды приводит к нему любой избранный, пусть и аксиальный вектор. Но мне не туда, шёл на восток, забывая и запоминая ещё цикличнее времён.

Запомнил как смог, верно в ближайшие два дня не позабуду, Гримо, возвращаясь из лунного, отменно восполняя поредевший дерзающих. Диспозиция с свела дорога, за поры ОР, не. Так же на макабрическом пляже, на прицеле у Лиха, только Готлиб подскакивать по образцу высланного на угли йога, силясь термодинамическое равновесие, сам не заметив, в сторону от любезной нутряку. Старуха на прежнем, грекоскала. Там же и Лихо, покачивался в своем, к берегу близко не. Дознался, дерьмоглот несчастный, вода в глубине. Ну что там, господин Гримо, что там? – мигом к ним древностями. Молча приняла карту, воззрилась с вопросом. Дом наполовину, в полтона Гримо. Не выходило, что он залит? – шёпотом Готлиб. Негоже двоим, когда третий, с озера. Как это, как это? – прошелестев последнее тише и выставив в сторону глади правую, ладонью вперёд, упреждающую от дальнейших в приватность. Уж извини, почтенный лихоимец, громко Гримо, не удовлетворяя вопрос, давно не виделись. Не желали оскорбить, лишь только не ставить в известность. Побывал в чертоге. Так себе. Не посмотрел, за остальными. Так там много их было? – на ухо Готлиб, но Гримо взирал на смутную Лиха. Правильно, что не смотрел. Только бы нос сунул, на месте в окаменелый фаллос, с твоими природными сам понимаешь. Там проводят ответственные заседания гебефренические идолы, мои отцы и ученики. На них горы держатся. Почтенный лихобор, кстати о горах, мы тут лясы точим, а нам-то ещё на другую сторону. Подозреваю, есть сквозное подземелье. Есть-то оно есть, но отыскать трудненько будет. Слыхали уже про трудненько, громко Готлиб, у нас ищейка по счёту два, ты своим тощим задом вертя не запутаешь. Он много знал, Лихо, отталкиваясь от воды ладонями, при надобности превращались в вёсла, при сугубой – в поворот винта, подплывал. О ходе же на ту ничего. Так расскажи и будем квитами. Рассказать просите. Не много ли я уже рассказал и помог? Думается с лихвой имени меня. И что взамен? Чёрный силится умственно задеть, старая сверкает глазами и воняет климаксом, коротышка почтителен, но не боится как следовало бы бояться, значит не питает уважения и думает, может обхитрить. Да у вас натурально меланхолическая депрессия на фоне шизоаф расстройства, на фоне собственной гиперполярности, в сердцах Гримо. Может и так, Лихо всё ближе. А может и надвое так. Решение принято, но не озвучено. Чёрная душа, никак просох уже? Твоими молитвами (разумеется не мог так быстро). Я молитв не творю, по крайней мере этого ещё никто не видел, чтоб вот так обвинять. Лихо вплотную к берегу, смятение в мальков у самой. Челнок в воде, покачиваясь от ряби, не уплывая. Христоф Колумб в нём индийскую пирогу, пятнадцатый пациент лечебницы Соломона Иессеева своё отрубленное ухо, Джеймс Кук свёрнутый пальмовый лист с Гавайских, Мартин Вальдземюллер свою Америку, Марко Поло одну из створок главных ворот Каракорума, Эмиль Коновалов якорь, хотел бросить юнкеру в Галилейское море, Джон Мандевиль передние клыки кинокефала, Готффрид Новый замок клюв синей птицы, францисканцы из Фьезоле левый или правый ус Одорико Порденоне, Герардина Неубау кованый крюк в комнате на который она, её воля, с удовольствием бы Монахию, Альмандину и Вестфалию по очереди и вместе, Найджел Лоринг лук Сэмкина Эйлварда, Мануил Комнин первую букву письма пресвитера, Лукиан Карлович согбенную Федота Ивановича, околоточного московской преисподней, Оттон Фрейзингенский навершие собственного скипетра, Иоганн Гёте брови Шарлоты Буф, Руфия Вуковар уд своего сына, Вильгельм Богатый, Томас Мор, Лайош Ягеллон, Вильгельм IV, Карл I и Лев X (в молодости) перо в своих беретах, мариньянцы сжатый в руке Франциска Болонского конкордат, Л. К. много нелестного, до мало кто умом и при помощи чужого, в частности коромысло Андраша сына Иштвана, на вёз формалиновые Сарданапала-Александра и Еноха-Наполеона, рясофор качающуюся на греческом ветру срачицу, сэр Малум хвост пронзённого копьём дракона, сын Вестфалии I и Христофор Радищев нос ковчега, Теодор Иессеев челн на гербе убитого им принца, Спица в ловких пальцах последнюю букву имени отца, леди Парвифисента хотела бы, так лежала леди Ментир, когда она ударит её сапогом в живот. Дитя-человеческое-существо ступило на голыши, возможность разглядеть с большим пристрастием, Иван III бюст Софьи Палеолог на портрете. Невысок, щупл конструкцией, казистость под сомнение. Бос как босяк, в грязную коричневую рубаху как вершина эволюции – пастух, полотняные штаны как у щёголя тавлантиев, за спиной квадратный ранец, поднятый со дна. В сквозной ход есть два относительно благостных. Один помещается или скрыт, если вам, с вашим скудоумием так понятней, под берегом. Нырнуть, проплыть тоннелем и окажетесь. Второй, надеюсь, не у тебя в глазнице без камня завалить? – невольно поёжился. Можете искать сами, сколько пожелается, разумеется это не так, инцефолитные вы нигредо. Очень докучливых гостей не терплю. Мне надобно отдыхать, а они неизбежно бродят по пещерам, бряцают амуницией и переговариваются так, не слышал ничего глупее и наивнее. Делаю с ними что-нибудь. В котором месте нырять, явите своё терпение. Как изготовитесь, я камешком присандалю. Ступайте вдоль в сторону могилы Ашшурбанапула, пальцем круг возле лица, комически-трагический отряд в куда Гримо. Озеро язвить собою? – Готлиб, плетясь за спутниками, лучше пойду поручкаюсь с идолами. Там же вода как невылизанный лёд. Думал, тебя к хартии в карете с натопленной печью? – в ответ Герда. Думал так легко будет, болонке под кружевами? Стойте где идёте, между велел. Объявленный мною под вами. Прыгнете, сразу под берег, и глубоко и дырка в кишку, воздуха побольше, чтоб до конца, не то потонете. Сука подгорная, зло Готлиб, косясь на прохаживающегося. Тебе, чёрная душа, советую глотнуть побольше остальных, громко. От большой злости правое лёгкое отнимется. В свете угрозы с хрустом смолчал, не смотря, в голове просилось наружу N соответствий. Жабры от тины? Нагнулся, прилип малый. Троица у края, капля мирового океана как-то отвращала. Остроугольное угомонила тряпкой, черенок между собой и лямкой пороховницы, накрутила, учили в альпийских полках. Карту старуха в хорейное или однажды могущее стать. В кофре с гнойным потолком единственная не должна расползтись. Размахом катапультировал, как-то не в воду, в свод котелка запылавшего от гнева. Прощенья просим, маху дал, прежде чем сосредоточенный живой успел в Готлиба. Ничего, скоро остудитесь. Второй притянуло под берег, Гримо первым, пока кругообличение. За Герда. Последним нерасторопный верблюд или учтивый сын маркиза, Готлиб. Ожгла коммерческим льдом, катке Императорского речного яхт-клуба. Выпростал голову в кислородопещеру, пошире, вот бы пригодился нарисованный, вобрал сколько смог в каучуковые, оттого неподатливые щёки, нырнул. Вылупил лидары по среде, тыкаться в X, угодил или не приблизительно в, масса Вселенной в берковецах. Нащупал сразу (чего никак не удавалось с женой (тоже имела отношение к манекенству как к происхождению)), трость к пирамиде, цепляясь ею и свободной левой, втянулся в голубокарст, безбилетник в ковчег до земли Димена. Что с его, не ведал, всего посвятил скорейшему исторжению из вод, как Иова, не как юнкер нашей эры. Тоннель не широк, за один край пальцами, за другой навершием, подтягивая придатки и далее, взятое над водой помалу и, придётся ставить шишки на своде, когда уже прижилось, перетерплено-кончено, потолка не стало, внеочередное завсегдатая базилярной воздуховоды на поверхность. И изведанная дыра снабжена свечением, надводный плац, над чёрной мокротой на вышину двух ладоней, гладкий, точно не тащившимися в кабак стихиями. Новоявленный за жемчугом, уже зачислили в Нагасакское и общество Шри-Ланки, взобрался, тереть худошевелюру, распространяя россыпи. В обрамлении над водой самое Герды, вполне могла отправиться отдельно от прочих изъязвлённых. Через несколько, за в мире вечного добра и лета одиннадцать дней (не из озорства), толкнуло вперёд, на этом противобаротравмический котелок Готлиба, с лоснящейся от камня, после сам, жадно, перед не надышишься, отплёвывающийся, глотнул амброзии. Могла быстрее жабрами работать? – оскалился на приникшую к плацу. Той подал обе Гримо и помог из бинарного неорганического. Готлиб обошёлся собой, вице-чемпион археологической 1873-го, едва не нашли голову слишком далеко заплывшего атланта, по подводному ориентированию по рифам. Скукожились против уводящей вглубь породы неоконченности или оконченности, переживая глобальное обмочение. Теперь без воздеть люминары, вместо обложили айсбергами и стыдью, в коей зябнет, потакала омерзительно мокрая, зрение, как будто, острее и острее острого, вскоре электромагнитное от подземной потоковой сцеженности перестало выявлять гримасы, подгорная видимость канула. Каждые девять миллиардов излучения, впереди Гримо размозжить о сталактит, напороться причинным на невезучего братца, время от времени помахивал, могло во много раз исключить. Не брать в рассмотрение участие в хронооперах, брели более пяти. На воле давно новый день, возможно не пасмурный. Каждую нечётную казалось, скалы никогда не кончатся, каждую чётную – они угодили в каменную кишку. Ноги подкашивались, не желая на себе прессинг, впереди забрезжил. Не оценённая от холода пасмурность нашла квазибастионами туч, освоившиеся ко тьме глаза, привыкали к новым не столь болезненно. Триипостасность по другую Худых, на высоте меньшей, вошли, сами чувствовали, последние два ведущий к плинтусу, не значительно. У подножия хребта, под укрытым за кустарником выходом, давным-давно на произвол, погребами навсегда вросшее, небеса на место крыш. Деревня на старую нищенку в лохмотьях, павшую от бессилья на землю, забывшуюся вечным, через сто припудренную бубонами. Тропинки, приводящей и уводящей от выхода, вовсе, спускаться как вздумается, обходя препятствия пути, в стороны столь, гребень, редкий, способный обладателя десяти производных эпидермисов. К низу сошлись, в промежуток растерзанных стен, дрожание в синхрон. Остовы печесгрудений, малочисленных, с окружающими покосившимися и сгнившими сараями, хлевами, хранилищами руды, лишённый мяса и жил человеческий. Подобно, их лишили адриатического быта и людей которые о завтрашнем дне, взамен кости умерших, даже некому обряднуть. Путники скорым, ноги и без того гудели, веки приникнуть друг к, не расходиться никогда, до второго пришествия неизвестно кого, значит всякого, кого угодно, спешили миновать, интереса не даже Готлиб. В последний спали на той стороне, странно, после первого знакомства. Гримо, сам не поняв, вслух или подумал, предложил заночевать в деревне, в каком-нибудь из самых сохранившихся, Герда отрицательно головой, Готлиб резко, не собирается среди мумий не по своей, впрочем, они не видели. Местность не изобиловала порослью видов, в достатке всепёстрого устройства авентинов, водроев и больсонов, всякий предгорный кондоминат. Рухнули у подножия одного из земляных, с восточной, укрыться от «забыл, как гостеприимный, дать просушиться на ядерном ветру». Гефестнули из в добрый час поблизости иссохшего, для пущего жара сыпанула порошка из кошёлки. Согревшись, в разное уснули, напоминало трансцендентные посиделки, Иисус или кто-то из апостолов отравил вино, все на экскурсию к престолу в разное, в зависимости от крепости протиста. Первым Гримо, по привычке возбудившись с восходом, через некоторое сообразив, давили остаток дня и ночь. Было холодно. Живой манекен поднялся на побаливающие, взобравшись на полонину, на кульминации, смотреть, встаёт. Пеломедуза внизу зевнула, нижней мандибулой приготовленный шар из мраморных броненосцев, по желобу из располовиненных вдоль, высушенных бамбуковых, пал на весы из костей внемирового, свободная кандея вверх на шесть тысяч вёрст, нажала рычаг из всех не добытых на то время золота, с каждым днём истончался, сподвигло окклюзическую реакцию, вознёсшую красный припёка над горизонтом, Гримо отправился тормошить своих по пути. Следовало в него. Прежде выдала по чудесной, не слишком вкусно, питает за целый пир, но не целый мир. Из чего ты их стряпаешь? – Готлиб, поглотив свою в три усеста. Надо ль тебе это? Боишься раскрыть рецептуру, а у самой нет патента? Чего тут бояться, у меня вроде ножны не длиннее чем рука. С твоими мозгами-варёными гребешками всё равно не дознаешься. В основном из бычьей крови. Неужели? Криво раскрыл, по тому языковую ревизию. А у тебя много ещё? Достанет. Я о нас пекусь. В случае чего, прибью тебе купрея. Подозрительно и презрительно на Готлиба, недоумевая, зазудело подхалимничать, подозревая ответвление заглохшего заговора. Потом на Гримо. Запомнил, куда именно держать, чтоб выйти на этот? Туда, пальцем в основном на восток. Только не пойму, отчего наполовину, отрезанной слоновьей ногой подкатился Готлиб. Господин Гримо, вы точно разобрали? В чертоге и сам подивился, но ошибиться не, я же бывший живой манекен. Шли целый. До заката в указанной вергентности и ещё в нескольких. Чаще жизненные формы деревянистых, секвойядендроны променяли гумусо-аккумулятивный горизонт на кальций почвы, солнце скрылось за Худыми, всё ещё скудно участок, вдали обсаженный каркас. В противоположность на карте криптоалхимика был целым, не привлекал столько, мог бы, потому по сию не использовал ни один оборотистый антрепренёр. Из досок, высотою в два. Кантуется ли в нём кто? – негромко Готлиб, обращая в никуда и тут же ответив сам, очевидно, что да. Будто бы нет, старуха кругом строения, поглядывая на занавешенные. После дотошного и нескольких отчаянных предположений, собрались у крыльца, прилепилось с востока. Подле никаких возделываемых латифундий, расшатанной детской качели, это было бы монументально, покатого в ледник, дорожки из гравелита или псефита, телеграфных фидеров от миллиария, не было и миллиария, ни козьего черепа в венце, ни окровавленных идолов в четырёх сторонах, ни огородного пугала, ни креста для круцификса, ни пропавших ступеней, ни пропавших балясин, ни лодочного дебаркадера, ни озера, ни муравейника, ни кротовой язвины, ни ветряной либо водяной, ни пшеничной пыли, ни корки артоса, одним словом почти ничего и не вела ни одна пусть и захудалая. Большая серая недоинсула посреди безлюдной местности, никто не интересовался, не излагал в газетах произошедшие в той кровавые. Осторожно подступаться к крыльцу. Странное, оболочка каштана заставила шипы расти внутрь, пришло время, невозможно раскрыть. Из шести ступеней, три, через целые, провалены, не провалены, вовсе не существовали. В боковинах для углы, форма отсутствия, половины опорных прутьев в перилах. Куда не лень тыкали тростями, если есть, вскрывайтесь сразу. Крыльцо возмущено массой на притяжение трёх походных обжор. Не разверзлась пасть вертепа с отравленными и плюющимися щёлочью рожонами, не пробным запуском ледовитого фонтана, не обдало струёй пламени, не наброшен стальной невод с острыми гранями, не был таковой воздет из под ног, в лицо не ударил напор какой-либо кислоты или напор какого-либо яда. Против двери, часто моргая и не решаясь ни к чему к чему бы не было необходимости. Дверь дощатая как и дом, немало щелястая, из тех же пиломатериалов. Гримо взялся за зеленоватую медную, потянул подразумевая. Готлиб предпочёл за косяком, Герда не уподоблялась трепету, случайно за спиной живого манекена, тому всё ни по, надравшемуся в деревенском кабаке богу. Дверь послушно. Из обширных внутренностей фальшивой стариной, головы того, затеял череду Альбигойских, сохрани её, из комнаты между Авиньонским дворцом и Авиньонским собором в Авиньоне, папы во время пленения ходили поверять Богу замыслы. Давненько здесь никто, Готлиб, запах знаком более. Пахнет как в какой-нибудь нетранспарентной гробнице. Поочерёдно впрыгнули. Как есть вместимость, единая между внешних и крышей. Архитектурного плана, комнатных разделений, этажных (идиот, это и есть архплан). Одно большое, выставка-памятная речь радетелям аутодафе. Внутренности загадочно-пошлого носили тот или иной коричневого, по преимуществу вся мебель, полки, стены, пол, рамы и бюро изготовлены свихнувшимся на почве кругов от сучьев шлихтовальщиком. Некоторая странность всё же, ещё большею странностью бы сочтено отсутствие, они не служащие почтовой Британских войск во время первой Опиумной и не волхвы, идущие за Арктуром. Посередине верстак, четыре стебля, соединённые перекрёстными, не столешницы, у стульев, окружавших, спинки, ножки, не обложений, на стенах пустые килоты, в дальнем, да и во всех, ближних, напольные без стрелок и подвесов, два у правой серванта, не дверей и полок, камин, по левую, не полки и гратаря, под утверждённым вертелом зияла стремящаяся под. Гримо первым прошёлся по, протянул к книжной, вытащив коричневый, в руке корешок с переплётом, без вакатов. Изумлённый, впервые выбравшаяся на землю умбра, Готлиб к убого-камерному камину, к одному из висящих над эспадронов, из ножен рукоять без какого бы то ни, Герда к невысокой конторке у левой, лежала тетрадь тоньше чем слой пыли на, не всегда послушная рука раскрыла, ни единой. Видно первый умственный набег цензура как раз сюда. В конторе ящиков, в бюро смысла. Устали вглядываться во всё и искать следы опытов всех над всеми, кого-то одного над кем-то одним, дом не выказывал намерения дать хоть.

Сэр долго в горизонт, в матрикулы, в глазах сделалась резь. Отчётливо окаменелый гелеполь, по прошлому, в поры первого крестового, не. Увенчанная аналеммной луковицей, хочешь в лабиринт, пошлина смотрителю. Если не последний, можно предпочесть, в прошлый не этим путём, карты путаны и лгут, но стены лабиринта, далеко в обе от башни, не места двусмысленности. После турнира тело сэра ещё исходилось ноцицепцией. Переоценил, в глубине жалел, влез в дело, ещё глубже питал, не вполне достойную рыцаря, сэр так же морщится от боли раз в час, под сводом возмутительного шлема раз в десять минут, более частое проявление не достойно миннезингера, недостойно его злорадство. Четверо однощитных отрепетированный ряд на холме, закатно-героически на башню, казавшийся чёрным густой перелесок у. Сэр решил спросить мнения соучастников. Явили редкое, сводившееся, надо ехать и смотреть, не пустословить понапрасну, отряд сэра должен у лабиринта, кто первый войдёт, поимеет решающую для достижения, одним драконом станет меньше, в Святой земле сарацины мейерскую аренду. У подножия открыты горячие источники с в незапамятные каменной купальней. Сэр почёл долгом, желает ли кто после долгого пути, естественно получил. Сам тоже, спустившись, поехали к башне. Из розового камня, сужалась к верху, тупым куполом не шире основания. Мало на церковь, в крайнем на сторожевую глухого аббатства. Черный лес, издали таким, из-за отсутствия листьев, хаотичного и ориентации на бурелом. Стволы реже, дома селения, в лес дорога, раньше ко входу в лабиринт. Под безлистные кроны, медленным шагом, вертя на убогие глинобитные избы бегетрии, держались главной. Привела на площадь с торгом, больше один рыбный лоток в их, помостом с виселицей, несколькими лавками для наблюдения за казнью. Лавки как раз сколачивались, стояли три готовые, четвёртую неловко в руках двое сокменов, третий указывал. Сэр, велев дожидаться в стороне, подъехал к простолюдинам, моля Бога, понимали человеческий, спросил, что за деревня. Уставились на возникшего тяжеловооружённого на недельном рационе, покосились на трёх спутников, отвечали сносно, сегодня будут казнить виталийца из лабиринта, отбили в схватке с монахом Юстасом, никаких ордалий. Так вот где укрылся подлец, изумлённо сэр, теперь пиратничает в лабиринте. Истинно так, крестьяне. Что ж, пожалуй мы останемся глянуть на казнь его приспешника, сэр коня к своим. Спешились, пешком перейдя, поручив лошадей стараньям кабацкого, в таверну. Казнь богомерзкого пирата назначена на вечер. Отряд сэра в трактире «Сторожевая, но не крепкая башня», площадь наполнялась народом. Простолюдины охочие до зрелищ силились занять лучшие в первых перед помостом. Чернь с орущими грудными, пьяная и крикливая, толкалась плечами и задами, переругивалась, обсуждала казнь, деревенские сплетни, рассуждала, вспорет ли палач пирату, будут ли дымиться внутренности, обмочится, либо обгадится, хорошо бы и то и другое, оставят висеть или сразу снимут, удалось ли ему заключить с мальчишками, держали висельное в деревне, за деньги на ногах для скорейшего отправления и меньших. Смердело от простомассы, от переспелого и взмыленного скота, в трактире перебивался более благоприятными. Сэр во главе прямоугольного стола, засаленного до степени, не брала ни одна самая усердная тряпка, жирного и липкого, грязь многолетними перекамбиями затёрла и скрыла вырезанные ножом, следы от ударов лбом, кулаком и редкие от выкладываемого уда. Рыцари всякий в своём месте за, спросили трепещущего пред столь высокими, правда ли, в лабиринте монах Юстас. Истинная правда. Сколько ж он уже у вас? Да лет с десяток. И ни разу не попался? Нет. Дважды схватывали, да его корсары отбивали. Монах Юстас, сэр знал историю проклятого и душегуба, пусть чума его кости, а на душу цверги мочиться тысячу лет. Перебежчик из бенедиктинского монаха сделался сенешалем графа Булони де Даммартена, предал, сбежал и уничтожил отчуждённое с глаз имущество графа. Сделался пиратом на берегах Ла-Манша и Па-де-Кале, имел собственную баржу, для перевозки кораблей с одного на. Служил и английскому королю и французскому, грабил и гадоедов и годонов, будь наниматели не такими подлецами и лицемерами, не один так другой схватили бы да повесили. И их терпенью вышел срок, оба Юстаса вне закона. Близ стен замка откуда сэры и леди, объявиться не смел, выбрал пристанищем лабиринт, грабил проходящих через путников и купцов. Хитрый тонзурированный бес, выучил все выверты и повороты, знал где хорониться и откуда нападать, где провести корабль, подъехать на шлюпке, скатиться по парусу. Поведал рыцарям, монах Юстас и его люди в последнее стали пользовать бесовские машины, ветер в стаксели, даже когда в лабиринте не гуляет. В стенах коридоров резать окна и ставить хитрые трубки, управляя воздушными, разгоняя армаду до стремительных перемещений. А что за пунцовый донжон пред входом, из под каких донаторов? – сэр, отпивая вина из оловянного кубка, уж простите, серебряных не имеется, ничего мы в походе и из лужи пили. Тайлины построили, для своих мракобесий. Они таких всевозможных много где возвели и все разные. Про тайлинов сэр что-то слыхал, но до сего не столь чётко, вроде те же утраквисты, оттого много о зодчих-макабристах не раздумывал. Что это за тайлины такие? Чужеземцы, пришли с остпределов, у… Трактирщик недоговорил, в сей миг с лежащей за слюдяным раздался нарастающий, производимый чем-то взволнованной чернью. Разрозненные крики в единый ужаса и паники. Вломиться в трактир поостереглись. Весть о прибытии антрустионов облетела всю не хуже любой другой вести. Сэр велел трактирщику выйти разведать в чём там. Отсутствовал не долее трёх, в каковое всем видом отсутствие для них снаружи, морщились на вино, неторопливо переглядывались. Из задней двери мышь, выскользнула коричневая в чепце, не поднимая головы, открывая лица подбежала, поставила пред сэрами и леди блюдо с сыром. Загарцованная жена трактирщика. С глаз с тем же раболепным проворством. Возвратился и сам, сообщив, на площадь привели проклятого пирата, им готовы лучшие места в первом, подле старосты деревни, казначея, свечника, краснодеревщика, крысолова, кроителя судейских мантий, алебардиста, помощника младшего бальи, уездного шерифа, осинокольщика, двух истребителей оборотней, сына дальнего аббата, толмача с тайлинского, синебородого Джона, разжалованного сэра Андрея Ясноликого, сосланного отчима человека, титул исключили из реестра придворных и иных титулов, бастарда кого-то из Старых замков, деревенской ведьмы, правой руки деревенского колдуна и жены палача. Подивившись и посмеявшись над наличием в захолустье казначея, сэрыледи поднялись, под левые шлемы, правыми попрали рукояти, лязгая сочлененьями, отправились поглядеть. Трактирщик сказал, палач повременит с петлёй, покуда высокочтимые рыцари не займут своих. Снаружи чернь на что была криклива и норовиста, расступалась перед господами, скоро расселись в первом на длинной деревянной, единственной из установленных имеющая спинку, между истребителем оборотней, угадали по длинному арбалету на стрёме, так же застарелому смраду чеснока, кусочков оного в бороде волчьего и руки колдуна, леди пришлось брезгливо отодвинуть. Здешние не подозревали, бывают рыцари масштабов и объёмов сэра. Не видали сэра. Когда высокие расположились, староста или жена палача подали тайный, поправив скрывающую лицо, поиграв мускулами груди, вызвал завистливый женщин, встряхнув за заведённые за спину казнимого, стал ладить на шею. Площадь замерла в угомоне, готовя буйство и вскрики, все приметили кожаный футляр на ляжке спекулатора. При всём свербеже продлить, затянуть не получилось. В предбашенной не смотря на захолустье виргат, за передовым отъятием, рука легла на аншпуг, разверзатель под приговорённой массой. Толпа в оцепенении, палач временил, в один миг тянучести-рецептивной позиции в горло стрела, короткая и толстая с куцым, для метания в баллисты. Кто на скамьях вскочили на ноги, черни вскакивать некуда, оборотились в сторону главной дороги, в лес напротив помоста, мчался грозя врезаться в челресурс пиратский с Юстасом на мостике. Трюмсели вразлёт, на вёслах, по два ряда с каждой. Первые крушить не успевших раздаться, продолжили деревянные колёса, окованные бронзой. Дебелость непомерна, как отстранённо сэр, для более лавирований по узким лабиринта. Он в первый нападения растерялся, столбом, когда рука колдуна с лавки, тяжко сгибаясь, подтягиваясь за пыль площади, угрожающе в сторону галеаса, рискуя каждую раздавленной тысячей ног, масса только поскальзывалась. Скамьи для почётных против помоста, в развороте, с промежутком в ширину дороги, в конце пиратская галера. Пришлось свести, покатая крыша свинарни. Рыцарей решено посадить на дальнюю от трактира и телеги с вооружением, другая правым едва не касалась на земле оглобли. Сэр, следом его рыцари бросились сквозь метущуюся черни и, афронт неизбежен. Среди последних, признать, почти все из списка важных. Хотели брюггскую заутреню? Разошлись истребители оборотней, галерные гребцы как один стая волков в капюшонах. К помосту плотный отряд, выбился ретивый. Достиг замершего с петлёй, резать верёвку, стягивающую добычехваты. Нарисован морской ёж, совокупляющийся с морским коньком, в свою очередь имел противоестественным, но единственным доступным, русалку. Пустив вперёд сэра, сэр, за ним леди, в сторону телеги. Пираты в толпу арбалеты, не в рукопашную, за исключением отряда, жителям было чем ответить. Рука колдуна подбиралась к нижнему ряду вёсел, удерживаясь на корме, истребитель два раза в минуту чёрнооперённые, товарищ подобно руке, посетить галеру лично, взбирался по правому переднему. Из-за кормы рыцарский сэра, предводитель возник на мостике подле Юстаса, передал рыцарю зрительную, до сего наблюдал. Сэр, за ним леди коней и острия турнирных в чернь, расчищая возвращающемуся от помоста отряду со спасённым. У бездыханного склонилась жена, вытащить помянутый для взрезания пиратской ятребы, метнуть в частые спины пиратского. Одним меньше, головка сыра после пира бедняков. Нобилитет сэра достиг арденов, каждый боевое за бокланды, вскочил, с гиканьем наперерез пробивающимся к галере пиратам. Сэр, видя, рыцари бугуртят с ним в сходном, подставил подбрюшье свечой и к галере. Утяжелённая кабассета притянулась к пыли когда в седло, поднимать не доставало, теперь если чем рисковал, головой, чаще и чаще считал усталой.

Головой деяний-гидры, связанных с утопленником, хартофилакс законом исключения третьего принесённые тем. С беспросветной, трепеща сердцем, псевдокультический грибник при виде пустой корзины, отнёс в свою, в недоразобранный сундук, на берег к сёстрам, в его отсутствие в нетерпении, периодически лбами, изотопы в клетке Менделеева. Вместе тело на клешнеобразное кладбище, кто-то и мог позавидовать, лишь со сцены. Разбито на противоположном реки, перешли через спину, очередной раз являя обывателям непробиваемость. Небольшая пальмовая, заблудилась и искала группа натуралистов, в мракобическую артель, за ней кресты-лишённые сути пугала. Много, не как взглядов брошенных в сторону Млечного через зрительную призму любой скверности, но не как шестерёнок в мировом ради уменьшения жителей земли. Около тысячи. Все не успевшие разложиться до погребения самоубийцы-унитарии, явившиеся в долину, забредшие на мост, стереть выбитое на перилах изображение Троицы, которой там не. Мужчины, женщины, старики и дети, непременные носители. Могилы нечасто, реже хартофилакс над ответвлением заговора. Копал ямы, от рощи к насыпи, защищала внешний от долины, разрасталась и роща, насыпь не во всякий год вела смирно, образом часть кладбища погребена, внешней стороной, часть глубоко в рощу, из дальних могил пальмы, из насыпи кресты, хартофилакс понимал, малость не уследил, однако не жаловал соображение на передней линии мыслительного фронта, предпочитая успокоить намерениями со дня на день взяться за карту кладбища, всякий раз понося сестёр, отвлекают в решительный для долины. Та, по альфаомеге, небольшим плато, природой, охраняющим тайны, какие там тайны, вы не бывали во дворце Питти, иного нечистого на руку визиря. Захватить механическую лопату озаботилась старшая. Сбросил тело на жёлтую, ярость колибри, здешнюю, копать с усердием и прыткостью, могли фору железнодорожному абзетцеру. Сёстры на распластанное неподалёку бревно, отвалившийся от насыпи крест, смотреть, хартофилакс-средоточие их чувств, не зная устали и женской ласки, вздымает подобно директору Всеобщей Суэцкого, не укладывается в канцелинг, вгрызается, Гаргантюа в мякоть всего, отбрасывая на бок, вгрызается, грифельный стержень в жерло карандашной заготовки. Пот не проступал (сразу впитывался в чалму), не жгли палящего над всем копошением, не покрывались венерическими волдырями и иезуитскими мозолями узкие, для захвата самого короткого каната. Снял халат, на ответственное по договору оферты младшей, на юридическое лукавство, сказавши, акцептирует после возврата и установления состояния. Яма, долги всех людей. Глубокой не требовалось, подразумевалось описанное блуждание ни затруднить которое, ни облегчить, невозможно, дунуть в хобот слона и тем ему мысль о восстании. Лишь бы тело улеглось без ущемлений, над краями брюхо, голова не выше ног. Прихотливых достиг, не миновало четверти суток на Юпитере. Яма, вырытая, высоты колен-узлов. Легко, не перекидал несосчитанную сотню тяжёлой, выбрался из углубления, за тело, за тело и сёстры. Втроём некрошпиона на дно, закидывать не спешили, наслаждаясь моментом и в наслаждении обождать на бревно. Расскажи нам что-нибудь интересное, извечная женская перед сном, младшая. Этакое в своих книгах. Что-нибудь про заговоры, поскольку об ином мы сможем говорить лишь через стену. А мы тогда расскажем тебе тоже, старшая, путая себя с сестрой, хартофилакса с несуществующим сыном, обстоятельства долины с обстоятельствами затерянного мира. Что вам угодно рассказать мне? Про заговор. Ну, будь по-вашему, чёртовы куклы захламлённого временем чистилища. Слушайте про заговор, если так засвербело. Вытянул перед собой длинные, участие в аукционе, коснулся чалмы, спрятав вроде ключа или вороньего пера, похлопал по бокам и стал. На свете, за тысячи лет его ковыляния из прошлого в усугублённое будущее, залились в уши и тысячи заговоров. Против султанов, халифов, набобов, шестистопного дактиля, бубонной чумы, мнимых конфедератов, литературы, смотрителей маяков и библиотек, остракизма Писистратидов, королей Европы и царей Руси. Что такое есть? Есть тайный умысел-допущение удачного осуществления, действия против всякого закона-оборотня, небольшой иногда и не малой группы людей-вероломцев, вершащих свои рекурсионные под покровом инсигнической тайны, вознамерившихся осуществить поворот-реляцию иезуитов в развитии исторических событий, для примера свергнуть правительство в кучу дерьма и довести до сходного состояния их души. Предполагаемый африканский остров, откуда под окрестную воду растут ноги, классическое свержение начинается с положения риска, например подписание неизвестной вам хартии, всякий заговор есть колебание, жизнь непростых смертных, Луна совершает обороты вокруг Земли, и сама Земля, оборачивается вокруг Солнца, в обрамлении пальм-равелинов всё и происходит. Жизнь других как подобие пирамид чего-то вроде Египта, горстка избранных владеет знанием и распространяет его с острова, с его абсидиановых природных ступеней, революции, а не эпидемии болезней, надсмотрщики как должность с пенсией, внутренняя проповедь египетских жрецов, волнение на рынке, «выросли налоги, выросли налоги», отсутствие чего-либо в большом мире порождает присутствие в рассматриваемом малом. Под половинками кокосовых орехов, орангутаны высидели красными задницами, каста властьпредержащих кое-что придерживает, с размытой целью поменять местами рождаемость и смертность, истоки человечества ясны им и в то же непознаваемы, манная каша в окаменевшем следе неандертальца. Умники-первооткрыватели торопятся и опаздывают с выводами, пальмы над головами кхерхебов гнутся во все стороны света и те перестают быть самими собой, предпочитая зваться по-иному, отгоняют (таким образом скрываются) (от) просящихся в семью орангутанов, у них записаны все бывшие и будущие тронные речи, английский парламент закрыл пред ними свои, тем самым отворив иные, более деревянные, это повсеместное внедрение стоит того, что бы о нём забыть. Авраам заговорил с Исааком, Исаак заговорил с Иаковом, Иаков заговорил невпопад и оскорбил ангела, ангел, заговорив, благословил его, думая, обрывает цепь, на самом лишь ускоряя появление пустынь и Пангеи Ультимы. К тому времени как песок будет падать им на голову, жрецы станут метаться по всем окрестностям от безымянного океана до поименованного всяким по-разному океана, высматривая места без песка и перекупая эту землю у самих же себя, вот и объявлена война, то есть цель, то есть дана и взята обратно отмашка. Замолчал. Взятые врасплох верные жёны декабристов и сёстры. И обо всём этом в твоих книгах? – недоверчиво, одичавшая вагантка, младшая. Да, если ты умеешь видеть-сочетать неявное между чётных и нечётных. Как это между? – старшая, хотя, конечно, не поняли, точнее поняли, но сделали вид к иному, обе. Между строк ведь ничего, кроме ничего, столь близкое второе упоминание подтверждает, не значащего пространства. Между всегда что-то важное, если сочинитель, конечно, не идиот из идиотов. Например если кто-то: «Перкуссио был настолько слаб духом, что не хотел принимать для себя факта существенных отличий между лесным бегемотом и окножирафом и это, в конце концов, его погубило», вовсе не имеет в виду судьбу какого-то там, а говорит нам о необходимости с осторожностью относится к очередям и в частности к столпотворению народа, надо только уметь разобрать избранную автором форму и уметь посмотреть на сказанное в абстрактно. И ты умеешь? – с могущим оскорбить графа Калиостро недоверием. Научился, за столько-то лет мысленного изложения и пересказа то ли написанного, то ли прочитанного. А что значится между строк твоей сраной хартии? Ничего. Там всё (всё кроме или всё?) заключено в самих, каждое из весит всего немного меньше золота и камней, на последнем для кого-то Вселенском соборе признаны драгоценными. Это ещё что за инспирированная глупость? Разве камень можно называть драгоценным и драгоценным для чего и если драгоценным, то от какого размера он считается драгоценным, а, видно речь о граните? – старшая, младшая поддержала молчаливым открытием метеоризма. Гранит по сравнению с хризобериллами, дипирамидальными кристаллами, синтетической шпинелью и ещё множеством всеподобных, имеет ничтожную ценность, золотой комар перед куском мяса. Какую же пользу несут эти названные? Алмазы тверды и могут разрезать стекло, про которое толковать с вами ещё рано, но в остальном драгоценные всего лишь красивы. Красивы? И только? Растудыть моё понимание. Красота стала драгоценностью? Это следует вырезать на моей именной пальме. Не лгу. Ради отнимаются жизни без использования мостов. Воистину мир сошёл с ума и великаны сидят в мышеловке и плачут. И всё это натворила твоя горстка жрецов? Кто его знает. Конечно, ни один из не возьмёт в руки штык-нож или заточенный месяц и не пойдёт в дом к соседу под видом легата-курьера, рубить его клинком и отковыривать драгоценные с багетов и иконостасов, эти действуют хитрее-с-напускной-загадочностью и у них почти никогда не бывает соседей. Но в целом концепция жизней такова. Стало быть есть и летаргическая вина. Что их жизней? Это звучит ещё более бессмысленно, чем то, что вы произносили ранее. Ещё малость. А о каком заговоре хотели поведать вы? – хартофилакс. В едином медленном порыве потупились к земле, выискивая червей. Говори ты, младшая локтём соседку, не ощутив рёберной клети. Это ты тогда придумала. Помнишь того человека, явился сюда подтереться хартией? – после ещё одной сокращённой минуты молчания старшая. Рыцаря с мозгами в забытом дома шлеме? Да, как помню я собственную жизнь. Хотели сказать про него.

Что поделывает милейший, хотелось и про него. Только мы, херов академист, сами запутались где нынче, в Иордани, в Ханау, в трансильванском лесу, головы с коромысла Андраша. В вагоне поезда, поглядывает на спящего Честь имею, ожидая в Засмолинск. Помощник Л. К. мотивировал конкурентоэкспедицию, как давно стал помощником. Раньше, как помнится, шнырял в сопровождении Лукиана, сына Карла II, внука Мефодия, правнука Алпсидии, праправнука Ории, сама себе откусила в 1611-м. Поезд без приличествующей случаю помпы в Засмолинск. Древний город, вроде Солькурска или Рима. Ворвался в передовые летописи как крепость, со временем, каждую неделю тот или иной перестал являться с войском к стенам, превратился в город. В начале истории князья отписывали друг другу в наделы, осаждали, жгли, разбрасывали под стенами мусор, сажали наместников, словом, всё, положено с городами в России в средние. Засмолинск древнее Иордани, куда менее загадочен. Смолы, сколько соли в Солькурске, однако для добычи не требовалось рыть бесконечных, не ломать сталеплавильные цеха, дышать вполне через два на третий. Пред здешним вокзалом, на худой площади стеленной деревом, извозчики, одного Готлиб в ангаже до Иордани. Ещё раз на поезд, смекая, Честь имею проспал станцию и поедет неизвестно куда, хоть до Минска, ухмыльнулся со злорадием, отправился сговариваться с обитателями козл. От Засмолинска до Иордани вёрст сорок или около. Выехали поздним, поздним утром в Северные ворота. Не ступив и лишнего, лишнего оборота колеса, едва перестали затыкать горло, тпрукнул на всю крепость, взял с условленную, грубо прервав игривое поторговаться. Просил довезти до ближайшего трактира, хоть сразу до гостиницы, хотя вовсе не в его вкусе, извозчик непреклонен, не пожелал за деньги сверху оговорённых и намёк на мимолётную гомосексуальную, катамитом кто захочет. Через всю Иордань, не напрямик, со многими экивоками главная улица, в недавнем прошлом в Елисеевскую. Довлела над переулками из восьми отрезков разной, экспликацию решено без изменения, получены при основателе. Надобность переименовывать всю, при равных с отрезками условиями в образовании и именовании, как будто не проглядывалась, но о том ли речь. Начиналась у Ворот Воскресения частью Паломника и оканчивалась Северо-лестничным маршем у Северных ворот, теперь Готлиб, усаживался в конку, экскурсию по всей протяжённости. После Лестничного марша, принадлежал Шахтёрскому городу, улица резко вправо к еврейскому гетто, та часть Елимаршем. Вдоль гетто, в направлении к площади Лесоруба марш Китежа, затем марш кхерхеба (жена князя Ксения кроме него не выкидывала с возмущением из постели египетского, от Вестфалия, кроме ложилась (хотя из заветов понятно, боги в этом деле не так традиционны как собаки) с Перуном, от Ория). От Елисея, помнил и соображал Готлиб, Китеж. Марш Кхерхеба в путь Василиска, резко в сторону скал дорогой Лесоруба. Та мимо площади Лесоруба, главной в крепости с ратушей и колодцем, в дорогу Шахтёра, завершалась частью Паломника, оканчивалась воротами Воскресения подле башни Воскресения. Готлиб на конке, по обыкновению раздумывал, в какой бы из здешних завалиться, в смысле расположения в относительности внутренних крепости. На марше Кхерхеба решил сунуться в гетто, на ходу покинул сию отдалённую, куда более душевно-алкающую пропорцию трамвая, пешком в сторону Солькурской улицы. Пересёк и затерялся в кривых гетто набредя на некий, как ему было пояснено прохожим, обывательский дом, помещалась перевезённая из Солькурска психиатрическая. Подивившись многосолькурскому, отыскал забегаловку неподалёку от означенного куска коллаборационистической родины, расположился с возможным удобством. Выпил пива, сивуха разбавленная мечтой о сивухе, съел жареных рёбрышек, костей больше чем мяса, присматриваться к посетителям, прислушиваться и выбирать, к которому подсесть и чего-либо выведать. Как понял ещё в конке, весь здешний толковал про убийства, как сообразил провинциальный, в Иордани несколько однотипных, угадывалась личность сумасшедшего в единственном. Не то отрубал, не то выкапывал черепа из могил и приставлял горгульям на соборных системах водоотвода. Заинтересовался, более нечем, вообще интриговала, в перспективе того, в Иордань Л. К. направил эмиссара. Между отрубленной и метафизикой связь если и есть, весьма, хотя, зависит, чья голова, кто отрубил и чем, и по какой надобности. Покачивалась привешенная к сальному потолку. Свечи, распалённые через одну, твёрдое пламя, почти не двигалось вслед за оплывшими основаниями, вместе с люстрой тени посетителей. Вертеп не имел именования, по крайней не вывешено или ещё как-либо заявлено во всеуслышанье – всеувиденье. Готлиб с лица пивную пену, входная скрипнула, в полупустой зал рослая и плечистая пожилая женщина в лисьем полушубке и синем платке в белый горох. Решительным шагом залу, скрылась в задней, полуприкрытой гигантским бочонком с ржавыми ободами. Ещё малость и окончательно прискучившись, было собрался сменить, поживее народом и нравом, в залу с двух двое. От бочки та самая, успел рассмотреть лицо, грубыми, под стать фигуре. С иной, воспользовавшись входной, мужчина, старый ядрической старостью и согбенный, силящийся держать высоко, взирать на окружающее с более напускной, лабаз с квасом нужен кхерхебам, властностью. Сошлись в середине, быстро условившись, за стол неподалёку. Разговор про убийства, разговор значительнее слухов. Не сразу, подходя к главному посредством обсуждение Серафима, не из ангельского реестра, в смысле имени, даже опять что-то там сочинил и хочет. Было счёл служащими не то здешнего варьете, не то оперы, хотя в Иордани, как будто, никакой не. Спросил, знают ли пациенты про происходящее. Происходящее расценил как серию, пациентами переменил мнение относительно варьете, составить иное затруднился. Ломать над несоответствиями некогда, приходилось вслушиваться пуще, когда помянуто «происходящее», голоса по сговору приглушённей. Поведала, кое-кто из пациентов, Натан или помянутый Серафим, грешат на пятнадцатого, не желая верить, не более чем выдумка, если и отголосок реального, столь далёкого и переиначенного, не стоит и вспоминать. Спросил не грозит ли лечебнице опасность и не считает ли женщина, связано с новой пациенткой. Отвечала, хоть и родственница Доротеи, вряд ли может знать про историю с братьями. Слишком не в своём уме. Не то что вздрогнул, весь затрясся, добыл философский, подался вперёд, выдавая интерес, вместе с тем вовсе о том не. Доротея, её полоумная внучка и братья. Не зря вспоминалось Ханау, как не зря луна бывает ущербна. Всё не зря, томбировано, в особенности Л. К. со своими. Тогда в Ханау тоже рыскал и в концов дорыскался до Эльзаса. Сидящая спиной на Готлиба, даже не в силах отвести от, отвернулась, молча поднялась, тяжело и знакомец, оба покинули, безапелляционно, кассационная инстанция. Провинциальный энциклопедист уже не видел, мыслями во времена двухлетней, представлялся московским археологом при кафедре антропологии при Межевом. Был в Ханау, стоял против исчёркнутых фахверком стен дома Вильгельма и Якоба, размышлял, как пробраться хоть на чердак, хоть в подвал, хоть в посудомойню где скребут котлы от глазури пряничных домиков. Следил за обиталищем собирателей-лингвистов второй день. Следил и ночью, три часа сна перед рассветом. Ханау был не совсем отвратителен. Русский писатель Фёдор Достоевский в своём «Бесы», будто некто Верховенский (тамошний) защитил «блестящую диссертацию о возникавшем было гражданском и ганзеатическом значении немецкого городка Ганау, в эпоху между 1413 и 1428 годами, а вместе с тем и о тех особенных и неясных причинах, почему значение это вовсе не состоялось». Таким Ханау и по сию. В одном жерле союз торговли и средневековья, за четыреста не почесались разгромить уставы. Значение, путь в мироощущении только Готлиба, состоялось почище Любека и Брюгге, уж точно почище Новгорода. О наблюдениях. В доме, хотели сыновей, а родилась германистика, реальность странными клублениями, населяли из оставленной перед кончиной открытой, не жилой музей, лечебница для умалишённых, в Солькурске, после в Иордани. В хрономомент околачиваясь напротив братьев Готлиб ещё не шевелит про Иордань, мысли четырём карликам в островерхих, при всём сходстве отличал. Несколько раз под сводами и покидали, с независимым видом, цвергская контора по продаже песка для пряжек в Зоббурге. Снять подозрения вымелась молодая фря с длинной русой, без шляпонагромождений, вместо обеими задирала подол, многие нижние юбки, что-то тяжёлое, с человеческую голову или около. Провинциальный энциклопедист, точнее археолог при Межевом покинул укрытие в близлежащем, торопливым шагом к фройлян. Поминалось ранее, по-немецки не слишком, не то что говорить, оттого нагнал, как ни в чём не, по примеру снующих из дома и в дом, рядом, поглядывая в подол, перед собой, поочерёдно. Если и приметила, трудно абстрагироваться настолько, разве только ничего намеренно, не подала. В подоле монеты, серебряные, одинаковые в утилитарной полновесности. С одной, имел возможность разобрать, их безмолвное сопутешествие нравилось всё более, изображён двуглавый со всеми атрибутами вроде державы и короны, с другой профиль высокопоставленного болвана с ленточкой на лбу или девичьей косицей и без бороды. С той где орёл год – 1855-й. Не смотря на, фальшивоновыми, хоть и потускневшими. Сказать так, может и не новые, мало в обращении. Сумерки затёртой ночи не успели на их реверсы и аверсы.

Не заметили, бумажной сетью подожжённой с четырёх чёрным огнём сумерки, следом пытающаяся задуть темнота. В недоописанном выше, как видно, всё-таки не чужд чему-то вроде законов природы, воцарился, вслед за тем мрак, кто не может видеть собственные пальцы, приближенные к лицу и не может видеть, что в, не может так же чувствовать себя спокойно, не валились с отсутствия полок канделябры, факелов, ещё способа. Решили переспать, утром призаняться изысканием непонятно, помогло бы, если к этому ещё имелась пауперизационная надобность. Кинули на полу, кроватей предусмотрено не, бы озаботились обзавестись, непременно без дна. Готлиб сходил к входной, щеколду без кольца на косяке, крюк, успокоились, синие птицы, наткнувшиеся на поле синей пшеницы. Утомившегося дорогой Гримо, странный, разумеется пророческий, объясняющий его жизнь с точки зрения патерналистического превосходства собственной манишки над опускающимися трапециями, намекающий как открыть и как закатиться в долину Печали, чтоб не напоминало покушение на познание, в той не приветствовалось, выглядело как беззаботный и ни к чему не обязывающий плеоназм. Не единожды бывало, виденья в виде околесицы, ни лиц, ни поступков, никогда не, не разбирал и не понимал. На сей лиц не счесть. В зале судебного издевательства, всё происходящее, никем конкретным не являлся, в духе репортёра описывающего сражение с воздушного шара, к крупу лошади генеральского адъютанта. Знал, коммерческий суд, рассматривающий только коммерческие со статусами. Предметом спора сторон похлеще парадокса лжеца. Истец иск, множество, теперь слушались один за другим, о возмещении вреда вследствие нарушения интеллектуального права на высоту прыжков клоунов. В судебное заседание клоун, свидетель, видел как тот прыгает во время своих клоунад и секретарь заседания заставлял его прыгать, сам крутился вокруг со складной линейкой, делая вид что-то, то и дело в согбенном вопросы свидетелю (как будто от имени суда) вроде, так ли он скакал тогда или выше или ниже или в большую раскорячку? Целый день. Клоуны и свидетели сменяли, судья и истец, невидимый никому и самому себе Гримо смотрели на всё и пытались рассудить. Настала очередь последнего на сегодня и свидетеля. В зал Амфилохий Пересыпов и Гримо, едва узнал, понял, последний клоун он и прыгать ему. Происходящее немедленно глазами входящего в зал фарсёра. Хотел крикнуть Пересыпову, не может свидетельствовать против, сам директор магазина париков и грима, словарный обнулился, обыкновенье сна. Прыгать отказался, стоял, опустив голову, глядя на край передней деревянной панели судейского стола. Воспарил, провалился сквозь дождевое. Прочая часть тёмной без сновидений. Его низость Морфей-Варолиев мост, не спешили признавать ни в Асбурге ни в прочих, в каковых по большей псевдокульты, так вот сказанный Фантазус вступившему в его царство только сказанную надувательскую. Живой манекен, в большинстве дней путешествия, первым, с лучами вновь возвратившегося к ним ошарашенного происходящим. Силились пробиться сквозь свинцовую пелену наползших туч, освещение и вместе с тем ясную, только не для тех у кого ясное сознание, окружающего. Гримо занял сидячее, спиной к ущербной обстановке, рассуждать, иной раз соприкасаясь со смрадным болотом логики под собой, медуза случайно с осьминогом, могло открыть очередную извилистую, путь добродетели в продолговатом мозге, полосу их? В минувшие до раннего средневековья, жидкости странной природы, при соединении в котле могли бы и картины мира. Разбавленный лизоцим трёх криптоалеутов, бульон из ликвора и пена векового диуреза будочника. Только в последний спровоцировали высунуть из непостижимого панциря пропущенные через скальную призму лунные, при толике фантазии, ещё меньшей толики знаний, признать жидкостью. Что из похожего в этом? Угодно, от высохшего сверчка до высохшей янтаря на стекле. Индукции в голове не в сторону изучения-сопоставления с действительностью обстановки, пятый глаз, подчиняясь рассуждению, остановился на одном в области пола, невольным образом натолкнуло на о самом приютившем. Вопрос в духе директора бюро находок, рассматривающего разорванный график продаж: отчего в том всё намеренно наполовину? Неспроста затеяно. Неведомый кому-то, кому-то осточертевший хозяин-лишённый потенций инкуб обставил и обложил предметами, лишёнными. Суть меча в клинке, нет в лучшем смысле этого, суть книги в страницах с текстом (может ещё в имени издателя), нет страниц, как совести у, приравнивал аббатства к монастырям, суть серванта в сахарницах, нет сахарниц, суть стула в венских загибах, в наличие только загибы чьего-то мозаичного расстройства, суть картин в авангарде и автопортретах, пустые рамы о стены на ветру, суть соображения во всегдашней выгоде мироустройства, нет мироустройства, суть княжеской грамматики в правилах допущения, не видны, суть изображения в котле или в чане в составе, пропитаны дрова, их всё меньше. Вопрос во вкусе учеников архитектора: зачем им был указан этот дом? Для разных, в зависимости от навигации айсбергов над Южно-Сандвичевым жёлобом в день явления. Суть их здесь, открытие-без-экивоков карты. Не значит же, в соответствие с казуистической никомаховой гармонией, карту здесь невозможно? Не может как не может дождь прикинуться фонтаном. Рассуждения не верны, пессимизм возведён в степень, снег первым же падением побеждает математиков. Предпринимался заход с другой. Якобы отыскания некоего якобы вещества, способно проявить спрятанное при помощи алхимии, то и криптоалхимии, а то и снящейся каждому третьему мещанину и каждому миллиардному сыну надворного советника таблицы. Дом огромен, обыскивать и проверять на старом все найденные, могут способствовать реакции – уйдёт чересчур, у квислендского коалы на основательный сон. Следовательно, предмет должен на рецепциетивном постаменте в лучах четырёх деструкционных прожекторов или вцарапываться в глаза оправданной любовницей при первой попытке отыскать, следует только знать, что. Вопрос в духе Габриэли Шанель: что может быть броским в доме, где всё наполовину? Из поваров или аристократов афинской демократии взялся бы склочить в очаровательном, совокупности риторских школ и утверждать, Троянский конь или гегемония Перикла, живым манекеном бралась в рассмотрение любая целая вещь. Таковой внутренней орбитой, нашёл удовлетворительный немедленно, теперь знал, на что обращать, чего не упустить, в руки приплывёт слишком многое. На ноги, огляделся, напоминая себе музейного курьера втянувшего красной пыли. Готлиб и Герда в объятьях сна и друг друга. Будить ни к чему, ни к чему воротить трюфель от парфюммиазмов. Начать в одиночку, тем таинственнее выйдет. Головой по сторонам, сразу рассчитал, до антресолей, боги ставят ноги, свешивая с первого неба, не дотянуться, сообразил, местами, подходящими для укрывания, серванты, шкафы, книжные полки, угодно, при условии, кто прячет, ум в стадии пассивной экзальтации. Начал с прихотливой конструкции журнальных полок, втиснуты пособия по уходу за двудомными араукариями, рекламные брошюры выставки постельного староверки-анахоретки, высушенные кленовые без жил. Для удобства к ущербстул, утвердиться на крестовом его ножек, тем возвыситься, Юлик, обозреть доставшееся, преподобное. Натужный скрип Готлиба, окрик-щелчок хлыстом надзирателя. Торговец древностями, тайный археолог и провинциальный энциклопедист мигом на ноги троих, не выпуская трость, за время пути чем-то вроде раскладного швейцарского, на введённого в квазиступор пробуждением. Вздумали удавиться? Ну что вы, зачем мне? Решил поискать потребное, а то вы спать горазды, скоро до того, мне вас целовать придётся. Давайте же я подсоблю, но в меру. А не то ещё сверзитесь, кто тогда вселит в меня надобность жить? Признателен. В самом такой квазиправильный, учтивый и криптотупоголовый, либо искусно, нахватавшись лицедейств в своём магазине? Нельзя представлять столь просто, ясно для неясности, не замечать никакой гадости, издёвки над собой, предательства, окоченения членов после смерти, трупных пятен на новой власти, рассмотрение исков с превышением срока, полётов над головой соглядатаев мирового зла, излишней скользкости ступеней и расширения тонзур у церковников. А если и замечать, не уделять ни малейшего, ни единым взгляда не сопровождать эту тебя скверну валдайских болот. Утверждение в духе Бога: всё так, как и должно быть. Я нашёл. Задрав голову, тут же опустил, живой манекен пожелал соскочить, рассмотреть находку, основательностью скошения глаз ежа. В руках книга, идеальное начало и окончание для любого сочинения. Обыкновенная старинная, больше чем за пятьдесят последних, позеленевшей от временных щёлочей, вследствие этого же красные разводы. Единственным отличием от всего помещавшегося в этой вселенной, на субатомном уровне, целостность. От радостного возгласа и ударения каблуков, ударение каблуков обо что либо имеет какое-то, либо это сто сорок вторая и одновременно сто семьдесят первая, о доску пола, пробудилась. Живо, что подтягивается к чему, на ногу и протез, подковыляла к удачливым. Что это вы тут? Книгу нашли, обрадовано Гримо. За чьим она именем? На первой же: Леви Бен Гершом «Войны Господа. Комментарии Готффрида Невшателя на языках латинском и иврите». Не вызвало большого. С этими и тем паче комментариями к ним уже все устали изумляться. Неясным как предмет, без сомнения имевший, смотря что Готффрид понакидал в виде, видимость пунктира из области самореферентного парадокса, только сейчас кто-то из троих начал, карта и есть хартия, обман или самообман хартофилакса тянется пятьсот, их самообман четверо суток. Принялись, это выразиться точнее, листать. Язык не латинским и не еврейским, старофранцузским, плохо знала Герда, едва разбирал Готлиб, совершено не понимал, делал вид, понимает, Гримо. Самая понимающая, понимая и это, на пол, книгу на распрямлённые колени, задерживалась на каждом развороте от начала меньше и меньше. Энциклопедист и живой в сторону, не дать понять, хотят потревожить и так же, мир вокруг не то, чем кажется. Есть у меня что-то на уме, шёпотом Гримо. Где-нибудь посреди тома страницы… чистые от письма. Смекаешь? К своему стыду и обывательской ярости, нисколько, но покивал в ответ, не сойти за глупца, не умеет себя в обществе. Сказанный разворот был, предсказание Фрэнсиса Годвина. Ещё раз всему по очереди и в совокупии, звавшимся Гримо Вуковар, стал ждать, что непостижимый криптокаторжник с листами чистыми от. Просто, перевод описания поминок перед похоронами. Стребовав карту, осторожно свернул так, край, чернил которого ещё не, лицом к верху и в сочленения страниц комментариев, закрыл, судьи и обер-прокуроры дела. Ждать, не отрываясь от между мелоладонями фолианта, за края более широкие оконечности, середина внутри, венерина мухоловка захватила хартию добра и зла. Не пересушить бы, живой манекен, раскрывая. Отобрана Гердой, Гримо, запах пота на пенсионе, от приблизившегося к, руками, мезальянсной тряской, развернул, записанную немым бардом историю собственной. След Готффрида к недоброй памяти озеру, всё на том же недоброй памяти востоке, кроме, негде лежать всяким таким, не просто к берегу, к крохотному, зародыш мглы, острову посреди. Это не всё, звучит отменённый приговор. По левую от новой полосы, недавно под лучами лунного явлен этот половинный, проявилось окно, на том самом и даже, быть, по размеру, где дом и дому. Что за нах возвращения? – недоумённо Готлиб, окончательно убедившись, они с Гердой прошлую полосу не. Но никакого не было, на том готов грызть до первой слюны собственные макабрические ботинки. На этом месте как будто дом или башня, или парк аттракционов. То есть половина чего-то и без всякого окна. Значит следует к озеру, да после на тамошний остров, об ином Готлиб. Боги, обойдётся хоть одно путешествие со средневековыми кунштюками без какого-либо острова? Что это за окно? – всматриваться Герда. Вопрос в духе Дмитрия Менделеева: отчего оно здесь? Вопрос в духе обывателей обращающихся к Богу Пятикнижия касательно его сына: отчего его не было раньше? Гримо снова осматриваться, сей полагая решающим где бы начать рыть добытчиком нефти. Окон в доме четыре. По одному на каждую, люмпенному зодчему может увидеться реверанс банальности. Одинаковые, вырванные перья попугая, с грязноватыми, скверными портьерами и несвежими пелёнками кормилиц восточной Европы, грязными, без обыкновенной присущей тяжести. И что в этих такого особенного? – Готлиб, в раму тупым концом трости, воображая, постукивает крюком для несения пожиток. В этих, ничего, кроме твоего мерзопакостного отражения, в ответ Герда. А в этом тайном что-то. Только пёрни не тем на карту, уже мстятся тайные окна? – Готлиб, при надобности мог высмеять и тайное собрание у Кондратия Рылеева, и тайну совещательной комнаты. А как ещё это? – сотрясла, линии частью ссыпались, частью исчезли. Первое, твой предок нас дурачит, карта и есть хартия. Второе, он дурачит и сам себя, поскольку тронулся головой от скачущих перед глазами андрогинов-ребисов и прочего подобного. Третье… Это ты сам уже давно, вскричала, ты лишился ума со всеми своими самопишущими на закладных перьями и невидимыми покупателями, которые сотнями приезжают в Солькурск, а Готффрид Невшательский, был светлейший своего времени, знал астрономию (очковтирательство), алхимию (что может быть банальнее?), пифагорейскую математику (один мистик водит за нос другого), натурфилософию (её не знал даже Ньютон), космологию и космогонию (если тебе ясна разница), четыре языка (это звучит как оскорбление его умственных), Талмуд (небось хотел сделаться ростовщиком), Библию (если тебе так уж необходимо их различать), ученье Фомы Аквината (он что, церковь?), вычислял точку схождения субстанции, времени и пространства (вот это мне нравится), составил два бестиария существ юга и севера (скрестил гемипенисового питона с носорогом без анальных шпор и думает, что это бестия?), написал четырнадцать о науке и искусстве (а кто их читал?), и умел играть на губной гармонике (всё равно что сказать, умел пускать ветра ртом). Гримо, по обыкновению, в препирательствах не принимал, отошёл к входной, на притолку, вновь размышлять от чего уши уже начали вибрировать. Для чего окна? – себя в духе устроителя мира перед устроением. Что бы смотреть и что-то видеть, этот неочевидный как будто пришёл из космоса. Вопрос в духе наёмного убийцы: что можно увидеть в окна, которые есть в доме? Вопрос в духе участника состязаний по прицельному мочеиспусканию: в те, которые на виду? Для полной ясности и избежания двусмысленных положений решил сам. Ничего путного, возвратился к двери, далее. Утверждение в духе восторженного филантропа: если разобраться, окно, чудесная придумка, едва не волшебное изобретение какого-то. Защищает тебя и дом от ненастий внешнего, рокота стихий, дождя из лягушек и йотунхеймского ветра, доброжелательства насекомых, доброжелательства иных скверных тварей, позволяет узреть окружающий, хотя после перечисленных, могло бы каждый день вываливаться на голову, всё равно бы любили и ставили на место. Идёт волатильное сражение, видно сражение, великий исход, видно великий исход, представление анатомического театра, видно его, высадка «Мэйфлауэра» – видно, зависла в воздухе хазарская летопись – видно, созыв британского парламента – видно, основание Харькова, видно и его. Зачем бы этому барину-герру-пану Готффриду, вздумалось рисовать поверх дома окно, проявится от книги, а не от света луны? Ответ в духе Лжехриста: что бы путники, идущие по его следу, узрели нечто важное, могущее их одолеть, но на самом деле спасти. Подобного никогда в обыкновенные, значит следует, озарение снизошло на лбы, необыкновенное. Утверждение в духе опостылевшей очевидности: всякое окно должно куда-то. Если не в стороны, имеет окружающий свет, в небеса, под землю. Совершив заключение, задрал, в который облизнулся на недостижимые антресоли. Простирались под самой, заведениям толка, закрывали не всю поверхность верхнего, скрывая три дюжины пар продублённых божественным потом и блевотиной сандалий. На свободной от обязательства соприкасаться с божественным части, никаких искомого окна, признаки брачных игр летучих мышей. Ко вниманию принят пол. Много где хорошо виден, в иных, скрывался за недособранной, именно: шкафами, сервантами, столом (угол зрения), стульями (угол зрения), конторами и бюро, в чём разница. Располагать стены, если, конечно, проделано в полу, нет резона. Как-то не по-человечески, вот это верно, наконец-то хоть какая-то человечность. Должно в середине. Стены, потолка, грудной клетки, межконтинентального чемодана, пола, остаётся стол, под видно, ничего, контора без ящиков. К ней, чуть в коленях, верхний предел руками и, навалившись, в сторону. Не укрылось от завершивших препирательство, расцеловавшихся сугубо по-русски семикратно. Заинтересованно к живому, провинциальный подсобил совладать. Вопрос в духе помощника похитителя надгробных плит: что под той открылось? Настоящее, в классическом виде. Запылившиеся от времени, некрашеная рама, оцарапанная низом тягаемой по. Приникли к модусу, носами оставляли в пыли этюды. Гримо вроде единорога, гаубицей пронзал кирпичную стену, кончик рога с иной стороны, к нему за шиворот за откинутую крышку рундук. Готлиб женские панталоны и мужские рейтузы, составленные в па, что в пыли длинный Герды могла только, энциклопедист бессилен. Что там за, почти не разобрать. Комната, не слишком, фигуры, очертаниями человеческие, всей диспозиции постичь не. Готлиб примерился хватить, привнеся в устоявшуюся швейцарского выкидной молот, муть не мешала деференту бинокуляра, парноостановлен. Совсем лишился? – стало казаться, Герда если и, непременно связано с умом Готлиба, удерживая занесённую для удара. Знаешь, что там, недоносок? Может смертельный дух, из делают присыпку для мумий. Высказан ряд устрашающих, закончился подробно описанной, под окно подземный из гор, из Андрониковского, в нынешний только отделяет Лихо, выскочить к ним как святой чёрт из восковой табакерки. Тогда окно перестанет быть собою, в свою тихо Гримо. Не просто же от скуки прорубил? Восклицание в духе репортёра, желающего осуществить непристойную публикацию: как-то ведь должны мы посмотреть. Ответа не. Силилась прозреть творящееся взглядом, Гримо осматривал окружающее, отыскать способ освещения подземной изнутри, короткопалые руки, ощупывали края квадратной, намереваясь настигнуть. Неизвестно-то неизвестно, в пальцах живого вскоре верёвочка, зажатая между пола и рамы, уходящая концом, нет, вшивый Гримо точно уже ходил по карте, забыл или исказил поход до похода в лавку старьёвщика. Сейчас я дёрну, а вы лучше нах, без предупреждения остальным, вытягивая сколько в долго. Без пререканий, самопровозглашённого, но уже любимого оракула. Готлиб слишком жизнью, Герда впала в грех прострации. Отошли к входной, убеждая, уже за, резко дёрнул, полагая, чем резче, больше врасплох того или тех, прячется, на первый ничего очевидного. Потом, при придирчивом коллегиальном, внизу монохроматическое. Прильнув, позабыв страхи, кроме страха солёного оранжада, страха оказаться воссозданными потомками и страха океанского дна, совокупили, взбодрился факел, обсферил и изолировал под.

Опустив босые на пол, намекая, те не худо бы обмыть, Акимафий, не пожелав вовсе подняться в присутствии, обидно мало реакций на проклёвывание, лениво, чтоб приходил часов через шесть или через сколько там проходит отвращение к новым знакомствам после свершения, поговорят обстоятельно. Про клоакчущий архив и про безгрешные в него. Воспылал гневом пуще, сдержался и сдержанно кивнув, покинул, лелея относительно чёрные, шрамы на спине этнического конголезца. Распалённый донельзя, решил припомнить, что есть сертак, о здесь все толкуют, не посещался несколько месяцодней, чтоб убить время. Агафангел при службе, силился склонить на свою, в отсутствие Коловрата назвать безраздельным ретроградным управлением, в рамках, конечно, того, сам ланарк мог позволить в обход собственного внутреннего диалога (континентальный завтрак дай, хроническая интоксикация, давно пора пожаловать, инстинкт клонирования к ноге), характера и своих низменно-жуковых склонностей. Суть теперешнего, ланарк, в дали от танцевальных клубов, паркетов, тяжёлых концентрических занавесей, мраморных бюстов и латринных удобств, испражнился близко самовозросшего, не внесённого в реестры абсолютного натуралиста, теперь не то что бы размышлял, но сходные с сей темой мысли являлись через шесть на седьмую, закапывать либо бросить как есть и уйти восвояси с поднятым не собою лицом. Агафангел, сгусток подпорченного добра, давно описанное внечеловеческое явление, желающее влиять на всё человеческое, вовсе не разумеется, склонял закопать, Коловрат ворвался с убеждением обратного, яростно, с отброшенной не самим шляпой, вращать шары сертака, лёгкоатлетический молотобоец, не делая финала после четвёртого, не упреждая правой и косыми мышцами захват. В теперешнем распоряжении только словесный яд, запах из рта, доводы той или иной весомости, приводили по очереди как в образцовом судебном, кое-что иное. Отсутствие кого-либо в округе отнюдь не непреложный факт, а, скорее, экзорцизм положений, нельзя доверять, помешает и ещё как, ты сам нагадил это, убери свои ноги со стола и убери дерьмо с травы, а то это не похоть, а простое искушение лопатой, представь, земля это нос, а палец – палка-копалка или изобретённая несколько раньше, чем то предсказано в Библии, киркомотыга, похоронная яма в привычном понимании и не требуется, может вляпаться девочка с ягодами, а может вляпать и возрадоваться высокородный копрофаг со свитой, да чтоб здесь кто-то прошёл, тысяча лет пройдёт, какая вокруг табуированная красота и первозданная как в Эдеме, перепутанном с Королевским мостом в Париже, после укладки асфальтовой, первозданность, нетронутость плев и тут такое мракобесие кала. От него удобрится весь лес, такая консистенция, станет ещё красивее чем в джунглях вокруг безымянной реки, чем в аквариуме, в выгоревшей слесарной мастерской ангелов, в зарослях у подножия проекции Китайской стены в другой, я говорю об уважении себя, у тебя в последнее сделалось не маршем, а волоченим ног вслед за стадом опробованных кентавром коз, племена кочуют, точно, племена же кочуют, они могут выйти на твой след по запаху страха, а не то что по запаху того, что ты так беспечно из себя исторг, да полно тебе изгаляться в варварстве, встал, не сел, штаны натянул и пошёл вершить судьбы неизвестных, разбивать или разбавлять крестьянские любовные треугольники, дефекацировать в вынесенных в отдельное заведение квазиватер, но клозетах, встал, убрал за собой, как всякий порядочный в чём-то человек, натянул штаны, выбил кровь подтяжками, выдавил ещё малость последней дыркой в ремне и кривясь от собственного превосходства пошёл, повторяю, так можно сломать жизнь какому-нибудь копрофагу, так можно сломать жизни какой-нибудь ищейке, будет идти по следу мирового зла, но прелестный и не ощущаемый по сию пору сделает её адептом пацифистического толка и хозяин разуверится в её силах и натуральности кожи на её носу, среди провинциального города это стеснило бы людей и возвратило бы их надобности в атмосферу, здесь же может вспыхнуть гон диких зверей за листами лопуха в твоём кармане. Последний счёл определяющим, взялся подыскивать сказанную между делом. После поражения раззадорился пуще, жировая прослойка на загривке кота, долго не колыхали растолстевшие фаланги. Это и одёрнуло. Помрачительное раздражение собой и тенями в поле зрения, грозящее в бурю, в голове предупреждающий факел-озарение. Сильнее соцпсихологический конструкт, большая степень восхваления себя в погашении усилием воли. Не пожелав более занимать, покинул помещение, экскурсией по замку, коротая абсолютное и оставшееся до встречи. Собой получилось, прибрёл в нижнюю, здешний Рим без Колизея, самым невзрачным местом Кантидиан, потому что это цикл, закрытая локация, рассказ о временах, среди людей ходили божественные отпрыски, попытка доказать всем, поле сражения в античные нисколько не походит на поле битвы средневековья. Кантидиан обложенный количеством толстых, раскрытых, с торчащими между страниц кожаными в виде башни, дверного запора и гнома, застрявшего в зонте к верху ногами, стряпал сам в свободное от сочинительства, на посетителя собачьей выставки, предложили несанкционированную правилами, сейчас и учит, случку. Иные застёгнуты широкими тиснёными кожи в виде сомкнутых челюстей разных земных от крокодила до человека разумного. Приблизительный именований: индийская «Книга семи», персидская – «Тысяча и одна», европейская «Гаптамерон», славянские «Пересмешник» и «Вечерние часы или славян древлянских», «Сказки гусыни» Шарля, «Домашние и семейные немецкие» Якоба и Вильгельма, «Народные немцев» Музеуса, несколько томов, названия не смог и со сказочным в несуществующем диктионарием. Эпицикличных по развалам без имени, всё равно, сонма душ в загробном царстве. Множество сочинений сонма душ из загробного, не уточнено именно. Во всех до единой, кроме истории развратной принцессы, добро зло. У всех прозаических устных о фольклоре одинаковый как пальба. Отвратительно единый, ведь это так уныло-замечательно, ведь все презирают-любят стабильность. Утверждение в духе Людвига Гримма: в сказках всего тварного, выделено около четырёхсот мотивов и основной цвет этого высказывания – грязно-грязный. Переплетаются, без знойной редактуры неотличимы от новело-циклизации, повестей-хронотопов, импровизированных симеотических преобразований, фаблио-фацеций, тонических чередований, силлабически-героических эпосов, аккомпанемента элегий, свадебных, прочих обрядово-вудуистских. По-иному – подавляющая часть народного, и творчества отдельных в разной степени одарённых, раз какой-то недоумок решил заговорить о демонологической дидактике, не решается заговаривать даже самый решительный матрос, всегда вызывается слазить на рею. Утверждение в духе наследственного биографа людских пороков: они шлифовались-выпуливались веками, одна слизисто в другую, мотив в следующий. От начала рода Homo и до оного опущения. И во всех добро всегда над злом, птица над стратосферой, глубина над проникновением, святопонимаешь? Свершён перескок на описание инфосклоки, начало пропущено вследствие выше. Вопрос в духе непочтительного студиозуса лектору: и что ты хочешь этим сказать? Да то, что вся эта пресловутая вычленённого из теодицеи с катахезой из объективного, всегда, так или иначе, заканчивается завуалированным хихиканьем добра и никто вот уже сколько лет не может разбить его силы, потому что те превосходно спрятаны. Так было с начала времён и так остаётся по сей, ибо вся глыба, весь монолит фольклороустной традиции балаболить под стенографию, всех её культур, населённых местностей, манеры сеять и жать, обычаев заглядывать в себя перед совокуплением, вездесущей правды и неполными объяснениями касающимися утоления жажды необитаемого острова, подтверждает. А ведь всякая рождается из грязных глиняных тарелок, происходящих в огороде и за плетнями соседей событий и из изъятых из обращения скабрезных. Это вы… Да из каких и когда происходящих, чего? – Коловрат, вновь внутри себя. Надеюсь, но тщетно, тебе не известны репрезентативные аксиологии, как деятель из личного конвоя царя, его собирательный в эмпиреи образ, из раза в раз гнобит такого же составленного из множества чёрта, ссылаясь на, человечество уже довольно настрадалось во всемирном потопе, о котором он знает только, во время оного тогдашним казакам приходилось напирать на рукояти своих рубилен, низ ножен и самих не ржавел коростой? Обманывает, побеждает врукопашную и унижает в махшаты. Ну и скажи мне теперь, может такое быть, чтоб хоть какой-нибудь чёрт, ты вообще можешь вообразить себе существо с подобным именованием, разгуливал по миру людей, то есть по миру, неизвестно в каком качестве и кем учреждённый да ещё и вступая с ними в безарбитражные? Люди, все твои народы, культуры и населённые местности вместе с необитаемыми островами, только хотят верить в победу снисходительного плаканья над зловещим из утробы, потому что для всякого своё понимание утробы. Далее произнесена прочувствованная только что, сказано, вор ворует, помянута сытость желудка, несколько таверн в часовых поясах с предсказуемыми закатами, мясо с пивом и победа добра, былой подельник, обращено внимание на, все сочиняют сказки, будто бы пропитанные мудростью, сказаны беспомощность и надежда, замечено, люди глупы и ими правит жажда собственного благополучия, не понятно точно в каком контексте, но произнесены такие как «надо красть, чтоб жить – будут красть», «надо убивать – трихаха над выколотыми глазами», в конце снова повсеместное наступление счастливого конца, но конца. Уже смекнул, сегодня не выдержал обыкновенную замкнутую и вывалил на Кантидиана целую внеполемическую. Решил обогнуть приличия, снова Каллимаха, безупречно ведя свой цикл. Минуя расшаркивания вроде, Коловрат покосился на дверь Акимафия, аудиенция у Каллимаха согласования на всех заранее, надежды Коловрата, Каллимаху может интересно, что придумывает, на диванах в тайной покати, вот и дверь, Коловрат когтем, переходим к повторному описанию зубоврачебного. Тот же крестом, в вершине Каллимах. Не поднимая глаз на левое. Говори, милостивое соизволение в духе логопеда-шарлатана. Достопочтенный, зазудело о престоле по имени Акимафий. Вызван ли твой понятиями или человеческими понятиями? Второе-первое. Хоть и престол, в своё возжелал иной систематизированной шагов и напреуспевал такого, до него не приходило по многим. Среди невозможность, возмутительность подобных мыслей, дрожь, ужас, казнь, растление, превосходная дальновидность, шрамы, неуспех, смешение, апокрифичность, уныние. Двести назад со всяким внушал своему, викингскому раздолбайучёному, о фабрике, сертамине, начертать в снах механизм и вид, в обход закона с другим тулом, столкнул того шведа с зоббургским цвергом, подтвердил свои догадки. Когда-то в то и тайно инспектировал. Во что вляпался не скажу, однако потом Стобеуса хапать в несгораемый шкаф всё возможное о растянутости лямки Готффрида Невшательского, криптоалхимика XIV-го, думающего, продвинулся в поисках истоков добра и зла в мире общественно-культурнных страхов. Ну значит нарыл про Готффрида. Возможно что-то и о другом, что было лишь с Новым, лучше распознать лишь через этого. Чехвостил по его тулам? Нет. По мне так это странно. Замечание без ответа, Коловрат не трясся от нетерпенья. Чтоб не затягивать нашёлся ещё. Сами-то небось их лучше себя? Тебе не назову. Ну тогда ещё про Готффрида, не зря ж я падал в эту клоаку. Он оставил количество потомков, суицидорадников и первооткрывателей, и по сей плетутся в авангарде. С ними кое-что из того, всякий распрямитель культуры, а то и создатель, сочтёт небезынтересным. Для примера, тот крестовый, вокруг которого ты так пляшешь и вокруг которого взялся плясать и Яровит, заставляет трепетать всё святое и распираемое огнём благодаря одному из по линии Вуковаров. Какие фамилии ещё? Сколько я помню Груберы, но с кем-то страхались. Ещё Замеки, но те заглохли в XVI-м, да от них, видно, и пошли Вуковары. Ладно, а то от собственной уже глаза на лоб, пять фамилий, не знают куда утечь лейкоциты. Прохоровы, Иессеевы, Вуковары, Дёмины и Оппенгеймеры. Значит, сговаривался с тулом в должности? Хоть пожурили до крови? Было. Отступив, нируктнуть один из старательно забываемых и игнорируемых вчёрную, вроде, цвергов в одном, престолов в другом. Тулам разных высоколобых, с некоторых пор, отдалённых, запрещено поместно путчировать, может привести к неконтролируемым, с иной стороны просчитанным. Вот самые возвышенные. Один попытка выше, Каллимах принайтовил тула Свена I. Бернхард II Саксонский, чей нашёптыватель вообще одним из самых расположенных ударить по рукам в замке, беспрепятственно и ничем не рискуя против императора Генриха II, тот пригнал таскающихся везде за оруженосцев и объекты их жизнедеятельности в Вестфалию и обставил требушетами Шалькбург, засел Бернхард, тулы императрицы Кунигунды и бременского архиепископа Унвана, заранее замастырили подстраховку, склонили своих к заступничеству в пользу Бернхарда и Генрих прекратил обязательства и даже оставил имущество. Святослав Мстиславович принял под пяту Засмолинск в 1232-м, решившись охмурять копейщиков не без регулярных ревизий в мозг своего, пользовался лояльностью и доносами не бересте от тулов двух набольших клики, не хотела в госдела сына Мстислава Старого. Убийство-по-воле-Божьей турецкого Мурада I на Косовом поле в дни контррепрессалий Сербии в 1389-м. Тул Мурада на сговор с целью заассасинить постылого гаремщика и тул Милоша Обилича удобрил почву, команда умри как команда ворвись в фольклор, а тул Мурада устыдил своего, такая борода, а боишься по полю где всех в зобы твоими молитвами. В 1485-м в стрелосекунды битвы при Босворте, в Англии белорозие Йорков, на трон династия огораживальщиков, тул Генриха Тюдора ожерелье-хоровод из отрубленных голов с тулами Джона Говарда, герцога Норфолка, Генри Перси, графа Нортумберленда и Джона де Вера, графа Оксфорда. Все трое прекрасно гамбитнули Ричарду III и прикончили, хоть и не посредством собственных холёных перстневыставок. Долгоиграющий, в мрачнолучших русских традициях эпохи, тулов цвергов Бориса Годунова и Иова, в скором будущем московского обманщика от креста. Тул последнего навешал тулу Годунова, а тот сделал вид, его ланарк Иов беспринципен до контрреформации души, станет Годунову лучшим соучастником за лбы по адресу. Тайный враг Чжан Сяньчжуна, китайского совратителя масс XVII-го Чжу Пэньчжоу, о Сяньчжун так и не, заставлял тула Чжана склонять своего ланарка к людоедству и кровожадности, надеясь самым, народ редкими взглядами в тридцать минут разогнутости в день приметит и не одобрит, у его ланарка Пэньчжоу появится возможность новокумирствовать на костях дискредитированных героев. Одним, эти счастливые числа коммерческой гармонии хоть и можно было посчитать, но только счетоводами туманностей и в большинстве из, как понятно имеющему понимание, участвовали цверги. Престолы жертвами подпольной виселицы, порою не в умозрительном смысле. Ломались и проваливались в бездны их сертамины, сами запирались и сковывались на решающие, калечились до полного затемнения. За сговор тулов ряд наказаний пропорциональный провинности. Самое строгое, за умышленное уничтожение своего, как сказал бы Стобеус, эквивалентно. Наиболее распространённым за сговор, ещё следовало доказать в заседании экспатриационного трибунала, ссылка в Зоббург на то или иное. Скажи, не чувствуешь некоего скачущего по команде подвоха? Яровит желает обвести тебя вокруг одного из своих указующих во все стороны? Посылает тебя в канцелярию, куда нет кому попало, и в архив, куда кто попало просто не сообразит. Про канцелярию у нас, как будто, речи не шло. Иначе в архив не попасть, нетерпеливо Каллимах и замолчал, Коловрат вообразил, спасаясь от невежества, бы сидел напротив, на него с безукоризненным снисхождением. Значит гадёныш посылает меня ради собственной, а не что бы помочь без сыплющейся из задницы корысти и узнать про рыцарей, тоном медленного озарения, нежели вопроса, оттого нет знака. Яровит слывёт самым шкодливым из всего пантеона, Каллимах, и каверзы его порою, если не жестоки, то хотя бы задуманы, а не высраны. Призыв в духе внутреннего голоса: думай. Всё оставшееся до свидания по опушке и шевелил. Останавливался, вглядываясь между до предела, пока не превращались в сплошную, ожидая прихода неизвестно кого. Человека из ближнего к ним, сумевшего обойти все хитрости и несущего добрые. Однажды ни с чем к Акимафию, дорогой наказывая не отступиться, не позволить вновь вертеть, не тратить попусту революционный, не высказываться серьёзно, не посмеиваться про себя, не поминать хождение по воде, не циркулировать мыслью и не позволить откладывать важный. И пусть тот был тулом хоть всех натурфилософов всего человечества, все ухищренья будут пресечены и разведаны до своего.

Ухищрение третье. На страстном пути моём стоит громадный как конура Цербера серый. Странное место. Во-первых ни одна дорога, более, ни вёл даже всемировой большак. Во-вторых, оказавшись, увидел самую понятную по причине напускной бесхитростности из всех виденных мной обстановок. Представьте, всё наполовину от стеклянного ежа без игл до вазы в кою нельзя налить воды. Единственная комната и всякий предмет утвари располовинен. В-третьих, там были они, сказано нарративным недоумком. Кто они? – делая вид, жадно, я, делая вид, не сгораю от любопытства. Тамплиер и госпитальер, неужто хоть здесь нельзя обойтись. Странное соседство. Да что вы об этом знаете? Первый видный монокулярным в потоках госпитальеров, выстроен подле Храма Гроба Господня. Так что два этих перетягивателя землеодеяла сосуществовали ещё в Иерусалиме. И по какой надобности перепродавали доспехи именно на вашем пути? Договаривались, чей орден следует на корню и поджидали меня, сами того не зная, но оттого не менее намеренно. Такой трактовки ещё не слыхал, хотя слыхал всякие от, уничтожить тамплиеров Моисею велел Бог ссылаясь, станут сперва дурно обращаться с чашей его сына, помещая туда естественные для себя, но неестественные для бокала гексаны, после подсовывать ему для питья до, великий магистр тамплиеров был застигнут за уестествлением самого себя ртом, а когда французский король захотел перенять науку, не обсуждая, оглушил его тамплиерской дубиной и удалил четыре нижних шпангоута. Тем не менее, я же не могу исполнить роли рапсода, уже взяв роль горбуна. Сидели не какие-нибудь пришлые мормоно-масоны, а оба великих магистра. Один прибыл с тайного макета Мальты, другой из места Франции, то и дело превращалось в Германию. Отчего было надобно уничтожать один из орденов? Ответ в духе затеявшего войну самодура: назрела такая необходимость. Вам известны задачи и криптозадачи организаций? Насколько мне помнится, на всяком этапе существования, названные вами утопические безделицы разнились. Госпитальеры для заботы и роспуске слухов о пилигримах в Иерусалиме, но вскоре украли партию ржавых ритуальных и стали предоставлять вооружённые эскорты. Закончили локационным пиратством, единственное могло прокормить их собственное государство-жука-оленя на Мальте, все былые союзники отказались от помощи ордену, а иные ещё и подослали шпионов. Тамплиеры, насколько я намирковал за годы, идейны в том же луче прожектора. Защищали паломников, но и прибирали к рукам некоторые. Всё это во время второго крестового, с тем же успехом истины можно, во время второго крестового вообще всё. Ими Иерусалим от сарацинского духоподъёмного гнёта, заодно отвоёван и заветный Господень, до того принимали за разделочную доску мрачного повара Саладина. Тогда же захвачен храм иудейского Соломона, под развалинами множество ценнейших сгнивших сокровищ и артефактов, в числе и священный Грааль, меня мутит. Чаша, из которой сын Бога псевдокульт Иисус Христос что-то поглощал на последней вечере со своими ученибутыльниками. Охранение оной и стало главным высосанным из пальца смыслом существования. Тамплиеры показали маржинальными финансистами и орден бедных рыцарей храма богател на глазах черни и римских пап, а к концу существования в XIV-м считался едва не богаче самого и Ватикана учтённых вместе и умноженных на неучтённые с индульгенций. Вы почитывали разные источники. Кроме одного. Орден тамплиеров не прекратился в четырнадцатом. Неужели можно подумать, указывали всем, громадный капитал и физическое неприятие женщин, позволили захватить себя врасплох полуущербному королю без четырёх рёбер и без истинного согласия папы церкви? Точнее говоря, именно что позволили захватить и упрятать в темницу память о себе и свои мощи. Тамплиерам приписывались многие, в числе содомия, попрание святынь, дьявольские обряды и совокупление с животными. Многое из пошло от повсеместно известного безбрачия и тупоумия рыцарей вообще. В уставе ордена прямо, нельзя целовать никого кроме сестры, матери и тётки. А ведь знали, есть женщины и с ними можно позабавиться к обоюдному и одностороннему удовольствию. Захватывают один сарацинский за другим, кругом сугубые верующие не приносившие обетов насилуют жён султана, те и сами рады услужить, только бы не развод перед лицом Термаганта, а тамплиеры вынуждены молча взирать и терпеть побуждения собственной. Не мудрено, в ночной тиши и под пологом походной, один рыцарь находил утешение у другого, спящего рядом или приглашал к себе на блюдо овса лошадь. Таков фундамент мужеложства. Сильно сказано. Не верьте. Плевки на крест, уже после ареста, ещё в тёмных казематах не нужно было и выжимать, они и сами были рады. Никак не могу вас понять. Альтернативите всуе, магистры тамплиерский и госпитальерский, сошлись, решить, какому из орденов перестать. Из истории знаем, госпитальеры дожили чуть ли не доXVIII-го, в то когда тамплиеры сгорели на кострах в начале XIV-го. Стало быть, решили в расход храмовников. После же вы пускаете в воздух, тамплиеры в указанное не прекратились и не сгорели на костре Еврейского, а может сгорели, но всё равно остались каким-то из дьяволовых ухищрений вроде ваших. С чего вы взяли, будто они что-то между собой решили? Подобного я не альтернативил. Оба ордена попеременно ко мне своих, предлагая и туда и туда, хотя сказанная история отношений началась и до того ещё, когда я по молодости лет решил скрестить рыцаря и сарацина. Предлагая мне должности в своих политых мочой дракона муравейниках, эти недоумки напирали на разное; рыцари храма на доступ к артефактам, взятым из под развалин храма, в том числе и к помянутому вами святому, если бы я мог смеяться, то посмеялся бы, рыцари же госпиталя манили тайными знаниями, нащупанными во время строительства своей крепости на острове Галикарнас. Для той камни частично разрушенного мавзолея карийского царя Мавзола, одного из семи древнего мира. Что же вы им навешали? Обещал подумать, намекнув, приму согласие. Кому из двоих? Обоим претендентам. В те времена я хоть и достиг сомнительных вершин в науках, не имел мудрости и прельстился тайными формами систематизации результатов познавательной обоих, хотя и понимал, они тайные ещё меньше чем знания по отдельности и вместе ещё меньше, чем ответственность королей за жизни своих подданных. Стало быть, поджидали чтоб прижать хвост в присутствии? Не думаю. Думаю, ожидали моего меньше всего, кроме, возможно, пришествия Христа. Значит неожиданная тактильная встреча? Можно сказать и так, но я бы не стал столь возмутительно углубляться. Мои давешние сношения с тамплиерами и госпитальерами, которых, собственно, и было-то по одному-два-три сношения, случались до описываемых за десять и пятнадцать, ещё до моего триумфального в Африку, и поскольку те не теребили меня с ответом, а я и несколько позабыл, увлёкшись теоретическими хартии. Вхожу в дом, где даже ступени крыльца через одну, и встречаю магистров двух рыцарских в истерзанных плащах, как будто они валяли друг друга по полу руководствуясь всякий своими. Приветствовали меня учтивыми и продолжали прерванную даже не предложив присесть или выпить. Если я говорю, что не брал, значит не был там, тамплиер. Мне и не нужно этого знать, госпитальер, сугубо это не значит то, что преподносишь ты. Ограбление городов и разграбление храмов, пусть и тех, которые должны были нам, останется на вашей. Теперь речь не о том вовсе. Ваш орден изжил себя, храмовники сделались удойниками. Вы превратились в ростовщиков, капитанства в меняльные конторы, руки добрых французов в крючковатый пальцы добрых евреев, Вармандуа в Вассертрумов, а рыцари от богатства и праздности придаются богомерзким, хулящим Господа нашего и в лице его всех христиан, мусульман и иудеев, потому что в глубине души все христиане. Это госпитальер. Меня будто не замечали, между тем дозволяя присутствовать при столь трансцендентном разговоре-ловушке для сарацинских шпионов. Не тебе указывать мне на опущением ордена былых его, изначальных целей, ты подпоручик халдейской астрономии и птолемейский лизоблюд. Да, мы богаты и могущественны, но солнце не всходило над Кибалионом и он не выцветал вовсе, а за этим, по Гаагской криптоконвенции должны были следить вы, пока мы не поставили зеркал. Обережение небывалого сокровища, сокровища, протягивает меж нами и Господом верёвочную лестницу из грозового облака в башню капитанства, усеянную воплощением грехов в виде скальпов с косами, и заставляет сердца полниться самой чистой и искренней верой, доступной благодаря Зороастру, а не всем твоим Тиферетам и Йесодам вместе взятым вместе. Ты всё речёшь о своём Граале, о коем, с того момента как кто-то его придумал, не речёт только ленивый фарисей, и быть может ты и владеешь им, но единственная реликвия принадлежавшая ему, это не всё. Она… Да как твои уста только осмеливаются произнести подобное? Ты, чей орден превратился в шайку пиратов, смеешь толковать мне о великих целях и божьих заветах? Прибереги все эти высокие для простолюдинов и их пастухов, королей и заправил церкви. Тебе не хуже моего известно, как всё обстоит на самом, и изумрудная скрижаль не более чем кол, на который можно посадить дюжину вероотступников. Ты не задел меня и не оскорбил. Одним словом перебранка вроде рыночной, только другими словами. Прервать не смел, всё-таки тогда оба значительными для своих подчинённых фигурами, хотя я и без должного, сколько мне помнится. Заговорил лишь только прервались. Почтеннейшие, пока кончилась трескотня, решусь. Оба тут на меня и словно узрели впервые, выкатив глаза, как будто им в задницы вонзили собственные парадные тараны. Сидели по обеим стола без столешницы, на стульях, не имеющих сидений, усугубляя свои геморрои. Костлявые мостились на перекрестьях, на боках мечи, ножнами на полу. А, это ты, рыцарь-алхимик-обманщик-пенящаяся лужа, тамплиер. Я и не признал тебя сперва, в этих сарацинских одеждах. Ну как, не надумал вступать в мой орден? Или может ты думаешь отдать предпочтение этим дурням? Он, как видно, собирается обафометить того, кто останется после разговора, свою иглу госпитальер, поддерживая былого и в союз против. Эй, старость, какие могут быть аль-Ашрафы? Корили бы вы, если б и нашим и вашим, обряды посвящения с двух сторон, на госпиталь моего сердца упал гигантский крест из моих рёбер. Я не дал согласия ни одной из шаек-леек, отчего вы набросились на меня как рыцари на девственницу и отчего ополчились как рыцари на вероисповедание? Ты случайно не глухой, мальчик? – они так меня. Не в добрый час забрёл. Слушай, ибо передать услышанное не сможешь никому. Отрежете язык? – храбрясь я, внутренне извиваясь от этой высокопарной болтовни замковых подземелий и их осознания собственной раздутой чирьями репутации и положения. Этого было бы недостаточно. Ты учён и владеешь письмом. Мы тебя убьём. Хоть и жаль терять перспективного некроманта, но гузло тамплиеров, увязанное с гузлом всех верующих, перебивает. Отчего ты говоришь «тамплиеров», умалчивая о нашем гузле? – тут же оскорбился госпитальер-Ланселот Озёрный озеро коего выпили плагиаторы сэра Мэлори. Сейчас узнаешь, херов Летучий голландец. Французский король уже составил обвинительные бумаги и отослал их папе в Рим. Тот по привычке артачится, но согласится, к нему уже отправлен человек с. Повсеместно разойдутся королевские, вскрыть надлежит в один и тот же, в один и тот же. Никто из нас не будет предупреждён и никто не должен спастись. Что за благословенная музыка? – в изумлении госпитальер. Наша казна и местносокровищницы будут разграблены, всё имущество ордена во владение короны, большинство рыцарей поджарено в бутерброд Асмодею. Так решил верховный совет ордена, перебравши перед совещанием винных дрожжей. Если он прикажет, я и свою задницу дам поджарить. Всё для сбережения величайшей святыни христиан. Тамплиеры сгорят в огне, но горстка окажется в несгораемой коже, укроется в тайных резиденциях, не видны с дерева и продолжит великое, охранять и прятать то, никому не нужно. Мы отказываемся от всех богатств, жертвуем братьями, бесстрашными рыцарями-содомитами-животноводами, приказано не сопротивляться во время арестов, склонив голову, идти в застенок. И ты называешь нас ростовщиками, главарь шайки переодетых в попрошаек пиратов? Разве есть хоть один ростовщик, отказывающийся от нажитого своими махинациями, ради спасения веры? То, что ты говоришь, не находит во мне той самой веры. Но не веры в Господа, а веры в твои охмурения. Мне это безразлично как зависть к длине конского достоинства. Скоро выкрики из глоток стражников подтвердят мои, к чему тогда пускать ветра ртом? А мальчика перекрасим в бледное. Оба магистра на ноги и обнажили мечи, слава всем логопедам завершив сминать мои уши своими банально-гиперболическими речами. Позвольте самому, я. Ваши клинки ржавее шестерёнок в ваших мозгах, лучше уж отравлюсь. Только не питай, мы отличим смерть от сна. Полез в сумку, на свет флакон, рецепт составлен незадолго до, теперь годился лучше наёмного убийцы, ожидавшего бы моих руководств в засаде. Не погружал в глубокий сон, как кто-то, но, разумеется, не вы, могли бы подумать. В квазилетаргически-процессуальную смерть. Сердце не расширялось до размеров голубца в слоновьем ухе и не сужалось до размеров двух ладоней младенца, между что-то невидимое попеременно, кровь не бежала водопадом не могущим образовать озеро и не била фонтаном от пят до желудка, кузнечные меха не раздували, а покрывали инеем горн. Ты не вполне умирал, но не вполне лишь на время, кое зависело от дозы декокта. В фундаменталистских и радикально-ретроградных протестантистских бреднях Бог сотворил клубнику приблизительно за четыре часа. Уж к этому времени, я надеялся, магистры, хотя и с громогласным кряхтением, могущим разбудить и меня тогдашнего с декоктом в капиллярах, покинут дом. Уповал, один из них не вздумает ткнуть моё безжизненное мечом ради чтоб посмотреть, что у меня там развилось вопреки отчётам о рассечениях из под стен Иерусалима. Для сего подготовил масштабную трибадистическую демонстрацию. Добавил в эликсир толику блёвоамброзии, вызывало спазмы рожающих гор и пену дней, как при эпилепсии, известной моим друзьям рыцарем как падучей. Должно убедить в, не имаю Грааля и не смогу имать ничего в ближайшие несколько, пока не доберусь до загробного мира. Выпил и умер в судорогах, облепленный клочками божественно-ароматной. Очнулся затемно, два греховодника-иудея никуда из дома не. Спали на другой половине, дальней от двери и меня, так самозабвенно, вздумай вид в окнах упасть им на голову, только неосознанным движением опустили забрала и их храп чрез те стал ещё более герметическим. И что же вы, прокрались и таковы? – я, разыгрывая наивную пастушку на выданье. Ответ в духе второго богача: нет. Во-первых, исчезновения моего вызвало бы неминуемую погоню по всем подземельям и астральным подвесным мостам, во-вторых, не мог удержаться, чтоб располовинить располовиненное. Я убил обоих и мои слёзы от смеха могли бы наполнить Грааль на четверть, а из под одного из камней Мавзола вывести росток пшеницы. Колыхнулось ли в вас что-то, кроме жидкости в желудке и тени на стене?

В свете не колыхаемого бушующим в четырёх тысячах торнадо факела, узрели круглый, невеликих стол, с чайное блюдце традиционного до ломоты в суставах англичанина, сколоченный по всем колониальным стандартам и все полагающиеся части, за ним такие же отрадно целые, числом два и сидящих на скелетов, расписывали на двоих. В кольчугах, с мечами на повисших вокруг костяных чресел поясах, истлевших от времени плащах и накидках с крестами, на одном чёрная с малым, на другом белая с большим, черепа, оставшиеся на верхних позвонках, к кольчужной груди, шлемы подвязаны за головами амигоузлами. Это что за рыцарское чаепитие с сухарями из костей неверных? – первым со своими мыслями Готлиб. Может это здешние хозяева и они глуховаты? Ага, хозяева баснописцев о самих себе, Готлиб. Гримо смотрел на истлевших и каждую секунду, сейчас зашевелятся, стряхнут было оторопь, пришла вместе с убеждением, мертвы, обратят свои к оконцу над, воззрятся пустыми, выползет змея или выпорхнет механическая кукушка из, время на тех шло, а два образцовых, похищенных, как видно, из Академии наук, как без движения сообразно с ещё не пересмотренными природы, так и не являлось, следовало поместить в абсолютное Ньютона. Ну, по мне, так эти мертвецы не прелестны, на ноги Готлиб. Не взял с собой купального, а между тем, на лучших Ниццы, я имел в нём успех. А альпинизм до них? – Гримо в похожей на марвихер-нерешительность нерешительности. Имеете намеренье? – с издёвкой Готлиб. Хотите взять себе сабельку? Нет. Я больше о печали Готффрида в этом посыле. Небось трупы надо было спрятать, но просто закопать не мог, он же растакой алхимик. Готлиб подле двери, Гримо глядя на захоронение и посылая мертвецам мысленные подниматься и за ними, придвинул на место и последним покинул, хлопнуть так, накинулась внутренняя щеколда. Вновь путь не вполне на восток в сторону Австралии. Степь расстилалась в обе, вперёд и влево, справа по-прежнему верхушки, но того ли самого уже не утверждалось так легко как раньше. Солнце в зените, привал, кровяные лепёшки, птицы не на ветках, иссякающий запас, карта делается всё уже, ботинки похожи на сапоги каторжников, звуки из леса, узоры из камней, большие сомнения, руководство по достижению, невидимый залп монад, большие надежды, чей-то взгляд, послеполуденный переход, швейцарский нож 1, швейцарский нож 2, трудный выбор, перебранка, швейцарский нож 3, едва не пущенный в дело, эгидный круг, не всем понятные шпильки, далёкий вой, пересказ по памяти, отрицание крестовых походов, отрицание чего-либо действенного, квазивечеря, первым отпал Готлиб, предостережение против описания снов, следующий день, сбор улик, достоинства пешего путешествия, индуктивный метод как метод, ориентация по методу муравьеда, поучительная история Мафрского монастыря, похолодание внутренностей, солнца не видно, замедленные шаги, полы фрака мешают обзору, Гримо молчит, хляби небесные, исступление эмоций, золотой запас Тимбукту, что-то проясняется, озеро. К сему часу, когда медленное воцарение сумерек, уполномоченных лиц ночи, по доверенности от 17 мая 8567-го года до нашей, на небе сойтись потолковать лоснящиеся от просачивающегося, ещё темнее, неожиданно озеро. Берега вширь и вдаль, не бесконечно – вся окружность воды с разной толикой отчётливости. Посреди участок. На одинаковой удалённости, скалистый, увенчанный выводком разномастных строений. К озеру, экспедиция по поиску города Z к гигантскому муравейнику, благодаря сумеркам и уже жаждущим разразиться тучам, диспозиция островных возведений смутно, всё более угадывалась. И как прикажете, вглядываясь в кусок суши, Готлиб, вплавь пускаться, как угнанное каноэ? Я плавать, ну так, чтоб верно держаться и не умею, Гримо, опуская, больше по подводному. Спустимся, покинутые лодки могут усеивать, заключила и первой утвердила в край склона, нарастила флагом Трансвааля ось земли, к кромке воды и окончанию, в этом месте камениста, усеяна водорослями, странной раковинами, обломками вёсел, останками утопленников разных времён, острыми кремниевыми осколками, так и не набрели первобытные. Оскальзываясь на округлых булыжников, пошли вдоль налево, вместе с ними и дождь, нисходящей с пика лавине, всё усиливаясь и обретая влияние. Вскоре и лодка, валялась под склоном, в невнушительных нагромождениях остролистного куста, мог оказаться камыш, к верху днищем, рядом единственное. Насквозь мокрые, в редких вспышках кривых полос, чертящих небо, поражающих в гуменцы монахов-рукоблудов, перевернули и подтащили, тело набитого камнями неугодного. Первой на борт Герда, не припомнив, это к несчастью, заняв единственное в, следом вдавил ватерлинию взявший на себя Готлиб, последним Гримо, до того ступив в пучину и прокатив пока вода не до пояса, ничего не съёживая. Трое внутри, борта едва не ниже стихии, без лишней надобности не ворочаться, только, работая веслом, то с одной, то с другой, производил лёгкое, результаты доходили до берегов, многое недовольство среди лягушек и мокроступов, предков монашек на коньках. Приближение острова, восстание острова над головами, конструкции острова, пошла волна, правый предел, лодка с фигурой, полное безразличие, синус дождевого фронта, как быть, в глаз попала вода, перебранка, швейцарский нож 2 едва не тонет, косяк тунцов, со дна кто-то смотрит, левая оконечность, предположительный страж, приглушённость в голосе, скрытые подозрения, математический расчёт колебаний, кто раскачал лодку, четыре гребка, снова страж, недоумение, озарение Гримо, скепсис как лёгкость бытия, обретение квазиистины, лужа на дне лодки, горсти ладоней, третий страж, арбалет на носу, опасение, сколько ржавеет тетива, сутулый гребец в хламиде с капюшоном, завершённый комплект вёсел, монументальные уключины, утомительная гребля, размеренные, стена острова, неимение верёвки, недостижимый прожект, канатная лестница, шум дождя, безразличие стражей, управление перекладинами, отвратительный подъём, опасения касающиеся верха, обширная задница Гримо, заброс левой ноги, травяная поверхность, обретение друг друга. От лестницы, концами ко вбитым мартенам, к высокому кирпичному, к прорезанным в, гравиевая, растёкшаяся от низвергаемых с. Посторонись, сзади и над обрывом поникшая узкими полями Готлиба. Выбрался, прежде осматриваться по сторонам, назад. Мадемуазель нуждается в помощи? Сама обойдусь, глухой ответ, старуха над обрывом. На краю уходящей к воде пропасти, на приоткрытую створку, к группе строений, с трубами, галереями, двумя башнями, стеклянными переходами, непомерно высокими флюгерами кои, совокупности несуразную фабрику. Восставало из-за забора, пелена дождя сглаживала очертания шпилей, контрфорсов, круглых фабричных труб, обезличивая и превращая в единое тронутого умом архитектора. Поскольку распахнуты, а стражи острова не обращают на гостей-голову разведывательного никакого, может их сразу и не попытаются убить-поработить-надругаться-затащить в секту. Первым между створок бесстрашный, обоняние спаниеля, Гримо, во дворе, оглядевшись различил самого либо безыскусный фантом, на каменном крыльце переднего большого, трассирующий им фонарём. Вверх, вниз, вправо, влево. Ещё один воцерковленный. Ни лица, прочих особенностей, из-за тьмы и дождя не, не хозяин, его дворецкий или конюх, криптокузнец, теперь разбираться в чинах и обижаться, не встретил сам или огорчаться, встретил, неподходящее. Двор велик, вдавлен рассыпанный булыжник, Гревская для удобства помоста, ступать приятней, месить утрату гравистатики, вскоре перед сам лицензиат фонаря, угодий. Лысая, вновь сваренный каучук, худощавая, фельдфебельский шест, среднего, не выше бамбукового забора, не ниже кротового холма, рот пропозуменчен парафизами как у венского акциониста. Не стянут, посинели, некоторую свободу в искривлении, распахивать глотку, во всю, уведомляя о пожаре, осведомляясь по чём туесок того или иного, уже бы не. Гримо и Герда, если и поразились, не подали, Готлиб, игривое любопытство в ранг рождественского гуся на рождество, несколько раз широко открыл и с зубным щелчком, принять за сигнал к действию, собственную пасть. Квадратный доктор или, если угодно упрощать, Солей, к вашим, внятно для своего, спиной к путникам, взмахом головы за собой. Друг за другом, смущаясь, припоминая форму, припоминая, должен ли вообще обладать квадрат формой, фигура речи, стесняясь воспитанно-вынужденных нахлебников, в дом. Хозяин на несколько шагов вглубь обширной передней, фонарь на кривоногий у стены, обратился к оглядывающейся, но в меру. Добро пожаловать на Рюген, в домашний ад и его преддверие, как будто не воскресенье и радушно, Солей. Да ну? – Готлиб. И вправду в ад? А эти, что плавают там на лодках, черти? А то в капюшонах были, верно не разобрал. Ну да, ну да, понимаю, околомышление, могут узреть с цеппелина, набегут попы с кадилами. Не черти, но, попали в ад не оставленный без призора. Лигатура несколько, давали приволье, меньшую, у возвратившегося в разъединённые Освальда, большую, у Железной маски. Где неугасимые костры, короста, отваливающаяся с котлов, хвосты, привязанные к вилам, запасы масла, летающие кувшины, круги, Вергилий, Наполеон Бонапарт, серные весы, Джек-Потрошитель, колы из сажи, орга̀н из костей, вязанки терновых венцов, Гермес Трисмегист, трон дьявола, быки с раскалёнными херами и распутницы? Всё покажу до помутнения стереоскопической системы и даже дам попробовать до некоторых переделов, извольте следовать, по видимости остался доволен живым проявлением жажды, решил провести обстоятельную, едва не с видами систем обеспечения и царицей их, канализационной трубой. Готлиб рядом, иногда что-то, отвечая, учтиво осведомляясь и пропуская мимо, старуха и Гримо, не жаждали попадания, пусть и трегубо домашний, плелись следом, маркитанты за войском Плон-Плона. Из передней очутились в гигантском зале, размеры не угадывались из-за царящего искусственного. Посреди пожар, несколько тёмных фигур подле, подбрасывая дров, перемещая их палкой в фигуры зла и доброзла. По кругу, должно близко стен, семь: камера, сжатая с боков психиатрическая палата, темница, потайной застенок с сейфом, чулан правды, каменный мешок и бывшая прозекторская, в не попавшие под презумпцию грешники. Извольте сюда, левая сторона, чревоугодники, гурманы, обожатели яств, поглощение заставляет нырять в сливки, кто вообще может знать их истинный состав, двери темницы, толстое, отрадно прозрачное, шесть брюхастых, Вакх, нижнее исподнее, гнилое по мнению санитарной инспекции, с личинками во чреве это ничего, необстоятельное пояснение квадратного, рассказ, мучилась прислуга, соус хоть малость лишён соли или перца, свет над стеклянной темницей, экскурсия недовольна знаниями экскурсовода, насыщение света по худо скроенному волшебству, помянутые вами с такой нежностью блудницы, чугунные горизонты с системой пополняемых углей, человеческая свалка на всяком свободном участке, осведомление об убийцах, начальниках учреждений, ворах и коррупционных дворниках, странное нетерпение к подобным особам, драгоценные лентяи, притороченные к ногам поверхности, необыкновенные костотрясы, электрический ток, получение разряда, санкционированное похищение разряда, отсек жадности не желает демонстрироваться без предоплаты, мечтающим о перевоспитании не даётся ничего и они ни чем не обладают, отметка изобретательности, завистники, саранча, лишённая учтивости, чемпионат ада по хаотическим скачкам и приземлениям, гордецы, бочки, шеи и фекалии, торжественный проезд закреплённого в стене отражателя, дерьмо со всеми потрохами, отведение обонятельных трубок в чулан к непознанной щедрости, выкаченные глаза, втянутые иглы, треск костра за спиной, гневливцы с зашитыми ртами и анальными отверстиями. Здесь что-то отметить, позабыл что, вероятно, экскурсия как-то скоротечно, как будто они на неё и плыли.

Отметить, азенкуры лабиринтовой людьми не робкого и не робкой сотни, памятуя как подогревалась Жакерия. И понятно, место обязывало иметь и мотыги, и вилы. В последний раз отряд шебуршил по грозному около двадцати назад и никакой деревни в местности. Приведено в соответствие, местные переселенцы, первое поколение согнанное с места. И явились через лабиринт, если только не выросли из алхимических почек или не были слеплены из глины. С противоположной стороны зе́мли несколькими крепостями, в том и замком откуда происходили. С востока лабиринт, с запада замки, с юга море, с севера ледник. Стена лабиринта от ледника до побережья, на триста лиг, в восточной части ширину двадцать лиг, формой фалесову трапецию. Лабиринт Лепсиусом, веков назад в память о битве крестоносцев с варварами с ледника. Ледяная битва более масштабная, сражение чукчей и эскимосов за стадо оленей, менее масштабная, собирательный образ исследовательских экспедиций севера. Из западных земель отряд насчитывающий сто двенадцать между эквитами и арматами, втрое оруженосцев, впятеро вооружённых слуг и челяди. Варвары с ледника хотели диатрему от своих ледяных к морю, начать морозить, расширив апанаж до южных берегов. Первым послужило исторгнутый в 689-м инуктитут-прогноз амос-вещуном троглодитов о скидывании с материнских соков на юге великого в свою очередь. В те эры, да и во все, как получается, пристальнее допросить взглядом, рождения помазанников веществами предсказывались если не ежепрериально, ежегодно и ежегодно в той или иной местности уже очень грешной земли ожидалось кого-то для кого-то особенного и единственного. Экваториалы глетчера не то что бы проложить через замороженный серам артерию к хижине, прозвучит первый гомон трансиезекииля. Предсказание рождения, существовала и помета, 31 декабря 695-го, одной из инстанций лестницы вторжения в полдень. Следующей факт немедленно историей, в 694-м, Ине стал магнатфигурой Уэссекса, наследовав Кэдвалле в обход хахаля матери Кенреда. В 695-м распорядителем миграций франков Хильдеберт III. Странность в наследных кружевах с Ине кинута из небытия, Хильдеберт, не смотря на высокое всё собственного дуумвирата в замке в Уазе, в то время в вотчине свои дела Пипин Геристальский. В начале VIII-го Витица, вестгот из вестготов, всё своё духовенство, включая епископов и пресвитеров заключить в объятья жён, поболее одной и двух. Объяснялось, сам невоздержанным в смысле страсти членом наперевес, имел во всех больше-ста-меньше-тысячи, не желая коримым за шалости, прочих почитаемых в духовном принудить к пыльце любви. Туурнгаит сыроедов с ледника, вглядываясь во все эти, можно заключить, интервенцию, вести с разных концов разузнавал и пропагандировал соотечественникам рупор Арнакуагсак, так вот видел во всех приведённых за руку, ещё во множестве других потаённую корысть, единый поток подо льдом тайны, объединяющий надменноважные и вектор насажен на волчок для кого-то. Самым догадливым будет довольно, калааллиты с белизны желали вторгнуться в область в северо-западной хазарского каганата, в место близкое к, однажды возникнет роковая губерния. Одним, всё пояснение к, неисправимый хтоник с шапки видел и знал, в континууме счастливчиков с загаром и прочих угрюмых ледогрызов учреждение вроде фабрики тулов, приписываются ко всякому при рождении, отписываются по смерти, в промежутке оказывают помрачения на сознание бедняги, поступки в ту или иную, непонятно для кого надобную. Однако седнолиза на рубеже VII-го и VIII-го иное. Рукобитие меж сущностями объектов рассмотрения в угоду тому или иному выхлопу в историю недобровольных взаимозочётов. Шамана, опосредованно лукумона нанукосидов, опосредованно и всё племя от двухдневного до лишившейся зубов и ногтей, скоблить рыбу от чешуи, обстоятельства многочисленных возмутили до, собрали силу льдов, войско из всех кто мог смещать ледяные бастионы и ловить в самонаводящиеся сосульки лучи, тянули в земле сопло, пока рыцарство не остановило дерзкую тенденцию. Около 714-го бубносшибка, юкагиро-ительменство в расход, сила ниласа рассеяна или похищена, на месте усидчивый зодчий Лепсиус лабиринт, не видел христианский и языческий. 31 декабря 695-го действительно родился с задатками вещать в толпу, в то же между толпой или кого-то вроде. Мухаммад ибн Касим, арабский водитель полков, губернатор Персии, приравнял к людям Писания, в соотношении с VIII-м и исламом к людям, джайнов, индусов и буддистов. Вероятно, шаман в виду другого нераскрывшегося, однако более сколько-нибудь на поприще пророчеств или иных, переиначенные летописи не высвечивают. Цензитарии лабиринтовой не испугались приступа во главе с Юстасом, если и трепетнули, не подали, встали на хилиасапологию деревни и правосудия со всей ответственностью за предков, яростью близкой к концу беременности, желаньем рассоединить контакты межножья, смекалкой исполнения. Рука колдуна взобралась на борт, как и один из истребителей, стрелами оттягиватель пасти с площади. Уже несколько пиратов сражены. Отряд, тащил к кораблю казнимого, не в себя после Саксонским зерцалом дадцатикратно по лбу, атакован рыцарями отряда сэра. Сулицы против пиратов, не желая убивать защищавших тех рыцарей сэра, вообще орудовали турнирными, направляя против пополанов. Ломались рёбра и руки, отсекались конечности, пускалась кровь, похищались замыслы во славу Трапезундской империи. Сэр пробился к кораблю, решился на кунштюк, мог по молодости, не ручался теперь. В полном облачении, ещё свечу у правого клюза, копьё в землю, исхитрился встать на седло, по пояс над фальшбортом, перевалился, выхватив меч и бросив копьё, устремился к капитанскому. Первым, увидел, отвратительная расправы над рукой, труверы за пузырями скрипели перьями. Один из пиратов в капюшоне придавил ботфортом, схватил, в гущу пурпуанов за борт. Пронзил пробегавший в сторону мостика истребитель, сэр упал на хвост. Корабль в движение, со всех взревели уключины, отталкиваясь, задом для дигрессии в лабиринт. Медленно, слаженно, в духе фатала кленового неизбежно. О нагрудник стрела, другая оцарапала ухо, сэр, пробиваясь к мостику, сколько мог, рубил все шлюптали до каких способен. Краем глаза, его отряд хлещется с отрядом сэра, вместе с монахом из виду, высланный на землю пиратов по ходу движения по верёвочной по левому. Сэр зрел, над такелажем капюшон, тело, сзади подталкивает жаждущий взойти клобук. Разбежался и славировал на гроздь пиратов, ждущих черёда в подвешенном. Значительным весом вкупе с доспеха и меча, многих, в числе и, хотели отмазать, теперь от земли. Рыцари его отряда и отряда сэра разошлись для новой сшибки и сэр едва могущий подняться видел, сэр и сэр потянулись за гладиусами. Сэр в шкуродёр волю и немногие оставшиеся, поднявшись проревел своим сигнал. Корабль уже, скребя вёслами землю, медленно разгоняясь, вглубь зарослей. Отряд сэра за ним не тронутый жителями, жена палача вслед вывороченный из стены харчевни камень, угодила в доспехом спину леди Парвифисенты. Разоружаясь у телеги и обговаривая произошедшее со своими, сэр пропажу двух книг, брал. С двойными, со всесторонним правил махшат и разложением на ходы нескольких значительных. Махшаты владели думами рыцарей, пропажа описания правил уроном хуже чести ради отгрызть ухо неверного на пытке. Мало кто мог все тонкости, в шевелении над доской то и дело приходилось обращаться. Набор фигур и места расстановки показались ломбардонепригодными. Для фиглярства над квадратами поле из сорока девяти красных и синих. По краям двенадцать морд, между соседними свободное. Башня, Единорог, Обезьяна, Остров, Корабль и Рыцарь. Облачены в тона из хартии. Башни для, управлять бестолковыми остальных, вдобавок могли раздавить любую беспечность, зазевайся на соседней. Руководства пушечному мясу только с верхушки. Не могло второго смысла поле, слышались необходимые для ходов. Единорог фатально насаживать и утаскивать с соседнего если ещё корячится, в. Рыцарь, как всегда скудоумен, только убивать, на таком же. Обезьяна слаба, но проворна. Под силу скакнуть на две гаметы, только ранить и тут же обратно. На соседнюю могла класть хвост, но не жалить. Убивала со второго бананового наскока. Корабль со скрипом на борт раненых, если оступились в пределах двух полей. Остров ещё Берегом, раненых в бинтах в битву. Только раненых, доставленных Кораблём, самим ползти запрещено. Сколько на Корабль? Разумеется не более двух. Сорок девять полей, каждое небезымянно. Одна сторона буквами: альфа, вита, гамма, дельта, эпсилон, зета, ита. Другая цифирью: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Били копытом, бесновались, опускали забрала, бросали и поднимали дагликс, стояли и падали, плавали и садились на мель в таком: Обезьяны на гамма 1 и эпсилон 7, Единороги на эпсилон 1 и гамма 7, Острова на ита 1 и альфа 7, Рыцари на ита 3 и альфа 5, Башни на альфа 1 и ита 7, Корабли на ита 5 и альфа 3. Атаковать по прямой, диагонали для трусов. Победа, кто среди руин не в нокауте. Таковы в примитивном. Ответные ходы требовали больших познаний, не худо бы помнить основные прецеденты в той или иной, сторонними хелланодиками за историю при свидетелях. Соблюдать, в таком, разумеется, знать, приличия соответствования во время, одиннадцать, распознавать избранную соперником и избрать собственные в соответствие с. Двадцать три. Иными влезший в заварушку обязан галопировать ходами по линии и отвечать подлинией, если спросят, а это через ход.

Что вам о нём известно? – хартофилакс в следующей линии. Мои ревнивые седины седели без мысли, что он делал вам авансы. Так-то оно так. Только видели его, подглядывая из дома и из затона. Довольно тебе околесничать как курица с отрубленной головой, решительно, пятно менструальной восстаёт против истребления стиркой, младшая, это мы привели этот тупоголовый отброшенный ящеричный хвост в долину. Мы, едва только ты сказал нам, что какой-то человек раскрыл твою хартию и теперь идёт за ней, нашли его, то есть не прямо, а у себя в головах и вели, что при его тупоголовости и неспособности ориентироваться в элементарно составленном пространстве, было ещё хуже чем драть ножом волосы на ногах. Он всё гадал по звёздам, смехотворно полагая, по ним он, с его восхитительным отсутствием мозга, может нагадать что-то кроме благоприятного вечера для льва, думал, исчисляет расположение наших жилищ, мы сбивали его, быть может несколько прямолинейно, а он, идиот, ломал над этим голову как будто от него требовали изобрести летательный аппарат из свиной кожи, ибо от этого всё равно не было бы пользы, но вели его сами и направляли, когда он не знал куда идти, то есть во всё время. Это и был наш ядерный заговор, старшая, когда младшая приумолкла. С какой стати против меня, я же был таким душкой? – спокойно хартофилакс. Мы тогда сильно повздорили из-за истории с твоими скевофилаксом, экономом и сакелларием. Когда вы не поверили мне, выставив перед несуществующими людьми научным проходимцем и деревенским лгуном на службе у епископа? Да, мы сильно тебе не поверили, как если бы ты сказал, что наш брат зарабатывает на жизнь бесчестным трудом, думали, ты вздумал нам лгать. Что же в лепете представилось макаронами? Расскажи ещё раз, думая, превосходно хитрит и выпытывает не хуже пыточной стражи, какая-то из сестёр, тогда только мы. Хартофилакс несколько времени, полуприкрыв и прикидывая, к чему бы всё это и что он там наплёл в прошлый, а что наплести в этот, чтоб ещё хитрее и эти в общем-то безмозглые сёстры, чьё единственной умственное в, считают безмозглыми других, запутались в его показаниях, как будто с языка на язык дюжину раз. Передо мною тогда лежал в меру дальний и в меру танатофобический в северные юдофобские земли. Епископ отрядил на один из тамошних сатанинских соборов, дабы я разрешил каноническое, увяз лишь услыхав о нём, заодно принять в дар одну бесполезную для всех кроме, возможно, будущего лет через шестьсот древностями, вещь, ведь кроме ведения гражданских и церковных незаконных постановлений и содержания архива, с которым справлялся превосходно и ко мне на учение даже присылались архивариусы из таких заковыристых, Атлантида Платона кажется имеющей все виды запатентованных координат от декартовых и полярных до цилиндрических и сферических точкой, однажды прислали запечатанный кувшин с воздухом, сказавши, в их архиве архивариус таков, на мне обязанность в особом помещении хранить церковные вещи, не употребляемые при богослужении, значительные по существованию в истории. Вчетвером, я, раззява эконом, скевофилакс-туча и ядрический сакелларий у меня в жилище, побыть вместе перед долгой разлукой и поговорить вволю и вволю наговориться, уже тогда их блеянье мне не в диковинку, но таков порядок и умилённые слёзы епископа, от сильного умиления однажды прожёг образ святого Синонима, намалёванный на доске. Я даже поставил на стол вино, по молодости лет был склонен к тонким чувствованиям и визит всех друзей, пришли проститься со мною, весьма растрогал, так я потом епископу. Вот мы у меня, самым каким ни на есть распоследним вечером этого, уже свободные от служебных наших, проклинаемых на все лады и обо всём на свете, оттого, следует сказать, беседа как-то пошла. Что за время. Должно быть лучшие часы во всей моей затянувшейся, так велел потом передать епископу. Тут в дверь случился требовательный, как будто стражники по доносу о совращении коней из табуна мелкопоместного. Открыл и увидел грязную, оборванную и смердящую как само смердение. Обе вздрогнули, сразу ожгло пламенем температуры, ещё не научились достигать мужи науки и мужи высекающие искры частефолами о бахтерец. Тряслась в ознобе, руки в проказе, по лицу беспрестанно слёзы, никоим не попыталась объяснить или сообщить своему внешнему намёки, какого нечистого иблиса или какого шайтана она именно в мою ничем не отличимую от прочих. Однако хоть речи и не касались занимающего меня, были радостны и жизнелюбивы, как жизнелюбив чревоугодник. Улыбалась нам, ощеривая пеньки сгнивших и говорила весело, рекла о чудесах земных и небесных, о том, Господь дозволил ей прятать голову в хронодыры и ещё какую-то околесицу, могла нести неожиданно решившая проповедовать проповедница. И я, а за моей спиной уже набравшиеся и хоть по разу, но сблевавшие мои сослуживцы, первыми слушателями. О всевышнем, превозносила, дарителем неосязаемого счастья, предполагаемым чудотворцем и всё время твердила, никогда, ни на секунду не сомневалась в существовании, как иные неверующие, только надеются. Очевидно, ключевая мысль её проповеди, вокруг пыталась прочие сумбурные тезисы. Не будь я столь пьян, счёл бы происходящее странным. Эту женщину, как видно, поминаемый ею всевышний, не знаю, кого конкретно из всевышних и в виду, не знаю за какие грехи, все годы её существования только обходил своими милостями, а жизнь била и пинала в угодные провидению локации, пустынный самум по пескам череп умершего от жажды осла, отдыхая на спусках с барханов и в оазисах кадрясь к листьям пальм. Чирьи на лице исходились пиосальпинксом, из глаза беспрестанно сгущённый во влагу вой, ноги не держали исхудавшего и тряслись от мнимой, спина сгорбилась под лет и груза, взвалила жизнь и она всё равно кого-то там благодарила. Умолк, с любопытством на сестёр, будто, что в этой могло задеть и отчего после давнего изложения решили в суфражисток и привести в долину того хитрого горбуна, дерзающего? Не говорила ли эта женщина о причине своей радости? – тихо сестра, не разобрал именно. Пожал плечами, удивляясь, в первый раз сёстры ничего не хотели сверх поведанного, теперь затевают расследование в духе шаромыжника-коллаборациониста Видока. Мы не спрашивали, но по обрывкам бессвязных бормотаний и ежечасным перескокам с одного на другое, и, как видно, из одного времени в другое, заключил, от кого-то понесла и даже сумела выносить и родить дитя. Не знаю, верно ли я понял, потому что в таком понимании, этой нищенке следовало бы ещё более горевать, выходить она бы точно не смогла, разве что перенеслась во времена первобытных, среди сошла бы за королеву. Ты верно понял, младшая. А мы не поняли этого тогда, когда ты говорил о, дорогая, изобрази фанфарный вой, матери впервые. О матери? – прозрел, так эта сквернавка была вашей? А дитём, тем дитём была одна из вас и в какой канаве она вас оставила, когда явилась нарушить покой моей вечеринки? Не будем больше говорить об этом, не глядя на хартофилакса, старшая, обличало канавную лежательницу. Просим о прощении за, обе опять, чтобы позлить, в один голос, ты сказал правду. А мы не верили, что наша способна радоваться, сколько мы её, могла только печалиться. Как видно при рождении вы были не слишком благообразного вида, хартофилакс, но сёстры не обратили. А она возрадовалась из-за нас, тихо младшая и, не сумев сдержаться, закрыла лицо руками и по-чёрному расхохоталась, потом тихо завыла, перешла к рыданию, поднялась и пиная на ходу кресты через кладбище к мосту и дому, медленно за ней и сестра, плюя на могилы бесконечно вырабатываемой. Ещё малость посидев на кресте и поразмыслив о перепутье тропинок жизней, устремился к себе, реестрить новообретённые, выбросив из головы бабьи стенания об эпохе Водохлёба. Связка фолиантов, принесённая юным, увесиста, сдвоенное ядро на цепи для обрушения грот-мачт, четыре тома и листки. За охватившим предвкушением-вожделением, хартофилакс, путешественник во времени, сам не, достиг своего. Торопливо церковную залу от чего создание, предполагалась церковь, где бы он ни, поморщился тем, в его распоряжении могло, за алтарём, в своей квазиобщественной. Позу охотника на сусликов подле сундука, извлёк четыре увязанных, руками разодрав, не книги, плененные сорока разбойниками четыре жены, открыл самую, не по толщине, по этим путаным ин-кватро-фолио-ин. Изумление, не стоит обольщаться, никакого изумления, лопнул где-то во чреве немедленно набухший снова желчный, когда понял, перед ним не книжный том, сколько-то сшитых в переплёт сборников чернокнижников, с чернильными картинами пентаграмм, неоконченными рассказами убитых за сочинительством литературных рабов, планами городов-сатрапий, изображённых с высоты птичьего, картинками непонятного свойства, на которых «яйцевыя клеточки», «одноклетные организмы», «зёрнышки хлорофилла», «саккулина, взрослая и молодая», особенно завладели отведённые для расхваливания немыслимых предложений для отправляющихся на войну магов и их слуг. На разновеликие дощечки, каждая пестрела абсурдистским синтаксисом или внемировыми алломорфами. «Фотографич. аппараты. Для Г. г. любителей. Е. Краусъ и Ко», тут же уверенный механизм с гармошкой, ставленый на три ноги, «Генрихъ Клейеръ, велосипеды «Орёл» Франкфуртъ-на-Майне», конструкция на двух перечёркнутых палками колёсах, с возвышенным до непозволительных жопоторчком и прочими, «Мозольная жидкость «Голлендера» Средство для уничтожения мозолей и бородавокъ», постижимо, декокт от кондилом, можно выливать не сразу. Сам подобное, сёстрам под видом успокоительного, когда особенно озверевали и начинали печалиться даже от вида друг друга. «Капиллеринъ для мытья волосъ провизора Охоцимскаго», «А. Г. Рутенбергъ в Риге. Сигары, сигареты, папиросы, табакъ турецкий и американский», «Т-во СПБ. Механическаго производства обуви. Наши «легкие скороходы», «полуботинки для лета», изображён единственный полуботинок, не обул бы под страхом разчалмления, если и, непременно с мозольной Голлендера или в качестве кратковременной утехи для сестёр. Страница с товарами кончилась, за ней следующая, значилось именование несуразных листков. В самой вершине широкими, виденными отовсюду: «Нева». Ниже мельче. «Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни». Ближе к низу толковалось про «подписку», завершало изображение, целиком и полностью пошло на ущемление. В совсем скудных, в каковых все здешние, «Турецкое кладбище въ Скутари, близъ Константинополя». По краям картины островерхие деревья, должно кипарисы, обильною всё небо, один клочок, по виду чашу, в левой верхней. Под деревьями, по правую, могилы. Изображённым в половину мавзолеем с решётчатыми и округлым, под человек, экстерьером самого хартофилакса. С почтенной в чалме и халате, в руках пиалу и вперёд все потенциалы литографии, вглядывался в, сейчас рассматривал из трёхмерного. Вдоль погоста в левой части широкая аллея, посреди гружёный тюками мул, в самом далеке бревенчатая сторожка и ещё какие-то, принадлежащие здешнему смотрителю в душу. На следующей странице продолжение В. П. Желиховской «На берегах Невы и Темзы».

«– Комик и юморист! добродушно послал ему вслед Лунёв.

Лидия Львовна окинула незаметным взглядом ближайших соседей. Все разошлись или были заняты разговорами.

Она вполголоса сказала, чуть улыбнувшись:

– Комик, но не юморист!». Подивившись, женщина ведёт сюжет, кто позволил, потом, вспомнив еженедельно пересказываемые ночные кошмары сестёр, решил об этом не, дальше листать широкие, не умея и не желая бравурить предложенное не с первых. Перелистнул и тут же на другое +90 по геодезическому, расчувствовался более обыкновенного, в горло вставился кулак, как ещё в юности, епископ отчитал за нерадивость в служении. «Турецкое кладбище въ Эюбе (у Золотаго Рога) въ Константинополе». Для вперяния смена в пространстве, картина от земли к небу. Хартофилакс похохатывал, глядя на кладбище, сёстры предавались истерическому изгалению о позабытой матери.

Боюсь быть послан к такой-то матери или куда тут принято у немцев, Готлиб на предложение пойти прямо в дом к братьям и просить быть допущенным к таинствам, лезущим не по расписанию из всех тиражей. До предложения состоялось несколько на, для понимания дальнейшего, с большим подробием. В последний оставили Готлиба в иорданской пивной в еврейском в 1897-м, за два до начала экспедиции за хартией добра и зла, грезящего о своём в Ханау в 1895-м, уже мимоходом про Эльзас. В Эльзас, точнее в окрестность под названием Сундгау, в десяти милях от Мулюза, если так, Готлиб спустя четыре после событий в Ханау и двенадцать после прибытия на родину сиблингов. В край фёнов и эоловых отложений, под сень Вогезов и Шварцвальда, привела срочная немедленно посетить траппистский Нотр-Дам д’Эленберг. Трапписты, выяснил, те же цистерианцы только из Ла-Траппе или цистерианцы строгого. Соблюдать что-либо строго не любил, однако так мчался опередить Л. К. и его прихвостня Прохорова, нёсся во весь, мало задаваясь куда несёт и что там нужно. Что делать знал. Искать книгу, не знал что, лучше справиться с означенным. Потом, прохаживаясь снаружи монастыря и долго оглядывая вынесенные клуатры и дормитории, коричневые и зелёные, совершенно унылого, положено обители с щупальцами, узнал, построен или как тогда анафорили основан, ещё в XI-м матерью римского Льва IX графиней Эгисхайм, монахи за упокой души её сына Герхарда одного из последних Этихонидов. Как соображал Готлиб, Этихониды для франков как Плантагенеты для англичан, Балты для германцев, даже Меровингов и Нибелунгов. Так вот каменный мешок с подъящиками за без малого тысячу существования взлёты и падения, богатство и нищету, бывал и в иезуитском, и во владении торгаша из недоброй памяти Мулюза, и пансионатом для девушек. Не столь давно, каких-то семьдесят в руки цистерианцев. Сумели развернуться вместе с промышленным XIX-м, завели брандахлыст, сулугуни, калашню, аттритор. Предыдущий настоятель Ефрем Ван дер Мёлен, больше роскошную, чем толковую библиотеку в рядах, возможно, маловероятно, искомая кюшница. В первую очередь монастырь нефы, трансепты, часовни, процессионные кресты, аркбутаны, нервюры, аттики, контрфорсы, скриптории, аркады, апсиды, капители и каменные скамьи для монашьих задниц. Хвала в заводе рясы с капюшонами не хуже чем у лабиринтовых. Монахов в монастыре около ста, ещё какие-то священники (а монахи что, не священники? – всё соображал Готлиб), да к ним некие светские братья. Всех более двухсот молящихся. Одним больше, одним меньше. Раздобыв монашескую и переместив котелок на живот, так же послужило, братия пузата сверх библейских сюжетов, затесался в ряды и первое за толпой на молитву, на работы и редко в трапезную, запоминал запутанность нагромождений, вызнавал что мог, в первую распорядок, ждал прибытия Л. К. и Прохорова, в отличие от не нужно скрываться и силиться по интерпретации смысла не то немецкий, не то французский. Вскоре к выводу, более всего изрекают на латыни. Для всякого другого и было бы среднее между гальским и немецким, только не для провинциального энциклопедиста и археолога при Межевом. Намаявшись с этим в Ханау, после трёх дней купил себе отечественно-бундесовский и обладая, в общем-то, к тому натренированной за конусы событий прожитые энциклопедистом, археологом, учёным иезуитом и бестолковым цистерианцем строгого, навострился худо-бедно произносимое сферовектор, отчасти даже и на французском, более на тевтонском. Если доведётся в библиотеке, подумывал приглядеть латино-фалискской ветви, пока на сообразил, как бы отделить себе свободного, чтоб не бросилось. Первую ночь, ещё не знал, в восемь вечера, в два пополуночи, в пивном погребе позади громадных бочек вроде из трактира в еврейском Иордани, на тот ещё не. На холодном галлальном возрастом в восемьсот, под перебор крысиных и осторожные человеческие какого-то, как видно, любителя грации забористости. Готлиб и сам любителем, однако надираться в первую нюкту поостерёгся, боялся как бы не проспать заутреню или нечто вроде, хотя спать весьма, заметил, во всех изысканиях, сколько за жизнь тайного могильного червя, со сном всегда трудности. В последний раз в Ханау, ночью следующей за днём, встретил Альмандину, тогда ещё не сопоставил, как её. С ней до готической глыбы, как впоследствии, в замковых метриках Штайнхайм, наконец обратила, после доброго часа, на чистом русском, не боится ли Готлиб получить пулю из ружья, которое не знает промаха. Сперва хотел что-то вроде, сам имеет такое ружье, решил слишком пошло, достойный долгое не являлся, девушка не дожидалась, вероятно её к риторическим. Пока будущий провинциальный собирался с мыслями, скользнула в потайную, за ней весьма, приобретя вид, не пользовались тысячу, с тех как поставили вместе со стеной и мхом. Постоял задрав, придерживая рукой шляпу минуту или около, любовался на стрельчатость, резко глянул в одну, в другую, приметил невольно метнувшегося в сторону с усами и бакенбардами, пассажем вовсе не хотел смущать и выявлять. Лукиан Прохоров, Готлиб тогда и не этого. После в эльзасской религобщине уже. И Прохорова, и Л. К., и Доротею Фиманн, и Клеменса Брентано, и фон Арнимов Беттину и Ахима, ещё много, в основном из дома братьев. Вся шайка-лейка у Готлиба как на ладони, добро скончалась сорок назад, наследнички. Сорок назад в Ханау хорошо. Хотя отчего сорок? Сорок назад умерла Беттина, Доротея в 1815-м, значит в Ханау прелестно и восемьдесят назад. Якобу двадцать девять, Вильгельму – двадцать восемь. Брентано тридцать шесть. Ханау, средневековый германский в начале XIX-го приблизительно как и в начале XVIII-го, XVII-го или XVI-го. На окраинах клети с продольными прутьями, ближе к замку и центру ещё и с поперечными. Так же и Кассель, хоть действие в Ханау, Кассель, не будет для ясности в представлении окружающего, то есть Ханау, в декорациях в начале и середине XIX-го эта. Доротея Фиманн шпацир по пармоорску ранним утром. Дойти до рынка, быть ничего на том и не, задарма глазея. Пропилигримим по отпечаткам в ручье и отпарафразим всё, видели зеницы, пересказывала, знала и как пересказывала, с наибольшей из всех известных точностию; потом стенограмнули братья. Доротея из дома в своём афедроне мира Нидерцверене, видит вдали конфигурацию. Вокруг притулился, притулялись все средневековые. Идёт по единственной рокаде, есть много более коротких через байрак или раздвигает сарма в коците, пока не началось предместье, всё более об ульгэрах. В голове по многу раз иждивения, чтоб омограф в омограф, случись что слово в слово. Мифопритча в рассмотрении фальшивую карту, при составлении эпюрщик намеренно добавляет несуществующую, другой картограф, по глотку в заказах менее известных областей, не желает моделировать пространственное расположение как вбивали указкой по пальцам, копирует несуществующую, реплицирует следующий, следующий, чем более раз стереотипирована картографами или кем-то, смыслит в перспективе пейзажа и в человеческой шесть голов, отчётливее выпучится на самом, втиснется в указанном в между эспланадами. Тем утром Доротея кромсала в голове, впоследствии название «Анчибел и его дедила». Похожий раппорт в теогонии о пантеоне, откуда в голове у Доротеи нельзя похвастать. Она достигает слободы Касселя. С обеих сторон овринга и так же вглубь пространства длинные одноэтажные клети с продольными, виден здешний экзистенциализм. Люди точат башмаки из стройлеса, мешают уполовложкой в котле, во многих, кромсает Доротея, в воде вместо ошейка брекчии, талионят детей по заднице, сколачивают дифросы, стоят на горохе коленями в углах клетей, крепко за прутья (плутовство с напряжёнными плечами), прижимаются к натопленным горнам, гладят собак, колотят собак, составляют ватолы из лоскутов, сморкаются в подолы дезабилья и волосяниц, настраивают цистры, уестествляют жён, головы втиснуты между и торчат на макроклимате, удобно для мужей, латают битые ржавчиной шпицрутены клетей, олеонафт в дверные механизмы, в ватержакетах лошадиные яблоки, свинство из под ногтей, видно сегодня в Касселе ярмарка, рубят головы шантеклерам, подстригают брови и в ушах, видно сегодня из замка ожидается глашатай, одна сумасшедшая в переплетеньях для антологии пекан, ничтоже сумняшеся выше штанг крыши, Доротея, как обхаживает интиммотыгой, экспрессят в подвешенных к трапециям кадках, бродят и ищут друг друга между развешенных на тех кальсонокомбинаций, вымахивают наползшие из печей фимиамы, плюются друг в друга, шкодят и не признаются, тендерят с ростовщиками надомниками, другая сумасшедшая смастерила в эджере механическое вабило, надела и теперь исступленно, не догадываясь, за ней из клетки через дорогу малый в конкистадорском без забрала, всего из инквизиции, лабиринты из верёвок, смолили факелы, замеряли лихву детей, выгоняли из дома скотину, норовила за воршты рогами, обрывали пестованные в алуделях лавровые для похлёбки и ран, точили кто остроги, стилеты, рожоны, мухобойками, поближе копролит, смеялись, считали друг другу оставшиеся штихели. Доротея с иманием взглядом по разным мишеням, не заметила въяве, вторглась в город. В такой, в день ярмарки и выката герольда, надобность ускользает.

А зачем это вам? – Готлиб, задавая, ввиду не содержание домашнего, что и, пальцем вокруг собственных. Моя надежда на безбанальность почила, остановился и любезно отвечать, как будто тот ему благоволил, а он благоволил ему, я, вербальный вы недумок, что-в-пустой-скорлупе-то-и-на-лизателе, вследствие больно скорого озарения по поводу всего окружающего, не могу учтиво и размеренно с людьми, да вообще никак не могу, разве только они понимают по-собачьи. Язык не поспевает за головой и из рта исторгается нонсенстарабарщина, уразуметь не в силах никто. Вот и приходится по утрам в переднике и чепце маячить перед, ещё действует, язык снабжён стабилизатором каузалгии, вам не видно, как не видно ещё многого. Оттого ворочается от контрапункта до, синонимы как блохи, возможны примитивные объяснения. Мда, удобно. А ещё вопросик не позволите? Прошу. Почему в паспорте квадратный доктор? В своё знавал одного, так тому, по предлогу своей дебелокорпуленции, впору квадратным, и в длину, и в ширину, уд обыкновенного от эрегированного пигмея. А при том предпочитал чтоб Альбертом. Я, конечно, морщился, но ослушаться не. А вот вы… Я понял, можете заткнуться. Взял именование не просто от лукавства, руководствуясь ясным умыслом. Вопрос в духе кинувшего за воротник Пифагора: квадрат это, по-вашему, что? Одна из фигур этих, пространственных структур, греки мастырили рычаги и меняли местами полюса, марвихер-геометрии, Готлиб. Первые развязки в геометрии египтянами и халдеями, но ваше скверное образование косвенно не моё дело. Квадрат есть трисекция угла минус квадратура круга, разделить на удвоение куба и умножить на вес Неевклида. Его можно дать рассмотреть в микроскоп целому недособранному отряду скептиков, можно растворять в щёлочи, покуда у самого не растворяться руки, можно посадить на него слона, однако он не претерпит изменений. Стало быть, и у вас нет изъянов, если из всех этих трисекционных бредней я верно уловил, к чему вы клоните? – скептически Готлиб. Ну а почему тогда доктор? Вы что же, можете и лангетку из говна соорудить? Всё больше не потому, худо-бедно в криомедицине. В смысле зондирований. Есть такая учёная. Хоть я и не выдерживал эколлоквиума и высоколобая комиссия бородатых неучей не обрызгивала по моему случаю другу друга ошмётками обеда и ядовитой слюной, не писал и уж тем более не защищал, по знаниям равен доктору, только побольше десяти, в разрабатываемой мною философии преобразовываю в одну, но вам этого знать не надобно. Помнится, там были ещё некие профессора, как бы припоминая, Готлиб. Профессор и наука как боязнь прикосновения и масса. Профессор, признание лютнебренчания, диспозиция в иерархии по квазифундаментальным, доктор же, оборотень науки. Исчерпывающе-скучно. Тогда, если позволите, стану я. А если не позволю? – крутилось на. Только не здесь, обвёл головой за спиной домашний ад-назидание. В кладовку для ты кто такой. Из залы Тридентского собора и контрреформации в длинную галерею, в загадочную секцию вопросов, следовало докропать, и непременных ответов. Крыша и верхняя половина стен перехода из стекла, теперь через, как беснуется, поливая танганьику, плавстражей, замок доктора, да и весь, столбами чистых рук. Били по перлиту галереи и стекали экономя ватерпас водопущ афротосии, исчезая в здешней хитрой стока, муж науки, нет раздумья, соорудил по собственному титаномысленному. Апдана так себе, нельзя подглядеть снаружи, стены не вовсе шёлковым кашемиром, под ещё нечто уступчивое, двоетёсы с широкими шляпками утопали. Жестом гостям, только устроив, как радушный, жопу в квадрате и сам. У меня, для начала, всего один. Какого ляда именно ко мне? Ваше плавсредство на карте и здесь есть нечто для карты, Гримо. Следует ли понимать так, вы по протекции Готффрида Новый замок? Молчаливый. Тоже знакомы с нашим лукавым криптоалхимиком? – с некоторым Готлиб. Криптоалхимиком? Мне назвался знатоком механизмов. О, это такой господин, похожий по квадратуре, торговец, разумел и в алхимии, и в подлогах истории, и в шарлатанской астрономии, и знал животных, то есть бестий, и, видимо, знал и оросительные механизмы. Да, мне тогда показался одарённым, только сбившимся с пути в обоих смыслах. Спрашивать, удалось более пятисот и сохранить зубы и охоту зашивать себе рот, у Готлиба, при всём его очаровательном нахальстве и собирающей друзей вместе беспардонности, не поворачивался и без стабилизатора. Казалось ему, по меньшей, нетактично-шпически. Присутствует ли в ваших перемещениях карта или вояж от прозрения к прозрению? – отмахнувшись от тайных умышлений, Солей. Да, в духе завзятого соглашанта Гримо. Прекрасно, у вас будет выбор. Выбор чего, ты, ходячий стабилизатор дерьма в проруби? – открывшая индукционную охоту Герда. Буду с вами откровенен, как Яхве с Каином, пошёл издалека, один из вас мне для важного опыта-рассмотрения всего. Сказал, изучаю множество, но главный предмет срезанного уже четырежды бугрения, постигнуть свойства эманации кровавых слёз из выпученных глаз, состоит в связи с боязнью смерти и воздействием власти. В арсенале человеческого есть, научился, удерживать в термофоре, мои жители, видели в аду, подопытные-с-норовом, одоления совместил с бастонадой за чрезмерность, приятно почувствовать себя всемогущим, ну да иллюзий на этот счёт не, я и так всемогущ, ха-ха, ко всемогуществу не стремлюсь, а мог бы. Мне важна систематизация объективных знаний о действительности, пусть это и звучит не как определение аксиологии, а как философско-метафихическое пустое умствование. Это всё из-за слова «действительность». И потому важны, свинопасу ивовая роща на пути, эманации человеческих. Я исследую некоторое, сделался благодаря маньяком, местечковым богом, вынужден то и дело поджидать гостей, то есть в рассмотрении моего случая обновлять нити на губах и глотать серебрянные слюни, а во многом виноват Готффрид, хоть он и снимает с себя всякую ответственность, зазнавшийся Моисей. Он был у меня, делая вид, только его проекция из астрала, скептически озирал лабораторию, прохаживался по аду, верить слухам, кто по нему уже только не прохаживался, беседовали, по окончании пребывания построил механизм, должен исторгнуть из сильнейшую, я и заполучу, засовывать всякого, подвернётся под, нельзя, строго настрого погрозил указующим, сказавши, в противном я могу начать жалеть. Сажать только, явится по его ещё не составленной и дал сфабрикованную расписку, едва выйдя отсюда, разорву, а мог бы продать на аукционе, этакую карту составит. Кандидат жаждать какого-то там познания, наплёл что-то про зло и добро, как будто они есть и всё такое прочее, по вам, конечно, видно, познание и вы состоят на расстоянии пингвина и белого медведя, ну упрощая до крайнего предела упрощения, я тогда сделал, поверил ему и ждал, каждое рождество загадывая желание. Вот и вы, да ещё в числе трёх, я и заговорил о выборе. Правильно ли я понимаю, нас там будут мучить? – провинциальный энциклопедист, позлить Солея. Да хер его знает. Я, сколько не занимался эманацией, кроме как мучительством добиться ни чем не. А если сочтём предложение неудовлетворительным? – мысленно ощерился. У меня блокирована левитация, доброжелательно. Вы на моём острове, а, стало быть, юрисдикция пойди попей из лужи и обратно гусиным шагом. А если я укажу на то, сейчас, в этой допросной, этим юрисом набиты карманы наших милостей, с напускным лукавством торговец древностями и нарочито небрежно увенчанной швейцарским флагом. Ваши палочки хороши, и дерево изъедено жуками не вполне и сталь пирамид остужалась не мочой. Но только даже трое на одного, хотя, полагаю, ваш товарищ не станет на меня претендовать, ну положим, что станет, не одолеть. Так же не удастся совершить самоубийства и прочих замечательных изобретений первобытных экспериментаторов, могущих пустить ход дела не по-моему. Словом, одному из вас придётся обозреть изнутри умницы-недоноска Готффрида. Завершив, одну из рук под стол, там какую-то и все три швейцарских по израненному недоверием волшебству, из рук обладателей, пирамидами к стенам. Магнитное поле, делая вид, может зевать, Солей. Согласитесь, производит угнетающее. Мои инклинаторы совершеннее нормановских и каких бы то ни, потому и направлять могу как мне. Втроём обкашлять, Герда. Это значит без твоей периодической милости. О, понимаю, посоветоваться, кого слать. Солей встал, трости рухнули. Забирайте своё, мне ни к чему, разве что в заднице ковыряться. Когда решите, стукнете в дверь, вас не как арестантов в робах, а жаль, ко мне. Желаю жребия без апелляций. Пусть звёзды крякнут от возмущения удачно для каждого, хотя это и невозможно. Остались совещаться. Не надо жребия, вполне ожидаемое, до раздражения прочих, Гримо. Я согласен идти в машину, я жертва по самой своей сути, я всех спасу, убив себя, я что-то такое и предполагал, ведь если её построил Готффрид, вряд ли он желал причинить вред тому, подпишется лезть. Нет, тебя мы отпустить не можем, я бы сама втянула твои лапти в заслоно-лопаточную. Откуда нам знать, кто тут что строил и что перестраивал, ведь ни одного надлежащим образом заверенного кроки предъявлено не. Кто сказал замучает, тот дурак, Готлиб. Это квадратному доктору, простите меня Парацельс, Цельс и Авиценна, твой предок наплёл, в машине будет причинена, но как всё на деле обернётся, никто. Он-то, голова в котелке в сторону закрытой, туда и носа не совал и никого из людей тоже. Нахитрил наш Готффрид, потому что он хитрит даже когда мочится и струёй смешивает латынь и герметические символы, никто не знает, а мы жмёмся. Вопрос в духе следователей по делу Фра Мауро: он карту эту для чего составлял? Что бы тот, кто пойдёт, пережил вид тех муравьедов на привале, выслушал это прорицание вёльвы, угнал цеппелин с одной верёвочной лестницей в распоряжении, уестествил закопанного по шею кентавра, а после бы его медленно раздавило в машине на острове непонятного существа-готической сторожки, помешанного на мучениях? Наш квазиастроном не знал, выгуливать хартию пойдут трое. Если бы, тогда конечно, одного разымем в машине и составим в звонаря, так ничего, ещё двое останутся. Согласен с почтенным Готлибом, не лукавя, но лукавя, Гримо. Я с почтенным Готлибом не согласна, неумолима как Портос. Ты, если такой храбрый, тайком надевший гриву отца львёнок, сам и полезай. А Гримо я не дам, он слишком ценен для будущего эзотерики. А с чего это ты здесь распоряжения отдаёшь, одноногий генералиссимус-крючкотвор? Может это он не для эзотерики ценен, а для археологов-антропологов будущего. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт, сказал, всем показалось, изрёк. Да какие мы с ней товарищи? – заартачился, впряжённый в колесницу с пьяными сущностями скарабей, распалился, пожар в невидимом монастыре, провинциальный, да она кому хочешь, включая беззащитного жирафа, горло, только зевни после полуночи. А ты что ли лучше, ты что ли ангельская пуанта? – Герда. Старый земляной андрогин, тебя лишь бы до хартии довели, а там хоть болота не воняй, любому тростью возражать станешь. Да это же из романа Вальтера Скотта, Гримо. Я на это никогда не соглашусь, старуха. Вопрос в духе собирательного образа начальника всех археологических экспедиций: мы тебя, Готлиб, на что держим? С джентльменами ты станцевал макабр, это, возможно, было. Но дальше-то что? Только обсыпание булавками всех ключевых фигур, вроде меня и Лихо. Я владею картой на правах ловкого своевременного оборота, Гримо расследует связанные с ней дела. Ты же нам для какой надобности, если уже даже и стояка нет? Молчишь как обидчивый дельфин, а я тебе отвечу. Чтоб рисковать своей сошедшей от солнечных лучей шкурой, когда случай подвернётся. Коли мы и впрямь единый организм-урок прутьям и венику, так я голова, Гримо интуиция, а ты, уж извини, задница или нос. Сам выбирай. Но только что не выберешь, всё одно или рискуй или суй, в этом случае можно не только носом, доказал случай с квазикентавром. Ладно, старая начинающая утилитарная гусеница, твоё нечто одолело моё нечто, как-то слишком охотно Готлиб. Только вы-то, господин Гримо, её не больно слушайте, как если бы слова вкалывались вам трезубцем в шею кодом Морзе-Вейла. Она вас задабривает, а меня скинуть хочет, хотя далее падать уже некуда. Так вот если вы с ней вдвоём останетесь, ну не наедине, а так, уже под конец, когда тысячелетний пердёж хартофилакса вам запахнет, вы лучше шею разомните, чтоб как у голубя была и когда спать вздумаете, в один глаз и между пальцев ног спички вставляйте. Тогда, возможно, протянете ноги на мягком. А ты учти, глянул на Герду, я в машину залезу, а вот отпустит ли вас этот Солей-Молей, малоизвестный факт. Мне, может, ничего и не сделается, я в нашего алхимика верю как в Будду, а вы поберегитесь. Мы не так. Не глупее этого доктора, пусть он пятьсот лет и сыплется, старуха со стула и проковыляла к двери. Резко за ручку и на себя. За той коридор и стоящий на некотором раболеп в капюшоне. Узрев, сделал вперёд, намереваясь вести, Герда тут же захлопнула с безапелляционностью обвиняемого, запирающего на своём прокурора. Да он тебя может слушать и не столь аверсивно-борзо. Вон, дырку в стене провертел, ухом приник и радуйтесь пчёлы. Или ещё какую-то скверность, в духе остепенившегося маркиза де Сада, как с этим магнитным. Может он не только железки, ещё и слова притягивать навострился, Чертковская библиотека. Тогда ближе иди, обещаю не кусаться, но только не в отношении носа. Свела своих вместе, образовав замкнутый, пересидевший нашествие саранчи крестьянин, стационарный круг из коего немедленно исходить бесполезные мозговые штурмы и эманации слаженности, над обитающие на острове эманации мучений хохотали, труппа эксцентриков на похоронах антрепренёра. Вопрос в духе не знающего что ещё украсть атамана разбойников: нам нужно что? Ответ в духе шулера-оптимистичного филантропа: открыть карту и самим ноги унести, и чтоб не замучили никого. Пред тем как Готлиба в машину, да ещё и с картой, которая не подлежит копированию, нужно туда нос сунуть да эдак так, чтоб сей Солей, тебя в горб не пихнул и рычаг к низу не обрушил. Утверждение в духе жены водяного, отправляющего мужа в путь: может быть там какая бочка с водой и тебя топить станут. Утверждение в духе настороженного вулканолога: тогда с картой туда нельзя. Утверждение в духе пациента-шантажиста: значит, выставляем условие. Утверждение в духе справедливо опасающегося клиента Генри Форда: пусть показывает машину, а потом сопровождает нас до выхода, да таким, что мы ему в любое сможем голову проломить. Разумею, если тебе голову проломят, хоть ты семи пядей во лбу, а на тот свет всё равно отчалишь. Ну а он не станет слушать, Готлиб, а проведёт ещё одну демонстрацию. Демонстрации в Кронштадте посмотрим, Герда залезла в свою и оттуда увенчание мутного с зеленоватой. Саламандровые слёзы, выпьешь и через четверть часа нет. Порошок невидимости? Отсроченный яд. Значит мы это пить должны, нет, я себе, конечно, враг, но не классовый и не спиритуальный. Да ты дослушай, дубина, ухватила под локоть и снова в круг к облегчению взволнованного советом Гримо. Я тебе противоядие потом, если заслужишь. Чтоб этого к себе склонить, более того, в следующем кругу он будет с нами стоять, четвёртым, вот насколько верное средство. Если по-нашему не, и подохнем, пусть он хоть через себя перекинется. А если скажет, пожалуйста, подыхайте, раз вы такие дураки? Да как он скажет, если мы три ходячие эманации? – бравурным шёпотом Герда. Брешей в плане множество, в айсберге, попавшем под косяк раскалённых летучих рыб. Во, мог при помощи безликих слуг-анаболических пигмеев добыть одному место в машине бьющей другие протекцией и пока не истекут те минуты, через по телу яд, мучить и получать свою в установленных Московским биржевым комитетом. Во, обмануть, мухомор чужую грибницу. Согласиться, дать всыпать антидот, после все четверо рекуперировались к фальстарту. В, прямо сейчас слушать пасьянсы и уже отрядить из прислужников за противоядием от слёз, кое, при его морфопритязаниях, мог вместо ацитилсалецила. Жизнь, поле для фоморского футбола, под кроты плутали триста лет (о нет, о нет, о нет). Это как танатология яйца или система идей про вечный блицкриг, не кончается из-за одного и того же, или как всегда выпадающее из жерла гаплоид и сыреющий баллистит. Спускался в кротовий удел иконостас дерзающих, подпорченная колоннами галерея, выводящая к нужной дырке в поверхности луга минус одна, как ложных, целое. По очереди глотнули и пошла кликать. Начинался комический раунд противостояния.

Коловрат в умственное противостояние с Акимафием когда тот созерцал бумагу с неясным содержанием, престол, заслышав появление, живо свернул и спрятал подальше от его цепких, свойственно разве что очень вероломным престолам. Вынужден спросить, потому как тебя ждёт не увеселительная прогулка за гробом, первым делом Акимафий, возможно ты за это время передумал многое и в том числе подышать архивной пылью. Не передумал, Коловрат, непоколебимость на арену в инвалидном тореадора. Прекрасно как солнце иной галактики. Не скажу, рад, но доволен как у меня сегодня сложился агнонимный пасьянс. По такому случаю перейдём к делу. Помещение архива в дальнем пределе оставленной на виду канцелярии. До него следует три залы. В первом косоглазые учётчики престолов и цвергов фабрики, во втором – слепые распределители тулов и безответственно-аксиологические ведатели дел людей в их существовании, в третьем, и предваряет вход в архив, лишь трое батолитов. Два цверга и престол. Суть пребывания до конца не, мотив убийства ученика педагогом, возможно охрана, возможно ещё какая-то фабричная пакость, вроде держателей забастовки. Но вот пройти их и будет самым, крестный путь во время винного похмелья. А ты как мыкался? – жадно, глотал из озера не пошедшего в дело семени, Коловрат. Вопрос в духе вопроса помощнику архивариусов: ты-то бывал в архиве? Ответ в духе экскурсанта в загробный мир (Орфея): бывал однажды. Вопрос нерешительному взломщику купеческих сундуков: что хранится? Ответ в духе квазиатеиста, наставляющего экскурсанта в загробный мир: сумеешь нае ту троицу, сам и посмотришь. Не вполне убеждён, разным одно и то же. Я, может, черепа единорогов, а тебе пруд, с махиной из золота на дне. Коловрат соображал из последних, Акимафий хитрит и не желает выдавать содержания и антимонических авансов, чувствовал, ввязывается в какую-то монополическую игру-апперцепцию других, и даже не ради достижения своей, толком уже и не помнил, а увязнув в золотой паутине с острыми гранями обструкционных интриг и мизофобических перешёптываний. Даже не воле этих завуалированных существ, а какой-то скользкой, неизъяснимой хитрости-мимесису, гладит по голове в поисках рожек и питается мусором из под клавиш чьей-то Олимпии. Это спустя только день после появления в истории Яровита. Зачем бы ему, рискуя собственной не такой уж и роговой, пробираться в этот святой архив, что за мнемоническая милость ждёт и как это связано с его крестовым походом-в-обратную-сторону, начавшимся в каком-то не установленном придворными летописцами-парадигмами самих себя времени? Как пройти два первых зала, я тебя научу, если ты способен к визуальному обучению, между тем Акимафий. С третьим сам, прообраз геркулесовой каши каннибала со своей похотью к змеям. Это и не зал, небольшой покой с двумя вульгарными столами и безвкусным до самоликвидации Вены креслом. Престол непременно в том, делая ещё уродливее, смотрит на вход в архив, как будто от силы месмеризма зависит чистота земли под его ризами. Кресло от двери по левую, смотреть узконаправленно. У дальней, по бокам от входа в покой, в трёх мирах столы, за толком не существующие ни в одном. На службу раньше всех и распорядители зала учётов и зала ведения дел, прежде чем пустить своих оголодавших до страды, выставить венецианские жалюзи соответствующим погоде образом, дозвониться и подчеркнуть неудачливость цеховиков, проходят и смотрят, на месте ли. И они всегда бывают на месте, Апеннинский полуостров с некоторых пор. Всё это устроено чрезвычайно удобно для таких парафилических ублюдков как мы. Кто всю жизнь собирается нарушить течение жизни в замке и на фабрике, обратить на себя взоры обоих, но не станет обращать даже под страхом участи Вены. Удобно? – поразился Коловрат, считавший удобства нереволюционными. Чрезвычайно, в духе неспешной чрезвычайности Акимафий. При известной ловкости, что, надеюсь, для тебя разумеется как то, нимб приписывается. Действовать так. Есть ли у тебя знакомый цверг или, упаси фабрикантово седалище, заблудший престол, пойдёт на наше преступление закона для неудачников и золотых медалистов и не выдаст в какую следует щель? Есть, пожалуй, чуть подумав. Хорошо как отчёт о гераномахической битве. Значит осталось всего чего-ничего. Я тебе имена престола и цвергов, сидят в третьей, ты пойдёшь к ним и обманешь в духе кадавра из Тартюфа и Исаака Ньютона. Обманешь так, все трое через день не явятся на службу, равносильно перемене погоды над лунным морем. Запомни, не на завтра, а через день, а то я вижу, ты не слишком смекалист. К тому должен будешь выкрасть у престола, Амандин, ключи от покоя, да, без кражи ключей в таких делах ничего не выгорает, образ святого от драконьего пламени. Всегда при себе, ответственный ключник башен с принцессами или заместитель святого Петра, помни об этом, когда станешь дурить ему голову. Все трое и в неслужебное имеют привычку кучковаться в прдебаннике и о чём-то совещаться, видно затевают военный, но столь смехотворно, не обращаю внимания даже я. Тоже не позабудь, хотя это для тебя и чересчур. Цвергов Калиник и Картерий. Живут по соседству, черепашьи яйца в промышленном песке. Если идти с начала коридора, надеюсь ты понимаешь, какой я имею в виду и ещё помнишь, для чего ты сюда, то от второй ниши справа из которой ещё смердит натёртой освящённой папой римским редькой тонзурой, двери первая, третья и напротив третьей, в другой. Калиник, Картерий, напротив престол. Как я должен буду их? – Коловрат вслух, смущаясь. Это сам решай, представь, что ты решальщик от Третьего отделения. Вообще-то доверчивы, рыцарские доспехи и любопытны, мухи попавшие на клейкий тяжник. Правда, мне тогда малость Каллимах, но ты сам должен понимать как он даёт подсказки, раз уж таскаешься к нему по три раза на день. Ладно, подумай о, встречаются вечерами и друг с другом похабными фантазиями, нажитыми за день. На этом можно кое-что, вроде рояля в кустах или крыльев от Пегаса, если ты понимаешь, о чём. А почему послезавтра, я вообще-то тороплюсь? Потому что завтра ты не сумеешь попасть в последний, если, конечно, ты не переодевшийся недалёким цвергом фабрикант. Завтрашний день проведёшь в зале учётов и зале распределения, надеюсь, ты в том не служишь, а не то я сказал банальность. В первом царит суматоха как на достроенных ярусах Вавилонской в снегопад, цверги и престолы набиваются, солома в куклы вуду, разрешая какие-то свои сенсуалистические интересы, потому там твоего присутствия никто не, хотя, если ты прикинешься ещё более слабоумным, его не станет замечать и ведущий расследование твоих преступлений сыщик со стороны. Однако, возвращаясь к плану, должен будешь спрятаться, чтоб служащие зала не различили твоего существования поблизости от всего там. Сделать это можно в одном из шкафов с формулярами, либо между, вообразив, это ляжки фрейлины. Должен будешь улучить момент, надеюсь тебе известно, что такое и пробраться во второй. Там мерцать будет уже не так просто. Подходящее только одно. Чулан, эксплуатируют перечисления поступков и какому только идиоту пришло в голову их перечислять, как будто их и так кто-то не знает. Редко кто заглядывает, но пробраться незамеченным, будет не так, фавориты пробираются в постели к собственным фавориткам. В нём станешь дожидаться грядущего, но не забудь, хотя я уверен, забудешь, уже с ключом от следующей казёнсральни, должен украсть у Амандина-яйцеголового праведника. Заходить в неё в одиночку лучше не. В прошлый раз я именно и едва не провалил через весь Зоббург на панцирь черепахи. У меня подозрение, там какие-то хитрые, античный очковтиратель, полы или кресло, в котором мозолит Амандин вовсе не кресло, а набалдашник какого-то нераспознанного рычагоискателем. Словом, если войдёшь один и не сядешь в портшез или на витножки, может получиться скверная постановка, ещё хуже чем у «Глобуса» у которого отодрали весь фахверк. Поэтому утром явимся мы с тем цвергом, назовёшь, если ты не солгал о существовании, думая, что и так обойдётся. Я в кресло, моя задница более подготовлена, а вы за столы, потому что такие же безвкусные плебсы. Придут распорядители, мы делаем вид, обсуждаем стачку, раскланяются с нами и в первых двух залах закипит. Заявление в духе брандмейстера отдающего распоряжения: ты же полезешь в архив. Когда мне отправить к тебе Кантидиана? – спросил, мыслями уже отсутствующий. Это твой надёжный? Спрашиваю не потому, что из нас двоих недалёк я. Если повстречаешь сегодня, то пусть заходит сюда. Я вообще не намеревался выходить до Первой мировой, но с вами полуреволюционерами-полупродавцами качелей века разве можно выспаться? Скажи ему, только как можно проще и внятнее, как у него будет время, пусть и заходит, только пускается в путь заранее. Коловрат молча, согласился быть секундантом на дуэли, вышел, распорядившийся в отношении всего распорядитель. Хотел впроброс, мол, до встречи в канцелярии, мудила от добра, сдержался, не стал козырять, поставленный раком шулер. Спустился в нижнюю, намеревался застать в обрамлении дактилей, амфибрахиев, анапестов и рифменных сперматозоидов с многообещающими хвостами. Оказался, всё упирался на свой любезный, глаза полуприкрыты, дремлет накурившись фальшивой черняги из куриного помёта и прослойки грецких орехов. Здравствуй, Кантидиан, тульнул подле едва не на колени. Да вроде уже встречались сегодня, не размежая век. Вопрос в духе потерявшего хватку Каллимаха: опять пришёл расспрашивать меня про всякие штуки, интриговать, а потом уходить не вывернув выю? – тон непривычно сух, сквозь слова окклюзический афронт, каковой, по крайней как окклюзия, существу не свойственна вовсе. Заявление в духе умирающей тёщи белоэмигранта: только теперь я раскрою тебе всё. Да неужто? – веки цверга, отражающийся во рву подъёмный мост и к собеседнику. Да. Мне и ещё одному престолу, тому самому Акимафию, но в первый черёд мне, понадобится от тебя. Неужто заговор на рассвете? – ещё оживился, в глазах, в глазах жадного до тайн поэта, неугасимые ургентного любопытства. Берёшь меня в регрессивное дело с самим марвихер-Акимафием? Да. Только дело это не совсем… Не важно. Я же не вечный трус и не фанатичный почитатель фабрикантов как волки, которых они дрессируют, каким был один из моих ланарков. Ну и намучился же я с ним, как пони с пудовыми подковами. Он делал вид, столпник-отшельник, а сам жил в монастыре, да ещё во времена самого расцвета их церкви, но не тысячу лет, как можно подумать. Ты, как бюро находок, знаешь цвергов по имени Калиник и Картерий, престола Амандина? Толстяк пристально на, незаметно выведывая подоплёку. Так вон куда нацелились. На архив? Сдавал туда мемуары? Знаю этих. Каждый вечер кипят. На одном и том же, думая, усеянный кровавыми пятнами персидский мильфлёр, вот этом, ткнул в соседний, левый. И говорят, говорят, говорят как воссоединившиеся после столетней банши, только пойдёт что-то стоящее, вроде солнца-японца, эти отвлекут к жало-кинжала. Тебе слышны их разговоры? К моей великой недоле. Так о чём судачат? Да не слушаю я их, даже подумываю заказать у сосны смоляные затычки. Говорю же, и своих довольно, чтоб ещё чужие, при том пустые, принимать к рассмотрению. Пустые как катехизис или более пустые? Все их, сплошные сплетни, я таких досужих ещё не. Как будто известны все дела всех замков, а не только нашего. И кто кого в какую стену замуровал, кто регулярно мочится на ротонду от Версаля, кто с кем перемигивается с целью встретиться в полночь на галерее, кто подпиливает оси каретам и прочее подобное. И про тебя с нередкой. Ты же загадочно-делинквентная фигура, только вопросы, а как самого, делаешь, это уже и есть твоя каторга. И про меня, скромного пиита без арфы, распускают, полагая, по патогномическим ступеням можно натурально взойти и малость разжиться ономатопеями.

Какое там по счёту до́лжно ухищрение? Четвёртое? Что ж, и этакая малость нам важна. Мы с Готффридом в одном из покоев с лабораторным уклоном, на пылающий, сердце влюблённого в свою сестру низкого человека, рассказывал, как с трупами тамплиера и госпитальера, обойдясь без гримуаров, пентаграмм и некрофилических притязаний. Всё-таки не торными рыцарями, осквернять, магистрами, трупы следует в несколько раз циничней, но я был твёрдо, челюсть инквизиторского прихвостня, убеждён, для обоих следует видимость захоронения и если и бросать посреди того, чтоб их призраки не отчалили на пришвартованном позади дома корабле возмездия. Поблизости ни уступа, ни тяпки, ни ножа, ни захудалого ковра с пятнами от убийств. У меня с собой кинжал и клинок для ингредиентов, оба для копания ямы годились, коралловый риф для упокоения подводного швербота. В размышлениях по дому, случайно на подземную комнату, ходом в, назидательно для хулителей форточных воров, окно. Туда и поместил своих мертвецов-кольереток личного распоряжения, усадив за стол, чтоб, в случае обоюдного оттаивания, могли положить на него руки, приняв располагающую к открытости. Да заодно ещё, раз взялся устраивать их посмертие, выдумал одну с тамошним факелом. Провёл нить, если привязать к телеге и хорошенько стегнуть клейдесдаля, завязанным в ней кремнем провоцировал факел. Вывел наружу, закрыл окно, контору без ящиков. Поднялся на окружность, взобрался на диван, оттуда на спинку и, балансируя руками и горбом, густым тромбоном, воздевая, играл Лира или городового у полосатого столба, неизъяснимое озарение, натуральный смысл, фигуральный смысл, точка, куда сходятся все дороги всех, поиск какой-то сути, извечно ускользает и лишь к концу существования, понятно, что её нет, надо просто жить. Сорвался на крик. Это моё четырнадцатое столетие, оно было таким, с тайными островами, любознательными разбойниками и тронутыми учёными, таким потом нарядился весь мир, это природа вещей без всякого Лукреция, это начало возрождения, того, мы имеем сейчас. Последнее протянул, как будто лишился ума и соскочил с дивана, единым прогрессом погрузившись в оный, заговорив как прежде, я сидел почти не дыша, вдруг в воздухе ещё возбуждающая бацилла. Следовало вид, носится и попала ко, тоже с речью о листах из сплющенных граалей, громко стучат, когда кто-то пытается разобрать суть той истории. Оставил там одну из двух везённых, собственного плагиатного. В середине декапиры, рано или поздно должен был сомнительный вывод, как раз о сути назначения плавников некоторых видов, никак не мог из себя заполучить. Пропитал отваром и поставил не выдирая, бросится и в перископ, и в бинокль. Дальнейшее в том же духе? – в задумчивости, овеянный размышлениями о сути, больше об этой странной декламации. Покинул, дальше, ведомый вполне объяснимым триггерным чутьём. Ждал остров классически-сумасбродного человека, именовавшего себя квадратным доктором, развёл у себя одомашненный Гадес, мытарил оболочки душ, исследуя радон мучения. Наткнулся на копанец, акваобразующий посреди, в амбарной Рюген, поздним вечером, во время оное. Тучи клубились, грозясь вот-вот, к чему я привык, а бумага не привыкла. Оставил мулов на берегу, с противоположной, наткнувшись на лодку, по всей кромке невеликое множество, остались от разорившейся во время чумы лодочной станции, некоторое устанавливал на носу секстант и телескоп, не сбиться с, взял курс. Разглядел кряхтящих вкруг клочка суши троих, принятых за стражей. Однако ко мне безразличны, не учтённый в бестиарии тигр к морковной ботве, хотя не могли не видеть. Беспрепятственно поднялся на вершину и был встречен этим самым смехотворным квадратным доктором-отрезанным индюшачьим кораллом. Долго говорили и чем более, больше переменял своё обо мне и с ним переменял намерения, с определённых на неопределённые. Сперва хотел, предварительно выяснив, к какому из смертных тяготею, мариновать в одном из альмукантаратов, но после, видя, не на того напал и посадить меня в один из кругов своего не смог даже Сатана-в-переднике, на время передумал, решив посоветоваться с компетентными в деле. И вправду был относительно студента Сорбонны учён, быть может я даже рассмотрел задаток прогнозирования и разухабистый ум, но ум помешанный на параболах уж совсем неприкрытого зла, хотя я не столь ограничен, не найти причины намеренного причинения боли безотносительно параболам зла. Мною на острове смотрено абрисов жестокости, вам о самом бездельном в области. Как доктор с десцендентом, натаскиваемым им в тех, подвластны и ему науках, в особенности в постижении этой. Умник больно переживал на счёт ограниченности копчения под присмотром стратосферы, хотел пестонуть из сына точную реплику, чтобы тот, когда родитель наконец вомнёт одр, продолжил дело, как бы никто не отчаливал и не рождался. Загвоздка в, у квадратного совокупный взлизы, только брови и ресницы, как у сына вилась отменная, у доброжелателей Пушкина. Я скептически, сперва обрил, после – заинтересованно-скудно, привёл шортгорна, язык совместил с алмазной и гранитной крошкой, вылизала все волосяные грибницы. Всё это убедило, остров Рюген будет плавать на ещё некоторое, не ограниченный отмеренным единожды и всякого рода доктора и профессора-маньяки, всё так же встречать польстившихся на дармовую озёрную прогулку, интерес к коим с каждым столетием только возрастать, потому что власть начнут суфражистки, отправлять на затянувшуюся экскурсию в домашний эреб, получая в колбы свою надуманную. Сделал вид, заинтересовался исследованиями сего шлепка по обожжённой лысине, таким остался у него на жительстве. Мулов он отсылал кормить одного из фактотумов, меня потчевал самолично, сажая за один с собой и уменьшенным вариантом. В ту неделю, я у него, пытался совместить размышления о пути, всё это дезинсектировать, с путешествиями в ночные по фатере, в сеансы спускался в подполья и на пятый то, полагал своим сгормоном, раскрыто, книга по зельеварению с отчасти адгезивными. Остров, кусок суши, возвышающийся над падугой, не имел связи с дном, логика аббатисы с интуицией капеллана. На плаву благодаря гигантской вализе, похожей на маску палача циклопов с пузырями мамонта на месте глаз, внутри ксенон, водород, аргон, углекислый и прочая адиабатная машинерия, нам при удачном стечении удаётся вдохнуть. Сфера из отчаянно неведомой мне материи, недоставало времени изведать и кроме вулканизации каучука и нескольких старых макинтошей ничего не, пропитана веществом сдерживающим влагу лучше чем, насколько оно банально. В пассеистическом подвале, уходил в основу и содержал в стенах кости прошлых докторов Солеев, беспрерывно громадный гидравлически-необратимый насос-комариный пестик, днём и ночью подкачивающий воздушный и удерживающий на плаву. Эжектор крутили плавающие вокруг осерёдка, гондольеры приняты за ликторов. К каждому из суден длинный шест, под воду, все нескромных размеров шестерню, насос и воздух в мешок. Тогда измыслил ухищрение, островная справедливость, приставить к дну вместе с домашним и всеми квазиназиданиями. Сказал доктору, придумал одну перверсивно-макабрическую машину, могущую доставить в его самую чёрную колбу, хранит в своей заднице, сильнейшую, хватит для солнечного затмения злом, но только при принципиально-манкированном условии, окажется не какой попало чревоугодник с ятребой объёмистой, весь китовый ус всех китов, скатанный в клубок, человек, явившийся с некоторым разумением в голове и по моей карте, для чего пришлось наплести ему про добро и зло в ином понимании. Спросил, сколь долго дожидаться, на что я всколыхнул горб и отвечал, в крайнем случае повстречает готовый ко всему сын. Стал доставлять материал, я постановил разместить в самом подвале, ближе к мешку с воздухом и насосу. Устройство, при запуске, исполнить танец сразу на четырёх паркетах: проткнуть мошну, застопорить насос, реанимировать следующую часть карты, спасти с гибнущего последователя. Трудился три неполных и две рассчитанные на другое ночи, велев не беспокоить под страхом аналвмешательства, никого не впускать, даже если начнётся второе пришествие и сам Христос явится пожать мне за старания. Пробурил отверстие к сакве, наведя на тот широкий с острыми гранями, к зале, стучал сочленениями, отвел ещё, долженствующий впиться между шестернями и не дать более, сделал комнату машины, очень, поместиться один с втянутым, непроницаемой для влагомолекул, рассчитал вес и массу заключённого внутрь органогена, та, в привечателе ламинарий, непременно всплыть. Машина в углу подвала. С одной за стеной пространство окружающего остров мира, с другой – стена залы с угольным лифтом для тухлого мяса. Края подвального пола, по всей ширине машины, подточил и при запуске в те ударить молота при пружинах и обрушить, в пробитый к тому мешок. Имелась вероятность, запутается в нём и на дно тяжестью острова, постарался исключить, надрочив шкатории камеры чрезвычайно и при хорошем стечении, схватит левиафан и дотянет до берега, разрезающими ткань мешка, после чего вид возбудил квадратного доктора до степени смешения антропологической самки, женщины с антикоммунистической пропагандистской открытки, прошедшей почту через несколько недель после падения Парижской коммуны 71-го и принцессы в греческом колпаке с вуалью. Весь механизм основан, помимо предполагаемых законов физики из, ещё не вполне опровергли, на действии трёх пружин, пришлось скручивать при помощи двух протеже квадратного. Две на уничтожение пола и обрушение камеры с копьём на воздушный, одна вперёд другой шест, рыцарь, перепутавший во время реннена тарч и копьё, белый флаг милосердия, заклинивающий насос. Сейчас чертёж. Вновь к стоящей на позади нас чернильнице и съёмным поверхностям, с жаром водить. Вскоре изображение до степени, Иоанн Креститель готов крестить всё подряд, Пётр сменить гражданство на швейцарское, представлено на мой строгий. Вгляделся как в саму историю. Не имея под рукой ни единого уточняющего, самого логарифмического транспортира, умудрился провести близкие к ровным, вполне сгодились для накидок палкой по песку (стиль Архимеда), взрезанию ножом по дереву (стиль походного шамана Сатрапа Арголидского) и иглой по коже (стиль Брейгеля старшего). Машина, Новый замок возвёл в глубине, на погибель ему и владыке квадратному, в разрезе, дабы смог тонкости. Скромных размеров нестационарная комната, с толстыми, но полыми, в стальные планки, сочленения и противовесы. Под полом комнаты три изрядных, солдат вышедший из строя не на два, а на три. Только за будущим мучеником захлопывалась, срабатывал рычаг, шестерни, сила, спрятанная в трёх сжатых торсионных монстрах с горделивыми, осанка дотянувшего до пенсиона шпиона трёх стран, высвобождалась. Вот в этих семи местах, пояснял, спирали поменьше, лишь нижние три ударят в пол и насос, отбросят от внутренней камеры, внешние стены и механизмы ссыплются как бородавки с расколдованной принцессы, оставив только один легковесный, слово проповедника, фижма, в коем и будет проживать одни из самых приятных минут своей обладатель моей карты-чернильного мира. Оголятся грани, резь в глазах астронома, призваны вспороть гнилые макинтоши под островом, не дать тому утянуть последователя на дно с нездоровым, голодный крокодил, илом. Готффрид, я от карты, от груди матери и на собеседника, на развившего крылья червя, у меня созрел один гамартический, бестактный, судебные приставы, но любопытство сильнее укоренения коммерческих споров. Задавайте, я не из обидчивых идиотов, которые, чуть им плюнули в лицо или оскорбили жену, вызывают на дуэль, а потом стреляют в воздух, делая вид, умеют стрелять, милостиво. Слушая весь ваш, я считал и сбивался, считал и сбивался, сколь много вы свершили недобрых, во имя единственной двусмысленной цели. Я понимаю, над вами властвовала обида за всех людей, скверное чувство, живут на земле как стадо и даже не знают отчего в их планету заложено раскалённое ядро, но его жара не хватает обогреть поверхность, почему какие-то умники убрали слонов и черепаху и при каких обстоятельствах ослеп Гомер. Вы жаждали просветить весь и открыть правду. Но на что вы для этого пошли широким шагом? Оставили думающих, они бессмертны, разбойников, завещали варить бульон из человеческого диэнцефалона как какао, зарезали во сне двух рыцарей, это ведь уже косвенное посягательство на священные нравы их орденов, послали по своему следу ни в чём не повинных потомков и не только своих собственных, отказали мне в комментариях и тем не менее вы всё равно здесь и у вас есть собственный эркер-клозет. Неужто ваши извращённые до степени смешанной с благотворительностью парафилией побуждения и желание дать людям ещё большее непонимание добра и зла, были настолько садистски-благочестивы? Ну отчего же? – пожал согбенными, меж, вздымаемый горбом, топорщился капюшон.

Эй, капюшон, с завуалированной обходительностью Готлиб дожидающегося, высунувшись из комнаты наперёд Герды, что там тебе ваш квадратный идол велел? Велел как вы… начал было, но был. До этого мне дела нет. Ты слушай, что тебе говорю я, почти круглый идол. Веди нас к нему и напрямик, как прям путь к ристалищу и капищу, а не всякими вашими хитророждёнными обходами. Ослушаться решил потом, перечить после и невоспринятый приказ, по всей, какая открывалась через туман этой истории, хоть в чём-то (в тоне произнесения) сходился с указанием сказанного Солея-Молея. В плаще, лицо от тотемистической маски до обученной разговаривать задницы, молча спиной, троица за, расстрельная за партизаном спрятавшим ружья. На сей лежал едва не в самые забытые преисподнии островных. Преодолев обиваемый дождём перидром, в боковую дверь, на узкой винтовой, с грубыми, тёсаными более беспрерывным по, нежели, стенами из округлых и факелами на. Не газовым истолкованием, не требовало нанимать в штат фонарщика, с весь прогрессивный на электрическое, не требовало в штат никого, пытать сетчатку огнём-сырцом. Прибыли с чуть меньшей, к паковым льдам остов полярной экспедиции. Зала масштабами соразмерна с домашним, только распалубка значительно, стены значительно, пол значительно чище, о костре посередине раздавленный безжалостным каблуком с витиеватой короб каминных. Факелы в обручальных Пантагрюэля, женился дважды, на католичке и православной, по правую широкая с задвинутым, в дальнем та самая для мучения, скороумным милягой Готффридом. Представляла неполноценную обскурантическую камеру, со стальными, заострёнными для пущего гнёта сознания, крышей касавшейся низкого посредством проводниковой паутины, стенами упиравшаяся в бок и торец залы, обличая намерение со временем войти в состав здешних и затеряться. Дверь прикрыта, в то же и не вполне, рот доктора, голый в сетях уже не голый. Подле машины прохаживался и зубовраченый-кабинет-сам-в-себе, заложив руки, касаясь подбородком верхнего шипа на нагруднике, размышляя даже не хочется о чём. Выбора нет? – рассеяно он, к чете перебегающих покой пауков. Обречённое утверждение в духе чувствующего, его доказательная база притянута за уши подсудимого: посовещались, стало быть. Я села на твой план и он по швам, выступила вперёд. А? Что? Что вы там лопочите, жертвы-воображанты? – едва отвлекаясь от расхаживаний. Заявление в духе уставшего завистливого археолога: он снова копает. Уступ за уступом, уступ за уступом. Ведь он уже бросил и, как мне передавали, с большой решимостью. Кто копает, что вы несёте? – распираемый ядом Готлиб. Мы будем говорить по делу, у меня уже отнимается нога. Мой сосед из мёртвой деревни, Солей, вновь свою яму. Почему же она мёртвая, если там живёт какой-то ваш сосед? Один, старик, не знаю какие блага там имает. Ещё и слепой, как ответственный библиотекарь. А снова взялся копать, это неслыханно. Не связано ли это с вашими похоронами? Квадратный ещё несколько измерял подземную, явившись в себя, обратился. Вопрос в духе зарвавшегося философа: так о чём это я? Вы же должны были решить между собой, кто полезет. Так каков ваш вердикт-приговор-ослабление позиций? Герда открыла рот, опередил Готлиб, пульнул не по договорённости, беседовать с Солеем письменно старухе. В комнате, у вас отведена для вопросов и дешёвых престидижитаторских демонстраций, невозможно сосредоточиться, пеликан, полный зоб рыбы. Заявление в духе коррупционного состава суда, пил в совещательной коньяк: ничего мы не решили. Подозрения, подслушиваете, подглядываете, вы воинствующий эксгибиционист, не лично, так через прислугу. Боюсь, такие подозрения будут везде, на моём острове, силясь предугадать, куда, осторожно Солей. Именно, именно так, милейший доктор из квадрата в квадрате. Но я мог бы дать слово чести. Не будем разводить здесь этих болот про танатофобную честь, обфускационную совесть и пополняемый счёт детского приюта с исполняющим обязанности директора. Я и сам могу дать вам тысячи подобных, но они для меня обсессивный пшик, мрачный воздух, искусственное марево над снабжаемым водопадом озером. Каково же предложение? – сдерживая гнев в оскоплённой мошонке и продолжая любезно, хозяин. Улица, Готлиб в духе североамериканского начальника асфалии. Хорошо, делая, отвечает не раздумывая. Вы мне так же, сколь и я потребен, не знаю зачем вы ввязались в это не кончающееся хорошо очко. Посему не стану полагать, вознамерились бежать и полагаете, будто снаружи для вас найдётся подходящая кротовая нора со сводом из коего не торчат черви. Полагать так было бы неразумно, главный наш резон вы только что сами, притом удручающе точно. Что ж, проводи на взыскуемую, под струи, Солей слуге, приведшему. Очередной эпический в духе запоминаются на всю по лестницам и безобразным дырам за картинами островных строений, вот они уже в передней, несколько часов назад отрекомендовался им и отрекомендовал своё вместилище амбидекстеров. Слуга дверь, вся во главе с вольноопределяющимся Готлибом наружу, несколько мгновений назад унялся саморастрачиваться. Близкая к концу ночь. Что задумал? – шипела Герда, пока прочь от зданий, через ворота, к лестнице за обрыв. Давай, мать, давай нам своё противоядие, остановился у конца острова. Можешь толком объяснить, лоб твёрже чем нить. Да как-то не тянет к разговорам, когда внутри эти твои слёзы расползаются, у меня уже язва обострилась. Выругалась сквозь, отняла у складок. Да не тебе сначала, протянула Гримо. Чпокнул из пробки, острожный расчётливый. Выхватил. А теперь говори, выслуживающийся перед зевающим папой инквизитор, унюхавший отсутствие ведьм. Драть отсюда надо, вот что я говорю, как бы невзначай к верёвке. Только пока лезть будем, доктор может извергнуть между неосторожное. Прыгать. Да ты одурел, а машина? А карта? Я тебе и без машины скажу. В мёртвую деревню, где старик яму копает. На востоке. На юге лес, на севере море. С запада мы сами чалим. Чалим это не то, Гримо. Вопрос в духе замаравшегося по локти слесаря коллеге держащему фонарь: и с чего ты такое решил? Да с того, что твой Готффрид, только по таким местам, где разная чертовщина творится и шёл. Или за собой оставлял. А мёртвая деревня со стариком и ямой, как раз самое то, два последних имеют решающее, иначе бы я подумал об этом ещё у подножия гор. Так что прыгаем и плывём. До берега, там обходим и на восток. Этот Солей, свою обитель покидать не мастак, так мне думается, там его нитки сфотографируют на магний. Пошлёт за нами погоню, станем соответствовать. Не возразить, подкрался к обрыву, покуда не оставила решимость, вниз. Тогда им всем, даже если считать, Готлиб по-прежнему мешал жить рядом, не до препирательств. Короткий, у полимата I, имей больше веры в свои, полёт, отрезвляющее в жерло озноба, полностью на дождевую. Уже отмахивал баттерфляй, каким-то соображая, в какой берег, навершие то невидимо над водой, то под толщей. Гримо, озеро принимало, едва не на голове у очередного оплывающего. За задним бортом, покачнуло от волны. С тростью в руке настолько, если бы в швейцарском из всего арсенала только пинцет, попробовал между зубов. Оригинально и отпугивает обитателей дна, мешает шнырять по среде и замораживает шею. Готлиб первым. Ощутив под, малость посидели, вглядываясь, не флот ли стражей с арбалетами, спокойно по своим дефиниционным. Сил у всех не вполне, припомнить последние, на ногах и без сна около суток. Берегом, огибая, косясь на невидимый в темноте, опасаясь погони. Впереди занимался. Выкатывало бок из красного кирпича и портландцемента, намереваясь осветить весь, не разделяя на негодяйство и дальновидное негодяйство и притворяясь бесстрастным. Отдохнуть бы нам, в шатре с виноградом, когда и озеро и остров за спинами, Готлиб. Подальше надобно, неизменно, параллакс, старуха. Да что ты заладила, подальше, подальше, оттолерантил своё провинциальный. Когда оно наступит, это твоё дальше, когда мы снова явимся к озеру обойдя весь мир, так я могу в Индии и остаться. Рассвирепела. Представь, он сейчас на шее у полифема и за уши как коня поворачивает голову, а тот своим прожектором куда мы держим и передаёт если я бок почешу, если ты в носу палец задержишь, если к нам подступится вражеский агент и если Гримо, особенно если Гримо, укусит хирономида. Помянутый плелся молча, изредка морщась от боли в натёртых прохудившимися волдырях и несуразности спутников. Привалились когда солнечный взобрался едва не к зениту своей власти, оттуда силился доплюнуть до земли протуберанцами, не беря в расчёт магнитное поле на Рюгене. Под ворчание Герды о, циклоп посоветовал Солею выслать домогательство, уснули. Гримо когда светило уже за отрогами Худых и кругом развешивали грязное бельё сумерки, но окончательно ещё не. Сел как опытный каторжник, огляделся как опытный обладатель кратковременной памяти и не став будить товарищей как решивший повернуть назад, предался размышлениям-инсигниям. Через четверть словно контуженный после бомбёжки и Готлиб. Открыл, осмотрелся и подсел. Вскоре и Герда. Крякнула, на ноги, оглядела сходку. Жрать давай, приветствовал Готлиб в очередной проецируя её внешность на семьдесят назад, поражаясь как мог нос так разрастись. А то у квадратного, нашего знакомца, гостеприимство в число добродетелей не, это, случайно, не смертный грех? Только встретил, сразу хвастаться адом, должно быть с задней, после чревоугодников себе уже не попросим. Съели по порции гаурины. Живой и провинциальный было навострились далее, но старуха видом дала, особенно никуда не. Ты что это расселась, мать-перемать? – Готлиб. Надо дальше шагать, в деревню мертвее мёртвого, а мы ещё мертвее сделаем. Что, сдалась, особь? Скоро за нами погоня от Солея, разберёмся, тогда что останется ветер доперекатывает А ты откуда, воображаемый киклоп телефонировал? А ты землю послушай, вытащила свой убрус, сплюнула с, во многом подтверждало презумпцию. Я же её так не берегу, пробурчал склоняясь, мне может и не расскажет. Голова в чёрном припала. Копыта, что ли, стучат? А если их там как крошек хлеба после трапезы вставной челюсти? Тогда придётся припомнить завещание Клаузевица и не затевать Семилетней. В машину не пожелал, а в той было уютно, с острова сманил в манере принуждения и незаконного воззвания к целостности нашего общества, Солея надул, головастика через канализационную трубу. Вот и отвечай, тон умиротворён, все дела, намеченные в, в область преданий, время шабаша как угнетения других, открыто признаться в своих к С. Саровскому, вступить в, по сердцу, исступления гроба Драконья, побелить печь в избе и сплавать в Нью-Йорк, написать несколько бранных и заклинаний на Бельведере. А что это такая невозмутимость? Верю, что женщин не бьют. Ну хоть ослепляющий дай. Вышел когда джентльменов лишали. Господин Готлиб, вы можете, едва начнётся схватка, рассчитывать и на меня, сзади Гримо. Я не вполне боец, буду стараться изо всех, живой для подтверждения, резко и с умеренной бестолковостью несколько лапидарных и долгосрочных. Ну, тогда бояться нечего, отвечал, раз вы, господин Гримо, взялись мне подсобить, тогда я спокоен. Вскоре на горизонте шевеление, приближающееся, помалу в сомнительную неотвратимость. На козлах единственный в капюшоне, поддавал по контрфорсам двух вороных. Приближался с, с подавляющим волю следованием закону колеса, фирновый каскад, да какой там каскад, премьера «Ринальдо» в Театре Её Величества, не остановить и не спастись бегством. Готлиб чуть в бок от лежбища, головой Гримо на противоположную, как по команде перехватили, правой за дальний от навершия, левой под пирамиды, соответствовать иннингсам. Посередине, не вставая, сноха халифа, съевшая мужа после совокупления пятьдесят назад, Герда, по бокам два нукера со швейцарскими ятаганами наготове. Карета в пяти и боковая, со стороны Гримо, неожиданность, открылась.

Торжественно открывать ворота в лабиринт нужды не. Снесены пиратским, отступление призмой безоборонительных рубежей-кривлений, может капитану нрав деревенских лучше, странствующим сэра. Одна из высоких ухостворок повержена на камень пола с возможностью наращивания, вторая перекосилась, одной петлёй. Последний час продирались чрез густые чёрного чапараля позади башни. Сэр подумывал обрушить на отряд напутственное, пред как ступить под своды, после боя и похищения книг не в расположении, хмуро глянув, понимал, как глава отряда малодушно, первым в тёмную пропасть фигур из поворотов. Телега перегружена. Помимо рыцарского и турнирного, поверх мешков с яблоками для коней лабиринта. Внутри во множестве, звёзд на колпаке у придворного. Кони решивших разведать хорошенько и погибших в переходах рыцарей. Выйдя из под гнёта хозяев могли ещё долгое жить, питаясь криптогамом со стен, в изобилии. Как мимоходом выяснил сэр, деревенские, узнав, в лабиринте конина во всех видах в перспективе, снаряжать экспедиции, побивать Лепсиуса в ближайших и выводить себе на пахарьслужбу, однако и без того внутри во множестве. Не смотря, пираты, по зарубкам на костях, их мясом. Освещения устроено не, не понадобилось факелов, масляных либо подобного, зрение превращалось в нечто, загадочным дихронизмом, в полумрачной традиции видеть, как будто факел, определённый круг осветительной, движется вместе с носителем, только безо всего этого. Начальный самым ознакомительным и широким, по нему мог в ряд, исключая телегу. Так и, пустившись в левый из четырёх представленных в конце передней, выстроились стратегическим, обмусоленным заранее. Сэр, леди, у неё в поводу конь в телегу, леди, замыкал сэр. В прошлый пересекали, но тогда маячила карта. Теперь не, однако сэр всегда и безосновательно гордился цепкой, в походе восстановил в голове и перенёс в свиток приблизительный, собираясь на месте где недопомнил. За два пути и два стояния перед ветвлениями, повстречали четырёх, накормили кальвилями, кости ещё дюжины, четыре стоящих в углах доспеха с костями и два лежащих, устанавливали, обычай. Одного коня с мёртвым в седле, без черепа и шлема. Сняли, дополнить выставку в один из углов. Сэр хотел заменить свои латные на перчатки одного из, но сэр отговорил, взывая к нежеланию предпоследнего стоять костями внутри доспеха в таком углу, никто и никогда не. Всякое мгновенье опасались нападения, к прочему в сговор с отрядом предателя сэра. В иной раз ни за что не на подобное, теперь знал, из крестового вряд ли возвратятся в замок, даже вряд ли смогут из осёдлых сделаться странствующими. По странному стечению отряд сэра на ночлег где и рассчитывал, в кургузом нефе, приблизительно на середине маршрута. Сэр первым постригся в дежуранты. По заведённому всё ж и к отряду сэра, какими бы ренегатом ни. Помянутый, так же леди, леди и сэр в совокупности с пиратской шайкой Юстаса, так же кинули зарубкости, вследствие домостроя пиратов с большей спопутностью и праздностью, лениво надзирая за, шестеро матросов перекраивают проходимость дромосов. Сэр, помимо придирчивости к толщине и прочности более обращён к похищенной во время налёта сэра, крестовый агрессивных снеговиков, ища, можно заключить из недовольства лица, торопливых и беспорядочных перелистываний, конкретную дескрипцию, имя или припутывание пасторальместности, именование замка-зуба, перелётной крепости, деревни археологов, оружия покруче скользящих пыряний, сокровища-с-подоплёкой или механизма могущего натолкнуть. Книгу по махшатам монах Юстас. Давно слышал о существовании партиуры самой короткой, воспользовался казус федерисом заполучить. В этот вечер в пиратском пытали страницы в непривычной пропорции с подтираемыми задницами.

Хартофилакс ещё долго над широкими «Невы», со временем прискучился. Не сумев определить к какому пределу, стал прохаживаться между стеллажей, разглядывая корешки, не содержащих указаний относительно биофабулы и принадлежности доксографов. У предела парменидов. Отдельной полкой все Аристотеля. «Категории», «Первая аналитика», «Вторая аналитика», «О доказательствах софистов», «Топика», «Метафизика», «Физика», «История животных», «Метеорология», «Три книги о душе», «Никомахова этика», Политика“, „Поэтика“ и „Риторика“. На понижение Платон. „Протагор“, „Фэдр“, „Георгий“, „Феэтет“, „Софист“, „Политик“, „Кратил“, „Филэб“, „Пиршество“, „Государство“, „Критий“. После титанов иные деятели, не столь монументальные в глазах. „Диалектика“ Диогена Вавилонского. Десяток томов Диогена Лаэртийского „Жизнь, учение и мнения знаменитых философов“. Фома Аквинский „Комментарии на Петра Ломбардского“ и „Суммы“. Максим Ефесский „Звёздные пути“ и „Пророчество друида“. Антисфен „Полемика против Платона“. Порфирий „Введение в категории Аристотеля“. Парменид „О природе“. Философский предел библиотеки из самых, весьма угнетало. Хартофилакс от стен обратно к сундуку, один из Наполеонов с пропагандистского монтажа Второй империи телефонировать Жозефине, сперва рассеянно, после всё неистовее думать про сказанное сёстрами. Горбуна, посягал, восстановив название единственной, скупой скудоумный репатриант, с собою. По сей час в пределе учёных, афоризмы, посмели тиражировать, из области неосуществимой магии и если бы хартофилакс, прежде чем соответствовать Готффриду, по диагонали, может отнёсся не столь критически, всего лишь высмеял и отдал позабавиться испытывающим многие похоти сёстрам. „Трактат о доброделании сиречь злоделании зиждущимися на эллинском знании anatomie составленный учеником скандинавского волхва Олибанумом Свенельдом из племени ингвеонов по итогам опытных экспериментов над самим собой.

Свой труд мы заложим с того шамканья дёснами, переводит слово «anatomie» с эллинского на общепринятый человеческий, как, собственно, «рассечение». Как и всякое знание, рассечение имеет две стороны: мысленную и действенную. С лихвой отдавшись первой и после, решившись омухоморенным сердцем на вторую, мы совершили заключение о том, тело викингское, не что иное как уменьшенный Хвергельрмир, вмещающий в себя желания накормить бездомного носителя шкуры и после с вероломством содрать на уги. И дабы научиться понимать, где и в какой части членов обретается то или иное, равно как и составить свод знаний об управлении субстанциями, начат сей анахоретный трактат.

Часть его первая: Остеология (или учение о костных тканях). Остов тела морехода, его скелет, монолит его и его стоикость, обеспечивают во славу Одина какие-то белые штыри. Они начало, с них нам и зачинать. Для сего, испив лишающего ещё Хвельгельмира из мухоморов, наточенным о Тронхеймс-фьорд ножом, отхватил нам самый из пальцев левой руки, больше не слюнить по галсу. Перетянул обрубок жгутом и поскорее, покуда из отделившегося куса не вышло всё совокупное клубление, стал очищать кость от мяса.

Итог: в костных тканях более по сердцу в битве, на них можно рассчитывать если нечем барабанить, могут торчать, из них сооружаемы орудия, они долго гниют.

Часть его вторая: Синдесмология (или нашёптывание Саксона Грамматика о связках). Тут надобно утвердить, связки в арсенале лизунов основания Биврёста, а именно те лентообразные органы, увязующие кости в одно подвижное целое, наиболее в местах сочленений, есть главные предмет рассёра ванов и асов в минуту величайшего озарения. Кости, хрящи и связки собою сообразуют твердый остов воинствующего мидгардца, на коем утверждены и к коему привязаны мягкие модсогнирпорционы и в углублениях или литофизах коего привешены и спрятаны важнейшие для шансов на Бильскирнир органы. Сам по себе костный скелет ничто, и лишь по соседству со связками он представляет сложную систему устоев и ганшпигов, приводимых в движение толикой Ёрмунганда в каждом, действующей на них извне, и оттого может быть назван органом пассивного движения.

Для достижения главной из связок, нам пришлось принести во славу Форсети диартроз левого колена.

Итог: в связках более бабских умилений, ибо они притянут за уши члены, служат движению от Рагнара до Кожаных Штанов, в них есть связь со всем и они не подчинены воле.

Часть его третья: Миология (или рецепт Андхримнира). Нами уже было глаголено, извивы Ёрмунганда потребны дристунам Рагнарёка для претворения валижестов и если связки служат ему, фенриря члены, то мышцы над движением властвуют. В силу живой сократительности волокон своих они переменяют положение костей, отчасти способствуют сообразованию полостей тела и укрытию заложенных там органов, наконец, своей массивностью главным образом определяют форму мидгардмассы и вес её. Для изучения нами была взята собственная надпяточная, одна из изряднейших, с той ноги, уже лишилась своих свойств из-за отсутствия связок колена.

Итог: в мышцах, у Одина бы выскочил последний, если бы я написал иначе, зиждется более всего, ибо они властвуют над движением, а иное из движений несёт смерть, иное увечье, иное предательство, иное бегство, иное поступь, иное глаголет.

Часть его четвёртая: Ангиология (или свистопляска вокруг пещеры Гуттунга). Эти происходят двух собою видов. Несущие кровь и расходящееся от сердца. И вторые, при посредстве известные соки асораспоряжения приходят в соприкосновение с ихором. Вместе представляются нам положением и ходом перепончатых трубок, разветвляющихся в виде Иггдрасиля или сети и пронизывающих почти все альвадоли. Для познания сосудов и тех, и иных, были вырезаны одна вена и один из узлов, прозываемых лимфатным.

Итог: сосуды с кровью несут в себе умиление через цикличное путешествие, ибо с кровью по телу всякого человека струится и нефть. Вторые же, хоть и способствуют поддержанию этой жизни, но наполнены очень лукавыми, а потому ближе к конунгам Гардарики, гуморами, ибо уж очень болезненны и в случае всемалейшей хвори всей системы, распаляются до чрезвычайности и дают знак прочим, что можно напасть.

Часть его пятая: Неврология (или вотчина Локи поиграть). Тут мы сдались духом и даже все мухоморы Асгарда с самыми раскидистыми, не дали как следует вкусить. Не станем говорить не о серединных нервах, не о головных и спинных – самых значимых из всех, не о нервах муспельхеймграниц, и, наконец, ни слова не произнесём о мерзких нам ганглиях. Скажем только, что в нервах заложено добро, которое растёт ото зла и потому нам оно непонятно. Нервы причиняют ригопасынкам боль, но спасительную, ибо он чувствует, что нельзя ходить по холодной воде, нельзя хватать за язык Фенрира, нельзя садится задом на кол, даже если это во славу Одина.

Часть его шестая: Спланхнология (или учение о внутренностях). Обширнейшее из знаний, никак своею глубиной не соизмеримое с ничтожными нашими возможностями. Посему опыты по внутренностям нашего уже безхёнирного, доканчивал учитель, величайший из волхвов Иётунфельда и могучего Иостедальсбрё. А я, скромный и нерадивый ученик его, приношу ничтожную жизнь свою на благо моего племени ингвеонов, дабы добытые нами познания, помогли им владеть собою и знать себя и окружающих.

Последующая приписка другой рукой.

Мальчишка, сколь много ты не прав и сколь много отважен, только не пытайся трахнуть валькирию, как встретишь на ледяных просторах. Ты принёс себя в жертву, да кто это заметит, ты же не забрал с собой на тот Годвинсона Второго, да и смехотворная жертва не принесёт никому пользы. Ты убил себя, что бы я рыскал в твоих внутренностях, отыскивая какие с пастями, а какие с улыбками, что может быть нелепей по неглубине предположения. Но нет, подобное не по мне, мне ещё вечером нести вергельд, не хочу чтоб по кровавости рук подумали, будто я ковырнул мечом по правде. Да, в эйровотчине обитают побуждения разного толка, но не в разных тканях его, а в разных членах как членах, как они есть, ты же учился на волхва, как думаешь, на хрен тебе нижеследующее. Спроси у Гны, кисти рук, предплечья, плечи, бёдра, голени, стопы и шея. Тринадцать сочл., тринадцать вмест. Каков вывод? На драккаре не делают выводов, поэтому я и не всхожу, придётся очень много считать. Так вот, получается, никогда в свете от Сёрланда до Эуст-Адгер не хмуриться бровям более тринадцати раз к ряду, как и не вытаскивать из под даккара к ряду тринадцати раз отдавленные ноги.

Ты отважно умер, юный Свенельд Олибанум из племени ингвеонов, валькирии встретят твою душу и заберут её на пир к Одину». Хартофилакс закрыл, на место. Сзади предупреждающее покашливание. Обернулся, на пороге застит свет старшая Печаль. Кивнул и вышел вслед в церковь, после в буйство канареечного. Присели на бизеллиум, немедленно прогнулся от омерзения. Моя сестра и сейчас настроена истерически, никак не может явиться в пору обыкновения. Быть может и хорошо, хныканье есть вручённый по недосмотру дар, надобен для облегчения голгофы, унятия жадности, жажды совокупления, помогает исторжению волос с женского тела и делает лицо красивей чем оно есть, пока влага не высохнет. Простишь нас за неучтивость того рыцаря? Разумеется нет, но привели, стало быть, так было нужно. Для меня это было небесполезно, как приснившаяся формула. Какой я страж с потерянной после урагана темницей и хранитель сросшихся кадуцеев, если на моё сокровище никто и никогда не? Ты хотел бы когда-нибудь двинуть так двинуть? – справившись с собой и переварив вышесказанные абанальности как неизбежное зло примирения. Далее между ещё более трафаретный о смерти и жизни, дословно лепить надобности. Ещё одной из теки, взялся рецензировать, когда старшая ушла покачивая уестествлёнными огузками. Автором значился Агафангел Семилуков-Бронников-Шмидт, как видно, человек с большой претензией, представлял на суд читателей «эпическую пьесу» под «В подавленье мятежа есть аспекты дележа, подавление восстанья есть насмешка мирозданью или как я стал молочником в Зоббурге». В начале, притушить подозрение, приводились действующие. «В подавленье мятежа есть аспекты дележа, подавление восстанья есть насмешка мирозданью или как я стал молочником в Зоббурге». Действующие лица: Гуан-Ди, директор библиотеки, 6381 год. Гильгамеш, шумерский царь, 4554 года. Энкиду, его друг 4549 лет. Фениус Фарсайд, филид 1198 лет. Фридрих Михаэль Пфальц-Биркенфельдский, пфальцграф, 140 лет. Каспар Хаузер, таинственная личность, около 52 лет. Пауль Йоханн Анзельм фон Фейербах, его биограф, 89 лет. Яровит, жертвователь, на чьи деньги построена библиотека, 6381 год. Александр Ипсиланти, руководитель греческой революции, 72 года. Китеж Вуковар, сын и криптобиограф Елисея Новоиорданского, 306 лет. Ксения Вуковар, его мать, 343 года. Доротея Фиманн, женщина с острой памятью, 109 лет. Людвиг Эмиль Гримм, её художник, 74 года. Мария-Анна Шикльгрубер, бабушка Гитлера, 114 лет. Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, превзошедший Цельса, 371 год. Авл Корнелий Цельс, врач и энциклопедист, 1889 лет. Николай Гоголь-Яновский, прозаик и драматург, поэт и публицист, 53 года. Фёдор Шакловитый, окольничий, 221 год. Урия Хеттеянин, израильский воин, 2714 лет. Константин Циолковский, основоположник теоретической космонавтики, 7 лет. Христиан Гюйгенс, механик, 235 лет. Фридрих Арнольд Брокгауз, издатель, 92 года. Имхотеп, зодчий, 4494 года. Мартин Цайлер, топограф, 275 лет. Су Сун, энциклопедист, 844 года. Фридрих Шиллер, поэт, 105 лет. Дмитрий Менделеев, химик, 30 лет. Александр фон Гумбольдт, учёный-энциклопедист, 95 лет. Мефодий Дёмин, стрелец, 274 года. Абу-ль-Фарадж Али ибн Хусейн ибн Мухаммад ибн Ахмад аль Умуи аль-Курайши, писатель, 967 лет. Сцена разбита на четыре части, разделённые стенами. Слева направо: каменная площадь на которой стоит очередь в библиотеку (её внутренне устройство сделано по образцу Чертковской библиотеки Москвы), расположенную в средневековом рыцарском замке. Кабинет, потолок которого (соответственно и стены), теряется в потолке театра, на сцене эта её часть образует длинную и узкую башню. В кабинете директор библиотеки и жертвователь. Ров перед замком и прижатый к нёбу подъёмный мост. На берегу рва несколько воинов и правителей разных областей. Четвёртая часть сцены, самая правая, представляет собой ход в подземелье, в котором стоит Имхотеп, Каспар Хаузер, Доротея Фиманн и Мария-Анна Шикльгрубер. Директор библиотеки сидит за столом и что-то пишет, жертвователь нетерпеливо расхаживает по кабинету. Воины и правители составились в круг и о чём-то тихо совещаются. Зодчий, таинственная личность и бабушка Гитлера что-то потеряли и, светя масляным фонарём под ноги, склонились к пыльному полу. Между ними происходит первый слышимый зрителю разговор.

Доротея Фиманн:»

Махина замка на Доротею Фиманн, перепонки прогнулись под сигналами, несколько раз пихнули в бок, бросили в спину гнилым капустным листом, обозвали старухой и показали четыре языка, предместье в Кассель. Сделалось не по зуботычинам, не по гаму людскому, трескотне механизмов и рыка и ржания вставленных в телеги и фургоны, по безлетному превосходству, от мамоны городской над деревенской. В самом Касселе почти на всех клетях поперечные. Не те смехотворные подражания из малакитника и тычин, в пример урбаническим вязали на свои селяне из предместья, натурально томлёнковые и бронзовые вошты, прикованные по всем законам межатомных связей. Голову жены между тех можно загнать с куда большей прочностию и развесить столько трубок из белья, не выдержит ни один буколический. Оказавшись в Касселе, сверять стороны пришлось с удвоенной. Здесь конторы, лавки и учрежденья власти. Люди приседали без устали в ростовщических норах, строгали милицейские демократизаторы в эргастуле, там же стенали в кандалах, там же молились и утруждались, мочились с хоров в курданёры, на улицу помои, ближе к замку попадаться двух и – трёхэтажные клети, где внизу кухмистерская, во втором торчащие между прутьев овощи (обыкновенно брюква и капуста), в мансарде снимали студиозусы, редко но бывало – коммивояжёры и террористы, в подвальных клетях, вокруг разрыты котлованы, бакалейные лавки и золотарские перевалочные пункты, в обоих видах только бочки, обитые полосами, нередко путались, желал промочить горло вином, а не мочой и наоборот, главный променад Касселя по сторонам мощён чёрным обсидианом, в середине, где колдыхали ослы и пони – белым мрамором, предметно навозом и гнилью, скользок, на подковы мастырились шипы, на перекрестьях улиц сносимые ветрами околоточные и распорядители движения, всякий держался за прутья утюгов, ветер не их в неизвестное, в каждомесячной статье расходов милиции графа на аренду участка прута, люди не желали терпеть в отчем и очаге даже части милицейского, в подворотнях строи сект и обществ, в белых и чёрных видлогах, с тонзурами, бакенбардами и бородами, готовые напасть по приказу набольших в любую-только-тыкни, на любого и любое, указанное, на одной из площадей с частым-частым сплетеньем дети в башмаках с широкими исподями и кубарями не меньше размера протомы, самые страшные места в сгрудении четыре тоннеля, два более аркбутаны, страшно не меньше, в не столь долгое, прутья обшиты деревянными филёнками сквозь не язвит гелиос, не проникает осадок, в осеннюю кроны, в зимнюю батружье, опасаются ходить, из стаи сбивается партия таких, намеренно и даже перенос на, в начальной стадии беспокойства. В коей глубокой осенью 1895-го, в половине первого пополудни, то есть в свой законный пролежней, и Готлиб Салем, в первом ряду насельников, на торжественной Л. К. и коадъютора Лукиана, расшаркивал сам киновиарх, перед всей братией, в капюшонах надвинутых глубже устава, хотя когда-то давно в рядах пестовалось затыкание, если только войска Сатаны не явились под стены. Настоятель, перед монахами (подле топтались и почётные (настолько, Готлиб, не зная нососуйские выверты, точно бы решил, самые главные и строгие трапписты среди всех траппистов сходных жопоаббатств)), барабанил на французском прочувствованную, о поделом-вору-и-мука этих двух, главное фуроронабирание, по суждению настоятеля, в пособничестве монастырю, расследовали происхождение монаха Агафангела. Про Агафангела Готлиб недавно, теперь о том сокрушение. Считалось, пришёл в монастырь вскоре после основания в XI-м. Лучше memento mori помнил все главные, да и второстепенные обители, охотно под дула сомнения память и впечатление, вкупе с внешностью, производило. Сожалел о, не успел потолковать до приезда сыщиков, рассчитывал реализовать немедленно после лизоэкспромта. Не оглашались маяки расследования и результаты, было бы отсюда-поподробнее-пожалуйста. Глорификация умноженная на аллилуйщину сыщиков, приторно, сводило зубы. До небес их доблесть во владении лупами и бестрепетность (о да, дни напролёт расспрашивать старого монаха, да копаться в библиотеке, вот уж подлинная), а так же, разумеется, ум и пенитрацию. Настоятель не единожды интригнул, во время «дела Агафангела» походя раскрыто немало побочных монастыря, ни одна конкретно не. Сделан намёк на «тайну старого корпуса», сука, аннотация без утяжеления. В старом корпусе ныне необитаемые кельи первых профессов, в одной по сию Агафангел. Пользовался привилегиями, списывали, если будет драть глотку на песнопениях, растворится в эфире. Накручивал на дрель веки в два пополуночи как и вся, не шёл ни на малую службу, ни, соответственно, на великий канон. Потом у монахов обедня и три четверти часа соприкасаться брюхами в режиме «католическое вольно», облагодетельствовал тысячелетними газами в пять тридцать, все пытались сопоставить с буднедействительностью наставления отца-аббата в зале капитула. Не вдаваясь в каждый расписания, сказать, у Готлиба не так уж мало настигнуть Агафангела и перетереть о книге и о Клеменсе Брентано, вероятнее именно от ордена противодействия в 1830-м. Если кто и мог чесать за события, давность шесть с половиной, только Агафангел, если мнемозинит как монастырь в руки иезуитов в 1626-м, о чём постоянно наставлял с точки неповторения. Было самым жутким его, хотя за без малого тысячу молитвоконцентрации случались и похуже. Одну такую в Ханау, только подумывал навестить обитель. Тогда ещё многого про орден противодействия, основала Доротея, руководил Брентано. Приметив с бакенбардами и справедливо заподозрив для себя недоброе, решил напрямую настигнуть и расспросить как полагается. Бежал со всех длинных по предзамковой аллее (Мартинеса де Паскуалли в голове давно заменили карлики, монеты в подоле и ружья не знающие промаха). Выскочил на улицу, перпендикулярно древесному авеню, успел срисовать на сетчатку как соглядатай живо в белую карету, не успевает затворить, срывается, зловеще взметнулся стек биндюжника. Готлиб останавливается и успокаивается. Белая карета в этом узле, ещё недавно вместо стен торчания, мушкетон не знающий промаха в строю рогаток. Уже не раз морщился при виде, обязательно разыщет, шарабан разделённый на волокуши с катафотами из снега это не кэб на Стрэнде.

На жухлую, перси, траву жёлтой, протухший оранжад, степи, из чёрной, крыло попавшего под извержение Везувия античного ворона, кареты квадратного, молекула Тристана, доктора Солея, ступил один из его из сатанинского инкубатора, по виду такой же, прочие окрестные старатели. И Готлиб и Гримо при виде незаметно расхохотались, ещё более незаметно изготовились пресекать, огнедышащей головы дракона в саквояже, неотличимых от заклинаний и наоборот ругательств, невозмутимой осталась на земле, грациозно сведшая свои разномастные, Луиза-Ипполита на шезлонге в Биарицце. По первому никакого оружия угрюмый с собой не, возможно и не за ними и теперь остановился предложить место, добрым друзьям, которыми они успели. Руки перед, демонстрируя дурость. Мой хозяин-руководитель действиями, квадратный доктор Солей-громовержец, выражает свою глубокую как пропасть между его и вашим интеллектами печаль вашим бесчестным как карточный фокус побегом, но возвращать вас силой, будто беременных жён, не желает, давая вам полную как кандалы с бесконечно тянущейся цепью и грузом как три пуда пуха свободу. Вы вольны идти куда вам вздумается вплоть до следующего дорожного указателя и препятствий, таких как электромагнитный ураган в спину и превращение степи в лёд, устраивать не станет. Спасибо ему под дышло, облагодетельствовал как увечья попрошайку. Провианта передал? Нет? Готлиб к карете и невзначай, дантист в рот пациента. Что-то не видать, если только сидушки не из подгоревших тульских пряников. Вам мало одной его секуляризационной милости? – поразился, да он мог бы… Провинциальный энциклопедист коротко тростью, пирамида невежливо в висок. Беззвучно, лекция о немоте, рухнул. Ткань с лица, не в месте где вбита в голову, обыкновенную физиономию зрелого, о можно колкостей-сравнений, уже не теперь. Ну вот, смертные люди, а строили из себя волхвоцарей-кащеев, торговец, оглядывая бездыханное. Повернулся к бездвижному кучеру. Ты тоже желаешь за своего хозяина или опустим благородство? Опустим, из под капюшона, из-под неустановленного могильного камня. Смею, но не задерживаю. Возница с козел, медленно, опьянённый маковой пыльцой с крупа пчелы, в обратную, остановился подле посла и нависшего, кинуть на снулого, ему кем угодно от сына до голема, оживил. Ну-ну, пошёл, торговец древностями. Сгорбился ещё, неожиданно, подобно равновесию, столбанул позвоночник, кабриоль. Может подобного и ожидал ещё в 80-м, но больно флип резво-направленным. Не успел тайный археолог поднять, покатились по земле, муштабель из линий судьбы, надеясь нового амфитриона, вцепились в горло нападавшему. Избрал данный безоружный отнятия, асфикснуть обидчика-социального провокатора, нарушившего ответственное совокупление лешего. Возница поверх торговца, преимущество во взгляде. Худо бы, в сей Гримо не подошёл, не зажмурил и не ударил всей совокупной швейцарией в черепицу. Обратным, возвращение. Обмяк, лишился, рухнул на затрепыхавшегося под, шурале в зарисовке сделался манекен. Торговец древностями отдалился, зиккурат к повиновению, посягнул добить, апологетнула Герда, уже обгорел нос и появились веснушки. Подкинутая в шезлонге пружиной, для продления эмфитевзиса, на ноги, ланическим подле замахнувшегося, наложила на черенок, теперешние бояре лапу на всесмету. На что кончаешь? Хочешь, чтоб Солей на тебя настоящее стремление, с соколами и кулевринами с трассирующими зарядами и обличающей краской? Да я на твоего Солея клал три руногруды, опустил, пихнул ногой кадавр. Надоело башмаки стаптывать, охота на карете, вот я одного и прибил, скажем, как рыцаря, за его коня, второго же отпустил, скажем, как невинного оруженосца, сама видела. Если бы он геройствовать не начал. Если б ты его подгонять не стал, он бы не начал. На карету может и верно, тон задумчивым, следующее клише в духе опасающейся за внутреннюю обстановку архива подписчицы на рассекреченные: только не уверена, что к хартии можно с уютом под гузлом. Почему может быть нельзя? – поразился. Зыбкая, фата-моргана, ризосфера. Ты когда какой-то читаешь, читал, когда ещё торговал своим барахлом, ты же через два пассажа не перескакивал? На карете будет через. Ладно, дело прошлое, ырымась, вспенила в убрус с деликатностью большей, аллопрининг квазипросвещённой абсолютистки перед протеже-взысканцами, за пазуху, поедем. Вот это дело, хлопнул холм Венеры о холм Венеры, и господин наш Гримо устал уже, как видно, воровать дирижабли. Эх, так и быть, сяду вам кучером. Обожди ты, Герда заковыляла вперёд. Мог приготовить камуфлет для возжелавших большего конокрадов. Для нас бы не стал, махнул рукой. Мы же драгоценные, всё ещё машина невзаимной любви. А для захватчиков… Ой, даже не хочу ничего придумывать, с этими на козлы. Гримо хотел погрузиться, до сего молча оглядывал темяподставлятеля, пресекли по вздёрнутой было ляжке. Потыкала в стены и пол кабинета тупым концом, соизволила усесться, делая недовольный, пиратке, вынуждена с «Летучего» на собачий цуг. Следом живой манекен с видом поднимающегося в первый класс безбилетника нашедшего на пристани два и успевший один симонировать. Звонкий хлыста, двойка за собой экипаж, Слейпнир сдёрнул с ветви лист Иггдрассиля. Катили по беспутице в степени, пусть и пределами текучести на приложенных эпюрах, подбрасывали махину с разным периодом опускания, неохотно смягчая иные из, самые ничтожные без существенных, Гримо и Герде после каждого головой о свод казалось, помещены сюда не по своей. Темнота взыграла особенными мазутами, натянул поводья, кони непослушно встали. Все на землю, чувствуя, мир вокруг изменился, вообще не земля, иная, сказанная в атласах на последних ролях планета. Пейзаж ничуть. Та же степь, теперь сильно от гор, упразднена холмистость, земля дикой бругвой, деревья если и взыгрывают в зоне торчания, одинокие и редко, похоть у скопца. Пить охота, да и трицератопсов тоже, приникший к лоснящимся Готлиб. Орловцы тяжело и часто раздували, шеи в мыле, в воздухе концентрировался иномирового пота, сказанные либо внуками Буцефалоросинанта, либо эскалировано отпочкованием. Пока по ухабам, припасённую полувсю. Тоже ещё, лихач-коляска с драной крышей выискался. Гримо возвратился в каретный апартамент, из ящика, раздвигал сидения, два ведра, мешковиной из макинтошных рукавов. Поднесли к мордам, стянули ткань, с сомнительным удовольствием и несомненным фырканьем. Эх, завидую как утки гусям, кругом Готлиб. Мне такой любезности нет. Ты, чернь, знай себе, погоняй, а пить лошадушки-экспликации станут. Если бы ты от Солея в озеро не соскочил, так мы б сейчас знали, сколько до деревни колдыхать и до деревни ли, старуха. Может после озера надо к лесу вертать или к морю. Судно застряло, в привезённых с собою паковых, ещё пятьсот лет, а в капитанской, вход завален бизань-мачтой, хартия и есть. И не было препирательствам. Лошади напились, Готлиб обошёлся, Гримо с Гердой не литанили. Предложение в духе недовольного покупателя квартиры: покатили далее. Решено поспать пока не срастутся веки. К вечеру этого показалась деревня. Первым сидящий на козлах торговец. Остановил, в полный рост, приглядываться к открывшемуся. Старуха с живым, на козлы не дали, отпихиваясь мослатыми, без приборов и возвышенностей. Деревня в низине, в природном малость разросшемся Граале. Дома с глинобитными, крыши прохудились, клоками солома и пакля, интриговали неоотсутствием. Всего не слишком, около дюжины дюжин или дюжины. Напоминала посёлок рудокопов, у подножия Худых, хоть жутко, представлялся лишь давно заброшенным, пусть и с танатокадаврами. Ползали, соревнуясь с насекомыми, лепидозавры, по выходным эукариоты покрупнее, эта же раскисшей от трупного яда, объяснить не удавалось, у всех троих уверенность, птица не могла не опалив роговое образование. Виделась яма, взволновала до антиципации конца квадратного. Чёрный зев посреди деревенской, когда-то прибредали жители, говорили о насущных, скоте, урожае, танцевали на празднествах, вели торг, прыгали через костёр, целовались, миловались, блевали, лежали в блевотине, совокуплялись, резали скот, сжигали ведьм, приносили жертвы богам, гонялись за курами, подымали из луж свиней, подымали руки к небу, недовольные участью, умирали, рождались, бежали, советовали, ругали старосту, хвалили шамана, чистили рыбу, волокли клетки, стреляли из лука, жаловались, мочились под столб, лазали на столб, прокладывали по кругу железную, жгли огонь под куполом монгольфьера, резались о стекло, передавали украдкой бычий пузырь, смотрели зубы лошадям, кричали с конца на конец, вставали на четвереньки, плели лапти, трепали пеньку, обжигали глину, надували лягушек, удаляли перепонки, сводили бородавки, молились, покрывались синяками, мокли под дождём, копали яму, слепли, прозревали, многое понимали, чего-то недопонимали, хотели видеть Александра Божиею поспешествующею милостию, императора и самодержца Всероссийского, Московского, Киевского, Владимирского, царя Казанского, царя Астраханского, царя Польского, царя Сибирского, царя Херсониса Таврического, государя Псковского и великого князя Засмоленского, Литовского, Волынского, Подольского и Финляндского, князя Эстляндского, Лифляндского, Курляндского и Семигальского, Самогитского, Белостокского, Корельского, Тверского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных; государя и великого князя Новагорода Низовския земли, Черниговского, Рязанского, Полоцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондийского, Витебского, Мстиславского и всея Северныя страны, повелителя и государя Иверских, Карталинских, Грузинских и Кабардинских земель и Армянской области, Черкасского и Горских князя и иных наследного государя и обладателя, наследника Норвежского, герцога Шлезвиг-гольштейнского, Стормарнского, Солькурского, Дитмарсенского и Ольденбургского и прочая, и прочая, и прочая, требовали подать Николая Коперника, умоляли прогнать тоску и призраки Ост-Индской, Голландской и Датской, разумели космологию, советовались не стать ли агностиками, отрицали существование гриба в псевдокультической, отрицали псевдокультическую, женились, венчались и самоистреблялись, разве не воевали. Теперь ничего этого. За исключением рытья. Что-то не видать старателя, Готлиб, соскакивая на землю. Может внутри? – тихо, к коренным вернулись молочные, Гримо. Отчего тогда не вылетают комья? – без обыкновенного каузального основания торговец. Идём туда, поймём, в духе субсистенции старуха. Предложение в духе уличной воровки детей зазевавшихся родителей: пошли. Иноходцев из обязанности тащить, пешком. О бок в чашу, к первым окраинным домам-покинутым даже лосями вигвамам. Дорога между на площадь, пояснения равнозначно обстоятельствам, разъяснено, свеча оплыла. Двери плотно, рты христианских мучеников, окна сетями с костными остатками, крыши слабым, девиационная вульва пространственно-временной нимфоманки, местом. По виду никто не умер, под вечер улицы безлюдны, все в кругу своих, принимают вечернюю, разговаривают, дети в прятки и козла, мать распутывает пряжу, намотав на растопыренные отца. Ничего этого не, отдельного потопа на каждом континенте. Деревня мертва в строгой дефиниции, единственный слепой старик-оглоед, копал, космосу непонятно зачем, свою априорную. На площадь, на экзотеологические подмостки. Размерами в четверть Рюгена и при одном косвенном упоминании мыса Горн Солея, отыскался. На завалинке одного из, потирал широкие землистые, силясь, как видно, добыть из огонь. Рядом к стене самая интеллигибельная вещь в этой, уступ. Вы от квадратного? – густым низким. Совсем обнаглели. Раньше по углам, чтоб я лопатой не пригвоздил, а теперь уже и на площадь выперлись, может ещё в мою яму золотыми слитками посрёте? Смотрел выше путников, катаракта. Не успели ответ, вновь. Да вижу, что не от доктора, слишком уж худо выглядите. У того шпики пахнут клубникой со сливками и сыром с плесенью, вы же смердите как обрызганный кёльнской водой нужник. Зачем пожаловали, дерьмоеды? По делу, Готлиб. Чтоб ты, старче, указал нам как одну штуку познать. И тут, верно, не обойтись без твоей, надеюсь не паралогизмической, ямы. И вам моя яма понадобилась, прям не яма, а олимпийский стадион. Мог сам и не спрашивать, старый затемнённый дурак, сюда кто не является, всем им яму подавай. А ты зачем её роешь, нефтяной завод открывать? Может сокровище отыскиваю, а может могилу готовлю. А почему вокруг нет земли? Это ж яма, а не окоп. Готлиб от своих в манере независимого сперматозоида, к середине площади, понятно что имея в. Внутрь заглянуть? – тут же старик. Имею намеренье. Не советовал бы. Я вон слепой как крот начала мира, и то не заглядываю, только рою. А ты зрячий, может скверное выйти и не с кем-нибудь. Ругнулся сквозь, на яму перестал, возвратившись к спутникам, поминая на ходу собирательный алхимика, виновника нынешнего геополитического в мире. О каком-то познании. Что познавать-то? Скажи, знаком ли тебе сгусток всего-по-вкоротке по имени Готффрид Новый замок, Герда. Не слыхивал. Мне хоть и девятый десяток уже, про такого не доводилось. Конечно, вот если бы тебе шла пятая сотня, тогда бы верно кошмарил по ночам, Готлиб сокрушённо, усаживаясь спиной к одному из на площади. Да можно ли столько? Да некоторым удаётся, вложив в эхо всю язвительность. Вопрос в духе членов сомнительной экспедиции ни к чему конкретному: неужто и впрямь они двинулись неверной дистанцией? Сугубо так лишь Готлиб, Герда со схожим финалом костерила торговца. Значит про какую-то там завалявшуюся под печью хартию вышедшего на пенсию добра и шмыгающего тут и там зла, в вашей деревне тоже не толковали, безнадёжно вздохнув, Салем. Да кое-кто толковал и в хартофилакса камнями пошвыривали, когда он на мосту своих сестёр в задницу драл. Хартофилакса? – встрепенулся, политая божественным удобрением фиалка, Гримо. Вступил нащупавший нужное Готлиб. Тон, сжатые вертикальным прессом соты, слог благостен, мысли Христа и почтителен, единственный внук к единственному умирающему предпредку под надзором нотариуса воспитательного дома. А не скажете ли, почтенный дедушка-мухомор, где вы этого сказанного видывали? Ты мне мёду не лей, я таких как ты хорошо познал во все, проскрипел. Вашему племени шакальему, чуть что от человека надобится, так под кожу влезете, только б. А как не нужен, тогда обеими ногами в утяжелённых сапогах по нему и не поморщитесь от хруста, зная, ваши подошвы непрогрызаемы. Если б всех таких в Царское село брали, а потом по министерствам, для России много бы хорошего не для всех вышло, побольше бы войн велось в астрале, поменьше в императорских постелях всех их резиденций, сколько тех ни есть. Ты Григория Распутина знаешь небось? Готлиб открыл, соответствовать тираде, Герда наложила на ладонь, отвлёкся на лобзание. В своей завуалировано-подхалимской манере Гримо. Простите мне мою бестактность, но как вы могли видеть хартофилакса, когда вы ходячая гемианопсия? Ну так я, может, ослеп только седмицу тому, а до того мог сквозь воду на тридцать саженей, хмыкнул. Но нет, не то, самоопровергся, являя охоту к игривости. Слеп с рождения или чуть раньше, так что за долгие свыкся. Тот хартофилакс такая столпическая фигура, значительная даже для нашей деревни, его и без зрения, как круги, когда трёшь. Готлиб, отчего-то, только теперь вполне задумался о страже переоценённого документа. Раньше голову занимал единственно путь, не спутать направление и вектор стеления неудачи, не промочить ног и не расплакаться, чтоб не потекла вокруг семи его. Выходило, ещё придётся ратоборничать с хартофилаксом, кто он такой, великое делание ему в шаровары. Если жил во времени злодея и добродетеля, невесть сколько назад, способен видеть амаврозник от рождения, совладать будет не, уже не дитя возрождения, а дитя античности, а то и ещё хуже, какой-нибудь шумер или вообще первобытный ухарь, придавший себе лоску. Совладать – нет, а если обмануть? – тут же тихий писклявый, в зависимости от времени года, суток и их сочетания Вере Холодной, в будущем актрисе немого, Ивану Славину, юристу-театралу, призраку разрушенного в 1611-м Сантьяго, будущей Чили и Иоганну Гмелину, адъюнкту химии и натуральной истории. Обмануть проще. Обмануть это не такое дело, не историческое. Всегда избегал групп по подписанию капитуляций. Боялся нечто, навсегда останется в памяти людей и в их установлении подлинности, хоть никто и не помнит, потому что не знает, но кто-то куда-то записывает. Как, интересно, этот перевёрнутый во всех мирах Ойкумены Готффрид вёл с ним свои первосущностные беседы? Вёл ли и оставил ли в карте подсказку на сей, многоступенчатую схему, рецепт левитационного, распятое по образу витрувианского тело хартофилакса с обозначенными в какие разить, просто красиво нарисованный череп с перекрещенными? Где это было? – взволнованный, первый прыщ тела, Гримо. Хм, а какого рода интерес? – старик потёр свои громадные. Вам, что ли, хартию надобно? Нам. А если их вовсе? Чего? Ни этого амфиболического зла, ни рудиментарного добра. Есть только люди с переплетённым между собою сюзеренитетом. А что тогда в хартии? – удивился живой. Поймёшь ли ты в той хоть одну морфему? Вы ведёте к тому, не скажете? Я веду спекулятивные дела. Но только если я вам солью координаты где я хартофилакса в виде кругов, ещё не значит, он вам хартию. Ты, старче, укажи, а с ним мы уже сговоримся на почве рассудочных понятий. Ты не сговоришься. Да и не интересно тебе, выпитому копыту, про демона Мару из нараки и про сердечную чакру Анахата, тебе бы философский камень, как раньше. Место не очень-то хорошее, все первобытные долины, не раскопали археологи. Возвратиться не так просто, это не Долина Царей и не дорога из Помпей, сколько не хаживало, всё там. Наше дело. Ваше, но не ваше. Там, на востоке, за моей, между лесом и прочим миром, с этой стороны перед малость болотца, что с других не, но не исключаю пространств усеянных черепами. Вопрос в духе вопроса напоследок: почему все своды на мазанках деревни уестествлены столь прихотливо, будто на них божественное дристание? Старик расхохотался и нащупывать рукой уступ. Соседи, когда умерли, очень бонанцы в эмпиреях из рук, кто быстрее, характеры без оболочек и понаделали. Ориентированное разжёвывание, под нос Готлиб, в духе Готффрида, переваливал с Лихом.

Очень любопытные, учёные кроты, пигмеи к учебнику физики, отождествлённые мухи, про себя Коловрат, расхаживая по своей так, всё перед глазами. Ни к чему мне это, ни к чему. Обману по-другому, на курсирующих сплетнях как на девиационной лютне-струне, присовокупив мифические обыкновения фабрикантов, представив как ложь ликейца. Эксплицировать, небыль фантазии издавна, не лишены правдивости, по крайней почвы, техасский молоток, кентервильский замок, румынский череп, заолешенская школа. Пересчёт имущества, удостоверение, это действительно есть, негласный арбитраж, укрепление логической связи между топологией и законом стока талых вод, возбуждение любопытства как источника квазипознания. Сплетничество великое благо, в первую для мира и во вторую для этих беззаветных старателей, если ещё и на репутации самого, тяжеловесная фуга, учесть, увиденное, покажет Коловрат, в тот же обговорено, рассчитывать на не вполне провал, скудоумное жеманство. Разумеется, сказать в шесть биолокаций, фабриканты лично за хвост подарки в послезавтрашний, недостаточно. Кто он, в сущности, такой? Секретарь Антуфьева со времён Пушечного двора или младший советник по вопросам судоходства между Курильской и Алеутской Шелихова? Говорить прямо вообще не. Все ждут высшей харизмы, приближения к трону, раз есть трон, следует баратрировать хитрее, непременно вместе с Кантидианом, поэты иногда ко двору в прямом. Дожития, всё взрыхлить и взрыхлить новоявленного подельника, не скопище, если б в распоряжении и весь завтрашний, чего нет, то, если и достанется врагу, в изменённом виде. Завтра прятаться по всем канцелярии, однако в сегодняшний короткий под сенью абодье. Только заговорщик от сидящего в холле, снабдил необходимыми, столкнулся на лестнице с одним из сакральных вертухаев. С цвергом. Описания отёчности получил от своего, после принятия в заговор едва не личного слагателя. Завидев Картерия, бешеные глаза и поскакал через две вверх, осмысленную околесицу. Стража в кубик под ключицей, предоставляя для ушей следующие: шпага, его шпага, о фабриканты, за что мне это счастье. Абордажа не заметил, продолжая таинственный эсток, промчался к жилым. Отсутствие склонности к таким злодейным аферистическим прожектам и наличие её в светско-революционной области, именно в мозаичном асоциальном поведении, выдавало в Коловрате очерствевшую от изъятой фантазии душу. Серебряная шпага с насаженными на ту корабельными штурвалами, пентаграммой Шелихова, чугунная пушка заряженная отрезанной ногой собирательного образа предателя – сопутствовала Демидову. Иди, иди, думал, останавливаясь в вершине лестницы, рассказ как часть чуда, места в партере не для вас, но вы на них окажетесь, да не позабудьте нацепить бинокли и щипать себя за руку. Хитрец у двери Картерия, заинтересовавшись стеной близко, неторопливо по сторонам – в поисках призраков. Коридор стал резко, только чтоб не переоформило между свинцовой бородой тронхеймского фьорда и задницей монахини перед циклом, вошёл в чужой. Внутри всё, паркетный лингам, стол со стулом, ворот с цепью для подъёма каминной решётки и окно на фабрику. Взломщик к полу, заняв ответственной портомойки при дворе любого бриттского, принялся. Расправившись с одним, выскользнул в коридор, никем не застигнутый к лестнице. У одного из краёв, особенно не видеться из, на две скамейки, бонитировали решающими. На одной гоголем Кантидиан, на другой Картерий с престолом, причинно-следственная в глаза Коловрату Амандином. И у него не. Возвратился к покоям, определив, напротив, вторгся. В перенос непредвиденное. В мгновенье, вся фигура уже, напротив демаскировалась, Калиник, будь он неладен, увидел оккультатирующую приятеля. Спиной к шершавости с другой, отрывистый стук, афтершток к проникновению тоже. После краткой, подивившись скрытности узуса, запутать. Эй, Амандин, ты вниз собираешься? Чего заперся? Это я, Калиник. Там Картерий уже, видно, рвёт штандарт и мечет бисер. В ответ завыл, как смог сильно каблук к полу и проскрипел несколько. С той насторожился повороту. Долго молчал, встревожено осведомился, эй, Амандин, что с тобой там сделалось? Неуступчивый толчок в дверь. Ты там что замыслил? Ну и недалёкая же ты скотина, думал Коловрат. Ну, иди уже отсюда, не видишь, высшие силы к твоему явились. И к тебе скоро явятся, чугунный ты пыточный бык. Амандин, я что-то за тебя беспокоюсь, меж тем Калиник. Ты стал странным и можешь погубить всё наше дело, ты не хочешь обсудить со мной это? Не получив никакого, даже в виде раздирающего, пробормотал: «Пойду вниз за Картерием». Четыре раза, всё стихло. Следовало поторопиться, бессмыслица, Гераклу следовало поторопиться, Наполеону следовало поторопиться, Кутузову не следовало смотреть между камней в Худых горах, Льву Толстову следовало не быть таким чёрствым с женой. Сейчас мозгляк вниз, узрит обоих, обсудят все свалившиеся и сюда, смотреть, кто шуровал. А что увидят? Пушку, знак фабриканта. Встревожатся, удивятся, проверять у себя. У одного будет, у второго только если сильно изловчиться. Вот теперь и ловчил, опять, вот Емельян П. теперь и ловчил, вот делатель делателей королей теперь и ловчил, вот Джугашвили теперь и не спал. У Калиника, аквариум с карликовыми сомами, песочные часы, разбив, можно всю гостиную горлового пения, гамак из свалявшейся паутины, понял, сейчас должны к Амандину. Едва заметно приоткрыл, сунул наружу. Дромос пуст, сконфужен параллелограмм в противоположной. Безо всякого выдворился, в дальний от всего конец, не столкнуться с надуваемыми. Теперь за Кантидианом, как исполнит свою. Прочитает отрывок о казённых Верхотурских железных и про, как фразу «глава Адмиралтейства в лице Фёдора Апраксина», расскажет о смутной тревоге, приклеилась к, акцент на слове приклеилась, если не поймут, снова, со скрытым вожделением спросит, не было ли знака и скажет, был у его товарища Коловрата, это секрет. Ну, и, конечно, о дне. На другой, с самого, больше и вместе с ним больше возможностей перебраться из коммерц-коолегии учётов в коммерц-коллегию распределения, надеясь, вчерашняя экранизация удалась, метнулся к мануфактуре. Миновал, одни, другие, третьи, четвёртые в голове, пятые в вычурах, шестые из виноградной бредины, воспользовался входом, не тем, парафией к сторожевому хламу. Зал учётов во втором империале, как и вся. Пентаметром, панцирь гидромедузы для улитки на склоне, величественен, большой палец правой ноги статуи Нового Колосса для размеренного ничтожества. Серединой толстые канефоры, врубающиеся в недостижимый свод, по обеим длинным конторы со. Подле одних скапливалась священная очередь, иные пустовали, наймиты их кто скучал, глазея по, кто старательно изветы, перекладывал кипы либо точил перья. На руку всякое столпотворение кроме Вавилонского и под стенами Трои. Появление в зале если кем и, не подлежало вниманию и занесению. Неторопливо из конца в конец, особенно у следующей, в покой распределения, малость подумав, в одну из очередей, ближайшую к дальнему торцу. Решил не втискиваться в формуляры, не дышать коллоидной суспензией, могли перепутаться мысли, иная дефензива, следовало поберечь. В очереди двенадцать тулов. Девять и три. Околачиваясь в хвосте не долее десяти, топкросснул, ради обмена тягателей по делу сертамина сертака. Скверная хронология черёда, знай заранее, не удлинял хвост. Дело у конторки со строгим, со скрипом отчаянной несмазанности, взяток меньше, необходимо. Лавировал к шкафам позади, то посовещаться с соседним, в уборную, подходил его в домино, костерили в задней, отправлялся совершить, приходила весть, в Помпеях закрылся лупанарий, он на несколько закрывал иллюминатор и печалился, то известие, Октав Мирбо закончил «Сад пыток», закрывал, выпить рюмку абсента. Очередь с ноги на ногу, менжевалась и переговаривалась, то латентная инсуррекция, то заварухе через фе, открытую желчеязву по адресу нерасторопного, давила в себе брань и от неё раздувалась, судья, третьи лица в его заявляли самостоятельные требования. На всём этом как на клавишах ноир и блан. По чьему распоряжению у нас теперь принимают на службу? – громко к стоящему перед. Лицо не знакомо. При всей деликатности дела, по каковому мы мнёмся, вместо означенной деликатности встречаем безразличие и даже издёвку. Верно, верно, покивал. Совершенно. Я вот тоже со своим решил, продолжал, только не по случаю. В общем говоря, мы с моим сохранили добрые. Это очень, всё соглашался, моббинговая размазня. В наше время всё реже. Вот и у меня… Терпеливо выслушал, с таски, греют евстахиевые трубы всё больше. Закинул главную адгезическую приманку. Агафангел, это мой, хаживал по нашему ещё вчера и сказал, по таким деликатным принимают в другой зале. Да не буровь, это в какой? – с головы очереди. Где распределяют негодяйство. Будто завели отдельную контору, но ещё не все прознали. Совершенно точно указал. Сейчас вбурюсь, вам стукну. Сам не сторонник публичности в такого рода, понимаю, при всех и про резоностимул не хочется и письменно излагать конъюнктуру, да и как там пойдёт его партия, мы не можем знать и не можем искренне пожелать ему фурора. Брифинговано без ожидаемой, но по большей благосклонно. Попросил говорившего с в случае указать, ещё помается, сам к двери в дальнем торце. Распахнул, понимая, в спину уставлена дюжина, одной за косяк, второй за саму, головой и плечами внутрь. Менее богатый пространствами, десять столов, не толклось ни одного, физиономии всех десяти на него с контроверзой в удвоении. Нашаривал портун в голбец конкретики. Близко от внития, справа. Угадывалось же, вторая и последняя из прорубленных, в дальнем торце, в караульню перед пусьерой Индий. Не глядя на эндемических, трепеща эжектором, ответственный, большей своей в зале учётов, махнул там Гвадалквивиру из бурунов-обменников, занёсся. Дочь Януса раскрытой, к ближнему от столу. Дела распределяете, да? Надобно было потянуть. Кто ты такой, в чём дело? – в замешательстве перед. Да ты не волнуйся, я же из стаи, мне тут по делу справку добыть, придвинулся ближе, в этот в зал стали пребывать. Не все, но большая, прельщённая деликатным до трепета кутикул. Раскумекав где их новоявленный, навострились к этому же, вовремя ускользнул, пользуясь образовавшейся, незамеченным подле в чулан, саморастворился в недрах. В один шум из предшествующего стих, утяжелителем петель, собственным отрешенным вниманием. В ноздри квазиострый книжной пыли, под самыми старыми коврами и шлемами в коридорах. Приучил к темноте и стал гастроскопировать. Отчаялся завершиться в левую, стена между двумя пройденными нынче не могла уместить всех демаршхудожеств. Вдоль обеих стеллажи, в синие и красные. Опасаясь обнаружения криптовероломства, приставными по узком между, вбуриться до основ, там наступления часа X. Взял с красного одну из папок, на корточки, спиной о синие полки, какие теперь кармопроделки. Содержимое внутри зыбким образом, привинченный на шурупы к корпусу подводой лодки мираж. Сперва чёрно-белой литографией, заросший щетиной, пропорционально вне присмотра, в одной высокий кувшин, поливает стену комнаты, между пальцев другой короб с серными. Чем долее вперялся, отчётливее становилось, рисунок обоев, вблизи каждый на щеках, белая корка в углах рта, чёрные, стремящиеся к свободе угри на носу, сколы на ногтях, ободки грязи под, втягивало, до пор, не задвигалась, оказался, невидимым эфором, Дьявол в Гефсиманском, Гримо Вуковар в сне, Христоф Радищев везде. Небольшое дно жизни у склона Кебнекайсе, затопила расплевавшаяся с берегами плюс дерекрутировал из армии ледник. Спасения не. Дома по самые, выплыть в водогалактике, перемалывала от зерна до муки и мучений, донельзя заманчиво, но. Кто пытался, разбивали чердакоинтеллекты об углы, ломали хомуты о фонарные, цеплялись ступнями за бельевые, притягивались руками к разбросанным тут и там мешкам с деньгами и не могли отлепиться, библиотекари плот из книг, толком не зная, как поведёт в стихии, выживали наперсники аквасудьбы. В наводнение, поток начал прощупывать отталкиваемость сакли где поджигатель и ещё двое спящих, объект иллюзии счёл своевременным пожар. В предлагаемых задорный, пусть не до оргазма у Гестии, мог бы, сам впопыхах снятую с петель дверь, выплывать к курортам. Сучье имя, Готлиб Сиверсен, отдалённое понимание, террорэклога в захолустной полном синониме «государства» Швеции, в деревеньке Кируна, благоприобретение элементов восьмой группы. Поступок сомнительной рацеи, не спешил рассовокуплять с флюгером, кольматажнуть в субстанцию, в ресноту выражения очевидного, потребовало больших вложений, сразу симпаталгия шаров. Скандинавоарендаторы с каторги, искала вся местная сеть, на дно на дне в доме общника, теперь отъехавшего по надобности проследить за поставкой тиража «Леди Макбет Мценского» в Глазго. У подносилы Дажьбога, во время в каторге, проявилась сущцель. Побил в гляделки одну книгу, Библию, часто бывает, всё начинает мститься по-новому. В случае Сиверсена мрак мраком погоняет. Узнал, Библию на шведский Христодул Замек, сын Замека, интриговал с реинкарнациями Смелого, внук Замека, ристалил с тевтонским хлыстовством, правнук Готффрида Новый, вообще ударял делом по количеству, чего ни один в XIV-м, вывести субстрат синих симургоцесарок и мануальных дьяволов. Образом видим, заинтересовался технографией Христодула и семьи, одержимый сдёрнул с каторги, надеясь нашарить потомков. Одержимый целеполаганием, сжёг прочих эстафеткоманды, не могли выдать нахождения в мире. Прячась в Кируне, починок от полярного сто миль, не явилось между заветами, на Кебнекайсе растает и уровень в аквариуме. По следам катаклизма в Европе, предугадать никто, с самовольным оживлением из целины балки на триста вёрст. Обратился к иному, уставши от талионодел. В будуарсветлице, чуточной для гостиной и обширной для кабинета, значит дом русского эмигранта в Париже, ещё один потенциальный пенитенциарник перед открытой на манер створки серванта какэмоно, «Мизантроп» Брейгеля что постарше, одолевал контрольку подручными. Рабочий кассореал, обличало в присутствии кабинет, но в другой части честерфилд и два дифроса выпотрошенной самобранкой до пола. Ждали гостей уже триста лет, судя по плесени на сыре и радужной плёнке на вине. Голоса и шаги именно в пятиминутку. Татемазурик зафиксировал пульку, на ходу к поясу линию пригодников, под столешницу обонять столпы. Едва угомонилась и опала, в апартамент двое. В смокингах и при усах, капал бриолин, на не затворённую. Ты что? – один к другому, позабыл закрыть? Как будто закрывал, охваченный, тот. Тогда, выходит, он добрался? Проверь. Экзентерировал связку, выбрал, ратифицировал в скважине. Никто не лапал до отпечатков. Особой ценностью позитив, согнана куча синатропов. Оба облегчённо, залить градусом переволнение. Отчего нам не прислуживает твой гарсон? Я отпустил его на блядки. Собеседник распределять цимлянское, одомашненный плангерд вздрогнул. Оба недоумённо, Коловрат тем паче, сунул ростр. Не поделил кубометр воздуха с прусаком познавшим харчи. Следующий бювар. Место – внутренний Солькурск. Задняя наливальня австерии на задворках. Судя по гомону бражничество-поддавон многих уже сильно херых. Хозяин или оставшийся в начале лестницы прислужник над подносом, притянутым к овощежертвеннику двумя дюжинами глиняных с питьём. Подсыпал порошки, повторяясь на более двух. Вынесено под одобрительный дублёных, горотелией, ни о каком персональном, чём-либо подобном речи не. Отштофнув, никто не пал на блёвоплашки, не выпустил пены, даже не закатились исключая удовольствие как побуждении к сему. Роман, мог аналектнуть Коловрат, «Папки». Побудительных раппортов отравоухищрения папка не.

Ухищрение пятое. Прежде чем эхинировать к самому, в, огорчу сразу, ничего нового, как и во всех прочих крипторецепт повергающий в смерть, в жизнь, в кемар и во всё такое, подвести гедонический, пусть промежуточный, как бы в том не соавтор-изгалянт, в последнее обнаглел до самого края обнагления, моет ноги в рукописи всё чаще и возмутительнее, а у неё, в конечном подведении, без того хватает. Спрятать раздражение, про намеченное и намечаемое, откровенно, раньше морщин от сощуривания. Итоги первой, по правилам этой, у меня только и будет эвентуальность контрадикции. Книга, кому-то может иначе, построена по ригоризму крайней, пусть и анархо-витиевато скроённым для мгновенного, жёсткие и вставок вроде, ни разу не появлявшийся и не упоминавшийся, какой-нибудь корабел с завихрённым ономом, не спится, ни с того ни с сего в буквах, кропанёт как однажды ночью с 27-го на 28-е 1906-го наблюдал, со всех сторон света друг к другу будто канатами и талем низкие горы, чем ближе, тем ниже, появиться не может. Эпизод, «Хартия трёх метапуримудрецов», медленно к концу. Начали вникать в разнообразные вариа, тесно между, пусть на первый забывание в буквах иных кажется закидоном фантазии ради фантазии, безотносительно к основному. Вникать и далее, в последующих и промежутках, о промежуточном. Выше дескрипция, Готлиб Салем, торговец древностями и тайный археолог, участвует в намеренно рассказчиком, в трёх временных, с разницей в два и восемьдесят, связано с записанными из разных склочников Якоба и Вильгельма, одним из лучших их помянутых, тайны мордализации де Паскуалли, так же поиском артефакта-в-перспективе, замаскированный под город-крепость Иордань. В первой история, несовершенно относительно дисфорической истинности, нанятая и оставшаяся всё запутать ещё и показать, собой не является. Эти в городе росимперии Солькурске, захватывают множество несуществующих, о нет, вполне бывавших в репортажах, далеко не в том виде, в каком. С напускным хитроумием сплетаются реальные вроде Готлиб Салема, Гримо Вуковара, Герардины Неубау и предметные географические, вроде Солькурска, Земли Димена, острова Рюгена, дома купца Соликама Рюрикова, Касселя, Ханау и Эленберга, деревни рудокопов и деревни археологов с самой возмутительной выдумкой и подлогом в характерах, действиях, манерах, произносимых унитермах и описательных абзацах. Базальным телосом ввести в сюжет музей Северина, по крайней поиск сообразно действительности. Кроме в первой попытка как на духу, записанный, появившийся по разным и в силу разных иные, вроде возводимого ковчега в лесах между Москвой, Солькурском, Иорданью и ещё какими-то, далее, Готффрида Новый, о его расследовании, свойства, проводит Л. К., допустим и был первым метафизическим человечества, так вот, расследование задачей установить пребывания в людском предмета, в нём по случайности для одних и по умышлению для, но не должен был. Раз цверги, к описанию ещё из линий чередующихся, об интриге одного из пантеона Яровита, виктимные цели не ясны, связаны с библиотекой и выстраиванием многих на одну географическую линию. Помимо того в первой явлены из жизни загадочного, на существовании настаивает Невшатель, сводящиеся к завуалированным, посредством увёрток, доступны сочинителям желающим не напрямую, должны натолкнуть внимательных вгрызателей на некоторые в событиях помянутых и тех, нозография впереди. Многое в этой для отвода. Последним, дополняющим вышеабрис, не затверждённого в закономерностях процессов позади крестового отряда с именами – грубо аллокуцированными латинскими транскрипциями, потом на два, по смыслу действий исподволь злой и обличаемый как добрый. В одном направлении, преследуют разные, по дороге всё, положено рыцарям. Повлияет. Хаотически выбранные рубрики первой, биографии тула Акимафия, самой короткой в махшаты, изъяты. Теперь о непонятно откуда. К ухищрениям Нового замка. Зачем рисовать целого кентавра… вам знакомо это существо? – в манере художника-пропагандиста Готффрид. Даже очень хорошо, я. Так вот, зачем рисовать кентавра, выводить изнутри канатами торс, ошмёточный круп, приставленные от других копыта, каждую прядь фанфаронадного, если собираешься оставить в раме одну голову? Вот так спросил. Я и малейшим намёком не давал, собираюсь делать или уже нечто. Не спорю, лейтмотив претензию на попытку схизмы от трюизма, для огорошивать ныне? Рескрипт консорту науки не. Снова за прерванный было. С Рюгена безкандально. Квадратный умел ценить, если удалось убедить в, оказаны, проникающего в горб не опасаться. Пришлось захватить с собой спинединицу. За его фальшборт отдышаться от субаквального. Тогда под капюшон маргиналий и теперь не мог, мог выдать мою неконституционную тайну. На своём аггетботе дождался пока угнетёт уключины до уровня, сперва добром пропозировал. Дал круг на обдумыванье. Во второй накинул аргументов: свободы воли каждого сверчка, тайной приверженности друидам и намекнул, есть два билета в одну пинакотеку, на Рюгене думали все, дав ещё круг. Проплывал в третий, сам бросил на ходу, нужен ещё. Когда истёк и тот, я сказал, вдобавок научу грести по-вавилонски, молча кивнул и дальше. Кончился пятый, сам сказал мне, до конца смены осталось два, тогда соскакивает с весла. На исходе шестой и один до окончания, грум почти, заметил, с лемноса обсервируют, более не мог. Пришлось приневолить. Прозвал Гоффманом. Потом сказал мне, мог бы не бить по черкоробке, он и так был согласен перебраться раньше тысячелетнего службы, но, видно, сам виноват, так размыто намекнул. Потом, после более длительного, мельком обмолвился, шутя увернуться, ату самому. Дальше к предполагаемой тандемом. Почему просто не израсходовали? Могли лимациднуть, прирезать во сне, ещё множеством ресентиментических, поднаторели только в силу времени рождения, куда лучше меня. Ну не считайте меня такой уж эмпусой. Зачем я стану убивать сходного по массе мозга, не угрожает мне и не питает скверпрожектов? К тому же корысть, нужен для более точного исполнения и вернисажа. После оставил на опушке апэзэ. С каждой позади, всё отчётливее чувствовал значительное, как разумел, хартию, и чувствовал, всё ближе. После острова долгое по степи. Через два набрели на хутор, в этакой природной чаше, укрываемый от ветров, дыма с болот, радиации из упавшего неподалёку астероида, комариных стай, смрадных вихрей, чужих глаз. Спустились, постучались к хозяевам. Мыза невелика, но для сносного жизневедения всё. Ровенник с сельтерской, клоака для шторгорнов, темворсник, конюшня, паддок для симургов, поодаль возделываемые. Подоконники ломали в чём привык парить хлебом, виннегштетской, подземной колерябией, бурым кочанным салатом, выбеленным сельдереем, мускатными тыквами, артишоками, друг другу великокняжеские ярлыки, разыгрывали шуточный Вязьмы, проводили политику строгой экономии в финансовой, сходились на тинги, утверждали редукции, спорили кто благородней Эстридсены или Фолькунги, торговали индульгенциями, пестовали непотизм, боролись против схизмы, сохраняли нейтралитет, насыпали вал по подобию Кифхойзера, организовывали встречи маркграфов, вымучивали археологические, это более всего, обтёсывали девташлар Фридриху Барбароссе, несколько раз открывали и закрывали, теоретизировали музыку, делали предсказания, в частности рождение Иоанна Тинкториса, ругались из-за того лангобарды они или бодричи, составляли хроники и фальшивые семейный ветвления, переплетая, разумеется, с истинными, рассматривали новые элементалии, назначали святых, например во время моего там канонизировали Рутгера фон Блюма, кондотьера из Бриндизи, строили флот, как мне сказали уже триста, хотя я не приметил ни одного или лодки и перестраивали орга̀ны, превращая в набивочные механизмы. Сцепился языками с геронтом, чопорно к обязанностям, понимал в них много богомиловщины. Сам ничего не, лишь кодицилы, вкушая на оттоманке, да всё собирался пойти начать яму. Яму? Зачем вам? – я его. В ответ крутил, ссылаясь на самознание касательно. Так и не начал, на обратном пути умер от старости. Подозреваю, связано с что-то вроде чем глубже, тем ценнее находка. Нежились четыре дня, дальше. Скопления стоячей с разлагающимися остатками и продолжающими развиваться, распростёрлись пошагово во все, пришлось мулов по течению, валить пехтурой. Гоффман выломал нам по флагштоку, нащупывать, пошли, себя гондольерами в бегах. Видно куда и с окраины болот, и в остальное время. Высокая, жёлтой земли насыпь, перевал, оказавшись, можно хартию. Болота целый день, с наступлением ступили на твёрдое, отброшены, стояли у перевала в долину Печали. Почему звалась именем печали? Там вместе с хартофилаксом лямку две гинандры, сёстры, умели профессионально печалиться. Но по порядку следования. На хребет дождавшись натурально утреннего. Тоже, замечу вам, терренкур не из лёгких, пфлякать вертел с кроммионской свиньёй. Насыпь крута, рендзина для отражения ядер, никаких усов, даже многощетинковых щупалец, могли бы грейфернуть. Ну это мне, присвоенному в сателлиты ни к чему. С его проворством потусторонней панды, на три порядка стремительнее, сел спиной к долине, стал как я, прошу простить за гебефреническую натуральность, корячусь, распластавшись раздавленной молекулой на макротвёрдости плато. Под конец соизволил подать, взявшись за вздёрнут на гребень, последний праведник рукой Господа, тут же позабыл о каких бы то ни. Перед нами вожделенная. С альтитуды шерстилась вся, эпитритами не особенно. На две далеко к равным синяя флегетона. Вытекала из болот и впадала в близкое там Киммерийское. Через реку, несколько к заклонной части, переброшен неширокий каменный, округлостью спину какого-нибудь из инфракласса древних и необъяснимо манящий. Так и хотелось взойти, посидеть, свесив ноги, онанировать, лёжа на солнце и зная, никто не узрит. На дальнем пляже, нордополуночном, близко терриконика, растянуто до развороченности попово гумно. Под мостом угол призрения в камне. На правом взморье хамеропсы и чинары, готовые воспорить на интрузии. Дальше по гольфстриму, около версты от моста, неладная деревянная кирха, по абрису к каабе. Нечто среднее, Альтер эго Чарльза Кондома между цеппелином и монгольфьером. За ней, с левой, халабуда. Таков глоссолалический барракон хартофилакса. Ну да мы-то с Гоффманом, на шипке, ещё не знали всей диспозиции-д, где кто и кто вообще там, не знали и где хартия, предполагая всякое, вплоть до устроенного под землёй обширного бункера, при поднятии на поверхность мог бы затмить дюжину Лепсиуса. Акционировать решил растак. Видя десонсигнации жизни, допустил ликтора реликвии, как бы не выводок. Рассудив, должны обладать чрезвычайным, взять цинизмонахрапом не удастся, сшхерились, как могли, на гребне, дожидаться ошмётков Мораны, попутно наблюдая за юдолью. Та, не сказать что бы кипела, но кое-как проистекала, вместе с вялым реки. Около полудня из церкви вымаршировал метавертухай, облачался из моего тюка, по проторенной кизилпятками к мосту. Полагаю, ему, если бы желал смотреть и вглядываться и имел в распоряжении приличный телескоп, могли быть наши протомы. До ночи не покидал, с наступлением послал Гоффмана. Рекогносцировать без языков на обратном, быть даже обнаружить. Описал и сам безмифологемно. Сказал, старинный форзац, воздеваться к галактикам особняком от прочего и, вероятнее, без каких-либо. Гоффман во тьму, я, перелёгши на горбоспину, смотреть на звёзды и ждать.

Гримо ждал. С одной стороны рамокость стискивал барбакан дома, замшелый, холодный и влажный, с другой начинавшаяся в этом дуга моста. Хоть объявленный теплооборот долины жарок и ксерозен, в щели, угораздило, столь же непременно сырость и мрачное запустение, в самых пыльных Версаля, по углам длинные банкетки под белыми чехлами, не осмеливается заходить даже Людовик XIV. В полоске света, за продолжался мост, прекращалась стена дома, не стиснутая кровавой яшмой бесцеремонность, угнетал хартофилакс, глядя на Гримо своими внимательными карими. Пока не пускаясь в дознание. В руках подаренная некогда старшей превосходящая безвкусием кубизм. Живой манекен намертво между хребтом и фанзой, не спешил открывать рот, оглядывая с интересом на ближайшее, неотвратимость конфронтации рейтаров Апокалипсиса. Кто ты такой? – наконец хартофилакс сразу на дюжине, но не эсперанто. Санкирь не враждебен, умеренную дотошность и участие неудобозастреванию. Гримо. Скверно-выносливый человек. Зачем ты здесь? Прочесть хартию добра и зла. Откуда узнал про? Намекнул один инъязовец. Как его проклятое на криптолатыни имя? Не знаю. Как сказал? По телефону. Говоришь в один рог, другой жмёшь к уху, если, конечно, приемлешь диалог. Не видя собеседника? Да. Стало быть, ты не знаешь, с кем тары-бары? На это ничего, за жизнь приучился выкручиваться и двурушничать, Далила Хитрица умноженная на Юлия Цезаря. Где это? В феодальном губернском городе Солькурске недовсеохватной Российской империи, мы и сейчас в ней, если это только не Марс. Я о нём читал всякие небылицы. Только не понимаю, хотя начал даже понимать хартию, как должно припереть, стакнулся через полые среды с, обличил существование? Телефонная будка стоит в Лазаретном саду. Через сад я часто на кладбище при костёле, там похоронена моя неверная жена явная лютеранка. Я не то что бы сильно любил или держался за связь наших заложенных в шесть ломбардов колец, однако часто любил посидеть у могилы, может и у ещё чьих-то, потому что её безлика и я скоро стал их путать, подумать и почитать выбитое на плитах. Себе-то я говорю, хожу к жене, это, говорю я себе, нормально, но на самом деле, если разобраться в порядке отягощения злом, выходит к могилам. Всё время ходил мимо этой телефонной, не задумываясь, отчего она там, то есть нет, я думал, как мне помнится, это для больных, таким образом давался шанс вызвать других врачей, потому что в той больнице служили одни косорезы. Тут иду, как раз поравнялся, раздаётся. Звонок, вроде колокольчика? Да. Эти телефонные звонят, давая сигнал к, им отвечали. Зазвонил, я обернулся, подумал, рядом кто-то, однако никого не. Тогда сам. Мы поговорили. Сообщил мне цифры, запаролить барышне, если мне захочется. Я человек довольно одинокий, а Лазаретный сад виден из моего окна, если высунуться по пояс и потому вскоре захотел пойти и поговорить. Хартофилакс внима-внимательно, вперяясь в зажатого учтиво, птичий зырк, с бо̀льшим, Крузо охереть повстречай у себя на клочке Дефо. Не спешил вызволить, ни малейшей реминисценцией понять, конфузливо, занятый живым аттитюд как-то стесняет. Так вот в одной из бесед проорал, если я так желаю просвещенья, то отчего бы мне не убить в себе хартией. Я спросил с какой и он рассказал, давно была надоена на камень, слова растворили в пергамент, затвердили течения зеброполос и что её можно, если есть сильное. А в башку не стукнуло допытаться, кто тебя за нос с расстояния? Вроде пытался, опять замялся. Раньше не было принято турусировать «вы», развязно хартофилакс. Из книг знаю, такой идиотский завёлся, сам, по редкости бесед с внешним, не обрутинился. «Ты» не из нахальства и уничижения, я, разумеется, тебя ненавижу, даже как иную форму жизни, но я не чужд учтивости и к таким, знай это. К вам совершенно не в претензии, хотел было махнуть, выяснил, плотно к стегну. Хартофилакс молча и решительно, мог отбить лбом сброшенную на Дрезден бомбу, кивнул, знак к продолжению. Ну я и согласился куда надо, а потом ко мне пришлёпал господин Готлиб, тоже желал навести макли, свёл меня с одной старухой, про сказывал, тоже желает нанизать на нос понятия и втроём пошли сюда. Хотя он говорил, следует ехать на единороге, я до последнего мучился, делаю не так. Потом думал, по дороге мы его встретим, но не встретили. Было холодно и тихо, когда убивали, последнего единорога. Да, с вами зазолы не исторгнуть, Гримо. У вас тут, значит, собрана целая? О да, не то, что бы уж очень подробная. Уход от сестёр, ситуации, добро и познание. А зло? Нет. Всё время тычется в глаза, такое не запомнить. Следует получше потрошить тексты, придумано всё так, запоминалось, потому когда трудишься нечто найти, трудно позабыть именно попалось, а все книжники противодействуют кхерхебам. А если за ним не надо гоняться, на что тогда искать, а что из них лучше и больше надобно, ещё неизвестно. Хартофилакс взывал к Гарпократу, задумчиво на. Ты не так простодушен, как мне подумалось, наконец. Думаю, ты случайный безмозглый человек и про мою долину тебе по случайности. Я шёл к ней долгие дни и только о ней и думал. Тебе нужна хартия? Только прочесть её шесть дислексических раз, хотя я и был секретарём общества, если она не слишком длинна. Люди не боги, откуда им знать про добро и зло. Совершенно точно, они и не знают, они, сколько я во всём этом разобрался и вообще их не нюансируют. Нельзя, мерзейший Гримо, никак нельзя. Но отчего? От них я слышал лишь наказание не вскрывать газгольдер. Люди ещё не отряхнули ноги от предвечного супа, незрелы рефлексиями, сиюминутны, жадны и подвержены хобби. Афазия зыбкость построений. Отчего я принялся с тобой об этом? – однажды опомнившись и одёргивая сам, изумился. Разве что с Готффридом. Тоже был мастак душу из меня. Это по карте Готффрида мы сюда и. Мне всегда мыслился превосходящий сочлен вроде каракурта, ходит когда механика совокупна с аквилоном или какое-нибудь колдовство, но карта тоже весьма коварно. Он и в долину явился не как все, делал вид и думал, облисил и титанид, и меня. Здесь с вами живут ваши сёстры? Не мои, а печали. Неужто у печали могут быть? И кто они? Такие же печали. Две печали, молчание Гримо, долина достигнута, обхождение запрета, отсутствие трапеции, Герда услала всё к чёрту, кромка отречения, это несправедливо, иное устройство, обратная зависимость условий размещения тел, завтра хартофилакс встанет засветло, возмущение в воздушно-капельной среде, искупление манекена за жизнь всех живых манекенов, сундук с двумя книгами, смерть за познание, другой хранитель, отречение от сделки, переодевание в исподнее, страус и ленивые кроты, обещание утопиться, как вернуться из долины, отрицание отказа как приятие натураутентичности, как вернуться в долину, остроконечный ответ, обманная ваза, Гримо плачет о Лжедмитрии, пространственная цепь мост – омут, линии жизненного пути, действительная сила, куда деваются недожитые годы, Гримо никогда не думал на два вперёд, довольно будет и других, внутреннее преображение героя, звёзды как далёкие куски льда в коих отражаются другие галактики, словесный портрет Герардины Неубау, вопрос хартофилакса о спутниках, неоконченный ответ Гримо. Только со мной, за спиной хартофилакса глумливый. Разрешите отрекомендоваться, провинциальный энциклопедист и археолог при Межевом, Готлиб Нараянович Салем, архитектор водонапорных башен, крипторасследователь, распорядитель музыки, теоретик восстаний, практик стихосложений и взыскатель исторической справедливости посредством в том числе и водонапорных.

Вновь отряд сэра у пилона. Видимо это и был конец их, поскольку таковы вероломные правила замка и этого похода. Таков главный явленный им знак. После привала в середине лабиринта, смазавшие сочленения, сил и надежды, взнуздали, оправили, ревизию в телеге, в зале несколько десятков яблок и вперёд, намереваясь к вечеру по другую. В некоторой угрюмости лишь сэр, жалея украденные и раздумывая, для каких надобностей сэру понадобилась именно та, китайского издателя, с двойными изъяснениями. Ехали по предполагаемому около часа, оказались в тупике, которого, как, в прошлый здесь не. Сэр невольно от скверных энтимемов к новому досадному. Пребывая в сильном и чем далее, более ирритируясь, глава отряда велел, до следующей развилки, сохраняя общее с учётом поправки. Стену не прошибить, в лабиринте и не по правилам. В предыдущий тоннель и по нему прямо, вскоре уткнувшись в единственный налево, не дававший более никаких первозимья. Навстречу вышел костлявый, накормили яблоками, тут же продристался, поехали куда возможно, получалось, вообще назад, в сторону лабиринтдеревни. Ещё через час всем кроме сэра ясно, карты в извилинах лгут. Глава неумолим, велел не останавливаться. Очевидно, ступили на какой-то иной, самый короткий, потому ещё через два из боковой галереи в широкий передний, за в лучах дневного маячило основание со свешенной из верхнего покоя. Сэр с сэром, леди и леди давно, никакого дракона им не будет, будет скверная принцесса в вышине. Давно распрощались с пиратами и поджидали когда отряд сэра наконец к башне у которой и решится. В ожидании сэр украденную книгу, знал зачем клептоманит и знал, в той в единственном из всех письменных реляцирован крестовый Сигурда Крестоносца, в парадоксальных силлогизмах. Более правдиво нежели обыкновенно принято излагать подобные, почти не развивая учение Х. и не делая на том бытиеподробных, зато с подробной на одной критии сокровищ. Сэр его и искал к нему и перешёл, пропуская все предыдущие. Отряд Сигурда возвращался домой в Норвегию. Позади Иерусалим, Сидон, Кипр, Греция, Константинополь, Болгария, Венгрия, Швабия, Бавария, но не Паннония. В ней и всё дело. Выйдя из леса, отряд крестоносцев на странного вида донжон, составленный из дерева, как видно, наспех и неосновательно, вокруг несколько костров и ходили. Сигурд уже хотел сделать аллюр на копьях, но потом, далеко не сариссофоры, всё более хрычи преклонных и его отряда не абдраганившиеся. Как оказалось, многие разумели язык, поразило снорримузу, впоследствии объяснилось, большинство из, не считая нескольких спиногнутых и крестьян, книгочеями и алхимиками. Отряд Сигурда на привал неподалёку от стоянки учёных, разбили шатры, изжарили мяса, подержали над пастями бутыли, предварительно совокупились с пленницами и Сигурд пригласил к себе в скинию верховода гелертеров, оказалось три. Имена не назывались, сказано, один из грек, другой византиец, третий славянин. Сигурд спросил, для каких целей созвалось столь странное в столь странном как Паннонская земля. Книгочеи с неохотой и окольно, покуда Сигурд не пригрозил разрушить башню и разогнать всё объединение. Тогда доискался, прибыли сбить комья земли со спрятанного в древние собрания, утраченного две или три назад и быть может почти обретённого заново. В свою очередь Сигурд вопросил, что за. Книгочеи отвечали, останки древнего музея, собранного Антиохийским, содержащего в себе следы всех квартеронских социальных форм движения материи или многих из. Что это могут быть за следы, продолжал вопрошать Сигурд. Лентикуляры, киркомотыги, апотропеи и танагры, покорно книгочеи. Однако Сигурд не верил более ни единому. Обвинил во лжи, велел своим крестойети заковать в цепи, взять под стражу их людей и самолично отправился в донжон, смотреть, какие драгоценности в. Едва не соскоблил нос об огромную пустую яму, потребовал у приведённых по приказу ответа, куда уже успели. Отвечали, покуда не нашли. Сигурд себя за предусмотрительность, в том роде, сразу не приказал уничтожить этих червей, велел накалить железных прутов и перешёл. Однако и под ними ни один из троих и ни один из трёх подручных не сказали, сокровища, тогда поверил, ещё не успели. Тогда копайте, Сигурд. Арестантов освободили и те стали. У деревянного донжона в Паннонии отряд крестоносцев три дня, ожидая. Кое-что находилось, вроде энигмических из многих составленных в квинтипостаси бронзовых со сцеплёнными маятниками, от старости не могли вращаться, фигур аргусогрифов и вообще неизвестных ктенофоров из неведомых аллювиев, эфирных и хрупких. Всё в обрамлении сгнивших обломков сундуков с ещё сохранившимися замками и скобами. Через три на Сигурда отряд самозабвенных гимнетов, стоял в Аквинкуме, там для защиты алхимиков, разделён для, не привлекать особенного к экспедиции. Когда отряд Сигурда из чрева Феронии, к военному амфитеатру немедленно гемеродром, привёл. Крестоносцы, застигнутые врасплох, вынуждены дигрессировать, прихватив с собою сундук с несколькими инженерными гривнами. После уже без особенных, кроме как в Дании у короля Нильса, в Норвегию. Отряд сэра к башне перед лабиринтом. Ждал отряд сэра и коса из башни. Заросли вокруг хорошо расчищены.

Хартофилакс со всё большим заросли бамбука, вышёл к патримонию, иногда вид церкви. Над долиной Печали как и обыкновенно, жарил неподатливые антрекоты паргелий. Ноги, обутые в пегамоидные, истоптанные до невесомости, бодро по удобной стезе мимо мачтовых пальм и искусственных кипарисов, к деревянной, но отталкивающей древоточцев церкви и спрятанной, пирамида Хуфу, за алтарём. От перлов сестёр отпадали ушраковины, несколько времени чтению. Хартофилакс останавливается на пороге и в который оглядывает своё. Ставит взятую у сестёр на пол, подле входа, смазурил, вырезать прихоть художника, зацепился стеммой за антресоль-божницу. «Противодействие арианству» Василия Анкирского, «Ода императору Константину» Присциана, «9 книг о правах, судах и законах чешской земли» Корнелия Викториана, «Героика» и «Энеида» Вергилия, Мариус Сервий «Толкования на Вергилия», «Илиада» и «Одиссея» Гомера, Плутарх «Против Калота», «О видимом на диске луны лице», «О позднем наказании безбожника», Аристофан «Критика и пояснение поэм Гомера», Люций Апулей «Апология» и «Метаморфозы». Верно всё припомнив склонился над таящим нерасставленные. К той громоздкой, начал разносить давеча, на спецификации действующих и описании ристалища тамошнего. Что-то там Доротея Фиманн.

Доротея Фиманн: Марс, Маха, Яровит, Арес, Сет, Баал, Сканда, Минерва, Бадб, Гуан-Ди, Перун и Один меня побери.

Имхотеп: Жак де Морган, Уильям Мэтью Флиндерс Питри, Эдуард-Анри Навилль, Оливье-Шарль-Камиль-Эммануэль, виконт де Руже меня побери.

Каспар Хаузер: Людвиг Баденский меня побери, Луиза-Каролина фон Хохберг меня побери, Буркард и Зауерберк меня побери.

Бабушка Гитлера: Что это вы там нашли? (Вглядывается в пол там, где светит фонарь).

Доротея Фиманн: Имхотеп обронил кусок подсказки и он исчез.

Каспар Хаузер: Не могу взять в толк, как с такой неуклюжестью можно было стать архитектором?

Имхотеп: Не архитектором, а зодчим.

Бабушка Гитлера: Ну что вам за беда, пропал, туда ему и дорога. Это который пропал, который указывал на коридор?

Доротея Фиманн: Да если бы. Тот я запомнила как тебя. Пропал с ключом от двери в покой.

Бабушка Гитлера: Ну вот и хорошо. Тот я запомнила как вас всех.

Каспар Хаузер: В таком случае не двинуться ли нам далее? Я за свою жизнь побывал во многих замках, подземельях и таинственных переходах, но этот нравится мне менее всех.

Бабушка Гитлера: Потому что здесь тебя и впрямь могут побрать, да только не твои слабосильные Зауерберки, а те, что сказала Доротея.

Имхотеп: Я сам строил этот замок и коридор и ручаюсь, что их кабинеты находятся отсюда в наибольшем отдалении.

Доротея Фиманн: Что ж они так отгородились от содеянного? Чтоб позабыть скорее?

Бабушка Гитлера: Во-первых, не от содеянного, а от останков, а во-вторых, пошли уже, чего здесь изображаться для прессы и критиков молельными истуканами.

Все четверо в свете того же фонаря идут вперёд и фонарь потихоньку затухает, скрывая и действующих лиц. Далее говорить начинают на сцене, той, что изображает кабинет.

Яровит: Не нравится мне всё это.

Гуан-Ди: Так иди вниз и проверь мост. И не мозоль мне глаза.

Яровит: Что ты там всё время пишешь?

Гуан-Ди: Уж точно не расписываю часы посещения библиотеки.

Яровит: Хотя как директор и вообще единственный служащий и мог бы.

Гуан-Ди: То, что я пишу и так заставит прийти в гармонию повиновения несколько тысяч.

Яровит: Что там тысяч, ты управься с теми двумя дюжинами внизу. Они заняли очередь, им всё ни по чём.

Гуан-Ди: Очередь священна, так же как и списки.

Яровит: Да, очередь явление порядка.

Гуан-Ди: Скоро сбросишь им на головы своих рыцарей и…

Яровит (перебивая): И что существенно изменится? Встанут в ту же очередь. Сделают её ещё длиннее.

Гуан-Ди: Ну и хорошо. Для того и затеяна общественная библиотека, чтоб в той собиралось общество и читало книги. А отряд рыцарей летящий с высоты никого не раздавит?

Яровит: Катящийся с высоты, при том под очень острым углом.

Они замолкают. Гуан-Ди за столом неторопливо макает перо в чернильницу и что-то пишет. Яровит подходит к окну и говорить начинают совещающиеся подле рва люди.

Пауль фон Фейербах: Хоффенхефер меня побери, я должен был оказаться там (показывает рукой на поднятый мост замка и переднюю стену), второй в очереди.

Александр Ипсиланти: Скоро будешь, как только Яровит поднимет свой мост.

Урия Хеттеянин: Но мы должны оказаться там раньше и не верхом на мосту.

Мефодий Дёмин: Я умею стрелять.

Пауль фон Фейербах: Там, сколько я видел, оказался даже этот напыщенный пфальцграф, а я здесь.

Александр Ипсиланти: Я бы, пожалуй, обменял вас на пфальцграфа, тот хоть умеет держать оружие. А вы вообще-то кто такой?

Пауль фон Фейербах: К вашему сведенью я криминолог.

Мефодий Дёмин: А что это?

Пауль фон Фейербах: Наука, которая изучает преступления и преступность и я её адепт от кончиков волос на голове, до роговичных отслоений на пятках.

Мефодий Дёмин: Тогда, верно, вам бы надо оказаться с чёртовой бабушкой в сей час.

Следующей сценой предстаёт двор перед закрытыми дверями в замок – общественную библиотеку. Стоящие там люди невероятно шумят и спорят. Их очередь тянется от высоких дверей, по широким каменным ступеням и вниз по грязному навозному двору к опёртой на оглобли повозке с сеном на двух колёсах. У неё завершается очередь и на ней сидит Бомбаст Парацельс, который тоже то и дело что-то выкрикивает в общий непрекращающийся спор, но реже других, многие из которых так и брызжут словами и слюной, однако очереди не раскрепляют. Из криков проступают слова вроде: «лестница», «подавись ты своим молоком», «чёрное молоко из красного сосца», «амальгама», «Серапеум», «Ди скривился как коряга», «тетрасомата», «оттаскал бы ты его за бороду», «не произноси бороду рядом с одеялом» и прочее. Хартофилакс отложил, составил складки, взял оставленную подле сундука сухарницу. Следовало бланкировать какой-нибудь, после принести безмозглым и указать. Однако, не приступая к, взял ещё из сундука, в то время пьеса раскрытая на рубеже. На переплёте: «Апология самоубийства-папы», сочинитель Эмиль Коновалов. Мотто такое: «Посвящаю Богу, который не берёт на небо себя убивших». Взял вазу и пошёл за ножом.

Готлиб решил остановить в карман нож спонтанно, вдруг подумав, не худо бы иметь, повстречаешься с этим, что-то там делает с головами. Пошёл в шахтёрский, зная, там есть рынок и где-то там же скрывается надобный. Назвал агент, навёл на клио с сокровищами Елисея, в Иордань Андраш VII, карапет Иштвана Батори. Помимо имени – Зоровавель, сообщено, возглавляет профсоюз «Первый всемирный конгресс тред-юнионов рудокопов», сведенья о внешности, рода, повстречав, сразу. В сугубой сермяге, как экспликнул, под видом профсоюза кое-чем, здесь умственный багаж не подтверждён и в чём именно, предстоит самому. Шахтёрское образование у подножия гряды, и примостилась вся, в голове означенный рынок, всё более руду, кое-где лотки с рыбой, хлебом, овощами, щётками и кухонной. На деревянных кучи и, составлены из кварца, мрамора, нефрита, гранита, глиняных кирпичей и сланца. Рынок неподалёку от Лесоруба и городской, но в то же сам шахтёрский от северных и вдоль северной же до нунатака. Едва ли не четверть и населён, по большей именно и их семьями. Шахтёры пришли скитаясь, позади родину – очаг у подножия Худых, добывали через на третий, пока волхвопаскудства. В скитаниях на третий век повстречал Старокитежский, заарканил в строительство у кряжа, и не соответствовал масштабами Худым, рудошукание не в пример. Однако сперва пришлось тесать для брандмауэров и палисадов, в награду за Елисей отписал аптерию под гетто и позволил как вздумается, поначалу не платя алькабалу. Шёл по барахольным, выискивая с ножами и слушая о чём толкуют. И здесь по большей части о рубилове. Кое-что связанное с, видел в Ханау, там ими, если верить Л. К., играли в кегли. Штаб профсоюза рудокопов в длинном одноэтажном в третьем квартале шахтёрского. Накидано штейгерами прошлого из серого с глиняной черепицей, перед формовкой и обжигом с кумачовым и длинным рядом круглых призоров, на пароходе. С обеих от крыльца насыпано по куче колотого, в связи сообразил, профсоюз не воздухоплавателей, не ростовщиков, не почтальонов и не молочников к какому бы из трёх макрокосмов не. Внутрь, поозиравшись: красно-синие на стенах, оказался в махшатной; к секретарю профсоюза, Готлиб даже афазнул дежурному секретарю, сидел в торце рябой передней в лорнетприцелах, козырьке и подтяжках, рыжий, сразу, не рудокоп. Милейший, мне надобно переговорить с Зоровавелем, где я могу его найти? С ним все хотят переговорить, нигде вы его не найдёте. Допускаю такое, однако же не подскажите ли вы мне путь, каковой наибыстрее всего приведёт к нашей, я сам из профсоюза солькурских рудокопов, председатель ответственной комиссии по очищению катакомб от мокриц. После рекомендованья глянул более, однако всё равно с. Да, мы знаем про ваши катакомбы, задумчиво он. Разумеется, одни из обширнейших, даже больше одесских, на это хмыкнул и с неким своим дромгедом. Как видно вы и сейчас много их расширяете, он, потому что в прошлом году, сколько я помню, размеры солькурских были меньше даже парижских и капуцинских. Да, мы же поставляем соль всему миру, пробормотал, чем заслужил ещё одну странного свойства никтинастию, тахителически на менее щекотливую. Так вот о пути нашей и Зоровавеля…, перебил. Стало быть, у вас много мокриц развелось? Они что же, едят в основном соль? Не знаю, что они там едят, начавший раздражаться Готлиб, наверное всё то, что едят все остальные мокрицы, но у нас там соли не остаётся, я же сказал, мы поставляем её всему миру, думаете миру нужно мало соли и у нас остаётся излишек чтобы кормить мокриц? Тем более в таком количестве, что из-за них даже была созвана ответственная комиссия во главе со мной? Тираду молча, под конец руку под стол, под, ещё издали заметил, коричневый с печатью и оттуда тифдруковый конверт, большой, с тяжёлой сургучблямбой, чем-то там формованной. Стал крутить в руках по-прежнему мимо Готлиба. Раззадорился не на шутку и собирался обрушить на голову, чтоб побрали все силы тьмы, цверги, кобальты и мокрицы, вдруг одна из дверей перголы влево, оттуда голова в обрамлении густой перманента и рекордоэспаньолки, малость до спрятанных под сюртуком и сорочкой сосцов. Кивнула, обожди малость, Иеремия и на Готлиба. Из солькурского профсоюза, председатель комиссии по мокрицам? Точно так. Прошу, прошу, давно вас дожидаюсь. Я Зоровавель. Готлиб (сразу узнаешь) и сам это (кроме кольнуло острое, уже брал на перископ, не при самых обыкновенных. Тогда подрабатывал зловещим бородачом). Кинул злобный на Иеремию и в кабинет, сокрылась мохнатая. В с такими же красно-синими по стенам и полу и круглотой, имел смутную обозреть целиком, выгоден ростом, в бинарной оппозиции к сурам, кикснул в трембач кулаком, едва за ним затворилась. Согнулся в области стана и потянул из рукава украденный, прежде чем успел пустить, разогнанный вес по спине в район почек, тут же по обеим арталам, пал на красно-синие пола, на полдетеншена решил не предпринимать к импедансу, на обретении утерянного, вправду спичировать вышибленного. Понял за что? – через некоторое Зоровавель, занял за простым профсоюзным перед окном. Готлиб, тяжело дыша, подниматься, ничего не отвечая. Нельзя лгать, что ты рудокоп и в профсоюзе, очевидное. Да я, кажется… кажется и не сказал, что я рудокоп и состою в профсоюзе, Готлиб, водружая свергнутый. Сказал лишь, что председатель комиссии… Хватит, грозно его Зоровавель. За одну ложь ты уже наказан, так не твори ещё. Ладно, не стану, вышел. Пошёл он к дьяволу со своим гостеприимством, думал провинциальный, проходя мимо согнувшегося к мешку Иеремии и на декуманус. Зачем приходил-то? – сзади из иллюминатора. Хотел спросить, не знаешь ли, куда Елисей девал ту лалару, привёз ему Андраш номер семь, через плечо и быстрыми па к рынку, затеряться, более не визитировать в шахтёрский, уж лучше еврейское, у тех хоть не в заводе односторонняя грызня. В спину ударило молчание. Нить к Зоровавелю почти клифанулась, решил во что бы то рандевнуть с внучкой Фиманн, наблюдалась в лечебнице, как видно, для смирительно-бесноватых, выяснить у, не уломал удачу в Ханау и Эльзасе, а уж очень. Как околпачить консилиум, кажется, благодаря всё той же с палеей братьев и всеми, артемидил. В той и Зоровавель, тогда не альварил, его так. В Ханау и тогда криптоархеологу пришлось участвовать, по крайней наблюдать, одно из эксцентричных в индукции. В то продолжал за домом братьев, теперь с оглядкой на берлину. Однажды как прикатила на эспланаду с бегхаузом и оттуда диада, в том и тот, миксоскопировал за ним возле. Пешком, укатила, промыли собой расстояние, грянули в парадную. Открыли, сколько мог прицелить, в проёме островерхая, оба внутрь, при этом с полисонами, Лукиаша, последним, пред по сторонам и позади шлицы на фраке, вульгарность, не полиопнул. Заранее об ассо, теперь безо всяких внутрь. Такого не стерпел. Малость выждал, злясь и обдумывая положение, решил тоже и просто брязгнуть. Когда до братоберлоги две дюжины, из-за угла ангельская таратайка, устроилась перед папертью. Сообразил, сейчас выдворятся, всего не одни, мало почаёвничали в столь бесподноготном и импрессия, за кем-то. К заду кареты, за румбом, дальним от выезда, всё равно не видимые при таком зрения циркули за понселетом. Из пенатов оба сыщика, один из карликов в боливаре из точилки. В коленях, когда закачалась в третий, пал на зады и таким в мерзопакостной компании, потянулась – понял скоро, сам проходил этим не так – к замку Штайнхайм.

Тем, спустя три пешего от форума с решетом оказались, много, нестяжателей в монастырских вотчинах. Впереди болота с пузырями ещё оставшегося на дне предвечного. Во все киблы, в стороне Большой медведицы, близко к окончанию видимости, гребень жёлтой, ограждающей долину. Трости скверно для по тимению, но менять на апофемы не лишённые корявости, не с руки, тупое шило на дурнопахнущее, без лаурилсульфата натрия мыло. Перед остановились, поверхностномысленно помолчали. Зачарованные отбившимся от рук посохом вдаль, на внешнюю плато вокруг. Так нас зыбучие учуют, неуверенно-жалобно и несообразно-открыто насмешничеству, Готлиб. Да, надо идти, марвихер-дятлом Гримо. Да, надо, эхом, произошедшим не от чего, Герда. Короткой, бараны Вазир-Мухтара, капли росы съезжающие по утренней паутине. Болота широким рвом перед замком, сочные, жёлто-зелёные, мхом, а редкой очерет-кугой, вскрики затасовавшихся урёмных, к лицу наянливые дзыки, местами одолевшая растительность вода, одухотворённые лица утопленников. Озёрца сверкали и бликовали под лучами сходившего с эмпирея. Для Гримо всё приближающийся перевал в долину и возможность помочиться на тот без, чтоб кто-то мочился на тебя или мочил тебе ноги. Не хартия, возможность перевалить. Хартия по сей миг кикиморой под навесом из невидимости, когда жёлтый всё выше над сплочённой ряской, уставший крестьянин по адресу товарищей министров. Обессиленные, обваленные по всем умётам вокруг Сонкёля, фимиам со звучанием пади, трупы гнусов на лимфоузлах, спинами к твёрди перевала, остатками ног к жиже – узкая полоска меж не могла уместить даже такого спальчика, бывший живой. Последние в этом сезоне. Видимость наилучшего. Подошвы на носках окончательный суверенитет, грязные махинаторы в полосатых, синее перетекло в белый, наружу, сонетки растрепались, облеплены хлябью всего их, в водах кругом Рюгена, но и с того часа, присобрали. Первой на ногах, с мимолётным кряхтеньем вдоль унылого окружения, только ей одной, ещё вдруг активизировавшемуся провидению. Гримо не стал из-за безразличия, Готлибу лень, но интересно. Возвратилась таща королевское разветвление, в тине, грязи, выуженную из зловония. Ну и на что? – несколько с силами Готлиб. Огонь кормить, короткий. На дальнейшее внутри ещё недостаточно, хотя пария «лучше бы нас покормила, старая дура», само собой. Гримо к производящей копание в сумке. Для удобства нужно переломать? – кивая на древесную руку-Ойкумену ряски. Да. Молча за дело. Готлиб размышлял, проделали путь, друг другу не нужны. У Герды карта? Пусть диарея к ней. У Гримо дар открывать? Звучит ещё более жалко-неосязаемо. Один он, не имея ничего полезного, к каравану неоторванным паллиативным кровопийцей, дошёл куда положено, ни они ему не, ни он им. Вот где-то тут и делается, ипостаси метаморфизировались. Готлиб самый проворный, выносливый, могущий причинить быструю и честную, без ядов и семантического коварства. Если до схватки с хартофилаксом, более у него, не забывать о своею пирамидою швейцарском, то и с хранителем можно на тропинке между мирами. Такого рода мысли прибредали в извивы провинциального, в то время Гримо марая и без того в иле, ломал что под руку. Времени около часу, в стремительном сгущении под перевалом в чуточный костырь, едва доставая джоулями до трёх копошений. Герда всем по очередной кабартме, приелся залежавшийся, декабрю снег. Запили несколькими пресной, на том без аперитива окончилась, невырытая могила. Ну что, старая? – откинулся назад, как мыслишь в долину идти? Герда молчала. А вы, господин Гримо, что-нибудь соображаете? Я, признаться, думал просто взойти, спуститься с другой и безо всяких ухищрений. Не думаю, что выйдет без ухищрений, закинул одну на другую. Там ведь этот хартофилакс. Его как-то обхитрить беспременно. Я дальше не пойду, сорвал тишину шамановыплеск. Готлиб мигом принял сидячее, даже Гримо невольно от созерцания лежащих вдаль. Как это понимать? – не сразу нашёлся торговец. Что непонятного? – пожала. Я не пойду с вами в долину, мне не нужна хартия, я не ищу встречи с. Я тоже не ищу с ним встречи, но зачем тогда пустилась? Пустилась и пустилась, тебя, что ли, спрашивать, аппетит нагулять хотела. Угомон флажолета. Готлиб бы нашёлся что, но мысли, коварную, третья гидры, осторожную, начинающий чиновник, а ведь и верно, зачем ей спускаться, вступать там в корриду и рисковать своею чешуйчатой, когда можно, подставляя под опасность куда ничтожно, дождаться его, паче синергического тюфяка, обдурить, даже убить и пожалуйста, твоя, без половых уступок пугающему хранителю с змееподобным. Сама не спешила, выбирающая женихов инфанта, раскрывать свои. И вы бы не ходили, нечто по иллюстрации. Понимаешь, какая в том мощь, первозданная, невозможно переспорить. Да застань ты его хоть спящим после трёх суток уестествления всего подряд, хоть повешенным на помосте с артелью висельных помощников на мизинцах, всё одно хартофилакса не. Значит, следует обхитрить. Строил в лице и в манерах каменную, отнюдь не испытывал во внутренних консумента. И без упреждающих старухи, весьма фестиваль с этим обсессивным чудовищем, цепным стражем-осквернителем Монмартра, никогда не от реликвии далее чем на плевок ядом. Да у него в голове и повадке мудрость тысячелетий, как же ты собрался водить его за нос? Там посмотрим, с ленцой торговец, ты же теперь не с нами. Только зря воздух сотрясать, камнепад. Вот ночью ещё кое-что обдумаю, утром разбежимся, мы с господином Гримо вверх, ты опять в болота, в коих сидеть по шею самое твоё призвание. Верно я понимаю? Или останешься ловить наши берущие разгон черепа? Если дожидаться, утрачу привлекательность на клочке, из долины вы не. Мне возвращаться и не нужно, предчувствуя новую жертву, Гримо. Ну это дело ваше. Я же ещё поживу, если придётся. Обыкновенно вслед за Гримо. Первым делом провожали. Усилила влияние на сумку, оправила складки грязного дорожного, Гримо книгу без астериона, сухо обоим душащим глину в горле и, щупая тростью и лихо исполненным протезом многолетник, восвояси. Несколько времени вслед, поплевали, нацелились. Оскальзывались, сползали, царапали и саднили пригоршни, прочие пространства верхних, чашеузлы, леонтиазисы. Готлиб с размаху дюзу в серножёлтую под на манер айсбайля, иногда проныривала, вывозила часть взятого на. Гримо покряхтывал позади-правее. Не обладал квалифсноровкой криптоархеолога, не столь расхвалено-ловок и когда-то натренирован. Говерлы спустя около двух четвертей часа, Гримо воззриться, взлетал археоптериксом, почувствовавшей собственную лень пчёлой. С альтитуды шерстилась вся, эпитритами не особенно. На две далеко к равным синяя флегетона. Вытекала из болот и впадала в близкое там Киммерийское. Через реку, несколько к заклонной части, переброшен неширокий каменный, округлостью спину какого-нибудь из инфракласса древних и необъяснимо манящий. Так и хотелось взойти, посидеть, свесив ноги, онанировать, лёжа на солнце и зная, никто не узрит. На дальнем пляже, нордополуночном, близко терриконика, растянуто до развороченности попово гумно. Под мостом угол призрения в камне. На правом взморье хамеропсы и чинары, готовые воспорить на интрузии. Дальше по гольфстриму, около версты от моста, неладная деревянная кирха, по абрису к каабе. Нечто среднее, Альтер эго Чарльза Кондома между цеппелином и монгольфьером. За ней, с левой, халабуда. Таков глоссолалический барракон хартофилакса. Гримо было беспечно восстал во весь, одёрнут бо́льшим дрефлом. Заняли лежачее, ёрзая на жёлтом фалдами. Осматривались, покупали первый пылесос, торговец силился запомнить каждую окклюзическую, где вьётся стая сирфид, где яма для испражнений, какие фигуры образуют цепочки следов, выйдет ли прохаживаться хартофилакс, не зазвонит ли в церкви тайный металлофон, какова крутизна внутреннего ската, на что лучше обратить, оказавшись вблизи и вблизи чего лучше. Появись на виду, фигура не развоплотится в невредное лучам, с эшелона насыпи даже ископыти здешнего запутанного. Готлиб кинул и в обратную, выискивая стройно-пенную старухи. Тащилась через, близкая к прохождению четверти. Ещё дальше на краю видимости дымок, старик решил запалить жертвенный самому. Хартофилакса не. Ни единое биотическое не показалось, пролежали около агача, не решаясь. Готлиб о своих каверзах, Гримо не торопил, зачарованно на место, прозаически помышлял последние. Ну что, господин мой Гримо, назад и глядя на бредущую посреди ряски. Пора идти туда. Вы как, не трухаете? Пока страха нет. Когда увидим хартофилакса, может и появится. Да у тебя и при виде дьявола лица не переменится, это профессиональный навык, зло Готлиб, вслух: ну тогда предлагаю поступить следующим, хорошо обдуманным за истекшую ночь. В долину вместе, внизу разделиться. Я к культхалабуде за деревьями, вам предлагаю к гадюшнику под мостом. Знал ли, должность хартофилакса церковной, вполне мог, как вполне мог и не, однако Гримо к шаромыжне под эстакадой, прозрев пристройку за церковью и соединив в голове взаимосвязи и двойную корысть. Живой услыхав данный заковыристый, возражать, обыкновению, не. Пожал, кивнул, первым свесил по другую насыпи и, опираясь на руки, вниз. Книгу за пазуху, трость волочил. Спустились много быстрее, как договаривались. Готлиб без всяких гаек к оазису из кедрофейхоаторов и высящейся за, Гримо забрал влево, к виадуку, как будто доверительно с ним заговорил и сосредоточил на себе всё. Без видимых глазу происшествий, никем, учитывая свою развитую совесть, не остановленный, ни малейшего миазмического препятствия, к дому, попробовал в окно, слишком высоко, завешено недавно содранной с ошмётками, все фибры души и хары вознестись над, заметил блестящее в денотате исполнения, между задней дома и опорой моста, заинтересовавшее и в чрезвычайно-идефиксическое в. Фемора между с гулькин хер, чрево раздавленного в молодости боа-констриктора, живой всеми силами, обрывая пуговицы на фраке и царапая щетинистой неповинный, но много о чём молчавший политрихум. Ещё и замаскированный под комментарий утолщал. Масленно-богатый воздыхатель, поднял в злаке мембраносумку с витым, без тампона, не думая, может нарушить ход течения от прошлого к будущим зуонам. Попытался, взойти на горб и похоть, не тут было, безвыволочно зациклился, харой, как-то особенно неловко левым мудозвоном, скверно с перспирацией, пришлось поджать пальцы ног. Неудобно, публичное объяснение. Главная досада, так и непокорённым накат над домом, стеллаж книг с невидимыми хозяевами.

По обеим стиснули пачкопоступки, так что ничего не. Цверг на полу, поджав к груди, наступления утра, в сей раз отодвинули покарать с оттягом. Мысли безрадостны со всем известным оттенком Пелленорских. Знал, не фыркнуть в архив, хотя бы уже, забыл угнать от последней сидельни. Позор на пикошатенство, какими безмозглыми прозваньями не корил. Зря, всё зря, затеяно, вписались дотянуть за него. В чулане уже изрядное, всё более трепетал, приход не впечатлённых ликторов, явление Акимафия, позор с занесением в репутацию. Не в силах более, шею от галтеля к петле, решил было, отворилась, спиною в стеллаж, понимая, блиндаж ненадёжен, известие о войне пущенное бумажным дельтапланом. Акимафий. Коловрат, безмозглый увалень-собачий бок, выходи отсюда, не убавив иллитерата. Вышел в распределения дел, пустующий, виновато воззрился на готового к вскрытию Акимафия, радостно скалившегося ему, Бафомет ландкомтуру, Кантидиана. Давай тангету, Акимафий. Про себя: да хер тебе. Забыл в чужом кармане? Да. И чем теперь таранить? – поэт в недоумении переводил. Развоплощаемся отсюда. Без не попасть. В сей Наполеон на военный к Кутузову, ваша милость Яровит с наперевес. Так и знал, что-то выпустите из области предусмотрения. Мы с Коловратом в архив, вы задовоткнитесь как надобно. Сообщение в духе сказок сблингов: так и сделали. Вторглись, Акимафий, Кантидиан и Коловрат на места. Яровит к двери архива, просто до вульгарности подавив медную, навстречу судьбе, стражезаменителям видно что. Сразу за тяжёлый двоеморховый чёрного, если из тьмы, из непосредственной. Яровит стремлением за, Коловрат на Акимафия, подбородок к груди, ввинтился пока не завибрировал. Вакуумбезсодержательность не считая паллета посередине с четырьмя сквозными, красно-банального. На полках: две книги в шагрени, четырнадцать медных фигур воинов микроэпох, стран и облачений, с ладонь, две редуцированные сертака, одна из симилора, другая из гафеля, одинакового ходоуменьшителя, несколько, высотой ровно до следующей, латунных же ксилем, со сложной системой летораслей в двумерном пространстве, на микропертулинях овальные портреты. Деревьев восемь. С одной стеллажа к внешней стороне опоры петлявый махагонный со множеством шестерёнок с тысячами впечатанных на символов, противовесов в виде армиллярных сфер, маятников в виде рыцарских башен, балансных пружин в виде свернувшихся змей, балансирных колёс в подобии мельничных жерновов, вращающихся картинных рам уменьшенного, богатым до ах, корончато-штыревыми механизмами с золотыми коронами, насаженными на гвардейские пики, фолиотами в виде весов юстиции, анкерами, штифтами и осями вращения, на подобии осей земли и лестниц через, спусковых колёс в виде тележных, импульсными зубами в виде клацанья дракона, флюгерами как на рыцарских родгнёздах, ангренажные системы всех размероракурсов, жвака-галсами – уменьшенными кандальными с гирями на концах и обыкновенного гекзаметра для карманных клепсидр с карабинами на обоих, ободами в виде бочковых, роликами с эллипсами, Архимед закладывал в основу своих для уничтожения мира, мостами баланса и мостами ангренажа в виде изогнутых каменных через Сену, Амстел и Эй, систем ремонтуаров, утерянный в Эгейском между Критом и Пелопоннесом, календарными дисками по виду, метали эллины, фрикционными креплениями, отдалённо горгулий, эксцентриками и гребёнками, в виде хаотических переплетений застывших противостояний цвергов и престолов, шпинделями в виде торчаний единорога и стальными узлами в виде, завязываются на шеях приговорённых к повешению не до полного. В самом два стержня с пустующими балстопорами, Яровит нашёл. Он, пока Коловрат каныгу стеллажа, с противоположной медиану, более подъёмный рыцарского чем похоть наперевес, сброшены и оставлены в достатке бамутов, сельвасов, аланей с холмогорками и белорунными, донжонов, бюгелей через стремнины, паромов, строений длинных и приземистых, двух дюжин дюжин в строю гонведов, башен с часами, просто гелеполей и алькасаров пограничных и морских. Не лишено искуса в лучшем, в натуральных спектра, некое выраженье: у солдат – решительность, у коров – безразличие. Помоги мне. Подошёл, принял в свои рычаги вес дальнего с несколькими не до конца шахтами. Вдвоём поднесли к батану на боковой стеллажа и ваша милость, на колени, синдесмозировал к свободным стержням. Можешь, Коловрату. Вот что ждёт твоих рыцарей. Не понял что, решил для себя впредь подальше от ухищрений, но не бросать ристалища.

Ухищрение шестое. Слава Уранозефиру, этих людей с каждым журфиксом становится всё. Так полиложил один мой много назад. Не был кровожаден, зол на провидение, не охлофобил ко всем бастардам Адама, в эти не шла никакая война, война идёт всегда, у нас не было антагонистов и не служил в концентрационном. Не любил лаун-теннис. Однажды потащил его на Уимблдонский и заставлял просиживать подряд и ночью, отквитать места. Мне нравился своим надуманным изяществом, ему отвратителен, рыбий жир рыбе. Второй, бывший с нами на Альбионе, долго молчал, вникая в логос, изрёк: «На тайбрейке каждый брейк мини». Далее последнее из ухищрений Готффрида, намеревался обвести вокруг одного из своих самого. Мы в башне, хикаятит напропалую, а в надзоре поблёскивает ипохондрический уэд и его игривая с протухшими от стольких покойников водами. Гоффман возвратился ближе к утру, едва-едва забрезжил. Принесённые вести не слишком. В доме под мостом две гинандры, хартофилакс в табернакле за капеллой. Кроме этой триады, более никого осязаемого чувствами. До отправления в вылазку, описал посланцу, по возвращении сказал, таковой не. Добавил от себя, кичится хартофилаксом, с виду хоть и немощен, на деле может небесполезен. Тоже открыл нефантастический Пиндостан. Фурнелить. Гоффман, с проворством, на нерест лосось-девственник, я, куль с рисом или горохом, едва не оборачиваясь кувырком. Велел дожидаться у подножия локального перевала, спрятавшись от посторонних как можно, сказал, попытается превратиться в крест, не выйдет, выроет себе кенотаф и засыплется на время, сам к мосту и дому. Сперва думал, иду к дому, после понял, надо на мост. Без того входил в число объектов из списка, позднее, сперва думал малость каротажнуть. Но нет, мост манил и я взошёл, узрев на несколько кем-то забытых пережаренных и протухших глазуней. С открывалась авантажная, разобранное на такты псалмония спесивца, ведута. Справа церковь, на левом кладбище с крестами и авентинами могил, внизу Янцзыпечора. С превеликим преодолевая желание немедленно, лакнул отмеренную одного из своих, в подобие самоощущения плота, с малой биссуса, эйекцировавшего промои. Вы верно уже, собирался с моста в емурину, багор под шпангоут и после, станет кашлять над обрядом, ведь видно, умерших тритопатор отчего-то хоронит, отыскать. Сам понимаю, задуманное стяжанием рискованным, флирт с великанихой в присутствии мужа, с малыми, очертания воробья на Луне, на даже подобие лаврофурора, но ничего лучшего. Возможно, правильнее, явиться и попросить скопировать или прочесть, но отчего-то уверен в узколобости по данному и ряду других принципиальных доброзлических вопросов. Стекловезикула отброшена, сам, на лету проверяя, туго ли обвязаны брёвна, в пучину. Приналёг на осознание объятый термодинамикой и в лаконичности испарений, под горбом брокателло, вежд предусмотрительно не. Расходовал оставшийся в плеврах клочок, дабы пока не новый и не выдавать вступления в фазу. Очень медленно, сквозь ресницы, выпустил и чуть не дефекацировал в шаровары. Хартофилакс надо и пронзением точно в приоткрытые мои. Я, уже мало отдавая своему, откатился в бок и вскочил. Не шелохнулся. На курбетосложенных, на мильфлёре, так и остался, глаза поднялись. Видя, не собирается агрессировать, уделил конъюнктуре. Сообразил, по калотте и жертвеннику за спиной, в автокефалии. Фотоны из открытой двери, но далеко, в другом нефа. Думал, не сумею отличить четкер от морфезависимости? – спокойно хартофилакс, поднимаясь. Прошу диспенсировать меня за этот. Книсируя спиной и головой, бросил, лихорадочно сецессию, не лежащую мимо и о экстра-класс, у позади неохраняемую в притвор. Ты человек, все люди лгут и ходят на поруках у лжи. Зачем явился в долину? За хартией, решил прикинуться дураком. Очень совокупить с мировоззрением. Люди не боги, откуда им знать про добро и зло? Не получишь хартии как ровной спины. А кто это уполномочил решать сии апории? Боги или люди, положено ли им эрудировать? Я ведь не обыкновенный троглодит как обыкновенен выдумавший плуг крестьянин, я сам рассчитал экзистенцию, топологию коварства, так отчего бы не наградить за труды? За такие труды я могу тебя только покарать. Это я решил, что презинджантропам нельзя мелодекламировать, понятен ли тебе мой антидот, о недоумок? Вынужден признать, тогда несколько вышел из себя обыкновенного и посулил хартофилаксу, мысленно, старый мудозвон, войска, залп из механических арбалетов, греческий огонь, отряд кровожадных, эскулап, рыцарей и осадные, мысли короля, башни. Пошёл на единственную, доступную в тот миг. Поняте… стал рескриптировать, не договорил, запнувшись на, вытаращенными от деймоса за тылы всё не сыплющегося дикастерийщика, на орнаментацию. Невольно, каким бы не был невозможным чертознаем и логофетом. Не тратя на йоко-тоби-гери авральнул к порталу за алтарём. Рывком, внутрь и понял, эпилог моим экстравазатом. Никакая не обитальня с чёрным входом, грёбаная библиотека, едва не в половину покинутого трансепта. До плафонов древние паллеты с инкунабулами, многие из антресолей пусты, многие заставлены до половины с большими промежутками между сафьянами, создать умкерэффект наполненности. На полу бурые кофр-ковчеги с откинутыми и оторванными. В тех сокровища местного разлива из промежутков. Заплетено паутиной, усыпано раскрошенной кокосовым околоплодником и гниющим фуражом. И посреди всего навоза в переплётах, у дальней, но не столь уж далёкой, увидел её-вполне-её, хартию-сердечный приступ. Коричневый гофр больших диапазонов, на обособленную полку, на уровне близком моему лицу если бы я поднял его телескопию. Водружён на едва виденную из-за него из распёртых челюстей подставку, не падал и не сворачивался, закостенев от содержания. Не помня себя бросился, сбоку, Атлантида раз в тысячу, вырос, посмеиваясь над тем как я пыжусь. Однако же мой, если и уступал, то самую, я после надлежащее измерение, рывку несущегося исполнять поручение Господа аполлеона, что и его почти, удерживаемый двумя пневматическими руками, взяли служить в любую королевскую или теологическую портомойню, успел таки приблизиться и прочесть три верхних «ядрический свет не». После ударен об пол и пуруша в неделимость. Очнулся на спине Гоффмана, тащил меня бесчувственного, а потом чувствовавшего почти всё, ковыляя по рясколандшафту. Возвращаться не пожелал, слишком велика была шишка на великомудром лбу. Концепцию карты, немедленно корпулировать в голове невозможные калемы. На сием Готффрид в меру триумфально и в меру скомкано, заткнулся. Мы ещё толковали о моём протографе. Сказал, вышлю ему никогда до конца не готовый для корригирования, захочется внести, для брахиграфнуть предисловие, послесловие, вообще чего угодно, стукнет в разноплановую голову. Для возвращения к маяку ссудил телегу, запряжённую сумчатыми на естествомолнии, на коей и отбыл, силясь не свести к эйдетизму всё сказанное. В тот же, вечером в звёзнопутеводном, смотрел на приколе к ничему шпионский. Много, как бы всё устроить и сочетать, позади скрип половиц, вернее всего знал, попрал мою лестницу и с чем в руках, обернулся.

Хартофилакс неторопливо обернулся и учтиво, нисколько не долее, сочлось бы картелем, оглядел явившегося в его второго не мёртвого ещё. Необходимо, поделывал криптотантал, пока одураченный им вёл застрявшие в горле и вообще, с хартофилаксом. Едва манекен к дому, приостановился, выждал, не станет ли слишком оглядываться, пошёл следом. Убеждал, верит в счастливо-фрустрационную звезду, не раз ругая, однако находя до времени приемлемым. Напоминало ту первую, сквозной образ всего и четыреста двадцать шестая, ещё в далёком теперь, когда силился, он убийца и ему можно сделать заказ. В дом не, сунулся в проём, озадачив даже его демиурга, ничего такого в живого не закладывал. Подождал, не видя возвращения, посмотреть ближе. При помощи врождённого хилиазмического упрямства неожиданную тягу взойти, ведо̀мый самыми низменными, соответствовали здешнему повсеместному тлену, решил посетить сам. Рассудил, хартии на мосту не может, место в строении, в крайнем карамболе подземелье, за неимением, отчего бы и не осмотреть лупанар. Вежливое в дверь, выждал надобное застегнуть бюстгальтер и пришпилить к панталонам чулки, решительно, водимый за нос корнет, вторгся. Комната одна, куда больших пространств, наружные очертания. До крайности многими предметами парадигмического быта и макабрического жизневедения. Дюжина дюжин развешенных повсеместно куканов с обглоданными умбрами, высохшими, безглазыми, на проскениях всевозможная, маскулинные ли хламиды, фемининные, рыцарское, отравителей и свинопасов, вперемежку с зюйдвестками, старинными, долкопачная эпоха, много лет, тиары, вышедшими из, несколько удилищ в дальнем, на полке с двумя фарфоровыми разъятыми кимвалами среди пыли пустовал деферент, хаотически реторты и бортхи, лишательеритовые, вутцевые, юфтевые, заболоневые и каолиновые, в пожухлые трахикарпусные, крошащиеся по краям, несколько бессистемно по будуараудитории полиптихов, двухъярусная в ракурсе, с растерзанными матрасами, перекрученными циновками и клееными перьями, без простыней и одеял, два бержера выше головы. В нѐжили тухесы обе патронессы. С изумлением на икса в ветоши, пустился в годину Христа, до адресата днесь. Торговец крыж через всю душу, лейтмотив об авантюриновом отлавировал. Да и правильно, к чему этот мост-спина дикобраза, когда здесь целых две страхолюдные, не слишком избалованные рачением. Моё почтение, милые дамы, прошу прощения за сие бесцеремонное в вашу приватность, но больно наслышан, и горю нетерпением совершить. Продолжали насиловать образом сетчатки, поспешил устранить досадный. Готлиб Нараянович Салем, автор всемирной энциклопедии моды, владелец одёжного дома Салем и сыновья Ван Зольца в Петербурге и Солькурске, куртуазчелобитье, разрешите узнать ваши? Ты как восстал из могилы? – одна из. Гонимый ветрами, битый дождями, с единственной мыслью, представиться вам. Культиген давнего года, уже отвечала, было открыла, опередила вторая. Такая учтивость делает вам честь. Отчего бы и не поболтать с вами напоследок. Вы ведь, должно быть, бывали во множестве мест, пока шли в нашу, так не расскажете ли? Малость обдумывал «напоследок», вновь за вожжи решительно-пространственной. В превеликом множестве, а до того случалось и в иных странах, плавать по морям и воздуху. Бывало там со мной и преинтересное. Многое не для дамских, правда, но кое-что порассказать могу. Фекальные массы по глиняным трубам. Провинциальный на хлипенький не отмеченный в описи вследствие вульгарной, пошёл чесать про разное, чего было и не было, и не могло. Вдохновенно, показания трезвого филида, ответ попугая на любую контроверзу. Подлости и корысти умалчивал, иной раз на мезальянсную добродетель и безмерно-калокагативную храбрость. Обмолвился и про своё сюда, упомянув, спас от натурального медицида тоскующего от любви к безответным идолам в Худых Лихо, прекратил существование микроада на грозящем присоединить к себе материкотверди, хоронил, не смотря, научное открытие, найденные в разгаданной им пятистенке неупокоенные двух рыцарей чья доблесть была выше идеалов. Складно-натужно, в духе придумываемых себе эдилов и гипокористов. Сёстрам, избалованным эпопеями, но не пересказами сенсаций внешнего-ореховой скорлупы, где было в нюансах правдоподобия. Рад был стараться, купил лесопилку. Проведал, всякое враньё, самое что ни на распоследнее, за ордалию, мёл, рипиды гуриями не по назначению, каждая захватываемая капля пота или семени – акрибия и стилобат. Где подпустить едкое, где острое, где вкрутить малость клубнички, но чтоб не до пошлости. Гиады трахоэпизодам особенно, флюидами выманивали новых, старательно реготировали, пунцовели, сами не замечая, подпихивали эпифизами через дастархан и отбивали взгляды. Вместо себя галантерейного политеса, обдумывал, кто бы могли быть, какова партия и имеют ли власть над ретивоочагом или ещё, этого лица королевской стражи. Ошармил до усов, к зависти другой жениться на любой, сыграть на псевдопохоронную фугу. Двойник-сказитель лихо завершил: «и с тех пор крылья у меня более не эскалируют», к невообразимому обеих, за дело реснотный. А что, милые мои крокодамы, может и вы поведаете мне, как вы коптите тут на солнцепёке, припольствуете ли с кем, каковы вообще заведения в вашей феномендолине? Никакая она не благословенная, нахмурилась старшая. Проклятая. Ну… ну отчего так сразу и проклятая. По виду её, по благоуханию дерев, да в первый черёд по прекрасным обитательницам, такого совершенно не заключишь. Уж нам как катахрезическим антропологам видней. Невольно заперхотил. И вы насилуете здесь ареал только вдвоём? Вы уж амнистируйте дотошность моего сопла, но поймите, я обыкновенный, глоток аэра, потомок, ещё вчера версировал разночтения, эйрена, не без перегибов, разумеется, то, чем кажется. Очень примириться с этим новым прецедентказусом, но не верить вам выше моих рабсил. Не вдвоём. С нами по соседству, при кирхе, ты должен был видеть её, коробит отовсюду, хартофилакс, наш самодовлеющий побратанец. Хартофилакс, повторил, что за странное имя. Имя как имя, ну быкуй. Необычайно сложно вникнуть в модус вашей долины, но я привыкну. Зачем привыкать? Ты разве собираешься остаться? Была бы у вас приличная гостиница без клопов, пожалуй бы, ну а так стану наездами. А почему это кажется нам таким нереальным? – в духе дорвавшейся до экспериментов вчерашней вирго, младшая. А почему бы ему и впрямь не потаскать сюда свои кости некоторое? Тишина как при чтении мемуаров. Встал, низко сибсам, без объяснения этиологии, соизволения выйти, не дожидаясь, таков. Тактика на эффекте обратного струирования. Припоминая свои полномочия и полномочия хартофилакса, вокруг избокомплекса-с-перебросом, неожиданно, номер судебного дела не по номенклатуре, узрел всехранителя, на молились сами не зная того все архиваурисы. Стоял у проёма образованного задней дома и нижней виадука, с кем-то диалектировал. А с кем тут можно ещё, в долине всего пяток, сёстры в доме, сам здесь. Простак-гиперборей Гримо. Застрял в этой затхлой тысячелетней щели? Вот ядрический простофиля. Напряг слух и услыхал простодушные живого: «мастер Готлиб», в каковых названный по наитию вперёд. Назвался, теперь со всё меньшим выдерживал неторопливое, в свой наряд осмеливаясь из под кокетливых некогда. Прижимал к груди деревянный лекиф с трёхголовым гренадёром. Мысль торговца семихвосткой по продолговатому мозгу. Окружность низа сопоставилась с на полке в сестрообители. Ты явился сюда за моей приёмной по всем документам дочерью хартией? Как бы это сказать…, а с чего это вы решили, что она, ну, совершенно ваша? – имитируя игривость. Чья же она тогда, любопытно послушать? Всего человечества, старый ты козёл, вот чья. Не справедливо. Срок жизни всякого слишком мал, мог созреть до познания хотя бы трилатерации, стало быть и всё помянутое тобой человечество, не отошло ещё в безымянный мир под камнем, незрело и читать хартию, не говоря уж о понимании, не. Да это же квинтэссенциальное фарисейство. Понятно ли тебе сказанное мной? Понятно, но не близко вот здесь, Готлиб левую руку к паху, вздёрнул резким арабеском, решив и в критических спектакль, по крайней, не выбрав ещё верного баратрии, заложить предпосылку или две. Только я знал, что ты, как всякий чурбан-приапист, оказался древнее своего создателя, станешь артачиться, а не для того я шёл сюда с другого предела земли. Предусмотрел, несколько подсуетился и вуаля, могу предложить вам обмен хартии на жизни двух уродливых дам-жаб, твоих соседок по этой замшелой как бок австралопитека. Тут, Готлибу хотелось бы в это, несколько заанемичил, хотя и не сказалось на выдубленной ультрафиолетом до его же имени мутагенеза. Думаешь мне есть дело до этих безмозглых оральных девственниц? Да хоть угони их в рабство на галеры, к слову сказать, будут неплохо и без устали одолевать брекватеры. Побледнел Готлиб, ещё надеясь на блеф. Хартофилакс, плотнее сжал цедильню и скорым, толкнув склеенным из галек плечом, к порталу в, опровергая превосходную браваду. Торговец, высоко выбрасывая вверх колени, опускаясь на носки и сжав бицепсами котелок, за. В цинкодом один за. Хартофилакс продвинулся и остановился, ища в сведеницах признаки аманатства, Готлиб занёс швейцарский с выдвинутой пирамидой и уже освоенный ранее дебют – что было сил опустил на потылицу старика. Ни ниц, краниум не разлетелся как после большого взрыва, голова едва вперёд, владелец одёжного дома тростью по старому дереву. Нет, не надо, заверещала младшая. Не тронь его, это наш гость, не тронь. Более ничего не соображал, снова воздел и опустил на то же. Качнулся поосновательнее. Разворачиваться к, абсолютное бессилье, ужас в животе и страх в голове. Из охватившего вывело рыдание младшей, сродни коллегиальной ревизионной поездке по стране всех, от Рюрика до Николая 2. Съехала, сжавшись в маленький зловонный, надрывно, обхватив, делало прелестней, старшая тоже прослезилась в угоду печали, не столь бурно, так же сидя на полу, успокаивала наследницу. Перестал испытывать ужас, лучше бы и он, начавшиеся незримые лучевой. Ламенто и причитания звенели в ушах, затворяя туда другим, перед плыло, плач самое сродни буйству элементалий, можно поставить на колени неполный взвод атеистов, одного хартофилакса с раздутой репутацией точно. Выронил покатившуюся по полу, за уши и на колени, что-то, по-видимому, грая. Готлиб не разбирал что, не о чём более, снова воздел и на темя. Сквозь лилейную тюрбана малость карминного, необычайно вдохновило. Провинциальный бил ещё и ещё, младшая не прекращала пьеты, хартофилакс, лишённый от разлива, более и более кровоточил, тампон Юстиции, всё сильнее и сильнее тиски истории. В дверном возник списанный в запас хартистов. В руках понятно – символ провинциального мозговарения, глаза неистовством, какового давно никто, кроме призрака жены. Высоко над, дальше чем за край, на котелок с меткостью лучшего клуба Святого Эндрюса. Захрипел, обмяк, вализой на бок, удар столь, пирамида до шишковидного тела, когда в горизонт, осталась, выдрав из рук живого. Не пёкся, выпустил и забыл эпизод. Взгляд на вазу, из горловины фацет. Хартофилакс и Готлиб по глею, какие бы ни были. Младшая перестала и ничтожно всхлипывала, широко раскрытыми на устроенное побоище. Живой манекен Гримо сидел на флоре и жадно, сотрясаясь от вожделения, читал. …ядрический свет не является дальнодействующей силой, а понятие тьмы, не совместимо с понятием динамической физической величины и оба они не могу распространяться быстрее скорости света в вакууме. …добро есть отношение негравитационной силы, действующей на тело к его ускорению, а зло – определяет силу притяжения другими телами и его собственную силу притяжения и потому оба они совместимы с принципом инвариантности законов природы относительно любой системы отсчёта. …уговор о равновесии есть аналог расстояния между двумя событиями в пространстве-времени и имя ему мировая функция. …достаточно малая по размерам локальная физическая система зла, находящаяся в гравитационном поле, по поведению неотличима от такой же системы добра, находящейся в ускоренной (относительно инерциальной системы отсчёта) системе отсчёта, погружённой в плоское пространство-время. …и всё тёмное, что есть в человеческом сосуде есть тензор кривизны, коий тождественно равен нулю и пространство-время является плоским, а всё светлое, что есть в человеческом сосуде может быть согласовано при помощи сравнения эталонов длины в перпендикулярном направлении к относительному движению инерциальных систем отсчёта. …намерения зла эквивалентны девиации геодезических линий связанных с кривизной пространства-времени, в то время как скорость намерений добра меньше скорости света. Северин из Антиохии руку приложи. Сатрап из Арголиды руку приложил. Вглядывался в энклитику, раз, другой, третий, губы сшевелились в фонетику, шуйцедесницы ответ на пирогены, как и закорки, и весь лофолит, облюбованное септицемией сдавшего сессионный предел студиозуса. Он, как будто, в записи что-то и не находил, думал, не понимает и искал снова. На ноги хартофилакс, пустили, так что ж. Одним выхватил, глянул на сестёр в духе мужа, подали худо разогретый с фальшивыми потрохами. Обе наклонение, перевели на Гримо, разумеется месмеризируя простодушного. Медленно поднялся, нет профита, порвавший ответственные скороходы, выбраться из тысячелетней, и здесь не рады. На не поименованной, деамбулаторнул, пришлёпал на тёплые округлые путепровода. Отринув авралы, почёсывая забитый мхом зад, взошёл, окинул в меру заинтересованным вельд, последнее, видел в юдоли, в богот, не случайно попытавшись сальто, разметав почки о воду.

Из омута чернильно-безвредный. Два у башни, рыцари сэра спешились. Между не последовало никакого относительно участия инфансонесов сэра в новициатской на пронию и кражи у сэра двух. Очень мало, не могли как ни в чём, приходилось соприкасаться интересами. В отношении, разумеется, башни и заточённой в той. Сэр дал понять, не приступал ни к каким эффектманёврам не дождавшись рыцарей сэра. Все понимали, это и есть итог и теперь же всё решится. Леди к башне и, сняв рукавицу, подёргала. К земле ещё сильнее, коснулась, кругом, тогда натянулась. В машикуле лицо инфанты или кем там была. Приветствие и заверение, попытаются. Колпачница в башне мало и тяжело, путаясь и надолго задумываясь. Миновала пору первой да и второй. Рыжий с отливом. В обсуждении не участвовала в силу отдалённости и предположительного слабоумия. Утверждённый вмещал аспект членовредительства. Сговорившись, однако не до нюансов, сэр без предупреждения взял притороченный к седлу рогатый бургиньот сэра, решительными гладиуса лишил левого рога. Сэр стерпел молча, сознаваясь в присваивании, признавая право сэра с ним посчитаться. План таков: 1. К концу косы торочился рог, адептка заточения, отказалась назваться или не поняла вопроса, наверх. 2. Подъём молота, сэр захватил для полевой подковки. 3. Заключённая должна вбить рог в подоконник башенного. 4. Сесть под окном так, оказаться ниже эшелона вбитого и перекинуть через косу, держа часть, ближнюю к голове, обеими. 5. Сэр, самый по весу, взбирается. 6. Убеждая или действуя силой, отрезает, вбивает второй рог рядом с первым, привязывает охватывая оба. 7. Косой пояс бабищи, спускает на руках, так же через рога, сколько хватит оставшейся. 8. Рыцари к башне телегу, сэр и сэр, на них, если понадобится, сэр и принимает. 9. Сэр спускается по косе. Растолковав, сколько можно, в башне, опустив часть про отрезание и более на вбивание рога, приступили к подъёму первого. Справилась и благополучно сбросила. К ней молот, поболее обхватив стальную. Между стволов вокруг башни любопытствующие, опасались подходить, лезть с синедрионами. И молот. Приступила к вбиванию, выпал после второго неуклюжего. Сэр посоветовал вбивать в щель, целя в разность раствора. В ответ и молот. Осерчав, сэр примотал и рог, и молот. В глубине передней лабиринта медленно подкатившая павликианская галера, пираты так же не в аффинаж. Принцесса снаряжение, приступила, снова рог. Привязали в третий. С третьего кое-как, вогнать глубже несколькими меткими и расшатать несколькими не меткими. Сэр при посредстве сэра снял колонтарь в полном, представ всё увеличивающимся в грязноватом исподнем, подступился к сброшенной. На голову однорогий, поплевал и за волосы, подёргав. За пределами взгляда заверещал механизм в барбакаре, под ногами вздыбилась, раскидывая куски регура, райграса, чёрной бругвы, деревенских, скарб из обеих телег, выломав часть лабиринта, кусок башни, без исключения рыцарей, гекатонхейрский подъемный, пропласток вне горизонта к брадителии имал альтитуду, миннезингеры покатились вниз по основанию, в свой паутиночертог, из вышли в крестовый анабазис.

Явись к нему хоть целый крестовый, никто не сунет своего нюхавшего исподнее Христа в хартию, яростно сидя в библиотеке и обдумывал всю эту заведённую им с ампелем. Оказалось, испытывается волнодисперсия когда хартия вне решительного и лапидарного доступа. Опомнился и стал верно припоминать, случилось стать послухом парафирования, талан всех хартофилаксов при всех епископах. Был не только архивариусом епископа, но и его наместником где бы не оказался, руками и головой, и так же устами, изрекая напор. Послан примасом дабы пресечь развитие комплота фейерверков, по сведеньям церкви пустил в Китае. Так далеко в то время мало кто, точной вовсе. Доставили галерой в Феодосию, откуда сказали на восток пока не достигнешь цивилизации. Ехал, пока не был схвачен племенем в леваде. Продало в другое, к радости с более мизраховыми ужимками, маяло время, возило гелиотропы далеко на юго-восток для строительства экстраординарной кумирни. Ливанские кедры, Хирам Абифф, Синедрион, финикийцы, иевусеи, Мориа, песчаник, Гебал, Суккот, Соломон и Давид. Убедил вождя отправить с камнями и таким двигался под личкой долгое по континенту, превосходил кеглем все мыслимые. Повернули к зюйду, бежал и продолжил самостоятельно по педиплену, понимая, приближается к Китаю. Вотмал описывал лазутчик епископа, возвратился и с три короба. Объясняя это странное путался в словах и всё, хартофилакс вынес из, точнее вынес епископ и как понял, нечто связанное с уничтожением индивидокрицы каким-то хитрым, завлечься должны все, не по своей, ореликтенные обманом. Набрёл на степс синекалильных коростелей, не видел, не слышал на уроках богословия. Их на высоте трёх человеческих от подножия невысокого фасги. Не трепался в описаниях, сообразил, малость заколобродил. Завлечённый птицами и из соображений взобраться повыше, узреть Китай, относительное: удельное царство, Хуанхэ, Чжоу, Лои, Уван, книга «Шуцзин», полез. Отгомонили в сторону, Китая не, в стремленье до джомолунгмы. На другой на привале войско. Не рискуя явиться, виталище в шанидаре, видел по дороге к продлённому перевалу. В той деревянная бочка с железными ободами, за два контроверзующих. Очнулся от воспоминаний, пьесу Агафангела.

Гуан-Ди: Теперь ты доволен?

Яровит: А что изменилось?

Гуан-Ди: Я так понял, ты разобрался с мостом.

Яровит: Как, интересно знать, ты это понял? Мы же оба были здесь.

Гуан-Ди: Я видел, что ты выходил. Меня-то не обманешь.

Яровит: Виновата в этом Бадб, слишком болтлива. Можешь не оправдывать её, я всё равно не поверю, только она знала секрет.

Действие переходит в подземелье. Каспар Хаузер, Бабушка Гитлера, Имхотеп и Доротея Фиманн всё куда-то идут.

Бабушка Гитлера: Чувствую, что мы уже близко.

Доротея Фиманн: А мне кажется, что делаемся только дальше.

Бабушка Гитлера: Вы просто никогда не имели дела с цвергами.

Доротея Фиманн: Ошибаетесь.

Каспар Хаузер: Так мы ищем цвергов?

Бабушка Гитлера: Конечно нет.

Каспар Хаузер: Тогда что же?

Имхотеп: Каждый своё, так мне кажется.

Доротея Фиманн: Мы ищем подтверждение мифа, что же ещё.

Бабушка Гитлера: Лично я ищу могилу своего сына.

Каспар Хаузер: Я, конечно, хочу чтоб вы все нашли что ищете, однако сам бы не отказался найти выход к свету и воздуху.

Некоторое время идут молча.

Каспар Хаузер (обращаясь к Имхотепу): А что ищете вы?

Бабушка Гитлера: Он ищет дураков, которые ещё верят, что египетские жрецы составили заговор и по сию пору всем заправляют.

Имхотеп (холодно): Позвольте я стану отвечать сам.

Бабушка Гитлера: Да сколько угодно.

Имхотеп: Если вы хотите знать что я ищу в останках этих цвергов, так это оружие против богов Асбурга.

Бабушка Гитлера: Плохо Сет надзирал над вами, мало двигал по своей махшатной доске.

Имхотеп: Как раз надзирал он очень много.

Каспар Хаузер: А я вообще ничего не слыхал об этом Асбурге, это где-то в северной Европе?

Действие переходит в очередь перед закрытыми воротами библиотеки. Скандал унялся. Очередники стоят все растрёпанные, многие тяжело дышат, кто-то откашливается, оправляется, тыкает себе в живот в целях познания, скачет на одной ноге вытряхивая что-то из уха, потирает руки, приглаживает волосы, замыкает руки в замок за спиной и поверх живота, Менделеев совершает движения, будто оглаживает бороду, которой у него, впрочем, нет.

Цельс: Приветствую наставший покой.

Обстановка сопутствующая покою в замке, провели сыщиков, следом проник, до чрезвычайности келью Агафангела в траппистском. Те же брекчированные, свод и плясопол, адамовековые, исчёркнутые алхимии и космогонии, черепа и остеолиты человеческих педипальп и нервюр, гроб с сухофруктом, стальной одр с медными шишками, изумляли. Направился в блокшив в сисситий, можно по саду, иметь какую-то передвижений. Старый корпус, никто кроме Агафангела, дромос с провалами келий по обеим, коробки, астрагалы конечностей, некоторые в факельные кольца. Следов горения в вершинах не. Осторожно по коридору заглядывая в помещения по обеим, по большей запустение, пыль с клеймами оцелотов, переярков, официантприматов, разбросанные ресконтро, непросвеченные переводчиками письмена. Агафангел в восьмой по левому аверсу. На своей барской шконке, аббат Клюни, Сен-Дени, Фульда, Санкт-Галлена, Монтекассино, Альгоя или Корвея. Кожа в старческих розеолах и гузах, ни на голове нигде ещё в видимых, брови и ресницы. Зрачки, некогда голубые, истаяли до частичного с белками. Монах, заложив обе под закосье, в пеленге открытый с мощами. Готлиб сразу раскумекал метафизическое дело совершив индуктивное, мощи в кельи вроде портрета порицателя эстетизма. Приветствовал брата во Христе и выразил желание вступить с ним в доверительную братскую, траппист с траппистом. Про давние года будешь спрашивать? – Агафангел, кося взгляд, не переменяя аббатской. Ну для начала хотел бы. Что тут было году, скажем, в 1020-м? Должно быть много чего, однако монастырь основали в 1046-м. В таком случае не просветите ли на счёт 1101-го? Монахам грешно сквернословить, но мне Господь простит, если я такого наглеца и невежду обругаю. Понял, я к вам вообще-то не по интересу вашей памяти, и так все знают… Тебя как звать? Брат Готлиб. Готлиб, Готлиб. Пруссак? С вашего позволения индиец. Индиец? Как же тебя в монастырь взяли иль ты выкрест? Я вкрест. Взяли и взяли, позволено ли мне будет изложить своё дело? Излагай. Хочу сразу прояснить, обратиться с ним я могу только к вам, к долгожителю с блестяще обставленным чердаком. Представляете, какое совпадение, события относительно вашего, то есть нашего монастыря произошло шестьдесят назад, а тут как раз вы, самый старый чернецедервиш из ныне. Так вот о деле. Означенный мною, то есть приблизительно шестьдесят тому в монастырь был привезён этакий гроссбух с ого-го начинкой, я не могу назвать вам точную гемеру и даже точный високос, но могу промежуток. С 1830-го по 1842-ой, для вас буквально вчера. Под плащом человек по имени Клеменс Брентано или Ахим фон Арним, или Беттина фон Арним. Но второй маловероятно, через год он отписал вам оставшиеся. А Мария Фиманн не могла? Опешил. Не знал никакой Марии Фиманн, однако Доротея Фиманн имела к сему эквивалентность вплотняк. А это не родственница ли матушки Доротеи? – вслух Готлиб. Ну как же, как же, чуть шевельнулся и закрыл глаза, дочь во втором колене. Дочь во втором колене это, разумеется, внучка, соображал Готлиб, идя уже по еврейскому Иордани и с жадностью в прохожих, выискивая среди надобного для получения сведений о штандорте психсанчасти. С такой материей мог, по собственному, не к каждому. Вот что за гетто. Дома преимущественно из красного, с налезающими друг на друга стрехами и чердаками той системы, посложнее самого эфирбеспорядка в понимании Святого Эльма, множеством глиносоломы, в том и под ногами, кривыми заулками, подворотнями едва не круговой поруки, мельницами, расставленными тут и там мажарами без колёс, частыми дверями и редкими заведениями в подобии крыльца или завалины, вывесками весовщиков руды, ростовщиков, ювелиров, библиотек и тайными вывесками, содержание привести не, памятуя о консервации. «Известные маслобойки Ж. Блока», «Бинты для усов, дают прелестную форму усам», «Секретные камеры Фреландта», «Подмышники Канфильда», «Потайные секстанты Уляйтера», «Космокомитет криптокартографии», «Тетрадный развал Вуковара-Коновалова», «Клистирные усики, новейшие модели», «Изобличители голоса Розенфельда и Розенблюма», «Аптекарская. Новейшие средства от подземного зрения», «Психоредукторы. Усмиряют всякую боязнь как и воскрешения», «Распекатели тортов и пирожных-бизе Иессеевых», «Самодействующий кинематограф – живая фотография. Фигуры вращаются как живые. Супруги (медовый месяц). На трапеции. Танцовщица. Наконец один (Нежный поцелуй). Драка. Фокусник. Мухомор. Цеппелин (Взгляд назад). Шахта. Колосья ржи», «Народные гармонифлюты Юлия Генриха Циммермана», «Антипир Буркгарда и Урлауба», «Герофоны и Аристон-Органы». Не конгрессировав надежного осведомителя решил в конфекцион психоредукторов, рассудив, там уж должны. Трафик, помимо того язык о колокол, оповестить хозяина лавки либо его приказчика о. Встретил Готлиба подозрительным из под широкой, пигмоиды в Ханау. Прядей к вискам не, нос сионским да и мерехлюндия в глазах, с ней подозрительность. Моё почтение, Готлиб, касаясь пальцами своего. Рад приветствовать, с безразличием. Хотел бы приобрести психоредуктор. Указанные, если это, в количествах на полках позади и один, самый, воочировал на прилавке, всякий иного габитуса. Тикали, какие-то жужжали, из двух на верхней контрпар, на батмаре, с, то хрипел, то чавкал. Какая надобна модель? Самый лучший, чтоб точно помог. Продавец на Готлиба строже. Чего вы боитесь? Я? А, понял. Так вот, беру не себе, племяннику, содержится в лечебнице где-то здесь неподалёку, в гетто, я верно не знаю где. Навещаю его в первый, так сказали, нужен психоредуктор. Не подскажете ли заодно, как мне именно пройти в лечебницу по какой она улице и под каким нумером обшарпдом? В лечебнице психоредукторы запрещены. Ну, тут такое дело. Я бы хотел пронести ему тайно. Он сам, когда бывает в уме, требует психоредуктор. Говорит, молока ему не надо, хлеба не надо, а надо психоредуктор. Так что мне ещё и по возможности меньший размерами. Меньший чем что? Чем большой самый лучший. Понимаете, надобно соблюсти пропорцию между размером и действенностью. И сказать, как пройти в эту лечебницу. Я не продам вам свой рестант. Это ещё почему? Не отвечал, строго с прибавкой теперь ещё и некоторого, на Готлиба, но ничего. Как пройти в лечебницу хоть скажите. Гарпократ, аффект, мизантропия. Ну и хрен с тобой, жид пархатый, более уесть нечем, в сердцах Готлиб и на кардо. Что-то он, как видно, разучился. За председателя комиссии не принимают, психоредукторы не дают. К визиту в скорбное надо бы получше, одна из конторщиц видела в шалмане и может. Надобно рассказать про эту Марию нечто, что б точно все, когнат. Для начала отыскать эту бич-амбулаторию. Кружил по гетто, пошёл косохлёст. Сочный и самозабвенный из низкой и жирной, зацепившейся за пик гряды. Котелок быстро набух, пообвис фетрополями. Твёрдо решил отыскать, соображая, должна обладать индивидуальными денсосигнациями вроде высокого и сада с отставленными ото всего. Поплутав по гетто ещё с четверть в голове ирифией название атласа, непременно должен составить после всего этого. «Психоредуктор окрестности сей». Хотя у этих альманашников всегда очень трудно бывает императивнуть себе фригольд на собственное.

Вытребовал себе тавтоложнуть в последнем первой этого латентно-гекатного. На меня давит N о̀рганокумплектов, вероломно и безосновательно, ставя простого лублитературы в до палестины дилогическое. Гуан-Ди, Готффрид Новый замок, даже такая сошка как этот Вертопрахов или Семилуков-Шмидт, более всего этот загадочный, так называемый, следует это признать, привнёс в первую контингент занимательных, на мой салтык, моментов-воззрений. Однако требует неукоснительного приведения своих, в то как порой входят в противоречие с аксиомными и уже люстрированными, в противном острасткирует заявить о своём во всеуслышание, на что я, теперь уже, может даже и согласен. Эталониллюстрация: в радищевальтернате меценат ям, иммигрировав в фортецию и попав в рахдониттрущобу, почти сразу натыкается на обывательский дом, в развоплощённая из Солькурска, в то как в концевом о пинкертонаде Готлиба, полностью принадлежит невидимой руке, я даже не могу разглядеть в своём засаленном жерле (позже вообще набустрофедонит, у меня нет никакого котла) и при этом очень мне, как раз много внимания эхоразведке самой и через рекогносцировку гетто и кое-что из тамошнего мироагрегата. Не могу прецедентов тургора, Готффрид через день шлёт тилацинов, да не тех, стокгольмский синдром, похлеще, отбирая текстуально по одной-две авизированной и возвращая с вотумами, глоссами, собственными эпентезами и вымарываниями. Во время нашего облегчённого каляканья-не-на-ножах не показался таким въедливым, однако когда дошло до профита, эдаковство еврейскому нотариусу, хочет влезть под кринолин к Фемиде. В связи с этим затруднительно изменить аллодную катакану и представить, Готлиб, рухнув лбом об Иордань в 1897-м вообще не витал в гетто, либо же витал, но в глаза не видывал никакого обывательского. Пусть это не фактура, однако снабдит последовательностью. Но Готффрид уже пожевал губами умеренно в отношении того пая, куда-то себе переоформил, я знал, так кармирует и возвратил с тем, нечто из переписал я сам по его указке. Он в достаточной охлократ на участке Димена и я не хочу с ним недоброхотствовать, кроме сам обетовал ему всякую фамильярность в касательстве, знал бы тогда, сколько он себе. Гуан-Ди. Вообще действующая персонификация абсолюта, только открывший для себя реторсию беллетристики, оттого щепетильный до обретения подмышек, но неумелый. Всё носится со своей кашей из войны, разыскивает эти военнопереворотные истории и циклические письма, в пусть и отдалённо между, точнее суггестирующие на эвентуальность друг друга. Всё это он шлёт, иной присест и приносит интимно, петицирует, но не слушает герусии, неравнодушен, что нахироганил я сам и как это будет коррелировать с его. Я не знаю как. Вообще-то нитей много, но он рекламацирует насучить больше, требует дезинформировать и грацировать, а здесь ещё эти недовольные Изуверовы и Шмидты, случайно попали пальцем в аршу, опуснули нечто такое, объясняет у меня нечто сякое, теперь лезут вперёд более, заслуживают от рождения в тростнике. Как это ни, всего доволен загадочным, каким-то из раза в раз является к моему оплоту письменности и оставляет свои части, хотя и доставляет более феррул-хлопот. Раскидал по покою описание карлингса в архиве мануфактуры, прибился для эрекции, просигналил с фрегата план спасения принцессы, скромно придвинул с неустановленной стороны итог первого эпизода, так что его словами и. Кто где кинул кости после всего этого? Гримо внутри кладбища трога Печали. Готлиб наращивая трубку со дна уремы на подступах к. Герда в поиске, но будет лет через шесть во Владивостоке, растасканная пулями вместе с мятежниками. Коловрат пластается на своём сертамине, в то как не пытается, второй этап плана, гимнастику на балконе из костей. Смешанный со многими другими достойными отряд рыцарей-вперемежку вперемежку у прикинувшегося зайкой подъёмного. Хартофилакс сминая чалмой пальму, сёстры Печали отпугивая тень под кроссинг-стланью, Лихово-Поповский на вальтрапе из эхолокаторов, наращивает букли из биоакустики. Готффрид не лежит, кафизмирует в своём эркер-клозете и гнобит мою потугу объяснить. Акимафий под одрогамаком, думает как бы ему сдёрнуть в Солькурск и сдёрнуть обратно. Ваша милость Яровит на распёртом радиационным дождём Асбурга, сыщики Л. К. и Лукиан Прохоров один в пылесборнике имени Иессеева в Солькурске, уткнувшись джеком в несколько уличных ландветвлений, второй на чёрном регистане, обнесённом эскалацзлаком, к акрибической дескрипции мы теперь и.

Анонимно-реификационный пролог

В Солькурской мужской гимназии, той, за Знаменским и присутственными городского чиновничества в пасмурный майский 1864-го выпускное собрание, завершившие трепетанье перед указкой-убийцей аттестаты подтверждавшие степень половозрелости. На помосте, давеча во внутреннем, почётный попечитель, директор, инспектор, надзиратель, законоучитель, семь старших учителей и три младших, так же единственный рисования. Рассерался директор, многословно о пути, выпускниками, об освоенных через пень-колоду, в числе закон Божий, священная и церковная история, российская грамматика, риторика, пиитика, история литературы, логика, славянский язык, арифметика, алгебра, геометрия, счетоводство, физика, всеобщая и российская история, статистика всеобщего и Российского государства, языки латинский, греческий, французский, немецкий и словесность их, чистописание, черчение, рисование, ритмика и театр. Директор более для омрачавшего омрачение на церемонии генерал-губернатора, притащил приказную задницу из катакомб, сословия, в гимназии, среди пятеро однодворцев, семеро разночинцев, три выходца из «приказ но служительского звания», шесть поповичей, три «уволенных из духовного звания», десять вольных хлебопашцев, дюжина бывших крепостных, два «иностранца», в число затюканнопоследних некто Л. К., пойдёт далее, однако директор, на сцену для незначительного утяжеления рук, его далеко не. Гиацинт Прохоров, Косма Бядко, Геласий Рудаков, Фулькран Яров, Борис Вертушинский, Диодор Безфамиляров, Антон Белый, Завид Гусев, Протас Накаряков, Л. К. После Л. К. для повешенья несколько, здесь без надобности, разве Анатолия Вуковара, лучшего доводчика учителей альтернативной, всё своё время никтофобическому. Его принадлежит, предваряющее пятый «Подо льдом течка или проистекание». В числе на церемонию, помимо радетеля о коксе на бакенбардах, дверь в чиновное ногой, случайные родственники выпускников, близкие и дальние, в разной степени гордящиеся, Геласия Рудакова два младших сестробрата Яровит и Пшемыслав. Л. К. Лукиан Прохоров, зачал Карл II, зачала Алпсидия, зачал Мефодий, зачала Ории, зачала Ксения, блудила-без-презерватива с Перуном, одним из истуканов Асбурга, от связи Ория. Лукиан Карлович Л. К. не из соображений участия в жизни, ученической и теперь, по надобности, немедленно на встречу с человеком (можно ли в наше время (то есть во всё) верно, человек ли перед?), беда, может в себя бесчисленное вариаций, пока без уточнения, правильно выражаясь – беда во всех вариациях без уточнения, сию беду (сколько б ни нашлось вариаций) безотлагательно расследовать. Беспощадный ко времени директор речевые фуги, не последним побуждением к сему скорому накрапывающий, выпускники аттестаты, Лукиан Карлович Л. К., в давно дожидавшуюся коляску с поднятым по случаю скверной, отбыли на встречу. Назначена под стенами Флора и Лавра на Флоровской, на единственной не на топку сердец и прочего вокруг, с капризом-предпочтением латентного деньгодержателя. Колено вместо сведений о женитьбах, с решительным, в золотом с искрой, жемчужном и с жемчужиной в булавке, с отказано в эксплуатации приставленным острым к рекламе раскидистости зонтом-тростью. Не смотря на копчение пенат (пятьдесят), выгиб талии внутрь, мощь в плечах, тряска в пальцах. Под налитой соками кроной закрыв вбиратели зарисовок жизни, что-то шепча мясистым. Сыщики проведении сиюминутных индукций заключили, отгоняет дождь, Л. К. с помощью какого заговора, где о прочёл, какой рукой библиотекарь книгу, отдаление во времени от нынешнего и до свершения, с точностью до двух, так же в честь кого названа, предоставившая том с заговорами. Амфилохий Андреевич Пересыпов. Лукиан Карлович Л. К., сам к несчастью уже. Рассказывайте, Прохоров, когда все трое на скамью (клиент посередине). Видите ли (преимущественно к Л. К., всё понимал и знал), Амфилохий Андреевич, значусь заведующим нашего солькурского париков и грима. В последнее у нас полтергейст с злоумыслом на полтергейсте, зловещие до посерения лиц. Л. К. с безразличен в духе фонарщика в качестве свидетеля, не выказывая особенной, не отворачиваясь уж. Ему семнадцать. Всё с того, во время очередного дня уступок в ценах, лошадь, на горбу финтит трюки старший продавец, конебогу душу. В разгар номера, на полном преодолении. Продавец до раставосенья обеих коими плату и несколько из каркаса для жилетов. Потеря для нас едва ли. А вы не думаете, просто несчастный, у старого не выдержало похлопываний по крупу? – Лукиан Карлович. Чернавке восемь юбилеев, она в самом, яблоки обоих видов можно на рынке, но предположить без штрафа всякое. Однако это ещё не самое. Поначалу действительно не придали особенного, в рамках непридания такому. Но дальше вот: во время номера, без страховки за штаны и на бумаге, работник склада полетел с трапеции превращаться в лепёшку. Всё удалось. Я понимаю, тоже на роковую, вы же недоверчивые суеносцы, каждый квартал списываются крипторасходы магазина, но что вы возразите, перекладина трапеции оливковым маслом. Что? Смазана маслом? – Лукиан Карлович, так, словно не накануне всю эту, при покосился на Л. К., не изменил похуизму. Не может в третьей невероятия. Только и это ещё не, смотрите не поседейте. Не далее сегодня во время утренней распродажи под купол без билета новая, самая коварная из, веду личный реестр. Пред покупателями наши живые, любимцы дураков с билетами, у одного к пиджаку разляпистое в соответствие с образом, рекомендации к образам живых мы полугодие из московского, лепестковое с начинкой. Надо ль акцентировать на фальше? Устроен, принимает за грудь платной потайной баллон, из тычинок, чрез хитровздутый, в штанине и других притѐльных протяжной капитель, в лицо партнёру обмочение. Всё так и, после струи, одураченный манекен в буквальном дико, по образцу птеродактиля или трубления слона, и, уличив за голову в том где лицо, кататься по арене, нещадно колотя о. Покупатели трихаха, замыслено дирекцией, привыкли, в магазинах подобных да изумляют и всегда что-нибудь, втюхать побольше. Едва унесли, когда анализы, поняли, повреждены ориентиры по арене и с половины слезла. В баллоне не выталкиватель жизни к лианам, квинтэссенция соляной. Кто-то ведь изобретал, Лукиан Карлович. Ну вот, такие на гастроль несчастья без контракта. Мосье Л. К., имаю ваши неседины, поставьте как лист перед травой. С концами одного, одну, двоих переоформил. Сделаете с засученными, не пожалею никаких, стану снабжать париками и гримом до конца ваших. Хорошо, важно Прохоров, берёмся за ваше обеими. Однако сегодня уже (четверть третьего пополудни). Завтра спозорань номер девять или около прибудем к и начнём. Тогда откладываю трепетанье до, поднялся, желаю здравствовать. Желаем здравствовать и. Л. К. свои под ноги Лукиана Карловича, от котелка до утверждения подтяжек откинулся, потеряв, не обратив. Пересыпов легко обоим, торопливо вниз по Флоровской. Л. К. с прилившей к ланитам поднялся, кулаки к подбородку, снова. Лукиан Карлович всем в обществе к лавке. На следующее недолго от зари, Лукиан Карлович Л. К. чуть, за бороду в распоряжение извозчика, сперва на Московскую в арестный, в желудки чаебубликов, кое-что разведали, после к реке в месте концентрированного женского покаяния, с удами навыпуск погрузились не плавая, с собой по миллиону частиц пляжа вместо пор, чистыми лица и ладони (не сбивать долгими беседами индукций), клетчатые рединготы утяжелённые лупами с веток, о неказённости подмёток через Стрелецкую (у сыщика участь направляться в то или иное, далее станет ясно очень). Против главного в мужскую гимназию (Л. К. не обратил ни почтительного, ни злого, ни умилительного либо ностальгического, вообще даже не), снизу вверх, Солькурск весь и был на этаких. Внутри (чрез странную крутящуюся совокупность узких, составленных катетами) огляделись. Попали не сразу в главный барыжзал, как предполагали, в кишку для перемещений параллельно циклу, по-видимому опоясывал по кругу всё, то ниже уровня земли, то до высоты второго, весь в таких перегибах. Направо или налево, никакой, налево. Оба впервые, ранее не требовались ни парики, ни грим. В коридоре запах животных с ароматами благовоний для припудривания, кёльнской воды, а значит дюжины, в той, запаха следа рыбного косяка и апельсинов. Самыми частыми гостями, криптоофициальные комитета криптостатистики, проститутки из катакомб, с поверхности, в больших количествах парики и грим. Пройдя, в месте вознесения наткнулись на невысокого, на стуле подле одного из немногочисленных. Из глядящая бессмысленными окнами Стрелецкая, сохранилось так мало стёкол, вверх к Дворянскому собранию, соседствовало с гимназией, к Красной площади с её обильными, Мурановская. Встреченный при более внимательном ещё юноша, младше Л. К. Обхватив руками лицо причитал: Божечтоянаделал, Божечтоянаделал, возможно именование с маленькой, присовокупляя неразборчивое. Кхм, кхм, кхе, кхе, кху, кха, кхе, кхрха со всевозможной деликатностью Лукиан Карлович, обратить внимание, простите, влезаю в самобичевание, необходимо настичь врасплох господина Пересыпова. Поднял голову осведомиться, что за нах. Долго, наконец произнёс: вы, верно, те самые нососуи-за-репутацию, да, Амфилохий Андреевич говорил давеча, нагрянете с обыском. Конечно, конечно, сейчас отъивансусаню, узкозадость от стула. Не доходил Л. К. до плеча, тщедушен комплекцией. Вывернул карманы свободных полосатых, оттянул от груди подтяжки. Сыщики выжидательно. Пожав верхом каркаса ввернул, встряс мысли. Пойдёмте, провожу. Вперевалку, болят стопы, повёл. Вот, наконец провожатый, останавливаясь перед, ничем от других. Здесь наш цербер-паучище. Лукиан Карлович грянул и незамедлительно, Л. К., тщедушный. На стенах крамольного грамоты за достижения такого, не всякий выносить на всеобщее (за самую неправдоподобную буклю, благодарность коммерческого суда за края париков, протирают мантии на плечах скорее прочих), лосиная с рогами, всякий отросток вешалкой для париков на века. В дальнем углу большой сервант (впоследствии через аукцион таинственному Виго, с некоторых возвышаться в кабинете доктора психиатрической). На его несколько книг, кубки за достижения более возмутительные, коллекция гипсовых голов, в спектр фантастический, синяя кожа под щетиной, жёлтые жалюзи, фиолетовые локаторы, чёрные носопырки. Амфилохий Андреевич за небольшим, вперялся в передовицу. Поднял на вошедших. Прежде чем заведующий успел раскрыть, вмешался спутник. Вот, Амфилохий Андреевич, привёл нюхарей. Этими вчера стращали? Да, Гримо, спасибо, устало. Господа, чтоб уж отделаться сразу. Наш младший живой, Гримо Вуковар. Значит вы в том номере, с кислотой вместо живой воды? – Лукиан Карлович, определить каким из живых был, в особенности к коже лица. Завсхлипывал. Да, и бедного Лжедмитрия продрало и меня. Ну, ну, успокойтесь, ваша вина примерно косвенная, поспешил утешить остракического лилипута. Гримо, поди сунь нос к себе, прибери на столе, может осталась обличающая улика, заведующий. Коротышка умёлся. Итак, готов оказывать всестороннюю в расследовании. Что от меня может? Благодарим. До хрена всего, по обстоятельствам. Сначала ответите на несколько. Опустились в кресла. Для начала доносы на служащих, после о своих смехотворных подозрениях, наверняка капаете ядом про себя на кого-то. Далее станем выбивать из колеи самих. Что ж, поскольку придётся много, начинаю. Благожелательный кивок и чуть менее благожелательное подёргивание ногой, от эволюции ссыпался. В магазине, служат одиннадцать. Без погибшего Фотия десять. Считать меня самого, снова одиннадцать. Хорошо сказано. Как вы уже допетрили, два живых для париков, трое, теперь уже двое работников склада, двое продавцов, составитель формул и грузчик. Есть свой повар-антигурман и смотритель здания. Что подозрений, за всех готов головой или мне представляется нечто подобное. Судите. Работники склада. Втроём служат без малого двадцать. Братья. Отец знаменитый таксидермист и гадатель по внутренностям. Как вам наверняка, в местах подобных нашему часто династиями. Эти, можно сказать, у меня на руках и коленях. Тем более подстраивать брату, это ж заранее настроит присяжных против. Возможно, им оставили большое наследство. Восемь чучел и бочку с формалином. Манекены для париков. Не брать в расчёт. Безобиднейшие, сущие. Оба со странностями, это да, знаются только друг с дружкой. Я даже раньше думал через слежку, понизил голос, мужеложцы, потом рассудил, оба ещё слишком молоды и не успели спутаться с женщинами. Хотя в нашем с ними сложнее не спутаться. Всегда промышляют свои смехотворные вместе, да и вообще слишком беспомощны для подобных дел. Обсудим грузчика. Клаус фон Гугенмайн. «Молот ведьм» Крамера и Шпренгера, «Мазарис» главы морейского деспотата Фёдора II Палеолога, «Великая книга Лекана» Адама О’Куирнина, «Вигилии на смерть короля Карла VII» Марциала Овернского, «Книга сорока степеней» Абд аль-Карим аль-Джили, «Корабль дураков» Себастьяна Бранта, «Об Этне» Пьетро Бембе, «Искусство умирать» Анатолия I, «Селестина» Фернандо де Рохаса, «Преобразование Мадильяни» Инесса Модильяни, «Страсть и агония» Якоба Ньюкасла и «Возвращение к воде» Якоба Ньюкасла, «Суды любви» тоже Марциала Овернского, «Влюблённый Роланд» Боярдо, «Гверино по прозвищу Горемыка» Андрэа де Барберино, «История и достолюбезная хроника Маленького Жана из Сантре и юной и высокородной дамы» Антуана де ла Саля, после её прочтения зовёт Гримо Маленьким Жаном, «Морганте» Луиджи Пульчи, «Повесть о новгородском белом клобуке» Дмитрия Траханиота, «Прекрасная Магелона» Эмеринциана, «Роман о Жане парижанине» Иулиана Вуковара, «Тирант Белый» Жуанота Мартуреля и немного Марти Жоана де Гальбы, несколько часословов: Большой часослов герцога Беррийского, Великолепный часослов герцога Беррийского, Прекраснейший часослов герцога Беррийского, Прекрасный часослов герцога Беррийского, Чёрный часослов, Чёрный часослов Карла смелого, Часослов Этьена Шевалье и Турино-Миланский часослов. К тому же у него нет мотива. Хоть не с кем особенно, всегда держит в голове паству и пастыря. Коснуться продавцов. Исключайте. Не способны уйти не расчесав хвост. Ежедневно дают уход, каждый вечер простукивают копыта, продувают ноздри, меняют тазы с водой и всякий час посменно проверять. Вот одну Чернавкой. Имею подозрение, Ангеляр более стенает из-за гибели, чем из-за увечий своего, Мефодия. Пожалуйста, фамилии Ангеляра и Мефодия, не отрываясь от записей. Ангеляр Свитов, Мефодий Охридов. Так, продолжайте. Так, о составителе формул. Артигас Обресков. Как, как? Об-рес-ков. Как, как? Ар-ти-гас. Человек замкнутый, всё больше в конструкции своих волшебных ящиков (на внутренних стенах в последнее изображать карты местностей) и палок, несгибаемых плащей и бездонных шляп, однако и он воображается в роли убийцы с большим. Да вы и так уже всех поотмели. Вы правы, постараюсь более беспристрастным. Я бы сказал, вам следует более подозрительным. Вздохнув, Амфилохий Андреевич, утомлённый ремарками, о смотрителе. Фока Храмов. Знаю сколько помню. Я так понимаю, как и работников склада. Нет, себя я помнил и до них. Служил в магазине ещё до моего, очень стар. Постойте, в котором же году он рождался? Кажется в 1770-м. Да, точно. Ещё любит рассказывать, в тот год наши помакали усами турков в Чесменской бухте, Джеймс Кук объявил Австралию владением Англии, а этот проходимец Иоганн Струэнзе к власти в Дании. Ненавидит Струэнзе, более чем кто либо в стенах нашего. Струэнзе, записал Лукиан Карлович. Наконец, повар. Паскуаль Ридорито. Как понятно. Прошу вас, Прохоров, не следует думать, раз мы занимаемся расследованиями и именуемся сыщиками, то нам всё здесь у вас. Я знавал одного Паскуаля Ридорито, был боевым гренландским эскимосом и промышлял тем, позволял возить себя по ярмаркам и кидал на публике костяной гарпун. Другой мой знакомый Ридорито и тоже, представьте себе Паскуаль, вообще заявлял, прибыл в наше из времён Христа, где служил юнкером на галере, а тогда, как вы должны знать, ещё не было никакой. Служит у нас не так, побагровев, Амфилохий Андреевич, всего два. Вот как раз, не могу головой, лишь рукой или скорее пальцем, но за эти ни разу не терял моё и не был замечен, кроме разве, варил сельдерей неотлучно от скумбрии. Однако возьмите бритву Оккама, я бы и сам четвертовал, да гложат, это ж detectio. Что ж, вот что за действующие лица, Лукиан Карлович, всё ещё. Если бы заведующий не возмущал его сознание своими нелепицами, он бы давно. Зачитываю. Живые манекены для париков – Гримо Вуковар и Лжедмитрий, как его? Лжедмитрий Пустодиев. Лжедмитрий Пустодиев. Грузчик Клаус фон Гугенмайн. Продавцы Ангеляр Свитов и Мефодий Орхидов. Работники склада, вы не сказали как. Братья Поповы. Вассиан, Леонтий и Фотий. То есть Фотий уже. Так, смотритель Фока Храмов, повар Паскуаль Ридорито, составитель формул Артигас Обресков. Л. К. потряс левой рукой, ещё добавив на пол кабинета, Лукиан Карлович, вздрогнув, что-то ещё в записной. Составитель формул и карт, поправился. Теперь я бы хотел, а Л. К. бы желал, с системой, в соответствии встряхиваются перед генеральным втюхиванием павильоны и снаряды. Касается снарядов, за час до. Я правильно, интересуют снаряды продавцов? Да, именно так, однако же и не вполне. За час и под купол. В день трагедии вашей жизни так же? Да, и я не представляю, на перекладине, на высоте десяти саженей, могло оливковое. Предстоит разобраться. Оливковое масло бич появлений. Прохоров подумал и записал, оливковое бич появлений. Продолжил мысль, заключалась в упоминании ещё одного знакомца, на сей раз не Паскуаля, этим маслом потел. До тридцати трёх потел потом, потом стал оливковым маслом, совершенно затворился для мира. Про реквизит живых. Особенно нечего, вещи в их павильоне, один на двоих. За всем своим барахлом сами. Пользуются ошеломительным. Пользовались. Не находили ли вы подкопов или галерей под вашим магазином? Нет. Есть ли у вашего магазина связь с катакомбами? Нет, но в намерениях её устроить. В намерениях ближайшего или отдалённого? Между ближайшим и отдалённым. Когда вы вчера пытались прекратить дождь, как полагаете, увенчалась ли ваша успехом? Относительно ливня да, относительно вполне сухой одежды – не вполне. Пользуетесь ли вы услугами проституток, которые на распродажи? По-разному. Иногда, в основном стараюсь не, служебное положение. Имеете ли вы представление о гелиоцентрической? Отдалённое, но в общих чертах представляю. Понимаете ли вы, абстрактный объект, если на него не будут воздействовать никакие, будет двигаться, а не стоять на месте? Готов спорить. Считаю, в зависимости от рассматриваемой системы, помещён. Насколько абстрактно вы представляете этот объект? Со всей доступной мне абстрактностью. Это не ответ. Абстрактней абстрактного. Это тоже, но ладно. Смогли бы вы назвать пять квазицелей криптоархеологии? Затруднился бы. Хорошо, теперь должны поводить жалом в торговой зале, всё лично, на слово даже Эдгару По. Из кабинета, несколько порталов к хламу, направо, очутились где намеревались. Посреди залы нагромождено количество деревянных, макровороном кружил грузчик. Большая изъятая середина шара. По кругу места. Над выходом для служащих нависал для музгруза. Под куполом перекладины и висельные петли. Напротив две платформы для влюблённых, между тонкий. На трапецию поближе, организуй. Заведующий за шторами. Один из в полусажени от земли. Масло сцедили в салатницу? У нас строгая бухгалтерия. Трапецию в руки Л. К. и тщательно. Опустилась над местом, краем горы, под трапецией три, высотой в два. Взгляд на место, Лукиан Карлович со вниманием ловящий, велел грузчику убрать. Когда сделано Л. К. лупу, нагнулся, высвечивать пятна на ковре, к нему немедленно Карлович, по очереди ковёр через лупу. А это, судя по, пятна того же. Заведующий на покрытие. Думаю да, ведь они прямо под. Прямо, да не прямо, а вразлёт, брови и эполеты. Прекрасно, прекрасно. Теперь подать нам любителя средневековой. Эй ты, начитанный, подь сюда. Грузчик подошёл. Лукиан Карлович спросил о подозрительном, отвечал, ничего не, про подозрения, подозрений нет, разве только к ним не явился Фортунат. Эту возможность сыщики отметали. Далее нагнать страху на живого манекена. Вдоль два с зеркалами, на обоих бесчисленное банок, флаконов и съёмных пульверизаторов. Заднюю защищал от взглядов шкаф с париками. Тогда не знал, приходится Гримо неизвестно скольки «юродным». Оба в левой части Невшателей, может Гримо вывелся более в серединной, разделились после Ксении, родила Орию, прапрапрабабку Лукиана от Перуна, Вестфалию от кхерхеба и Китежа от Елисея Новоиорданского. Китеж родил Руфию, далее два, сын и внук Руфии, может дочь и внучка Руфии, неизвестными, в 1812-м Арчибальд и ещё один, сыном Гримо. Расспрашивать Гримо про вчерашний, что до представления. Отвечал, на службу как всегда, Лжедмитрий позже на десять, не торопясь накладывали, прошлись колёсами под горку в коридоре. Лжедмитрий выказал раздражение когда Гримо рассказывать про отца, человека, от однажды судьба мира, к сему привык, всё равно дорассказал. Баллон водой Гримо. Покидал по просьбе Паскуаля, просил приглядеть за стряпнёй, отлучался. Отсутствовал около пятнадцати, не запирал, не опасаясь, покупатели ещё не запущены, Лжедмитрий внутри, когда возвратился, уже не было или спрятался в шкаф или за зеркало. Доводилось ли вам в мистериях? Смотря что счесть за оную. Вы весьма изворотливы. Как звали вашего отца? Не ваше дело. Как ваше отчество? Вы тоже изворотливы. Кем вы видите себя через тридцать шесть? Не уверен, останутся ли в заведении зеркала через столько. Часто бываете в катакомбах? Хотелось бы чаще. Вы слышали о тайлинах? Да. Вы видели хоть одного тайлина на ваших распродажах или поблизости от магазина? Нет, но я видел того, кто видел тайлинов. Кто это был? Почтальон. Международной почты? Международных дел. Лукиан Карлович понимал, так не добьётся особенного. Беседовать с оставшимся невредимым продавцом и осматривать. Стали огибать магазин с правой, оказались на заднем, на здание гимназии, сильно выше по склону. На штакетины разного свойства предметы, среди: мёртвый манекен, осерчал Влад Цепеш, между двух арбалет, действующего. Три фургона. К синим, близко друг друга на отдалении от белого. В этом, показал на правый, крошат годы продавцы. В том конюшня. На пять стойл, больше нам не. Других зверей не? Нет. Раньше держали, но после одного несчастного, решили отказаться. Что за? Слон раздавил ангела. А что в белом? Кухня. Сперва в конюшню. Обнаружено целомудрие, докторской для полосных. Четыре стойла не простаивают. Всё тщательно, подкормились из яслей с целью. Лукиан Карлович хотел допросить лошадей, как-то замялось и позабыл. Было к Ангеляру, где-то проветривал вусмерть. Фургон заперт на стук никто. Плутит, процедил Прохоров. Сверился с записной. Плутит ваш Ангеляр Свитов, я это понял как только вы мне его указали. Как только Амфилохий Андреевич Ангеляра Свитова, Л. К. понял, левша, делающий вид, правша, потребляет арбузы с корками, скрипят сапоги, шапка всё время налезает, лошадям вина по субботам, по воскресеньям переодевается агентом, следит за. Не найдя к кухне. В той очень, зато снедь и сковороды под рукой. Стены за шкафами, на полу, вдоль тех же, ящики с картошкой, репой, свёклой, луком и прочими. Рядом с плитой стол, около крутился сам. На вопрос о странностях ничего. Когда осведомился не пропадало ли, отвечал, воронка. Для ясности к прямой речи. Какая ещё воронка? Обыкновенная жестяная, для расширения узких. Когда случилось? Пропажу позавчера. Ещё один. Когда отлучаетесь с кухни, запираете? Да нет, ну зачем? Да или нет, я вообще-то веду запись. Нет. В кухне всегда есть что, Лукиан Карлович, хотел присовокупить нотацию про катакомбы, двух жриц с припорошенными носами, трёх карликов, переодевались в одного агента, воздержался. Выйдя, Л. К. и Лукиан Карлович посовещались взглядом, Прохоров к заведующему. На крышу надо. Для этого снаружи лестница, а я не частный лифтёр. Обогнули здание, тонкую стальную из клинков шпаг. Обошлось без трусо̀в-парашютов. Вид не так что бы, магазин в едва не самом низком Солькурска. Ниже разве Стрелецкая, прекрасно отсюда, даже из-за холма, на вершине Знаменский. На покатой во все стороны, купол без креста, квадратная площадка, в центре будка в среднечеловеческий. Заведующий связку ключей, одним замок в духе де Сада. Внутрь, Амфилохий Андреевич возжёг масляную. Небольшая с подвохом, почти всю площадь отверстие в полу. К крыше конструкция. Надстройка намеренно, объяснять заведующий, иногда потрясти работником склада, при помощи этого, на лебёдку, к потолку. Что вы на это? – Лукиан Карлович, поднимая сильно смятую жестяную. Хм, похоже, та самая, бакланил Паскуаль. Несомненно. Становится как злоумышленник облил. Интересующий нас в это, после как подняли после. Воронку с шлангом, к перекладине, в тот роковой близко от, полил. Почему так помята? Это ж чистое зло, всё ровное нож в бьющийся сгусток. Мыслей относительно, как мог попасть, давали? Вы за кого меня. Как видите от всех помещений на одном куске пальца. Я никому. Оба крепко призадумались, рассеянно обошли, Лукиан Карлович по пути на ящик, Л. К. решётку, закрывала дыру в стене, ничего не шло в. Спустившись ниже облаков, вынуждены откланяться. Допрос оставшихся на завтрашний, психологическое дрожание. В ещё сегодняшний возвратились нахрапом, достигли заведующего, сгоняй всех, будем традиционно уличать. Лукиан Карлович исподволь, поразитесь аналитикой в чистом, первым на подозрении шинкователь с сапога. Набивает ятребы лошадям, масло на кухню, ещё и эфиры олеиновой. При обнаружении воронки, макабрический парадокс, тоже с кухни, подозрения сняты. Конус переформѝрован. Главный вопрос, как убийца внутрь бардака на крыше? Подле ящик. На него и сквозь решётку. Покидая изнутри воронкотрамплин. Единственным, позволяют рёбра, Гримо Вуковар. Как всякий сыщик Л. К. обязан иметь заклятого, уничтожить однажды берётся любой уважающий дела за плечами справедливый клеветник. В первом вне стен училища не повстречал, однако упомянут.

Глава вторая.

Великий бамбуковый забор

(Льюис, графство Суссекс, 1450 г.), (Полынь близ Варшавы, 1461 г.), (Тьюксбери, графство Глостершир, 1471 г.), (Нанси, Лотарингия, 1477 г.), (Освенцим, 1484 г.), (Минск, 1499 г.), (Солькурск, 1500, 1639, 1809, 1863, 1878 гг.), (Эльзас, 1540 г.), (Айнзидельн, Швейцария, 1531 г.), (Рын-пески, 1541 г.), (Лондон, 1600 г.), (Витебск, 1601 г.), (Москва 1611, 1621, 1689, 1865 гг.), (Острогожск, 1652 г.), (Кёльн, 1709 г.), (Кашмир, 1752 г.), (Санкт-Петербург, 1836 г.), (Орёл, Мценск 1864 г.), (Иордань, 1897 г.), (Засмолинск, 1897 г.), (Берлин, 1919, 1944 гг.), (Равенсбрюк, 1940 г.), (Дрогобыч, 1944 г.), (окрестности Растенбурга, 1944 г.), (Рьюкан, 1944 г.), (Нюрнберг, 1945 г.), (Филадельфия, 1967 г.)

Тень многоразовой петли падает с криком с карниза,

Трепещет от обиды собирательный образ горла.

Есть, есть осязаемые истоки и у каприза,

Тень и душу, здесь как единое целое, насквозь протёрло.

Сталь собирательного образа лезвий, выглядывает из ножен,

Бьётся неизношенное сердце и плачут втянувшиеся вены,

Снова хитрое, превратившееся в каменное, горло понять не может

Отчего оно в списках на вход в прозекторскую, значится первым.

Не дано, вот ведь ядрическая банальность, человеку крыльев -

Он себя любя и думая, что для общей пользы, с высоты бросает,

У подножья рабицы из удочек – ступеней стылых,

Он себя на донорские, но ненужные куски кромсает.

Яд под кожей сочится, представая в итоге деятельности смертью,

Никого, даже кита эволюционировавшего в слона, после той не жалко.

Разбегались морщины от якобы смешливости оппонента, сетью,

Но туго намотанные на бывавшую в настоящем деле палку.

Жизнь, эта продувная железнодорожная бестия, под рельсы уложит шпалы,

Стук колёс лучше всякого, в том числе в Третье отделение, стука,

Вырастает себе, без воды и являющихся за копьями рыцарей, помалу

Превеликий забор из самого, какой ни на есть, бамбука.

«Если просить у превеликого забора наследственных рубинов побряцать, разорит окружающих в трёхшаговой доступности. Если просить превеликий забор застить пантеону газами с первого неба, не могли предписывать, лишит возможности читать и слушать сказки, никогда не узнаешь о. Если станешь уверять превеликий забор в нежелании своём жить, вряд ли вывалится штакетина на сорок удилищ. Превеликому забору нужны твои желания. Тогда я хочу не жить. Так строится». Из части первой «Апологии самоубийства» Эмиля Коновалова.

Род Коноваловых не столь вкусившим крестоносия как те же Новые. Первым Новых Анатолий I сынок-в задницу мира нырок Готффрида. Последние времена года слились в одну зимонеделю под шлемом, ныне по делу и без дела Джеком. Сражения как часть обретения оставшихся в списке зуботычин и засады на поспать, бесконечное воздевание, тычки копьём и более прихотливое с алебардой, вечерние костры (крупицы хара̀ктерного бытия вроде запаха жареного и кислоты вина, вони немытых крестьянских, вечного хотения спать, вечной боли в животе, грязи полевой жизни, ломоты в пальцах и боли от ран, как-то не закрепились, крестоносцы Раймунда Тулузского в Антиохии), заверения королевских чиновников и купцов о кладах под всеми минаретами и чайханами, дома краснопетушили и перебивали право собственности в Лондоне, их предсмертные икания, мелькающая пред жаждавшими пейзажа череда шоссов, котт, котарди, жиппонов, сюркотт и упеландов, без лиц и обликов, цвета и крои, в особенности краткоспешные над богачами, подсудимого к Джеку, тот за несколько мгновений в нём виновного в отдалённости Африки или в, один материк раскололся на многие, тут же расходуя. Теперь ополчение проклятых ремесленников вперемешку с гарнизоном Тауэра выбило из Лондона и оттеснило в Суссекс. В последние дни – все приближённые видели – Джек искал возможности позаигрывать со, высматривая через медные окуляры самопальной шлифовки. Устал от смертей и в рамках бронтофобического озарения вспомнил о своём воспитании и юности, когда слугой при братьях и дворецким при отце, о тех мутуализмических, Готффрид вбивал в их головы при помощи собрания сочинений. Среди почти все привёл в «Протесте бедных Кента», даже проповеди об убийстве ради высшего других, но убийств сделалось уж. Сам не заметил, увяз, превратился в первого лиходея круглого стола переговоров. Вокруг, помещённое в котёл болото, кипело, Джек в середине линии восставших, то прячась за спины, то предоставляя собственную, когда точно, за ней некому. Меч раз за разом вспарывал эфир во имя, на себя удары, рубил в тело пики, цеплялся за грязь, но вновь, орган власти Приапа. Искал смерти, она замечала, не защищаться выше сил, этим, как думал, предаст соратников, отца и братьев, давно разделились, Карл умер когда псевдоджеку десять, как и он сейчас, в битве, не в Льюисе, под Торунью, расплевавшись с тевтонскими. Через год сделал вид, умер, отец, Якоб сделал вид, пропал где-то в Польше, укрепив славу придворного интригана-чревоугодника. Джек рубит по голове в кособоком кожаном, похожий на ожившую ведьминскую тыкву для гримуара, останавливается, на его мече кровь всех, кто вышел из первобытности и рассредоточился, выпачкан от гарды до острия. Подносит к горлу, сегодня намеренно не одел свой с отвалившимся где-то под Севеноксом хауберком, левой рукой за лезвие, резко вскрывает, мгновение кожей на кадыке скользкость чужой крови. Последнее что видит, лицо толстяка с вертикальным зрачками.

Притягательный разве для людоеда, с лоснящимся и округлой, коровья лепёшка под равномерно колёса нескольких, проплешиной, обладатель жиров, за умеренным колченогим, с жадностью разрекламированную слойку. Большой сдобный, начинённый выдоенной вишней, самосадным крыжовником, чёрствой патокой, бестолковыми стараниями, ещё Бог знает. Подле на столе разорванная промасленная, лакомство-хеатускопия сюда тонкими путями. Пожирал сдобные так яростно, выдержал трёхмесячный на столбе, сто дней на совокуплённой муке и обитании лягушек, не позволял угодничать собственному до степени, не откусывал крупнее кислых муравьиных задов. Вгрызался в аппетитную, не заботясь о чистоте, единственно псевдокульту еды в лице одного из божеств, вишнёвого. Печеными боками к концу, оставалось едва на три, мог заглушить стоны в два, открылась, в мешок концентрированное живопырство смутных лет и обличья. Несколько мгновений за происходящим, коршун-епитимия кинулся. При виде задрожал, прибыл не с Марса, устраивая там все эти музейные, обе кверху, в левой кусок неоконченной, развернулся. Ах ты жирный квазигиппопотам, взревел, за грудки и встряхивая, размоталась голова, да как ты посмел? Невразумительно и булькал. Что было внутри пирога? Что, отвечай? Встряхивания, болтание головы во, среди: западо-западо-север, в вектор Тимбукту, в направлении центра земли. Какая начинка? Ка-ка-я начинка? Уже не мог ничего, если и сохранил воспоминания, руки кузнеца-портомоя столь сильно, всякие застревали в горле, наружу невразумительным. Какая начинка? Я хочу знать, какая там была? Хр, хр, буль, хрм. Выбил из под ботелого, покатился по грязному, фрак золотаря. Какая была начинка? Какая, раздери тебя карета казначейства, начинка?

Круглая в подобии щита, могло трое рыцарей, начинка жилища двуногого библиотафа, известного под Фавст. Фамилия известна куда более узкому в то, приведём. Замек. По стенам свитки с косоглазопейзажами, портреты знатных индюков, рамы без наполнения, портреты с вырезанными глазами и ртами, мотки верёвок и цепей, прикрученная к стене лебёдка с тянущейся к двутавру. На столе-подавителе пространства в задней части у дыры в Европу игрушечные клавесины, скрипки, зеркала, колоды карт, пузыри с, миниатюрные картины, платья, скрывать тела целомудрокукол, книги самых малых, через пятьдесят португальцы заключат божье слово, поплывут огорошить японистов. Миниатюра на столе подобием флорентийского тщеславия, состоявшегося три назад, вести даже Солькурска. В левом от стола друг на друге три клети, в одной енот, в другой черепаха, в третьей младенец, не кричал и не сучил. Спал или опоён. Пол красно-синими квадратами махшатного, запылён, не в местах разбросанного тут и там хаотического праздника следопыта. Хозяин Фавст вниз головой, ногами за деревянную перекладину, прочную на вид, в середине деформацию под удельным. Научил недоброй памяти дедушка Готффрид, точнее Фавст решил, учит этому, Готффрид вгрызался в мозг о многой пользе такого как парение крылана. Готффрид умер когда Фавсту четыре, знал больше, собственного отца, покорителя тевтонских. Фавст себя к тевтонскому с восемнадцати, теперь девяносто четыре, по мнению дослужился до ландкомтура, регулярно слал в свой баллей руководства по улучшению. Иногда мучился, орден убил отца, ничего не мог поделать с чувством долга. В 1457-м активно содействовал переезду резиденции великого в Кёнигсберг, через девять разослал всем сподвижникам в ордене утешающие, в коих, признание свиноштейхельмами себя вассалами польского короля временное прошмандоволицедейство, скоро воспрянут и заберут былую. Помимо службы тевтонцам, причислял к адептам Бадб и криптоадептам Гуан-Ди. Бадб служил открыто, Гаун-Ди – тайно, из-за чего тоже нередко, но ничего не мог с собой. Сегодня узнал, население земли достигло пятисот. Быть пятьсот миллионов первым не позволяла ни вера, ни обязанности ландкомтура. Слез с перекладины, в царственный халат, младенца из клети на порог дома, открыл енота и черепахи, оба остались, хожалый иллюминатор отворённым, попрал стол, на горло петлю из лебёдки, как бы на пол. Был высоким, кончики пальцев босых едва.

Высокий индивидуум, неряшливо, с глумным, разбитое клоунское, одной рукой табурет, другой силился раскрыть собранную из множества равновеликих. Инкомодите, до, у индонезийского камбуза лучше путь к гастритам космополитов. Пустить в дело обе, осуществление ловчее, расставаться с табуретом не желал, главной уликой в деле, едва без присмотра, немедленно уничтожена или сочтена ненадлежащей, не составлен акт, стороны дела в заседании поедают обличающие. Вместо задействовал шею и подбородок. Вторым прижал к первой и таким, утвердив один измерителя, раскрывать, более манёвром. На десять сочленений, каждое разной и в разном, засушенного конца хвоста змея-искусителя из авраамических религий, маринованного перста указующего, сплющенного драконьего кальция, деревянной кромки с делениям, одной из деталей сертамина, костяной планки с делениями на хинди. За происходящим другой, потрёпанный жизнью, правильным ведением, по индуктивным в глаза, не утруждал. Измято временными трупами дворников, засалены близкотрубной копотью, под коромысла, физиономия не, в области правой не чиста. Глаза заинтересованность степени, с табуретом сиденьем к низу, на пол, двумя прикладывать разложенную, кадык сглатывательный скачок, зрачки расширились. Возможно сыщик и его помощник, ожидал шрути-не-на-поверхности. Длинномерный себе зарубку на днище, сведя с началом ассюре, расстояние до края сидения. Скоро заветная осела в голове, не выпуская измерителя, распрямился. Спиной к стене, ферулу к лицу, пальцем на той ещё одну, на глаз застывшей в янтаре гусеницы-оборотня. Узрел, в голове с предыдущей, налились кровью, соски молоком. Если бы только. Желваки камнем, в боеготовность пальцы до побеления сбитых, губы вид тонкой бескровной, как никогда раньше, если и индуктивное озарение, установленный тем злоумышленник здесь. Таким просравшим Грааль тамплиером надвигаться на наблюдателя рокового измерения. Петля на шее религии, да я же не в нарочную, тот, синтаксис подворотен и доказав, если и мог быть помощником сыщика, только временным и не помощником, корыстным подручным. Ну рука дрогнула. Ну ты ж сам просил. Петле на шее религии увещевание не на пользу. Сожрал сокращающее, со всего маху кулаком по замаранной грехом. Завалить меня вздумал, гнидавошь, Петля на шее религии, не попросив за сквернословие, характеризовало определённым, в том определённом, человеком лихих профессий. Рухнул, обидчика жестоко, участь загара на лице Железной маски, яростно, настроение самодура, ногами. По рёбрам, лицу, помалу в бесформенную из гемоглобина, лейкоцитов и муконазального секрета, по прижатым к паху ногам, отбивая нижние рудименты. Долго, с примерным ожесточением, с амбициозной обидой и со злостью-самооправданием. И быть может забил до слуховых галлюцинаций, если бы в этот не открылась комнаты-покинутого притона, внутрь не заглянула растрёпанная, лобок гулящей по вечерам, не обеспеченная убором, за потянулось. Петля на шее религии, увидав, сильно и про растерзанного на полу как будто.

Апа как будто как громадное деревянное крестовознесение, невесть сколько назад, немудрено в его. Девяносто девять, приблизительность голоцена. На Старом месте Минска у костёла Пресвятой. Стоять не позволяет возраст коленей, уполовинился на землю, на жухлую осеннюю, спиной о тёплое костёла. Держал точный с документа, существования давно интригодобивался, не поставлен в известность о происхождении, да и хер с ним. Не существования, принятия именно в Минске. Так и скажи, Магдебургская хартия, тут все мысли о другой, лимит хартий исчерпан. Апе девяносто девять. Он, возможно, знал, которые строили костёл. Возможно нянчили или крестили, его не крестили. Отец Якоб не из верующих в Христа, сомневался в Асбурге, не более. Дед, совершенный культ семьи, ещё мог с внуком подобное, умер в том году, Апа родился. Дед водил с людьми разного от Великого госпитальеров до молочника в Зоббурге, если уместно так оскорблять перед смертью. От человека, видел на луне в свою с шлифованными стёклами и зеркалами до кого-то вроде, ум способен возвести этот. Апа родился едва не в XIV-м и, прожив ещё пару листопадов, мог оказаться в XVI-м, кряхтеть по углам устал, к вечеру водовоз, более добившись Минска в Магдебургское право. Под стеной церкви и глядя в документ не заметил, подкрался ксёндз, просить завещать кости на трубы для органа, в поле зрения оказались его. Апа поднял, коснувшись затылком деревянной. Молча помотал, ксёндз рассосался, вновь остался наедине со своими. Прожив почти сто, слипшегося бесчинства больше брикетов добра (беззаконное развеяние Иеронима Пражского в Констанце, одного из умнейших своего, бесчинства таборитов в сиих, направлял Мартин 206-V, принятие в угоду гуситов Пражских компактактов, слава предположительно золотым сандалиям и последующую отмену, оправдание предателя Павла Жидека, принятие Нешавских статутов, поддержкой в войне с тевтонцами, на деле отмазооправдание для поднятия на дно казны, насильственное Нижних Лужиц к Бранденбургу, вечеринки в Киеве хана Менгли-Гирея, много ещё) и от грядущего не ждал нашествия ангелов с палками натыкать собачьи катяхи. Был стар, не мог лес-рубят-щепки-летят того, раньше для простых, сложил у себя в голове в общество. Магдебургский акт соотносительно Минску последним набиранием. Детей не, четверо племянников и племянница, половину ощупывал на яд не более двух в жизни. Серапион, Аристовул, Христодул, Иулиан и Малгоржата. Иулиану через год обездвижить брюхом пару копий в битве у деревни Хеммингштедт в немецком Дитмаршене. Будет, если по ублюдочному каналу, генетически присущ только их семье, до мозга не доберётся моча, на стороне крестьян. Аристовул потонет в литерах в Лионе во время стачки типографских, думая, причастен к секте издателей. Остальные станут бамбукозаборцами. Как и Апа. Старик аккуратно сворачивает (кузен Фавст зажевал бы яд или приклеил на лоб, или свернул в трубочку и вставил в задний), прячет в карман коты, из другого серебряный флакон с ядом и резким, на сей хватившись морщинами-не-обвисал-нос о несущую костёла, неуместно в роковой его жизни, более, как будто высшая в сием кратком эту жизнь истолковала, выпивает. Над Минском солнечный осенний.

На лесной солнечно, стоит пять шагов окажешься в беспробудном кронополагании, под густейшими, вакса на ботинках корнета, стонущими от листвы. На прогалину посреди пробивается. Человекочеловек, катастрофически ожидает. Близко города, на горизонте трубы с дымными эфирами над. Руки вдоль боков, с напряжённым ожиданием в выкаченных до предела Антарктиды. Из-под густых шкатулка-оборотень. Деревянная шерсть, пасть на замке, не допустившим разверзание в непредусмотренном. Поймал, мельком, не нужна в обратную. Скрылась, поляна и стоящий сочтены пунктом приёма. В ловкие, не упускающие суп в невесомости, трости-убийцы, зонтики-детали вакуумного дирижабля, цилиндр без крольчатины, лакированная, дуэльные, перчатки, часы-луковица, чернильница, амбарная, чугунный с прилипшими головешками, початая коньяку, сферическая астролябия, рыцарский с отсутствующим забралом, сапог с надорванной, свёрнутый на две деревянные папирусный, щипцы кузнеца, ланцет, скрипка, прочее в этом. Все ловил, быстро совокуплял со взглядом, безадресно под кроны, пекарь в печь закатанных в тесто детей. Голосом сцена нема. Ловкорукий стоик, вселес, прихотливые пушки, боги, не смея прервать жонглёрства тихим препирательством, птичий гвалт, пернатые недоумевали происходящее не издавая трелей, взирали из-за листощитов. В руки маркитанта, самой большой ловкостью в наполеоновской, исключая самого, неприглядно-приглядный башмак. Истёршийся, подошва в засохшей г, в шнурки аквитанские амулеты, к подошве нотный ключ с изменённой вершиной. Мог послужить мастеру распутываний из воздуха, по нему имя отца хозяина, месяц рождения, сколько в доме скурено унций в день крещения, первый человек, убил, одноглазый и носил брегет с турбийоном, сын 18 1874-го вздымал телеса на дерево в солькурском Лазаретном, жена третьей прелестницей деревни, не заставишь впрячься в коромысло, двадцать восьмая позиция коллекции кактусов незаконно из Веракруса, на шляпу в разное время, голуби, воробьи, вороны, ястреб, два попугая (ара и неразлучник), пеликан и призрак птеродактиля, в 1877-м притянул за грудки Опекушина как должно Пушкина, 15 1883-го сквернословил с целью инцидента на коронации Александра, в 86-м рассеянно наброски рецепта чёрношипучего латентного яда, во скольких пещерах насвистывал обвалы, в каком квадрате календаря в заговор фейерверков, почти дословно первое рифмоплетение на испорченном листе, в каком предстал на благотворительном в честь первого афериста, сумел убедить, по великой, пронзающей три, в каком смысле заявлял, в середине Москвы дырка с билетёром, в каком году, по счёту эпохи Мэйдзи, горизонтально ниже уровня моря, от какого лиха, Л. К. бы как повлиял на принятие о рекордном торчании в Париже, резвясь пьяным в солькурских катакомбах, как связано, Сизиф никак не может выстрелить из пушки с, обладатель ботинка по воскресеньям вывешивал в окне кашпо с суккулентом, почему в ноябре 1891-го на встрече в Иордани горячо лоббировал создание отдельных судов по делам безымянного авторства и, главное, соавторства, не игнорировал поездку, на, казалось, указывало наличие двух предвечных, не одного, в каком качестве прослужит первые свои после спуска в Зоббург. Воплощённый господинизм на поляне совокупностью подмётки и шнурков тоже, вперялся на два мгновения дольше, утаил за пазуху, социалистическую собственность, в духе верховного воздел. В благодарении, ещё из соображений, более ничего и не, кружил поблизости, призрак-шпион-за-всем птеродактиля, листья под напором продолжили беседу шелестенья.

Следующая пикирбеседа в промозглый осенний ноября, в исходе неспокойного года, достигло обыкновенно безмятежного. Моросил проникновеннотительный, ещё не гнавший домой превращающимися в лопаты, доставлявший связанные с природными подобного, из ушей растут кувшинки. Стемнело, под жёлтым распространением, фонарщик Купридо своё дело, по убранной мокрым камнем мостовой Московской, самой в Солькурске, три в катакомбы, двое. Карл II не Стюарт, не Анжуйский, не Лысый, не Простоватый, не Злой-Наварский, не Зачарованный-Габсбург, не Толстый, Прохоров и Сергей ван Зольц, через несколько месяцев пора отцовствовать, через тридцать внук сразу с усами и даже. Словоохотливость, помянута в фрагмента, кто-то мог и, несколько определений: называем всякий смертный случай, являющийся непосредственным или опосредованным результатом положительного или отрицательного поступка, совершённого самим пострадавшим, если знал об ожидавших результатах или сознательное, намеренное и быстрое лишение себя, или есть то, что есть, или самоубийства не страшись, оно придёт к тебе под вечер, или самоубийство есть культ забора, или подразумевает сознательное или бессознательное прекращение своего, совершаемое человеком или посредством действий, направленных на причинение организму смертельных, или через поставление его в такие физические, при жизненные отправления организма немедленно или постепенно угасают. Обсуждалось (Карл зацепился за слово «быстрое» в одном из, привёл пример уморения голодом) суицидальное поведение к коему отнесены случаи регулярного морфия, табака и героиновых клизм, беспременный грех – невоздержанность в нахлобучивании желудка спиртосодержащим. Сказано из соображений отнести помянутое уморение к быстрым. В Солькурске ночь. Мимо ни единой расфуфыренной кареты в обрамлении ливрей, кусков платьев и целующихся рож в оконцах, балов в то время скудно, ни одного пьяного или трезвого, вход не всегда означал выход, более в то по ночам никто, уравнять гуляк и налётчиков, с софистической не так уж и не. Следуя изложению, (Карл II прицепился к слову «бессознательное») об упоминании в той людей сошедших с, в этой связи лишившихся права, затронут аспект Бога из христианской, якобы, по убеждению функционеров, так же непосредственно верующих, строполит преграды в привольную загробную, иными в Рай, самоубийц и допустим ли будет тот из умалишенцев, себя, но не по умыслу, по случайности, для твёрдого не хватает пассажа: «если уместно говорить о понимании умысла у таких». Дойдя до поворота к мосту через Тускорь, помянут пример из истории содержания. Во времена правления Адриана, ван Зольц в виду Публия Элия Траяна Адриана, более как, Publius Aelius Traianus Hadrianus; родился 24 января 76-го, в Италике близ современной Севильи, сдох 10 июля 138-го, в Байи близ Неаполя, римского базилевса, уж не помню какого до нашей, легионеру, за попытку закончить черепаший шаг, полагалась смертная. Появляется, по сути, новый. Духу самому, напыли остальным, попытался, вскрой, скажем, арыки, зажгутируй, наглотайся блёвтравы, выдай за яд, пожалуйста, завтра же вздёрнут или как там в Риме было заведено вздёргивать. Да на члене осла. Расстались. Сергей ван Зольц к беременной, стеречь покой и выслушивать поношения, Карл II зашагал, удар в жантильный гонг, поток воздуха в трубу гипсового пионера, обратно. Жил, временно, в Стрелецкой слободе. Дома уже как пару лет всё готово. Письма, нужные извещены, окна заколочены, дюжина коньяку запасена. Стиль более подошёл его дальнему Фавсту, избран Карлом. Возможно, уточнить событие, натолкнуло на шаг, состоится акт хоть какого-то вразумления? Не роспуск тевтонского. Сдача Вены французам. Что именно прочно Карла с Веной, с чем-либо причастным к прискорбному, неизвестным, пил, вливал французский пока мог, мог пока не умер в китайском халате с синими птицами на голое.

Мужчина в тяжёлом домашнем, ношение плечи и трапеции, проглядывала свежая не вполне сорочка, верхушка галстучной удавки, в собственном, как полагал, приведя и слуг, вёл обыкновенно, не без лукавства. Утром из спальни, выпил принесённую кофею с французскими булками и джемом из жёлудей, час в ватер-клозете, выйдя раскорячившись в глубокое кресло, закурив тонкую, рыба-игла, точно никто не катал об ягодицу, противном распалась на составляющие, пролистывать пачку утренних, толщиной в двести тысяч микрон. Внимание рассеянным, желтоватые ловкие в скором перелистывали, глаза беспорядочно по передовицам, маргиналиям наборщиков, иной раз интересное, прочитывая и дальше. В Париже принц Пьер Наполеон Бонапарт ни с того ни с сего репортёра Виктора Нуара, чьего-то там, в Соединённых нефтяной трест «Стандарт Ойл», чехарда с бывшим президентом Гаити, в, по мнению описываемого обывателя, приблизительно посредством чехарды и назначается. Так около четверти, пока не вмешался слуга. Доставил письмо, долгожданное или чрезвычайно по сути, одно не другого, судить по лихорадочному в глазах в халате, первое сказанное и второе. Торопливо на конверте, когда так, можно многое, на сей пропущены слова «антагонист», «Междуречье», «великий потоп» и «не до марок», ещё более торопливо оторвал и извлёк. Так, позабытый, оттого поднакопившийся со второй за утро, в левый карман, едва не воспламенив лежащий масляный для затыкания носа. Внимание погружено. Прочтение не заняло. Сигару в пепельницу, ритуальную пляску, движения не в раз Гаэтан Вестрис при посредстве Жана Новерра. Радость безмерна, суммарные расстояния покрываемые планктоном, всеохватывающа, луч солнца в стакане с водой. Отбиты ладони, галстук смещён на сторону, снова углубился, желая удостовериться, насладиться столь, отрада колониста. Компульсивно посмотрел, герменевтически насладился, цветущий с разительностью матушки-природы, вздумавшей разить. Одни и те же бросить в аверсическую радость, погрузить в невообразимое ничтожество. Лицо посерело, потерявший надежду сделаться статуей валун, осунулось, плечи заваленного кирпичной пылью победителя Ролан Гаррос, глаза потухли и помертвели (помертвели, помертвели, помертвели, это не так просто). Подошёл к стене, снял ружьё, оба загрузил патронами из среднего ящика левого предела скреплённых поверхностью тумб.

Я вижу, сударь, меланхолическое блужданье на вашем лице. Возле стола в «Бэкон и свинина» из ниоткуда олдовый, с лысой, зад неправдоподобного манекена, кустистыми, ежевика сизая. Было бы зеркало, мог бы вам ответить. Уж поверьте на слово, втулился напротив. Позвольте представиться, Ван Зольц. Назвался в ответ. Не выпить ли нам? Я и так пью. Вижу и понимаю, сие не от радости. Вам не откажешь в наблюдательности. Боюсь показаться невежливым, но отчего такая печаль в вашем-то? При чём тут? Бывает, люди печалятся и в десять, вероятно, бывает и раньше. Я более имел в виду, молодым печалиться не с руки, однако согласен. Так отчего же впали в уныние? От собственной глупости, должно быть. Не встретили взаимности? Может в чём-то и встретил. Что теперь думаете делать? Возьму саблю и пойду лес рубить. Любопытно. Хотел предложить вам иное, но против такого… Вы ещё и что-то предложить мне намеревались? Имел такое намерение. Готов выслушать со всем. Будьте осторожны, моё не такое простое. К чему мне осторожность, когда я обещал вам только. Так вот, оно во мне проклюнулось, торопитесь. В таком случае я бы хотел задать вам вопрос в духе неблагонамеренного секунданта: зачем вам жить дальше, сударь? Потом сделать заявление в духе затянувшегося полководца: надо с этим кончать. Потом ответственный призыв в духе уставшей от долбления проститутки: кончайте. Поднял на Ван Зольца, унылую подводную мину на его сменило изумленье. Что вы так смотрите? Я нисколько не шучу. Мало того, предлагаю вам превосходный способ ухода. Вам и делать ничего не и тело ваше, вряд ли кто обнаружит в привычном виде, это если вы опасаетесь на счёт такого несуществующего понятия как позор и предполагаемых страданий ваших родственников. А так вы им ещё и сохраните аберрационную надежду. Пропадёте без вести, они будут ждать. Надежда, великая как зрение сила. Но вам она уже не поможет, вы макабрический слепец. Так что предлагаю нижеследующее. Ровно через семь дней вы должны прибыть к соляным шахтам на севере города. Смотрите не спутайте с лисьими норами. Утром, в час первого за сутки рассвета. Умирать в час первого за сутки рассвета это прекрасно как локальный дождь из пыльцы. Мы с вами опустимся в одну из шахт, кою провидение давно пустило на самотёк и я дам залп греческого огня. Вам известна формула греческого огня? Помотал головой. Напрасно, очень полезная вещь. Весит не множество, относительно легко раздобыть, а взрывается с макабрической же безысходностью. Вам известны па макабра? Так вот, нас с вами завалит обломками или разорвёт взрывом, как угодно будет полагать нам самим. Но существование наше мы прекратим. Вы и я. Да вы сбрендившая сдвоенная бровь. Как вы можете на серьёзе о таком? Вскочил, возвысился над оставшимся Ван Зольцем. Как вы вообще могли подумать, что я. Что я способен. Что я жажду. Да идите вы к чёрту на рога – навсегда. Прочь, прочь отсюда. На стол денарий – неполную за вино, приняла ночь. С отчётливостью пригрезилось сказанному, строптивцу, порыв выше рассуждения, пока лежал в тёплой на бронзовых львиных ногах, с окрашенной красным. Руки у запястий, бессильно покоились у дна, глаза помалу, разум в иные предместья.

Хороши-оккупационны всякие, больших городов-поглотителей, малых-донашиваемых недоносков, уж только было бы. Эти заливные застывшим в утренней изморози утиным бульоном луга, черепа коров с впитыми в них черепами медведей, избы-некогда обитаемые пещеры превратившиеся в жерла успевших потухнуть карликовых, заборы из драконьих зубов и трофеев добытых предками у саблезубых, плетни из опутанных паутиной слухов, белёные скамейки, жёлтые от ссанья расходящиеся тропки, колодезные срубы из жертвенных столбов, перемешанные в соответствие с рецептом холодца стайки гусей, кур и уток, ленивые, невыкатившееся солнце, собаки и драные, глотки сварливых жён, коты. По одному из таких предшествующих-надоедающих городу, мужчина-коломенская верста (детина), из последних таща длинную и трудноохватную, ствол спаянного с четырьмя собратьями ж/д рельса. Силы много, больше не дадут и под самый еврейский, поступь сотрясти некоторые, из самых неосновательных, основы, Мадагаскар дрожит, тараканы разбегаются, чувствуя родственную от человечества, эндемики состоят из таксонов, таксоны из дискретных объектов, дискретные объекты из вейвлет-преобразований, такова природа. Детина-атлант исходил потом, русые взмокли, превратились в бурые сосульки-убийцы, подбородок приник к груди будто под клеем, то и дело менял манеру перетаскивания, но далее всё большая. О, Темя на пяте, титаниду гендера какой-то в смысле непознанности залихватской как картуз оттянутый цветком наружности, старик, временно прилипший к покосившемуся ещё при Павле I, ты чего это прёшь? Темя на пяте, рад санкционированной извне, рухнул бревном о землю, с почтительностью потомственного лизоблюда, не выказывая осточертения, не садясь сверху, поворотился к старику. Да вот, волшебную палочку нашёл, теперь домой тащу. Чего, будто не расслышал, палочку? – переспросил, оглядывая чрезмерный дрын. Ага-да-ответ положительный-так точно, Темя на пяте, волшебную как пыльца на бёдрах фей. Старик хмыкнул, выйдя на дорогу, к человеческой версте столь близко, получи приказ от голоса в голове, сумел бы рукой. Глянул в лицо Темени на пяте, ища следы опиумной курильни, вознамерился попрать ногой, бдительно остановлен. Ты мне этого не смей, нахмурился, твои мысли слишком низки для подобного ритуала. А что же ей станется? – отброшенный на другой конец улицы старик, устремляясь вперёд, жертвенный бык от ножей идиотов. Плесень с твоих лаптей перекинется и всё волшебство выйдет от непочтительности. Мозги у тебя все вышли, вот чего, ещё более приблизившись, дед-всемирный склочник. Стукач ты, золотарь Третьего отделения и мечтательный пьяница. Нашёл какую-то бандуру в лесу, а теперь твердит, что она волшебная. Темя на пяте восхотел покарать обидчика более основательно, но за неимением башни и заклинательного покоя, только плюнул в сторону разреженным ядом, однако не. Поскорее, струсивший дуэлянт не вышедший к барьеру, взвалил, сгибаясь под ношей всеведущего мага, далее, в сторону то приближающего, то отдаляющегося города. На все последующие вопросы, коротко: «тетраграмматон вам под дышло» и ещё сильнее по̀том. Трудная дорога, непочтительность, все факты: Генрих Корнелиус под именем Агриппа Неттесгеймский спустя рукава к демонологии, сделался Фаустом под пером Иоганна, Мерлин творил и проклинал во все стороны – в роман Марка Твена, Джон Ди, основы «Енохианской магии» – разворовали библиотеку, Фридрих Месмер со своим внушением колебаний вообще в какие сочинения только не, во всю длину своих флюидов.

«Во всю длину своего бесконечного (включая существование в других мирах), человек неразумный с жаром и яростью выдумывал богов и веровал в них с такими же поджатием хвоста, выдаваемым за истовость. Пожалуй не стану перечислять из каких предпосылок столь неотложная надобность. Ответ весьма, хоть и не лежит „на поверхности“ „океана истины“. Боги надобны для оправдания и возведения множества преград к порогу добровольного лишения себя». Такого рода натужно скрюченная над столом масса из серого вещества и интеллектуальной колкости, после задумалась. Перо, всё-таки он, страницы дневника и худой письменный (дюжина ощипанных, вероятно даже не, початая сухих, обшарпанный с жидкостью для разведения, «омут произрастания чего угодно», потребности для «чего угодно» уже на дне, тупой, разумеется, канцелярский, задуманный для бумаги, принуждаемый к очинке перьев, пресс-папье с ручкой в виде фабричной трубы), освещал единственный, такой же скрюченный огарок некогда осанистой. Так ли он говорил тогда? – думал сгусток религиозной язвительности, смутно припоминая образ лысого, только не в области бровей. По замыслу похоже, слова какими-то иными. Рублеными, дров и куриных голов. Ну да не виновен же я, что ум мой к витиеватости, ко всем этим словесным завиткам и чопорности. Стало быть запишу как вижу, а там кто, сообразит. «По какой надобности нужны заборы? Зачем люди выстраивают эти вечные заграждения, зачем прячутся от подобных, отчего чувствуют за ними спокойнее, садятся за низкими, высятся во весь за высокими, боятся прикосновений по одиночке и не боятся сообразуясь в массу? Не знаю уж, что бы меня самого подвигло на возведение, разве что люто-похотливые звери в лесу, от притязаний не абстрагироваться без стен. И этот Ван Зольц был жрецом забора, только какого? Великая стена, и весу. В деревнях, я видел это сам, есть асоциальные плетни, при сноровке относимы во все стороны света. Такие бы я ещё стерпел. Видит ли выдуманный для такого забора от самоубийства Бог, эти заборы и знает ли, что из самоубийц, строится ещё один, точнее вырастает?» Так ли тогда Ван Зольц-коловращатель? Как будто похоже. Что вернее, соглашаться на шахту или отвергать, как отверг я. Отчего я тогда отверг, а теперь согласен? Что это за самоубийственные происки? И ведь я не один. Целое абулическое общество. Но там невежды, прихвостни, только и знают, интересничать о смерти, бить друг друга по яйцам и креститься слева на право. «Идея стала себя изживать. Когда только выдумали Бога, ещё не примирились с заповедями, когда придумали Рай и Ад, ещё не притерпелись, что за порогом жизни есть нечто. Когда же притерпелись? В тёмное, клапанное устройство сарацина, средневековье. Теперь религия слаба, папа из Рима положил себе в карман, редко показывает другим. Настаёт век-краткая эпоха самоубийств и превеликого забора. Когда-нибудь он достанет до Марса и возродит на том жизнь, чтобы однажды с нею покончить, побеги уже видны мне и видны другим». Перо отринуто, дневник засургучен, огарок задут либо затушен выброшенной в поток слюной. Скрюченное просветление пожелало на улицу, к пролёгшей границей между теми и этими, конно-железной, активно дожидаться пассажирского вагона. Загромыхал издалека, ранее чем показался, под предводительством двух дьявольских жеребцов, охряной масти. Квазииезекиль вперёд два маленьких для себя, больших для человечества, ещё раз на небо, воздушные змеи брачную игру, когда колёса конки поравнялись, Альфредом Брауншвайгером под, голова между двумя стальными началами различной. Тяжеловозы поднатужились неожиданной, но приятной, шарнирный столб на две. Голова несколько вмятин в дне вагона, осталась между двух железных полос, далее к горизонту.

Далее следующее, очередь стерпит. На стук вышла Ева в шестидесятом поколении, защищаемые ею, кто мог стоять и кто знал о визите, облепили окна по обеим крыльца их обывательского. Валькирия на пенсии не закрывала, путь к отступлению, ясно понять, незнакомцу внутрь заказан в дурном. Добрый вечер, желал бы вам такого всякий день, фальшиво улыбаясь жирным ртом, смотрящие в окна отпрянули от ужаса. После, когда всё кончилось, один показывал в протокол, когда визитёр открыл, столп пламени окатил их защитницу, не отпрянула в лучших традициях превращённого в камень хулителя. Второй пояснял-если-спрашивали, спрашивали потом о случае очень, должности предполагают, полицейские, и писатели, и брандмейстер, смотритель музея при ратуше, по-виду-Ной, его подручные из змей и бегемотов, карлики и великаны в его воображении, распорядитель оперетты во сне, директор её по занавесу, еврей-физиогномист из близлежащей лавки, так вот, пояснял, никакого огня рот незнакомца, разумеется, не изверг, зато одним длинным предложением сделал фантастически-фатальное предсказание конца всем им, помянул пятнадцатого номера, сказавши, знает его и с ним в родстве, упомянул месть, жажду, захолустье, затворничество, площадь, мел, лис, катапульты, лестницу, произнося, превратил свои пальцы в корни, пробили ботинки и с жадностью в землю перед крыльцом, пронзая на пути, всё-таки более раздвигая камень брусчатки, о том, не сойдёт, если не подадут какого-то внука, как-то связанного со всем этим, но как, второй свидетель ясно разъяснить не даже директору по занавесу, хотя сделать связь в ответвлении такой театральной, для личного пользования душевным покоем. Третий свидетель предпочитал в тряпочку из скальпа, по сию ужасом противостояния между защитницей и врагом, к самым подходам к, однако некоторые изъяты-по-локоть, связь между предстоит и расследовать всем, наймут, из под палки и отмотивируют расследовать, так же, быть, прославленным вроде Л. К., Б. В. и Теофраста Иессеева. Вот: рога, оксюморон, заползание руки, заползание хвоста, коготь на пяте, дирижабль на приколе, пирс, катапульта, серебряный лепесток, сколопендра размером со сколопендру. Четвёртый свидетель, трясся вместе с первым у левого (полагать с улицы), умолк, даже пространного замечания, изредка брался что-то писать, расшифровать мог лишь один из тамошних тьюрингов, отличался беглым изложением, понять расшифровки пока никому или тому, не признался в понимании, украдкой первоисточник и объяснения многие. Со всей загадочной письменностью вломиться к одному уважаемому в городе, как видно не знал про знаменитый визит, иначе сам явился засвидетельствовать любопытство, намеренье разобраться, не смогли разыскать. Скупые факты, это ж я основал, давно на самотёке.

Вот каковы пристрастные факты. Генрих VI был правнуком Джона Гонта Ланкастера, третьего сына Эдуарда III, а Ричард Йоркский – праправнуком Лайонела Антверпенского – второго сына Эдуарда III по женской, по мужской – внук Эдмунда Лэнлги, четвёртого сына Эдуарда III (коль на то, первым его Эдуард Вудсток Чёрный принц), в то как дед Генриха VI Генрих IV насильственно престол за год до смерти Готффрида Невшательского, принудил Эдуарда II к отречению, делало сомнительным династии Ланкастеров. Зачем в весь этот ублюдочный феодализм Якоб Ньюкасл, не смог и сам, памятуя, Екатерина Французская женой Оуэна Тюдора и вдовой Генриха V, чей сын Эдмунд, единоутробный Генриха VI женился на Маргарите Бофорт, правнучке Джона Гонта Ланкастера через узаконенную линию потомков его любовницы Катерины Свинфорд. Влез и 30 декабря 1460-го переминался в рядах армии Ричарда Йоркского у Уэйкфилда, в графстве Йоркшир. Холод, латы жгли не смотря на камизу и котту. Сюрко оставлен в лагере, не мешал размахивать, нынче пожалел. На спины впередистоящих, решил в пехоте, как знатного происхождения имел греметь шпорами на уровне лиц, ждал, когда меж их устремлённых в небеса пик на променад стрелы, врагом – армией проклятого Ланкастера. Вспоминал, особенно запыхавшись в деревеньке Полынь в двадцати верстах от Варшавы. Река в углублении немыслимости, селение придерживается стороны, правой, если от Варшавы, выставив к обрыву череду белых скамеек, запечатление пейзажей, выдавалось время. Полынь славна в основном этими своими. К ним не допускать свиней, опустошённая Столетней имела в то мало свиней, в польской глухомани тем более, не утруждались за курами, к обрыву только в обезглавленном виде. Жители, гасились в домах, вытянулись удостоверить рыцаря. Зубы в состоянии чуть худшем чем собственные. Дети в раздувшихся обмотках, не видно, может ходят на руках, вылепленные наскоро кривятся от суровости, один чудак в меховой застыл у низкого с механическими на горбу, из искривлённых сельским грабель, худой тряпичной перепонкой. Экое всё чёрно-белое. На двух или трёх крестьянах странные маски с притороченными козлиными ветвлениями, хмурые, лбы выпуклые до балконности, прекрасность пола отличима, более длинным полам хламид и накидок, сильнее облеплены перьями, лысы или сохранили жалкие, кормильцы одинаковые шапки со свисающими вдоль ушей окончаниями, к домам прислонены тележные колёса, в руках претендентов на старосту стальные кольца с нанизанными через глазницы смердящими. Кинул латы подле из скамей, оскорбив коня привязыванием, ожидая, когда ему воды, хлеба, лука, овса ускорителю. Битву при Уэйкфилде сбряцал Ланкастер, его Йорк убит. Якоб в состоянии, более физическомета, по сию пору рёбра, голова и левая нога, убили его самого. Ублюдочный феодализм, тогда не пользовался определением, наложил поверх слишком много ячеек, о выходе из распри не возникало, не говоря об изыскании способа. Горевал о герцоге Йоркском. Был март 1461-го. Снег таял, выпадал снова, мокрый и ненадёжный. Висла вскрылась там, где вообще лёд мостил, в области Полыни. От лавки до края обрыва три широких. Замаячил наблюдателям из маломерной бездны. Внизу у берега коричневый камыш в обрамлении кромки. Сбросил плащ и пояс с депешей, подозревал, не самого значения, услать от интриг-распределения. Вопреки чести прополоскал на ветру, несколько предсказаний в одно, Ульрих Цвингли через семьдесят. Надлежало перекинуть через забор аббатства в Швейцарии, но, понятно, уже не туда. На другом, чуть меньшей параллели, в кустах сделало книксен, на собаку или единорога. Это решило дело. Рыцаря ржавчина только бодрит. Собирался плыть? Содержит вероятие, раз пихнуло в копчик нечто срисованное на другом и участившее биенье. Якоб Ньюкасл, средний Готффрида, отец Апы Каселя, Эмеринциана и Павла Каселя, дед Иулиана Вуковара, прадед Нестора Грубера, представив крылья на своём, в студёную Вислы, сломав камыш, кромку льда, возможно ноги. На другом не показывался, посреди реки не показывался.

Топор посреди комнаты, не ниже, не выше, подвесил Кристофер Рен. Маляру с грфоциклом вздумалось замерять те и пределы, оставались до всех четырёх, пола и потолка, в совершенстве поровну. Господин-бытовой-бездельник-невежда, ещё молодых, проснувшись и узрев, чрезвычайно. Как мимо (к потухшему камину, недожарился поросёнок, к полке с солнечными системами, к окну, за простёрлась большая мирозданья, к рыцарскому, в шлеме толика антрацита), когда висел без к тому побуждений. Не держало нити, утверждающих воздушный средств, сильной воздуха из пола, растянутой через всю паутины или желобов пентаграммы. Пока сидел на, протирая глаза, взирал на этакое, распахнулась, женщина-кормилица на пенсии, пожилых, мать едва пробудившегося. У порога, с осуждением на отпрыска, втянув ноздрями, с сожалением и злостью: ну опять нажрался, ну не можешь ты разве в этом деле не пускать по следу станичников. Ну в комнате же такой перегар, хоть топор вешай. Осознав окончание, выслушивал глядя на, перевёл на, в сей наткнулась и. Глаза от удивления, губы осуждающее, мол, видишь, до чего своим пьянством, уже и полуалебарды. В спальню ещё одна, невредимая, скорее девушка, молодая с россыпью веснушек старше себя. Сестра или невеста. Амбре, с клеймлением уставилась. Сделались друг на друга и на однояйцовых идолов справедливости минуя судебное разбирательство. Коррупционная поза, склонённая под иным углом зрения голова, выражение лица в духе прозревшей Фемиды. Ну сколько же можно. Ну нельзя же в самом деле так, противным голосом сестра. Дышать нечем, хоть топор… Дочь или невестку локтём, ткнулась в узнавание. Не находя, на брата. Это не я повесил, развёл. Взгляд на мать. И уж не я, пигалица, отмахнулась. А вообще, если так пить, не только топоры, гиппопотамы станут. Возможно, Якоб в кустах по другую Вислы гиппопотама, с трудом понимается, как мог мигрировать даже в Столетнюю.

«…проклятая ушастыми аурелиями королева не понимала, не могла понять, даже представить (однажды накурившись дряни, подсунул освенцимский шут, себя в шестьдесят девять с этим самым Помпонием), как младенец способен её. Младенцев трое, пальцев на левой дворцового петуха. Во дворец свезли из разных королевства, в пути измарались до непотребного, по сердцу королеве. Родились в один, воды из бетельного плевка, месяца длинных стеблей, намотанных на дверные ручки. Как и в пророчестве. Если шут не солгал. Но нет, у того духу (однажды хватило сказать магистру гвардии королевы, рога на его шлеме не идут ни в какое с истинными, супруга наставляет вот уже десять со всей окрестной чернью и не со всяким из баронства). Видно было, говорит как под пыткой, все правдивые (о том, шуты часто оказываются под пыткой, к тому же умеют превосходно лицедейничать, королева с высоты своего не). Известно, королева умеет видеть ложь, для неё лживые морфоизъяснения видимыми, предстают в образе разной длинны человеческих фекалий, проплывают под её носом и устремляются в вырез меж дряхлых персей и под подол. В тронном дворца, при свидетельстве королевского двора, в почтительных полупоклонах по стенам залы, мертвецки пьяного и желающего совокупляться со всем окружающим, в первую очередь с фрейлинами, три чуть на отдалении колыбели из недосохшей глины, под костры, досушить начатое, глупец гончар не принял в рассмотрение дождь. В каждой колыбели чумазое дитя, один с раскосыми, другой темнокожий, волхвы во младенчестве, один должен оборвать царствование и самую, дорожила, поскольку верно не зала, сможет ли забрать с собой так понравившийся кадуцей Помпония. В виде фаллоса, с раздувшейся от укуса пчелы, было куда поместить горох, пчела так же вырезана на, находила особенную пикантность. …и да настанет конец правления той, великой пигалицы, захочет чтоб её земли парили в воздухе, умертвит тысячи медуз, для не будет существовать кровных уз и родной брат для, будет не ближе не выезжавшего за Полярный эскимоса. Никаких сомнений, все про королеву. Лестно, радостно, когда узнала про пророчество, шут ткнул в содержание, на несколько мгновений распустила клубок нервов и чувств, порывистой, едва не прослезилась. Но то мимолётная, увидь кто другой, немедленно казнён (затрахан до смерти в раскалённом быке). Трогать шута пока нельзя, в руках сосредоточено несколько нитей (от подола королевы через люстру, от тампона королевы через спинку трона и от вставной челюсти королевы через горб придворного палача). Что за жуткое начинать всякое составное с „и“, как будто раньше уже представлено нечто с этим. …и да конец этот, наступит от ступни человека, родившегося на сороковом году царствования её, в день воды из бетельного плевка, месяца длинных стеблей, намотанных на дверные ручки. И не будет спасения от него ни под одеялом, ни в астрономической башне и исполнится сие пророчество с треском. С каким дожидалась сорокового года своего, как выяснил Помпоний, так же сильно, в двенадцать лет ждала когда её прямая кишка наполнится чем то потвёрже дерьма. Разослала верных и послушных из своей личной, во все уголки королевства к тому уже сильно заплетённые паутиной, искали детей, родившихся в указанный в пророчестве. Лишь трое, не стали докладывать о потерянных по дороге, проданных в тавернах и на большаках ещё дюжине. Подле колыбелей магистр гвардии, капитан рыцарей, опёршийся на свой двуручный, безразлично приказов насолить. Сэр Малум. Размышляла, какой из младенцев призван в этот уничтожить и что такого выпила вчера на пиру, по сию тянет обдать всех рвотными массами. Ответ, впрочем, то неведомое многим, свойственное женщинам, в особенности колдуньям, зуд в промежности. Двое с чёрными кудрявыми, только таких в гвардию и в фавориты. Один, лежавший в серединной, золотоволос, потухающее солнце. Не любила солнце, при свете любовникам её вены, в полумраке выдавал за татуировки и карту, выгарцевовал на её теле Содом-Мерлин, вела в королевство Ург-Ебатория и дальше, к Ананьинским могильникам близ Елабуги. Бледна, с тонкими болезненными лица, на всех окнах дворца тяжёлые бархатные, славные от солнечных и телескопов паломников, в углах блаженствовали пауки, любители полумрака и беззлобного совокупления. Тот самый казался очевидным, всё равно намеревалась умертвить всех, не желая признавать очевидности ни в чём. Но, чёрт побери, сколь любопытно и невообразимо, как этот беспомощный, удавить достаточно нескольких, способен, великую в позе наездницы и ужасную сквиртингёршу, могущественную колдунью через ритуал, стальную правительницу, могущую качать уды подданных пальцем на расстоянии? Что должно, какие воедино, что бы беспомощное, сокрушило могущество, стирающее пыль с самых высоких слуховых и подчиняющее целые муравейники? Убей черноволосых, магистру, не отрывая созерцательного от чёрных плит залы. Молча повиновался. Облокотил чудовищный о колыбель с боков, достав кинжал, уронил, поднял, порезался, некоторое поднимал забрало полизать рану, глухо выругался из под, нанёс два быстрых, рога на шлеме скрутились ещё на половину витка каждое. За троном, всегда готовый появиться по приказанию своей временной, потирал руки шут. Знал, правительница видит ложь, всё равно схитрил. Недосказанность не враньё, а перепих в портомойне не священная клятва. Не открыл королеве последней строчки сказанного. …и да станет тем человеком тот из всех родившихся, кого лохудра королева выберет сама». Сказка тезисно выбита в большой коричневой, пока не столь, хотелось составлянтам, по содержанию вопросы, но и ответы. Лукиан Карлович кожаное схлопывание, том в почтовый пододеяльник. Надо ли адрес места? Эльзас, монастырь Нотр-Дам д’Эленберг близ Мулюза, настоятелю под рясу. Предательством в отношении Л. К., однако тот его раньше. Лукиану Карловичу восемьдесят семь, последние тридцать сопутствовал. Теперь, в Ханау, да, наверное, началось ещё в Ханау, переменилось. Стал привечать другого любовника, однако не в этом. Трудно мозайкировать все разрозненные, полунамёки, вольные промахи, намеренную трепотню о невечном. Копошение рода в голове Л. К., Лукиан Карлович за гроши сокровищниц мира оракулом и помощником, так фантазировать не научился. Случайно сошлось, тогда дал понять по-своему. Забрал доказательство по делу в виде старорежимных басней под одной, тайно сквозанул в Засмолинск, как смог далеко от монастыря. Отнеся в почтовую, возвратился на роковое подворье, нанимал дешёвый, полтора за ночь, из внутреннего внутреннего давно приготовленный серебряный лепесток. Языком и глотательным рефлексом ввёл. Посидел несколько, попытался вдохнуть, не смог. Немедленно синевой, руки к горлу, хоть и предупреждал, глаза с привычных орбит.

Не имея сил с орбиты повествования, вынуждены дом в отдалении от Херсонских по направлению ко Льгову. Того особенного рода, кто бы не мимо, ни за что бы не о том о месте любопытном, нужном для архитектурного всевластия, проскользнуть ценою жизни, хоть последним на там. Слоновья кожа серый, безликий, Николя Пеллетье после посещения Гревской, в обыкновенных два, обнесённый безотрадным деревянным, с черепичной -геометрическим решетом, пыльными, полость рта библиотечного мертвеца, необыкновенный длинной, но и. Внутри нечто, могущее первобытно-классическое любопытство, лицезрения-рукоположения, выдумку апофеоз жизненной надобности. Поминалось, дом длинен, путь от сугубого атеизма к трегубому атеизму, внутри строго на комнаты, ещё не поминалось. Одинаковые апартаменты-обители оппортунистов, не ах размерами, множественные по числу. Первый этаж таков, таков и. В каждой постоялец-обескураженный-здешними-обыкновениями. Сколько, столько и, зубов и капель яда. Пятнадцать, намечаемых Вселенских соборов. Каждый во фрак, под бриолином, с уродливыми бабочками на белоснежных, воняющих крахмалом и потом. Одноразовые солисты-перфекционисты да и только. И оно самое солисты хора имени перемирия Бадб. Безвестны сведенья отчего вздумалось запираться в доме-двупёрстной кишке, в комнатах со следами вытравленного борделя и сидеть, при полном концертном, собрались петь во все стороны акустики. Первый солист вместо табака нюхал порох, вместо бетеля жевал дробь, эксперименты продолжаются, второй на самом самоисториком, выступал чтоб покупать лопаты, верёвки и блоки, третий считал, он Уот Тайлер, только Уот со способностью внятно малевать, самолично все миниатюры к хроникам деятельности, прочих солистов к восстанию, четвёртый полагал, его кот, оставленный надзирать за домом, ходячая лаборатория пятиконтинентальной орнитологии, записывает наблюдения, прячет в отвинчивающемся полом, левым глазом умеет фотографические, правым сквозь листву и ветви, теперь, сидя в тосковал по громомурлыканью, пятый не отличал сторон света, небес и земли, часто мнилось до мачете в руках, наступает вниз головой, в такие думал, через пространственную опять утянуло на землю Димена или к Новозеландскому архипелагу, шестой избегал женщин, думая, ведьмы, если не ведьмы, колдуньи, какие не колдуньи, жёны друидов, если не жёны, дочери, если не дочери друидов, метят на него самого, а всё это ему тогда не подходило, седьмой с подштанников до несформировавшихся колен над дополнением известных бестиариев мира, как всем брехал для солидности, на самом только над «Шань хай цзин» и «Физиологом», в настоящий вопросом существования синих, для чего на Солькурскую гастроль, восьмой подробную хронику трёхсот шестидесяти пяти колонок, отмечал, что надрывает животы во всякий день в истории, сегодня 16 ноября, в 1532-м конкистадоры сошлись с инками во главе с Атаульпой, позже получило замеса при Кахамарке, в 1632-м в Лютценском сражении король Швеции Густав II Адольф, из хорошего, в 1824-м Гамильтон Хьюм (ему бы стакнуться с Абелем Тасманом) так и шнырявший вокруг, точно существование, походя реку Мюррей, самой длинной в Австралии, девятый исследованием целью натянуть или стянуть личину средневекового без размаха кистью Мастера Орозия, для чего на Солькурскую гастроль, десятый тем, вбрасывал дезой подлинные биографии Павла Орозия, теолога V-го, всякий раз изменяя радикальным, то рождался в Галикии, то умирал в Африке, одиннадцатый просто бедовым человеком, не знал чем и чему посвятить устремленья, таскался за хором в ожидании знака, для чего на Солькурскую гастроль, двенадцатый братом одиннадцатого, имел намеренье, так же лязг кандалов от родни, надзирать за, пресекая попытки посвятить невразумительным, обнаружения в голове свода теологических диспутов относительно загривков Асбурга, воплощения в стульях и гобеленах рабочего Спинозы, когда кропал «Этику», тринадцатый во всеуслышанье, знает, где в Москве можно провалиться, не укажет меньше чем за десять тысяч, четырнадцатый потирал руки по поводу, именно Андраш второму упырю Иордани Елисею из Трансильвании, пятнадцатый иной раз стихотворения и музыку для внутренних песен хора, запрещено глаголеть со сцены. Одну спроворили во имя массовых заключений под замко́м в разных дома близ Херсонских губернии С. в 1878-м.

А по иркутской ярмарке идёт бухая смертушка,

Предлагает всем блинки с цианистой вишнею,

Да подходит, педофилка, всё к малым детушкам

Кому жить ещё, да кто на этом празднике жизни лишними.

Начал петь-выть одиннадцатый, запертый по соседству первый подхватил не в такт и другую, от него подхватил французску пятнадцатый, со временем каждый из тянул, всякий в трактовке.

А на столб высок, лезет безмозгл молодец,

Всё старается, для сварлив жены, за сапожками,

Что ни злой хазар-иудей, да то иудей-половец

Лопнувшие глаза чёрные, отвалившиеся носы картошками.

Кто-то в одиночестве в углу, обхватив прижатые к груди, кто-то на одной ноге, на выступлении на своём месте, кто-то по невеликим расстояньям своего номера-горной терассы.

А цыгане-индульгенты всё, бьют друг друга монистами,

Руки в поносном золоте, скраденные кони скрадены,

С виду этакими лауреатами адовых премий-артистами

И честным пирком-сатурналией да за групповую свадебку.

Пели не друг друга, но зная, каждый блеет нечто похожее или, в крайнем, думает о нищих и гное.

С ножом у горла, вопрошает медь стайка ребятни,

Мамки с папками-свингеры, дома водку пьют.

Смерть голодная, коль без по трупам беготни.

К беготне детей электрическими тумаками бьют.

Откуда-то музыка, оркестр нотировать нечто похожее на ещё не сочинённый тогда гимн Литвы.

А на площади, с петлёй на шее пляшет скоморох,

Остроту-приговор речет, гнойных воевод журит

Знает, что, загремит прыщавым задом в острог,

Да и так уже, весь несожранный остаток спины болит.

Расстроенные скрипки, вогнутые в обратную литавры, стены тряслись от большого барабана-предвечного тарана, кларнет с системой клапанов в виде карты подземелий Москвы, недоиерихонская труба, виолончель с тетивами вместо.

А над биополем ярмарки, реет красный Третьего отделения змей,

Не Горыныч ли лихоимец, не о трёх брандмейстерских главах?

Будь же, мать твою гидру за ногу, милостив, пожалей людей.

Не, то для устрашения политических, пляшет на ветрах.

А на паперти, по двадцать раз на дню клянчат милости,

Привешенные руки струпьями, вставленные на место глаза гнойные

Им что слёзы на раны лить, что рупь на пропой души выкрасти

Нищие тактические ряды-пятые колонны всегда стройные.

Песня лилась угнетённой колонистами рекой, со всяким тщанием вызывая в душе трепет-уведомление сердца, двое из пятнадцати солистов высморкались в бабочки.

Сутенёрша-смерть, теперь, несёт дырки и бублики,

На косе вместе с объявлениями висят, колыхаются.

Доставай блудливый народ, честноотмытые рублики,

Вон как старая греховодница вам с бардаком старается.

А длинна коса-предательница, хоровод в пропасть ведёт

Коль налил стакан денатурата, я его залпом и пью

Засучит рукава и подымится из канавы, пьяный вдрызг народ

Грядёт ярмарка, смертной поступью.

Смерть смилостивится на третьей неделе. Условной, разумеется. Серапион Замек одному безмозглому монаху про Игнатия Лойолу. В первую неделю надлежит вспоминать мировые грехи, вперемежку с собственными, что для многих одно и то же. Например зверства испанцев в Америке, представлять тамошние ужасы, но не как ужасы, а упорно размышляя вообще о грехе, абстрактно, но в лице испанцев, после чего надлежит вспомнить что-нибудь из своего, но, поскольку мы не на исповеди, далее я не стану приводить примеров и так, думаю, Всевышний вложит в ваши глазницы понимание. Кивал в ответ, натужно соображая, в какой религиозно-инквизиционно-безвозвратный диспут хотят втянуть. Разговаривали в тенистом старого монастыря, в честь смерти какого-то четыреста или больше. Во вторую неделю, вдоволь навспоминавши грехов, надлежит припомнить всю земную Иисуса, тут, я разумею, тоже не нужно водовинных потоков. Кстати, готова ли моя яма? Вчера вкопал последний. Хорошо. Мне понадобится, проводил к ней, я здесь ещё не слишком пообвыкся. Разумеется. Брат Серапион, разрешено ли будет спросить? Спрашивай, неслух. Почему именно яма? Это выбор настоящего иезуита. Мы ещё молоды, но тверды в своей вере. Ты вспомнишь эти слова через много инквизиционных подвигов. Ну так вот. На третьей неделе ты умираешь вместе с Иисусом, а на четвёртой, как понятно, воскресаешь. Брат Игнатий настаивает ещё и на вознесении, в ту же четвёртую, но тебе это уже отскочит от тонзуры. С тебя довольно и воскресения, не забудь пришпилить к ногам нечто тяжёлое. Однако помни, нет воскресения без смерти. Брат Серапион, разрешено ли будет спросить. Спрашивай. Ты сказал «это выбор иезуита». Что за новая схоластическая дерьмовщина? Вы здесь что же, не слыхали про иезуитов? Я, как будто, слышал что-то такое, но верно не понял. В таком случае вам позавидует весь мир. Папа Римский утвердил наш орден несколько недель назад. А брат Игнатий и я иезуиты уже шесть лет. Жёсткая дисциплина внутренней распущенности и беспрекословное повиновение всем, кто говорит внушительнее тебя, вот наши принципы. Ты ещё прослышишь о иезуитах, брат, а теперь не пора ли нам отправляться? Двинулись вдоль правильного нагромождения булыжников вдаль, оба в капюшонах, со спрятанными в рукава кистями. Я позволил себе всё устроить за пределами обители, спутник Серапиона. Внутри тяжело чтоб никто не накирнулся во славу Христа. Хорошо, я тебя нестрого прощаю. Ты получишь описание обряда перед ямой, как использовать всё, я тебе уже объяснил. Да, благодарю твою иезуитскую щедрость и милость. Как я уже говорил, примеров пока нет, однако должно удастся, ведь многие эксперименты это подтверждали. Справа из-за здания келий открылась вся церковь, на высоких ступенях несколько тихо хаявших аббата послушников. В открытые в этот час, по дороге греха, из Мулюза прибивало продукты и худые вести, вскоре с неё и полем к небольшому перелеску в ста левее. Серапион обернулся на покинутый, простоял некоторое, пару солёных ручьёв по едва видневшемуся из-за стены куполу, спутник продолжал следовать. Настиг в качестве тренировки. Помни самое главное, Серапион, когда уже к яме между усохшего вяза-деревенского старосты. Вокруг отхваченные отростки, мешавшие. Если к тебе когда-нибудь явится человек или цверг и попросит помочь с фейерверками, сочти его ближним. Хорошо, брат. Серапион кивнул спутнику, тот, склонившись в глубоком, отвернулся и быстро в сторону монастыря, сверкая татуировками на пятках. Серапион с головы капюшон, немного над, всё более нависая грудью. В роде повторят последние миротворцы.

Миротворчество есть удары в грудь по адресу мира, апология есть защитное болботание. Далее цитируется из третьей «Апологии-шмапологии» Коновалова. «Из только кажущейся круглой земли лжи и правды, по которой в махшатном порядке ходят все люди, растёт пихта-семядоля нетеологического спора. Она велика больше внутрь, чем наружу, ветви длинны в пространстве-времени, иглы часты, секунды, осыпаются раз в три года. Ствол её, лишённый смоляных ходов, это главный спор с кольцами-годами. Ствол её, это непреходящий ствол всякого. Барабанит в подоконник так: самоубийство есть анатомическая дрянь, есть несиюминутная слабость, это капитуляция перед тяготами жизни в эпоху прогресса. Нет, самоубийство это главная из свобод, после мыслеречи. Представь с ясностью акта не с женой, отнимут через закон природы, будешь вынужден дожидаться естественной на ухабах. Когда в мире наступит второй золотой-мнимая первобытность век, болезни скорчатся под пятой, все станут умирать только от собственных, а главными из больниц на деньги города где кончают по желанию и слушают. Быть может тогда, в золотом другом на другой планете и перестанет записываться в гостиницах слабостию. Но сейчас, в нашу деревянную недоэпоху, когда прогресс только начинает путь своего состава из двух угольных вагонов по железной над пропастью, когда на каждом гибель и не гибнет лишь, удачнее вложил капиталы разной ничтожности, самоубийство величайшая из. Думаешь, не нужно мужества, чтоб решиться? Только самую малость, куда больший нужник, коптить дальше. Таков ствол спора, от коего осуществляется переход на одну из. Она так: представь с ясностью акта не с женой, отнимут через закон природы, будешь вынужден дожидаться естественной на ухабах. Чепуха чепух. Если не стану иметь возможности атаковать до верного себя самому, легко подставлю остолопов от человечества. Посмотрю с вызовом на городового, сзади вообще не помилую, присвою револьвер, саблю, и, размахивая всем этим, терроризировать праздники, при требовании полиции терроризировать поменьше, ослушаюсь, а не то ещё и поставлю их в очередь, вот меня и застрелят. Ты не знаешь их тактики, патроны лучше продать, тратить на бесполезного обществу суицидника. Опутают сетью, вероятнее навалятся вчетвером, обезоружат и проверят очко, усугубив решительность. Хорошо. Тогда наброшусь на водку для храбрости и пойду по подворотням, выкликая имена грабителей. Они станут требовать с меня гаман, я в ответ оскорблю их матерей, станут резать и стрелять по очереди. Найти смерть, если ищешь, проще плевка на кончик сапога недоброжелателя. Таковы ветви, полагают растущими как время по Ньютону, не так. На ветвях плоские иглы и вертикальные шишки, последние не берутся в рассмотрение. Иглы так: посмотрю с вызовом на городового, сзади вообще не помилую, присвою револьвер, саблю, и, размахивая всем этим, терроризировать праздники, при требовании полиции терроризировать поменьше, ослушаюсь, а не то ещё и поставлю их в очередь, вот меня и застрелят. Будто городовой, это тебе игривая профура. Так и позволит на себя. Нет, они проходят строгую, занимаются гимнастикой и английским боксом. Да какая там выучка. Эти увальни не могут догнать бегом самого распоследнего оборванца, притворяющегося, нет ног, стащил у торговки тухлую пережаренную. Ну тут ты не в своём праве. Я читал кровью на заборах об их упражнениях, после ещё и беседовал с одним, познакомился на балу под масками, инкогнито, чеши по самым секретам, самолично преподаёт им в намеренно отведённом для этого бокс и фехтование на рапирах. А ещё они там стреляют по всплескам молока и бегают по кругу при полном обмундировании, чтоб настигать. Таковы иглы и они почти не способны уколоть. Когда раз в три года, попадают на чашу автохтонных этому миру весов, через три раза под тяжестию опускается и курок автохтонного же пистолета, дуло смотрит во всё целокупно и в каждого представителя».

Продолжая улаживать дрязги английской XV-го (ещё Алого и белого шиповника), покуда не заболели виски, нельзя не о внуке Готффрида Новый и сыне Якоба Ньюкасла по имени Эмеринциан по прозвищу делатель делателей королей. Если тогдашних то Генриха VI, то Эдуарда IV в зависимости от троноблядств, Ричард Невилл шестой граф Солсбери и шестнадцатый граф Уорик (по праву брака), самого Ричарда Эмеринциан, кроме Уильяма Крихтона в Шотландии, Педру Коимбрского в Португалии и Эдвига Абсена епископа Роскилле в Дании. Сам себя Эмеринциан (по большей себе, однако и в редких отцу) криптократом, как дед криптоалхимиком, отец криптозаговорщиком, один брат криптогуманистом, а второй криптоотцом Николая Коперника, равнозначно сугубокриптоотцу гелиоцентрической мира, равнозначно трегубокриптоотцу начавшихся тогда и с каждым годом делающихся всё более понятными пикировкам с богами. Эмеринциан решил себя в 1471-м, повелением сложившаяся тогда целокупность обстоятельств вроде победы Йорков над Ланкастерами у Тьюксбери, завоевания Португалией африканского Танжера, трансгрессировавшие разъяснения между поляками и чехами, обозванные ими династической унией и разграбление вятскими ушкуйниками Сарая аль-Джедида, даже не считать фейерверков хранилось кое что ещё предельно для всех хромых гончаров. Обстоятельства, тело Эмеринциана не должно никем из, однажды возжелает. Намеревался кое-что, не мог с расстаться, по иным соображениям тоже. В соответствие с расписал судьбу, тайные похороны, мама, всегда беспроигрышны, поплёвывать в соснонебо под крестом, малоотличным от поблизости, с указанием настоящего в анаграммах фальшивого, от план запутаннее для разгрызания. Сманил за купчую на соседние гомстеды двух верных, ещё предстояло проверить, разными путями гроб и заступы на кладбище неподалёку от аббатства. Запутанным от Аляски до главной горгульи Парижа сам. На фоне перспективораспятий и надгробных утяжелителей, чуть далее тюрем, из ни разу, на краю чёрно-оптимистической. Будь не указанный год, спустя четыреста, заступы между мозолей в киркомотыги, наш субъюнктив не распространяется столь, меж всеми тремя препирательство вроде: вы сперва гробом вдарьте по матушке, а я уж после растянусь. А как же мы, хренов ты планировщик, крышку пригвоздим, чтоб не горба из пуза? Одному придётся прочувствовать, так и быть втяну на несколько, второй его из могилы бакштагирует, если захочет. Попахивает роковой подставой, мы тебя раньше не чистили? На нас кандалами твои жиры не повесят? Да не повесят, сколько говорить. Меня здесь никто, у самого корысть. Чтоб от креста падала позловеще, не забудьте. И не убийство это, а самоубийство, поняли, нет? Как тут, сударь, не понять. Сосновый до опрощения сброшен на дно, джентльмен засобирался. Без сожаления, потому что знал много натур, оглядел земную, без экивоков и заламываний рук скакнул. Мож хоть по темечку уступом облагодетельствовать, просыпаешься, а мы уже в кабаке за тридевять. Не твоя печаль, оболтус-на-все-руки. Я так решил-поспорил. Давай, накрывай меня. Эмеринциан в гроб, руки сперва на груди, растянул по швам, потом, подумав, снова на грудь, сделался потлив, губы изломала дрожь. Из могильщиков вниз, принимать от верхнего крышку. Эх, хоть бы одна звёздочка, самоубийца, вдруг понял, как мало внимания уделял астрономии-маме, глядя на небосвод. Затянут тучами-цепными псами атмосферы. Накрывать, что ль? – могильщик. Втягиванье не бесконечно. Ну прощайте, стало быть. Земли побольше, кладбищенская до поры бесплатная. Далёкое тёмное небо иное, очень близкое, такое же неподъёмное без атлантов-домкратов. Однако в описываемое другой система подчинения, вообще мировоззренческий континуум в головах. В сентября 1471-го подручные Эмеринциана работали и повиновались молча. Он слышал, выбрался наверх, по крышке земля. Удар, шуршание, удар, сугубое шуршание.

Пять грободосок VI-го с тихим шуршанием о пыль, карлик под видом отпрыска за руки двух в высокую, свет из четырёх узких близко к калотте от ещё более серой. Стены скруглены из чего следовал, помещается в. Третий человек-ловушка самому следом и подле приставленного к стене открытого, малость подумав, вытянулся в катакомбу, остался подслушивать у растворённой, глаза тоже не межил. Помимо помянутого прахосборника в зале не без костей, кому бы вы думали, на токарном с одной, многотень деревянной клети без крышки с человеческими в. В дальнем от входа не сразу заметный, комплекции, тогда да, с чёрной бородой-сгустком летучих мышей до середины груди, в случае изъятия можно вминать асфальт. Попадал в поле зрения соглядатая, видел, в полумраке поблёскивают его. Карлик настоял чтоб достигли середины, после, обведя рукой, сказал, могут начинать, один из господ, с брудями, сказал, тут и начинать нечего. Его, мелко переступая, сделал полный вокруг, долго на с. Мы все читали сказки, Собакевич из интерпретаций. Карлик, это не сказка. Тогда с приросшими пейсами, лучше не доводить, разразился. Сказал, высерок с бородой привык под крадеными именами, занимается сомнительной вроде устройства стачек по цивилизованной Европе, состоит в длительной с, Л. К. очень бы хотел изловить-к-ногтю, хлеб под коробкой на палке не тронут, хотя, говоря откровенно, пока не акцентировал, чтоб прям акцентировать. Кого хочет изловить господин сыщик, карлик, мы можем субсиднуть ему в этом, в ответ на помощь с его. Где уж вам с безмозглыми асбургами на хвосте, с бакенбардами. Но отчего, наши возможности очень, вопросы и в пользу президентов. Какая помощь, недомерок, ты знаешь кто мы, видишь ручка из виска торчит? А знаешь почему? Слишком быстро вертится. Карлик подавил взъерепениться. Позволено ли будет узнать имя? Да Иеремию он хочет поймать, что тут неясного, из своего устроитель. Карлик на это ничего, переместил ниже когтистыми полы островерхой с пряжкой. В 31-м и 34-м на восстание ткачей в Лионе, в 35-м забастовку на суконной Осокина в Казани, в 63-м в Дареме с шахтёрами, невозмутимо бакенбардщик (ты ещё скажи во Флоренции в 1345-м я тоже взбаламутил), в 1885-м стачку на фабрике Морозова в Орехово-Зуево, демонстрацию бастующих рабочих в Чикаго в 1886-м, в 1893-м в Бельгии всеобщую политическую. Мы привели вас сюда не за этим, карлик. По поводу остального я уже сказал, к нему, мы знакомы с предложенной сказкой, нет смысла стропалить содержание. Что ж, карлик, мой долг был убедиться в вашей территориальности.

«…долг медика не только в том, чтобы восстанавливать здоровье, но и в смягчении страданий, вызванных болезнью; и состоит он не в том лишь, чтобы ослаблять боль, почитаемую опасным симптомом; если недуг признан неизлечимым, лекарь должен обеспечить пациенту лёгкую и мирную кончину, ибо нет на свете блага большего, нежели подобная эвтаназия». Подумывал в морды Фрэнсис Бэкон, годы жизни 1561-й-1626-й. Допустима ли в том модуле-унификации, что мы себе избрали? Можно ли нам, в меру не ничтожным человекам-представителям массы, вторгаться в распознанное таинство? Можно ли своими руками-по-локоть-в-навозе потакать изъявившему желание, пусть даже из неосновательного милосердия, можно ли брать на себя обязанности, которые не всегда желает исполнять даже Бог? Ведь это он своим серебряным земляным ковшом отливает годы каждому нерадивому дельцу-карабинеру, а медным, сколько страдать. А мы-единство эскулапов при поддержке социума-электората прерываем. Но не берём ли мы на себя это же милосердное беспутство, когда колем морфий для забвения или рассекаем женское лобкочрево, если ребёнку тяжело выйти из коридора к призракам чердака? Если не разобравшийся толком Господь пожелал дать в руки возлюбленным чадам методу и инструмент по продлению, при условии, пожелал дать хоть что-то и это не добыто при помощи ума и болезненных экспериментов, то погружение в смерть неизлечимо больных, не есть ли очередная его упущенная из рук милость? Следовательно, с колокольни, сидят и прицельно плюют в чашу деятели религии, запрещать эвтаназию – есть противоречие самим себе. Но есть и колокольня жизни, а при теперешних обстоятельствах, колокольня светской. Если она сподобиться когда-нибудь дать своё на, не покатится ли та как снежный от подножия к пику, набирая в свои холодные, но уютные объятья всё новые и новые души-крылатки? То, что как акт ядрического милосердия, непременно оканчивается как попытка представить всё в свете, так и было до наших асунсьонных потуг. «В настоящее время предлагают убивать только тех, кто самому себе в тягость; но скоро так же станут поступать с теми, кто в тягость другим». Так, верить «Северной пчеле», будет полагать господин Честертон, умнейший из предстоящих деятелей пера и сочинительства». Переписывал-перечитывал, вносил моменты, один из реестровых Черниговского, Севастиан Деникин-Пожарский, настоящая Грубер, не стать хорошим казаком. Вполне понятно, отрицательно комильфо выхватывать куски из жизни и мыслей разно-толстолобых, касаемые самоугондошения и нагнетать объём, однако к сему большое стеснение в масштабах и пружины на рамках, так же эта семантическая сука Радищев, посему ничего другого не. Севастиан Грубер зимой 1652-го морозил наследственную задницу в Острогожске, совсем недавно заложенной ими на южных рубежах. Он важная шишка Новых, нить на общем древе свяжет ответвление, породит кто откажется самопыряться. Севастиан отдаст все скопленные, и грабежом, на направленное сверкание сына Иродиона в Европу, подальше от всех этих безлюдных просторов с понатыканными тут и там Острогожсками, Сарансками и Царицынами. В Европе тут и там понатыканы Корк, Амстердам, Брюгге и Лейпциг, значительно полезнее для жизни и спокойствия в голове. Севастиану предрешено представляться одним из последних правой разляпистости. С детства долбили – укрыть побег семьи и отвести следы. Глубокой ночью поднялся на стену крепости, наткнулся на реку Тихая Сосна. Что ж, и впрямь тиха, нынче зимой собой извилистую белую линию между двух невысоких склонов, снег перемежался коричневой травой. Зябко, однако Севастиан скинул полушубок, по традиции из избы. Рявкнул часовому отправляться, сам достоит час, души убитых поляков трясут ложе. Часовой повиновался, по всем аспектам должен. Севастиан с собой заранее приготовленную длинную каштана, вместо шипастых шаров серный факел. Убедившись, часовой умёлся раздувать избу храпом, потёр руки по адресу пушки. Продрочнул канал орудия банником, колодка облагорожена овчиною, сапогом в воздух стоящий тут же с порохом, из похитил часть заряда, дослал шуфлою до зашитого кишки, перевернул шуфлу, поместил в канал прибойник, прибил заряд до, порох-прах не ссыпался в запальный на казенной. Остальную заряда, манипуляция в сходных пыжестараниях. Дославши весь, дослал и пыж, в хоровод весь порох со стен канала, снова грязь на банник и двухочковым ядро, несколькими слоями пакли. Вырос перед дулом спиной к реке, зубцы стиснули казачье брюхо, в направлении груди, воспламенил адову соль, касательство до фитиля, когда красная точка в путь, резким проплавить напоследок. Уши ещё успело закидать колебанием в виде шума и успелось подумать, это шум.

Шум импровизированной базарной под окнами арестного иногда достигал ушей Одина, недовольно ковырял указующим в пустой глазнице. Народ обыкновенно тем, торгуется до коррозии на сердцах, выбирает товар с мастерством душепродавцев, встречает оклеветанных знакомцев, ругается на латыни как на арго-ж и смеётся над всеми, пытается объяснить его в диссертации. Нищие испрошают милости как совета, цыгане алхимического золота, суля сердечную встречу и сто мук, кто-то верещит в духе сугубого верещания, изловив в собственном ловкача-пионера воздухоплаванья в форточки, противится как застигнутый врасплох рекрут и, склонив непокорные вихры, могущие пойти на оплётку колючей проволоки, силится обрести хотя бы свободу от предков-обезьян. В один день чрез описанное коммерческое проходил мужик, этакий, только, только вступивший в сей жизненный, несколько назад под стягом молодых. Усы расчёсаны пальцами, щёки гладкие, полозья ледянок, на шее в духе идолопоклонных вериг вязанка подков. В ассортименте подвиды. Передние – круглые, задние – овальные, зимние, с винтовыми шипами, для скаковых и для упряжных, с утончёнными ветвями – для крутого копыта, для копыт плоских, полных, узких и сжатых, украшением коллекции две лечебные, препятствующие распространению трещин. Базарный люд-коренная народность взирал на сумасхода с трепетным интересом, как на национальное достояние, останавливал под локоть и за рубаху под ремнём, спрашивал в выражениях беспутных, но по-крестьянски умилительных, что за дьявольская новинка, торговать подковы точно бублики. Продавец-абориген негоций и убеждал всех, и есть бублики. Явление, как понятно, ажитацию в дальновидности умов, привнесло в обыкновенность дня неподсудное разнообразие. Э, господин хороший, ты что ли кузню обнёс? Где столько подков нахватал? Продавец останавливался, вступал с зачинщиком в громогласный, не имея никакого понятия о пихтах и их смоляных желваках. Какие это подковы, ты глаза-то распахни пошире? Там горизонт, здесь между бровей линия Лангера, справа моль, слева муха цеце, а это бублики, сдобные как забытое тесто, вот с маком, а вот с ядрической корицей. Рука перебирала и грякала. Вот чудак человек, пока ещё не раздражался, более изумлялся. Разве баранки так гремят, как твои. Это ж железо, кованое, твоими бубликами можно целый табун. Кругом начинались волнения, пересуды, отходили от лотков, собирались подле флюидов необыкновенности дня, любопытствуя, что сие за. Это же барыга счастья, из толпы, подковка, пусть и от крылатого пони, уполномочена природой принести. Да это когда ты её сам в дорожной пыли найдёшь носом или в раскопках кувшинов с бухлом, а когда вот эдак, на торгу за кровные? А всё ж таки, почему этот господин утверждает, что его подковы, а это несомненно подковы, массовых зрительных галлюцинаций наукой пока не, не подковы, а бублики? Пример простонародной: так это мож у его самого, эти твои глюцанации. Мы-то истинно видим, а он за баранки мнит. Да вы попробуйте сами, убогие, мне вас жаль, попробуйте на зуб, исходился криком, срывал с вязанки одну из и протягивал обступившим. Не надо денег, вы откусите с размаху, это же невозможного уровня сдоба, сегодня из печи. Из какой печи, которую кузнечным мехом раздувают? – в духе сдавшего Локи народ. Пример бесхитростного, но не во всех смыслах: а давай я спробую, коли задарма отдаёшь. Вперёд старик-съедобный мухомор, выхватил и был таков. Эй, куда, не знающий акциденции подлец? – взывал. Сам прошляпил, раззява, так что теперь кричать. Нет, ну выдавать подковы за баранки. Это уже помешательство, вас следует определить в соответствующую лечебницу, под неусыпные надзоры. В подобных выражениях и, подумывая побить, народ собирался, полный собою, открытый всем и не всякому открытый.

«Если сосуд полный водой, закрытый со всех, имеет два отверстия, одно в сто раз больше другого (относительно поверхности), с плотно вставленными поршнями, то один человек, толкающий маленький поршень, уравновесит силу ста, которые будут толкать в сто раз больший, и пересилит девяносто девять из них». Коллективным разумом Блезу Паскалю. Столетием позже Джозеф Брама самодействующий кожаный «воротник» к порогу Уорта, прижатие в зависимости от гидростатического усугубления, подвигло к гидравлическому зазнайству. В цеху фабрики по изготовлению психосоматических молоточков, венозных мембран, предлучевых зажимов называемых так же альпийскими кузницами и прочих для психоредукторов, в гроссбухах с мутными литерами «Фабричное товарищество потомков Антуфьева и Шелихова совместное с трестом Иессеева». Размеры пресса велики, негодование забытого зятя. Нередко встречались, дававшие в 150 килограмм на 1 квадратный, этот, если разозлить, 400. Стойки, крышка, платформа, всё основательным, бинарная операция, могучим, шея церопластики о подвигах. Сплошной поршень-скалка в движение при помощи рычага, шатуна и направляющего стержня. На рычаге однажды поросшая чёрными рука склонного к чему-то эдакому, голова на платформе. Позиция до чрезвычайности в смысле контактного антуража, однако собеседник всё равно явил себя. На опоясывающий цех ночной сторож фабрики, узрел. Вы что это задумали, укротитель мозга, немедленно оттуда, вскричал, ни мало не испугавшись, разве за жизнь влезшего. Это не ваше дело, умоляю, оставьте меня и возвращайтесь лишь к утру, проветрить от мух, ответствовал. Перечислены банальности вроде, Господь приглашает в жизнь как в гости, дожидаться пока укажут на дверь дурной тон, прочая околесица. Отвечал, и сам университет по части истории, мечтает открыть местонахождение присобранного подписантом, вместо вынужден прозябать на. Боясь остановиться, под прессом пока развесил до слоновьего лежбища, смотритель, так, раз протирал в читальном зале, пустился в словесное обличение мест и фактов, умудряясь пронырливо сопоставлять, указывающих на связь крестового Сигурда I, в частности промежутка между 1110-м и 1113-м с захватами туарегами Тимбукту в 1433-м, провозглашение королём Венгрии Яноша Запольяи в 1526-м, Готфридом Лейбницем «Монадологии» в 1714-м и отмены указа устанавливающего равенство чешского и немецкого в судах Моравии и Чехии. Столь самозабвенно ставить на полки собственную путешествия собрания, пропустил жуткомомент, чёрные волоски увеличились в весе пропорционально, от теоретизирования грохот пресса, хруст костей, скорлупа доисторического.

За жизнью яйца заворожено двенадцать слюноотделений. Параграф первый, из гнезда по жестяному желобу и попадает в прозрачный с водой. Дно усеяно многими. Яйцо медленно в одно из. Оттуда вместе с потоками, страшно чего, на чашу весов, перевешивается, противолежащая касается уравновешенных свинцовых качелей. Те концом не соблюдая пасхальных правил. Дюжина человек, наблюдавшие за и узревшие смерть, плачут. В желоб иное. В воду, прихотливой силой распределяет в иное резервуара. Выкатывается на высокую спираль. Набирать ход, на пути деревянные усики, сокрушаются яйцом, замедляют и оставляют на панцире трещины-автографы мщения. На восьмой, едва не в самом, свет в лицо эмбриона, к подножию спирали желток в окружении мутной. Присяжные в умах, слёзоразлив с новой. В желоб претендент. Глубина резервуара новое. Под фотовспышки в квадратном деревянном коробе без свода, стены в меру тугими пружинами, в единственном перемежает мыс. В одну, отбрасывает к другой, к третьей, так гонимым от злонамеренных витков к злонамеренным виткам, пока скорлупой на. Разбивается. Плачут. В желоб иное. Неизведанное отверстие. Чрез него в наклонный лабиринт с широко устроенными коридорами, выход манит мягкой шёлковой, путь тернист. Наклонность плоскости принуждает, то и дело выбирая то или иное на развилках и поворотах. Острые обиты мягкой, предотвращает преждевременное. Тупики злонамеренно стальными буратин, с многими широкими под, для вытекания. Сколько б ни подавалось ходатайств об использовании тайноварёного, все без удовлетворения, хотя изобретатель-распорядитель в одном красил на Пасху деревянное. Не дойдя и до середины выбирает тупик, штырь в помощь, трещины хитрее клея. Плачут.

От холодного ветра слезились, плакать не хотелось. Виатор торжествовал. Над герцогами, графами, баронами, рыцарями-баннеретами, рыцарями-бакалаврами, наёмниками, земледельцами, пикинёрами, кондотьерами, конными арбалетчиками, пешими арбалетчиками, пешими лучниками, бомбардистами, кулевринистами, серпентинистами, алебардистами, аркебузистами, ордонансниками, эльзасцами, швейцарцами, лотарингцами, бургундами и всеми кого ещё боги Асбурга услали участвовать в этой, управляя, разумеется, по карте со своего шестого или на каком они там сейчас гасятся. В особенности упивался над проклятым Кампобассо, хоть и был кондотьером, стало быть, уже единожды, заслуживает отдельной лепёшки за шиворот, над более торжественно. Кампобассо, вместе и его патрон (один из лизоблюдов Людовика XI) думали, натянули всех, в то время как всех натянул Виатор, опосредованно с ним Карл по прозвищу Смелый. Последние несколько Виатор при нём обязанности доктора, сам не мог отличить препарирования от вивисекции. Для скорейшего постижения премудрости клистиропусканий пришлось навык чтения, отродясь не понимал, вытребовать у отца из дедовой зауми. Виатор пал на хвост Карлу в Пикардии, в 1468-м, когда тот собачился-переговоривался с французским, во время всей этой и интригоположений с восстанием Льежа, беспрерывными лизаниями ушной серы Филиппом Коммином, отчуждением Шампани, признанием того, здравый ум отказывался, грабежами по санкции, нападениями из-за угла внутрь и предательствами на уровнях. При начали маршировать в любое под любыми окнами, покончено с расточительством в декольте, содрана у богов артиллерия, покупались мечи с приложением в виде рук итальянских. Виатор одной хлопотал о свадьбе дочери Карла Марии и сына Фридриха III Максимилиана, второй отбивался от наступления архиепископа Рупрехта, не вполне успешно. Имел отличные делателя королей, скорее был криптоделателем, сам не рассчитывал ни на столбцы дисков, ни на право приказом приказ. Не знал отчего именно за Карла, порочен и жесток, особенно во время войн, то есть почти всегда. Искал, а, найдя, тщательно марал сажей похожего на. Следил за взбуханием на теле шрамов и в битве при Нанси подставил коммерческим экспертам. Двойник, не такой уж и неотразимый, к моменту опознания лицо объедено братьями меньшими, понял, пришла пора заклания, стал проверять, сделаются ли ноги, и это на руку Виатору. Словом, торжествовал. Когда всё улеглось, в июньский день 1477-го, по странному стечению будучи в Нанси, в центре поля зацепился за ржавость аркебузы, топот со всех, кто раньше одарит вестью от, и сам не зная от чего, разумеется зная, закололся кинжалом для сбора трав.

Мишень отставлена на десяток, белела на фоне травы полной панкреатическими соками. Стальной лук заряженного подрагивал, нацеленная в красную точку выскакивала из желоба и всякий раз падала обратно, углубляя. Ну что за умница, что за превосходный выстрел, растекся в похвале белый халат женского, ласково глядя на. Но нет. Выстрел не на кубок. Арбалетный болт от мишени столь, слепец сажал наугад, к опорной приторочен Цербер, неужто ещё одно Тифона и Ехидны, в самый выстрела учуял замышляющего побег. Ещё хочешь? Молчаливый кивок-протуберанец. Взяла баллисту, вертикально, ногой с неповторимым больничным изяществом в раму, оканчивался ствол. Свободной рычаг с тетивой, воздев смехотворную громаду, уложила в гнездо. Передала тихо дожидавшемуся, по лицу блуждало намерение лелеять планы. Может подойдём ближе? – ласково утончённый оруженосец. Не слушал, весь сосредоточившись на красном. Ах, и где ты так точно выучился стрелять? – снова защебетала, стрела вновь в совершенное, только способны коровы и козы Эльзаса, Обвальдена и Бодман-Людвигсхафена. Ещё, самостоятельно обронил. Когда вновь приведён в позицию активного пронзения, нечто неожиданно-громоздкое. К мишени третий и нежданный на стрельбище, загородил собою красный, вместо себе на голову зелёное яблоко. Вильгельм Телль, Вильгельм Телль, квазискоморох. Стреляй, Виля, авось попадёшь. Нет, нельзя так говорить, прочь из нашей жизни, наша жизнь это стрельбище, напугавшаяся, сама была яблоком или это было то самое, сразило макушку гравитации, пойти и основательно прогнать создателя мишеней из воздуха не решалась, обратившись к метаниям. В сторону по-прежнему ею же. Не стреляй так метко, умоляю, тебе все станут завидовать. Все мольбы тщетны, попытки организовать пригодный для совокупления сноп косой смерти. Телль-Эйндриди продолжал, от кантона Ури до административной единицы 3-го уровня слыл искуснейшим, оставшийся без имени стоял и, щеря заострённые напильником, выстрела, результата принадлежности нуклеиновой. Мать-без-сына, понимая, не может ничего сверх уже навороченного, механизм не предусматривал двойного пронзения, бессильно глаза руками. Раздался звонкий, выкат солнца, тетивы.

В густом зимнем, отягощён морозом, зачатием пурги, редкими снежинками и надвигающимся сумраком, щелчок замка. Из приземлившейся-вросшей посреди белого от снега безлюдья-безлесья-безречья во все узкой деревянной вышел чернобородый убийца цирюльников, к привязанной тут же. Тихо, тихо, хорошая, приговаривал, поглаживая по носу, крепким бокам и нечёсаному, бок единорога, хвосту. Препорочнейший субъект-воплощённая одиозность, отметился советом и заверением рассчитывать во всех заговорах, мог дотянуться параличом лени, причастен почти ко всем грехам, приходится здесь. От истинных планов Ван Зольца до истинных планов тайлинов. В заговоре фейерверков и в заговоре Герды Неубау в 1865-м. Даже в заговоре Гримо Вуковара, когда третировал коллег из магазина. Нет, нет, пойдёт выкопает, нет, нет, побесчинствует с Вердиктом, захромала протекция, так бы вошёл к Принципу, ещё того меньше, процесс свержения атамана, до партизанского в 1907-м не дожил, к партизанскому 1813-го не родился. Кто себе труд в периодике за действиями, мутизмом в замешательство, парейдолией в восхищение, либо в ужас, в зависимости от днём или ночью плюс менстцикл, смену наблюдателя. Кто от жадности себе обе, выдохнул, нечто вроде пришествия в человечество концентрированного импентиго псевдокультов или богов, в зависимости от манеры поклонокреститься. Почтовыми послами результаты липофренических нососуйств на московский и солькурский Л. К., скрывал нос под подорожником в археологических, в одиночных, общественных, тайных и крипто. Исторически-иксотимические заметки, убеждал себя-обнаруживал доселе не вдолбленные барским сынкам событий в разное в разных пустынях из джунглей, завывал над шаром об оных, не без внимания связь. Одно из самых недвусмысленных в Петербурге в 1869-м. Пригаллопировал с целью изучения эффекта белой, полагая следствием, распорядитель Наварры того Санчо III Великий расширился на графство Кастилия в XI-м. Говорит, ждите и трепещите, в 1963-м закроют казённый дом на острове у берегов Северной, в настоящее сему колосс с фонарём во лбу и припавшая к суше нищинка-поселение, а какие предпосылки, спросят невоздержанные прозорливцы, да есть парочка, капитуляция тайлинов в бумаге, подходит? Что за сектическая напасть, тогда мало кто. Российская империя только начинала кровавый роман и то на территориях невесты. Между описываемый-обсуждаемый парадигмист вихрений в хрустале подвёл четыре копыта к широкой лавке, ладить диковинную, сделавшееся видимым ничто. Ни уздечки, ни мундштука, ни седла, ни прочей упреждающей аллюр. Вместо странный хомут, за талию галопа с часовым механизмом, близко к задним. От кожаного толстая верёвка, оканчивающаяся петлёй, наброшенной на кол. Чтоб кобылка не взбунтовалась против отсутствия травы. Лавка двумя петлями, кожаными, вбитыми цилиндрами под шляпами. Прислонённым к дублёному ветрами сидению игольчатое системы Дрейзе. Кругом чистое поле, не паханное в сезон, раздираемое на доли исками заимодавцев. Мотая часы жизни в сказанном пространстве, не ограничен стороной променада, метель везде настигнет, только пороку-пророку никуда идти не нужно, ничего не мастерил зря. Лёг на лавку, ноги в кожаные петли, такова мода, петлю на шею, аналогично, ближе к подбородку и затылочной кости, верёвка под непролазной эспаньолой. Перекрестился, проспорил митрополиту, ружьё, сведя в прямую с крупом лошади, баланс на вскользь, вышколенный курок не сопротивлялся. Лошадь пронзительно, прочь самым скорым галопом-ослеплением. Голова от туловища, малость протащившись, покой в снегу, черня бородой и красня. Суицидальное переповедение следствием восстания зилотов в Фессалонике в 1342-м.

Слушается самоубийцы. Адвокат псевдокульт Сатана, прокурор псевдокульт Господь, судья представитель человечества, недочеловек. Секретарь заседания завершает речь-обличение, все присутствующие мохнатыми задами на свои. За противолежащие адвокат с прокурором и судья, вознесённый на высокую, грот-мачта, судейскую, сам самоубийца без верного отождествления, в клетку из бамбуковых.

– Если все участники процесса в сборе, предлагаю прокурору зачитать обвинительно-просительный, – судья в духе других судей.

Господь на ноги и, сверяясь с в жёлтом коленкоре, более по памяти, облекает, что и так всем.

– 29 августа 1837-го, через два после вступления на трон Виктории и за неделю до торжественной закладки в Москве храма Христа, К. совершил, выбросившись из окна своей, в шестом пятиэтажного музея осязаемых декламаций. Следствием никаких физических факторов не. Заключение – самоубийство.

– Что лаконично, – отвлекается от наколенников из чёртовой кожи, когда прокурор замолкает. – Господин К., признаёте ли вы умеренность приведённых доводов и возмутительность обвинения?

– Да, – глухо обвиняемый.

– То есть ваши действия это именно самоубийство, не убийство, я имею в виду.

– Протестую, – в юридическую щель Сатана. – Если закону известны прецеденты как доведение до самоубийства, если на сей счёт статьи в кодексах, то не верно ли было бы обвинять в содеянном нашего двужильного прокурора-бездельника, сажать его в эту клетку под бамбуковым током, а обвиняемого облыжно-безпрезумпционно отправлять прямиком туда, куда и положено отправляться принявшим мученическую, в сад смертной скуки со слоняющимися во все стороны сущностями без сущности того же сказанного прокурора?

– Господин адвокат-демагог, я отклоняю ваш протест и прошу впредь не влезать в мои беседы с обвиняемым или ещё с кем-либо. Вплоть до удаления из зала.

Отвечает издевательским поклоном, обещающим поквитаться вечером у котла, но умолкает.

– Итак, – судья, обращаясь к подсудимому, – я жду ответа на последний свой вопрос вопросов.

– Да, это не было убийством, – тихо, чтоб не выдать лишнего.

– В таком случае прошу вас изложить мотивы, побудившие к сему противному человечеству.

– Протестую, – влезает. – Отчего самоубийство вдруг сделалось противным человечеству? Кто это сказал, в каком законе это отмечено?

– В законе Божьем, – прокурор.

– Это не закон. Мы, как я полагал, в суде, вершим правосудие, и опираться нам следует исключительно на принятые и утверждённые законодательные акты и туманные постановления всякого рода пленумов, а не на небылицы последователей каких-то там мимолётных земных культов, к именованию которых всё больше и больше людей добавляет «псевдо». Я бы, будь моя воля, вообще говорил бы «квази».

– Как? – не находится от возмущения. – Мимолётных культов? Псевдо? Квази? Да я своими руками создал всё человечество.

– А я создал боевых черепах и они хоть молчаливы. Но теперь мы что же, должны внимать одному моему самодурству за другим? Нет, это, простите, узурпаторство. Мы в суде, а в суде главное закон. Закона, что самоубийство противно человечеству, нет, на это я и посмел указать господину судье, это человечество здесь и представляющего.

– Не будем вдаваться в теологические, – примирительно-процедурно судья. – Возвратимся к мотивам обвиняемого. Говорите, прошу вас.

– Позвольте мне, как представителю этого несчастного и его защитника здесь, это за него, – снова Сатана.

– Ну, если обвиняемый не против и сторона обвинения не имеет возражений, – пожимает плечами, оборачиваясь на Господа.

Досадливо дёргает уголком рта, расценивается как согласие.

– Мой подзащитный, как и большинство так называемых возлюбленных детей нашего любезного, человек глубоко несчастный, – вставая с места, Сатана. – А виноват во всём этот безответственный создатель-иномировой варвар, его и судите, его и судите, его и судите. К. родился в богатой традициями и бедной средствами семье, рано потерял отца в давке за деревянными кружками, всё заработанное тратил на ипподроме, а после ещё и до беспамятства влюбился в одну шлюшку-компатриотку вице-знатных кровей, наихудшего пошиба кокотку, скажу я вам, и транжиру финсредств, скажу я вам, для которой важны одни лишь золотые оборки на всём, чего достигает глаз и обвешенность ламбрикенами.

Подсудимый вскидывается, но тут же потухает и опускает голову.

– И вот, после сердечного признания-отчуждения имущества, он оплёван как бетельная урна, унижен как директор магической школы, привлечённый к административной ответственности и осмеян как институт мировых судей. Идёт домой и выбрасывается из окна. И как после этого судить лепёшку?

Сатана умолкает, слово передаётся стороне обвинения.

– Всякому человеку, какой бы лепёшкой он ни был, ниспосылается страданий и тягот ровно столько, сколько он сможет унести в карманах и подоле, не больше и не меньше, разве что есть ещё нагрудный или не стыдно показать филеи. Я, значит, делал, а они, значит, убивают, да если бы после смерти можно было привлечь к ответственности, я бы во всех апокрифах… Впрочем ладно, про апокрифы не станем, не то со мной сделается удар. Спрыгнул с большего, чем можешь соответствовать, не доказал, что не было рокового пинка, сто лет в аду, тысяча лет в раю, по-моему, идеально.

– А вот это, если и прерогатива, то суда как суда, а уж никак не надзора да ещё и столь слепошарого.

Судья молотком по столу.

– Требую тишины как в выставочной могиле тамплиера. Вы закончили нести свои ахинеи?

– Да, – прокурор присаживается.

– Ещё не все обвинительные вши изъяты, но да, – бормочет Сатана, отъехав с кафедрой

– Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения что взбредёт.

Кто-то сегодня в ватерклозет, скажем, Иоганн Мария Фарина. Доктор Гото Конзан из Эдо, Пётр I из Ингерманландии, но часто о ней вспоминал, из аббатства Пор-Рояль все монахи, в аббатство д’Эленберг главный лгун Мулюза, Сергий Заболоцкий, Кандагар от Сефевидской империи, шведская армия к Днепру, горд Бийск из безвестности, Копенгагенский союзный договор от понимания, король Август II от первичности, из чрева своих матерей удалились (в хронологическом) Алексей Разумовский, в будущем граф, Виго Солькурский, в будущем никто, Иоганн Гмелин, в будущем путешественник, монах Пересвет, в будущем монах, Жюльен де Ламетри, в будущем врач и философ, Елизавета Романова, в будущем императрица, из жизни удалились (не в) Григорий Огинский, в прошлом гетман, Иустин Базилевич, в прошлом епископ, Мейндерт Хоббема, в прошлом значительный голландского пейзажа, Токугава Цунаёси, в прошлом феодальный правитель, Тимофей Ртищев, в прошлом сотник и полковой воевода, Руфия Вуковар, в прошлом мать и дочь. На последней придётся подробнее, кому понравится лбом о стол посредством бороды. Как раз в ватерклозетный промежуток Фарины. Постановка-термоцепция в лаборатории, в химической начала XVIII-го престиж от размера генеральной колбы, Гермес Трисмегист в доказательство, применимо и в XIII-м до нашей, чьей нашей, новое общество, а Теофраст Бомбаст расхохотался, за окном бесновался Кёльн. Карл Маркс мог бы в присущей ему очаровательной рассказать как это бывает. Собор торчит, рыбный рынок воняет, церковь святой Урсулы прячет место преступления, руины преториума мечтают о возрождении. Руфия печальна снаружи, весела внутри. Некоторое назад они с Фариной опрыскали в мир нечто. Что-то на утро в Италии после дождя, бергамот, пыльцу на ботинках римлянина, лунный свет, падающий внутрь скалы, цедрат, след от рыбьего косяка, цветы восточной Гренландии, сгоревшую шерсть голодного оборотня и апельсины, через море в бочке севастопольского ясеня. В смысле какая вода? В каком узле смастрячил, такая и вода, хотят вдыхать боги. Бадб и Минерва в голове очереди. Было что-то ещё, в рассмотрение побуждения. Руфия строевым-напоследок длинного стола с ретортами, лучше не браться за прожектор-перечисление. Представление что в большинстве близко к инъекции разложения. Красная пугает, синяя отвращает, выбрала прозрачную. Могла как выпаренная вода, так сцеженный аспида-наёмного убийцы. Кислота в фаворе у самых окольносмотрящих парфюмеров. Надо ли изломы корч Руфии, когда?

Надо ли говорить, выпей вот, один хронический реципиент другому. С третьего раза сумел настолько, фляга в руках, послушно добрый, монах Тук, глоток. Трещали на пороге маленького дома-будки с апартаментами, на окраине захудалой бамбуковой. Ну теперь говори, на что ты там жаловался в прошлый раз. Дважды не пришлось. Пастухи много сидят думают судят ревности Господь край плаща всех женщин детей обездоленных милости твоей пастухи ревность. Бараны бараны лучше шерсть лён много мало. Зависть лжёт грешно плащом. Когда оратор совсем на околесицу второй тыкал в солнечное, пытался разместиться пальцами в полости, призвать к порядку за язык. Выпивал и на время трудности с ворочаньем. Нехорошо жадность гнёт ревность ревность всех всем разное зависть стада шерсть. Причины любви злость покаяние небесный рассудит решают пастухи много бесполезно. Слово долго надоело. Один уходит смотрит поднимается кривится ревнует уходит. Так все. Остался одинокий мудр без ревности. Народ пастухи мудрее одному. Замолкает, слушатель взбораживает смысл. Если между пастухами завелась зависть, соображал он, то это не зависть, а ревность. Ревновали к Господу, соображал он, потому что одним слал приплоды и сбор шерсти, другим стаи озабоченных волков и мор среди паршивых. Сперва, собравшись, по обычаю безнадёжно к Всевышнему, просили смилостивиться и укрыть краем своего плаща всех обездоленных, слабых женщин и детей и не забыть их сирых падчериц. Потом, как видно, не добившись ничего кроме удара молнии в макушку самого высокого, стали судить ревность. У каждого сыскивались причины ревновать, соображал он. Слово взял старейший пастух и долго говорил и про мозоли свои, и про невнимание Господа, которому нечего возмущаться и желать, чтоб о нём говорили, что он проявляет внимание, когда он его не проявляет и про надобность разрешить между всеми пастухами эту запутанную одноактность и неповторимость возникновения множества событий. Но так затянулась, один из пастухов взревновал, поднялся и, не оглядываясь, покинул общее. Следом, как он соображал, и остальные. Оратор в одиночестве, это к лучшему. Суть сей капиталистической сводилась, пастухи следующая ступень развития. Homo pastor. Взгляд на мир через овцебазу принципиально другим, каждый в отдельности глупец, в целокупности мудр, пастухи прибредшие в точку глупеют, одиночками в подкорке излучается неизбывная и высшая, работу мозга на 34 процента. Обоюдоострые не редко, непременно на краю рощи, некоторым образом воздействовала на степень развязности языка.

Внизу простирались рощи и, трепетанье воздуха, пронзаемого лучами, сквозь уходящая ввысь чаша гор, покрытая лесом. Аббатиса Малгоржата Освенцимская поднялась на башню. Её обрамлённые морщинами-скомканными листами глаза застилали слёзы-диоптрии. В руках всё ещё тискала депешу. В той странным, однако не давая повода к двусмысленности вывода, возлюбленный боролся-напоролся в битве с католиками, недорубленное четвертовано и сожжено. Первым побуждением немедленный вояж в Цюрих, потом разум над зудом разврата, теперь даже не смогла бы смешать с кокаином пепел, уже ветрами над всей Швейцарией. Со своим ныне мёртвым Малгоржата столкнулась бюстом в аббатстве, начал служить капелланом девять назад. Ей тогда всего пятьдесят четыре, ему тридцать восемь. Любовь вспыхнула и не угасла, неугасимо человечество, не смотря на всю потерянность и греховность на земле, связующим звеном между тварным и небесами. Так лил в уши желающим Ульрих. Предстояло потоптаться на заповедях в последний. У аббатства за всю падения-процветания не такой лихой бабы с командными полномочиями. Все по струнке, дела в упадок, это для неудачников, Игнациус Шикль станет новым аббатом, Угматор новым капелланом. Не придётся омрачать склеп ещё одной богатой, не доведётся полежать с прочими аббатами, для братии едва не святые угодники. Вскоре снова увидит Ульриха, надеясь, развеяние не повлияет на внешность. Малгоржата воскрешает в глазах отца Пшемыслава, сына Нестора, возлюбленного Ульриха, аккуратно уменьшает послание в восемь, отягощает пояс. Забирается в оконный проём башни и ещё раз чашу гор перед, невольно заворожённая. Свистя аббатисой всё о насущном, до сего единожды и то с ревизией, когда двенадцать назад наинтриговала чин. Прикидывает последствия щели у основания и бросается. Её смерть не приведёт ни к какому бунту, нет не приведёт.

Анатолий Дёмин имел честь полагать, поднимать бунт сейчас, значит совершать. Анатолий на ветках третьим. Первый с сомнительным почётом в 1450-м. Второй в 1907-м. Третий пока, но место, на ладонях нелёгкая, оставляло не много на длительное. Вот в отношении чего тёр с уютного балкона красивого двухэтажного с островерхой. В одном месте из земли рельсы. В десяти шагах от начала толстостенная вагонетка, полосатые существа забрасывали землёй. Их двадцать или тридцать, не беря во внимание человеческий, можно было за цвергов. Шёл дождь, земля напитана до уровня моря, кругом фантастическое хлюпанье от лопат, переступаний и падений. В промежности за деревьями небольшое озеро, на зеркале помимо дождевых выжимок то и дело головы, захватывали воздуха и возвращали оспинную гладь. Анатолий полагал, гриндилоу, нацистские врачи ради эксперимента вивисекнули жабры. Дом где отведено трепетать и где ополоумел главное в жизни, вдохновлявшись не долее двух месяцев, жилище Афры Бен, Якоба Торенвлита, Эдварда Кинастона или Герарда Эдерлинка. Крыльцо с каменными колоннами, задняя обвита плющом, дверь с железными оковами. На балконе Анатолий вгрызается в очередной психоредуктор. То надеялся на исчезновение полосатых, то на дистилляцию гриндилоу, то мечтательно на белёную стену с воротами из, то перебирал мембраны. Детали психоредуктора в нужде для обновления частей дитя головомозга, нуждалось после каждого запуска, ну это уж слишком либертариански. Под зад в иную сторону исследования поддал китаец, происхождение таит что-то фельдиперсовое, на тот жизнемомент другие думки. Инспектировал несколько раз, цеплялся бородой за колючку где вздумается, охранники не пытались обуздать, Эмма Циммер исходила на нет приближаться, со своего балкона часто поражался как та, завидев, всякую минуту ожидая завидеть, меняла направление гнидодвижения, если могло нос к носу. Эмма начальница Гермины, эта курица с вертикальными зрачками успела влюбиться в Анатолия уже дважды и это за пятьдесят восемь дней его здесь. Оттого заказывал всё больше и больше психоредукторов, пока ещё вожди не разосрались, из СССР. Понимая скорое иссушение канала, замариновать деталей, хранил в личном сундуке с замком, можно открыть выстриженным короной ногтем. Китаец как-то поощрил визитом без всяких со стороны Анатолия, приблизительно следующее: память приходит через мембрану и оптику, а держится в жидкости. Завтра вспомнишь ли ты обо мне? Вот это осенило. На Гермине первое испытание. Как раз 1 сентября или под Рождество, в этот Германия напала на Польшу и начала Вторую мировую. В последующие дни полосатые, всё больше, набивали землёй всё больше и больше вагонеток, на озере, зорко китаец, головы гриндилоу чаще и чаще, события в мире всё более стремительным, Германии объявила Великобритании и Франция со всеми бывшими колониями, вскоре к ним ЮАР (Гитлер смеётся) и Канада (Гитлер морщится), бесконечные о нейтралитете, капитуляция Гдыни, пала Варшава, Иосиф Сталин человеком года по версии журнала «Time» (Гитлер плачет). Ни Анатолий, ни Гермина этого не, они влюблялись и забывали об этом.

Они влюблённые что ли? Конечно нет, они идейные. Слушай, Тео, я давно хотел спросить, не влюблённые ли они? Тео только что спрашивал, ты что глухой? Я же сказал, нет. А ты откуда сам знаешь? Тео мне говорил. Трое в парадной жилого берлинского, возможность наставить от винтовки до пистолета. Я полагаю, Тео и надо послать, уж больно он хорошо устроился, младший. Тео, пойди, стукни ему, сошлись на то, нам нельзя покидать пост. Он скажет, что это не достойно спартакиста. А ты ему скажи, что недостойно брата сидеть в тёплой квартире и вести псевдоумные, когда братья мёрзнут в парадной и не имеют возможности отлучиться за коньяком. Ладно. Старший из троих поднялся на один пролёт, вонзился в широкую деревянную особенным (условленным стуком). Открыл пожилой лет пятидесяти или около. Тео, не сходил бы ты за коньяком. Да, уж будь добр, двое у подножия. Как вы не вовремя, ей-богу. Ей какому богу, Тео? Ладно, сейчас только пальто надену. Он что-то сказал вглубь квартиры по-немецки, братья-плебеи на русском. Пожалуй, я пойду с ним, младший, пока Тео одевался. Он, сами знаете, вряд ли сможет за себя, да и Шульц может не продать ему и вообще не открыть, в такое-то. Наверное он прав, как считаешь, Тео? Да пусть идут. Они вдвоём, мы здесь вдвоём, так и впрямь. В сей момент Тео вышел в парадную. Идём. Я с тобой. Тогда зачем я вообще нужен? Сам бы и сходил. Ты что не понимаешь? Тео, остался у окна подле лестницы, посмотрел на старшего. Понимаю. Поколения гулко по лестнице, вымелись на морозную. Минуты ожидания. В описываемое в городе неспокойно. Революция и контрреволюция, Эберт и Эйхгорн, телеграфное бюро Вольфа и Народная морская дивизия, СДПГ и РСДРП, экономическая борьба как вулкан, кормящий революцию и устремление авангарда класса пятнадцатичасового труда к власти, рабочая демократия и «Форвертс», баррикады и бронеавтомобили, «мёртвые головы» и стены с частицами мозга. Сдвоенная дорожка шагов за коньяком в сей час и в сей город, безумством храбродепривантов, какого ни под микроскоп Тео, все не чужды, в особенности младший. Пройдя по пустой как можно меньше, поворотили в переулок и адьё спинами. Утерянные звенья в парадной переминаться. Через одну или две четверти снизу недвусмысленные пулеперебросы. Переглянулись на два абзаца. Всё-таки пост, фрайкороволки только и ждут из полугусенечных, в родственном бездействии равно. Это братья, младший из оставшихся, спрашивал у самого, понимает, а это, кивнул на квартиру, хрен знает кто, хоть и с заструганной в определённую головой. Дезертировали в молчании, контрмогильщики революции пусть обиду в жопу, между решетовывесками осторожно, но стремясь. Из виду столбошпиков в том же, вскоре настигли братские сердца, прятали нижние части за перевёрнутой железной дегтяркой, набитой песком, огрызаясь редкими. Старший из по документам у младшего винтовки, тот из продлённого указательного. Вчетвером революционировать сподручнее, Берлин ещё даже не стонет, чего ж уподобляться. Через час в парадной из пропитанного идеями воздуха кровавые щенки в серых шинелях, динь-дон, динь-дон, Роза, это твои шипы подоспели. Над широким озером-шведским столом аистов растягивала тенёта тонкая предрассветная. Маскировка под первый лёд в виде рваности, подразумевая промоины, зыбкости, сколько мирных тракторов кануло, белизны, припорошенности рады. Петухи потягивались, на деревянном, носом из лба в гладь, четверо братьев, коллективный разум не допустил забывчивости в отношении оловянных с парами в жидкости цвета. Раздербанили на всех рыцарский, кто в шлеме тот и во̀да. Взмокли, будто много пробежали от настигающих бронеавтомобилей, учитывая их, прошли. Свели олово, прожив в замирании в сцепленном, распространили яд, оголили четверодно. В озеро по старшинству. Младший перед прыжком окинул стороны, потёр руки, крикнув «посторонись», прыгнул дальше всех, покрыли тёмные воды.

Тёмной, погода проявить особенное зверство, из снайперской озаряла молниями, дождём из божественно-больничной утки, замкнутый кирпичный забор кругом обширного сада и жёлтостенного дома в глубине, не вполне пустовал. Над серостью прилично, втиснулись такие же декоративно-кирпичные, на ладонь над стеномассой. На колоннах, вопреки хлестающей на чём свет, мысль постоять в десять голов. Цепочка опоясывала, да ещё ворота, между каждым до пяти не прибранных к рукам. В полосатых, без шляп, политику стояния можно молча, морщились от струй пока не навезли магния. Случись ближе, конференция иссякает до одного, издали, в ночной, белелись продолговатые кишки, когда озарял электрический, картина, напрягающие позвоночник в приблизительной плоскости, распластано-отчётливо и жутко-лепо. В 1345-м на стенах Гравенстена люди Якоба ван Артевельде, в 1410-м близ Грюнвальда норововыказывающий тевтонцев Ульрих фон Юнгинген в таком рыцарей вокруг шатра, опасаясь нападения Ягелло, в 1501-м Иоганн Тритемий в таком потенциальных чернокнижников (среди наш Теофраст Бомбаст и Корнелий Агриппа) для проведения некромантического, оживить Рудольфа Агриколу, в 1598-м Елисей Новоиорданский, уже выживший из, заключённых спинами внутрь круга, попытки из самострела, крутясь с завязанными. Всему не обязательно в грозу. Ёжились от холода и повсеместной, но не уходили, почуявшие нечто шпионы. Нельзя сказать чего они и по какой надобности на себя дозор-негодование. Ждали осады своего дома или давали кому-то сигнал, или держали пари, или оборону, или хотели заболеть воспалениями различных органов, или таков был рецепт обретения, или они сошли с ума, или хотели понравиться Богу.

Нестор Грубер в глубине мечтал кому-нибудь, не нравился почти никому, по ту сторону собственные Атаульф и Севастиан. Зато покутил в трёх веках и нравился Уильяму, хоть тот и давно не пытался нагрянуть. Нестор замкнутый старик, чтоб потрещать за науку, это не, досуг не отделим от книг, не очень любивший соратников по планете. Последние лет сорок вёл рассеянный образ читателя, изредка предаваясь необязательным литературой и наукой, не особенно помышляя сочинить что-либо мозги в сыр и могущее запомниться и немного жалея о потраченных. Философам и людям, думают, прочли огромное, не свойственно. В прошлом-достать рукой Уильям под его одёргиваниями и с его дополнениями более алхимического и предположительного издал «О магните, магнитных телах и о большом магните – Земле». Подходил конец Тюдоров, Нестор чуял местами собранными в одно, хотя политики зачурался до нервных оглядываний. Вообще бы давно вонь Темзы из крюка в обрамленье морщин, не упражнения с Уильямом и не здешние приятные гусиные перья, не сыскать ни в одном другом грешном месте большого магнита. Превосходным гусиным от начала до конца струганул квазипьесу «Бег частиц от частицы к частице» для оригинального исполнения с подмосток. В вещице никакого действия, не от чего распухать, на сцену балабол за балаболом, демонический из-за занавеса ставил в известность обо всём, начинал нагнетать сюжеты. Не смотря на непривычность лицезрения одной рожи без обрамления надолго, лицедей рисковал опомидориться более, не найти отдачи от реплик, да за них и свои можно поцеплять в иное, не ты внутри произведения, а оно, и не желает наружу. Так не дождался постановки своих частиц на эстраде, особенно не рассчитывал. Быть может через двести. Хотя при теперешнем повороте от осмысленного бескультурья к неосмысленному, Лондон дельцовые объятья многим театрам и люди всё более домогались драматургии, на нынче, неслыханное вертопрахство, можно и заработать, кто-то мог и взяться вымучивать его. Особенно не хлопотал на сей. Два дня ходил в Сити, смотрел на скомороховыезд русского посольства Григория Микулина, прибыл в Англию уведомить Елизавету о воцарении на российском Бориса Годунова. Что-то такое крутилось под сединами, какие-то лавирующие рассоединения сочинения об интригах русского и английского двора, в Московии, как знал, не было никакого двора. Жилище Нестора видовую корреляцию берлоге Фавста, чёрт знает какого дяди, бело-слюнявой завистью незабвенный Теофраст Бомбаст, и Раймунд Луллий, и Дунс Скот, и Уильям Оккам вместе с Аверроэсом, и Роберт Килуордби вместе с Уильямом Шекспиром. В стеклянном террариуме оphiophagus elaps. Выдал руку за мангуста, стукнул по голове, укусила.

За истинность идёт борьба со многими метафизическими укусами, криптоколкостями и квазиловушками. Группа одних стагнационных господ, назовём группой «Норд», желает держать концы в воде до финального расфуфыривания, обмануть всех (в худшем случае весь мир). Группа «Норд» состоит из двух постоянных членов-амбидекстристов, назовём Норд 1 и Норд 2 и двух сочувствующих, квазинорд 1 и квазинорд 2. Кроме, группа оказывающих противодействие группе Норд, назовём группа «Нарвская операция». В ней четыре постоянных. НО 1, НО 2, НО 3 и НО 4. Трудность их задачи обусловливает, действуют разрозненно, впервые объединились в группу только что, да и то не по своей, по воле одного из Нордов, квазинордов или НО. Один из квазинордов является вместе с тем и НО. Норд 1 играет роль главного фальсификатора, но, при вдумчивом созерцании, главенство подвергается сомнению. Он квазиглавный фальсификатор, сильное влияние оказывает Норд 2. Норд 2 это серый кардинал фальсификации, однако Норд 1 отрицательно хитёр и, возможно, ведёт какую-то свою. Знает всех участников двух групп, кроме НО 3, если бы верно мог тыкнуть, настроился распрощаться с пальцем сильнее прочих. Зато точно всех квазинорд 1. Стооднопроцентно владеет всеми необходимыми, однако, полают немногие, всего немного, в частности НО 2, ещё хитрее Норда 1, о чём Норд 1 знает, силится представить квазинорда 1 более разговлённым простотой, есть на самом. Что квазинорда 2, в хитростной иерархии стоит ниже Норда 1, однако обладает большими знаниями, с помощью влияет на высоту шкалы фальсификации иноземно-особенным, более не пряча как оно есть, запутывая, многими потокосведеньями, не случайными, часто противоречащими, успешно отражающей фольгой крупицы золота истинности перетоптываний с чувством и побуждений. НО 2 совершил для раскрытия правды самый решительный виктимрывок. Преподнёс в распоряжение НО 1 решительные обличения, украденные у Норда 1, раскрывали часть его фальсификаций и через него часть фальсификаций Норда 2. В свою очередь НО 1 прекрасно со всем этим, извлёк из данных похищенных НО 2 у Норда 1 наибольшую, опубликовав с поясняющими. Вообще комментарии в этой истории борьбы за истинность являются краеугольным, все участники событий к ним необъяснимую склонность. Всякий на свой манер, но делает. Норд 2 обкашливает всю деятельность Норда 1, запутывая самым уже и без того. Квазинорд 1, в свою, комментирует всё что шевелится не по уставу матушки-не созданной человеком, не выставляя, однако, свои напоказ, до них пока не может даже НО 3. НО 3 как-то там чувствует политику в прошедшем и зубоскальство по поводу мотивов творчества. С внушающим челюсти отпадение проворством нащупывает взаимосцепления и ориентируется во всех этих квазикомментариях и криптоархеологах, так же имеет редкую обнубиляционную способность сидеть с продырявленной газетой сутки напролёт и предугадывать, а, предугадывая, находить линии переброса между событиями отдалёнными друг от сотнями лет и двумя минутами, так же расстояниями недоступными мгновенному покорению. НО 4 более занят сбором сведений без налёта сфальсифицированной патины, кроме несклонен подавать их в завуалированном, вообще в этом смысле хитрить и интересничать. Однако, быть, лишь вопрос выбора пути изобличения фальсификаций и водворения истинности.

Последним без печатей, но всё ж, с помощью Инесс Дёмин инициировал восстановление ненавистной, дневник русского репортёра прошлого, маравшего передовицы под именем Горло жирафа. Обличал необличаемое в основном в Москве, потолкаться среди провинциалов в Солькурск, потолкался без вести в 1878-м, дневник каким-то образом. Хронология всех крестовых от первого в 1096-м году до на Варну в 1443-м, переводы из усидчивости Линдли Мюррея, упорядоченное изложение с комментариями связанных с Жеводанским терьером, длинная статья о перипетиях борьбы и генеалогических разветвлениях Баденских шаромыжников-душегубов, схемы миграции визиготов, попытка сковать судьбу единорогов, со ссылками на несуществующие книги, подробный диалогов московских налётчиков, большую часть материала под лупой, с обильным жаргона и матерщины, при аллергии на словари можно вывод, готовятся карету казначейства, при ещё более, понятно, прикрытие, поры жизни с углублением монаха Тецеля, шишковавшего лоб в XV-м, прочее подобное. Этим вечером Инесс экскурсирует в музей медицинской истории Мюттера. Что мог разнюхал для потомков, помстилось в виде обширного послесловия, потом без роялти погоняет ещё и на эпилог. Кладовка имени собой краснокирпичный экстерьер с большим количеством белого декора, кажется, непорочность на превосходит кровосмесительство. Крыльцо с двумя колоннами, коричневая дверь, Инесс с чёрного парадного, в выставочный пенат не кажет. Напоминало дом купца, в ножнах даже безопасной бритвы, от перил крыльца корчатся одни балясины. Инесс, хорошо шныряя в подсобных музея, очень достиг широкого подполья, часть запасников и отведён реставрационный угол (у Мюттера не картины, легальная подделка требовала специфических). Поставили запылиться привезённую из Европы, вскоре должна отправиться в форт Уильям-Генри в Лейк-Джордже, недавно приспичило ещё барахла за билеты. Инесс прильнул к Шотландской деве. В музее темно, пусто, лунный свет матово на вознесённом. Инструкция по инструменту вздёргивалась к глазам, опасался в коленях, кромка не до совершенства, сколько милая старушка колдыхает. Брусок-шееприёмник, хоть и сглажен реставраторами, не истреблено соучастие лезвия. Корзина для головы сопутствует, ещё что чему сопутствует. Испортил дно салфеткой с синими, его отверженный маяк в мире страстей не тех поверхностей, прочие преступников и знати. Осторожно, в двухсотый раз не вспороло призрака, перевязал узел в лежачую доступность. Проверил желоба, что бы косой с косой ничего не. Кланяется горизонту между оснований, лицом вниз, глаза упираются в крыло синей, кроме ничего не, салфетка свёрнута. Рука нащупывает узел, короткое окончание, осмелься, это тебе не шнурки. Тяжёлое с силой вниз, врубается в шею, проникает без остервенения. Голова на кожно-мясной ленте к корзине, сбившиеся волосы на полпальца не до крыла.

Над гидростанцией Веморк, как семена тополя крылья, от того места, смотрел гауляйтер, казались синими. Снял телефонную трубку, велел поставить на вид смотрителя зеркал. Тот явился с изрядным, стал позволять себе в последнее, ссылаясь, не отпускают отражения. Смотритель зеркал вёл какую-то свою игру, гауляйтер давно понял. Смотрел в окно на здание станции, уродующее первобытный склон, с уходящими вверх проводами, птицы не рисковали, какими бы синими не. Гауляйтер давно, смотритель зеркал жмёт руки с записками партизанам Сопротивления, теперь намеревался доказательства. Когда смотритель отразился от атмосферы в кабинете, пламя на свечах дрогнуло и тени задёргались, похожие на чьи-то отражения. Что-нибудь выяснили про малыша и толстяка? – гауляйтер не оборачиваясь, думая, подпитывается патриотической проницательностью от тяжёлой чёрной шторы с искорёженной по форме складки свастикой. Да, их скоро привезут сюда, недовольно смотритель зеркал, который, гауляйтер в этом всё больше, стал очень о себе понимать. Сюда это в город, на станцию или… Или. Велено разместить у меня за зеркалами. Вы увидели даже это? Даже увидел, кто отдал такой. И кто же? Хозяин Джулиуса Опа. Гауляйтер молчал. Плотнее задёрнул штору за миром, обратился лицом внутрь кабинета, глядя на стоящего в полумраке. Надеюсь этот приказ будет в письменном виде сопровождать груз. На это смотритель ничего. Сейчас думал, с каким удовольствием в солнечное угнетение севера направил бы свои зеркала на гауляйтера, обуглил к чёртовой матери или бабушке. Вдалеке шумел Рьюканфоссен. Гауляйтер на смотрителя и представлял, принял в тиски шиворот, вместо угла с развёрстой глоткой под водопад. Каков будет размер груза? Достаточный. Я хотел просить вас выделить мне людей для каждодневной доставки его на станцию для обогащения водородом. Гауляйтер внутренне ухмыльнулся. Не лучше ли расположить их на территории Веморка и обогащать сколько душе угодно? Не лучше. Состав груза таков, постоянное пребывание на станции не соответствует безопасности. А за зеркалами соответствует? Да. Понятно, но людей у меня нет. Все заняты. Люди гауляйтера и впрямь имели ряд каждодневных, от, как думал, могут быть освобождены по одному мановению. Смотритель зеркал знал чем нахлобучены на самом (фантазировали, что если самоубийство несчастный форс-мажор, улики требуют корректировки, повесился, задним кредит в бакалее, гололёд, уж так расположил Всевышний посовещавшись с Гитлером, если спорхнул с крыши и так. Подотчётны рейхскомитету криптостатистики), понимал, скорее ото льда Доврефьелль, однако обязан прощупать, из правдоподобия. Как угодно господину гауляйтеру, спину не до схватки смотритель зеркал. Не слышно ли что о Сопротивлении? – гауляйтер. Последние новости, думаю, вам известны. Слово «последние» чрезвычайно относительно ко времени, которое, как известно, течёт беспрерывно, поэтому всё-таки расскажите мне, что знаете. Ну из последнего, что мне известно, устроили из тяжёлой воды радужный мост через город с одного склона на другой и сбрасывали с него антифашистские, если мне будет позволительно так (ухмылка, от гауляйтер вспыхнул гневом), листовки. Об этом я слышал и сам, досадливо. Что ж, я всегда знал, ваши рейхсвозможности велики.

Пустыня велика, процент воды в арбузе, песок безразличен почти ко всему от падающих звёзд, до падающих на него трупов, барханы высоки как песочницы для взрослых и мертвы как взгляд храмовника недавно сделавшегося мужеложцем, только ветер гонит по ним рябь и следы одинокого сумасхода-свистуна оставляют лёгкие, избы на куриных, углубления. Недобедуин (назовём Христодул Замек) бредёт бестолково, ни малейшего жизненного направления. Ночью мёрзнет, днём изнывает от жары. Нет ни поклажи, ни меха с водой размером хотя б с мошонку слона. Без воды в пустыне, без подарка на праздновании дня ангела. Если в подразумеваемом богами для всех климате протянуть без той можно трое, в ответственной пустыне не более двух. Солнце изжигает клетки и заставляет накопленную за долгие влагу наружу раствором солей. Следом капитулирует слюна. Каньоны на губах, язык претензии к месту во рту, каждый вдох горячего делается острым, намерение ткнуть саблей ради забавы. Глаза, направленные на солнце, режет замороженным маслом, в тех более слёз, остались выплаканы над судьбой человечества. Брёл вторые сутки. Ноги едва переставлялись, приставили конечности атланта-инвалида, песок всё более вязким и с каждым всё менее желал отпускать стопу, песчинки не дураки пощупать. Дышалось не так чтоб уж прямо, не как над азалиями в саду азалий, нутро изжигала бесчеловечная сухость. Такова смерть от жажды по доброй воле, когда нет надежды на оазис, на колодец, на какого бы то ни архангела, на горшок с золотом из подвала и на караван. Впереди, на недостижимом гребне бархана, появляется сходная фигура. Христодул понимает, это Моисей, вскоре покажутся еврейские колена, чьи имена и истории он так тщательно последние десять. При дальнейшем рассмотрении не похож на Моисея и вокруг на глазах оазис, вместо пальм растут удилища. Сил сублимировать более нет, мираж рассеивается. Христодул валится с ног, на краю оставшихся чувств ощущает себя яичницей. Принимает ванны на спине, смотрит сухими глазами на сияющее в небесах солнце, сумев, наконец, обуздать веки. Потом уже ни к чему. Он мёртв, его Библия честна в пределах оригинала.

Честь имею, во фрунт сутулый homo-аккордеон, с длинноунылым, монеточными, беспрестанно бегающими глазами-хлеборобами. Что… что вы здесь? – недоумённо рогоносец-рогоставец, за ручку распахнутую. Честь имею, носатый, скорым вихляющим ретировался вдаль по гостиничному коридору. Подслушиванием под всеми двустворчатыми, полагая, только за такими селятся шпионы, однажды оставленный всеми на сегодня не ограничил себя и свою несмываемую честь-несомую крестным ходом. Если бы в недрах охранки приказ между двух навытяжку проследить, бы застал от точки роспуска на нити флага до точки росы и при различных. После подслушивания в, шагомерил в расположенный поблизости, передал господину превосходно-сомнительного вида, ночной горшок вари-не вари. Честь имею, вместо цилиндра над лбом, так же скоро покинул, пока не начал варить. Вскоре нагрянули полицианты с подборкой круп, окандалили кого застигли. Но благодетель-чистолюб этого не, уже творить добро дальше вглубь городских неявных дворов в окрестности Флоровской. В одной затаился наблюдать, двое коммунистов сходятся друг с другом, петухи, собирающиеся, им и положено, петушиться на красных стягах. Когда оба схватились, осязаемый только при современном взгляде на призраков мираж просеменил к самому жаркому склоки, ловко выпростав из рукава тонкую свинцовую со стразами, огрел по лбу того из анархо-коммунистов, хотел укрыть от товарищей малость частной собственности в виде носового платка шитого золотом, на коем восседал обрадованный торжеством децентрализованной соперник. Честь имею, мельком на немедленно начавшие срастаться капилляры революции. Поспешил в лавку по продаже карт, имел продолжительный с картографом по Артигас Обресков, в конце посещения изъял изготовленную. От него колесом на Херсонскую в середине, квартала до одноимённых ворот, постращать ещё одного, так же и так же забрал. Обе в себя Солькурские извивы. Расположился во внутренних пределах коммерческого «Ливадия» между Чикинской и Золотой, тщательнейшим сопоставлять. Снабжённые вязкой слюной губы именования. Подвальная, Тускарная, Сергиевская, Дворянская, Мирная, Скорняковская, Ямская гора, Флоровская, Покровская, Авраамовская, Сосновская, оба указательных по линиям сличаемых, голова моталась из одной окрестности в другую. Нашёл что искал и затрясся. Радищева, он, Радищева, получилось. Вскочил, кое-как сложил и рассовал во внутренние сюртука, едва не бегом прочь, вероятно, на эту Радищева. Судя по картам, помещалась в близости, рулон из брусчатки от выхода из сада, от Золотой в сторону Московских ворот, на север, переходя в Мясницкую возле Садовой. При воочию надежда материализовалась в фонарный столб, в промежутке не обнаруживал. Даже не пешеходной дорожки, не говоря о проезде для шарабанов с музыкой. Топал от ярости, махал дубинкой, но оттого улица не, а Л. К., собирался заглядывать в рот уже до талого, ясно велел хоть с пылеколец улицу Радищева.

Улицы немецкой слободы (происходила прапрапрабабка Готлиба Салемчика) по блеску конских яблок ни в с московскими. Немцев Мефодий унижал в мыслях, однако уважал в них эту к порядку. Мефодий Дёмин, так же Фёдором Зоммером, Францом Тиммерманом, иногда влезал в бороду Артамона Матвеева, к концу жизни заполонился до макушки, Петра Романова ему не одолеть, не стать при нём делателем королей и не стать криптоделателем. Берегли ублюдки высших промыслов, как Мефодий ни изгалялся в интригошпагоглотании, имел возможности и талант, против провидения бороться не. Доступ к петротелу бывая при тремя сладкоречивыми сущностями, двое из из любезной ему немецкой (в коей Мефодий и удручался теперь, в октябре 1689-го, под ранним снегом). Вчера казнён Фёдор Шакловитый, последним ударом по интриге №… Не то что бы окольничий уже играл какую-то важную после августовских у Троице-Сергиева, скорее очередной знак. Софья заключена в Новодевичий, лояльный к нему Матвеев убит нелояльными к нему стрельцами, с Голицыным покончено, хоть и остался повздыхать на этом, Иван V оказался ничтожеством и сдался. Фёдор Зоммер, Франц Тиммерман и покойный Матвеев в одном лице Мефодия в сумерках напротив большого красивого Анны Монс, смотрели как снег ложится на красную крышу. Немцы со свойственной ангажемент-деловитостью и безучастной к скоморохам обстоятельностью, пользуясь невидимостью для Петра, уже открывали натекания средств, мануфактуру на столбах, аптеку с антиядерными окнами, пивоварню для взяток и винокурню для души. Немецкая слобода, по страшным снам Мефодия, олицетворением грядущего для России. Касательство с первого фахверка, когда в 52-м всем немцам приказали продать свои дома и пересчитаться не сходя с места. Пользуясь распорядительными манёврами Матвеева и хитростью предков, так же одухотворёнными идеями Фавста Замека, по минованию несколько лет письмоинтриг, устнообманов и дамоклошантажа, обставил в гешефте невидимости, почти половина населения Кукуя считала для него самые вздорные. Сколько вдохов и сколько выдохов жена в промежуток от как вышла из дому к колодцу и до, ведро на середине подъёма. Сколько вещей в доме бытового назначения, сколько не имеют пользы (для красоты), сколько оружия, сколько из полезных касательства до жральни, понимай как знаешь. Сколько за месяц отдельная семья порог церкви, не считать посещения младшего колбасника, а посещения жены умножать на четыре. В таком роде. Чуть позже Мефодий завёл человека, придумывал и рассылал указания на счёт предмета учёта. Все данные тщательно, сшивали в журналы по пятьсот. С кем-то другим метод исторжения и подействовал, только не. Нравилось считать. Со временем и к началу царствования Петра, начинание обрело черты в подобии счётного приказа, для журналов заведено отдельное, не остановило дело и смерть Матвеева и смерть самого Мефодия, уже скоро. Почти девяносто, проще раствориться чем соткаться с намерением и потом соткаться. Сын Варлаам сквозь чернозём, дочь Алпсидия уже восемь замужем за купцом Прохоровым, но по сию кичится узким тазом. Ни дочери, ни тем паче сыну, не отыщет и Сатана, в лоб булавой не грозит, никто не знает, Зоммер и Тиммерман недоброжелатели Пети, напротив, ближайшие соохальщики, по крайней Франц. Зоммер, наверное, не смог всё-таки большим, учителем оружия. Мефодий мог Петра неисчислимое, верста не особенно убийства. Однако с немцами и так набедокурил, не пустить к власти пожалуй бы хватило для Рая. Самонастропалился исходя из разных, главным из, Пётр заведомым противником фейерверков (если бы Мефодий во что фейерверки меньше чем через триста, облачался Францом Лефортом или Патриком оф Охлухрисом). Проехала открытая коляска с хмурым немцем, не ожидал снега в ранний период. Ты же в России, захотел ему личность, дедом Перун Асбургский, не крикнул. Вместо достал приготовленный заранее тонкий клинок ножа, пять пальцев выше рукояти, отправил перевариваться к рябчикам, предварительно сев на камень, привалившись спиной к крепкому немецкому дому.

Ответственный управляющий рейхскомитета криптостатистики, напрямую подчинялся не фюреру (только и смог добавления приставки «рейхс»), его бабке, и основала цель песчинки в Сахаре, уже тридцать шесть как скончалась не понятая небесным телом в недрах Союза, сидел в своём, окнами на Хеерштрассе, сморкался с перерывами на чтение в один из тридцати двух отчётов, увеличили высоту стола накануне. Точный реестр, извлечено из завала подле польского архаичного вместилища коридоров на оккупированной Германией несколько назад. 12 рыцарей, 9 из с фальшивыми именами, 4 женского пола, 16 телег, осколки зеркал в неисчислимом (ответственный управляющий поморщился, не любил триллиардов), два из убедительных размеров (что за нелепая ремарка?), (хоть на первый ремарка и впрямь казалась, ответственный насторожился и что-то заподозрил, справедливо, при той ситуации, сложилась во властных Третьего рейха, отчёты не только он), 697 камней, предположительно одно, полуистлевшие останки волос, переплетённые в косу, длинной 36 метров, 72 сантиметра, 14 мечей, 13 копий, самошевелящаяся рука, 8 арбалетов, 46 арбалетных болтов, останки разбившихся от падения домов, предположительно 28, человеческие кости в неисчислимом, 46 человеческих черепов разной степени прочности и целостности, лошадиные кости, в неисчислимом, 19 лошадиных черепов разной степени прочности и целостности, кости куриные, бараньи, козлиные, гусиные и утиные, в неисчислимом, кости ежа в количестве 36 фрагментов, 12 книг, из одна дневник, равно зачислена в книги за давностию лет, 3 географические карты, 86 зарядов для фейерверка, 2 кольчуги из одна недоплетена в местах живота и спины, 3 шкуры, принадлежащие, предположительно, оборотням, не успели принять человеческий, 1 есть вывернутая наизнанку кожа человека, больного ликантропией, 2 словаря с тайлинского на русский и с тайлинского на польский и на латынь (в одном томе), 1 свиток с речью обращённой к подданным на польском, 2 топора, 3 молотка, 1 наковальня с пролитым на неё и затвердевшим, 14 сёдел, 12 фрагментов лошадиной оснастки, 35 разрозненных деревянных башмаков, 6 могут состоять в парах. Ответственный оторвал глаза, прискучившись. Просмотрел прочие. «Итоги операции между реками Южный Буг и Днестр, освобождение северо-западного побережья Чёрного моря, включая город порт Одессу и выход к линии государственной границы СССР с Румынией». Самым толстым, включал количество погибших с обеих, реестр потерянного Германией имущества на разных уровнях от количества военной техники до названий населённых. В заглавии другого: «Точный список сторонников Педро Рамиреса и Эдельмиро Фарреля, могущих повлиять на что-нибудь». Третий «Двадцать шесть антропологических мостов между тайлинами и корейцами, выявленные Дугласом МакАртуром». Четвёртый «Список подлинных обстоятельств гибели Бруно Яковлевича Шульца 19 ноября 1942 года и в предшествующие дни». Заказал у ответственного управляющего один влиятельный по имени Л. К., умножал на ноль загадку исчезновения чемодана Шульца с его литературными и художественными вывертами. Теперь, Красная армия освободила Дрогобыч, первым делом, для того и увеличивали квадраты карты. Пятый «Правдивое изложение загадочных обстоятельств имевших место в концентрационном лагере Равенсбрюк, связанных с Анатолием Драем, происходивших с ноября 1939 года по декабрь 1943 года». Этот подсчет самый романтически настроенный агент комитета, взятый шевелить губами по протекции ответственного управляющего. Немедленно в него и углубился, довольно скоро поморщившись, встретилось недооценённое междометие «гриндилоу».

Поначалу Варлааму встречалось много незнакомых слов, хотя по пути почти выучил пушту и начал учить маратхский, затянуло в йогодела на шестьдесят пять. Причиной отъезда крупная с отцом, творил невообразимые на взгляд тонкочувствующего Варлаама. Тогда сказал, тоже поедет подсчитает что-нибудь никому не нужное, в поисках судьба подкоптиться на Индостан. Разумеется на корабле Английской Ост-Индской, где постигал под клёкот матроса афганца. Прибыли в факторию в Мадрасе, оттуда начал странствие. Закончилось в Кашмире, паря на пейзажах дописывал проклятый подсчёт в перерывах между стычками с солдатами Ахмад-шаха Дуррани. Включал области принадлежавшие Моголам после отпадения Хайдарабада, Ауда и Бенгалии: Пенджаб, Дели, Агра, Синд, Сирхинд и Кашмир. Кто пользовался военными неудачами Великого Могола: сикхи, маратхи и джаты. Помимо прочего в местах скатывался до описания тогдашних политических в Индии, сломал бы ногу и чёрт и цверг, и Борис Годунов, здесь Варлаам приставку вроде «Список политических ухищрений вокруг Кашмира и центральной части двуречья Джамны-ганга»: маратхи принуждают Бенгалию и Ауд платить им дань, завоевывают Южную Ориссу, после готовят поход на Пенджаб и Дели, ханы афганских кочевых и полукочевых племен становятся крупными феодальными землевладельцами, господствующими над оседлыми, главным образом неафганскими, крестьянами, сикхи становятся значительной силой, приходится считаться пенджабским феодалам, иные из даже откупаются от данью и берут к себе на службу их вооруженные отряды, среди растёт власть сердаров. Ничего более бесполезного Варлаам нашевелить не, по крайней взглядом изнутри. Подумывал подсчитать и перечислить отцу причины, по решился на преждевременное, но, во-первых, главную не мог с формулировкой (зверства войны, пересмотрено предостаточно), во-вторых, имело смысл. Итог: Варлаам Дёмин, разумеется зная, отец давно похохатывает над ним не со сторон света, однако в мыслях по-прежнему к нему, в личные анналы виновником всего, сталось, в возрасте девяносто двух (такого склеенного песка даже афганцы, принимая за кашмирского йога) в доме на берегу в меру великолепного Дал, вводит в вену на руке золотую еловую, добытую уже двадцать назад и ждёт, пришвартуется к сердцу.

Давно достигнут, да лень, обнародовать в пятый одну из записей Аристарха Горлова, представляет игру в поддавки с нищим из Солькурских дромосов, проведённую и записанную, вероятнее, в 1878-м, незадолго до.

«Откуда у вас в руках появилась эта вещь?»

«Купил, нет, обменял у одного человека».

«Вы знали, как он её получил?»

«Знал, как свои шрамы на спине».

«Расскажите».

«На войне нашёл».

«На какой войне. Говорите полно, чтоб я не тянул из вас по слову, будто мы в репортёрской пыточной».

«На войне, когда османы в чалмах из бинтов мумий воевали с жар-птицей Россией. В 1828-м. Тот солдат, у которого я выменял, рассказывал, они тогда осаждали какую-то крепость. Не то Джабраил, не то ещё какой-то Браил. У этих турков всё какое-то мезальянсно-убогое. (Румынская крепость Браилов, подвергшаяся осаде в кампанию 1828-го года. Примечание моё). И вот там у них одни осаждали, другие отдыхали, третьи кипятили жидкости, четвёртые их пили, потом наоборот. Вот в этот-то отдых он черепок и нашёл. Пошёл в какой-то там сказочный лес (мой собеседник полагал, в Европе все леса сказочные и кишат детьми, привели вероломные родители), не то с перепою, он уже тогда поддавать был любитель, не то заблудился в себе. Ну и, как он мне бакулил, прилёг к какому-то дереву осмотреться от лица карликов и сообразить лучший план осады. Расположился в корнях имени братьев Гримм, откинулся на те головою и провалился шишковатым затылком в шишковатом шлеме. Там, между корней, оказалась не то нора, не то яма. Он своей винтовкой туда потыкал, никакая тварь в ответ не выскочила и не зашипела. Полез рукой. Ну и нашёл черепок, а рог того, как он сказывал, протыкал чьи-то рёбра.

«Резюмируя ваши сочинения, он там наткнулся на человеческий скелет с черепом единорога в грудной клетке?»

«Всё не так, борзописец. Только эта клеть и была и в ней череп. Его забрал, думая пойти с ним в атаку, а прочие кости не тронул, поскольку не любил разорять могил, сломал, чтоб легче было управляться и затолкал обратно в яму, сплёл из веток и лозы могильный камень и им заложил. А ещё он мне по пьяному делу врал, что один его товарищ по оружию, в одном полку служили что ли, говорил, будто набрёл в том лесу, только в другой его части на целый этих единорогов склеп. На сей раз без людского трупного вмешательства. Все будто бы лежат ровно, только рога торчат, одним словом яма с кольями. Но он тоже в подпитии был и потом никак не мог то место припомнить, а уж охотников себе по такой черепушке заполучить и сводить их рогами как члены тайного ордена, было ой как много».

Эта странная история повергла меня в размышление, учитывая, я узнавал до. Индуктивно заключалось, все единороги, если конечно таковые существовали в натуральную величину, спрятались от преследования в каком-то одном месте, где-то в Румынских предгорьях, а один, строптивец-непризнанный король, это место покинул и решил не прятаться, либо пойти на разведку. Его убил какой-то рыцарь-инвалид в одном исподнем, от и осталась грудная. Сам тоже не перенёс встречи. Насколько мне выяснить, неровно дышать в сторону единорогов начали в 1432-м после битвы при Сан-Романо, Флорентийская республика раком Сиену, группой вигилантов, самооскорблялись «Архангел Гавриил». Рыскали по всей Европы, прочёсывая области в сторону Балкан, наткнулись на истыканный дуб и излёжанное чрево в польской деревне. Подробности этой охоты крайне скупы, гонения в строжайшем секрете, меня как исследователя-лишь-бы-накропать от неё отделяет почти четыреста пятьдесят. В церкви в Полыни один из тамошних жителей показал мне кусок закрашенной фрески, изображала известный из Мистической охоты, только Гавриил нарисовался рыцарем на коне, а псов не четыре, а свара. Кроме, у другого жителя нашёлся отрывок из какой-то баллады, без указания авторства, по-видимому, написанной не так, в разлинееной ученической (самой тетради представлено не, лишь неприжившийся лист), неохотно переписал, теперь привожу дословно, не вдаваясь в расшифровку образов и не заостряя внимания на, в какой-то заброшенной деревне так много внимания единорогам.

Когда убивали последнего единорога,

Затихла Оксана, даже ветер-задиратель подолов и тот приуныл.

Свернулась клубком змей уходящая на Брауншвейг дорога

И старый монах-рукоблуд перед сном помолиться забыл.

И так далее, и так далее.

Копьё ударяется в мех с искрой на спине уникорна,

А рыцарь-невежа в раздумье – добьём или мучиться бросим.

Над лесом гремит трель из разрубленного в трёх местах горна.

Так кончился с потрохами рыцарь, осталась последняя осень.

И так далее, и так далее.

Много кому и нам не в последнюю и так далее, снится в качестве мечты, чтоб книга оставила по себе память и впечатление этакой загадочной, нарочито сложно, помнились только бесконечные загадочные подвалы и комнаты с деревянными столами, на старинные рукописи и рядом отрывки их расшифровок, огарки свечей в разной величины канделябрах, с потолков на цепи масляные лампы, на стенах пустуют факельные кольца, пол – зависит от места, если подвал или подвальная комната, то из больших, истёртых подошвами тысячи загадочных булыжников, если старинный родовой особняк или замок, или поместье, скрипучий паркет с длинными дорожками, толстыми и пыльными, скрадывающими шаги, по тем предостаточно, в особенности ночью, всё действие которое должно запомниться происходит ночью или в сумерках, по окнам непременно бьёт поток через решето (в крайнем снег, в особенности в обрамлении каменных плит кладбища), так же как бьёт он по полям шляп и скатам плащей и рединготов, каждую секунду свершаются тёмные дела, составляются завещания и криптозавещания, что-то сбрасывают с мостов и вылавливают из рек, прячут в зонтах и саквояжах, поминаются старинные истории, с всё связано, заговоры и квазизаговоры могущественных квазиорганизаций, накидываются таинственные письма, непременно скрепляемые красным сургучом, множество тёмных личностей в котелках и цилиндрах ведут загадочные разговоры и совершают непонятные эволюции со всем вокруг, например ездят на лошади задом наперед, отпиливают верхушки черепов или копают ямы в неподходящих местах, желая обнаружить клад или подсказку для дальнейших загадочных действий, всё это поливает дождь, по всем улицам, каждую из освещает не более одного фонаря с мертвенно-жёлтым, газовым или масляным, катят чёрные кареты с кучерами, предпочитают скрывать личности и натягивать цилиндры и котелки значительно, требует мода, у всякого действующего лица припасён пистолет или нож, или загадочная фраза, или письмо на непонятном языке, многое объясняет, все следят за всеми, ныряют в проулки, проникнутые тайной, скрываются в подземных коридорах, заходят в тайные комнаты и трудятся над расшифровкой древних документов и укрывательством завещаний и происходящее шестьсот назад или через сто вперёд, почти не от настоящего, те же обстоятельства, пейзажи и та же мрачность, загадочность, тот же необъяснимый дождь, семейные ветвленья, гениальные сумасшедшие, вероломные кормилицы, зеркальные загадки для зеркал, фуги предложений, переписанные заговоры, сложенные в столб, высятся до пояса или пупа, религиозные разночтения, озвучиваемые шёпотом, в небравых подземельях, многосмысленные пассажиры чёрных экипажей, в каком бы веке те не ехали и по каким окрестностям, непременно почта, содержащая загадки, почтальоны неустановленного происхождения, во всём и виновны и доставляют письма избирательно, таинственные карлики, необъяснимые преступления и лишь видимость расследования тех, призвана укрыть нечто более важное, масляные лампы, потайные фонари, документы, никто не видел, места, никто не достигал, но в сокрыто самое главное, древние ордена, инсценирующие свой крах и инсценировку инсценировки своего краха, тайные знаки, умел понимать только, давно сгинул, чёрные накладки на глаза лошадей и ястребов, оживляемые ветром огородные, предстающие только в резких вспышках молнии, вообще все, рискует объявиться, объявляется только в краткий миг такой вспышки, после того снова, у всех из лагеря добрых отсутствует понимание происходящего за исключением смутных подозрений, как-то связано со всем человечеством и его историей, у всех из лагеря злых ощеренные пасти и гнилые зубы, кроме, разумеется, главного злодея, множество главных злодеев и нет никакого лагеря добрых, все пользуются фальшивыми именами и никто не хочет выяснять правду, только путать её и прятать в подземельях и тамошних расшифровках, на улицах кишат прыгуны, ни по чём и фабричная стена, и стена сумасшедшего дома, и дома эти всегда переезжают, соответственно на всех разбитых копытами и колёсами и размытых дождями дорогах во все стороны идут обозы и фургоны с больничным имуществом и пациентами, которые, к тому, вынуждены отбиваться от налётчиков и даже стрелять, покуда им позволяют это господа в промокших котелках и цилиндрах, и рединготах, с фальшивыми бородами, именами и помыслами, одним словом нечто в этом. С подобной подачей многие ломают уши. Имена большинства наколоты между костяшек, кроме никакой огласки, самые падлические по сию не выявлены, есть клика сознавшихся и не возражающих или не могущих возразить против правдивого опубликования. Одна из Ксения Вуковар, женщина поразительной судьбы и усидчивости, первой попала в пьесу постороннего, так же, по-видимому, красоты, если при расцвете и увядании имела длительные и чередующиеся с Перуном, кхерхебом и князем Иордани. До касательства вышеневырубленного, Ксения не хотела, изъясняясь вполне, хотела зреть свою совокупность предков и современников, всех с днём ангела, в определённом свете и не видеть в определённом же. Сильно тем (и блудила с богом, кхерхебом и Елисеем Новоиорданским, который чуть что, посылал рыцарей искать себе артефакты (а при таком образе действий, что-то в его сетях да оседало)), в веках остался определённый ею, более никем (объясняла, никто кроме не озаботился обликом и его соблюдением в веках и старалась не думать о Фавсте), образина Новых замков, оттого отчаянно хотела то на это, если не дано, хоть подправлять себе на пользу предательства предательств, множество, от Готффрида и до, а это двести лет, и более того, умерев, влиять на всё могильным голосом, станет с родом, вздумается его шишкам будущего. Может видела путь при могла воскреснуть, оттого выбрала такой самоумертвления. Многовероятно потому искала связей с теми, мог в замыслах, а не большая реплика Приапу. Для ровного счёта двух дочерей и сына. Вестфалию, Орию и Китежа, наказав всем троим, умела нагнетать до беспрекословия, не снимая Вуковар. Кончину встретила в Витебске во время восстания крестьян. Мало занимало отчего восстали, во все времена из-за одного и. Никто не восставал чтоб отрыть наконец побрякушки Северина Антиохийского или вывести на чистую лекаря Карла Смелого, или остановить истребление единорогов, кроме, должно быть, самих единопыжей. Из города с тлеющими волосами, переправилась через Витьбу к церкви на другом берегу и погосту подле. В восемьдесят догребла на лодке в восемьдесят быстрее. На кладбище умаслилась не взорами гробовщиков, ближний крест для пущего эффекту, его первым, проверить горючесть, припала роковым, тридцать секунд боролась, накрутить хвосты русалкам, издали безымянная монашка и очень боялась.

Где не воистину страшно и относительно солнечного дня мрачно, на некоей-сякой чёрной площади-квадрате, описанной в книге Эмиля «Гимн задом наперёд самоубийству» в рамках собственной концепции о бамбуковом. На тёмном камне брусчатки сей помосты и виселицы, окна близлежащих никогда не меняют позиции ставень, живущие за страшатся узреть скверные знаки. Частенько кровь и тогда на хитромордый промысел выходят. Норы во множестве мест, лизать кровь и сплетничать. Вместе сосуществуют собаки, характерно для всеобщей атмосферы усмирения. Не воюют с лисицами, когда на камнях площади мертвецы, такое столь, в полицейской части не успевают расследовать эти убийства, собаки, поправив навечно повязанные салфетки, пожирают, останки рождественских индеек утаскивают в норы лисицы. Растёт бамбук, о чём, вероятно, можно и не упоминать. Забор из будущих удочек высится кругом, высокий, но щербатый на радость варварам, ждут во всех местах, где разной степени эгида. На чёрной эспланаде, как поминалось ранее, относительно комнаты кривых зеркал страшно. Длинные очереди стариков и детей с монетами в руках к помостам и виселицам (только у меня впечатление, нам пытаются представить завуалированный Луна-парк совмещённой с зоопарком без средств на вольеры?). Упоминание иностранца, пытался засыпать ихор уже сангвиной, должно быть, следует расценивать как каприз художника, не удовлетворённого ограниченностью персонажей, пребывают в распоряжении. Вот опять незаметный эхин к комментариям. Комментировать Коновалова легко, комментировать опиумный дым, его даёт к обильную, смог кое-как вспахать даже такой невежа-натужный брехун с математическим складом как Серенус Ван Зольц. Возвращаясь к площади, увязке с предыдущим, признать, бранить о ней особенно нечего. Кто опять написал всё это? Конечно Эмиль Коновалов. Выше ясно указано. Не надо издеваться. Это нечто другое. Что? Не надо лгать. Значит всё из-за этого? Из-за чего? Того, о чём ты спросил? Не понимаю, ты говоришь загадками. Опять издёвка. А ещё смотритель маяка. А ты кто? Тоже кое-чего смотритель. Чего? Последнее что смотрел, письмо Анатолия Никогда, до этого Высочайший Манифест об усовершенствовании государственного порядка, до этого требования шахтёров из Дарема, до этого… Ты Гуан-Ди? Тебе что, не любопытно знать, что я просматривал до этого? Уже сам не знаю, что мне любопытно. В таком случае не обессудь, я удаляюсь. Впредь можешь называть меня квазинордом. Присматривай за своими тетрадями, я слышал, в них кто-то суёт нос. Ты же и суёшь. Рекомендую обратиться к Николаю Гоголю, большом знатоку носов, как я выяснил.

Николай Гоголь читал из себя самого. В слушателях Михаил Семёнович Щепкин (уместно заметить, уроженец Солькурской), потому Юсуп Маркович и держался его во всём этом высоколитературном, как понятно (продолжая перечислять слушателей) Юсуп Маркович Иессеев, полковник в отставке, ныне ведатель некоторых литературных, Жуковский Василий Андреевич, у коего в доме всё и, поэт, критик и переводчик, Крылов Иван Андреевич баснописец и библиотекарь, Юсуп Маркович уважал в людях, и Михаил Николаевич Загоскин, сочинитель исторических романов и директор театров, так же молодой англичанин ни слова не понимающий по, но непременно желавший присутствовать на чтениях. Щепкин объяснил Юсупу Марковичу, начинающий английский Ч. Диккенс, накидал финплан развивать публичные у себя и желает перенять опыт. Николай Васильевич перед помещённым в мягкие кресла и диваны обществом, чуть отведя назад левую и держа в правой рукопись. Позднее Иван Тургенев, ещё один прорвавшийся к издателям этой непостижимой страны сносно, хоть и бегло описал своё на декламациях «Ревизора», добавить, паче в границах избранной манеры, очерков на авось, конфузливо помещают главное, без излишних, желательно, не время. Николай Васильевич произносил такие: «Зачем же говорить о ранимости, да ранимости, да уязвимости души, когда и так с этим всё внятно? Однако ж всё, да выходит, что не вполне, если уж даже такого свойства сочинитель, как ваш покорный слуга, взялся изображать все выверты этой сякой ранимости. Вот ведь образовывается какая загогулина, какая непонятность, даже, позволю себе сообщить, изуверство. Ведь ежели один сообщает словам такое направленье: у этого человека весьма ранимая душа; отчего-то все сразу понимают, что человек этот добр, отзывчив, светел израненной своею душою и помыслами. Или же ещё говорят: да, человек этот скрытен, угрюм, бывает неуступчив, случается глумлив, жестокосерден, чёрств, а порой так и вовсе естественнейший скотина, но душа у него ранимая. Тогда-то все предыдущие последнему эпитеты, все эти сообщённые человеку аттестации, рассеиваются дыханием панночки-ведьмы и все понимают, что человек этот куда как не плох». Опять ты за свои морали, Василий Андреевич, покряхтывая в диване, едва Николай Васильевич сделал паузу перевести. Ты лучше представь нам что-нибудь забористое, чтоб рассмеяться. За высокими окнами дома Жуковского ещё лежал снег и развёртывалась серая петербургская мгла, Юсуп Маркович не любил. Он отвёл взгляд от окна и посмотрел на чтеца. Тот, как ни странно, прервал предыдущее, подошёл к узкой банкетке у стены комнаты, на коей у него черновики в папке и несколько книг, собственных и иных. Взялся за, разогнал связанные тесёмки, извлёк на свет лист, лежал сверху, как будто подготовленный. Приняв прежнюю стал. «Добрый дракон в полчаса с небольшим пронес сэра Чичикова чрез десятиверстное пространство: сначала дубровою, потом хлебами, начинавшими зеленеть посреди свежей орани, потом горной окраиной, с которой поминутно открывались виды на отдаленья; потом широкою аллеею лип, едва начинавшихся развиваться, внесли его в самую середину королевства. Тут аллея лип своротила направо и, превратясь в улицу овальных тополей, огороженных снизу плетеными коробками, уперлась в чугунные сквозные вороты, сквозь которые глядел кудряво богатый резной фронтон замка колдуна, опиравшийся на восемь коринфских колонн. Повсюду несло масляной краской, всё обновлявшей и ничему не дававшей состареться. Двор чистотой подобен был паркету. С почтеньем сэр Чичиков соскочил с дракона, приказал о себе доложить волшебнику и был введен к нему прямо в кабинет. Волшебник поразил его величественной наружностью. Он был в атласном стеганом халате великолепного пурпура. Открытый взгляд, лицо мужественное, усы и большие бакенбарды с проседью, стрижка на затылке низкая, под гребенку, шея сзади толстая, называемая в три этажа, или в три складки, с трещиной поперек; словом, это был один из тех картинных волшебников, которыми так богат был знаменитый 12-й год эпохи Межгосударства. Волшебник Бетрищевуд, как и многие из нас, заключал в себе при куче достоинств и кучу недостатков. То и другое, как водится в русском человеке, было набросано у него в каком-то картинном беспорядке. В решительные минуты – великодушье, храбрость, безграничная щедрость, ум во всем и, в примесь к этому, капризы, честолюбье, самолюбие и те мелкие личности, без которых не обходится ни один русской, когда он сидит без дела. Он не любил всех, которые ушли вперед его по службе, и выражался о них едко, в колких эпиграммах. Всего больше доставалось его прежнему сотоварищу, которого считал он ниже себя и умом, и способностями, и который, однако же, обогнал его и был уже придворным магом Солькурского генерал-губернатора, и, как нарочно, в сей благословенной губернии находились его самого поместья, так что он очутился как бы в зависимости от него. В отместку язвил он его при всяком случае, порочил всякое распоряженье и видел во всех мерах и действиях его верх неразумия. В нем было всё как-то странно, начиная с просвещения, которого он был поборник и ревнитель; любил блеснуть и любил также знать то, чего другие не знают, и не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он не знает. Словом, он любил немного похвастать умом. Воспитанный полуиностранным воспитаньем, он хотел сыграть в то же время роль русского волшебника-волхва, свершая нетребные иным, да и ему тоже, обряды, лишь бы затмить глаз. И не мудрено, что с такой неровностью в характере и такими крупными, яркими противоположностями, он должен был неминуемо встретить множество неприятностей по стезе волшебства, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную криптомагическую партию и не имея великодушия обвинить в чем-либо себя самого. В отставке сохранил он ту же картинную, величавую осанку. В сертуке ли, во фраке ли, в мантии и колпаке со звёздами – он был всё тот же. От голоса до малейшего телодвиженья, в нем всё было властительное, повелевающее, внушавшее в низших чинах если не уважение, то, по крайней мере, робость». Не прерывать теченья прочитанной, несвоевременно о реакциях. Василий Андреевич начал посмеиваться ещё когда произнесены «с почтеньем сэр Чичиков соскочил с дракона». С произнесеньем «волшебник Бетрищевуд» хохотали уже, в особенности Маркович, буквально заходясь каким-то скоморошьим, с подвыванием и подсвистом лёгких. Улыбался англичанин Диккенс, вследствие незнания не умел постичь смысл прочитанного, однако не мог не поддаться всеобщему смехотворному. Между тем с Юсупом Марковичем невообразимое, не умел остановиться. Как безумный, узревший глазами симфонию и её постигший, сгибаясь лицом к коленям и полу, чего ему, с его сердечной, делать совершеннейше. Все кругом уже в недоумении, Щепкин объятый недоумением более, Иессеева по спине, давая понять, что хватит и в то же время осведомляясь, не хватит ли? Юсуп Маркович взахлёб ещё какое-то, резко замолчал, схватился за сердце, побледнел и повис руками и головой к полу, опираясь душкорпусом о колени.

Криптоархеология как квазинаука сама собой, необходимость скрывать находки и выводы туловища раздулась до размеров монгольфьера (растасканного не кислородом), сломала колени истины, тонкие, никто не хотел защищать. Квазинаука не может претендовать на большее и премии, занятность, и то, относительную занятности вселенной, но не всё печально до хронической меланхолии, прослеживаются цели, без воображения, но с дипломами именуют «квази», различные при толкованиях. О квазицелях криптоархеологии самозабвенно лекционировать, в силу обстоятельств с поверхности, известны миру в малом до, всякий прохожий на улице или несчастный в очереди в теплушку, криптоархеолог с планом раскопок на Марсе. Криптоархеолог Готлиб Салем, в степени лизоблюдства назначателям и его единоутробный Серенус, один спроворил «Апологию», только грезили, в ту же хромую шеренгу ещё один ранее не, оксиопически-важный, Агафангел Рихардович Неубау. Описывая его теперешние, не в порядке, зажат между двумя нелицеприятными, именно радиоведущим Гансом Фриче и банкиром Ялмаром Шахтом, положение заслужил с разницей. Фриче и Шахт руководствовались квазицелями Третьего рейха, Неубау криптоархеолог со всеми вытекающими. Его роль в концентрации, квазироль, интересная только в однобоких проявлениях, ясна пыточному приказу, кому её выяснять. Его поза стерха в процессе, как и упоминание в приговоре, не подлежит пропитке оптимизмом. Имя Рихард в собственном, потугой изобразить, обыкновенное прошлое, вместе с хоть какое-то будущее. Благодаря находили австрийцем, полагали отечеством Инсбрук, доводилось, однако пуповину не там. В связи с причастностью к системе ветвей над обрывом, между лобной долей и шишками на затылке машина времени, топливо архивная пыль, цель жизни отыскать следы какие только оставлены, концы в воду даже боги, неизбежность к единственному против пантеона, да этому Эмилю-шлемилю с его подчиняющейся командам рощей, с поразительным схлопывались в почки многие его. С забором и атрибутами вроде чёрной, часов идущих в обратную, пихт, смешно сказать, пихт спора, даже не окропил разделочную, не усматривая в учении особенной, главное кинесико-историчности. Мог бы пуститься на поиски жизненных куч оставленных на пути литзаката загадочным Эмилем. Нельзя в сознании колобродить мифы за исторические подкреплённые, действует в псевдокультической традиции. Агафангел видел как Сизиф закатывает ядро, а Мария Анна Шикльгрубер в качестве меры зашивает анус внука. До сведенья выше, исход процесса над предрешён, это Шахт и Фриче ещё верили в журение на расстоянии, а у него даже адвокат оказался масштабно-фальшивым. Давно нацелился на высокий подоконник в каменном мешке, в самый на высоте подбородка-нокаута. Закончил запись, завинтил, стальное перо в колпак со следами автоматной очереди. Хрустнул коленями, к возможности свободы, от неё три широких и накуканил бакенбард. Снабжённая башня на рыночной, пугался ещё Каспариус, отбивала временную чечётку-на-паях.

В полдень из Броницкого леса процессия-извини-меня. Всем ветрам двуколка со старостью на козлах, посредством звеньев средней надёжности телега, отягощённая многим добром всякого свойства, к телеге кресло на дутых окружностях, под ворохом одеял, ранняя осень, старик ещё более древний, в тирольской шляпе и очках с толстыми линзами, дряхлые кисти выпростаны из под, старят обложку, не раскрытую. Ближе к концу главка с развязкой жёлтым конвертом. С козел каждые две ревизия через плечо, не выскочил драгоценный припасть к колдобине в последнем вдохе, старик не обращал на возницу никакого, ему с каждым делалось всё труднее понимать своего Л. К. Въехали в Дрогобыч, под носы на въезде всексиву, при виде красноармеец невольно проверил звезду на шапке, нельзя счесть за отданную. После леса сразу воздвигать к церкви Воздвижения Честного креста, немилосердно семерых. Честь имею, оккупировал козла, мог бы прибавить, опасался, тогда Л. К. выскочит на очередном ухабе, придётся оканчивать самому. В городе дорога смилостивилась, приказал вожжам поддать, цоканье самое весёлое за последние шесть. Честь имею услышал, Л. К. велит мимо Юденрата, подле застрелен. Обстоятельства убийства под взглядами этой порой, уверял Л. К., напрямую с личностью таинственного, Шульц в пользу выдрал из своих чемодан с визуалзапечатлениями, образопоэтикой, излитыми адресаточаяниями и их копиями, имя все так странно забывали. В частности забывали Эмиль Гурский, Исидор Фридман и Збигнев Моронь. Пристроить наследие Бруно Шульца в галереи и трясущиеся издателей много желающих, тот же Фридман рыскает по всем трансцендентным местам трагедии, призывы в газеты, награды как минимум в виде посулов, «Общество реабилитации евреев Иордани», в чемодане последний кошерный кислород, догадалось с Л. К. и более, догадалось заинтересовать как фрагментом большего, лавирование денег после войны ещё загадочно. Л. К. 97. Меньше месяца назад Дрогобыч в ходе Львовско-Сандомирской операции лишён привилегий немецкого ханства, дуэт сыплющегося песка с опытом подноготной уже рыщет, сколько выяснили, сколько выяснили. В лесу тет-а-тет с Шахной Вейсманом, бывшим учеником Шульца, гарантировал беспристрастность запутываний. Обобщили участие довольно, понадобилось через лупу дом Шульца на Флорианской, подкараулить точильщика ножей, ходил по городу и приставал ко всем и при евреях, и при немцах, и при русских, расставить приоритеты в телеге, в строгой форме с одним из красноармейцев 1-го Чехословацкого армейского корпуса 1-го Украинского фронта, отпирался, а сам кузен Вейсмана, обет почти не выходить из Юденрата, если только не вакансия в смене охраны старческого дома. Пальпирование Вейсмана в партизанской землянке, налево от бурелома, пришлось на себя Л. К. На земляных ступенях не предусмотрели пандуса, бояться проговориться снаружи Вейсман наотрез. Помилуйте, его не было даже на ступенях рейхстага. Арийской загнивающей не нужны инвалиды, партизанам нужны все, оттого изумление. Вейсман ещё не вполне доверял Красной армии, даже памятуя, в той его двоюродный, быть о том и памятуя. На тлеющих углях вскипятил воду, угостил сыщиков чаем из опилок. Разговор сквозь глото́когримасы. Шахна Вейсман настучал, видел, Исидор Фридман обыскивал тело Шульца, день и половину ночи предпоследний покой напротив Юденрата и как утащил с целью похоронить. Вейсман питал, Фридман Шульца хоронить, Л. К. разумный скепсис. Фридман хоть и не мог теперь тыкнуть с точностью до квадратного метра, как ни раскрути, сохранял направление на еврейское кладбище, с ещё большей уверенностью утверждал, вытащил всё из карманов Шульца. Кроме Вейсман, о судном дне, 19 ноября 1942-го, в протоколы Курца Рейнеса, аптекарь, возбудитель активности, благодаря немцы соединили в голове тренировку по движущимся и евреев. Имя вскользь, вскоре с мимолётностью не меньшей, после той череды кровавых ситуаций видел снова в странном месте, именно здесь, в Броницком, шёл насвистывая (укололо сердце Вейсмана особенно), заплечный выше головы, раскаянья и под рейхсмикроскопом. Эти вводные, как тащил и что, и что, по суждению Вейсмана, придавало форму, и как щуплый по размеру у портного Рейнес умудрялся тратить на складыванье губ, вынося тяжесть, услышать никто не. Таких свидетелей в мыловарню изнутри. Обыкновенный монолит Л. К. на сей разволновался, заставили с ориентацией на провидение. Сцепил и расцепил пальцы, сдел, вытер о край одеяла съёмное лупоглазие. Чем соответствовать, пятьдесят лет Честь имею. Честь имею в молодости, думал напускная честь в цене, только известен в рассматриваемом, более приземлённое. Честь имею значительно, для справки и не более, под первый крик нарекли Семёном, фамилия Аксентьев, отчество Трирович. Между Шахна Вейсман не вполне, отчего сыщиков так взбудоражило это порошковое ничтожество. Честь имею спросил Вейсмана, отдупляет ли он обстоятельства как на духу участия Рейнеса в череде ужасов того дня. Вейсман на репетиции, 19 ноября собрался больше не жить в Дрогобыче, может не станут лечиться бесплатно в Венгрии, для раздобыл оружие. В течение дня при неизвестных Вейсману заслуженно шмальнул в фашика, ранив в бесполезное для победы, в наличии ещё девять, после все клятые арийцы и квазиарийцы и поняли, упускают вожжи, одновременно попадают под хвост. Честь имею убедительно ещё раз по наружности Рейнса. Вейсман неожиданно испытал затруднения. Тогда не о чем говорить. Всё колдобопространство до церкви Честь имею снова и снова малевал на обороте век картину 19 ноября, упреждая ложью свидетельства всех, успели, пасьянс из мозаики с изначально несовпадающими. 19 ноября 1942-го года Бруно Шульц решился на побег. Скорее всего изо всех карманов поддельные документы, в отсутствие бы не отправился туда, собирался отправиться, он и не отправился. Утром рокового наведался по адресу улица Св. Иоанна Богослова, дом 27, помещалась садовая контора Gärtnerei. В архитектурной пещере немецкому дела в промышленном Хененфельду, как всё числилась за гестапо, гестапо обыскивает гестапо, до такого могли году на десятом. Прикрывался работой друг, один из кому Шульц хоть малость. Гурский одним из трёх или четырёх ордена книги имён, Шульц отдал чемодан, благополучно по отрезку ухо-ухо. Гурскому Шульц не стал врать, что прощается, вообще растрогался для долгого напоследок, делился опасениями, схватят в поезде, вытащат на полустанок и застрелят. «Тут Вы, пани, ошибаетесь, когда считаете, что для творчества необходимо страдание. Это старая истертая схема – иногда, может быть, верная, но в моем случае – нет. Я нуждаюсь в хорошей тишине, в чуточке тайной, питательной радости, в созерцательной жажде тишины, хорошего настроения. Страдать я не умею». Странно-обличающе, не открылся Збигневу Мороню, ближайшему до поры. Как будто лишил права знать и Исидора Фридмана, хотя пронырливый уже и тогда, тоже предположительно, сопутствовал Шульцу, когда его. В садовой конторе Шульц сказал Гурскому, ничего нет в дорогу (хотя Фридман, нет улик, инвестировал кровные в его побег, неоприходованные средства друзья из Армии Крайовой) и он сходит в Юденрат на улицу Шацкого, возьмёт там хлеба. Резюме, разносторонний талант идёт за хлебом, в глаза катит дикая акция. Отовсюду гестаповцы, у всех прохожих разросшиеся бинди, преследуют и в парадных, и в подворотнях. И Шульц и Фридман бегут, Шульца настигает Карл Гюнтер, узнаёт в том «еврея Ландау», велит отвернуться и два раза в спину. Честь имею будоражил именно. Понятое отвернуться. Унизительное, фашист знал, подчинится, знал, сверкнёт надежда, соразмерная ландауеврейству, оставит, знал, не оставит и выстрелит, выстрелы не вызовут ни грана сомнения или жалости, привык, в особенности когда пули получали евреи, не задумывался о принадлежности их к чему-то прямоходящему в своём праве. Пыл гонений поутих, более ста евреев ничего кроме лежать на улицах Дрогобыча, в числе и Бруно, имя чемоданщика вместе с хасидизмом. Ночью осмелился Фридман, музыкально по карманам, ответы на больше чем поставлено в неизвестном, тело на еврейское. Быть в ту самую проезжали по стёршемуся мелу фигуры, всего два назад, крутая горка, справа Юденрат, на крыльце дым через ноздри трое русских солдат с винтовками, запоминают обыкновения сыщиков ездить, повеселить жён. В церкви Честного креста мерил шагами Фридман, главный по делу, в международный розыск не, сам, как только оккупация к нулю, развил бурную, но бестолковую. Церковь Честного креста в окружении медленно желтеющего перелеска. Красивое деревянное, от времени, вокруг близко лепившиеся жилые, но и деревьев. Фридман готовился на широкой колокольне, сдержанно махнув в проёме когда подъезжали. В зачине показаний ещё раз одиссею за хлебом, несколько шагов в режиме бегства, героическое к телу, обыск в страшной опасности, похороны под грохот воронья. Потом в абстрактные словословия, выражая воспоминания о жительстве в гетто, раз нет вопросов, форма исповеди. В числе ситуационная улика, известное, как потом со слов Збигнева Мороня. Водоворот сестры Бурно Хани Гофман. Ханя одной из причин, Шульц так долго малевал фрески на виллах геноцидников на постах. Не хотел без братского плеча, вечно больную и медленно сходившую с ума от идеологии воочию. Пришлось признать, Моронь удержал в кармане ключ от одного пустующего на Варфоломеевской, одно время работал. Предвкушая роскошь ночью, он, Шульц и Ханя. Хотели сестру в обстановку хоть относительно позитива. Збигнев по статье скважину, внутренне похолодел, поняв, с той подстраховались экземпляром. Оказалось в особняке уже развесило сковороды семейство прораба ремонтных (шёл) Авигдора, сына дрогобычского раввина. На передовую мать, инициировала жестокую перебранку, упирая, девица не в себе и обязательно о них просигналит. Моронь возражал, Бруно помалкивал, опасаясь, что должно грянуть. Грянуло в привычном, Ханя громко зарыдала, распаляясь от соли на впалых. Желая всё сразу по удалению себя и эффекта, убрались вглубь городских тоннелей, из коих преодолеть в безопасность почти все. То ли услыхав плач, то ли просто мимо, подобрался нищий, невразумительным порталопутём, быстрым, незнакомым обоим краеведам, что говорить о сестре. Фридман это вроде, мир не без добрых, Честь имею, понукаемый Л. К., в позу бультерьера с трубкой, выведывая всё, знал и всё, придумал и после решил, так и, об этом филантропе с протянутой. Видел-то не Фридман, а Збигнев, Дрогобыч не удержал, Л. К. на карту вступить в контакт. Путь к, кто, как соображали сыщики, через старческий дом, Бруно составлял каталоги, Моронь часто навещал во время работы и через их телегу. Теперь клубничка на торте, что ж выгреб из карманов. Что вы точно нашли при нём? – Честь имею. Документы, в частности фальшивую кеннкарту, немного денег, запечатанное письмо без адреса получателя, салфетки с набросками, сколько я понял, характера какого-то персонажа, сильно истрёпанные, намотанный на свёрнутую бумажку шнур, химический карандаш и несколько оторванных круглых клавиш от печатной «Олимпия», такая в старческом доме. Какие именно буквы оторваны? Я не помню. Что именно на тех салфетках? Нечто литературное, не было много времени разбираться. Куда вы дели всё это? Отдал его племяннику Гофману. Где можно его найти? Кто его знает. Я видел его три назад в колокольне костёла Варфоломея. Может он уже уехал, теперь многие уезжают, пока есть возможность. Адрес его мне не известен. Как вы отыскали его, чтоб передать имущество Шульца? Ну тогда, два года назад, мы все жили в гетто, там легко было отыскать кого угодно. Значит тогда вам был известен его адрес? Тогда известен. Назовите его. Подвал дома Мороня на Варфоломеевской. Номера его я не помню. Вам известно о том, что Гюнтер хотел убить именно Шульца? Это чудовище хотело убивать всех, однако в случае не без истории. Бруно работал на Феликса Ландау, гестаповца, рисовал тому в доме большую фреску и был под его негласным покровительством. Ландау в своё время убил зубного врача Гюнтера и тот замыслил ему отплатить. Мне передавали, что он даже после того четверга намеренно и злорадно говорил Ландау, что вот мол я сегодня застрелил твоего художника, этого Шульца. Жалко, отвечал Ландау, он был мне ещё нужен. Оттого-то я его и застрелил. Кто вам передавал это? Семён Бадьян, конопатчик из гетто. Вы знали о содержании бумаг, Шульц хранил в своём чемодане, ныне утрачены? В общих чертах. Его картины, несколько начатых сочинений, так же множество писем. Все свои копировал и сохранял, а так же бережно хранил чужие. Кроме этого, хватит крутить. Затрудняюсь сказать. Видели ли вы у него ящики с архивами или каталоги? Он много месяцев составлял каталоги в старческом доме, конечно я видел у него каталоги. Я имею в виду нечто особенное, отличное от прочего. После каждого осведомления Честь имею впивался в зрачковый бег Фридмана. Ну не знаю. Были две каких-то книги, вроде амбарных, большие, в красном переплёте, но может он и не имел к ним никакого отношения, я-то и запомнил их за величину и, как вы сказали, необычность. Всегда лежали на подоконнике помещения, в в основном работал Бруно. Ну что, лимонишка, есть ещё подкислить? Через два дня во Львовской полевой газете объявление о розыске двух амбарных книг в красном. Адрес для обращения дрогобычский. Будущее превратно. Рано на лаврах, военные преступления ещё не, договорились с Карлом Гюнтером, в восемь в арестном, в полночь сесть за составление племянника Гофмана, Збигнева Мороня и Семёна Бадьяна. Видный мудак в отряде мудаков как и прочие арестованные русскими гестаповцы под стражей в дрогобычском арестном, экстерьерная копия Солькурского, через взаимосвязь истории один другим или оба как-то разбавляли друг друга.

Отчего, снится между кошмарами иной, захваченному зимой лесу не разбавить захваченный песком огород-до-горизонта? Силы мослатых соратников вбирают сугробы и проваливающиеся насты. Тают на обмёрзших льдом озёрах и оскользких полянах, отвердевшие стебли ломаются как иссохшие ветви. Старуха Вестфалия в обрамлении заиндевевших волос, брела по чаще АПЗ-20, помалу избавляясь от последних клочков, могущих придать тепла. Теперь тёплая бобровая клянчит пот из сука. От головы потянулся уловимый пар, более твёрдый, исходил из замёрзшего рта от простывших лёгких. Сначала боролась с позывами обхватить, оправдание – пройти дальше, сдалась, дальше в самообъятьях. Пальцы ног отринуты, ступни на откуп гангрене, сафьян не справляется без паркета. Имелось и бесконечно возникало броситься назад по своим же, накинуть шубу, до носа шапку, растопит иней на ресницах, прочь из заповедника, в стены, в тепло, к кипятку с мёдом, к свету огня и мягкости соломенного тюфяка для бедной родственницы. Рой малодушных па̀ром из остывающего нутра. Прикинула так и эдак, марш-бросок достаточен для целей, помутнение в её пользу заставит обратно, уже не, в снег в корнекресло, до полного одеревенения не след о прострелах. Никакого холодного всплеска от касательства белых мух без права взлёта не почувствовала, стянутый жилет оголил тонкое сукно рубахи, пожалуй не пригодится чаще. Смотрела вперёд сквозь призму оледенелой радужки, ладно, нежильцам можно. В древесных лакунах бока дома-вселенной, Вестфалии ещё не доводилось, с четырьмя узкими башнями внутри, как, полыхал, из крыши каждой дымофигуры. Так вот где сын нашёл пристанище не по праву рождения. Медленно засыпала, бодрость и возбуждение при виде макабрического общежития побеждались холодом. В один миг накатил страх в форменном кафтане перед первобытным мороком фабулы смерти, желание всё вернуть и ещё более страшное понимание, вернуться сил уже не хватит. Ещё раз на дым из башен, на тёмные после двадцати трёх окна, толком не видела окон, догадывалась о существовании. Глаза помалу.

Дверям арестного безразлично за кем злорадно скрипомузицировать. Оба нагромождения выводов так фашизм и адептов, прежде чем скукожат допросную шарфюрером, подписали себя в кандалы. Когда в усугублённых Гудини, ввели бряцающего клетями Гюнтера. То самое чудовище, лишило мира Бруно Шульца, Бруно Шульца лишило жизни. Удароприёмник гестаповца в одном большом заплыве, приволакивал левую, однако не так, чтоб вообще не мог на. Не смотря на тренинг задрожали от ярости, Гюнтера намеренно стоять. Предупредили, в случае отказа подобострастно на вопросы придётся так худо, не приходилось ещё ни одному коллеге по фашизму, к ногтю в Дрогобыче, Честь имею счёл своим контрольное увещевание. Вы знаете, что содеяли, вы знаете, что виновны, что вы злодей и тварь, худшее из созданий, вас ненавидит весь мир и будет ненавидеть вечно, каждую пядь вашего тела и вашей души, которой нет, каждую пядь вашей квазидуши, каждый человек на земле желает, чтоб все последующие мгновения вашей жизни были наполнены страданиями и мучениями, и я желаю это более всех остальных, а так же имею власть и силу, хоть мне почти и девяносто лет, устроить всё так, что даже цверги, когда вас повесят до неполного удушения, а потом выпотрошат и четвертуют, так вот после этого даже цверги в Зоббурге, в коем вы в конце концов окажетесь, у меня полно знакомых цвергов, так вот цверги будут сдирать с вас кожу, потом клеить её обратно столярным, сушить пламенем из огнемёта и потом сдирать снова, вы больше никогда не сможете спать и получать удовольствие от пищи и сытости, но если вы сейчас ответите мне всё честно, в Зоббурге вам позволят сидеть. Первый мой таков. Почему вы убили Бруно Шульца? Л. К. в этот уже содрал кожу на покрытых старческими запястьях, содрал и несколько пятен о толстые кандальные, желая немедленно. Потому что Феликс Ландау убил моего дантиста Лёва, ответ. Это ложь. Не стоит забывать, при одном коротком взгляде на вашу бритву, мы сразу знаем сколько выстрелов вы совершили правой, сколько левой, имя торговца, покупали опиум в 23-м и, на третьем пролёте парадной вашего в Дюссельдорфе отбиты три плитки и одна расколота, но лежит в гнезде. Кроме того я обладал сведеньями, тут же Гюнтер морщась от боли (видно грызли основательно), об этом Шульце, такими, почти никто не знал. Разумеется, следующим моим вопросом будет интерес, что это за сведенья. Во-первых, он скверно и в неподобающих выражениях высказывался против Третьего рейха и против меня лично. Имел склонность к оскорблениям Германии и её верных сынов. Что же было во-вторых? Во-вторых, имейте в виду, это очень секретно, этот Шульц замышлял какую-то диверсию и знал, а так же располагал документами такого рода, какими ему было не положено располагать, а так же не положено знать что-либо. Какого характера диверсия и связана ли она с упомянутыми вами документами. Разговор на немецком, сыщики неплохо, Гюнтер, безграмотная, ненавистная свинья, ничего иного, фашистского наречия. Этого мне точно неизвестно, однако документы касались какого-то вооружённого конфликта в Воинбурге. Всякий может оценить ценность, учитывая, все вооружённые конфликты в Воинбурге, для того он и затеян. Как связаны эти документы с необходимостью его убивать? Гюнтер где-то раздобыл воды для рта. Вам было известно о том, что Шульц собирался бежать? Нет. Я напоминаю вам про бритву, клей и гнездо для кафеля. Да. Откуда? Гюнтер молчал. В допросную красноармеец, перехватил принесённый им пехотный Дегтярёва образца 1927-го за кончик дула, нанёс прикладом несколько Гюнтеру в область колена левой, тщательно целясь, не повредить клеть. Как сообразил себе Честь имею, переводчик, услугами пренебрегли. Гюнтер упал, сильнее чем требовалось взмахнув руками, намереваясь, очевидно, ударом ящиков о стену и пол стряхнуть с пальцев грызших существ, красноармеец, аккуратно пулемёт на разболтанные сошки, вздёрнул гестаповца и поставил в угол, спиной к. Гюнтер стонал, красноармеец вышел, не позабыв прихватить. Мне необходимо знать, откуда вам стало известно о побеге Шульца и кто донёс на него о его оскорблениях вас и рейха и о документах, которые он хранил. От человека по имени… я не знаю его имени. Откуда, в таком случае, вам известен этот человек? Он сказал, что был племянником Лёва. Того самого Лёва, которого убил Ландау? Да. Открылась дверь допросной, четверо красноармейцев, на манер тарана внесли дуло Т-34. Положили на пол, слаженно и сноровисто, по команде переводчика «кругом», подняли и, один разгонный, вонзили в рейхсживот. Пополам, дуло оттащили, колени на прочность, после вдруг бок мягче, не имея сил сделать вдох, хватая ртом воздух несвободы, радиодельфин. Четвёрка красноармейцев вместе с агрегатом, каждый долгом наступить на отброшенную ногу Гюнтера, опять же выше. В допросную как в старые добрые переводчик, немца в подобие прежней. Задыхался, но более вольготно. Впредь я бы попросил не прерывать допрос без необходимости, вслед Честь имею, не отвечая скрылся. Мы остановились на племяннике вашего покойного дантиста, Честь имею. При каких обстоятельствах вы встречались. Трудно себе представить что бы еврей, а племянник еврея почти всегда еврей, ищет встречи с таким чудовищем как вы, что бы оклеветать ещё одного еврея. Я запутался в этих ваших еврейских делах. Л. К. рванулся в своих, Честь имею в этот момент перед фактом, на нём сейчас лежит за двоих, гнев опустился. Все эти еврейские, как вы выражаетесь, дела, устроили вы и подобные вам нелюди. В ответ на мой вопрос вам следует описать обстоятельства, при которых вы встретились с племянником Лёва. Ночью, на Варфоломеевской, при свете фонаря. Что вы там замышляли? Прогуливался. Мой коллега подсказывает мне, рядом была закрытая еврейская аптека, а в тени подворотни вас подслушивал под видом нищего. Вы продолжаете утверждать, что вы там прогуливались? Если вы и сами всё знаете, так зачем спрашиваете меня? Мы знаем не всё, индуктивный метод не земля Димена, иначе бы, уж поверьте, не стали встречаться с такой гнидой и сколопендрой как вы. С такой чёртовой куклой, на побегушках у сумасхода, как вы, таким упырём и людоедом, таким Вурдалаком Цепешем как вы, такой мразью и ненавистным всему миру слизняком, испражнениями безмозглого носорога, грязью на лице мира, убийцей жизни, лижущим подмышечные впадины смерти как вы. За дверью возня, грохот, брань на русском, иврите и арамейском, звук удара, ещё, в допросную ввалились мстители, под руки потерявшего переводчика. Аккуратно в противоположный от Гюнтера угол, сами вокруг немца тесным кругом, толкаясь плечами, на свет детородные, собрались с мыслями, по очереди в разное время знакомство со струёй. Кто-то двинул кулаком, послушно упал, все постарались направить в голову, в особенности в поддувало, потом не жаловался, не дают пить вволю. Честь имею отчётливо, предусмотрительность не текла из ушей, непременно присоединился, даже если не смог выдавить из старческого пузыря ни гутты, постоял над с обнажённым. С мест сыщиков слышно как немец не желает мириться, то и дело среди сапог намекает о развязке сморщенное. Когда красноармейцы закончили и отряхнули что потребно отряхнуть, нестройной гурьбой выволоклись, не забыв переводчика, так и не, в углу Карл Гюнтер медленно из лужи мочи, яростно лицо рукавами. По результатам последней расправы продолжать допрос маложелательно. Честь имею освободил Л. К., Л. К. освободил Честь имею, немцу задали ещё несколько касательно родственника, Л. К., разумеется, счёл фальшивым, вышли-выехали в объятый сентябрём Дрогобыч. Обнародуя промежуточные выводы описанной расследования, следующее. Курц Рейнес, провокатор дикой акции, лесной свистун, путеводитель-без-корысти и фальшивый родственник дантиста Лёва, донёс на Шульца Гюнтеру, всё братство злокозней в одном лице, зависть к превосходству покрова чемодана, обезрамленных больше влезет, из набросков сюжет ещё причудливей, письмами и документами о малоизвестном военном столкновении, вошло в доверие к Шульцу, добилось, перед побегом без задней мысли наивного творца, обставило так, убийство никого не, почти концлагерная история. Что личности злоумышленника, никаких вправо-влево, только один ходит по лесам с мешками за спиной и насвистывает, в особенности во время войн, а уж Вторая мировая пиком паутины под патиной. В последнем деле Л. К. представился случай за жабры шляпы главного врага жизни, прочие сыщики как-то в более раннее время помянутой либо участие в помянутой прекращают. Прежде чем расставлять на оснащённого из слонов, по душу Гофмана, заграбастал из карманов писателя, взял с собой покидая Дрогобыч. Рождение следующего дня сыщики на опушке Броницкого. Л. К. притворялся статуей в кресле, Честь имею гонял пауков по телеге. Продолжалось около часа, потом разбавил выходом какой-то, с ног до головы перемазанный всеми окопами, относительно новых сапогах малого, однако, размера, вперемежку пальцы и чёрные от грязи портянки, грязь дуло винтовки, уши и области под сильно отросшими. Символ войны не заметил или не пожелал обратить внимания на, медленно мимо, тоже позабыли и думать ещё когда поравнялся с телегой, Л. К. вообще возможно и не. Озарять в сторону Дрогобыча, скорость не позволяла заключить, скроется из виду сколько-нибудь скоро. Пунктом назначения по следу племянника еврейское кладбище, Л. К. подкачен к одной из, оставлен ностальгировать. Честь имею углубился в захоронение, переписывая имена и даты в большую чёрную расследований. Заняло почти три часа, после трапезничали у могилы, сцепился Л. К. Выкрошенное в граните Лукиан Прохоров, жизни 1830 – 1897. Раньше Честь имею, возможно, взревновал, в восемьдесят семь спектр чувств урезан до шипиков. Фрагмент судьбоносной значимости, Лукиан Прохоров с собой в Засмолинске, прах осел в Дрогобыче, точке в глобусе, пришлось их последнее. Кладбище к полудню, Л. К. кратко с записями Честь имею, караван на Варфоломеевскую к закрытой аптеке Рейнса. На месте Честь имею тяжело с козел, взятой из телеги кочергой для великанского камина, завладели во время одного в 1917-м, во французском Лозер, в несколько ударов выбил широкую квадратную фанеру, заменяющую, подкатил Л. К. к низкому проёму, глазеть, сам безапелляционно прогуляться-накопить силы духа. Когда с полными карманами субстанций, Л. К. уже, Гофман в хоральной синагоге, в куче мертвецов, и сам. Нашли внутри нескольких красноармейцев, разбирали трупы. По предъявлении расследовательской бумаги позволили остаться, Л. К. логическое гадание по жутким и перепутанным, указал на искомые части, по велению Честь имею обрисовали чётче в стороне. Карманы брюк отрезаны, в пиджаке зашиты, но пусты, контроль над нитью утрачен.

Контроль за передвижениями сэра в новом мире двумя унтерштурмфюрерами и одним штандартенфюрером. После как извлекли из завала у основания моста, рыцарей разделили и развезли вступать в разные ордена. Лёжа под обломками домов и пастбищ сэр, с того момента как в себя, много новых слов, и слово «штандартенфюрер», с трудом мог представить, как выглядит то, означает. Потом то, означает, отобрало у него меч и щит, оказалось не в силах отслоить доспех и даже. Так и везли. Лошади чем невидимей, тем больше, с расширенными тронами и большими окнами, громко гудящей от магии. По бокам от него унтерштурмфюреры, на узкой передней справа от возницы штандартенфюрер. Сэр не понимал языка, изъяснялись, один штандартенфюрер умел так, разумел отдельные. Куда мы направляемся? – в который раз сэр. В реплику перевозного Иерусалима. Поднял забрало и посмотрел в окно. Ехали по узкой лесной, плотно обступали уж слишком разросшиеся. Внезапно над головой раздался оглушительный или вой, или дьявольское гудение, ниспосланное для покорения, не желает, оба охранника сэра прильнули к каждый со своей, попытались узреть, наверху. Гул затих вдали. Через некоторое выехали на простор, миновали смешные воротца, сарацины, идя куда им надобно, не заметили бы на своём. После ворот оказался ещё больший, по нему к гигантской стальной птице с растопыренными и лестницей внутрь чрева. Из трое в длинных кожаных хламидах и странных уборах, у каждого в руках ловкая коричневая. Лежа в завале и мотая на ус раздававшиеся, готовился, всё изменилось, виды огорошат и через бурелет с шерстью хоть грифона. Сэр видел, трое из клоаки сели в поджидавшую повозку вроде их, выдвинулась вперёд в движении, поехали следом. Через час или около преодолели ворота более, задержали сарацин и конных рыцарей, последних ненадолго. За воротами разбросанные среди дорожек и деревьев дома очень рачительных крестьян, преимущественно длинные и приземистые, были и башни на тонких ногах. Сколько бы сэр не пролежал в завале и сколько бы слов не донеслось к нему сквозь толщу камней и земли, никогда не смог самостоятельно узнать и сопоставить, понять, окружает несколько колец заграждений из колючей, несколько тысяч мин, три дюжины наблюдательных вышек, совмещённые с пулемётными и ещё столько же пулемётных и зенитных точек обстрела, около восьмидесяти бункеров с основной частью каждого отдельного ближе к Аду. Всё в густом, сверху защитной сеткой и фальшивыми деревьями, и подлинных в избытке. Между впереди остановилась, трое, вышедших из птицы, рассредоточились, сэр и его сопровождающие мимо и ещё некоторое, медленно, мимо многих в кожаных. Откинулись борта телеги, первым вышел штандартенфюрер, за ним в обе стороны унтерштурмфюреры, последним с большим трудом и лязганьем сэр. Штандартенфюрер уже подводил одного из самозабвенных орнитологов. Всмотрелся в лицо рыцаря и кивнул. Двое унтерштурмфюреров его в захват, спутник штандартенфюрера вцепился в забрало с недвусмысленной наглостью. За годы проведённые в завале сэр сильно отощал и ослаб, иначе оказал достойное рыцарю. Кроме полагал, силы могут понадобиться ему для решительного, будет зависеть. Шлем не слезал с головы, усилия наглеца сильно беспокоили шею. Наконец забрало, проржавело за годы среди всего, голова сэра качнулась назад. Надобно как поражающий элемент, штандартенфюрер, в то как испортивший его превосходный некогда штеххелм, трофей в суму. Вы хотите поразить кого-то ржавым забралом? – с изумлением сэр, желающий выдержать свою спокойную. Да, у нас есть для этого всё необходимое. Куда вы дели моих товарищей? Пытаемся сгноить по экспериментам. Сейчас вы предстанете перед одним очень важным мудаком. Он станет задавать вам вопросы, я переводить, вы будете отвечать, а я переводить ему. Если вопрос не удовлетворит меня, я отвечать не стану. Тогда за вас ответит кое-кто другой, штандартенфюрер ухмыльнулся и тюремщики повели рыцаря в здание, именовалось казармой. Всё будет не в бункере, а в казарме, ему через плечо штандартенфюрер. Сэра провели через просторную, но бедную, дожидаться в другой, узкой и тёмной, две двери. Через одну привели, через вторую он в надлежащее выйти для вопросов. Вторая приоткрыта, мог видеть длинный стол, вокруг всё и танцевалось. Сгущение в пользу одного со смехотворными обрубленными, блуждающим как у дауна-аномоцефала взглядом. Через щель сэр наблюдал, подошёл вероломный, оторвал забрало, сел по правую, сумку под ноги, через короткое удалился. Сэр кулаком в латной перчатке сокрушил одного унтерштурмфюрера, другого, вышел в комнату со столом. Все воззрились. Не обращая внимания на поднятую появлением ажитацию, направился к сумке. Для этого обойти стол вокруг, помешать многие из собравшихся. Нападали по очереди и вместе, усатый отдал несколько отрывистых, но остался на месте. На сэра сыпались, доспехи прочно ограждали и давали продолжить. Когда оказался близко усатого шайки, встал и отошёл, сэр нагнулся к сумке, поднял, спиной к усатому, не исходило опасности нападения, стал разбирать, как открывается, ударило в лицо совокуплёнными фаерболами, ещё успел услыхать грохот камнепада в тайном ущелье, почувствовать руки влекутся в разные, всё пропало.

Свет прожектора выключился и всё пропало. Иерусалим потайной фонарь, проверил оружие и погасил. Далеко внизу, в широкой горной расщелине вытянувшийся городок, светящийся редкими. Сам Иерусалим у входа в потайной бункер на склоне Гаустатоппен, с некоторого расстояния наблюдал, фашисты выносят из многие видавшие виды рундуки, деревянные, окованные разъятыми штрипсами, тащат в сторону зеркал. Коротая время, обдумывал перспективы свои и своей деятельности, как солдата Красной, до отсюда не дострелить и из Катюши. Зато можно доплюнуть до Норвежского сопротивления, прибился. Трудно изъясняться, при первой встрече чуть не офашистили с вытекающими. Хорошо, среди норвежцев когда-то гуляло образование и обмен опытом как советоваться, в Москве научили заказывать водку и благодарить, и Иерусалим примкнул, хотя плохо представлял, чем именно занимаются. Сопротивляются, это понятно, как-то очень странно. Постоянно боятся упустить ящики, несут бесконечные дозоры подле зеркал, вообще всё у них крутится возле этих. Всего три, каждое шестнадцать квадратных. Всем пыль в глаза, для освещения города естественным путём, впрямь расположен столь бестолково, солнце почти не, однако норвежское сопротивление точно, не для освещения, связано с гидроэлектростанцией и тяжёлой водой, может решить исход всей. Что красный флаг над рейхстагом зависит от невразумительных в глухом предполярном, на большом отдалении от главных сражений и событий, Иерусалим мало, может потому, ещё очень, шестнадцать, в совокупности со скверным пониманием лыжных терминов норвежцев, соответственного намерений и планов. Единственный, кое-как шпрехал, отдавал ему простые и короткие, вроде теперешнего – наблюдать за выходом из бункера и после следить, куда ящики. Ящики почти до утра, грузили в три больших военных грузовика, с колёсами-слоновьими ногами, ущелья не смели угрожать. Иерусалим почти наверняка, повезут на Веморк. Собственно говоря, везти куда-либо ещё здесь не имело никакого. Вести о главных событиях доходили скверно. Разумеется известно о героической Сталинградской, разгромлены две румынские армии, одна итальянская и итальянский альпийский корпус, венгерская армия, хорватский полк, 2 румынских армейских корпуса (в руки к норвежцам случайно секретное советское донесение о потерях немцев, Иерусалим долго объяснял, выучил наизусть. Приводились многие названия армий и корпусов, содержали цифры, но цифры запоминал не очень), неисчислимое стрелковых, моторизованных, кавалерийских, авиаполевых, противоздушной обороны, горнострелковых, пехотных и танковых. Не так давно к норвежцам просочились о некоем грандиозном танковом под Солькурском, думали, это точно в рамках данной войны? Подробности не были, однако прочно установилось мнение, Германия отступает, стало быть следует неких вразумительных прорывов в возне с зеркалами и ящиками. Иерусалим и ждал, стоя за деревом. Когда стало светать, погрузка окончена и три грузовика друг за, очень медленно в сторону станции. Ничего более черепашьего, Иерусалим мог шагом обывателя, выбирая между укрытиями. Рассвело окончательно, ничего нового. На крыльце станции ждали смотритель зеркал и гауляйтер. Иерусалим из своего укрытия мог легко уполовинить, склонялся к уничтожению гауляйтера, приказа не. За станцией, выше по склону, зеркала. Даже смотритель вымелся, значит и впрямь. Грузовики подогнали задом к воротам, намереваясь ящики внутрь. Что содержалось, великой тайной Рьюкана и окрестностей. Среди партизан страшные домыслы на счёт, половину из и Иерусалим, посмеивался как будто своим мыслям. Командир первого подотряда полагал, магические книги для ритуалов, командир второго подотряда, механический сёгун усиленных размеров, в группе снабжения, в ящиках останки шотландских повстанцев Уильяма Уоллеса, перебиты в 1298-м, заместитель командира разведывательной группы помещал дневники и личные вещи Чжу Юаньчжаня, не умея для чего занадобились фашистам, ребята из истребительной роты, детали оружия, надлежит собрать перед зеркалами и окропить тяжёлой с Веморка, в главном штабе сопротивления выражались туманно, не имея возможности расписаться в неведении, по обрывкам разговоров и слухов, муссировавшихся в околоштабных, Иерусалим заключил, рассчитывают обнаружить в ящиках останки мамонтов и доисторических ящеров, фашисты при помощи фантастической технологии, раздирающей изнутри станцию, оживить, размножить и бросить в бой на Восточном фронте. Иерусалим родом из Солькурска, частью всего мерзопакостия, если не точно, превосходно догадывался, в похищенные из нескольких тайников по всему, собираемые там с незапамятных, салюты для массового ура. Пробовал соображениями с норвежцами, только на него руками. Внезапно смотритель зеркал крикнул на немецком «джетз ауфмерксамкейт», в серединном зеркале во всю ширину лицо Адольфа. Смотритель пошатнулся, рукой за руку гауляйтера, медленно осел на ступени крыльца. Иерусалим и сам чуть не осел при виде шириной шестнадцать квадратных. Обернулся, видимо что-то, однако слов зеркало не, обратно и воззрился на станцию и подчинённых, в особенности, показалось Иерусалиму, на него. Окопался на вершине склона, у края каменной, устроена станция, казалось, Гитлер с высоты превосходно его, только для разоблачения и, сейчас укажет пальцем.

Атаульф Грубер, дело десятое, сын Нестора и Малгоржаты, дело двадцатое, внук Иулиана Вуковара и Пшемыслава Освенцимского, двумя пальцами не давал упасть стеклянной колбе, периодически поднося к лицу, кислород более не мил. К пересмотру приоритетов дыхгимнастики подтолкнула череда, мелких по сущности, в целокупности в единственное большое, с примириться, да и не желал в свои восемьдесят два. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин увлёкся шитьём боярских шапок, Исаак Масса на вкус камни из стен Кремля и не мог вслух ни слова, Лазарь Циммерманов за моду обряжаться в медвежью шкуру и ходить по деревням, изображая не то юродивого, не то волхва и выведывая всё у народа, перемежалось высказываниями рода, новый царь Михаил едва умеет и уж точно не станет со внимательностью вглядываться в эти твои сомнительные, а вестовые письма они готовили и до Михаила. Мельхер Бекман за печать в России Библий на шведском (споспешествовал один из дядьёв Атаульфа Христодул, сам не ведая сколько процессов бездумным толмачеством), перевоза в Швецию, с только заключили Столбовское. Юстус Филимонатус, кажется, стремленьем помешать шапкам Нащокина оказаться на боярских лбах, хотя один должен помогать другому и оба сразу помогать Атаульфу. Петер Крузбиорн после заключения помянутого разъезжал по Москве властителем дум, заявляя, кто желал его и разбирал невнятное бормочение, именовал русской речью, Якоб Делагарди его ученик и доверенное лицо в делах войны и мира, где ему что-то сообщить или написать курантельщикам. Атаульф Грубер одним из самых преданных ельщиков, стали называть на Москве в последнее. В их втором повытье Посольского звукопомертвело. Никто больше не хотел открывать глаза царю и людям, преданные Атаульфу дьяки откололись в пользу казны, раньше все горели вместе, идеей и воплощеньем в жизнь. Атаульф хотел известить о многом. Не только обо всех прецедентных кальсонах в окружающем, собирая записки с прочих повытьёв, до жопы и в России, и в Москве, много от глаз, занять думу на дюжину заседательных декад. Конечно, мог не жечь груду дневников, направить навесотелегами высоким при царе, не стал из обиды и тупости окружающих. Загубить такое начинание, каким могли куранты, предпочесть шапки для бояр и фальшивое самодовольство. Атаульф вдыхал жидкое серебро. Уже сильно болела голова, во рту появился металлический, из дёсен кровь, живот резало, несколько раз сблевал последним обедом. Не так просто, смерть не по ранжиру, потерял сознание. Через какое-то очнулся, не вполне весь, перед глазами плыло, да и понятно, для него уже всё кончено, повидал виды.

Один ускользающего вида, от натуги перед глазами плыло корыто с копытами, другого, ни более определённого, между длинных неистовых коровников-берсерков, булимических амбаров с кормом, окказиональных цехов для взбития масла, изготовления и пищевого сверления сыра, дубильных промышленностей, ветряных сторожевых мельниц, пропарочных камер и укрывищ лепреконов. Дело ранним утром, иначе бы не успели, солнце, римские гуси, шпага проклятого аделантадо. Взирала высокая водонапорная красного кирпича с заклинательной площадкой в вершине, с дрессировались коровы, кругом хозяйства ровные как сглаженные буераки, заливные, жухлые по осеннему времени. Быстрее, быстрее, расхитительница гробниц, раззяве строгий погонщик-аскет. К слову, увалень, гнали, собою довольно громаден. Буквально сказать не фигура, а хрустальная глыба. Второй, беспрестанно поторапливающий и сквернословящий, тренирующийся перед собеседованием извозчик, комплекцией куда, властностью манер боксёрозадиристее. Вес как он есть повиновался, хотя это, как видно, было в его. У обоих из рта пар от переработанного вдоха холодного. Малорослый здоровяка за шиворот, приходилось воздевать, грозя небесам нескорой. Сугубым манером плелись по серединному проспекту близкой к городу молочной, никто препятствий, никто с подозрением, никто на дороге, самый подозрительный и ревнивый бык. Сюда, сюда, влево от донжона, коротышка к великану, увлёк внутрь одного из коровников-светлиц. Встретили длинные, сложенные вместе дорожки из зубного порошка, ряды загонов, в каждом по одной златокудрой тёлке. Ухоженные и чистые, первозданность до схода селя, к каждой желоб хитроумной дурманпоилки, разве колокольчиков на шею не. Ну, смотри, у которой из них вымя поболее и не ветвисты рога? – сравнительный коротышка. Великан отпущен, с той же неторопливостью и основательностью смотреть. А, никакого от тебя толку, сам коровам в заднее межножье. С опаской, рогатых бестий страшился, анестезиолог эвтаназии, косился на колючую проволоку между рогов, силился различить кто предназначен к забою. Вот, эта сойдёт для демонстрации, наконец сгусток недельной деловитости, маня отошедшего. Послушно приблизился и оба в загон. Ты садись как на очко. Да садись, потом портки ототрёшь. Чисто, чище чем у тебя на шее. Безмолвный великан послушно на задницу, в интимной близости от соскосгустка. Распорядитель зашёл с другой, на корточки и с опаской в руку один из набухших от молока и готовый к утренней. Приладился, воздел вверх, неторопливо сдавив, белой в лицо великана. В подбородок, остальное на воротник, оскорбил всю молочную промышленность. Следовало в лоб или в крайнем в рот и во всё это с жадностью дознавателя коротышка.

Коротышка в шутовском облачении внимательно за воротами замка, ожидая, когда из тех повелитель Пшемыслав, сегодня один, без слуг и не на кентавре. Освенцимский замок на невысоком холме, шут притаился у моста, спустившись ниже. Был февраль и всё лежало под мутно-белым, укрывал мёртвых рыцарей, торчащие вверх оглобли, скелеты лошадей, камни площадей и мостов, замёрзших в начале зимы и не разложившихся крестьян, флаги с гербами, ржавые плуги и цепи, рыбьи головы с хребтами и куриные без оных, раскиданные на каждом стрелы и копейные древки, отвалившиеся колокольчики с шутовских колпаков и носы, желоба в земле для стока крови, входы в подземелья, пустые корзины, потерянные плети, недонесённые дрова, тележные колёса, стопы егерей, заброшенные норы. Коротышка одолеваем сильнейшей зябкостию и нечуствованием ног. Шутам его положения запрещалось меховую оторочку на воротнике, после вступления их в империю германской нации отменили и на рукавах. Тогда же замалчивать польский, ныне большая часть уже балакала по-немецки. Шут в сугробе полянку, снег не забивался за отвороты низких ботфорт с колокольчиками, сопровождалось неуместным в серый позвякиванием. Острым глазом, славился даже среди воеводских, мог различить сосульки, нависшие и скрывавшие разноцветного стекла окна в свинцовых. Одну руку полагал приемлемым на каменной дуге ограждения дуги, хотя в такой мороз надлежало в рукав противоположной, пусть и растянув, шутам такое не страшно. По обеим реки лес и перелесок, вокруг замка всё вырублено, ломали шапку поля. Река из-за бурности сражала лёд тёмными промоинами, рябил то и дело налетавший пронзительный. Наконец из-за очертаний (глаза заслезились от) кутающаяся в плащ Пшемыслава, оставившего всех с носом чрез заднюю. Если бы шут был князем да ещё в почтенных, достиг Пшемыслав Освенцимский, ни за что не стал задними и таиться. Шут (Зброжек Краков Помпоний) при рассмотрении ситуационной парадигмы, определения позиции по нему не во внимание, сам всю жизнь таился, человеку положения Пшемыслава не доставало всю. Рассовал по карманам отец Анатолий, анонимно восстаниями в Англии, что не ему, дед. Дед изначально в избытке, потомкам лишь завещал, распределив не поровну. Затеваемое требовало, из соображений эгоистичности. Не хотел, слуги и родня знали что сталось, если станется. Верный Зброжек поджидал, ещё лучше оруженосца. Затеяли проще усталости жизни. Расположить жребий, кто не очко, кончает с. По глубокому снегу удалились в перелесок, продрогшие до костей, Пшемыслав отдал шуту биллон. Поглубже в кулак, оба за спиной, переместил, либо оставил, предъявил. Несколько времени прислушивался к токам судьбы, указывай уже, смертник, бодро Помпоний. Оказался пуст. Обыкновенно статный в свои уже хронически, увял плечами, заскрипел силой духа.

Обыкновенно позвоночник колом, сейчас отчего-то согбенный отпечаток человека в растёкшемся воске, в потрёпанном пальто из крепдешина, тихо, не смея, костяшками в коричневую деревянную с паутиной желудочных извержений в нижнем. Вид необыкновенно жалок и уныл, природа Семиградья. Загнан, затравлен, разбит, в глазах иной раз нечто гордое, дерзкое, эдакое величественное, потерявший память король, привыкший надевать пижаму при обществе, избитый жизнью. Да кого это там ещё? – из-за двери скверный, согласованная армия тараканов. Заскрипели рассохшиеся, сухой кашель, зажёгся газ. Кто это? – из-за двери. Это я, ответ в тоне признания немыслимости нефти на бумаге. Человеческий негатив встряхнулся, в щипке оттянул часть кожи на кисти и громче: я. Ах, это ты, недобро, под скрип потревоженных уже в который петель. Ты, значит. В дверном проёме обозначилась, растудыть формами, простоволосая, по ночному часу, в грязноватом спальном, дубинами, упёртыми в крутогоры. Значит, это ты явился после стольких дней, да ещё ночью, и смеешь заявлять мне, что это ты? Стоял с непоколебимо опущенной, не взглянув на, должно быть и без того, представляет собою. И где тебя носило, подпаленный ты суховей? Где ты был, окаянный? Денег так и не заплатил, пропал, точно сквозь землю во всеобщий нужник провалился. Что же ты теперь молчишь, андрогин стоеросовый? Раньше ты поговорить-то любил. Мне нужна моя квартира, чётко арендатор-на-соскоке и, подняв, наконец, глянул на старуху. Знамо дело, кому она не нужна, усмехнулась. Только вот потрудиться придётся, за квартирку-то. Денег, как я вижу, у тебя не завелось. Так изволь своими рученьками отработать стократно. На вот, принимай говновизию, из-за угла тёмных внутренностей (скрывали едва не больше, снег в Освенциме зимой 1484-го) жестяное, с покоившейся на боку грязной, ежедневные помыслы монаха, высохшей по полукруглой бока, надёжно покачивающейся на. Напидоришь полы в общей, где комнаты, и особенно не позабудь про сральню-клозет. Потом в своей тоже надраишь. Я утром приду, посмотрю через очки, но учти, они у меня запылённые. Ежели что, вылетишь на улицу, в объятья ко всем милосердным шлюхам. Всё, очко лучше три, хохотнула, захлопнула перед лицом несчастного. Долго стоял, на ведро как на явление мирового зла, со вздохом склонился, взял за тонкую, врезавшуюся в ладонь спицу недосферы, с тем в соседнюю дверь-виселицу. Как видно, обильная нанимала в доме или незаконно владела, целым этажом. Одну квартиру сдавала под комнаты, вторую, меньшую, целиком, этому унылому безответственному попрошайке, куда-то пропадал, воспоминания о долге, вновь объявился, радикулит. Малоприятный в жалости ошмёток былого величия, тем в дверь, отдельные комнаты-благочинные притоны. Импровизированный, основательно вросший в быт клозет устроен в начале коридора. Ответственный уборщик-педант в том рожок, вошёл и на пороге, соображая, что за прибранная преисподняя. Мочились и не думая унять абстинентную болтанку крана и ограничиваться очертаньями срамной, желтоватое исторжение необходимости, ещё и не успевшее, разлито прихотливой. Окурки папирос, с чёрным от проникшей недокуренным, на стенах сопляные и следы от тушения тех же, в очке процедуры следы более основательной. Стоял и с отвращением всё. Рука, державшая, разжалась с умыслом, прогремело об плиточный, перерождение вскинулось от громоподобного в необузданной тишине. Встряхнулся, переплывший Ла-Манш поисковый пёс, что есть силы коснулся ведра угнетённым мыском, по потолку поползли трещины, выбежал прочь из реинкарнационной камеры. На улице мороз. Тень эпохи Возрождения скорее преодолела подворотню, оказалась на застывшей в поисках тепла Флоровской. Скорым шагом революционный беглец в сторону Красной, освещённой лучше прочих. Некоторое околачивался подле часовни, у коей, не имея достаточных запасов веры, окончательно. Потом пронзительно закричал, столь сильно, потревожил неспящую четверть спящего города, со всех бежать вверх по обмороженной в сторону центра Москвы.

В Москве хоть и готовились к битве, ни поляки, ни литовцы не смели Орию, зная, дочь Перуна. Не хотели гневить перед битвой, возможно всё это и затеял, теперь переставлял всех у себя на карте. Из вышесказанного можно заключение будто к битве только поляки и литовцы, не соответствовало. Лжедмитриевцы меньше прочих. Сидели в Кремле (правда, решились на одну отчаянную), ждали развязки, большинство узлов под стенами. Там так называемое Второе ополчение под руководством Хованского-Большого, Пожарского и Минина готовилось дать войскам гетмана Ходкевича. Ория уже, в день 24 августа, перед сражением, должно было всё, безумна, сохраняя разум. Переняв от матери красоту, за годы жизни сумела присовокупить нечто из арсенала, с помощью Бадб или Маха в свои тысячи умудрялись половую жизнь. В протяжении того, гетман Ходкевич встретил деревянный Пожарского, Григорий Орлов совершал предательство, гайдуки Невяровского прорывались в Кремль, войска Ходкевича пановали церковь Святого Георгия в Яндове, Кузьма Минин драл из головы, Александр Корвин-Гонсевский закручивал усы, все кто мог штурмовали Земляной, князь Пожарский лично остановить бегство своей конницы, не выдержавшей натиска казаков Ходкевича и отступивших на другой реки, венгерская пехота и казаки Зборовского Климентьевский острог, Авраамий Палицын врал казакам Дмитрия Трубецкого, Николай Струсь и Иосиф Будило самогон на задах посреди Соборной, Ория совокуплялась с двумя литовцами и одним поляком в подвале Свибловой башни, гремя кандалами, разрывая одежды, крича не по-христиански и не по-католически, слизывая слизь с камней, топча друг друга, выбирая из связки самые длинные ключи, снимая с одного и надевая на следующего кокошник, собирая семя в сапоги для подкрепления сил, подхватывая вываливающиеся кишки, устанавливая знамя русское, польское и литовское, каждый час выбирая новую жертву, отпихивая случайно затесавшихся крыс, меняя винные бочки на пороховые, приказывая призракам казнённых и повинуясь за них, иссушая двухвековую сырость, пренебрегая ядрами, но благоволя картечи, занося все трещины в округе в реестр личных обид, усмиряя похоть добродетелью, изображая в игрищах кавалерию атамана Ширая без седоков, жалея об отсутствии среди них арапов, перекатываясь вверх по ступеням и проваливаясь всё глубже через подвальные перекрытия. Остановились только когда русские стали изгонять всё вражье племя из Кремля, не миновав и их тесный. В отчаянии, внутри ничего, Ория сначала кинулась на застигших стрельцов, пользуясь, всё как один рукой глаза, получила древком бердыша, откатилась в угол, как можно дальше язык, дразня захватчиков, с яростью сжала с редкими остатками частокола, достало для решительного, из-за остроты от предков.

«Поэт это цверг, пьяница – престол. Пьяница сидит на ступенях парадной дома в коем застолблена жилая. Ему отвратительно в смысле чувств и мироощущения, нельзя домой, сидеть же здесь холодно и жёстко. Поэт, исполняя предназначенное ещё от филидов, шатается по улицам, от холода самого себя за плечи. Его стискивают всякие ублюдки, о которых надобно бы повести отдельный. Поэт идёт, одинокий, несчастный среди ублюдков (плечи предоставляют: цверги Зоббурга и боги Асбурга, гунны и древние греки, почтальоны и репортёры газет, призраки и маги, библиотекари и скевофилаксы) и ему, не смотря на множество распёртой кожи кругом холодно и уж разумеется, одиноко. Идёт дождь, свистит ветер, фигуры облекаются в туман и в том исчезают, это Лондон, это Солькурск, это выколотая окрестность, это катакомбы, это речное дно, это Венеция, это подвалы Кремлёвских башен, это фотографическая карточка. Шляпа пьяницы разбухла от капель, плечи трясутся от зябкого тумана, рваного на клочки ветром. Поэт чихает от подъездной пыли, в седьмой ремонт. Пьянице тесно, его будто толкают из стороны в сторону, на самом, конечно, пары в голове и вистибулярка, людской поток несёт куда-то. Поэту стыдно и скверно, страшится скрипа двери и мерзкого голоса, велящего убираться прочь. Пьяница выходит на улицу и сталкивается в дверях с поэтом. Места меняются отрадно в сей холостой простынный век». Из части седьмой «Апологии самоубийства» Эмиля Коновалова.

Поручится любой адепт, Эмиль Коновалов мерил шагами в Солькурске для достоверности, и на Херсонской возле Херсонских, верных о, участвовал в нижеследующем, в обдумываемой природе не существует. Двое лукаво сквозь кованые прутья ворот, замкнутых на замок-гнездо. Снаружи толст, напоминал очертаньем яйцо, место коего за воротами, в саду, окружавшем жёлтый, небрит, с осунувшимся честного синоптика, болезненно блестящими и засохшей неустановленной коркой на тонких. Беседа глубокой, в час близкого к рассвету Тигра-прыгуна через обручи. Известна ли вам судьба почтенного не в этом мире Ван Зольца? – толстяк. Услыхав одно, болезненный затрепетал в области паховой мышцы, схватился руками без выбитых на пальцах перстней и кириллицы, с интеллигентными мальтийскими крестами за чёрные прутья. Вижу, что неизвестна до степени известности. А вам, уважаемый собеседник-маньяк-настоящий сумасход? Вы знаете? Да. Он, как и всякий проповедник, затеял извлекать выгоду из взятого в аренду культа. Выгоду, какую же выгоду он может извлечь из такого рода смерти, разве что ему завещают квартиры? – обитатель райского и сунул лицо между. Деньги и немалые, сравнимые с капиталами Рокфеллера, пущенными на сторожа его зимней резиденции. Ван Зольц теперь сделался очень богат. Как, как, как, почему он ещё жив, какие деньги, неужто рубли? Деньги, потому и есть, что ещё жив. Ван Зольц временно неизлечимо болен. У него раковая опухоль части мозга не отвечающей за благородство, с такой живут долее всего. Шарлатаны, его пользуют, не устают изумляться, как он ещё держится за проблемы этого света, а он ещё и затеял вот что. Обратился к крупному как рыба в садке букмекеру и, представив тому заключение подподвальной врачебной, заключила у него в голове карциному и постановила жить не более двух месяцев-локальных светопреставлений, предложил обоюдоострую. Ван Зольц ставил на, прокоптит ещё год. Внёс в контору относительную буквально ко всему сумму, скопил за годы своей проповеди длинною в жизнь и обещал явиться через. И явился, призрак обманутого камнем путника, получил свои и предложил букмекеру ещё. Сейчас к концу третий срок, идёт в разрез даже с конституцией Трансвааля. Третий год? – отпрянул от ворот. Значит и тогда-никогда он всё знал. Когда звал на пикник в шахту, не собирался заваливаться? Сомневаюсь, что собирался, яйцо. Это же искатель щелей в запертых избах, думающий, что все кругом старообрядцы. Вы верно поступили, когда отказались явиться. Я ведь правильно заключил, вы отказали или просто не нашли её и теперь ищете в этой окрестности? Да-нет-нет. Болезненный ещё более жалок, осунулся всею и выпотрошенные глаза хотели, но не могли метать. Я вынужден уйти, благодарю вас за этот лживый рассказ. Не стоит. Идите себе. Больной, но не весь удалился вглубь сада, готовый побеседовать со всяким яйцо остался у ворот, на расплывающиеся окна жёлтого. С рассветом растворился. Былой нигилистический собеседник достиг поляны за всем, связано с бамбуком и домами, более сторожки. По краям вбиты в землю деревянные колья, к каждому на скорую руку неосновательное макраме. Взял приютившуюся тут же лейку, полил между кольями, присыпал опилками-со-смыслом, улёгся поверх. Ноги, как можно дальше и одной рукой за дальнюю. Просунул в ту и дёрнул, затянулась. Содеял с неосновной. Натуральный крест на некоторых участниках состязаний по росту. Неизмеримо впивался, недоумевал, прорывался в силу заложенной природы постижения птичьего полёта и, обретя небо, стремился нагнать собратьев. Мучение более трёх суток, в течении состоялся единственный посетитель-реляция. Продрался сквозь рощу, встал как вкопанный по пояс, глядя на едва живого, как из земляной губки, бамбук. Угасающим различил и помотал, возможно не позволял себе умереть как раз ради всеохватного знака. Внял и удалился спиной вперёд. Виденное в роще не разгласил никому особенному, хотя просили через ворота.

Крепкие пряничные с добавлением стальной глазури, помещённые в высоком каменном заборе, снесены двумя аргамаками, запряжёнными в чёрную на изжившем себя рессорном. Кучер, человек в чёрном платке вместо рта, перед столкновением зажмурился и отвернул, кони торжественно заржали от удара. На глазах чернели слепящие даже телескопы накладки. Когда преграда вполне, возница набрался духу оглядеться на каком он свете, что есть мочи засвистел и погнал вдаль по ночной дороге с тёмными до копошения чудовищ сторонами. За триумфальным ретированием, укрываясь в произрастающих близко забора, унылый молодой джазист-по-природе в рединготе-опушке леса, потрёпанном к первому книжному изданию «Анны Карениной» котелке. Принцип. Проводив взглядом, недолгим, живо сожрала ночная тьма и её присные, Принцип тихо: уже и самому пора за дело браться, а то потеха обернётся утехой. Торопливо по улице, вдоль каменного забора, то и дело через трупы в криптометафизическом подтексте. Накрапывал мелкий, по земле стелился предрассветный туман-пар молока, когда достиг окраины. Шёл с четверть часа или около (в тени) шпионского прихвостня, для чего-то должен упоминаться каждую пятую страницу. По бокам потянулись сперва низенькие, ответственно скособоченные домишки, после в два этажа и на несколько квартир, завязались как узлы развратосудьбы, подворотни. Покуда молодому человеку с лицом столь же унылым как и это утро, не повстречалось ни единой живой и души не обретшей покоя. За одним из заборов глухо зарычала собака, предупреждая раннего, на чеку и ещё не дочитала страницу и более никого и ничего. Малость по улице, Принцип поворотил влево, скрывшись в тёмной, превосходно соображал в них и всегда сокращал дорогу через эту поносную. В нос кислятиной, вечным помойным ароматом, перегаром, умеренной гнилью, торжеством свиней над баранами. Принцип тихо мимо сараев, разворованной поленницы, торчащей над землёй покатой погреба, бельевых столбов, гелиоцентрических скамеек и самодельных маятников. Справа шевеление. Мог пробудиться ранний рыцарь, смежить в обратную шайка без аттестатов зрелости, и в этакую рань могли отыскаться. Подойдя, отчётливо несколько человек, мужчин, сбившихся в кучу и что-то горячо. Не то что бы завзятыми пажами и оруженосцами, подыматься раньше солнца, промышлять чего испить ранним, заглушая боль и трепет перед дамой сердца. Принцип хорошо в здешних заведениях, жителях, нравах и обычаях, сам не местным (из Москвы, а описываемые в Солькурске) и сборище четверых, среди мелькнул бляхой знакомый по сенсационным рассказам, заинтересовало чрезвычайно до безалаберности. Узнал благодаря одному громкому, по чьей-то совести говоря, бестолковому в коем судебный процесс, страдающий геморроем судья, сам дворник, медицинский фонарь, морковь, хитрый обман и хитрый обманщик, так же относительное торжество справедливости. Пересёк двор, окраиной шёл по сию, приблизился к горячо не лишённым определённого Уложением о наказаниях благородства. Чего-то долгонько нету, чесал дворник, как бы весь ходовой механизм не сгорел. Да он скорее заржавеет, если водкой из масла не натрётся. А кто, ты говоришь, туда первым пошёл? Да братец мой, названный, третий, ещё в 12-м году, когда только дом построили, думал подвал инспектировать, а к нему катакомбы раньше подвелись. А этот сегодня говорит, амфору он там с античной бормотухой, та хоть и выдержана чересчур, а можно, правда сапоги гармошкой могут в сандалии превратиться. А потом? А потом жена его искать выскочила, в простыне и тиаре, ну мы ей и указали, куда лезть. Это ещё три самых долгих часа тому. Что ж это вам в такую ночью не спится? – сощурился от надвигающегося рассвета дворник. Да гульбанили мы по чёрно-белому, одно беспрестанно орущее счастье водочкой заливали, а тут к недовольству соседей всё завершилось, а братец возьми и скажи, там мол, в этом четырежды затопленном подвале, амфора бормотухи. Ну и пошёл сперва не за ней, а потом за ней. Мы ему говорим, как тебе одному не страшно, тебя же недавно даже упавшая из угла удочка сразила, а он отвечает, мне мол сейчас сам чёрт не брат и ушёл. Это он, чтоб никто не знал где там ликёро-археологические, завистливо другой. Да зверина там, истинно-туманно говорю, зверина. Завелась и каждый день по три раза завтракает. Тенью растянутого пеликана Принцип. О чём судачите, почтенные забулдыги-элеаты? Да и тюлений хрен не разберёт, в сердцах безосновательный из четверых в цилиндре и с геральдическим. Зверина какая-то, люди амфоры ищут. Да, зверина, упрямо голову говоривший последним от чего внутри звякнули невидимые. Завелась она как с седмицу, а на свете живёт и того больше. Мне любимый пасынок баял, рычит как что не по её, а они с дружками евонными, в подвале перестали на жертвоприношения собираться. А раньше для них слаще по общему вкусу места не было. Усугубление речи отрезвляюще. А каков из себя сказанный зверь, его кто-нибудь видел, быть может это раненая нерпа или вовсе заблудившаяся выдра? Решил особенно не в забытом Богом зооуголке. Помалу предрассветные рассеивались, светлее, ночной легкомысленный ужас превращался в осмысленный дневной. Известно ли вам второстепенное свойство таких подвальных зверин? А это свойство таково, умеют рассеиваться химерой, только если не окажется плодом Ехидны и Тифона. И много там уже людей сгинуло? – не ответа, Принцип. Трое, глухо неосновательный, отошёл в сторону промахать жезлом марш военного. Ну так я схожу, посмотрю, что там за блохоярмарка? Дело твоё, но труп искать будет дело наше. Вход в подвал и для обыкновенного низок, для долговязого Принципа оскорблением всей съеденной за жизнь пище. Нагнул голову, распахнул пошире, та немедленно, снабжена невидимой пружиной козней, обратно, снова и снова отошла, снова и делая вид, смело, шагнул. В подвале сыро, но теплее чем на осенней, может оттого зверина сюда и, тогда, соображал Принцип, нечто африканского разлива. Темно, свет с улицы скоро продал паи в освещении, корпускулярного как в Иордани или Ханау не. Молодой, поднявшаяся на мельнице мучная пыль, остановился и прислушался. Тихо, в глубине подвала мерно капала, стрекотал сверчок, что-то перекатывалось по желобам. Осторожно ступать вперёд. Полоска света у двери по образу вязальной спицы, зажглись глаза, этой спицей никак нельзя поразить. Два красных перигелия, на довольно близком между и на небольшой от пола, если бы зверина лежала, всякое, может лежать, может и прыгать. Точно кто-то послал, соображал Принцип, слали во всю историю человечества. Вепрь Артемиды в Калидоне, призрак птеродактиля Гуан-Ди от Ляодунского залива до заставы Юймэньгуань, вепрь Апполона на Эриманфе, внук Уробороса Перуна в Пскове и Киеве, жаба Яровита в Москве, мантикора Парисатиды в Персеполе, птицы Ареса подле Стимфала, сдвоенный гриф Нестора Грубера в Колчестере, бык Посейдона на Крите, эндрюсарх Антуана Шастеля в Жеводане, тилацины Готффрида Невшательского на земле Димена. Принцип немедленно, всё тело скривила, лоб немедленно, гадая, кто из перечисленного мог здесь, только бы не сдвоенный гриф. Спускаясь в подвал мирковал, отсюда в катакомбы, пропадают туда, не в силах сдержаться. Между тем точки не мигая на пришельца, спустя около минуты такого, одна погасла, вторая поднялась выше, как если зверина встала на лапы, а её подмигивание затянулось. Решил более не, всё взвесив, неприятно удивлённый самим собой. Знал, нельзя спиной и тем более, с щепетильной последовательностью оба. Выскочил, в ушах стучала, жарко и мокро от пота. Абстрактная зверина (фантастическое совокупие из сказанного «Физиолога»), если была она, так за ним и не. Полицию, полицию зовите, да ещё какое-нибудь общество на единорогов, ошарашенным появлением мужикам Принцип и зашагал прочь, понимая, своим возвращением подарил всем надежду. На сегодняшний полдень замазана с будущим подельником. Свёл старый ещё из московской криптожизни, кривляющейся в прошлом. Сказал, зимородок надёжности, с ним вполне дело или два, в зависимости от накатившей алчности. Одного мало, с ним собирался сколотить. До полудня бродил по городу, на шпили и купола, раздумывая не о загадочном даже. В голову недавняя, пережитая тяжело, выслушать перечисление всех материалов судебного дела, стойко, о застрелившемся из-за него по миротворению. Более теоретик, чем участник движения, однако верящий в свою, Будда в Конфуция. Полуважный чин в госпитальном комитете, встал о загребании Принципа на военную, сумел выхлопотать ложные антител. Тогда с укрывающимися рекрутами партизанская война с разграничением горячих точек. В газетах то и дело абзацы: «…по рапорту солькурских рекрутских старост разыскиваются мещане, состоящие в рекрутской очереди, находящиеся в неизвестных отлучках, из них некоторые по паспортам, а другие без оных». Благонамеренный список фамилий. Не желали евреи-ортодоксы, старообрядцы и псевдокультические секты. В основном такие членовредительством, Принцип себя не желал. Избран реляцированный выше небанальный. Ложные мастырились ли истинные, кровь следовало и сцедил сам коллега, сговариваясь с доктором, ближняя вена. Сумма эритроцитов псу под хвост, надобный с Принципом. Условились о брюшном тифе, как о тифе и как о вполне брюшном. Одним сиятельным утром, товарищу годовую подписку порнографических дагеротипов, торт с взбитыми и письмо из лаборатории. В первых строках, в крови найдено и к службе в армейском пригоден, моаи для самоудовлетворения (один из дагерротипов, произведена сверка, нечто подобное). Товарищ чрезвычайно всему вместе и по отдельности, накануне намекнули на раскрытие заговора в высших сферах и возможной каре в виде отчуждения фотокарточек с мудями, даже пустился в пляс-языческий хоровод, как потом Принципу человек назвавшийся его лакеем. После пожелал углубиться в суть торта, случайно результат исследования, разумеется вовсе не желая этого. Значилось белокровие. Принцип по сию помнил множество из, вместе напоминали друидическое, попробовал произнести в ухо кабатчику и поглядеть, выйдет. Лейкемия, глутин, гипоксатин, лейцин, тирозин, спермин. Диагноз правдивый, офицеры белогвардии. У понятийщика, лучшего исследователя теории, война может лишь войной, либреттиста подробнейшего разбора и комментария идеального механизма, из крепости в лес распоряжения и всё такое прочее, замыкание на своём салюсе. Вследствие, благородно-беспечная душа, не мучить родных и не тянуть из тех напрасных, но обеспеченных золотом как и прочие, на лечение (аргумент зияющий неправдоподобием, денежная лейопельма, заявляющая, перевоспиталась), взял со стены и без обиняков. Это менее месяца. Непонятно как кому-то удалось Принципа как рекрута, выйти на его запутанный в этом огромном, тем более уже двадцать восемь. Пока Принцип, на церковь Флора и Лавра, вспоминал девиантные лейцины, подоспело. Назначено неподалёку, у Петербургских номеров в стороне Херсонской. Народу вроде извозчиков и поставщиков снеди, фигурок из соли и цветов всегда больше брусчатки, следовательно место намоленным прошениями особого рода. Сверялось по колоколам Знаменского, отбивали каждые четверть. Как выглядит будущий, Принцип никакого, сводник, сам вонзится образом. Подходяще, главарь несуществующий даже в реестре несуществующих, не очень смотреть на людей, менее того вглядываться в. В ожидании вдаль, в сторону Флоровской, бросить, пилон церкви Флора и Лавра скрыт пилоном Николаевской. В Солькурске очень мнения псевдокультов на тот или иной, возводили в честь многие храмогрибы. Отвлёкся, под ногами звякнуло. Опустив, у носов ботинок гаман, при более вдумчивом признал. Торопливо ощупал оба пальто, хотя верно, ксивник должен в правом. Пуст, в левом бумажный брикетец, по мягкости, с каким-то натуральным дерьмом. Подобрав дизайнерскую мошну, попытался в паз, но не тут-то, карман занят и не новым, о нет, таких случаев в подобных местах почти не. Человеческой клешнёй, как будто на цезуру пульса всего мира, частица билась в кармане всякого миротворца. Принцип что есть силы впился в проворную и резко назад. Перед ним выразительного, но не в словах, пошедший в провизоры сын библиотекаря, с глазами-рентгенами и повязанным на шее платком, почти всегда шрамы от неудачной зарезаться. Резким высвободил, из внутреннего, немало обеспокоил, широкую записную или тетрадь, раскрыл на первой. Написано «Горло жирафа». Очевидно так звали и более очевидно, объявленный подельник. Горло жирафа не изъяснялся наблатыканностью, предпочитал кропать, не утратив навыка. На боку чернильница с крышкой на резьбе и цепочке, из нагрудного оконечности трёх разных и пегих, землеройка-красавка. Писал в сказанной широкой в сыромятном. Несколько страниц заполонено словами и составленными через пень-колоду фразами, расхожими в употреблении. Размером имя. Горло жирафа. Кроме «да», «нет», «решай сам», «надо думать», «не сейчас», «моё возбуждение велико», «тогда интервьюируй себя сам», «превосходно сказано, ублюдок», «я изобрёл всё сущее», ещё несколько. Ты что, немой? – дорогой Принцип. «Нет. Горло у меня болит. Мало говорю». Удовлетворился, шагомер в жилище Принципа. В Солькурске нанял мансарду в четвёртом доходного напротив Крестьянского подземельного банка на Московской. Ловко ты меня прощупал без всякого, снова Принцип, промышляешь то тем, то этим? Неопределённое, формула философского алебастра, плечами. Даже тетрадь не стал, пентюх-сквернослов. Так, в молчании и угнетении властью до места. Комната Принципа широка, обставлена скудно. Что употребимо для жизни на широкую, промежуток меж ног кавалеристки, ни единого лишнего. Недавно поболее стульев, чтоб банде, ещё не собранной, намечаемой во многих местах помимо головы, на чём роиться. Кроме тех стол, кровать, чугунная с выведенной в окно, полка с книгами, пустой остов клавесина, два свёрнутых и приставленных к стене ковра, полупустая дровница для нужд печи, фаянсовая ваза с подведённым, сложенная ширма с японским, двенадцать гвоздей в стену для навешивания картин, сюртуков, цепей и винтовок, половая ветошь у. Растресканные плашки пола, повисшие верхними концами шпалеры, выцветшие, обшарпанная рама, не открываемая много с малым для исторжение печной наружу. Я прошу тебя дожидаться меня здесь, считая его, очевидно, криптослабоумным, Принцип Горлу жирафа, мне теперь очень по одному. Через три вернусь, станем фердыщать о нашем. «Решай сам», показал. Можешь пока книгу. Горло жирафа так ничего не из Свифта-длинноряса, недельного Дефо, Достоевского-маменьки, Донна-звона, эф Бэкона, Бомбаста Парацельса, Рогира Бэ, Груббера-пустобрёха, Вертопрахова-красавчика, Ван Зольца к Коновалову. Не интересовался чтением. Неотложное Принципа в лютеранской, на той же Московской, ниже, ближе к Красной. Войдя раскланялся с пастором и скрылся в кабинете для исповедей с жёлтой.

Начать эту принципиальную эпопеи с аффирмации, в жёлтом доме отчего-то и стены, это убежище Мерлина, это последнее искушение евангелистов, это квазиобуза генерал-губернатора, это становление образа мыслей, это искупление воза с сеном, это вердикт, это ложное подношение богам, это альтерация всего сущего и это перевёрнутый Вакх Буонарроти. Дом в глубине обширного сада, ухоженного лишь подле дорожек и беседок, коих одна. Огорожен надел высоким, перемежаемым кирпичными колоннами, любопытно, при всей беспорядочности, ни одно высокоствольное не росло близко и ни приближалось ни единой (при том, пациенты беспрепятственно на столбы в лучших Симеона Дивногорца). С крыльца и из некоторых окон Херсонские ворота и Херсонские шпили. Дом тремя составленными из других этажей этажами, окнами-обманками, каждое забрано двумя, наружной и внутренней. Как из всех предосторожностей, помещались повредившиеся рассудком несколько сильнее прочих. Лечебница устроена на благотворительные и, не смотря на, даритель не столь давно сделал вид, окончил земной променад, дело жило и даже процветало редкими бутонами, до сих пор нераскрытыми. Персонала заведении скорби не изрядно, муравьёв в покинутом муравейнике. Легальный доктор, асоциальная сестра, законспирированный сторож. Ещё один, бездельный, во флигеле на территории сада по хотению жертвователя, тоже недавно с растительной помпой. Пациентов четырнадцать, умноженных на троицу евангелистов плюс креститель и тень. Не о всяком следует, но и примечательные в духе вокальных Гекатея Абдерского. Пока благодетель лечебницы себя благоразумно, отряд умалишённых изредка, пополнялся и переворачивался с ног на голову. Начавшиеся ухищрения со смертью, застигли за этим счастливым. Больше никого в не принимали, многие просились, по большей неверные мужья зимой и верные, но уставшие от скребков жёны, летом. В третьем этаже хозяйственные, докторский, ванная комната, процедурная, прочая считающаяся необходимой для жизни душевнозатворённых. Во втором жилые, десять, но это если хитрить. Селили по двое, две совершенно, не во всякое пустовали, два ютились в одиночестве. Первый этаж два могущих впечатлить и фавна-архитектора нор. Заведомо гимнастический и не в добрый час артистический. Второй особенно напичкан лебёдками и занавесами, для заведения толка, квазипокойный благотворитель полагал, для исцеления души кунштюки вроде спектаклей, лицедейств и прочих изъявлений натуры в большой необходимости (от приторности этого ганпаудера у меня сделалась сыпь из букв). Так же в первом ютилась кособокая столовая и трапецивидная кухня-отросток кишки. Кухарка приходящей и оттого за полноценный персонал не, вследствие чего выслушивала многие топорные от сторожа и сносила завуалированные доктора, полагала издевательствами. И доктор, и сестра, и, это ясно как употребление, сторож, здесь. Такова, в коротко-параноидальном изложении-лалите-сахасранаме, организация жёлтого. С недоношенным распорядком, с крутым нравом жителей-дредлоков и с прочим сопутствующим, можно ниже. День начинался с умывания всех мест, почти дюжина больных шла на третий, двое оставались в кровати, недвижимы. Умывала и обихаживала сестра, чего не вожделела платонически. Потом соответствующий бунтарскому духу кухарки завтрак. Следом все в гимнастическом, ежедневный общий разговор-предуведомление. Вела сестра. Порядок, сперва предлагала высказаться кому требовалось, если у кого-то созревало стоящее, аттестация плода сама по себе исключала появление однажды, сказать об, если нет, объявлялась заранее оговорённая с одним из. Обыкновенно подбрасывал Серафим. Серафим (в церковной метрике записан Сергей Асташонок). Незрелый сорока, приблизительно, с вечно всклокоченными, складочным лбом и громадными, лесного лемура и Эмеринциана, сына Якоба Ньюкасла, внука Готффрида Новый. Недужен ядрической манией грандиозности, до попадания сочинителем пьес и каких-то замковых новелл, однако столь категорично-вязко к критике из печатных и сказанных, столь яростно-типично любое посягательство на стройность и идеал своих, доходило до турниров, единственный до необъявленной поножовщины. К похвалам-лизанию как к должной официалии, по слоновьи благосклонно, без обыкновенного для прочих рассекреченного удовольствия. Себя уподобил собирательному Господа, полагая в угоду другим, творит столь же надменно-не требует редакции и автократически-меритократически, себя самым meritus среди прочих узколобых претендентов. Сильно урезанные его, заучивались и разыгрывались в больничном. Доброе утро, как обыкновенно кисло сестра, пациенты расселись перед графическим полукругом. Сегодня первой буду говорить, моё сестринское величество, я. Тема чрезвычайно, хотя вам так не покажется, да и относится не ко всем из, но ко многим в одном лице. Да Иса-гаубица из антрекотов, я говорю про тебя. Абзац в духе медицинской справки особого: Иса (Иса Дзотович Унаисатов), седобородо-гиперкинезический молчаливый горец, вот-вот ожидавший начала войны. До поселения в клиническом объекте, делал вид, патриот-перебежчик, строгал стрелы, пытал кинжал из напильника, приторачивал бинокли и подзорные к винтовкам, копал в убежище отхожую и конструировал домашний монгольфьер, поднимал бы око перископа. В один из дней по одному ему ведомым заключил, блицкригнули. Довольно мудро, учитывая всю человеческую вообще, каждый разделённый на пятьсот год в частности. Силой захватил в отеческое объятье всю свою, затащил в устроенное подле дома и частично под. Выжидал двадцать восемь. По истечении, не сладив с перископом, решил наружу собственною головой, осведомиться, кто победил, оказались ли они в оккупации или в окружении, не чрез их ли приусадебный линия фронта, не завис ли над городом цеппелин, не в их ли гостиной комендантскую вражеские силы, не появилось ли новых от пуль в одеянии чучела, Бог весть сколько ещё интересного пожелать знать, после истечения в локальности твоей муравьиной жизни не видимой тобой. После сего Иса в представленной к рассмотрению. Не оттого, покинув погреб, не обнаружил следов, тут оказался стоек, в жёлтый дом жена, месячное сидение в подвигло. Родные Ису редко. Мне снова стало известно, что ты отдаёшь свои лекарства, обличительно сестра. Серафим помнил или его воспалённому мозгу только казалось, помнит, или хотелось в это, ранее уже знаком с сестрой. Давно, после в меру успешной постановки одной его, обошедшейся без гнилостного салюта в середине и начале, принимал рукоплескания публики и цветы, она среди многочисленных восхищённых-отуплённых. Тогда на сцене не выделил из статистов с одинаковыми вскрывшимися гардеровыми, покажи действие от конца к началу, сделают аплодисмент ещё пуще, дождалась после спектакля на зимней улице, по пояс в сугробе подле полозьев его саней, с опёртым о голову извозчичьим хлыстом, в памяти всплыло это порочное лицо. Светила полная в обрамлении редких зимних звёзд-последних расшатанных гвоздей, сестра что-то восторженно-униженно, тогда ещё переменной лучистости глазами на Серафима, лишь досадливо рукой, во власти божественной музы, опёршись об освободившуюся от хлыста голову сел в крытые шкурами и укатил в неизвестность, она осталась растеряно в след. Иса, как в большинстве своей жизни, промолчал. Ну скажи ты мне, борода два уха, ну отчего в твоём выздоровлении виноват не ты сам? Ты что, не хочешь снова домой, к своей уже переменившей четверых отцов семье? Хочу, едва слышно Иса, губы шевельнулись. Тогда отчего полагаешь лекарства ядом, а меня Медузой Горгоной без способности окаменить? Молчание ещё более хлёсткое, до сотворения мира. Вы тут как остановившиеся в грязи тарантасы, застряли намертво и больше никуда уже не, в сердцах сестра, отчаявшись дождаться ответа. Тарантасы на век увязли в грязи, потому что их бросил возница, Серафим. Что, какой возница? – вскинулась было о своём. Ты полагаешь, мы с доктором бросили вас, не заботимся, не прилагаем всех, что у нас есть к вашему исторжению из стен? Умоляю, не мните себя возницами, разве что, когда сядете на козлы какой-нибудь таратайки, Серафим. У человеческих же жизней, возница не один, многозначительно перст к потолку, может и к не видным здесь. А как считают остальные? – привычным вперёд сестра, утягивая в беседу. Натан, предлагаю тебе, и перестань жаться в угол. Натан, серьёзный, но скрывающий это человек с тщательно взращиваемыми и ухоженными размноженными эспаньолками под воздухососом, манией преследования всего себя всем миром зла, снаружи. От чего развилась, чего боялся в жизни, об этом если и доктор, никому не, кроме собственных рабочих. Натана в больницу покойный жертвователь. Говорили, забрался к нему в дом и прятался не то в каминной, не то ещё в каком-то ангстическом. Натан всего и непременно ждал, скоро за ним и заберут, не важно кто, полиция в арестный или масоны в свою ложу. Даже доктор не, Натан внук основателя лечебницы, сын сделавшего ручкой недавно Арчибальда Вуковара, так же то, в его мании во многом кузен Гримо. Натан, говори пожалуйста, ласковее сестра. Что, что я должен сказать? – вжался в спинку. Про тарантас и возницу? Да, тарантасом правит возница, если его не будет, то и тарантас никуда не сдёрнет. Хорошо, а теперь представь, что повозка ты сам, кто в таком случае твой возница? Я сам и возница, подался, задумавшись и на несколько времени позабыв о. Ну и дурень, Серафим и тут Натан вспомнил, по его следу из Мальборка уже отправлена, входит дюжина тевтонцев с разукрашенными лицами, свора натасканных по его носкам доберманов в шипастых ошейниках, десяток кречетов, выклёвывают глаза и чёртова дюжина орлов, если тевтонцы не смогут ворота сада, ворвутся через чердак, похитят по воздуху. По ночам в лечебнице тихо, редко кого можно в длинных коридорах, к воротам приходит обрюзгший в чёрном рединготе, с поднятым воротником, в котелке без подливки. Из-за узких плеч и широких гормональных бёдер, очертаньями на яйцо тираннозавра. Подле ворот, жадно на тёмные окна здания, как будто ждёт, подадут знак раскрученной на верёвке свечой. Иногда улыбается и если в сей миг небосвод привечает луну, свет на стальном куспидате. Уходит под утро, обыкновенно с рассветом, возвращается домой или в катакомбы, старается не мимо церквей.

Возвращаясь из церкви с навешанной, знакомого конвоира, снюхан с юности, тянул в одной заброшенной Третьим отделением деревне (после московских), этот тогда по полицейскому ведомству. Однажды нашёл в лесу (как понятно, лес в этом только один и если где-то встречается лес, пусть и в Османской Греции, самый) разбойничий нож-открывашку. Был тогда вместе с одним Принципа товарищ, звали Спица в ловких пальцах (отречение позже ещё двоих), шутливо, вот мол, ты полициант, не сумеешь ли отобрать обладателя дореволюционного моносочетания? Конвоир оскорбился насмешке, отвечал, с лёгкостью миновавшего дождь пера. Придержали пари. Сейчас с вертухаем не меньшим на выпас двоих арестантов. Оба в кандалы, в полосы, головы как будто в сожалении и глаз не разобрать. Двое конвоиров, двое арестантов, если брать в рассмотрение принципы, двое Принципов. Стакнувшись, остановились, закурили. Что они? – Принцип у знакомца, кивая на жупелов. Этот вот не захотел помиловать библиотекаря, а этот старуху без рода занятий, выпуская дымное, конвоир. За что он её? Эй, плюгавый ас, ты за что старуху? – к арестанту. А ты бы не косорезнул? – вскинулся. Конвоир промолчал. А ты бы не косорезнул? – его Принцип. Косорезнул бы, но не на его месте. В городе, ни одной своею не прильнул к морю, по крайности к широкой (при всём не можем ни Тускорь ни Сейм), свой. Сам синтаксический компонент, «порт», целое жанровое ответвление поэзии, жизнь перемешанных друг с другом древних греков и древних римлян, тысячи судеб, не получается забыть и императивных несчастий, сиюминутных радостей, вековых интоксикаций, надежд-сколопендр, вывернутых наизнанку ожиданий и прощаний до следующего високосного. Здешний порт в обширных интерполяционных катакомбах, частью под городом, многоочковая сеть, вывезенные подчистую крылья под злонамеренными и обыкновенными солькурянами, существовали господа мало подходящие под определение добропорядочных, но честных в пределах десяти рублей сирот, однако в меру такие, наводняют и обыкновенные повсеместно. Принцип и Горло жирафа, для вторжения воспользовались одним из неприметных, в задней захолустного на Мясницкой, подле винных подвалов. Принцип знался с тамошним, пропустил гостей во всё время под дулом кремниевого. Хотя могут ли в порту гости? Все хозяева, одни не сильные, другие не слабые, третьи приспособленные. Вошёл, стал хозяином кладовки, вышел, на твоём месте властвует. Под землёй не вылупилось набережных, обеспеченных готовящимися к бунту механизмами для перемещения проштампованных коробов, пакгаузов для, коротких рельсовых, инженермыслей для починки, струй с воздуха и осмотра, эллингов и доков, прочих контражурных заведений, способствующих скорому чужого добра, с судов на сушу и обратно. В портах нынче важно другое. Аромат наличествовал в крайних избытках. Мандариновой кислятиной, пыльцовой гнилью, единственным возможным перегаром, вяленой до исчезновения рыбой, пережаренной для съедобия тухлятиной, украденным у других потом, застарелой пылью, испражненьями после всех видов еды, секреционными помоями, водкой-мамой и солью-мачехой. Улицы, какие не вырви глаз, факелами. Где масляные кенкеты, царит, стоят хоть каких-то, гроши в порту на другое, более. По углам и нишам из громадных, кабаки, ни один не в своё существование. Грязные каморы, длятся жирные, изрезанные, лоснящиеся от многосоставных наслоений. Вровень лавки и скамьи, тысячами порток, ягодиц, брюх, весть чем. Арены для боёв кулачно-замкнутых, ирокезо-петушиных и радио-собачьих. Процветала публичное магдалинство. По светлым проспектам полуголые с вымытыми половыми, подзывали прохожих на арго-ж и древнегреческом, ластились грудью, жеманно фиксами и отбелёнными, произнося заученные и подсмотренные на ладони, зазывали развратить душу и кокетничали со стенами, если больше не с. Ясное понятие, не обходилось без идиосинкразических грабителей, экзальтированных воров, мошенников-конфедератов, наихудшего пошиба и беспрекословных убийц, не жалеющих никого, радеющих единственно о своей фатальной мошне и изрезанном брюхе. Преступность контролю, своеобразному, обучение магии. Воры и крысы, самые многочисленные портовых королевств-сатрапий. Серых умилительных тварей в избытке. В Солькурских катакомбах души Лондон, Марсель, Ливерпуль, Гавр, Нью-Йорк, Бомбей, Шанхай, Антверпен, Бордо, Роттердам, Гулль, Бремен, Штеттин, Данциг, Кенигсберг, Любек, Лиссабон, Севилья, Санкт-Петербург, Рига, Батум, Севастополь, Христиания, Портсмут, Специя, Смирна, Бейрут, Кадикс, Порт-о-Пренс, Багия, Вальпарайзо, Иокогама, Кобе, Хакодате, Батавия, Аден, Занзибар, Капштадт, Мельбурн, Севастополь, Берген, Стокгольм, Бостон, Ла-Корунья, Брест, Плимут, Фальмут и Сидней. Заодно плыли и авралили. По порту Принцип с Горлом жирафа. Зазывали девки, караулили шайки, глаза жадно рыскали по тёмным, неспокойные, чуждые тут всему, новоявленные бизонохозяева. По уговору раб (квазикрепостной) Принципа на Столетнем. Серединное катакомб, сходилось девять. Не совсем перекрёсток, клубящаяся площадь, освещённая много, пестующая мрак лишь в самых. В соответствие с договорённостью точное под углом в семьдесят два ко входу в главный, «Башней». Надуманный резон, корнями глубоко под, вмещал под каверну удовольствий, тайных складов марафета и источник минеральных вод. Раб уже, со взятой на верёвку длинноухой, без коей в место, лежал, можно не дойти в штиблетах, излишне освоиться в имевшем множество, концовка романа, совсем и никогда не возвратиться из мыслями. В порту резали уши у кого находили никотиану или капсикум. Вещества, известно, у собак последнее, если только не предстояло недельного мертвеца или навозную кучу. Если могли, запретили и солёность соли. Наверху, у множества входов, филактерические банки и аддитивные хранилища табачных листов и порошков, живо. Ловкие заводчики, за один вклад гроши, на масштабе курильщиков, надобно. Дошло до, для нюхательного ячейки с усами, за смётку рублями, для трубочного набивона, дешёвой махорки, панателл и козьих. Впереди к заученному рвался пёс, за ним босыми ороговениями раб с фонарём, не отставали Принцип и Горло жирафа с тетрадью. Присмотреть третьего в шайку. Некто Позвоночник крепче чем хребет, не последний в лестнице сжирания, недавно стукнул, на примете молодчик, будто можно. Позвоночник крепче чем хребет осторожный и логово глубоко, тектонобайкал, не относительно поверхности, для того занадобился раб с. Давно факелы, спал многосоставный смрад центральных, чаще мягкие округлые, тихо попискивающие и не торопящиеся из-за всякой экзистенциальной ерунды. Позвоночник крепче чем хребет под стать своему. Худой, лысый, с торчащим. Одет в кожаный фартук на голое и полосатые брюки. Зовут Ятреба Иуды, не утруждаясь приветствиями. Гостей в обитой деревом каморке, ещё две сквозануть. Известен мне мало, если бы ты, Принцип, так не торопился теперь со вскормлением, я бы не стал его рекомендовать, если бы и стал, то через подставных-несуществующих. Говорю об этом голосом, чтоб потом на меня не сходились, ежели что. Нам это марвихер-подходяще. Позови его по имени, рабу. Открыл левую от входа и засунул голову. Вскоре в переднюю Ятреба Иуды. Как зовут в поле деятельности? – Принцип. Ятреба Иуды. Что знаешь? Знаю, что ты дело затеваешь в котором корысть выше чем боль в коленях. А не страшишься в прозекторской у Бога застрять? Это смотря сколько посулишь контрмарок. Сговоримся. Я Принцип, это Горло жирафа. Ятреба Иуды кивнул. Смотри, подведёшь его, Принцип на Позвоночника крепче чем хребет, сам знаешь, в какой монастырь все проследуют. Покосился на хозяина. Знаю, в Спасо-Андрониковский. Тогда идём на цырлах. Когда вышли на Столетний, раб отпущен к своей рабыне, к троице-не-надолго прицепился нищеброд, под фалдой жёлтого сюртука с искрой продолговатый, замотанный в тряпицу. Что покажу, да стойте, вот сюда в сторонку, зачастил. Такие дебюты Принцип на зубок. В темень, удар по куполу храма и если очнёшься на этом, радоваться чьей-то беспечности и скорее стремиться всплывать. Но теперь трое и у Принципа револьвер, так же настороженность. Показывай здесь, соляной ты нетопырь. А если другие увидят? Ничего, может они позарятся. Хмыкнул и, пред тем по сторонам, стянул тряпицу. Белоснежный череп, лошадиный, с костяным рогом из лба в три ладони. На гвоздь, что ли, прибил? – Принцип, артефакт-амбивалентность из рук торгаша. Позади Горло жирафа покачнулся, утвердившись за плечо мимолётного негоцианта. Каким гвоздём, где ты здесь гвозди видишь, полоумец? Единорог это, понял? Такое животное раньше было. Ага, в книгах мошенников-травников оно было и в королевствах кои достижимы лишь чрез сингулярность. Вертел не обнаруживая посторонних. Изнутри действительно никакого, даже присыпанного мелом, рог во лбу крепко, трудно вообразить, кому бы ещё мог, будь чужероден этому. Ну показал, дальше что? Так купи. На что он мне? На счастье. Ты если туда с ним пошёл, а в обрат уже с этими возвратился (очевидно в виду Ятреба Иуды и Горло жирафа), тебе счастье нужно (очевидно в виду удача). Я суеверия не чту, мне и без того есть где носки простирнуть. Горло жирафа раскрыл, что-то написав, нищеброду. Чего это? – сощурился. Не, письмена не разбираю, не обучен. Ставит ребром, сколько целковых перекочевать? – написанное Принцип. Пять червонцев и корку хлеба, если это деловой разговор. Ах ты дынный всякой дрянью из трубы, надвинулся Принцип, но Горло жирафа из кармана горстку, пять, к сделке, немедленно зарегистрирована. Горло жирафа череп и вопросительно на Принципа, куда. В сторону всеобщей, избегая предлагаемых во множестве любовных вакансий.

На что нам столько вакансий? – громко, научить словам из роли своей похищенного подводной лодкой тенора, Серафим, покачиваясь на пружинах койки-взлётной полосы снов. На что Господь создал такое множество вакансий и прескверных, пресквернейших, вот в чём дело. Слышишь, идиот мой Лазарь, ты в своей жизни занял вакансию сумасхода, дурака, психа, как тебе такое? – к соседу. Лазарь (Лазарь Бенедиктович Остроухов) безответен, стена донжона перед неопытным археологом, из-за принужден улыбаться чужим восклицаниям сколько бы юмора в тех не, внешний вынес постановление, улыбается не по делу и никак не являющийся мастоптоз груди вполне заслужен. За это осмеян соседями, иные не возражали, в отсутствии прочих женских (сестра не крутила с пациентами, пациенты не крутили с кухаркой) проинспектировать. Ты только своим декольте и славен здесь, громыхал. Нет, это надо же, измыслить такую, сумасход с женским довольством, а внизу мужиком. Он изобретателен, этот Господь. Перестал раскачиваться на койке и призадумался. Пожалуй, ничего похлеще на ум не идёт. Ну да не о том. А о том, кто-то вакансию графа, похотливого поощряемого лорда, миллионщика, а кто-то цистерно-насосного золотаря и шлюхи-спермолюбки. Есть вакансии людоедов, есть очистителей животных клеток. Так что мы тут не совсем ещё на скверных, а Иса? Молчал, лёжа на спине, глядя в белый палаты. Чист, в углу примостился паук-подслушивающее устройство, часть сетей уже свисала бессильными, успели попасть и выпутаться с разным ущербом некоторые завсегдатаи обители беспричинной радости. Пожалуй вакансия человека который по диагонали прочёл тысячи… или относительно числа он нам привирает?.. так вот, прочёл сотни не самых толстых, запомнил переиначенные варианты, перевёл всё на английский, потом обратно, получив оригинальнейшие, по крайней в своём звучании и не может их ясно обличить, вакансия позаковырестее. Последнее в голову не как сиюмитный фантазический. Тоже довёл равный ему по существу Господь, ровно таков ещё один лечебницы по имени Библиотека (Анатолий Вуковар II). Может на всякий заданный был готов агглютинативным актантом, может Манчестер – Ливерпуль. Говорил сильно невнятно и быстро, мало кто мог до степени сличения с собственными представлениями. С таким, может и оставался тихим бормочущим заклинания дурачком-провидцем, если порой, от непонимания, не впадал в буйство и не схватывался с бессильными в разумении речи флективными бедолагами, подводя под монастырь свои и их нервы. В лечебнице кололи замедляющий все жизненные препарат-апологет, сковывал и какую-никакую деятельность мозга, вялым отуплением, сумрачным обитателем полок. Книги побеждали лекарства, замечание довольно бессмысленно, замечено, несправедливость побеждает высшую справедливость. Библиотека родным братом (младшим) Натана, соответственно столь же равноправным кузеном. Как ты думаешь, Иса-между ног повисла колбаса? К Исе Серафим чуть более благосклонно, нежели к, не вполне восхищённый его жизненной историей, неожиданным сходилась с навязчивым намерением Серафима взять в заложники дирекцию петербургского театра и заставить сыграть его пьесу о дурости дирекции провинциального театра, «Мондаотступники». Ты не караван, Иса. Караван идёт к своей цели и ничто не может помешать ему, кроме разбойников, зыбучих песков и оазиса с озером водки. Умер погонщик, его укроют пески, умер верблюд, его поклажу разделят другие. Я придумал новую пьесу, Иса, сообразив, бредни горца кончились, торжественно Серафим. В ней сыграют все, все. Слышишь, Лазарь, и ты тоже, только сиськи тебе подмотаем тряпкой, там у меня нет женских ролей. Только чтоб цены на билеты не выглядели завышенными, потребен оркестр. Обещали мне позвать сюда оркестр. Эй, сестра, вы пригласили мне оркестр? Вы сказали, мы наймём его и после концерта. Да пусть будет с хором, будут распевать у меня псалмы. Сестра, где черти носят эту блеющую овечку? Грудью Лазаря чаще прочих Иса. Подходит сзади, берёт оба шара в ладони и молча мнёт, Лазарь не смеет перечить ввиду суровости и ловкости ласк.

Ловко ты, Ятреба Иуды, изучающее косясь на Горло жирафа. Как этого бродягу-вахмистра приобул, за свои же у него черепок взял. Принцип, отвлечённый в ту пору раздумьем, не сразу сообразил о чём. Мы сейчас куда? – Ятреба Иуды. Есть надобность с одними господами, вам тоже будет не вредно, Принцип. Долго пешком спускаясь и поднимаясь по Херсонской, суженной пространство-временем чаши. На Красную, мимо Александровской часовни, погрузились в парадную трёхэтажного госпожи Монтрезор, в коем гостиница Полторацкого. Под крышей нанимало товарищество на языческой вере «Небеса обетованные», крупными на вывеске, приколоченной над. Чем можно промышлять под таким, Бог. Принцип для порядка костями в кожаном мешке, все трое в духе устоявшегося церковнославянизма. Внутри, за одним длинным трое джентльменов разнохарактерной. Могли Каспар, Бальтазар и Мельхиор, в случае если путь не Вифлеемская, а Попово-Лиховский отразил свет с вершины Худых серебряным зеркалом и явились в Солькурск, тогда ещё не вполне устроенный или Раймунд Тулузский, Роберт Куртгёз и Гуго де Вармандуа в случае если по дороге в Константинополь неустановленный предок Готффрида Новый и сказал, на Анатолию напали призраки громадных птиц с кожистыми взмахами, проводит в место, точно завоюют славу, опять же в Солькурск, в этом уже предстал Римом. Так вот, возвращаясь к вкладчиков-коммандитистов, следует, один обыкновенно, вместо глаз на посетителей две коричневые от времени. Вероятно к векам обойным клейстером с добавлением жути. Второй в одном исподнем, простой льняной и таких же штанах-канализационных трубах. Босыми ногами говорил видом, недостаёт вериг, записи в юродивый реестр. Третий приёмщик нечестных вкладов обстоятельно, купец-старообрядец, торжественно, день сотворения мира. Во фрак, малиновую бабочку, на столе перед красная гвоздика, однако цилиндра или ещё какого-то головного не. Кто это там? – вместо глаз монеты, выкаблучивал посередине. Уж не Принцип ли пожаловал на свой страх обмочиться свинцом для фальшивомонетчиков? Да, это я как я. А что это ты за лучезарную пакость принёс? – фрачник, кивая на приобретённый. Горло жирафа было потянулся за своей, объясниться, перебит Ятребой Иуды. Новый вид крокодила для пронзения подводных лодок, собран по украденным в подпольном Адмиралтействе. Да ну, ну-ка дай-кось поглядеть. Горло жирафа покосился на Принципа, подошёл и выложил. Касаться, вопреки ожиданиям, никто не, заговорили будто обо всём, в духе ростовщика взявшего деньги у процентщицы. Так вот, Принцип, стало быть, какие твои орлы с бумажным оперением, сведя к переносице монеты, к официальной части лютофараон. Да. А почему четвёртого не привёл, тебе ж трёх мало? Да он физический урод, может вам не понравится. Так ты к Вердикту обратись, как за последним шансом. Обращусь, когда совсем яйца на зубчато-венцовую дрель намотает, пока в тисках Господа ещё терпится. Чем же тебе Вердикт так плох? Да всем он хорош, только на очко слаб и умственно загнан до самосовершенствования. А ну-ка, голубиные клоаки, вертанитесь вокруг себя, страстотерпец принциповым. Что такое? – переспросил Ятреба Иуды, глядя на Принципа. Повернись говорю, ишь какой пузырь наел, командовать простоволосый. Вы бы выражения выбирали, никакой я вам не пузырь, набычился Ятреба Иуды, но всё же таки ещё миролюбиво. Выражение тебе подобрать? – изумился. Одним словом игра в копошение вокруг чего-то ускользающего, представленного как важное. Наплюй на свои жеманства и на коленях ползи в хадж к Вердикту. Тогда, глядишь, и выгорит. Принцип кивнул и вышел вслед за своими нукерами-смутными отражениями врагов. Что это были за свихнувшиеся фарисеи? – на улице Ятреба Иуды. Люди. Не лишённые странности, ты хотел сказать. Что между ними общего? Думаю, что вообще-то, не вполне ни иблиса. Теперь в мансарду Принципа, отныне предстояло роиться новообразованной. А что за Вердикт, всё не унимался. Так, один человек. Вот бы не подумал. У тебя как не спроси, так все люди, это ещё оригинальнее того, что все големы. Кругом вообще одни люди, так это не характеристика и не пояснение. Потом как-нибудь за картами или когда нажрёмся. И вот ещё что, остановился, повелительным образом в локоть Горла жирафа. Ты больше не должен воровать без моего ведома и отделения доли в общак. Общак ещё не заведён, потому отделять некуда, потому не должен. Вообще не воруй, понял? Горло жирафа кивнул в ответ вызывающе, будто уже план в казначействе. Когда подходили, одно непричастное к этой, немедленно сделавшееся. Сперва мимо их отпавших витрин с превосходной мальчишка, укравший у Босха кисти, у Генриха II макет церкви, у Белинского идею статьи «Ничто о ничём» и мнения о «Песнях Мальдорора» у сюрреалистов XX-го, на малость остановил троицу, с ненавистью ему в спину. Оттого не пропустили иного развития, могущего и не развиться. Горло жирафа скрылся в парадной, Ятреба Иуды вознамерился скользнуть, устраивая брюхо, Принцип ещё на улице, исполняя ритуал поднятия ноги при поцелуе, из-за угла загрохотали одиночного столпотворения и тяжело человечище-содержимое кокона атланта, видно было, неугодно бежать и жить дальше. Пот сброшенными с макушки верёвочными лестницами, глаза от усталости почти, пославшее на хер землю солнце, дальнейшее переставление по вечно крутящейся циклом резиновой грозило потенциальным фиаско. Из-за того же угла, как будто за ним скрывался целый мир, донёсся знакомый до миража футбольного мяча, обыкновение лишь полицианты и их агенты-фальшивые карабинеры. Принцип мысленно в глубине парадной самовзводную лебёдку, накинул на плечи беглянки лассо из мелких звеньев, нажав спуск, привалился спиной к закрывшейся за тем, показал полициантам на языке жестов, вся их организация требует реорганизации, злоумышленник, упустили, в сторону Исаакиевского кафедрального. Когда унесли рожи, Принцип под свод дома, долго на сидящего на ступеньках спасённого. Тебя как звать, сорванец выпавший из гнезда? Тяжело поднял голову, не без длительности оглядел дворового мессию и скучно: Темя на пяте.

Скучно с вами, недалёкими, Серафим на кровати сидячую, пойду потрясу яйцами над бездной. Внедрённое в тоне «кто со мной?», вызвало в благородном душевнобольных сильную, лампа светящая на солнце, ажитацию. Трясти гордостью захотел и Лазарь, и Натан, и пересказывающий басни Крылова на латыни наоборот Библиотека, даже недобитый обстоятельствами Иса спустил свои горно-волосатые в шарковойлок. Сколотив манером ватагу, довольный, во главе, вон из общего съёжившегося, не ночевали, переживали вместе дневное, вывел в соседний, у стены хитро-превосходная, к Чарльз Бэббидж, имевший почти ко всем, не имел, подле корзина с куриными яйцами-деформированными сферами. Венчал жестяной желоб, вёл в водный резервуар с соразмерными с шириной во все стороны отверстиями, вода в не выливалась, заключалось неоценённое изобретение, сути не хватало для проникновения в промышленность вечного мобиля, создатель сугубым луддитом, желающим сохранить инкогнито. Оканчивалось многими продолжениями, одно позволяло остаться. Машину доктор по собственным, получил патент, время от времени втюхать в другие полные скорби, тщетно, светила не считали переживания умалишенцев в отношении каких-либо яиц за твёрдую к излечению. Его личные откликались удивительно тонко и чувствительно, девичье сердце на нож, кончик обмакнут в половой аттрактант. Многие плакали, разлеталось на куски под тем или иным сооружением душеэскулапа. Выжило однажды и в этот спать все легли кого где застало измождение и далеко за полночь, таково сильнейшее впечатление-призыв к стачке от увиденного. Серафим из корзины плод, в желоб и скорее, пока не, бросился к своему, смотреть, куда то. Смерть, ещё одна и ещё. Все плакали, политые луковым соком, даже Иса-доброзлой чеченец утирал скупо-отчётливые и смущался. Совершенная загадка, отчего с отклонениями так на эту сомнительно-аттракционную забаву-жертвоприношение. Почему они всё время плачут? – сестра у доктора, застав весь комплект за созерцанием последних мгновений яйца. Имелось ответить, даже вёл записи, про себя экспериментом, намереваясь излить в статью, может научную, однако своей подчинённой ничего, бог полубогу. Сестра довольно сильно привыкла к такой отождествляющей государственную и национальную безопасность манере. И сама многие по поводу излечения, взяла за правило регулярно представлять-трепать нервы доктору. Увлекалась поверхностным методов средневековья, выстроив делинквентную теорию, рода, способы, в общем как в предельно общем, не так уж и не, ошибка в манере применения и содержании самих. Тратила многое свободное, во время служебных, составление схем механизмов-клювов, достанут везде для эффективного, по большей части выискивала среди миниатюр, убеждая, оными и виселицы, и попранные рыцарские консервации, и башни с торчащими из всех бойниц вуалями, присовокупляя собственные революционные. Вот несколько. Первый. Лечение посредством нерешительного окунания пациента в ледяную. До̀лжно осуществлять посредством стула с очком, под задние столбы петли, пинком откидываться вместе с закреплённым. В рассматриваемом сестра предлагала усовершенствование в механизм слияния пациента с стулом, бездвижа не к подлокотникам и ножкам, к цепям длинной в руку, растущим из сказанных. Позволит барахтаться под видом упования на силы, две параллельные и повёрнутая галка надежду, возможность самому и своими спасти стул от ржавчины, прочие рассуждения преимущественно в. Второй. Намеренное наведение ужаса на, излучается манией шаг в шаг. В средневековой, рябило от интермедий, ничего, казалось бы, располагала инквизиционная инвектива, по крайней сестре не удалось выявить, сама сфальсифицировала упоминания. Узкая стальная кабина, нельзя сесть, нельзя поднять, одним, просторный гроб. Снаружи снабжён устрашающими и выпачканными в кровь шипами и стальными масками изображавшими ужас, несентиментальные рыцари на шлемы вместо забрала. Внутри заклёпки и раструбы. Дверь с засовами как в Национальном, пациенту перед сеансом, заполнять пазы с умноженным на стенание скрежетом, впечатление, выбраться наружу только в виде души. Всерьёз вопрос об устройстве в тимору щестерёнок умеренного членовредительства, внутри чувствовал, колют, прижигают и душат. Всё, разумеется, жутким воем, лучше устрашающим текстом, именно для данного (в случае Натана лучшим приход кузена, однако теперь занимался, посредством жены приближал вторую ходку на, сестра, основываясь на разрозненных данных и сведеньях об отношениях, сочинила обращение от имени, не знала манеры голоса, не шла с этим к доктору). Третий. Туманность рассеивается проработанностью, заключалась в обширном побуждения и ню-оголёнки, демонстрации половых в самых развратных, совокупление с пациентами непотребными, карандаше-блокнотное наблюдение реакций кроме извержения. Методы сестры, не получала медицинского одобрения осознанно стремясь, по большей к так называемому вышибанию диалектического клина нивелированным клином, иными, метод подложения. Много боишься – подложим в портки фекалии. Считаешь себя гением – подложим под подушку пару пьес без середины. Однако и озарения вроде эротической подоплёки. Её, перед как представить доктору, особенно тщательно. Отношения между доктором и сестрой странные. Особенным, уместным только в стенах, приглашал к себе в жилище и являлась, во всякое ночи. Не всегда совокуплением, бывали и замкнутые догонялки в духе маркиза де Сада и императора Гая Германика под агноменом. Днём вели, связи нет. Сестра исполнительна, но не страдает душою, доктор трудноразличим. Когда с пациентами, понятно, совершенно безразличны, держится за хорошее, один или с сестрой, делает вид, какое-то дело до пары случаев есть. Союзом дополняют и собирают, что бы развалить со всё большей и большей тучей психиатрической пыли руины вверенных им под расписку душ. Сестра мечтает, чтоб в лечебнице однажды больной ликантропией, желательно с манией, в убеждении, шерсть втянулась под кожу и на время растёт внутрь. На казённые предприняла основательный через прокламирнование.

Более основательное с Темя на пяте пришлось на несколько в связи, Принципу безотлагательно на улицу, в углу у хилого ветхозаветный нужник. В этот не достиг вопреки сильному сливово-молочному. На выходе из парадной обозвали казуистическим лжецом, по голове тупым и тяжёлым, укололи шилом в правую ляжку, сильно подули в уши и щёлкнули по спине оттянутыми подтяжками, вследствие крыльцо бросилось в лицо и лишился. Пришёл уже не в черте, чувствовал кончиками ресниц, вскоре возвратившееся зрение, подтвердило истинность о разорвавшейся связи с природой. В лесу, скрытый деревьями от друидической поляны. Лес с одной города, рассекая плотную сеть предместий на жалость возведённую в степень присутствия и зависть как социально-психологический конструкт-концепт. Старый, история предательства (похвастаться, срезали грибы и головы, ходили по сумеречным, лазали по ветвям и дуплам, отдыхали на берегу ручья, лизали соль, падали с небес на поляны, падали с небес на кроны и падали с крон в расщелины такие опальные как Коновалов-Мифовалов, сочинитель и защитник, Яровит-под горшок, бог пантеона, Гуан-Ди-вышел к цели так иди, бог-сюрреалист, Готффрид Новый предмет осмеяний, криптоалхимик и квазиастроном, Тертий Борноволоков, картограф-коррупционер, Готлиб Салемка, тайный археолог и провинциальный энциклопедист, Мария-Анна Шикльгрубер, бабушка всех выродок-выпячивателей, в том числе и, Юсуп Четырнадцатый год Иессеев, партизан и ценитель литературы, Якоб Гримммммм, лингвист и протеже Доротеи, Доротея-запомни этот миг, мандат мировой памяти, Фавст-эрцгерцог вязаного себя, безвестный гений, Герань, опальная карликов, Зима не лёд если буром – потечёт, налётчик и душегуб, Герардина Неубау, человек больших педагогических дарований, Купидон с тремя крылами, адюльтер-мечтальщик, Фрэнк от случая к случаю Хедоу, чемпион по лаун-теннису, Александр II-й, император широких жестов, Лукианчик Прохоров, ассистент и пророк. Как видно из, случайных в АПЗ-20 не), рассказы в отношении видоизменялись с каждым в геометрической, лишь пять или шесть собою, люди любили и один или ни одного публиковались в виде двусторонней брошюры – про гераномахию. На окраине болот низкорослые археологи составляют из найденных в лесу костей скелеты журавлей, ставят в жижу и ждут, пока по шею, после сверху следующие скелеты, истекающие столярным ихтиоколом. На сказанной поляне в ином измерении человек-промышленный атом с опущенной головой-эспаньолкой и вороватыми, вся поза, безумен и сам затеял. Снимай башмак, подле Принципа разбойник, в чёрном пуховом, лицо и слюноотделение. Может мне ещё и исподнее на ту ветку, как вымпел, Принцип, в ответ направленный в лицо, двусмысленно подчинился. Когда скажу, бросишь в него, разбойник, на индукционный столп в середине поляны. А нельзя вместо башмака нож или топор? Не последовало, будто спрошено не всерьёз. Разбойник скрестил на груди не убирая, думать о суете как о предпосылке к военным действиям. Подготавливаемая неизвестно сколько лет мистерия исполняться. К атаману-жонглёру фактами прилетать предметы разного образа и назначения, притягиваемые мыслью, отвергаемые в последний. Описывать нет нужды, такая ничтожная дрянь, кроме атлетического диска, прежде чем в руки к, метался со всё большим, отталкиваясь от стволов кругом. Террафаг ловко, одно мгновенье посвящал и отправлял. Оглядевшись, Принцип ещё несколько укрытых под кронами фигур-катапульт, снабжённых глубокомысленными надзирателями. Давай, усопший, голос разбойника. Думая, на почве повредился, Принцип, перехватив за носок, что есть силы, метя в голову. Бросил, приготовился ловить лбом, в обратную, фантастическое почтовое, в одно умеющее определять, востребуют поступившую, придётся греть ночь. Принцип приведён в разбойничье, встретил обходительный и манерный атаман с трясущими от возбуждения сиюминутного владения. Разбойничья меньше давешней, брёвнами круг для роения, посреди чёрное кострище с установленным на вросшие в землю рогатины вертелом на трёх поросят. В его перспективе кособокая изба, более чем Юрий Подебрад, менее, Вавилонская, из, оправляясь, вышел. Садись, доброжелательно Принципу. Боюсь занозу-насморк подхватить на твоём сиденье, строптивец-ренегат. Ну тогда стой как гвардеец в разросшемся лобке, неволить не. А, так стало быть я сейчас здесь по своей? Атаман досадливо и нетерпеливо плечами. Нет, здесь ты по моей, но по своему интересу. Вот как, и какой же у меня интерес? Расскажу, если не станешь перебивать каждый раз своими глупыми колкостями. Принцип (вовсе не считая свои глупыми) напротив, придал лицу заинтересованный, рассказа. Но молчал. Решил сам. Что эта за ритуал, с выбрасыванием безделиц? Это не ритуал. Помолчали. И о чём намечающееся факультативное чтение? – первым Принцип, отвлечённому принятием родов часовщику жаль уходящего. Сам не догадываешься в письменном виде? Нет. О человеке по имени Ятреба Иуды. И что с ним не так? С ним не так всё. Не тот, кто тебе нужен. С ним не заканает массовое, кое полощется меж твоих слуховых. Как много сочувствующих моему начинанию. И впрямь не мало. Хотелось бы вдоль позвоночника доводов-батогов, хоть вмажь голословием, уж не настаиваю на доказательствах-дуэльных перчатках в физию. Никаких доводов и доказательств, никтофобическая ты зебра. Гони его и избегай с ним встречаться как с духом Эжена Видока. Ты, надеюсь, ещё не рассказал ему о сути того идиотско-правильного самоубийственного самоубийства, вскормил из груди с нефтью? Да я и самому себе пока не говорил, однако многие знают. Хорошо, возвращаюсь домой, а там ты. Прогони Ятребу Иуды. Нет. Принцип поднялся. Решать кого брать в шайку моя святая обязанность, а ты прогони того слюнявого болвана, который закапал мне весь котелок. Атаман вздохнул. В таком случае хотел тебя спросить ещё об одном. Где сейчас Спица в ловких пальцах, Циклоп в овечьей шкуре и Зима не лёд? Принцип внимательно на атамана. Возможно за твоей спиной, но я ничего тебе не говорил. Атаман на это криво, но смолчал. Принцип восвояси. Поешь земли, Принцип, вслед. Обернулся, увидел, сидящий на своём лобном подносит ко рту горсть с кусками травы. Жри её сам, пленник-Юрьев день и ускорил. До вполне города затемно. Выдался трудный, позавчера встал весьма, поглядеть на карету, отомстила за Судебник Ивана III. Зато теперь у него трое, хотя с утра не имелось в леднике и отрезанной части тела. Почему разбойничье логово устроено так далеко для променада?

А почему, Серафимка-мнимый костровик, ты во все свои пьесы Бога ставишь? – доктор во время утреннего, не ежедневного больных. Серафим, под локоть, отвёл в сторону, основательно поведал, сочинил новую пьесу-удар по останкам религии. Раскрыл революционно-предательскую суть и теперь беседовали. А про кого же мне ещё? Про вас что ли, недалёкий персонал с опушки леса, или про этих убогих собственных душегубов? – головой на оставшихся далеко позади в смысле углов комнаты коллег по полосатой. Ты тут не раздражайся, перьевой выкормыш, я выяснить хочу. Вот в последний раз вы копошились по поводу этого суда над самоубийцей. До того, как мужик в рай ходил, вызволять с божественных работ брата. Ну есть в этом что-то, но и теперь пускаться в эту ситуационно-поведенческую теологию? Что-то? Вы, психиатрический упырь со вкусом не бывавшей ни на одной выставке моркови, считаете и произносите вслух что-то? Побагровел, остужаемый уксусом раковый панцирь, ладони в самоистребляющие кулаки, в воздухе в духе Ивана из под дуба, но с меньшим экономическим эффектом. На задворках понимания, Серафим понимал, сейчас накрутит соски доктору, усмирят всеми мыслимыми от отправки в ад, до отправки в космос, оттого брызгал слюной задумчивости. Ты тут поостынь, а то на заднице можно антрекот жарить, а я днём зайду, если не забуду и мне не привезут журналов с барышнями без предрассудков, договорим в повелительном тоне, с большою надменностью доктор, поверг в ещё большее приближение к семи смертным и четырём последнимболееоктор, чем рассердилзут журналов с барышнями гал слюной задумчивости. то его усмирят всеми мыслимыми способами и неторопливо вон, хорошо бы из их жизней. Глупец-слизняк, ничтожество-стукач Рейля, сторона предательства по разделу психоанализа, бесновался во след, отступая к успокаивающим решёткам окна, доктору до его обид, по созданной видимости, не было. И про оркестр мой не позабудь и про хор и не думай, что я сам стану ими дирижировать, этим тираду и к остальным, чтоб пасть духом окончательно. Зачем кричишь, меднолобый иблис? – Иса. Пациенты на кроватях в общем покое, теребили свои, не замечая, и соседи теребят. А как с этим духовным карликом-афатиком ещё прикажешь, ему что раки, что миссионеры, что перевёрнутые цифры. Никакого понимания искусства. Вот ты мне скажи, Иса, как популярный критик снежных шапок, плохую мы пьесу тогда одолели? Ты был самоубийцей-притворщиком, я симпатичным адвокатом, Натан топорным прокурором и ещё более топорным Господом. Хорошая непонятная пьеса. И ты в то же болото призрения? Хорошая? Да она гениальная, слышишь ты, пещерный продукт человечества, гениальная, сам Бог с небес делал мне аплодисмент, когда я закончил её. Не вам, дубовым скамьям для топки, когда вы не могли сыграть простейшего амплуа, дать зрителю возможность плеваться и простейших эмоций, а мне, который сочинил это в поту и бреду зимней ночи. Иса на безысходные излияния, с, из необходимости потакать, делал вид, свыкся, только покачал и вытащил руку из порток, оглядывая. Что же оркестр к нам не едет, неожиданно чуждый рукоблудию Натан и многие, отвлёкшись, в судороге головами. Каждый ждал из своих скрытых и открытых и надежда на приезд порождала многие полезные химеры и иные надежды, составленные в почти бессмертную цепь недопущения. Натан помнил, оркестр, это оркестр, ещё из безмятежно-бойкого. Тогда его любящая порассуждать мать или сварливая тётка служительницей и всякий раз приготовляла надобную для музыкантов яму. Маленький Натан всё не мог в толк, зачем влиятельным людям, ещё и с такими какофоническими возможностями, садиться в какую-то, всякий момент может политься дерьмо и сидеть, никому не показываясь. Однажды мать взяла с собой, дома сдохло слишком много крыс за один раз, витала опасность подхватить бубоны. Натан сидел и заворожено, тётка заливает раствором тонкие пюпитры с зачёркнутыми нотами, выравнивает паркет, ручной дрелью сверлит дырки в контрабасе, рисует за спиной дирижёра мишень и выставляет стулья звездой Давида, на каждом по инструменту. Литавры, кларнет, тромбон и скрипка. Когда куда-то, Натан в футляр из-под широченной трубы-купола церкви ещё не слишком известного бога, заперся и отказывался выходить, даже когда его об этом сама труба. Оркестра Натан нисколько, думал, тот так же спокоен и надёжен, укрывший его футляр-сейф. Пациенты грезили прибытием вертопрахов с инструментами. Как это, должно быть, захватывающе-умилительно, нечто кругло-копошащееся в виде оркестра устраивается на сцене их театральной, каждый вбуривается задницей в стул, мечет искры в дирижёра и грезит о его волшебной как об обструганном фаллическом символе. Позади капеллы на возвышении выстраивается, кособокие, скрывающие угловатость во фраках и бабочках, пьют яйца для лучшего, мнут пальцами горло, тискают себя за гульфики и забравшись поглубже в пасть натягивают связки. Иса, почему ты опять отдал свои? – мартовской ведьмой прокляла комнату сестра. У меня уже язык отсох твердить про это. Иса на сестру и отвернулся к окну. Никогда не отвечал зачем отдаёт Натану, полагая, интригует общественность. Ах, всплеснула руками и в раздражении. Не забудь про оркестр, меланья, в след Серафим. Доктор скуп. Любит повторять одну и ту же притчу-самосуд про годность и ценность всех, и медяка, и золотого. Когда просит у него на чулки, долго мнётся, потом историю своей жизни и не даёт. Даёт очень редко, после чего полагает себя совершенно обессиленным.

Принцип в мансарду слишком обессиленным, затевать разбирательство с завсегдатаем разорённых шоколадных фабрик, спасённым от. Сейчас самозабвенно спать, все дела и обсуждения оных на другую декаду, он глядящей на него и сам в углу, закрыв несколько щелей в полу, доносился итог соседского мракобесия, предоставляя свою кому-нибудь другому. Мельком глянув на белый на ладони, уснул. Шрам давно, в юношестве, годов около семи. Задумал продать душу дьяволу. Разумеется, ничего не. Проснувшись, определили, в мансарде недостаёт Горла жирафа, при закрытой, но не запертой входной. Принцип уже хотел всеобщее ретирование, появился сам умственного похмелья. Ты куда отлучался, не за стерлядью же? – строго главарь. «По делу. В катакомбы». «Ы» вся в завитушках. Что у тебя там могут быть за дела, это ведь не училище жестов? «Возвращал монеты за череп». «П» похожа на стол Чарльза Диккенса. Принцип помотал, обнуляя размышление, внушение о согласовании с ним, обратился к Темени на пяте. Ну, рассказывай, беглянка, как ты встал на старт сего марафона? Все обступили сидящего, живот Ятребы Иуды благосклонно касался щеки, со вниманием ждать поворотов брехни. Да по второстатейной глупости. Поставили сигналом работать, а шпики-трезоры просекли и шантажировать. Я сперва сработал, а потом дёру по иной окрестности. Если б не ты, теперь бы уже до конца отсидки два дня оставалось и билет от Шлиссель-крепости до Солькурска на руках и катерная команда благосклонна. А что за марвихер-дело, с кем ходил позориться? Не рассказать мне вам. Нельзя мертвецов тревожить, а то из рта пахнуть начнут. Ладно, пытать в переносном смысле не будем, хотя следовало бы, через неполное удушение брюхом. Поведай как если на кону абонемент в пельменную, какие дальнейшие? Да какие тут. Я за вчерашнее долю с хабара просрал, если тот вообще взяли. Нету у меня намерений. Ну тогда с нами будешь? А что тут у вас? Узнаешь. Тоже дело затеваем, Принцип неожиданно и, палец к губам, прокрался к входной и резко. За той как ни в чём не бывало носатый, даже не отпрянул, уличённый в стенографировании на мозг. Честь имею, бросил, подмигнул кому-то в, вознамерился ретироваться, директор неозвученной концессии ловчее. Недомерка за руку, рывком к себе. Ты чего это здесь слушал, пустомеля-але-оп? Застигнутый господин-купидон соплей не из трусливых. Из ушитого скоморошьего выпросталась до невозможности возврата свинцовая дубинка-чесалка, ловко Принципа по руке, не давал отправиться по нуждам частного следствия. Конечность мигом силы и чувствования. Честь имею, повторил и заспешил. Принцип так оторопел, захворал рукой и душой, погони не предпринял. Кто это был? – встревожено Ятреба Иуды, так и стоя со втянутым в минуту опасности. Не знаю, но нам бы тут теперь схем на стене не чертить. На агента вроде похож не, попробовал устроить мозговой толстяк. А на кого похожи агенты на фотокарточках? – резонно Принцип. Они могут и дворником и контр-адмиралом. Бывали, агенты в Смерть, это в 1231-м, интрига в результате папа Григорий IX запретил мирянам озвучивать Библию, в 1453-м во время турками Константинополя один агент в патриарха (тогда ещё не вполне) Геннадия Схоллария, в 1513-м агент эскимосом, основательно запутал Хаджи Пири-реиса (возымело катастрофические для человечества), в 1601-м один ловкий сумел так, выглядел то графом Эссексом, то трансильванским магнатом, то предуральским подъесаулом Яицкого войска, то революционером Семнадцати провинций, в 1679-м агент в призрака верной истории, нашептал собранию раджпутских раджей восстать против Аурангзеба, папе Иннокентию выступить со своим бреве, городским низам Роттердама не терпеть лишений, Катрин Монвуазьен не путаться с колдовством, а Эрнсту Гофману взять имя Моцарта, в 1750-м агент одновременно в сборщика налогов из второй иезуитской редукции и криптобандейранта из шестой, в 1811-м представил облик, глядя все понимали, захватил в плен Мигеля Идальго и ещё двух руководителей мексиканской, буквально в прошлом (относительно описываемых) в адмирала Константиноса Канариса (скончался за две недели до), два месяца руководил действиями Александроса Кумундуроса, в восьмидесятых XIX-го около дюжины в Готлиба Салема, враги думали вездесущ. Правильно, а этот-то кого? Какой-то плешивый, нос едва не до губ. Да и это «честь имею», к чему бы? Нет, агенты так себя не. Все тупоумны (истинная неправда) и исполнительны (ещё более истинная). Я чувствую, что-то здесь не. А по адресу кого смежил? – неожиданно припомнил, баюкая ушибленную. Жаба, угодил в самый нерв. Подмигнул? – Ятреба Иуды. Да, он посмотрел в комнату и кому-то. Сам оглядел диспозицию шайки. Темя на пяте на кровати у левой. Горло жирафа к окну в правой стороне, прислонил к стеклу оголённую задницу, Ятреба Иуды посередине, рассеянно рукой ширму, подумывая приобрести себе такую на брюхо. Да блажь всё это, толстяк. Каждому и никому. Мол, всех я вас разглядел или в качестве насмешливого приветствия. Да, приветствия, задумчиво Принцип и подошёл к окну. Горло жирафа посторонился и натянул. Обозрение окрестности ничего подозрительного не. Из окна низкие каменные столбы, без калитки между, через них и поверх – Московская и крыло подземельного банка. Остановившийся у тротуара извозчик любезничал с профурой в платке, несколько раз задрала подол до глаз и продемонстрировала нечто, согбенный нищий мимо, в сторону ворот, крутя на трости котелок и подзывая своего попугая, рядом со входом во двор двое полициантов в штатском, грозили друг другу пальцами и обещаниями расправиться, но те весь день во всеразличные города и поднимать от одного их здесь, преждевременно. Один закона на спину другому, подхватил под ляжки, медленно переступать, кружась на одном, как бы выбирая, в какую им, надзирая за порядком во всей окрестности, из чего заключить, полицианты остановились возле самого во двор и чего-то. Извозчик распрощался и медленно разворачиваться, пользуясь тихим в этот час, мадемуазель в сторону Московских, скорым, грозясь настигнуть скрывшегося из виду, имея на его счёт очевидные кровожадные, с одной, могли привлечь полициантов (если решит немедленно с ним), с другой те в этот могли повернуться к извозчику, снят номер, заметить и погнаться. Во всём что-то нелогичное. Поведение всех четверых неправдоподобным. Полициант высунул усатую из-за головы товарища и когда женщина из виду, обратно. Извозчик остановился, соскочил с козел, в сторону ширинки во двор. Нужно уходить лесом, Принцип от окна и быстро запер входную на два. Куда, мать перемать, зачем, упреждение же не сигналит? – всполошился Ятреба Иуды, остальные вскочили со своих. В парадной клешни популярного закона, значит нам на крышу, на крыше верёвочные лестницы в летающие каталажки, значит нам в трубу. Принцип к кровати, штиблетой на подушку и за неприметный шнур-хвост событий. В скошенном прорезалось квадратное и, радиоактивный снег на лысую, верёвочная. Живо, кунаки-лицевые транспаранты, на крышу, Принцип. Ты, Темя на пяте, первым, проверим крепость верёвок. Влезешь, не стой брандмейстерской каланчой-мишенью для насмешек, сразу на брюхо и не ёрзай. Вторым Горло жирафа, как самый молчаливый. Следом Ятреба Иуды, как самый подозрительный. Когда голова над поверхностью крыши, над поверхностью бочки дерьма, в дверь пока ещё деликатный. Именем короля, откройте! Принцип, ткнулся в зад Ятребы Иуды, думая, это его подстегнёт. Ещё мог слышать, но не слышал, на дверь обрушиваться поосновательнее, втянул и плотно, мера хаоса, закрыл. Как один распластались, вжимаясь в самих себя, боясь и обнаруженными снизу и пасть на камни мостовой, и быть похищенными отправленными из Мальборка орлами, видели уже над Белгородом. Крыша черепичной, покатой, с невнушительными перильцами по краю. Ну и куда нам отсюда можно вознестись или провалиться? – капля пота на адовой сковороде, Ятреба Иуды. Да и если мы под наблюдением, то следят за всем Солькурском, а через него за всем заговором. Следят они только за нашей парадной, но при этом им без сомнения и остальные. Наша тут, как я понимаю, одна, а в прочем мире семьсот тысяч? Да. В темноте и можно бы ускользнуть из той захламлённой в Венеции. Но вот дадут ли нам этой темноты и есть ли подписанный гондольер? Принцип перевернулся на спину, от безысходности читать небесную книгу жалоб и предложений. Подули промозглые зимние сведенья, грозил затеяться дождь из предположений, и вообще-то делалось зябко. А чем нам вообще грозит этот батальон задом-наперёд? – шёпотом Ятреба Иуды. Снизу глухие удары и всепроникающая казённая брань. Откуда это вообще можно знать? И вправду странный вопрос, Платон у Аристотеля, считает ли себя тот, посредством его, учеником Сократа. Вот, Темя на пяте укрываем клетчатым пледом, откликнулся Принцип. Может у кого ещё каких грешков имеется, у меня-то уж точно. Это такой народ, лучше косу из своего окна растить, чем из арестного. Словят, будем бить чечётку-отпирательство, а пока не словили, так подмётки не казённые. Только откуда вот, эти конспирологические господа, затылком по крыше, вообще узнали о, предусмотрена возможность обыскивать и арестовывать, не из устава же? Точно какой-то предатель с той стороны баррикад высвистал. Однако теперь не теперь. Теперь следовало лежать на холодной под обличающим полицейским дождём из красных чернил и дожидаться заката, если будет кровав или ночи.

Ближе к ночи всё оставившее за собой возможность шаландить и не притворявшееся, разразился понос, лечебницы, в большой со сценой. Не репетиция новой Серафима, не выступление незаметно прокравшихся в лечебницу ансамбля, не собрание «Зелёной лампы», не психиатрическая стачка против рыбы по четвергам, всего одно из изображающих деятельность нововведений. С недавних пришёл к заключению, душевнобольные должны отдуплить, кто ещё оставался способен к, ипокрену своих, вообще общее своё судебно-психиатрическое и те пограничные механизмы и дефектологические процессы, происходящие в, виной сделались-стали ответственными обитателями сего жёлтого. Доктор занял лекторское на сцене, скрывшись до пояса за принесённой для сего трибуной-лифтом цвергов. Первый ряд прогрессивная из здешней. Иса, Серафим, Лазарь, Библиотека, в углу с Натан, рядом с сестрой ещё один видный скорбного, Карл. О нём впереди, смерть издателя. Второй и третий ряды из тихих-безымянных (так и скажи, бесхарактерный ты случай, лень описывать). Бессловесные дурачки-рубинштейны, разноцветные пузыри ртом, закатывающие очи при произнесении непотребного, многие из останутся безымянными. Доктор, по обыкновению, как он полагал, многих антично-прогрессивных ораторов прокашлялся, к пальпированию душ. Прошлое прочтение душевным в целом, теперь за частные. Сегодня по маниям. Как научный термин, издавна служит для обозначения определенной формы душевного, воодушевлённо, не забытый именинник, доктор. Существенные свойства этой формы болезни в ускорении течения идей и усилении двигательных импульсов. Обыкновенно развитию мании предшествует непродолжительный психического угнетения, характеризуемого как раз противоположными. Я имею в виду меланхолию, но говорить о ней подробно станем в следующий. Спустя несколько недель после появления такого угнетенного, подавленного, с больным иногда постепенно, иногда довольно быстро, резкая перемена-сверчок. Становится болтливым, с одного предмета на другой, склонен к шуткам, подбору рифм, смехотворным замечаниям. Серафим саркастически кашлянул. Доктор покосился, без замечания возвратился. Вместе с тем, устанавливается благодушное настроение и повышенное самочувствие, все представляется в этаких радужных, чувствует себя способным к большим трудам, крупным предприятиям и преодолению препятствий. Прочищает горло Иса, косясь на Серафима. Замечает усмешку, оскорбляется и уже начинает разевать, дабы соответствовать, сестра шикает, доктор спешит дальше. Такому весело на душе, испытывает потребность обнаружить веселье в песнях, шумном обществе, угощении приятелей и незнакомых лиц. Однако, настроение неустойчиво, легко раздражается, впадает из-за ничтожного противоречия в гнев (прыскает и сестра, Серафим наливается), внезапно без видимой причины способен зарыдать, так же быстро опять возвращается к фальшивому смеху и глупым шуткам, легко принимают характер оскорбительных и цинических выходок. Доктор замолкает на несколько времени, убрать выступившую на лбу испарину-яд. Справившись и подув на руку, продолжает. В то же время обыкновенно в сознании являются идеи величия. Двигательное возбуждение выражается в громких криках, безостановочном наборе слов, усиленной жестикуляции руками и ногами, прыганье, склонности рвать и разрушать все, попадается под собирательный образ руки. При еще большей интенсивности болезни наступает полная спутанность, помрачение сознания и сильнейшее буйство. Серафим рывком с места, обструкционно кулаки, уже под нескрываемые и посылаемые мысленно оскорбления, торопливо покидает. Доктор за этим спокойно, по всякой видимости доволен, пациент ворочает, завуалировано травят его, следовательно сохранил самоиронию, шкала безнадёжности дрожит под напором. Но в таком виде мания может несколько недель или месяцев, за время течения обыкновенно происходят колебания в интенсивности проявлений; при очень длительном течении, последняя вообще. Большей частью психическое расстройство при мании, даже при легких формах, упорной бессонницей. Во многих случаях представляет самостоятельную форму болезни, тогда дает большой процент полного выздоровления. Нередко, однако, мания лишь эпизодическое проявление сложного, хронического душевного, как, например, прогрессивный паралич, периодическое эпилептическое помешательство, тогда исход определяется свойствами основной болезни; в этих случаях, мания может пройти, но психическое расстройство не исчезает, принимает лишь другую форму. Ещё одно мановение платком, переход к заключению. Как мы видим, в нашей обители ярко выражены три стечения. Два раз плюнуть и один мозгоёбный. Первый, самая самомонументальность, только что угнетал вам в уши. Притворяется покинувший нас Серафим-меланья. Затесались так же два с иным свойством этого. Страстишкой остракизма. Натан, его случай, уж не обижайтесь, дружок-отличник, вполне распространён. Просто боится, за ним придут, заберут в скверное место и там, по-видимому, убьют. Вынужден вставить Ису. Преследует навязчивая скорого газаватнаступления. Взгляд горца презрительным, у никому не известного Христа, отворачивается от доктора, складывает на груди в знак скорого месяца летающих кинжалов. Ответвление не слишком распространено, но и оно имеет место. Случаи описаны в трёх монографиях. Излечение бзиков тяжело, всякая борьба с душевным, но вполне возможно и случаев, избавлялся от состояния-угнетения сочувствующих, гораздо чаще, противный исход. Вот последнее, посеять в головы мысль-волшебный боб об отчаливании из стен, нерелигиозную веру в это излечение-неучтённую мифологию, доктор наиболее перспективным из всех расставленных на плоскости. Далее оратор в область статистики и сыпать лживыми цифрами, города, отношение страдающих манией к остальным душевнобольным, процент отбоярившихся, процент живущих с этим среди обыкновенных и ещё множеством столбцов, по большей выписанных самим. В 1298-м в Солькурске массовое помешательство, заключающееся, женщины во всякую свободную времени привязывали себя к речным и меловым склонам и перетаптывались во времени. Удалось. В 1364-м в Буде некий Боршод Земплен терроризировал город заявлениями, он сам город, удалось излечить, признав городом, любили и многим нравился, не требовал налогов, зазывал к себе торговцев и обещал всем защиту, если настанут тёмные. Карл Орлеанский в 1453-м, уже из английского плена, несколько подвинулся на, в замке пересох колодец и, имея власть, мочиться в него слуг и господ. Вылечил один криптоделатель королей Франсуа Вийон, воспользовался (и сам будучи поэтом), пристрастием Карла к сложению баллад и рондо (уместно заметить, от сего своё имя получил и один из участников этой). Странный и сложный случай, двойное умопомешательство секретаря императора Карла V Максимилиана Зевенборгена по прозвищу Трансильван и мореплавателя Хуана Себастьяна дель Кано, явил себя миру в 1522-м. Трансильван встречал возвращающийся, как все думали, с Молуккских надводников, взошёл на борт «Виктории», после чего всем, проплыл вокруг всего, в распоряжении, подтверждая предположения сказанные для смеха о, в натуре шар, в одном месте зрел лестницу-поплавок, в то как Хуан дель Кано, на самом и продублился, конспектировал его побасни, намереваясь издать об, верных сведений, случай покорён медициной у доктора не, всё равно ввернул в лекцию. Известен Артамона Матвеева, государственного, всю отличающегося большими. На основе наблюдений и с собственных, наняв немецкого пастора, это в 1672-м в России, его руками «Артаксерксово действо», страхонагон для театра, постановка более десяти. Дал сведенья в дома, учреждает на Москве аптеку, разъяснив провизорскую заумь, коловращатель за типографию, сперва отбрёхивался рецептами, махнул, привыкнут, на полках вместо микстур и заявляя, есть лучшее из. Учитывая тогдашние нравы, лечение в обстановке суровости, не смотря на это вполне. Угасал как учреждатель библиотеки, печататель сочтённых литературными, изрублен во время стрелецкого в 1682-м. В 1772-м немецкий исследователь Петер Паллас в экспедиции в России изучал найденный двадцать назад кузнецом Яковом Медведевым и Иоганном Меттихом железокаменный, вследствие, через одиннадцать афонский монах Николай Калливурси, только узнал, ушёл в затвор, Никодим Святогорец, нельзя без именного выпендрёжа, вышел послушать птичек только когда передали, метеорит распилен на две, поручили редактирование богословских Симеона Нового Богослова, в чьих «Главах богословских и созерцательных» нечто на предсказание явления на землю тела с исчезающим хвостом. Случаем метеоритного помешательства Калливурси доктор завершает. На заднем дворе раскиданы пожухшие следы бамбука. Рощицу доктор приказал вырубить, после, нашёл в ней слитым с природой гостя их покойного. В лечебнице категорически нет санитаров. Жертвователь перевернулся бы в гробу. Намеренно подыскивал на место властных полномочий такого, согласится рискнуть здоровьем правой руки по бюджету, не делая на грубость, могущий, в случае, применить. Не должны усмиряться чаще Рождества, наведи порядок в башке, деятель, наступает чуть только себя хаос.

С наступлением сумерек Принцип отважился в свою. Решил, в одиночестве сумеет отбояриться от любых, Кильские мирные, восстание в Чукисаке, меланхолия Симона Боливара, выпуск менеджеров из Гора-Горецкого земледельческого, паче, паспорт в порядке, насколько может мольберт у вдохновенного, ничего незаконного пока не, смешно такое слушать. В случае обнаружения полицией окна на крышу и попытки самоличного явления, велел своим расползтись в разные части и притвориться охотящимися кошками. Верхняя бездна на губернию-со-всеми-вытекающими изъязвлённый эшарп, лизоблюды капитулярия, по большей части и по глубокому убеждению Принципа, люди вздорные и ленивые, в связи с чем вряд ли драть мундиры со взятками во всех карманах о черепицу и пачкать о сажу из труб. Всё крепло подозрение, уже покинули его. Конечно, могли оставить шпика, в ширму или в заблудившуюся молочницу, Принцип рассчитывал, одного тем или иным выведет из пределов опасности. Когда Темя на пяте восстановил дыхание, шумное сопение перестало слышаться из-за печной, Принцип люк и внутрь верёвочную. Мансарда пуста. Подошёл к столу, чернильницу, в открытый на крышу. Знак, опасность хоть и есть, в меру миркованья. На заре казнить Горло жирафа. В глухой предрассветный, чёрные кареты сокрушают ворота, люди стоят на столбах, забастовщики стягиваются в условленное, на улицах ж/д артерии безлюдно. Местом пустырь на задворках винных в стороне от Мясницкой. Как раз один из тоннелей. Горло жирафа не противился, хоть знал, куда пехотируют. Спокойствие подозрительным, ожидалась некая на прощание, может потуга к побегу. Промозгло, ноябрьский дождь перемешался в то со снегом. На пути единственная белая собака с розовым брюхом от коего пар, почивавшая подле сточной. Географически со складами визави дома Принципа (Мясницкая параллельно Московской), для оптимскорейшего надлежало лишь миновать несколько подворотен, избран кружной. Пустырь грачиным карканьем, жухлыми кустами-радиоантеннами, намекающими на скорый повсеместный когерер, мусорной вонью. Ближе к полузаваленному в тоннель, повздыхали в разной тональности. Горло жирафа спиной, пред ним Принцип, на отдалении под руки Ятреба Иуды и Темя на пяте. Даю тебе возможность-последнее желание сознаться, Принцип. Не лги только, можешь единственно писать и у тебя болит твоё гороховое горло. Не стану и заикаться, тот. Ты агент полиции-матери земли? Ты так ничего и не понял, хотя делал вид, что с претензией. Возможно, прочтя это справа-налево, поймёшь, Горло жирафа Принципу тетрадь, ударил по протянутой в ответ, после чего всё-таки. Взял и вновь взглядом к предателю-ментальному конденсату. Давай, не тяни с этим до Рождества, Горло жирафа задрожал будто от страха, но на лице не проявился, застыло под завесой мечтательности. Принцип нож и, приблизившись к закрывшему одним быстрым по горлу и в то же мгновенье в сторону, бурлящая как у репортёра кровь. Горло жирафа захрипел и повалился. Подёргался и затих. Оставим его здесь, но не для грачей-людоедов. Ятреба Иуды, по-видимому, свистевший по катакомботрадициям, и сам. Вдвоём затащили окровавленное в тоннель, вымелись из под солегнёта. Утащат не желающие освобождаться крепостные, богам за их.

Значит я буду Христом, в духе апокрифического выродка Серафим, порхая говорящей чернильницей вокруг длинного стола, установленного на. Ты? – Иса, вместе с другими в первом партера и всё ставил под сомнение. А кто ещё его? Может Карл или Библиотека? – кивнул на бормотавшего марсианские считалки в обратном порядке от Крона (-///////////////////////////////) до Пендергаста (-/), ответственного держателя всемирового читательского билета, соседствовавшего с поминутно озирающимся-рекогносцирующим. Карл (Карл Сергеевич Яшвиль (брат Яковина)) молча. Нынче днём чувствовал в себе спокойствие сфальсифицировавшего все намеченные рисунки в пещере фавна, однако сия внехаосная благость посещала реже и реже. В качестве краткой справки, даётся обо всех значительных психах, сообщается, Карлу сорок тире сорок семь, когда вступил в суицидально-полиграфическую связь с Серенусом Ван. Случилось после службы, почти с самого устроения на, ожидал, после случится нечто. Тогда мясником на сугубой бойне в Стрелецкой слободе, на берегу Тускори с частным пляжем для смывания крови. В обыкновенный для себя, не для солькурского мещанства час вышел из, руки о запасной фартук, параноидальными зигзагами домой. Платье не переменял, жил поблизости от инкубатора и не любил свою, не желал отождествляться со лбами и грохотом свежеобразованных туш и лишнюю минуту, дабы привести в порядок и хотя бы смыть налипший бесплодный страх глядящих в разные стороны быков. Карл, не смотря на ремесло, не раздат закорками, скорее поправший кряж, на хазара-перебежчика. Не носил усов либо бороды, лицо широкое, простое, разве пухловатыми губы, и то покусали регулярные пчёлы. Ван Зольц безо всякого к нему на том кратчайшем к дому и запросто. Не о кровяном фартуке, не о скверной в последние дни обстановке в области обременения, не видах на виды и не о засилье ксёндзов, рассказал, недавно потерял друга и теперь одиноко и необходимо с кем-то время от времени, до такой степени, готов даже с Карлом. Карл доброжелательно, расспрашивал о наперснике, домой в тот запоздал и один лист фикуса немедленно пожелтел. Таким завелось знакомство. Ван Зольц приятным, вкус сыра через вкус чая, не обременял звуком стенаний и мог беседовать на сколь угодно рассеянные до той степени, уже не мог сам Карл. Со временем чаще и чаще стали съезжать на представляемый с трудом бамбуковый и чёрную площадь-абстракцию, особенно проникновенный лысого. Завёл твердить про них всякий, сходились в трактире или в парке с лебединым прудом. Ван Зольц пригласил Карла в шахту, найти в той свой. Карл резко, к подобному если и готов, точно не хотел посоленным после смерти. Теперь лежал в лечебнице и мучился обманом чувств, посложну говоря, инфлюэнцными галлюцинациями. Всякий одна и та же ужасающая, дотлевавший внутренним мир и начинающий гореть внешний, ксантопсия. Карл в очереди к помосту на чёрной, нет билета, скоро тело употребят собаки, кровь лисицы заберут на исследования. Именно я, Серафим, у меня больше всего слов и возможности произнести их связно. Не знаю вот только, кого бы поставить двусмысленным Иудой. Иса промолчал в духе принявшего обет рыцаря. Может и снова Натана? – вслух Серафим, расхаживая по сцене и косясь на чрезвычайную лебёдок и занавесов, опасаясь, как бы злонамеренный доктор его не занавесил в самый разгар сей умственной пирушки. Войлочные шаркали по ковровой помоста, пальцы, сложенные за спиной, неспокойно взаимодействовали. А что если и впрямь Карла? – остановился и на сидящего в задумчивости мясника-ретранслятора видений в самого. Заучишь ли слова, что я тебе дам? Карл не сразу, к нему. Эй, Карл, Карл, я с тобой говорю, невежа-побудитель. Услыхав настойчиво повторяемое, возвратился. Станешь твердить слова или нет? Какие слова? Из моей пьесы, недоумок. Какие ещё тут могут быть слова, да ещё подверженные? Молчал. А может Натану отдать. Он хоть и трусоват, да зато его видения не, и ему не надо столько рисовать, снова рассуждать Серафим, произнося вслух. Один раз Лазарь попытался дать отпор Исе, когда зазудело помять. Вырвался и пихнул в оба плеча. Иса в ответ клацнул оплеуху и на том Лазарь сдался, подумав, не худо было бы заявить в полицию.

Репортёром, а не полицейским, Принцип, пролистывая фазисы поминальника покойного. Ряд длиннее необходимого записанных бесед, расспрашивает разных на всякие экуменические темы-откровения. Есть и обыкновенные статьи-чужие тексты. Что шпик, что писака, всё едино, занимающийся отскочившей пуговицей Ятреба Иуды. Ты лучше скажи, можно и не на арго-ж, где нам теперь четвёртого сорвиголовца брать? Придётся спускать лестницу в мозг к Вердикту и локтями отпихиваться от мыслей. Вердикт при всех недостатках-заскоках-автономиях опытный человек, с трудом позволяет себя обмануть, Принцип задумался, более не вопросы Ятребы Иуды не. А тот желал многое и первым в списке вопрос о самой сути сбора. Другими, что за дитятю вскормил Принцип, на что идут и какова доля каждого? К Вердикту вечером, под непререкаемое сумерек-дзюдоистов. Раньше, солгал Принцип, дома не застать. Проживал за чертой окраины по льговской дороге, ближе к хлебам. Дом одноэтажен, подземелье банка, накидан из не пошедших брёвен, без щелей для подслушивания, окружён запущеннейшим угодьем, сорняком и папоротником. В кособоком горел и Принцип, своим повременить со вторжением, залез головой в это желтоватое, приник лбом к отвердевшему до состояния стекла пузырю. Вердикт внутри хоро̀м, вводил в русло макабрическую постановку. Посреди горницы широкий стол из ящиков международной пересылки, установлен недолакированный гроб с отборным солькурским чернозёмом. На нём как на поверхности планеты или, в крайнем, локального мира, миниатюрные избы-полупагоды, лесок-кусток, приводящие к чёрту на рога тропинки, в стороне погост с крестами для лилипутов и оградами для великанов, отреставрированная на пожертвования буддистов-космополитов церковь, возведение самое длинное школу добрых, но старообрядческих дел или дом для общего стенания. Иллюзия, помещённая в готовый к перемещению в прошлое саркофаг, точилась-красилась не худой артелью. Промежутки глаз относительный мастер-повидавший жизнь, с любовью, тщанием и старанием не допустить парахронизма. Вердикт, невысокий с колючей позицией и крючковатым клювом, согнулся над, расставлял набор с бестолковостью всякого творца. Увлёкся обрядпроектом, не заметил как по бокам от всё больше семинарившие Ятреба Иуды и Темя на пяте, тоже приникшие, немедленно запыхтевшие от потуг разобраться в происходящем судьбовершении. Судьба, как видно, не слишком позументарной, у еврейских первопечатников Ренессанса, династических браков, полевых маршалов при Маастрихте, первого издания «Маятниковые часы» Христиана, безбожно расширили. Одну группу энтузиастов, числом около, Вердикт в подземный схрон, в виде землянкой прорезался на стогне перед общим. Из отрез шпагата, не хватило бы обмотать и самый скупой подарок, для миниатюрных жителей фалинем «Амазонки», не один споткнулся. Следующая часть, побольше ртов, водворена в длинную избу, дверь плотно, снаружи пять стрельцов с пищалями, тихо переругивались на старославянском со вставлением языческих морфем. Последняя самых робких заживо в вереницу открытых ящиков для рассады, шезлонги побережья Галапагосов. Крышки тут же, но не поверх ятреб, даже такой продувной промискуитетчик как Вердикт, не посмел безнебить живьём. Инкогнито выдал Темя на пяте, громко чихнул от возмущения и мстительно лбом о стеклопузырь. Предательское дребезжание, Вердикт вскинулся, Принцип уже через дверь, не вздумал палить, не выкинул ещё какую-нибудь, до охоч, ладонь хлебопашца до груди доярки. Это Принцип, я войду, главарь ничего с порога, медленно отринул. В щель пустые с подноготлиниями, водворился сам. Вердикт с подозрением на незваного, впрямь признав в том Принципа-скоропалителя, несколько распустил пучок своего. Ты один как ноготь на последнем пальце? Нет. С кем тогда, ящерица? Выглянул на улицу, крюканул остальным. Все трое впёрлись. Это Ятреба Иуды, это Темя на пяте. Чего надо, паноптикум идиотов в одной камере? Нам надо тебя с остатком. Я тебе что, уличная девка-поцелуйщица, было взъярился, по случайности обратившись к деревне, сменил на милость. Может и к лучшему, что вы пришли. Смотрите, стрельцы могут из лука в глаз поразить. Зачем люди лежат в гробах так вольготно? – тут же Ятреба Иуды, к столу, склоняясь над гробом. Старые обряды позволяют. В головах сказанных под грифом «ожидание конца мира самоуморением» и «ночь нежна».

Ночью Серафим в прошвыр, делил-то с Карлом, до лестницы, угодил в коровью лепёшку чужой любви точно в, распалённая, камин феромонов, сестра поднималась к доктору. Необычайно для серости расфуфырена, с насурмлёнными размешанной в белке сажей ресницами, алыми губами-подушками для игл и взбитой чёлкой на бледном. Договоримся сразу, с нарочито серьёзным, напыщенно лишённым едкости Серафим, вы меня из всех журналов и я вас тоже позабуду, сон лунатика о луне. Ведение безрадостной половой отличное от скверности характера, даже если и разделена с таким сухарём-сомнительным потентом как наш. Сестра, и без того застигнутая в уклончивом, ещё и после дерзостей, не обнаружилась с, молча пунцовела накрашенным как ярмарка, Серафим усмехнулся и восвояси. Я, уж простите за натуральность, сообщение между прочим через плечо, вышел до клозету, к лестнице попал единственно заслышав стук ваших истекающих похотью каблучков. Ну покойной ночи, то есть, хм, вам беспокойной, роза, узнавшая, к утру срежут для вручения какой-то безобразной дочери состояния. Сочетание довольства и гнева прямо пропорционально поведенческой линии участников божественной измены с простолюдинкой. Сестра и сама мучилась этой продолжительной и бесплодной как сама анемичапатия, с доктором. Когда поступала на службу в, наученная горько-кислым своей знакомой стенографистки филиала стенографического бюро при парламенте фарси, первая дала понять, ради места готова ко многим экспериментам в надобных мужчинам областях. Доктора тогда не заинтересовало или да, но в степени интереса ленивого вора к хранилищу подземельного авалиста. Вообще скупо комментировал проступающие у него на лбу и в углах глаз морщины, не любил делиться сердечным теплом, не хватало и самому даже в бане, не до конца понятно, понял ли намёки или те отскочили от высокого крикетным болом долетевшим до Бомбея. Теперь, когда первая близость четырнадцать назад, ещё в Москве и с тех пор редкие, но регулярные, удары сердца замороженного в глубине Арктики кракена-проповедника, продолжались, сестра всё больше и больше тяготилась и страдала от обезвоживания удовлетворённости на всех фронтах. Не суждено стать супругой доктора-докторшей с правом голоса, был принципиальным противником венчаний перед лицом кого бы то ни, ещё более нежели внедрение механики в производство, годы шли, подходящей партии и на стороне не. Не случалось, полагала сама, во многом из-за их тянущейся паучьей гифой. Душевнобольные, кто сохранил куски сознания, давно о пристрастиях по документам большезнающих. Когда он обладает ею, Серафим в сопровождении Натана, иногда Карла или Лазаря, подслушивают возню за дверью, некое извращённое возбуждение, не связанное с половым, но и не имеющее отношения к, банкуют по запретному, не задумываясь о чьих-то драмах и рефлексоажитациях, а наипаче шрамах, драмы могли. Как видно из приведённого выше, иной раз сами не прочь, пусть и царапая, но в одном месте. С московских времён завсегдатаями Михаил, Серафим, Арчибальд, Лазарь и Иса, прочие по приезду в Солькурск, из соображений, из несколько пациентов, в том числе благодетель. И доктор, и сестра служили в с самого подпольного учреждения, со временем обрело надобные бумаги. Отвечали и осуществляли кочёвку. Подтолкнул макабрический ряд, доктор было взялся обсудить с основателем, тот руки за спину, взвалил, тяни по усмотрению, ему принимать иджму и оценивать небезопасность, только он бы посоветовал в обратной чопорградации. Первым затуханием, в один прекрасный декабрьский 1864-го явилась сестра и сказала, у них пришли искать приют несколько монашек. Доктор сильно и принялся за расспросы. Монашек, требовалось провести в Москве две ночи, положили молить в гимнастическом, был в заводе и в московском периптере, паче, при всех четверых коньки. Доктор, когда узнал, ещё более, не разорвал декрет задним. Серафим тогда много с анахоретил, по крайней, докладывала сестра, когда рассеянно, чем сегодня пациенты. Спустя два, как и было, черницы умотали, будто обитель, с коньками через плечо, связали за снурки, более безо всяких, даже без одного собрания священных на четверых, доктор тогда индуктнул, у каждой припрятан карманный девтераконический. Через три после ухода в лечебницу обер-полицмейстер Москвы собственною. Утаивал, что утаивает цель визита. Сказал, сам иногда осматривает «места подобные сему», хорошо ли содержатся, под надёжным ли, однако брехню насквозь не видно, но двурушное вызнавательство говорило, интерес в ином. Например, под разными претекстами намекал избавиться от доктора как от эскортирующего, наедине с сестрой, пристала на эоне экспедиции по психлабиринту. Доктор не позволил, разумеется, так же исподволь. Второй странностью, обер-полицмейстер очень, имеется ли у них гимнастический и если да, какой к нему приложен инвентарь. Доктор отвечал, имеется, в качестве инвентаря эспандеры, пудовые и полуторапудовые гири, широкие матрасы для кувырков, брёвна для развития равновесия тела, гуттаперчевые и песочные мячи, для игр и развития живота, так же устройство для лазанья. Гелюнг институции весьма, в лечебнице в заведении гимнастический, доктор спешил добить, имеется и концертный, пациенты жарят в постановках пьес, сочиняет так же один из. Обдумав сведенья, полицмейстер, как видно, не слишком ими и вскоре отцепился. Ночью кто-то взломал дверь в гимнастический, имел два входа – из стонущего от стоптанности коридора и с заднего двора, целостность всех матрасов для кувырков. Через день к доктору человек, подозрительный, сказал является разъездным клерком товарищества на вере «Царствие небесное», нынче собирает щедроты на устроительство ледового малгорера на Красной. Доктор опешил от столь дерзких, ещё более опешил, клерк сказал, явился по вопросу финансового вспомоществования, до него дошли, будто лечебница или её благотворитель имеют намерение поучаствовать в меценатствии залития и закупку коньков. Доктор как мог скоро от прилипалы, вцеплялся в ногу бристольским крокодильером. Вся мрачная эксцентричность сбила с толку, в ноги к благотворителю, перенёс всю ручательства, сказавши в качестве последнего упования, готов отслюнить катенек, что бы доктор не предпринял. Пациенты волновались. Не привыкли к частым хлопкам за устоявшими перед экспертизой. Самих не яростно навещали, кроме Исы, жена редко за пределами сада. Ещё к Арчибальду, но к нему и того. Доктор в крепкой задумчивости. Все рассуждения, однако, к тому, должно кончиться собой. Испытывал крайнее обеспокоение, явились двое, мужчина и эфеб. Матёрый, назвался Лукиан Карлович Прохоров, говорил, парубок, назвал Л. К., молчал, изредка за локоть сжимая спутника. Лукиан Карлович, показался доктору учтивым, от чего напугался более, так же не без экивоков, в сравнении с обер-полицмейстером всё же более. Доктор понял, в первую очередь имают, не являлись ли к ним за последние несколько с оружием, могло быть скрыто, может и без, возможно со следами нападения на лицах или телах, вроде синяков, крови и прочего подобного в сочетаниях. Возможно при виде могло создаться впечатление, побывали в давке или были затоптаны. Два последних наиболее в. Доктор вообще перестал что происходит, отвечал невразумительным мычанием. Лукиан Карлович тогда, вероятно воображая, заведующий психиатрической и сам не чужд, ещё раз терпеливо объяснил свои, начав с, оба частными, расследуют обстоятельства одного секретного политического, довлеет над лимитрофом. После ухода, буквально на другой, вокруг ограды лечебницы исчез весь снег. Убрали сугробы в радиусе семи шагов превышающий радиус дендрария, переместив обилия в терриконик, завуалировав психдом в зимнюю изоляцию, из доктор пробивал до вечера, сменяясь с дворником. Сестра в это силилась успокоить смутирующих, при том, предстояло заштопать множество для кувырков. Ещё через две доктор, лишился способности обыкновенного и размеренного во времени, наблюдал явление к лечебнице Л. К., на раз в одиночестве. Балансировал на козлах санного экипажа, через силами йотунов, меридианил калитке, скакнул на крышу, оттуда обозревал, розарий и прилегающие. На другую ночь точно такую обер-полицмейстер, ввиду долгой афакии забвению, однако претензии в адрес лечебницы не оставил. Страшно напуганный и изумлённый всей этой чехардой, доктор в очередной допросил сестру, протекцию ночевавшим черницам и, снова не добившись вразумительного, решил перевозить. С этим к благотворителю, тот между делом, есть пустующий в Солькурске, можно переустроить для нужд. Доктор согласился. С сестрой стали паковать, забашлять подсобным. Решили, сестра с пациентами на поезде, выкупив весь почтовый почти не имеющий окон, респиратор распространения и надлежащую изоляцию душевнобольных от душевноздоровых, доктор и Серафим с двумя фургонами, доктор сам должен одним, Серафим на экспедиционном подхвате. Сперва хотел Ису Дзотовича, не чужд арбе и ишакам, при зрелом усомнился в неминуемости в смысле нусо-солдафонских бесовщин.

У Принципа в жизни три келоида, к значимым, один в исходе несообразного ночного наваждения и полумножество, считались второстепенными. Относящимися к экзистенции рассматривал три. Один плотской натуры, на ладони, в юности, во время московской, требовалось посмотреть как выглядит дьявол, другой энтелехистический, после, бросил о дно жизни отец и третий на вымороченных из глубоких садков предрассудков и параллельных философий часах, шли в обратную. После долгих саддукейских уговоров сработал один немецкий мастер-временной коллаборационист. Часы были третьим яичком его тела и длинная вмятина-царапина, однажды пересёкшая крышку с тремя переплетёнными в корзину для грибов небесных драконами, стала ещё одним на полуизничтоженном вторым случаем Принципе. Произошло осенью-красными пятнами на всём, едва не ровно за год до описываемых. Обыкновенно не брал с собой именно, собранные стариком-фальшивым слепцом-немцем, притворялся, швейцарец. Спешил подсмотреть убийство и принять капли сверяясь с другим репетиром, в некоторых местах серебряным, не столь ценным для научной мысли. Пришлось заложить, за деньгами к нашедшемуся отцу-полумиллионщику не желал из кадастровых, средства безотлагательно, как и справляться о времени того или иного. Понимать по обратным не умственным экстемпорале, делом шаблона. Всё веслом от «12», откладывать сколько минуло, но в. Шёл по улице с выпущенной из жилетного и вспоминал этот аннуитетный сон. Тут надо же такому, на глаза дворник и не с метлой, не с лопатой, не с арбалетом, а именно с. Дворники Принципом за богоизбранный народ, предписано находить мертвецов или, хаял в склерознике Горло жирафа, срез квазибуржуазной массы. Многие из находок маммалиолит самоубийц. Принцип, сам не понимая зачем, двинулся за синим халатом с пропито-вышколенной начинкой. То есть двинулся-то из-за топора, но каков был познавательно-назидательный урок с продолжением, готовился раставосить. Борода, нечищеная бляха, драный халат, войлочные валенки, слежка, поворот в переулок, побуждения к сему, мусорная свалка, отражение всех натур в единственной, неприметная дверь, кособокий перманент, свет разной направленности, невидимые чучела, подвальные отверстия, переживший всё прочее стан, вынужденное перекошение, страшное, бросок через бедро как выдумка учиматистов, увёртки с топором и шеей, драконы предчувствуют опасность, спасение, собака в грязи и пыли, вожделение деревни, снова борьба, часы в жилетном кармане, нечто вроде поступления товара, плач бородача, нечем самоубиться, не плохой и не хороший год, изъятие топора, занавес. Ответ Вердикта: ты, Ятреба Иуды, будешь испитой на карте Ирландией, ты, Темя на пяте, Францией времён Бурбонов, ну а ты Россией-великомученицей. Ступайте и возвращайтесь завтра, станете тянуть билеты, а я послушаю. Довольно странный, не самый странный в мире, на том распрощались. Выйдя и миновав заросший вердиктов, Темя на пяте и Ятреба Иуды остановились и с недоумением на Принципа. Что, усмехнулся, вам наш новый марвихер-гопник тоже вытащил палки из колёс? Во-первых, он пока ещё не дал своего, Ятреба Иуды, проверяя, не появилось ли у него в распёртом жилетном кармане леприконового золота, во-вторых, что это за кунштюк? Ты Ирландия, покажи, что тебе промозгло, ты Франция, покажи, что ты Лазурный берег. Что мы должны ему влепить на наречии? Я бы на вашем месте влепил ему ботинком. Вердикт любит всякое такое, ну и какой-нибудь поворот про истинность в старых событиях, в Ирландии святой Патрик освободился из рабства через взятку, во Франции едят говорящих улиток. И где мы должны к завтрему эту истинность, Александрийская библиотека сожжена до степени опалённых бровей Каракаллы? Наутро все трое в новый куб городской имени Юсупа Иессеева. Дед Принципа по отцовской, к концу бурленья, пройдя к тому всю Отечественную, сделался дезавуированным адептом литературы, заведя необязательные с Гоголем, Жуковским и Пушкиным и для провинциального Солькурска большей знаменитости лубкословесного колюра было не. Книги в комплексе инжсооружений собирать давно, только узнали, в некоторых описан личный опыт и наблюдения собственными глазами, там покатилось, карамбольный шар на Москву. Тогда же и для этого же сооружено, один раз пришлось сжечь и один отдать на разграбление в память о всё том же египетском бедствии. Высокое, с готическим порталом, та библиотека напоминала более костёл-облепленный камнями орган. Новое, уже раздавшее долги своих полоумных директоров возвели на Московской, между Садовой и Золотой. Внизу у конторы распределителя заплатили за пользование каталогами и работу библиотекаря, станет разыскивать ненадобные им тома и надеяться, среди попадётся надобный. Прошли в бельэтаж, пропали. Вердикт встретил любезно, но строго, торжественно, но не веря в успех шевеления их извилин, велел усаживаться и начинать. Первым Ятребу Иуды. Рассказал прихотливую, свёл двух великанов, жену одного из, тупоумие, метафизического младенца, каменные столбы на дне моря и Шотландию. Теперь ты, Вердикт Принципу, отчего-то оставляя Темя на пяте напоследок, как будто предчувствуя, готовит бомбу-анахронизм. Не стал оригинальничать, явил про чёрта, Бога, луну, солнце и лихоимство, уже, кажется, от самого себя добавив тень, чтоб избежать очевидной банальности. Ну а теперь ты, Вердикт к Темени на пяте, поёрзывая. Обратился к Принципу с челобитной дать подержать дневник Горла жирафа, когда с несколько недоумённым исполнил, Темя на пяте почти сразу нужную. Зверь десантировался в Жеводанских горах, графства Лангедок в 1764-м. Прозвучало как приговор всему Солькурску быть просвещённым клоками. Как раз в том году парламент Лангедока распространил на территорию провинции решение парижского, по орден иезуитов объявлялся распущенным и всякая его деятельность прекращалась, как пыль, вычищенная из глазниц Игнатия Лойолы. Роспуск столь въевшегося под кожу ордена многим показался деянием кощунственным и в обрушившемся тогда на Жеводан зообедствии, жертвы усматривали этакий бич Божий-вопрос, как мы теперь без этих безумцев с крестообразными сердцами. Иезуиты же, ещё будучи при власти, всеми правдами и неправдами выселяли и гнали из мажеридских селений гугенотов. Однако же из Лангедока они не исчезли вовсе. В Севеннах роилось ещё порядком. Протестанты были озлоблены, питали ненависть ко всему окружающему и очень возможно, под видом зверя скрывалась шайка потерявших всякий человеческий гугенотов, мстили католикам, вставляя конечности друг другу в отверстия и превращаясь в зверя со множественными умами. Итак, в самом начале июня 1764-го, на молодую женщину-простушку из Лангоня, пасла в горах коров и смотрелась в озеро, напало странное существо-постигни-без-новейшего-бестиария. Обликом походило и не походило на волка, по её донёсшимся до других словам имело вытянутую голову, пышный хвост, громадную пасть с этакими сякими зубами-веточками и чёрную полосу вдоль всей спины. На волка мало, да и променадирующие поблизости собаки, отнеслись спокойно, а ссались-то они всегда. Женщину спасли боевые коровы, сдвинув протазаны, двинулись на пастбищного безбилетника и тот бежал. Следующий наскок через месяц. Уроженку селения Аба нашли растерзанную и с выеденным чревом. За ней последовала юная особа из Пью-Лоран и мальчик пастух из деревни Шерал. После череды слухи о недрессированом индрике, исчадии предместья ада и кузене подобревшего Цербера, распространились повсеместно и крестьяне принялись вооружаться и делать из папье-маше гульфики. Самым распространённым оружием был балисонг, примотанный к концу длинной палки и ею же управляемый. Между тем в Жеводан стали прибывать лучшие охотники-потребители бурбона на волков из близлежащих земель и сонных пещер. С егерями, конюшими, псарнями и натасканными на челночный бег лошадями. Все решили, зверю не удастся из оцепления, вздохнули свободней. Результатом стало уничтожений громадного количества волков около Манда, Лангоня и высоко в горах у Рондона и все недоумевали, откуда здесь вообще завелись волки без чепцов, это ж почти сказочные. Ходили слухи, один из растерзанных убиквистов отличался устрашающими и явно принадлежал к существам не ведомым тогдашней хромой на обе ноги науке (Исаак, не в обиду). Его и сочли тем самым несправедливым зверем, а кюре деревни Люк, раскинувшейся подле Лангоня, как будто у него был диплом зоологической Сорбонны, даже выдал охотникам особую грамоту, подтверждавшую, волк, убитый в землях его прихода, намного крупнее своих собратьев. Однако же 26 сентября убита тринадцатилетняя девочка из прихода Рокль, при обстоятельствах, свидетельствующих о полном здравии и ироническом настроении зверя. 7 октября история повторилась и тогда ни у кого уже не осталось предубеждений. На следующий день чудовище напало на подростка, но тот сумел оборониться сверканием своего мастихина. Нападения продолжались несмотря на непрекращающиеся облавы. В середине ноября в Жеводан прибывают всегда пьяные драгуны, которым не нужен бурбон, но нужны крестьянки, все подумали, одна весть об этом удар из решающих. Драгуны не помогли. С приходом их, зверь малость поутих, ну разумеется, он же уже тогда понимал, что это почти драконы, но в декабре вновь возобновил свои штучки, словно спущенный с цепи. Совершал кровавые вылазки по 2—3 в день. Весною 1765-го нападал приблизительно через один, но люди уже пообвыклись, каждый множество раз представлял себе встречу со зверем, уже не катила для горцев такой скоропостижностью, не повергала в былой ингибитор. 20 сентября лейтенант де Ботер запикадировал гигантского волка-людоеда и нападения уж как-то очень хитро прекратились. Все решили, конец и проклятие снято, но 2 декабря зверь объявился вновь, напав близ Бессер-Сент-Мари на двух менее беспечных, чем их родители, детей. В это второе пришествие нападал не столь часто и 1 ноября, убив мальчика по фамилии Олье, снова ушёл в отпуск, по-видимому, пещерный. Всего за конец 1765-го и 1766-й год совершил 41 нападение, из которых 41 было действительно нападением, а не двукратным расшаркиванием. Потом его не было в течение 122 дней, то есть до весны-красны. 2 марта 67-го убил мальчика из деревни Понтажу, в коей подрасслабились и возобновили службу пирожковых курьеров. Вновь приступил к кровавой церере, со временем грозился затмить свой самый плодовитый 65-й, но, наконец, был умножен на ноль местным охотником, Жаном-пройдохой-отцом Шастелем. После этого зверь более никогда не появлялся, что нехарактерно и преждевременно. За всё время разговения накрыл 230, 123 из летально. Темя на пяте умолк, сражённый собственной значимостью как чтеца не уделяющего внимания выражению, но сути. А нельзя ли подробнее остановиться на его? – Вердикт, как будто они репетировали. И куда потом девался труп? – следом Ятреба Иуды, как будто они не спроста ходили пару раз под руку. Принцип всё мотал на ус и строил версии. Жан Шастель, будучи чрезвычайно религиозным и скрытным человеком, зарядил своё ружьё серебряными жаканами. И вот на привале, случился во время одной из облав в час угнетения всем, к нему на поляну выскочил гигантский волк с обманчивой улыбкой. Шастель дважды выстрелил в и сразил наповал. Что до трупа, долгое возили по деревням, не озаботившись прыснуть формалина хоть на кончики ушей, показывая жителям в искусственной стометровой пещере, в конце аттракциона объявляя, со зверем покончено навсегда. Потом набили чучело не имеющее шансов, но сделали и это прескверно и король Людовик-сизый нос, терзаемый скверным запахом, велел выбросить на свалку истории позади дворца. Темя на пяте ещё малость. Но тут интересно другое, водил пальцем по строчкам дневника полностью те затмевая и надрывая страницы. Субчиковость младшего сына Жана Шастеля, Антуана. Для Жеводана контровик удивительный, житель Атлантиды для Кукуевки. Много одиссеил, в полоне у алжирских пиратов, N лет в Африке среди туземцев-берберов, перенял их привычки в отношении к иноверцам, деталям молитв и шиитам. Возвратившись, поселился особняком на горе Мон-Муше, разводил собак и обладал необычайным талантом к, та-да-да-дам, воспитанию в животных покорности. Однажды все трое Шастелей, отец и два сына, были посажены в тюрьму на несколько месяцев. В это время, та-да-да-дам, прекратились и нападения зверя. Все связывали с убитым де Ботером волком, но как знать, мои вы безмозглые лоботрясы. В ноябре же 65-го Шастели отпущены и нападения возобновились как здравствуйте. А после окончательного убийства зверя в 1767-м Жаном Шастелем, его сын Антуан пропал без вести и более не объявлялся, проклятый оборотень, даже для чучела не мог постараться. Судите сами. За всё время зверь не угодил ни в одни распластанные зубы, не жрал разбросанной для него антрекотоотравы и на задних лапах ловкостью уходил от всех бестолковых облав. Так же с рукой на холке несколько раз видели какого-то макабриста, разумеется в капюшоне, это ж Севенны. Темя на пяте окончательно или кончилась запись Горла жирафа. Вердикт согласился вступить по контракту и с тремя оговорками, известными так же, как и суть дела.

Доктор под жопу тот, перевозил главные смыслы. Старинный посудник из кабинета, машину, решала судьбу яиц, карты наблюдения за, многосоставной ящик для, сложносоставной ящик для медикаментов и переносной несгораемый с главной ценностью больницы, после машины для яиц, психоредуктором. С ним Серафим, их фургон задним. Передним, содержащим всякую безделицу, халатов и кальсон пациентов, постельного белья, подушек, одеял, разобранных кроватей и собранных тумб, занавесок, смирительных мантий, чайников, вообще всякой кухонной, заправлял нанятый ямщик почтовой службы, знал дорогу. Доехали до Тулы, без обсадэксцессов, доктор с непривычки сильно измочалился трястись и следить за лошадями и чрез их уши за удаляющимся пропойцей на горе из больничного вретища. Катил бойчее их, то и дело из виду, дисциплинированно на развилках. Мороз потрескивал, похрустывал под санями раскатанный, из рта сочился, Серафим, придавленный ответственностью, не смотря на скверный, в общем-то, то и дело доктору флягу с коньяком, пополнял запас оборачиваясь вглубь и отворяя дверцу ставленого поблизости от козел, держал докторскую рукавицу, когда наливался. В Туле заночевали и рано утром встали на Белгородский тракт, эстафету из Москвы в Харьков, оттого и зимой не терялся, снег во всей протяжённости, как раз через Солькурск. Обедать в городе Мценске. Помимо него до Харькова четыре станции, во всякое непременно наличествовать не менее шестнадцати мустангов. Орёл, Солькурск, Обоянь и Белгород. Мценск совершенное провинциальное захолустье, сопровождаемое кислыми сведеньями вроде, имеется деревянный водопровод длинной едва не версту, впервые упомянут восемьсот с чем-то назад, имеется 1669 деревянных, большинство из, как видно, теперь снегом по венцы. Во время обеда на почтовой, доктор, по зрелом прогоне, перед отъездом заключил с московским управлением, входили сисситии и вечери, перемена сивок на станциях и кипение в тепле, пусть и дороже, затратил столоваясь где придётся и где придётся лизоблюдя кузнецам, во сто надёжнее, сообщили, проведение через Мценск Московско-Солькурской железной, должен пройти почтовый с прочими, разорил хлебную пристань. Серафим известие громким смехом, невразумительно поражаясь вакансиям, завёл для всех дит, полагая, очевидно, калачовый дебаркадер одним из таких хитросплетённых. В общем и целом Мценск покорился не без странностей, без вредительства. Извозчики распрягали сани и сами вместо, как будто нагрянула Екатерина не первый номер, но и только. Следующим этапом отрезок Мценск-Орёл. Всё гладко. Та же искрящаяся, хруст и скрежет, по сторонам заснеженный лес, не обретшие приюта медведи ломали спинами берёзы, драли когтями дубы, волки и лисы вступали в сложные и направленные далеко в будущее, деля угодья, считая, сколько в каждом заячьих и барсучьих нор, рассчитывая коэффициенты вскармливания путём деления произведения от количества следов потенциальной в промежуток между снегопадами и числа обглоданных снизу на количество детёнышей, птицы, остались зимовать, торговали белкам перья и отвалившиеся клювы, призрак птеродактиля составной тенью над трактом, проверяя везде ли убран и обещая скорое возмездие, лесники берегли по избам валенки, кому не повезло, устраивали охоты для ближних генерал-губернаторов, скрепя зубами на их сующих везде свой нос придворных магов. Когда караван лечебницы почти Орла, по плану очередная, миновали сборище в меховых мантиях и колпаках с оторочкой, жгли костры неподалёку от тракта, дожидались ночи, сверяли списки прибывших, громко ругались, отпуская в адрес преколкие и размахивали посохами, напоминало выездное боярской при Иване Хмуродейственном. На самом пресловутые в лесу дабы рассмотреть изрядный колядку, целью поимка лемура птерозавра. Лавировал так, могло видно и из Орла, психиатрический караван засветло. На пути к почтовой пересекали по горбу на подпорках значительную жилу, несколько меньше Москвы-реки, Ока, роковое для доктора. Из под моста одна за другой, возмутительно размахивая руками и отклячив зады пять монашек на слапах, заглиссировали вдаль по ропаку. Доктор до того испугался, до того нашествие вывело из умственного экилибра, отпустил вожжи, утратил над савраской и устроилось так, потянуло вправо, к кромлеху моста. Не отрывался и Серафим. Вправду сцеплялся языками когда ночевали в их, но это те же, затруднялся, теперь до рези в, возбуждал и искрящийся снег, в строгий косяк, ускользающий в перспективу. Полуроковой взнуздыватель в отставке остановил перекос, путешественники ничего не и не внимания на окрик, не один. Скрылся передний, доктор всё не мог и явиться в себя, пока мужик не вторгся в личпространство и не пихнул в бок. Переезд тринадцать назад, с того и до 1878-го в Солькурске. Что там слышно об оркестре призраков? – Серафим в беседе с доктором. Ничего не слышно. Вызвали, едет. А с хором ли? С хором связанным в гурт, чтоб не разбежался. И когда ждать, отец родной? Мне же надо знать, как своих подгонять, чтоб роли учили. Да какие там у тебя роли? Всего слов у тебя более и у Иуды-распутника. А его Натан играет. А его подгонять не хитро, он и так всего. Ты его припугни, он всё и вызубрит как правила пользовании ватер-клозетом в землетрясение. Серафим вновь наливаться аффектом, отравленное яблоко желчью. Эта ремарка, розданные роли помянуты в духе отцовского пренебрежения, функцию похожую на, Александр Попово-Лиховский на Готлиба Салема, католические догматы на Иоанна Палеолога, Витовт на жителей Вязьмы, табориты на городских советников Праги, крестьянский союз «Башмак» на епископа Франконии, война Коньякской лиги на купца первой гильдии Нерсеса Таирьяна, Непобедимая армада на жителей дна Северного моря, Токугава Иэясу на род Тоётоми, «Уранометрия» на Исаака Ньютона, криптоархеологи Готланда на культуру Куикайс, империя Моголов на Биджапур, Ерофей Хабаров на неизведанность, материнская пуповина на Уильяма Картрайта, Уильям Картрайт на придворных дам, братья Лихуды на неграмотность, братья Гримм на траппистких монахов, братья Монгольфье на рекогносцировку, братья Люмьер на театр Кабуки и братья Райт на доброй памяти Монгольфье. Поднаторел в беседах с лепилой, непременно бывал дерзок и силился вывести. Даже Серафим, своим воспалённым и худым уяснением, кургузит выверенно-нарочно, давно решил поддаваться на его амокические провокации, только если сделается большая поскандалить, в последнее научился преобразовывать в язвление. Плоды пали с ветви, ограничился сдержанным гневным склонением, развернулся восвояси. Раньше бы накинулся с маховиками, ни тулова ни лика. Сегодня на артельной сестра подняла странную как её оболванивание. Глория без чуткости Серафима, увёртывалась после ночной, решила выкручиваться сама. Криптостатистика за год, все пали полукругом, от слонов погибают двести человек и трое начал. Как это от слонов? – Карл. Слоны за год раздавливают двести человек. Совсем, до смерти, сестра. То есть как это раздавливают? – всё Карл. Садятся своими серыми задницами в складку и давят как ты муравья в саду, не снёс тугоумия Серафим. Что это за люди, которые позволяют на себя садиться? Да вроде тебя. Серафим откинул клисмос, прошёлся вдоль венского полувольта, заложив за опеку. На предвозвестие сестры о немедленном на стацию не отвечал. Вон, наша сестра сидит у тебя на шее, ноги свесила и радуется, что ты такой лопух. Она тебе говорит, сходи, собери всех в театре, так ты идёшь. Она говорит, ты, Карл, проследи, чтоб сегодня Иса не отдавал свои лекарства Натану, так ты следишь, лезешь к Исе с увещеванием которое тебе недоступно. Это ведь должна делать она, а делаешь ты. А теперь ещё и спрашиваешь, что это за люди, которые позволяют на себя садиться. Серафим, немедленно на место, сестра. Иначе я удалю тебя в спальню до самого ужина. Горох с этой жареной рыбой называется у нас ужином? – скривился, но всё ж уполовинился. Потом всю ночь комнату проветриваешь, добавилось тише. Карл, милый, ласково к нему сестра, продолжай, что ты хотел сказать про слонов. Однако расклеилась. Первая потуга ввести свою на анализ, провал-фиаско-мортале.

Шёл час Свиньи, эвфемизмил Ятреба Иуды, в виду промежуток с девяти сорока вечера до одиннадцати сорока. Что так мерят монгольские буддисты пришлось едва не под пыткой голодом. Ятреба Иуды, Вердикт и Темя на пяте в грошовой коляске, больше примет нежели на Ноевом ковчеге, дожидались таинственно скрывшегося за поворотом дороги Принципа. Поворот облюбован кустами, стагнация надёжно и без листвы, переоблекание гистрионов. Ятреба Иуды с козел, высота коляски вдвое минус два вершка, прошёлся вдоль красного плинфного, проводя рукой по дерябой с водоклювами. За забором, в глубине вертограда жёлтый трёхподклётный с тёмными окнами. Светились два, соседствующие в последнем. Одно и интенсивным, второе пасмурно, речь ипохондрика о выздоровлении. Соображал, сообщающиеся комнаты, с ослабленной позицией в другое. Сел бы ты, да не прохаживался как удвоенный индюк, из коляски Вердикт, притворяющийся, благонамерен. Вступив в шайку, сразу претендовать на роли. Темени на пяте на иерархию пох, по экстракту более привык подчиняться, Ятребу Иуды положение дел ставило в апперцепционного недовольства. Ещё терпел и не вступал с Вердиктом в открытый на животах, присматриваясь сильно ли втягивает свой соперник-притворянт, но и сносить далее попытки сгрести звёзды его Зодиака в стакан и раскинуть хаотически, не намеревался. Моё треклято-выщербленное дело, ограничился теперь только, выведенным сквозь зубы. Дело у нас общее, так уж… начал было, перебит. Смотри не взорвись от газов втягивания, вшивый ты сумоист, уже колёса под тобой трещат. Вердикт, после отповеди, с велениями не возникал. И сам Ятребу Иуды, сколь прочен и можно ли подвести под собственное. Принцип появился в Быке, махнув Ятребе Иуды на облучок, сам внутрь. Велел домой и затих, сказав, по прибытии, не повторяться по два, бытование не повредило нескольким вроде Фридриха Мооса, шкала твёрдости раньше на три, Генриха Шлимана, и так понятно, Марии Стюарт, против голосило в два меньше. Правивший бутуз слышать не мог, мог видеть, если не увёртываться за дорогой. Вердикт пускать к себе отказался, сказавши, только когда легавые совсем в уши лаять начнут. Принцип, приуменьшая и преувеличивая, новелльнул о давешней кощунственной облаве, но доброхотства и опаски за будущее не. И самому более у себя под вальмой, в захолустном с муфелем, сжигалось ощутительно. В мансарду по одному. Коляску как бы бросили подле будки городового у подземельного, Принципу знакомцем-до-рукопожатия, за иоахимсталер средство костотрясения безвылазно. Первым хозяин, остальные по явлению не топтались перед запертой, не обдумывали, как обнести соседей. Следом Темя на пяте. Далее, после недолгих и взаимного уступания, Вердикт, последним, с некоторым – Ятреба Иуды. Света велел не, не мерцаь их зловещие улице-вечному резиденту, во мгле рассеялись. Ну, говори теперь, к кому ездил? – из своего немедленно сделавшегося паучьим, Вердикт. Ездил к одному, сговаривался о нашем. К наводчику-обскуранту что ли? – Ятреба Иуды, давая понять, и он не рукомойник с перекинутым полотенцем-буклями, вправе курлыкать с интонациями. Нет. Послушай, Принцип-водящий за нос сам себя, давай уж мы не будем тянуть из тебя по непонятному в отрыве от других, а ты сам складно сбрешешь нам, что за дело ты удумал, какая выгода от него поступит в карман, что нужно делать-убивать и кто будет это делать-алибировать, Вердикт потёр руки и катнул извлечённый из кармана серпантин. Нужно украсть оркестр и хор, Принцип, отвечая на дальнейшие в манере вызванного на сеансе столоверчения духа.

Пересечение пациентами лечебницы зала стукопредвкушения вызвало. На всех кроме, от страха обездвиженным за пределами стационара, точно умер от разрыва, смирительные подстепками на копчиках, узлы к поясу позади идущего, дружная галерея несуразных заключённых-лапочек. На всех наброшены казённые полушубки, у казённых шапок уши у щетины, кроме Исы. Поданный им почтовый без явного присутствия портальности. На сфенолите в нескольких абрис похожего, однако чрез невозможно поселить подопечных. В состоянии глубокой внутренней паники, не смея оставить вверенных без пригляда и не имея в обозримых кого-то, отвечал за вагоны, тем более кого-то, отвечал за почтовые, схватила у проезжавшего по перрону водовоза пальстаб, потом схватилась с самим водовозом, вступил в бой за имущество, прекратила схватку, пациенты разволновались и один начал плакать, заплатила водовозу за пользование, с условием, не потеряет из виду. Водовоз остался ждать, в то, балансируя на водоразделе платформы и клифа к рельсам, рубить почтовый, желая образовать подходящий для проникновения. Пациенты от громких ударов и лязга ещё сильнее, расторгли вереницу, плакали уже двое, прочие по сторонам и помалу, вероятно сами того не, разбредались. Сестру захлёстывало отчаяние, удары всё более соскальзывали не причиняя, то и дело озиралась на подопечных, сама прослезилась от ледяного и при очередном взгляде на пришлось оставить рубку, броситься сгонять в психогурт. Каждую секунду боялась, поезд тронется, они останутся здесь и погибнут, возвращаться в покинутую лечебницу не. Интердикт доктор, негласно запретили пациенты. Наконец водовоз взялся, сперва удостоверившись, ответственность за порчу казённого сестра на себя. Только совместил пальцы с продавленными в топорище, несколько пациентов к его бочке и стали отхлёбывать. Сестра бросилась отгонять, глядя вдаль, на локомотив, высматривая особенно яростный из, знаменовал отбытие. На входе в вокзал курил служитель железных, в серой шинели с красными погонами, задумчиво наблюдал, в почтовом дебатируется. Сестра было к нему с мольбой остудить пыл машиниста на какое бы то ни, но пациенты, лишь только она ослабила, опять к бочке, тут их заметил сам и с занесённым топором снова пошёл вступиться за своё. Не достигнув служителя метнулась обратно, покосившись на локомотив и утирая всё выступавшие, отогнала пациентов от, подогнала тех, разбрёлся, умолила водовоза возвратиться к устройству двери. В это время служитель в снег окурок, немедленно в том, запахнул шинель, поднял воротник, опустил и завязал под подбородком края форменной, неторопливым, но угрожающим стал нагнетать. Сестра пока этого не, силясь в кулаке разбредание, в особенности в сторону бочки, дым из трубы паровоза и оценку продвижения работ по устройству. Чем ближе к ним служитель, громче двое и норовили разойтись в, хоть неосознанно, остальные. Дорогу заступил Иса. Хоть вышел из состава вереницы, вышли из все, уничтожив суть слова в отношении, руки по-прежнему связаны за спиной, защитнику ничего не как боднуть служителя в грудь. От Иса тулуп, враг сбился с дыхания, но не утерял ультимативности, на несколько мгновений приостановился, однако стал ещё злее. Наотмашь Ису по лицу, от слетела шапка, видя, пациенты рассеялись ещё, двинулся к стоявшей у бочки водовоза сестре, только теперь заметила. Хладнокровно, в её положении, приближения, со всей ответственности бочку, опрокинула на ноги, хорошо внутрь пим, вокруг широким водостоем, медленно иератировать. В это водовоз закончил и обернулся к. Узрел крах понтона, утерю оксида и стоящего посреди всего ж/д-холуя. Побагровел, зиждителем, хоть перевёрнута в его и бросился, занося бердыш. Сестра не стала дожидаться чем у них всё, кинулась на посадку подопечных. Загнала плачущих, по одному тех, разбрёлся, в это дымосимптом. Сестра дикими по палестинам, ища Ису, решил пришибить в сшибке водовоза и келлермейстера, валялись в снегу, посредством совмещения мысков с боками служителя, из бедра торчал топор. Из вокзала полоскали шинели ещё несколько простукивателей, сестра Ису за связанные, потащила в первый класс. Вдалеке четыре монашки. У сестры времени обращать, галантно Ису в уже начавший движение почтовый, едва успела сама. На перроне остались кожух и малахай Исы – аллод лечебницы, придётся нести перед доктором. Сестра, не смотря на фордевинд чуть не из жути, голову через дыру в, смотрела как невредимые железоконторщики утаскивают обоих в вокзал. Мимо монашки с бантами шнурков на ключицах. Сестра несказанно им и ещё долго, пока поезд не начал медленный вольтфас, переобувались у места схватки. Оказались не в одиночестве. В дальнем от их входа гроулер конвертов с наполнением, оседлал развязный макабрист, флокуллы побеждают рыжиной кудельки, с любопытством сбившихся в кучу пациентов, отару инфантадо и издававших похожие. Сестра сильно при виде, поняла, не имеет права ошеломляться, протиснулась сквозь подопечных для сведѐния. Иеремия, приветливо рыжеинкогнито. Назвалась и сестра. Было хотела… Чрезвычайно разбежались вскоре преобразившись в череду среди, два или три особенно, вроде: «Кто вы такой?», «Как вы здесь очутились?», и «Вас что не заинтриговали топора снаружи, а если заинтриговали вы что, обратно на свою кучу, встретить там?», не успев определиться сообразила, чрез проделанный кое-что задувает, эффект становится нестерпим, начал поигрывать крайними из кучи Иеремии, отметила сестра, тоже с неудовольствием отметил. Проход устроенный водовозом уступал, шнырять мажордому, странно полагать, рубил в с эталонами из многочисленных уполномоченных комитетов империи, для деруньи в самый, из чего тампонозадрочку. Оттеснила подопечных в дальнюю, сколько позволял сугроб, посматривая на и посылая намёки, не плохо бы сойти со своего прессшпантрона, оказать, то и вообще принять на себя доминирование предприятием по возращению припёка. Ржавый невозмутимо то за пациентами, то на сестру и нижние пределы стога, то утыкался в складки, с некоторым недоумением сестра, из конверта. Вперившись в пересменку, на этапах одоления кучи несколько вскрытых и разбросанных без содержания. Господин Иеремия, сестра, нам, видимо, придётся как-то совладать с этой дырой… Намеренно многоточье. Видимо придётся, согласился Иеремия. В таком случае… Мадам, я не смогу заткнуть её своей задницей. После отповеди не сочла нужным, мадемуазель. Обретя ассистентаа в лице Исы, пациентов в тесный лимб, сами жались, пот с термодинамикой, безапелляционно откромсав от эпистол, с одного пожирнее тулуп, двойным спинослоем заткнула сколько ста̀тей, свела до оторванной форточки. По прошествии часа или около менялась с Исой, оба тулупа и шапку, сама нежиться к пациентам. Иеремия во всё время не в банде, время от времени вскрывал и почитывал, при скверном посыле из узких зарешёченных под верхним дребезжанием. К ночи пациенты сидели в погоне за компактностью, время от времени пьетировали, подвывали, не утратив охоту бормотать, Иса всякий, сестра хотела сменить, противился и зло смотрел на Иеремию, чем дальше, тем меньше внимания на их кодлу. В Туле и Орле короткие гемостазы, на обоих норовили взять приступом билетёры, как видно по телеграфу сообщено о карамболе на московской рельсотеррасе. Первый раз сестра и Иса отбивали ногами сующиеся головы, пока состав не тронулся. В Орле к полезли основательнее, с учётом тульского отпора. Иеремия нехотя слез, как будто заслышав шаги гонителей издали, пристроился. Когда внутрь вместо головы ружейный ствол, с перрона, как видела сестра, нацелились из кулеврины, наготове. Выхватил ружьё, сажать наружу, не заряжая новых и не перезаряжая. Прицеливался и жахал. Выстрелов около семидесяти, сестра отдохновение в подсчёте. Когда тронулся, Иеремия выкинул в дырку, сказавши, «оказал посильную», обратно на трон. После Орла Солькурск. Встречали доктор и Серафим с арбалетами, однако в Солькурске вокзальщики уже не той юрисдикции. Доктор большим знатоком арбалетов. Хороша та, если выламывать из тела, выдирает кусок мяса, а не ломается древком, в назидание по случаю и без. Большим знатоком арбалетных стрел, иные недалёкие лучники из леса болтами без внятных гаек. Зачем её вообще, когда она уже в теле? – сестра однажды. Что бы легче стягивать одежду. Сестре самой пришлось освоить арбалетно-болтовую и носить короткие панталоны из тетивы. Сноровисто вкладывала в желоб, поплёвывая в нужные места механизма, взводя все рычаги рывками. Должно быть во времена, с убитых стрелами стаскивали, таких ещё не выдумали, этот не переломится и под тяжестью взгляда верблюда, подумала. Учебный арбалет, отравленные ядом стрелы и просвечивающиеся мишени закуплены лечебницей, доктору стукнуло в голову исцелять Натана от страха посредством стрельбы по несанкционированным целям, колонна под Плевной, шпионское сборище у стен Варны, изобретатель сетки рабицы. Днём опять репетировали. Перевоплощённые за длинным верстаком на Мельпомене раком, молча поднимали и опускали стеклянные, из больничной столовой-ущерба. К премьере у доктора выпрошена глиняная. В центре кутил Серафим. Психитарическую голь порфирой с рукавами Пьеро, составлена по большей из простыней. Драматург, приходилось встревать и режиссёром-демиургом, приверженцем невидимосеквестированных репетиций, всё проговаривается и отметается каждый как в генеральный. Окрестил «Тайна вечери», играл Иисуса, роль Иуды после внутреннего тайного голосования Натану, проверенному адреналиновому артисту. Прочие безмолвными апостолами, несколько в меру апокрифических только у Карла и у Исы. В дни сочинения, много мучился с определением всех лингвистически-симеотических заскоков-жирных туш, на коих разворачиваться. Библейские вирши очень уж, чужие пальцы на ногах и тяжеловесны, обращённая в магометанство Луна. «Пийти от нея вси», «сие творите в моё воспоминание». С такими не будет живости-изумления, интереса-прозрения и конспиративной лёгкости. Семантика пропаганды и без того больше чем доступно обывателю осмысления, ещё и нагружать зрителя языком-издевательством над языком. Но с другой, раз взялся разыгрывать столь известную в узких библиофилов-пейсеносцев, будь добр соответствовать, повести «Нос» соответствовал нос. В конце концов, после долгих раздумий-унижений и терзаний при помощи тёрки для брюквы, нагибаний за мылом и наблюдений за полётами, вывел речи Христа и Иуды обоими, остановился на современном диалекте церковных подворотен. Он автор, значит волен как ему помстится, они бы ещё потребовали от него ознакомиться с первоисточником, они бы ещё стали доказывать ему, что существует нечто вроде первоисточника. Начиналось с того, Серафим-Христос объяснял ученикам смысл омовения ног не рабами, нанятыми за счёт пожертвований их секте, а им самим с помощью уксуса и средства от грибка, нейтрализовали друг друга. В этом есть величайшее смирение и кротость, именно так, но противоположным образом вы должны относиться друг к другу и узнавать друг друга по этому смирению и по любви к спиртным духам. Вы, омытые водой духовного учения из источника жизни теперь чисты как античные свиньи. Не все. Серафим знал, на самом деле, если применимо к библейским, Иисус и его ученики во время вечери возлежали как на привале схоластики, как будто уже покрестили в свою веру всех первосвященников с елеем вместо мозга, облокотившись на левую, правую оставляя свободной для накатывавшей волнами необходимости теребления, в своём решил рассадить как на фреске да Винчи, знал об этом деле уж точно побольше всяких Матфеев и Иоаннов Крестителей. Истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст меня, торжественно и печально Серафим. Ученики по очереди спрашивать, не я ли, Господи? С особенным смыслом Натан-Иуда. Серафим научил, с каким лицом и интонацией должен обличаться, уже сводило судорогой лица. Ты сказал, Иисус. Заправил хлеб в вино, подал Иуде, сказал, что делаешь делай скорее, а то я сбегу. Иуда, отуманенный алчностью, не раскаялся и вышел из-за стола, покидая вечерю. Далее самое важное, но тут в репетицию вторгся доктор. На сегодня вынужден, хотя вы, как будто, ничем особо и не. Сегодня, если помните, о, что за оптимизм во мне взыграл под вечер, мы поминаем Арчибальда Дырявого. Об этом только Библиотека, примостился с краю стола, явно не иерусалимил с отдачей. Первым на ноги и первым вон, мимо ожидавшего других доктора, к флигелю несчастного и вырубленной бамбуковой роще-взлётной площадке душ пред. Так как умер, не то в Китае, не то в Тмутаракани времён Ратибора, не то ещё в какой-то криптопрогрессивной. Пошёл на это своими ногами со срезанными мозолями. Натан и Библиотека ибнами Арчибальда, в лечебнице замалчивалось, все трое древнюю фамилию-приговор Вуковар. Арчибальд худо-бедно разбирал ретивое болботание младшего, тот с удовольствием ведал ему переработанные до сличения со всем истории-фрагменты философии вечного чтения. Один Библиотека и огорчился. Доктор более трудностей с полицией, способ очень импозантен, могли счесть за душегубство. Не сочли, авторитет покойного благотворителя и после смерти, ещё одно лицемерие здешних, в виду не лечебница, устроителей, продолжал выситься защитной кругом всей. Натан отца не слишком или не слишком. Погребли тут же, на обыкновенном другие мертвецы скверно к самоубийцам, во время неупокоенности чинят издевательства и Библиотека поднял большой скандал, непрестанно отираясь под дверью докторского, чувствуя, внутри помимо прочих респектабельных вопросов решается о картографии ям. На дворе непогодилось, на дне Океана Бурь. Скверная нравом осень всё норовила излить дожди-облегчение пузыря, растянуть те от второго завтрака до бывшего не у всех полдника, дожидаясь, когда случится у всех, высыпая не землю не честные ливни, морось-расхождение с плесенью. Могилу Арчибальда – треугольный земляной холм с простым деревянным в изголовье, обступили недоумённые, сестра мявшая чёрную косынку, доктор-франт по случаю и вытянувшийся из своей каморки сторож, великий нелюбитель общества и взглядов. Когда все, слово было взять отчаянный терапевт, уже и прокашлялся, будто снова за мысленную контору-продвижение психиатрических хворей, перебил Библиотека-лингвистический варвар. Он в последние минуты перед боем очень, не находя себе немедленного спального места, ладони вскрылись испариной, глаза блуждали по лицам собравшихся, то ли поддержки, то ли сочувствия. Библиотека хотел. Дал понять с ясностью грабителя банков, в то же в духе оратора набившего рот голышами …умер от нас сказал скорбим. Сам понимал, несёт свою обыкновенную, сильно краснел, мучительно кулаки, взялся пальцами придерживать губы, один поместил в рот и прижал язык. Терпеливо ждали и смотрели на несчастного, но не один, едкий Серафим, не смел, ему явился иной угол зрения, вопрос в духе последнего человека: можно ли вообразить картину печальнее? В углу захолустного сада похоронен погибший в мучениях по своей воле и из ложных убеждений. Самый противный из дождей, осенняя умерла, кучка сумасшедших с недовольной жизнью женщиной, патологическим доктором и не выходящим наружу сторожем, паренталируют. Личину весталки, вообще не умеет, но любил покойного более остальных. Сказанным прочим плевать, даже собственному небастардному. Библиотека продолжал инквизицию. …я всегда помнить хранить о тебе и душе был верным и относился и терпением спокойно тебя забуду. Замолчал, все продолжали молчать, с высокого ветвления чёрная ворона-благовестница.

Ты, Принцип, говорят не сразу ко мне на старообрядческий поклон пошёл? – первым Вердикт, нахохлившись в коляске чёрной вороной. Вдвоём на извозчике по городу, присматривать дом. Темя на пяте и Ятреба Иуды остались в мансарде по случаю. Темя на пяте своим заряженным сигналом сработал? Не то что бы сработал. Я спросил у него, он и ответил. Или ты ему велел выбить это на голени и скрывать? Не велел. Вынужденное признание, обороты головы, наличие троих человек, Темя на пяте подворачивается, высыхание слёзных ручьёв под дождём, атаман в пролётке, внезапное оголение запястья, расследование Зимы не лёд, Спицы в ловких пальцах и Циклопа в овечьей шкуре, новости из Роттердама, взгляд разбойника перед собой, расстояние между галактиками растёт, обнаружение Вердиктом себя в этой встрече, остракизм всего преступного, кто-то начал полагать, случайностей не бывает. Вся жизнь отпечатка человека в эфире от рождения и до смерти, предрешена им самим ещё в бытность эйдосом. И что тогда? Что же тогда? – послушно Принцип. Тогда выходит, случайная встреча, как ты говоришь, свидание. А любая морана – самоубийство, закончил Принцип (а планета Земля – горшок для Иггдрасиля, Вульгата – система мира, Шмалькальденская война – братоубийство, марш солдат – макабр, рождение Коперника – второе пришествие, Переяславская ночь – предсказана в книгах, Нёф-Бризах – мечта о замке, Гото Предестинация – человеческое предвидение, кёльнская вода – доказательство будущего, совокупность всего – улики, Адмиралтейские Ижорские заводы – магические двери в иной, Анджей Тадеуш Бонавентура Костюшко – космополит, отмена судебной пытки – заговор иноверцев, Рейнский союз – празднество блудных детей, Библия – революционный синопсис, разностная машина Бэббиджа – апологет регресса, Аккерманская конвенция – дым из вишнёвой трубки, чтоб на земле прекратились войны – неверное целеполагание, Хун Сюцюань – квазипсевдокульт, сюзеренитет – ростовщическое отцовство, милосердие Мак-Кинли – милосердие, Исаак Ньютон – сон Земли о себе самой). Верно. Ты не так уж расплывчато понял, о чём я повествую. Только что это сразу столь академическое сравнение? – Вердикт долго на сидящего. По лицу думаешь прочитать, физиогномист херов? – усмехнулся, не поворачиваясь. Эй, любезный, останови-ка вот здесь, извозчику. Экипаж скрипнул ходом, костями коня и встал. Излучали скепсис на полутораэтажного кандидата. Расположен как будто, задумчиво Принцип. Маловат, Вердикт. Комнат не достанет. Один похож на мышиную нору, другой слишком приметен для жандармского ока, третий обмазан внутренностями слона, четвёртый для бездельных франтов, пятый изобличает намерения, шестой прекрасен, но без угодья, седьмой вызывает отвращение даже у птиц, восьмой неказист до жути, девятый под окнами губернатора-бетельного плевка, десятый со шторами из кринолина, повышает шансы на побег, одиннадцатый снесён на прошлую Пасху, двенадцатый прядает ушами от недовольства, тринадцатый заставлен бутылками, четырнадцатый с крышей-забирайте меня отсюда. Ты прав, едем дальше. Подходящее в предместье. Близком к городу, но за его чертой! в сторону Обояни! (а какой-то невнимательный невежа думает, нарывается на снос у Херсонских ворот). Двор обширен, необыкновенно глух, комнат, вычислил Вердикт, теории возможности абсолютной архитектуры. Принцип остался внушительно с хозяином, Вердикт покатил в город за остальными марвихер-членами сколоченной в пределах ящика неизвестности, снабдить прежде чем давать директивить.

Прежде чем Млечный путь от зародившегося в голове прожекта, до окончания в бумагах подлунного мира и до сочтения гениальным-не-в-меру, непогрешимым с точки зрения хуления царизма, и богоравным как предусмотренная возможность всё нового чревоугодия, воспалённый Серафима проделывал некоторую работу-втянувшиеся терновые шипы. Закономерность, во всякой пьесе наличествовал, в том или ином, камин в замке вампира, костёр в языческом обряде, совокупность молнии Зевса и всемирового фейхоа Одина, не считал странной либо неестественной. Чужая расколотая душа темна как улица под разбитыми на другой улице фонарями и скверно рассчитана на познание извне, резонно заметить, речь ведётся о частной душе частного мелкотравчатого сочинителя, её более грубом механизме приведения порывов в стороны света и метаний слов перед обывателем-сластолюбцем. Однако известно кое-что ободряющее, именно, Серафим, прежде чем представить пьесу на бессмысленный суд, даже сесть за первую букву, то есть ступить на путь, что бы пройти, несколько очень долгих мгновений думал, таропасьянсы вариаций, возможные концовки-никому-не-пришедшие-в, выбирал, какая из тех и вообще из событий-поверни-куда-придётся, вытолканных им из начальной точки, наиболее, забредали настороженные о смысле всего не им написанного и каков этот смысл будет видеться другим в свете всех сказанных масляных ламп дальнего действия. Теперь, после одной из небойких репетиций заперся в их с Карлом, отказался пускать, сев к окну, на могилу Арчибальда, в тысячный обдумывать происходящее в тот далёкий на том собрании в абсолютной горнице. Если находятся ревнители и сторонники положения, человек сам предсказал и предрешил свою, сын Божий наверняка всё наперёд. Тогда он самоубийца-циник-манипулятор. Иисус Христос, принципиальный супостат суицидных течений жизни, отказной вердикт угандошившим себя, сам, если бамбук стерпит нынешнюю холодную осень и грядущую за ней щипающую сквозь шерстяной платок зиму. В благословенной земле зима может ущипнуть разве через ветошь в самые сильные зарегистрированные за сто лет. В Иерусалиме с одной стороны Храмовая гора, с самим, из спаситель вытурял, с другой – придавленный саклёй Сионский, чересчур тайная, с третьей – Елеонская гора, на склоне масленичный сад, с четвёртой – сам Гефсиманский, арестовали и над всем нависает Голгофа, по улицам снуют фарисеи и калеки, прокураторы на балконах спорят, доказывая, собеседник не прокуратор, а префект, каждый день заседание синедриона, прозелиты скачут у забора, силясь разглядеть хоть что-нибудь на, первосвященники разыгрывают махинации с елеем, уримом и туммимом, иудеи, маккавеи и хасмонеи настолько перепутались меж, Соломея приняла Иосифа Облучника за своего Евсевона, Клавдия Прокула каждый день залепливает уши пчелиным, в Гефсимании строят арестный, на Сионском холме открывают торговлю контрабандным вином, легионеры поклоняются черепахе. Предавал ли Иуда Христа и если да, из каких инициатив?

Когда Вердикт, руководствуясь не, возвратился в мансарду, Темя на пяте не было, Ятреба Иуды занял лежак, знакомил с собой оставшуюся после Горла жирафа, пришлось закатывать глаза едва не под самые дуги. Та, поминалось ранее в скромной потуге создать представление о, преинтереснейшим местом-фантасмагорией сходящихся образопотоков нескольких мыслителей-гетеронимов, покойник заносил избранные мысли-распоследние фантазмы, как раз самое неинтересное, вписывал репортёрские с разными придуманными самим, кроме вёл собственный дневник-улитку в вечном ожидании разделки, с трудом вообразимые обугленные страницы отражали фрагменты расследования тёмно-красного присыпанного солью дела, связанного с неустановленной заброшенной шахтой и мухопаутиной заблудших душ. «По случайности, разводят неизбежные тропинки с начала времён, по совершенному небес, велят исключительно размыто, возможность отпереться после экспертизы толкования в рамках страшного суда, довелось присутствовать на собрании-сталкивании лбами интересов тайного общества-человеконенавистнической идеи, о котором много несусветной дряни (будто целуют в щёку Бафомета) писали солькурские газеты, но к которому до меня не подступался ни один. Произошло так. У меня назначена с агентом, штатным осведомителем газеты из околопреступных кругов-лабиринтов. Обыкновенно подобные этому свидания в каком-нибудь кабаке подле катакомб или даже в самих (в зависимости от храбрости репортёра), но на сей агент-слизень затребовал встречи в приличной с виду на Московской, намереваясь, как видно, потолковать о выплатах в большем соображении. Я пришёл раньше условленного, подумывая застать в разгаре приготовление нескольких ловушек на мой счёт. Свободный стол в гостевой только один. Едва опустился за, подоспел половой увешанный меню и чеками и сказал, заказан для неких мифических господ-антиподов, мне предложил пока разместиться по соседству с одиноким уныльником, тихо в углу, тянущим что-то из рюмки. Я согласился, намереваясь дождаться агента и перейти с ним в менее популярное у автохтонных прихлебателей запада заведение. Подсев к незнакомцу, попросил извинения за временные неудобства и заверил, перестану причинять как только звезда пунктуальности заметается между рогов козерога. На что отвечал мне, вот-вот собирается кончать с собой, а вы тут извиняетесь за то, в чём и сами не. Вы не стесняете меня. Меня бы сейчас не стеснило и слоновье стадо. Я почувствовал потенциал подобного ответа и побежал в уборную сменить челюсть для хватки. Первые фразы для, нашёл не сразу. Вы твёрдо решили? Что-то в самом его вудуистском виде (мантия, чёрные колокольчики, цилиндр оттопыривает уши по горизонтали) давало понять, если и впрямь втемяшит, все раскрутки бессмысленны. Твёрдо решают только решительные люди. У вас имеется веская причина? Хм, веская, вы говорите? А есть ли не? Я приготовился к псевдорассуждениям, всегда соглашался ради аромата сенсационного тления. Не кажется ли вам, что любая причина, какой бы та не была, пусть даже самой пустяковой, сломался химический карандаш, скажем, становится веской, когда подкреплена самоубийством? Я сдержанно, пропустив мимо ушей половину из сказанного и додумав в дневник. Не знал как вести, чтоб не выдать рвавшийся из меня смех-кудахтанье, а этот жизненный разгильдяй-источник представлялся кем-то вроде латентного умалишенца-врага самому себе, оттого я решил соглашаться в два раза чаще, чем возражать. Может, расскажете мне перед этим, нашёлся я далее. Сказал, что понимаю, что я чужой вам человек, вы видите меня впервые и моя рожа не даёт ни малейшего основания мне довериться, но пусть лучше мне, чем никому, словом обыкновенная словесная пурга для отчаявшихся идиотов. Вы свободны сегодня вечером? – подействовало как я и ожидал. Я поправил зубы и сказал, что даже пересмешник над Скалистыми менее свободен чем я этим вечером. В таком случае, какая неожиданность от самоубийцы, он зовёт меня с собой. Непременное голосовое сопровождение, от которого хочется сблевать в урну с пеплом Ветхого завета: я покажу вам и причину, и кое-что ещё любопытное, если, конечно, у вас крепкие нервы. Пришлось заверить, мои крепки как несверлёные айсберги, а храбрости позавидовала бы и получившая приказ жертва нозологической концепции. Тогда мы встали и вышли вон из переполненной залы-засиженного мухами Мулюза». Ятреба Иуды, с живейшим вникавший в дневник, как раз поудобнее, предвкушая издевательства над местом, отправились Горло жирафа и латентный, как раздвинул мансарду парами. А где Темя на пяте? – с порога. Пошёл снеди прикупить, с ленцой толстяк, продолжая в желтоватые, но, понимая, продолжить уже не. Давно? – Вердикт к столу, провёл рукой по лежащему черепу с. Ятребе Иуды это не понравилось, сам не понимая зачем, поднялся на ноги, будто собираясь крутнуть и на кого покажет, тот и правая рука. Я по часам не сверял, карманом прижало, не достать. Вам Принцип говорил, чтоб никуда не отлучались? Говорил, не говорил, в принципе. Если самому жрать не надо, так пусть бы о нас позаботился, мы б и не отлучались. Тьфу, ну и слово. От церкви грешники отлучались и еретики. А мы, то есть Темя на пяте, в лавку вышел в окно этажа или рынок залучить, когда зазевается. Скоро явится как белая ночь. Вердикт, сделав вид, далее грызться бессмысленно, последнюю, бессловесную. Окинул Ятребу Иуды оценивающим, будто, да, вам толстякам, без еды худо живётся, вы за краюху хлеба и на дирижабле на Марс согласитесь. Ятреба Иуды невозмутимо осмотр и не подал виду, задет, хотя и был задет. Мы подыскали дом, нарочито фальшиво-доверительно и провокационно-дружески. Надо ехать всем, смотреть. Принцип остался сговариваться, я за вами прибыл. Ну дождёмся Темя на пяте, так и поедем в шесть глаз, Ятреба Иуды, развернулся было обратно к лежаку, не читать, так хоть распластать брюхо, показать спорадической язве, не любил особенной нелюбовью, неомерзительно-безразличен, явился их четвёртый гусь осведомительской стаи.

Однажды, как это и, на чёрную площадь безвизовый чужестранец-тулунид. Никто не знал откуда, кто таков, все видели с отчётливостью призрака-притворянта, Карл Серафиму, перед, попытаться не думать о маниях и транквах. Было за полночь, в качестве протеста спали не все. Карл рассказывал свои известные уже даже доктору видения, будто перекладывая часть груза на чужие, а Серафим чувствовал то необыкновенное, благоволит-сосёт муза. То и дело отвлекался, думая как бы соорудить всё это помосто-висельно-оконное чудовище и как проделать в сцене норы и посадить туда управляемых голосом лисиц, да откуда бы выписать суфлёра-дрессировщика. И люди, стоявшие к помостам и палачи на тех и даже, я убеждён, кто осмелился подойти к окнам, окружавших площадь, всё долетали до сознания прозорливые бредни. А почему поняли, что он чужестранец? Как, как это почему? Не по чему. Просто поняли и всё. Он был чужестранец, это такое видение. И что он делал? Сыпал мел. Мел? Да. Его карманы полны мела, казалось бы в них нет дна, он всё залезал туда обеими, доставал полные горсти и сыпал на площадь, выбивал ещё часть из под ногтей и снова лез. На несколько минут на площади все замерли. Палачи перестали рубить и поправлять куколи, недовольные однотипные люди временили восходить, собаки и те оторвались от активного переваривания, лисицы все как одна высунули морды-хвосты из своих кротонор. Ну точно. Серафим снова мыслями к набитым векселями чучелам. Доставалось и лисицам. Мел падал им на окровавленные, шипели, но не смели напасть на, не зная верно, прихватил ли с собой аутопоэзические капканы. Мел смешивался с кровью и огромные головы социалистических утопистов возникли над площадью, приглядывая себе цвета для авангардных палитр. Так долго ходил между помостами, рассыпая для отвода глаз и приглядываясь, на тех вскоре после появления возобновилась. И чем всё кончилось? – впопад Серафим уже не у Карла. Кажется, весь мел у него вышел, тогда к ограждавшему площадь бамбуковому забору и попытался выдрать прут. А потом? – даже не у того, задал первый. А потом подошла моя очередь и я ничего не помню. Карл во всяком своей доверенной галлюцинации, восходил на помост и ни одного раза не миновал участи. Шея с обеих сторон болела наяву и немного стучало в темени.

Темя на пяте и Ятреба Иуды в трещавшей по швам коляске, недоумевая, зачем вообще понадобилось тащить их на эти макабрические смотрины. Принцип и Вердикт, соревнуясь в деловитости, вместе с хозяином владения, осматривали и заодно делали вид, внимали одной или двум, или трём перетекающим в одну, но многосоставно-троящуюся странным историям-соскобленным фрескам. Владелец требуемого шайке угодья, напыщенным, разумеющим разуметь господином, с замашками дельца-отстойника, более чем Исаак Уолтон, когда решил барыжить рыбой, но менее чем Дьякон Рокфеллер. Но, отдать ему должное, во всём этом нечто зарядоположительное, мутуализмическая прямота и задёрганная честность в сделке и вообще делах низшего порядка. Сей скупщик рединготов частных сыщиков сразу остановил в передней и громогласно-натужно, желает не начинать знакомства-на-всю-жизнь и возможных «взаимовыгодных как распил куска золота» с утаивания чего-либо, хоть того, игла в стоге сена уже давно и покрылась ржавчиной. По-хорошему, учила матушка, следовало сперва показать вам колодец. Тут ещё и колодец? – Вердикт, поглаживая воображаемую шахтёрскую каску с фонарём у себя под мышкой. Принцип с недоумением покосился, но смолчал. Да, впечатляющий весь Стамбул во внутреннем дворе. И что этот колодец? В нём погиб первый хозяин дома, что же ещё. История вполне дикая и правдоподобная для нашего прогрессивного столетия, холодильник Оливера Эванса, ленточная пила Уильяма Ньюберри, дуговая лампа Гемфри Дэви, метроном Дитриха Винкеля, стетоскоп Рене Лаэннека, калейдоскоп Дэвида Брюстера, электромотор Майкла Фарадея, портландцемент Уильяма Аспдина, газовая плита Джеймса Шарпа, спички Джона Уолкера, авторучка Петраче Поенару, реле Джозефа Генри, фотографирование Уильяма Тальбота, водолазный костюм Августа Зибе, азбука Морзе Самюэла Морзе, саксофон Адольфа Сакса, копёр Джеймса Несмита, дирижабль Анри Жиффара, гироскоп Жана Фуко, шприц Чарльза Праваза, линолеум Фредерика Уолтона, картечница Гатлинга Ричарда Гатлинга, много чего. Произойди в средние, во времена грязных рыцарей-мужеложцев и кровожадных баронов-кровопийц, ещё можно возмутиться, но двадцать лет назад? Посеяв таким ригидную интригу, эрудицию в области феодальной медиевистики, приступил к сути. Первый амфитрион, и построил, прусаком и по происхождению и по натуре-шевелению. В 1813-м воевал за освобождение Германии от наполеоновской оккупации и полагал это оригинальным демаршем против совести как она есть. Тогда все союзные силы, русские, немецкие, австрийские, шведские и английские, разделены на три армии. Главной богемская, под командованием Шварценберга, кроме неё силезская – Блюхера и северная, под пятой шведского инфанта Бернадотта. Все трое напыщенные остолопы-тактики. Хозяин пристанища ошмётков сектантских домыслов оказался в силезской. 26 августа при Кацбахе состоялось замечательное по длине пик, стотысячная Макдональда разбита Блюхером, тот и сам не понял как. На обочине сражения отсиживался в палатке и этот сгусток героической осторожности. Попав под увечье – оторвало руку, самолично не продолжил, отправлен со взятыми в плен французами в Бебер. В числе прочих солдат, состоял при конвоиром и регистратором новых карточных правил. На месте пленных как придётся, лучшие места забирали победители и несколько человек оказались опущенными в высохший одного из дворов. Чувствуете, куда подул ветер подземелий? Место превосходным, зиндан-глубокая коляска без колёс, если бы отыскался ещё хоть один упустивший водную жилу, туда бы тоже пленных-акробатов-балансировщиков на скальпах. Но нашёлся только один, приглядывать за поставили нашего домоинвалидного приспособленца. Так мог управляться и одной. Не знаю, что там на счёт обращения, кормёжки, питья и шулерства без права уличения, война есть война, что касается освободительной, тогда «война есть война» можно триждывнушительно. Словом, один из сидящих в том французов очень хорошо надзирателя и, как видно, поклялся отыграть свои медные пуговицы, если не захлебнётся мочой и у него не отвалится нос, он же француз. Выжил и в один прекрасный явился, в этот, увечный прусак обосновался сперва мысленно, потом во всех смыслах. И у него подле дома оказался, это же русская глубинка, здесь это всё равно что лапти, а в начале века – что лапти у крепостного. Правда, не высохший, под завязку сырья для ковшей, но француз осушил. Плен обратного действия, надо пить побольше воды и сердечный приступ как апогей мочекатарсиса. Дьявольский рантье посмотрел на безответственных квартиросъёмщиков, будто, достаточно ли жуткая. Те безмолвны, хитрили и хотели выведать всю подноготную. Но и сам этот француз-мракобес после того недолго. Не то раскаялся, не то уж слишком отяготился содеянным и до того даже, решил с собой, но при типичном французском условии – все с полной ответственностью должны взвалить на свои плечи – самоубийство. Получив соответствующие заверения, пошёл на птичий рынок, купил самца орангутана. Устроил в дальней, раньше спальня замученного французом немца, с вынесенной обстановкой, исковерканными и уже давно не модными обоями и ковриком на полу, для надобности животного, с тем же успехом для надобности мог оставить касательства да Винчи. Обезьяна всё время одной прикована к несущей стене для перестраховки. Хозяин издалека махал перед палкой, стегал бумажным хлыстом, показывал уд, бросался бананами и называл красножопым недоумком, чтоб была ещё свирепее и напитывалась к нему ненавистью. Потом выбрал день посолнечнее, ин прекр в один прекрасный денья он пошёл на птичий рынок и е, что это апогей вошёл в комнату, написал на обоях предсмертную и устроил обезьянье эньсьерро по улицам Чампанер-Павагадха. Сам орангутан после сего в город и растворился среди археологов АПЗ-20. Пока Принцип и Вердикт внутри, Темя на пяте сошёл с коляски и скрылся за серой, пропитанной лживыми рассказами стеной, Ятреба Иуды тетрадь Горла жирафа, продолжил чтение, сознание не выносит пустоты. «Выйдя из ресторана, мой спутник сноровисто как обанкротившийся лорд остановил и мы покатили по расплывающемуся от слёз крестьян и мещан Солькурску прочь от его слишком уже знаменского центра к западной окраине-клешне. Дорогой молчал, а я не лез с разговором, размышляя, куда он меня везёт и скоро ли будет извлечен на свет мешок на голову. Спустя четверть ударов макушкой о растерзанный жёсткими волосами свод мы остановились перед стоящим в глубине сада домом в романском, аккуратно-противным и завистливо-видным среди своих избососедей. Все эти трифории, фальшивые арки, парадизы и эмпоры». Ятреба Иуды покосился на стоящий против их одноэтажного страшилища, как раз такой, в дневнике, ничуть не, буддистам запрещено из изящества бороды. Большой серединный корабль, четыре по бокам. Вердикт и Принцип вознамерились обжить сразу все, Темя на пяте тоже куда-то. «Расплатившись с извозчиком, вошли в калитку и направились к самому уж слишком прямолинейно для тайного общества в котором я никогда не. Признаться на прахе курантельщиков, тогда испытывал волнение и нешуточное. Эти упоминания про храбрость и крепкие нервы теперь представились недобрыми предзнаменованиями. Должно быть, спроси он меня, умею ли я держать за зубами, я бы может и не пошёл в, как всякий порядочный репортёр сочинив всё ещё лучше, чем было. Но он не спросил, а я лёг на течение реки с десятью водопадами и более не пытался выгребать поленьями для топки. Внутри никто не встречал. Ни мрачного привратника с горбом и непомерным ростом, ни напыщенного лакея в ливрее с бритвой в зубах. Свет в передней две масляные лампы, привешенные на. Газ если и добрался, только в чьих-то кишечниках. Окна задрапированы алым бархатом, лакированная деревянная лестница наверх, но мы в другую, приведшею в просторную светлую с деревянными стенами, рядами стульев, многие из уже самоубийственными задами разночинцев и благородных, и верёвочной петлёй бывавшей в морских сражениях, свисавшей с балки перед, должно быть для большего антуража памяти и победы».

Помни Карл, бациллу чумы нельзя ни убить, ни победить, со скорбно-дьявольским выражением ему Серафим, в таком случае Карлу снится заражённый чем-то подобным. Он не велик, лишён обаяния и стоит у подножия холма-скалы ориентира. Над ним не хотят клубиться, так что дождю приходится из ничего и невозможно предсиноптить. В городе нет собак, кошек и голубей в привычном виде. Живут лишь больные люди, сами точно не знают, больны ли либо так живут все и за пределами их города-притона. Так, чтоб пропасть из видимости окон последних домов они не уходят. Бледные их тени слоняются меж унылых крупнокаменных с покатыми чёрной черепицы и не понять уже, кто человек, кто сгусток мрака, кто тень, кто её хозяин лишённый родительских прав. Многие лежат, полагая себя бубоноуставшими. В домах, на скамейках парка, на улицах и в подворотнях. Между собой или не говорят вообще или шепчут позабытые, утратившие всякую основу и квинтэссенцию. Шёпот разносится точно стылая предутренняя листва и как та, вскоре загнивает, давая ответ на вопрос, куда девается пущенная в воздух информация. С вершины холма город как на изъязвлённой ладони-болотистом лугу. На холме весёлый шатёр-представление, пируют с тремя поблёвками, орут на десяти языках, пляшут при помощи запущенных в панталоны пчёл, цыган в инвалидном борется со шкурой медведя, женщины пососи-мой-язык мужчинам, чарки вздымаются выше колен и мясо с треском несмазанных механизмов отрывается от целых пропаренных туш. Карл стоит на краю шатра, морщится от кидаемых ему в спину костей и шитых золотом кондомов, смотрит на расплывающийся в луже собственного безволия город. Одна женщина с дорисованными глазами собралась было к нему, но схвачена семью проворными руками и возвращена к колам. Да и в рассмотрении интереса чумы и пира, шла не из-за города, а к нему, Карлу, дать и ему толику разливающейся беспричинно ласки. Карл проснулся среди ночи с эрекцией, вскоре прошла, потому, бациллу чумы нельзя ни, ни. Смотрел на различимый серый потолок комнаты и думал, чёрная площадь, является по поводу и без, от капли росы до отражения в чайнике, если бы где-то и, то придумать могли в этом городе, сбрасывают объедки, в том произошло бы невольно-само собой. Перед сегодняшним общим в рядах пациентов нарастало робеспьерное. Вожаком смычкового бунта Серафим, но и Натан, от вечных оглядываний развились мышцы шеи, вспоминая в руках беспрекословную тяжесть арбалета, рядом с ним, вставлял и свои грозные, в его грозные. Не кажется ли вам всем, доктор вместе со своей хм… дамой сердца, я имею в виду, конечно же, сестру-абулафию, вот-вот сюда явится, лгут нам и, пользуясь своим несомненным превосходством в делах осведомлённости, не могут быть в том уличены? – вещал Серафим, расхаживая перед застывшими на стульях полосатыми товарищами. Они не приглашали к нам оркестр, врут что приглашали, а сами и не думали, увесисто пища Натан, только замолкал сочинитель. Он, в отличие от, стоял на одном, с опаской революционной мыши на дверь, но намереньями был. Наше требование оркестра и хора объявлено им ещё две тому. Пьеса написана и летает не хуже чем костюмерши перед Щепкиным, и готова к общественному показу, но без музыки, которую даст оркестр, без хора, который будет петь изнурённые псалмы-перевёртыши и голосами нагнетать или разряжать спектакль, ничего этого не. А нам намеренно говорят, скоро оркестр будет, чтоб мы затихли и не требовали прекратить попрание. Так неделю, две, а после мы позабудем и об оркестре и слова пьесы. Где бы ещё мир увидел Христа и Иуду, после всего случившегося зовущих в соляную шахту вместе, усмехнулся то ли Иса, то ли переодетый в него доктор-аль-Рашид, говоря сидящему подле Лазарю. Тот из уважения выдавил подобие, продолжал смотреть на Дантона-псоглавца и Робеспьера-дурака. В зал сестра и Натан, пугливо вжав, тут же на стул, Серафим сопроводил презрительным, остался на прежнем, сложив на груди и надменно на тоже поглядывающую на него невесту психиатрии. Серафим, тебе следует, сестра, головой показывая, куда. И не подумаю, мамаша. Мы сообща решили бойкотировать ваши порядки, покуда вы не представите нам доказательств, что оркестр и сопутствующий ему хор приглашён и явится сюда в назначенный. Телефонистку со станции, договор, счёт по оплате гастроли, точное именование хора, чьего имени оркестр и личное дело дирижёра. Кроме того объявите нам этот день и не медля, мамаша. Да и вообще, переговоры я намерен вести с самим, а не с его безмозглым ретранслятором, Михаил, убери её отсюда. Михаил, разумеется, не убрал. Серафим, похоже, и впрямь себя карбонарием, борцом за права контингента и теперь пытался разить «мамаша», законный оратор с передвижной трибуны с возможностью взлёта и планирования. Посмеешь ещё одно такое замечание и отправишься в уединение на неделю, холодно сестра, грозя непомерно большим, а теперь живо на стул и не вставать, покуда я не велю. Натан, милый, она мигом переменила тон, сейчас ты должен пойти со мной. Куда, зачем? – разом побледнел подносчик ящиков для трибуны, сильнее вжимаясь в спинку. Не волнуйся, дорогой, ну чего ты испугался, ласково сестра, продолжая оставаться. Ты же давно меня знаешь и я не сделаю тебе ничего плохого и никому тебя не дам обижать, ты же начальник нашей королевской роты арбалетчиков, ты слишком внушительная фигура. С тобой просто желает поговорить один человек, очень хороший товарищ по БДСМ нашего доктора. Пойдём, он и сам доктор и хочет посмотреть тебя на свет. Мы показали ему твою мишень без единого отверстия, он тут же захотел немедленного свидания. Беспокоиться не следует, ибо ты пойдёшь не так, что бы один (идиотка, как будто не могла с этого). Это касается вас всех, обвела расположенной дланью. Но ты, мой Натан-покоритель красных кругов и девичьих сердец, первым. Так надо, хоть кое-кто и против, добавила тихо. Остальные можете пока в окно на слона. Видно было, Натан страшится эту патологическую сестру, та стегает его словами не по тем местам, линии для проводов-интонаций скверно проштроблены и замазаны не гипсовой штукатуркой, а кусками расколотых и политых водой бюстов. Натан встал и будто зачарованный её неотрывным месмевзглядом, не бросившись к окну, то есть вовсе не заинтересовавшись пахидермом, сколь бы сильно не подозревал он и все, выдумала, о совершенной оглушённости тем, он первый, побрёл в сторону. Вслед за ним самодовольная сестрица-за-чулки-блудница, остальные продолжали прирастать и с недоумением, изумлённые чуть менее товарища, более увидавшей окножирафа норокрысы, по пору традиция оставалась традицией, от неё пахло бессмертием, а не дешёвым одеколоном с добавлением пота лестничных подъёмов и спусков.

Буддисты не верят в бессмертие души и в дьявола. Ламам нельзя ходить в бордель, на бойню, в винную лавку, в разбойничий вертеп и во дворец государя. Читать можно только всякие татхагатически-санскритные прозрения. Ятреба Иуды убедил себя, заметки Горла жирафа нечто подобное и. «Мы заняли места во втором ряду как полуотличники учёбы и стали дожидаться пока явятся все члены сего кружка мрачно-готических недоумков. Заговаривать с моим я не смел, слишком торжественной обстановка и боялся обнаружить себя и своё здесь птичье. Люди помалу. Не приветствуя, усаживались на стулья и молча перед собой, не обменивались даже скупыми, не глядя друг на друга, идиоты, так бы хоть знали последние новости. Я изо всех сил соответствовать этим ядрически-невозмутимым рожам, хотя язык так и рвался рассказать соседу пару скабрезных о жене генерал-губернатора и настоятеле Знаменского, на подобии прочих взирал строго перед, на нижний край закреплённой на балке, думая, скоро у меня вывалятся глаза за шиворот впередисидящего человекамакабра. Так продолжалось с половину часа или около, не припомню ничего более жуткоскучного номер шесть. С крайнего левого поднялся ничем не отличавшийся от прочих и шагом легата не так составившего лапу черепахи, к петле. Дальнейшее описанию считаю излишним. Он повесился, а мои соседи, все как один, и я тоже, видно это было нечто вроде клубной карты, громко и долго ему аплодировали. После самоубийства стали расходиться. Все так же молча и безучастно в духе слепых божественных бастардов в цепочку по одному, едва не кладя правую на правое впередиидущего скрывались в дверном и исчезали в своей персональной полощущейся между ушей тьме, рассчитывая на благоприятный жребий или нечто в этом роде, даже не затеялась оргия. Мы одними из последних. После нас остался только какой-то невысокий дёрганый, ходил кругами возле болтающегося в петле тела и что-то бормотал сквозь слюну. Выйдя в холл, спутник придержал меня за локоть и показал взглядом, следует идти не ко, а подняться выше по лакированной. Я послушался и вскоре оказался в полутёмном кабинете, спутник сел за стол, являя задатки тайного хозяина либо его приближённого друга детства. Далее я уже почти не слушал, поскольку поучаствовал в главном, однако какие-то обрывки при всём нежелании осели в памяти, про роковые седые яйца какого-то Ван Зольца, только и делал, что говорил всем «только ты и я», а сам держал в голове «я и ещё куча отчаявшихся дерьмоедов». Ятреба Иуды силой особого берущегося из совмещённых пят духа заставил себя закрыть. Всё прочитанное требовало осмысления в обыкновении начинающего инквизиционного дознавателя. Слишком много сведений, столько за раз не отринуть. Сошёл на совокупность бренности и невидимых осенних ручьёв, струящихся от листа к листу и пошёл уведомить Темя на пяте. Вердикт и Принцип продолжали ознакомление с перипетиями распространившейся повсеместно активности Бонапарта. После обнаружения растерзанного француза и уже забродившего в колодце немца, стало ясно, выморочность данного владения непреложна даже при дюжине следующих поколений, никогда бы не захотели войти в сию зону оцепенения, следовательно объятья распахнула безотказная казна, понукаемая казённостью происхождения. Вскоре выставлен на торги. Слушая, Принцип думал, надо ли им знать всё так подробно и рассеянно озирал комнату германо-африканского общежития дружбы народов. Последней в анфиладе, в левом углу всего, поэтому, ещё по всем кармическим спиралям зла на удивительно, окно на колодец, возле в позе втягивающего из земли опиум атланта Темя на пяте. Сама комната ничего страшного из себя не. По-видимому, произведено ремонтное обновление обоев и всего прочего, кроме упомянутого ковра с мелкой россыпью охряных корольков от оторванной головы и меловых очертаний трупа. Обстановка если и была внесена, укрывалась под чехлами с рисунком пола и стен, что касается кольца и цепи целью сдержать обскурантическую жажду знаний обезьяны, вообще могло быть выдумкой в духе кандального лобби. Купил один алжирец (солькурским домом поочерёдно немец, француз, казна неустановленной национальности (казначеем австрийский еврей, генерал-губернатором оказачившийся поляк) и алжирец и кто скажет, что это не центр мира?), приехавший в город недавно и ещё не успевший проникнуться русскими суевериями. Может был охотник за приведениями, может делегат общества защиты животных от манипуляции… Сильно ли вам важен этот колодец? – заскучавший хуже мастера го Вердикт. Почему вы спрашиваете? – взвился хозяин. Хотите его засыпать? Так не волнуйтесь, про призрак из него это я из соображения, вдруг и вы охотники. Не засыпать, Вердикт. Ятреба Иуды обнаружил Темя на пяте согнувшимся над тартаром на заднем дворе. Что это ты там носом водишь? – устраивая брюхо на парапет и сгибая шею. Будто там кто-то в карты играет. Сбежавшие из лаборатории мыши что ли? Не мыши. Будто люди, но все четверо шулеры. Воняет оттуда и впрямь по-человечески. Будто сюда кто-то приходит по ночам уже без порток, садится в позу лотоса и выпучивает глаза в желании понравится звёздам. Почему по ночам? Когда же ещё испражняться в колодец? Да сюда как-то и неудобно, Темя на пяте шаг назад, вообразил, как бы мостился на слишком широкий край. Удобно, не удобно. Значит хозяин в золотари тренируется, разит-то не от святого духа. Темя на пяте, ничего на это не, снова приник к дыре, вглядываться в её надуманную глубину и её сестру воображаемую темноту-перед-глазами.

Сестра Натана в кабинет доктора и предательски ретировалась, пронырливая сучка, как и было велено. Внутри доктор и трое демократических граждан не допущенных к голосованию, набычившись сидевших за его и складывавших из бюллетеней детали для вагенбургов-танков. Выглядели нисколько не благонамеренно, да и само число напугало Натан в три сильнее ожидаемого, кроме парящие в воздухе монеты на фоне парящих в воздухе гвоздик и домотканых ночных рубашек без колпаков, настораживали до степени замыкания в себе. Доктор усадил на стул перед, сам в сторону, за спину пациента, усугубил всё больше, чем если бы замер над Натаном со взведённым к удару топором. Перед ним только. Здравствуй Натан, благожелательно, вместо глаз монеты. Меня зовут Бабейфми. Я бы хотел немного с тобой побеседовать. На это лишь кивнул и в вихре мыслей проскочило три разделённых, но в случае связания значащих «только не тяни кота за яйца, я и так на взводе и где, на хер, мои арбалетчики». Ты не должен меня бояться, я ведь прикидываюсь тебе другом, да и твой любезный доктор-маркизист-садист никуда из этой комнаты не выйдет, потому что там его сразу арестуют за превышение полномочий безделием. Натан снова утвердительно. Вот и славно, плюгавый. А теперь расскажи мне, чего ты боишься больше всего? Больше всего? – переспросил и задрожал. Не бойся, не представляй этого, только скажи чего? Что меня заберут отсюда добрые люди, которые потом окажутся злыми, а я уже успею к ним привязаться и когда они начнут меня убивать и терзать… словом, кто-то вроде вас троих, едва слышно Натан, украдкой на лучащегося фальшивым поощрением доктора. Вот как? Хорошо. А кто должен тебя забрать, ты не знаешь? Добрые люди (не стал говорить «кузен хвативший с лихом актёрского мастерства на каторге»). Прекрасно. Тут ты прав. Добрых людей-притворщиков очень. Там, за стенами этой чудесной лечебницы-школы магии их даже больше чем безмозглых честных злодеев. Но ты здесь и добрые люди явятся сюда, только когда им станет совсем уже нечего делать. А этого времени может и вовсе, потому что сажать и полоть картошку нужно каждый год. Но мы с тобой будем готовы ко всему и я научу тебя как обойтись с этими идиотами, думающими, могут захватить хоть загорающего к верху брюхом пескаря. Ты горделиво уйдёшь из их лап говоря в их адрес и их лица, тебе придёт в голову, можешь оскорблять их матерей и жён, и свататься к их дочерям начиная с совокупления в сфинктер. Как же я это сделаю? Ретируешься сквозь стены. Сквозь стены? – оживившись, будто расстроен среди них двоих не он, а собеседник. Что ты так оживился? Да, сквозь стены. Я научу тебя проходить сквозь стены. Видишь, как будет ловко. Добрые люди к тебе со своим лицемерием-вероломством, а ты от них раз и в соседнюю, уже там чай пьёшь. Стены между комнатами проходить проще всего. Труднее, если это последняя здания, за ней бывает обрыв. Но к полётам мы ещё перейдём. К полётам по воздуху? Конечно. Ты же талантливый человек. Доктор много рассказал мне о твоих талантах. Натан оглядывается на протектора, возится с ширинкой брюк и не обращает на происходящее никакого. Сейчас иди к себе в спальню и попробуй просунуть сквозь стену хотя бы руку, только сразу выдёргивай, может застрять. Кивнул и поднялся. Наготове уже застывшая в дверном сестра, увела Натана в спальню и как бы невзначай мелом несколько крестов на стенах. В кабинет следующий заказанный пациент, оказался Серафим. Вошёл опасаясь разве вспышек магния, без приглашения на стул перед троицей и сам определил, терзать слух они. Насмешливо взглядом всех, особенно остановившись на монетах, острить повременил, вдруг у них под столом на него нацелены револьверы. Здравствуй Серафим-панторез. Меня зовут Бабейфми. Это значит в меру любимый отцом и вожделеемый ангелами. Тебе известно, что это за продувные бестии? Уриил, Салаеиил, Рафаил, эфирное тело, вы про эти сказки? – зевая сочинитель-шаткая конструкция. Не такие уж это и сказки, хочу тебе заметить с высоты. Да, об этом. Только ты не знаешь главного, ангел есть отец всякой музе. Да ну? И тот, что вас вожделеет, стало быть, отец? И он тоже. Чины ангельского войска это позволяют. Ангелы, архангелы? Да. Но не только. Все они разделены на три иерархии, каждая из которых трёхлика. В низшей, как ты правильно, ангелы, архангелы, но ещё и начала-лепёшки. В средней, мнимые власти, силы и господства. А в высшей, престолы, херувимы и… Бабейфми катастрофическую паузу. И кто? – в тон ему издевательски Серафим. И серафимы, бестолочь с чернилами под мышкой, в разговор фрачник-цветовод. Правильно, неохотно Бабейфми, набросивший на себя вид сбитого с толку Приапа. Серафимы, их до хрена. Самый чин в ангельском воинстве серафим. Так к чему вы всё это клоните, трансцендентные скоморохи? Да к тому, что если явить несколько крупиц фантазии, то можно целый день раздавать приказы этому сонму бездельников, потому что у тебя в подчинении все, в том числе и ангелы, отцы муз. Давно не слыхал подобного бреда. Где вы их откопали? Обернулся к доктору. На толкучке перед арестным домом? Поднялся, сверкнув по поводу всего, вышел. Следующим в высочайший Библиотека. По велению сестры-и-нашим-и-вашим, перечисляя имена всех литературных дельфинов, на стул и лишь мимолётно на оказавшуюся перед, к носкам своих войлочных, более никакой заинтересованности. Здравствуй, Анатолий. Меня зовут Бабейфми. Мой дебют неоригинален, но другого ты бы не понял. Библиотека поднял на говорившего и, перестав губами, про себя посулил ему чёрта не смеси латыни и русского. Мне вне всякой достоверности известно, ты прочёл две полки книг, перегорел и окружающие перестали тебя понимать и сочли пациентом. Я, как и сам перепродающий книги, тебе не худо будет это знать, понимаю такие резоны и потому попросил у доктора-умственного сигизмунда ответственного свидания с тобой. Только, умоляю, не надо ничего говорить, у меня и так мозги набекрень ещё с исхода евреев, вскинул руку, только Библиотека раскрыл. Давай по быстрому. Я принёс тебе ещё одну, кропанул сам, что бы там не говорили издатели-двурушники с которыми я сужусь и целая вызванная ими из небытия артель писцов-палимпсестистов. Написать такую куда проще, чем ты думаешь, и думают, должно, другие. Объясню тебе. Вот представь, если у тебя перед глазами не бегают сразу три смешивающихся перевода моих слов, герой этой книги, буквально с плагиатного эпиграфа, стоит перед выбором. Послать ли по матери повстречавшегося ему человека, спрятаться ли от него в заброшенный службами мусорный бак, четвертовать его, что, тебе не худо это знать, подразумевает убийство, либо пройти мимо, сделав вид, что толкнул плечом. Или пятое. Этот человек сам четвертует его и помочится на останки. Вот тебе пять основных разворотов, прилепи их себе на лоб. Прочие, такие как, убежать от себя, подраться по благородному, сделать вид, имаешь дружбы с далекоидущими последствиями, не заметить у себя в глазу бревна, а у него заметить божью коровку, но сделать вид, не заметил, будут лишь тенями этих пяти. И в моей книге, ты должен знать это, Анатолий, описываются все пять разворотов. Далее о мотивах героя. Таких четыре. Корысть, зависть, месть и любовь. Рассматривается каждый, но с точки зрения свершённых действий, это уже пять увлекательных глав, при условии, вставишь клубнички, таинственных писем и расчленённых проституток. Иными словами четвертование из любви к чужим мукам, корысти пересадить себе печень и позвоночник, мести за незаконченную иррумацию, зависти к деликатности оппонента. Безразличие, из этих же побуждений. Сокрытие от его глаз. Стало быть вариантов у нас двадцать и ты уже на пороге эпилога с воздухоплаваньем над островами. Потом герой идёт и совершает самоу. Причины следуют в зависимости от каждого из шестнадцати. Шестнадцати, потому что в четырёх героя убивает сам незнакомец. На завтра он снова выходит на улицу и снова встречает этого, потому что земля хоть и держится на черепахе, а и та подкидывает головой вверх всякие штуки, которые ты миновал с теми или иными последствиями. В четырёх из разворотов оба встречаются духами загробного и довольно мило расплёвываются, это в случае убийства. В других же духом получается только герой, что печально, но жизненно. Вот тебе и вся книга. Прочти её, если сможешь, если не захочешь читать, бросай. Следующим сестра Ису. У него стали пытать о скифской войне в аспекте дрессировки почтовых воронов.

Вердикт более не про колодец, Принцип не торговался, Темя на пяте не колдовал, Ятреба Иуды не тёрся пузом обо что не велено. Двое из дома к двоим у колодца, немедленно во все перипетии жизни на дне. Если там и есть какая-то, то только нежизнь, Вердикт и вся шайка-притупление бдительности вслед за ним восвояси, располагаться в умноженной на двадцать мансарде, Уильям Брэдфорд, Пий II и Григорий Распутин. Оказавшись, Темя на пяте, высчитав в голове какие-то дифференциальные уравнения порядка и хаоса, направился к той-самой-комнате. Я бы желал поселиться здесь, объявил, за открытую как за вышедшую из пазов мачту, глядя на так и оставшихся в начале коридора товарищей. Что выросло, то выросло, Вердикт и скрылся в ближней к нему. Там скверная аура, к тому же нет великанской обстановки, Принцип. Это ничего, я и на полу пересплю с каким угодно андрогином, мы же здесь ненадолго? Вон, расстелю шинель да распластаюсь. Ну, дело твоё, а убирать труп будет дело моё. В коридоре только Ятреба Иуды и смотрящий на из другого конца Темя на пяте, решительного предостережения, который напрасно сотрясает воздух. Ятреба Иуды промолчал пожатием плеч, направился подыскать и себе расширяющийся при надобности уголок, внебрачный сын большого Тылля скрылся в скверной без перспектив, но с видом на. Оказавшись внутри своего, Темя на пяте скинул шинель-вместилище трёх миров в угол, немного у окна, глядя на обрезанное каменное, внимание квадрат на обоях, не нарисованный, не процарапанный ножом и не ломающий убогого рисунка, который, однако, пришлось усиленно ковырять и отрывать годные для непривередливой мумии. За слоем три буквы. Темя на пяте, не думая, нарывается на нечто от вчинения до пожизненного преследований сектой дьявольских маляров, продолжил рвать верхний, силясь раскрыть всё написанное на втором, покрывавшим под. Покончив, прочёл такие: «Теперь, перед смертью, нет никакого страха, ни у меня, ни у окружающих меня, да и у каждого из прогрессопитеков. Это оттого, жизнь сделалась страшнее смерти. В ней больше боли, нежели боли. Наказания нежели наказания. Дверь всегда открыта». Читал, шевеля, прочитывал и заново и так много-много, пока не запомнил, с таким упорством бы и «Одиссею». Утрамбовав в, стла обрывать и эти, нелепые части, расходящиеся под тянущими в сторону пальцами как угодно и похожие на клювы пеликанов, детали метронома, акции дискредитации, следы от вознесения святых, террористические экспроприации и куски отпавшие от «Тайной вечери» за триста пятьдесят, падали вместе с бывшими, через которые и. Под первой вторая. «Я сажусь в сертамин сертак голым задом обедневшего иконописца». Короче, однако более размашистым, пришлось сгубить обоев сверх первого квадрата. Заучив и это, разорвал в клочья, ещё более усеяв сворачивающимися в шмуцроли, посреди улёгся, не обременённый обязанностями марвихер-шухера. Ятреба Иуды, себе из анфилады-тоннеля к лучшему миру, сразу передвинул железную к окну, выходило на противолежащий романских экивоков, взялся ещё малость вбуриться в дневник, имея основания полагать, некоторое время не станут. «Я спросил, беседовал ли он сам с Ван Зольцем и если да, то делал ли ему тот непристойные предложения? Разве только описывал летящие из ниоткуда в никуда куски соли, на пути которых можно встать с сачком, а можно с головой наперевес, ведь никогда не стоит решать за клиента. Далее разговаривать я не пожелал. Но мысли мои не покидал бамбуковый забор, я даже нарезал себе из удилищ вставную челюсть, которой клацал перед зеркалом. И тогда, в один момент поняв, очень сильно похожу на репортёра-бездельника, у которого во рту расползшаяся флора, решил разыскать самого. Имя притягивало похлеще загадки египетских и жеводанского. И я его разыскал, но только в серии собственных опубликованных впоследствии статей об ужасах АПЗ-20, в которых помимо косиц из бровей упоминались: деревня Дьяконово, негодные патроны, в другое время вводят в шпур и взрывают, дилижанс ходящий по маршруту вокруг всей земли и гниющая киркомотыга». Ятреба Иуды спрятал тетрадь между спинкой кровати и матрасом и тихо, крадучись как делающий вид, не замечает собственного фиаско вор, вышел из комнаты, из дома. Пересёк передний двор-достопримечательность слепцов и неохотно оглядываясь на романский с язычками свечей в каждом, в сторону города, кто-то полагал своим кабинетом.

Хмурый, организатор похорон Аида в Аиде, Иса входит, с презрением снайпера в отношении куропаток на застывшую за столом, чуть долее надобного для оценки обстановки мгновения, глаза задерживаются на притороченных к векам. По велению доктора, не подчиняется, на стул психиатрического действия. Здравствуй Иса, Бабейфми. Меня зовут Бабейфми. Зачем мне тебя вообще звать? Затем, что нам с тобой предстоит разговор-односторонняя потеха. Мне с тобой не о чем говорить, студень монетного двора. Найдётся, найдётся. Мы станем говорить о войне. Ты же знаешь, что такое война? Разумеется знаю, я сам объявлял её трижды. А что такое война в твоём понимании? Когда убивают. Метко сказано, орёл на другой стороне. Вся эта политика кабинетного флирта, дипломатия бывших магов с теперешними, работа сказочной разведки, вычисление квадратного корня из агентов, зѐмли, в которых при вторжении начинается зима, договоры о синхронной стрижке ногтей в глотку опоздавшего на мирную конференцию, мобилизации подкожных талантов к сокрытию телеграфного провода, тайные связи с жёнами президентов в их же пижамах, линия фронта в лучах пропущенного через двенадцать диоптрий рассвета, атаки на столетние фуражи, плен как он есть, мучения намотанной на колючую проволоку совести, для людей сводятся лишь к одному, их убивают. Тогда, Иса-вместо соска оса, раз ты и без моих объяснений всё понимаешь, я расскажу тебе о другой войне, незримой, но яростной, где не меньше смертей, как если бы Англия двинула свой флот против спящей на облаках Франции. Эта война, сутью которой я хочу взорвать тебе твои рассеянные мозги, идёт давно, с начала времён, так что считай, что это собирательный образ войны. Она близка к той, которую ждёшь ты, как всякую минуту близок рассвет. На ней тоже, идя в атаку, большинство погибает, но только с одной стороны, потому что второй не существует, либо она сидит в совершенном по конструкции вагонфорте, который не снился и фуртреккерам. Она подобно тому, как горстка людей обороняет безлюдную крепость, а армия сминает их одним коллективным воздушным потоком. У них нет надежды, когда совещаются по поводу врага, выливают на него смолу или взрывают греческим, да им уже давно никого не взрывают. И враг, с которым они, таков, не одолеть, не пожертвовав собою. Что же это за дьявольское племя с бронированными крыльями? Этот враг они сами. Иса, при всём безразличии, по-видимому всё-таки любопытного, сразу поскучнел. Серафим бы на его месте, ничего банальнее не произносилось с тех, Каиафа сказал, саддукеи приемники эпикурейцев. Когда человек утрачивает желание поехать на пикник с мамзельками и нажраться там до полоумия, он становится себе врагом, продолжал исторгать трюизмы. Ты, должно быть, не читал Э. Коновалова-толмача небесных бессмыслиц, а он очень хорошо разумел эту войну-волосы растущие внутрь (сестра у двери увлажнилась). Но он защищал её и защищал воюющих столь бесталанно, что лучше бы он их порицал. Как скорбно порицаю я. Надо жить, Иса, надо хотеть жить и не ждать никакого капкана для твоей задницы, установленного ещё до нашей эры, но непременно для тебя. Далее не удивляйся, что я спрыснул с ума, это цитата.

Важнее чем рулоны Hakle, желания

Которые шлюхи в силах исполнить

Но так, что после всего и ду̀ша не захочется

Плести кружева-на-продажу своей жизни

Бамбук-оружейная лавка с низа тянется к небу

Желает сравняться с кокаином и звёздами

Желает затмить собой чревоугодие и солнце

А кто пожелал без резиновой страховки, тот затмил

Но если лепёшка из тебя лежит без достоинства

И сделана она по скверной неважной причинности

То вместо апартамента с видом в зелёной стене

На чёрную как ночная зависть площадь падёшь

Стоят там к помостам несчастные дурни

Там рубят по шее ладонью, там вешают за мошонку

А тело-непереработанная куча сжираемо псами

А кровь, что не станут пить даже вампиры, лижут чёрные лисы

Вся площадь как бордель усеяна норами

Из тех как из сандалий пилигрима раздаётся зловоние

Там лисы-бихевиористы плодят своих отпрысков

Кругом же великий как слухи о нём забор

Забор-аннотация ржавых бритв всё становится шире

И с каждым терзаемым думами-мраком над поступками королей

С таким, что и за деньги себя не помилует

Что вяжет покрепче петлю на шее своей и религии

Забор-регламент макабрической конференции воздымается яростно

Бамбук-множественный кол во множественной заднице колосится над серостью

Над ним бесконечные как жалобы обывателя, сумерки

И падает каплями дождь из начинённых предсмертными записками нототрем

Себя загубив по желанию казаться транспарентным

Не в силах терпеть завуалированные издевательства

Несчастный становится в подмётки не годящимся деревом

Бамбуковым крепким ростком-с-перспективой

А Богу-вынужденному казуисту такие не надобны

На небо их брать, чтоб мозолили глаза, не желается

Кому они сирые циклофренисты сдалися

Забору-маменьке, забору-папеньке из толстых стеблей

Ятреба Иуды, продравшись сквозь толстые осоки, из Стрелецкой против Дворянского. Полночь миновала. Думал пришагать к пустырю, где Принцип зарезал Горло жирафа, там как выйдет. Раздувшийся от протухших дрожжей колобок на небосклоне перекатывался желтушными, от трения с наждачным небом светились от ярости. Ятреба Иуды тенью мог от зноя во время сиесты пару дворов в Буэйнос-Айресе, двигался бесшумно. Через Красную, подворотней на Флоровскую, дальше по бездорожью, мещанским садам и меж обывательских на Мясницкую, до винных долетел в духе призрака, якорнув ноздрёй волну запаха. Пустырь по краю, смехотворно хоронясь под стражей кустов и заборов. К лазу в катакомбы. Труп Горла жирафа, положено, утащили рабы. На счастье столкновения с бреном здесь Ятреба Иуды не. Пришлось сойти в теневой порт, отказавшийся зваться гаванью. Рукав далёк, не слишком петлял, не во всякое наводняли крысы и по расписанным будням не кастелянили живоглоты. Хороший, только свод очень, даже для сказанной невысокой проворной туши. Ятреба Иуды брёл, пригибая, в отсутствии шеи есть отпуск в иерихонской трубе, вознося перед то, то, страшась вмандошиться о балку, съесть бокохода, к лицу прилипнет мокрая страница, золотой пыли в глаза и сталактитов. То ли что-то из перечисленного вставлено в этом, то ли в ещё одном прямом, северном. Ятреба Иуды точно не, помнил, в одном из этих, кудесничал для собственной. Темно, фонаря с собою не. Рабы в последние годы, как сейчас помнил Ятреба Иуды, после отмены крепостного, обленились до масштабов смертного греха, оттаскивали вглубь, чтоб не добивал перископ с поверхности и там бросали, как будто по пути отбили крысы да передумали есть. Эти оказались не таковы. Валялся Горло жирафа во тьме штольни, Ятреба Иуды непременно ему на разлагающееся лицо или восставший в последнем поклоне пах. Благополучно на площадь к Башне, не тройное пущенное от стопы и не размягчение из висков одного о съёмную. В ночной людно, в порту начиналось кипение и химическая свадьба. Ятреба Иуды малость у стены, приглядываясь, направился к триаде рабов, жгла гестию в стороне, у одного из ортодромии. Прибу̀хав, попрал одного ногой, все трое воззрились, так и не. Куда девали тело из тоннеля, выходит на пустырь в той стороне, показал. С трахеей наголо. Лежало там два назад. Куда девалось, кто ж скажет? – из рабов. Сперва в мертвецкую шахту, а там уже много народу крутилось. Желающих. Кто там был? Раб молчал. И остальные. Ятреба Иуды давно, они, чем дольше политика утекания, более налегли, даже тайком манифест об индемнитете, но сейчас время дороже панта. Засветил серебро в единственном. Косорез там был, кухмистер из Башни и лоретка. Они за того почиканного сошлись. Какая проститутка? Раб снова попытался вымогать, Ятреба Иуды столь грозно приподнял и опустил брюхо, ответил и так. Наталья-промискуитетчица. Сплюнул на сторону, попятился. Доктор на все катакомбы один. Может и другие, знахари или коновалы с дипломами, но если раб говорил доктор, имел в виду одного определённого доктора, квартировал и вёл практику здесь же, неподалёку от Башни. Всё неподалёку от, Солькурск это Рим, Башня в недрах – Ватикан. Доктор человеком с душком отчаянной смелости, стал под землёй хромым монополистом здоровья, эвтаназии и пилюль, имел великий доход, известным в пакгаузах богачом. Ятреба Иуды к его крыльцу, из уважения к потраченным бронзовым клепалой в пасть, вторгся как будто с огнестрелом вместо пупка. Сегодня приёма уже, навстречу докторский раб, отторгнут животом. Решительно к рассекальне. На месте. Хоть не из пугливых, но и Ятреба Иуды соответствующей претензией. Знал, для чего доктору мог труп Горла жирафа, да и любой, из собирался выдавить гнойца-манны. Здесь под землёй законы увёртываются малость по иным траекториям и если тебе надобно, режь что вздумается, тем паче, телеса уже отколесили с жизненными гастролями, тут и живых-то не всегда, однако доктор человек особый, с этикой, его учили и ему вдалбливали основы, коих у тех же Бэра и Хёрка. Собирался получить ответ с лёгкостью вброса дезинформации. Что вам угодно? – поднялся из-за широкого дубового, по верху змеиными ячейками. Угодно знать, что вы давеча делали в мертвецкой шахте и куда после вашего визита девалось тело мужчины с перерезанным горлом. А вы кто, полициант? – опустился на место. Пока нет, но если станете крутить, будут вам и полицианты. Хоть вы и грубите и врываетесь ко мне в дом и кабинет, я вам отвечу. Мне крутить не с чего, сделался сух и нелюбезен. Этот трупный материал забрал повар из Башни. Его все знают. Когда выяснилось, на усопшего три претендента, я решил схитрить, упускать своего не привычен. Подошёл к повару и предложил договориться. Знал, ему только фиброзно-мышечный, готовит для одного из завсегдатаев, мне от материала другое. Предложил ему тут же купить проститутку. Увести, самому возвратиться и забрать труп. Повар будто бы. Заплатил той деньги и они вышли, но лохман возник не успел я подмётки, сообщив, возникли трудности с нестоянием, иди сам на старости лет, заплачено. Я и рад. Уестествил как подобает, возвратился, ни хитрожопмэтра ни тела в шахте уже не. Если крутили, пеняйте на себя, на всякий случай на том же диалекте Ятреба Иуды и откатился. Кровавой дорогой к повару. У того как и во всякий час разгар, режим подвигал всё чаще подавать прошения к дирекции Башни заменить плечи на механические. Пробиться не просто, в шатёр к вождю гуннов, принимающему шамана, если про клапаны правда, а отчего бы предварительно не поверить даже самой последней клеветнической особи поставившей миллион ложных диагнозов, найдётся палка почище докторовой. Гурманное людоедство могут многие не, из заправил катакомб, большинство сами запредельные каннибалы. Ятреба Иуды в трёхзальный лабиринт Башни, постарался пообвыкнуться сразу. Первый и самый большой, предваряющий, для всех подряд. Любого отребья сохранившего пальцы, считающихся нищими городских чиновников и весёлых проституток. Вход во второй на право. Там посолиднее, вроде дьявольских иконописцев, китобоев, необходимы во всяком порту, коренных корабелов, в последнее стали пускать и приблудных, апеллировали к морскому праву, разбойничьих кормилиц и главарей шаек, в случае нахождения в регистре. Третий зал, Ятреба Иуды однажды, и то под видом человеческого аквариума, для особых посетителей, вход отдельно-помпезный. Сиживал Позвоночник крепче чем хребет, когда раз в год из своей мамонической норы, банкетили и пытались запутать друг друга другие геморроидальные шишки подземного мира вроде Квазиаида, его подельника Квазигомера, кого-то в подобии солькурской ипостаси Нергала и кхерхебы. Как попасть на кухню Ятреба Иуды не, но, войдя во второй, пристал к одному из половых, изображая тень от его подноса, идя за, сперва в полутёмный, сообразил по звукам и запахам, канонады половников, аромата портянок Отечественной, цокота копыт о дно кастрюли, брани на еврейском арго, кипячёной кёльнской, хруста проламываемых корок, эманаций совокуплений, стычки на цветочных горшках с выбитой землёй, шелеста пивной пены, курения дыма жаркого, хруста пяточных костей, запаха палёной шерсти, эссенции плесени солёных огурцов, грохота разбиваемых алхимических колб, реторт и змеевиков, так же вихря пораженческих настроений. Кухня в Башне громадна и управлялся не один, их крошащий всё живое гурт. Но если раб «повар из Башни», имел в виду мэтра по испражнениям, либо просто нёс сообразное случаю. Кабинет с вытяжкой в космос нашёлся в гарнирном бардаке с трудом, безошибочно, обходили стороной даже половые гружённые ящиками оранжада в кувшинах. Когда появился, колдовал над небольшим с засаленными и закопченными, всем видом понять, зависящий от лишнего грана петрушки эксклюзив. Вывод-заключение грешным делом, горлово сердце, но, судя по, зазевавшийся на капустный бильярд кролик. Повар явлением постороннего чрезвычайно, намеревался выпроводить с треском ткани на брюхе, кликнув кухонных титанов, в сей на плечах сырную головку, когда сказано про тело из мертвецкой, малость сбавил. Да, я был там и собирался забрать тот труп, но его забрала противоестественная проститутка, мэтр. Вот как? – брови Ятреба Иуды. Именно так, моя любезная жиробасина. Эта хитрая бестия обвела нас вокруг. Сперва, когда мы трое оказались в пате, ко мне доктор и предложил, договорившись, разделить тело. Сказал, что бы я купил проститутку и увёл её. Я так и сделал, была только с одной серьгой и стоила гроши. Мы вышли из шахты, зашли в облюбованную блюющими купидонами подворотню, где я уже собрался с ней потешиться, но тут она предложила мне выпить перед этим и я, думая, возбудитель с марафетной присыпкой, запрокинулся. Раз и дальнейшее знаю из газет. Когда очнулся, рядом студил закорки доктор. Стало ясно, и его эта извращённая барышня-свод законов двенадцати таблиц, провела таким же. Все мы падки до женщин и порою вожделение застит нам глаза. Отправился искать проститутку Наталью с одной серьгой. Поспрашивал у давних, утюжащих подле Башни, получил внешнее описание-кошмар брандмейстера, координаты рабочего периметра. Такие во всё время, со дня открытия первого лупанария в пещере ущелья Неандерталь, вновьприбывшим в стаю агрессивного соблазнения. Надобный рукав в близости от, сидели рабы, Ятребе Иуды ответы. Уже не, не то бы пришлось разметать их кучу боулинговым возмездия. Зато Наталья не успела сдать пост и то утюжила до пара из ушей, то замирала. Молодая дама-карманная пудреница, не очень красивая, но грудастая, новоявленный шпичара сразу по описанию. Подходить не. В стороне, в тени свода, раздумывал над справедливейшим из всех могущих возникнуть по этому делу, только теперь явился в. Зачем магдалине занадобился кадавр прогрессивного борзописца? Наталья столбом чуть в стороне от в тоннель, временами себя необыкновенно тихо, для своей минервы странно. Не зазывала проходящих, не подходила к, не брала под, не ложилась у ног в позу калача, не шептала на ухо обещания блаженства и утех и не оголяла грудь. Видно ещё не вполне. Ятреба Иуды подошёл. Почём стоишь если с учётом верхнего налога, но без рассмотрения в первом чтении нижнего? За серебряный сговоримся, твёрдо, но уныло Наталья. Дам два серебряных, если честно, куда девала труп с перерезанным из мертвецкой два тому. Побледнела, отступила, взглянула уже. Не брала я его. Его доктор уработал. Доктор, значит? Тот ещё чичикострекулист. Опиши словами как всё. Мы как за него сошлись, ещё повар из Башни, тот сразу исхитрился, подозвал к себе салатчика, что-то ему и тот, подлец, меня купил. Когда же возвратились, ни назначателя, ни того мертвеца, в шахте уже не. Да, ловко вы оращиты сколотили. Оращиты сколотили? Да я разве с кем-то оращиты сколачивала, кроме как по служебным делам? – завела наподобие цыганки-буревестницы.

До пролежней репетицию. Иисус в исполнении говоря свои, со вниманием за игрой остальных, то и дело Иуду, так ему осточертел, Натан сделал вид, плюёт на пол и удалился из. Без Иуды можно лишь небольшую после ухода и более великую, возвратился Христос. Вечером все в гостиной комнате, послушать Библиотеку. Сорорат около года, по ультиматуму доктора, Библиотека не замыкался в гениальности и не терял религии в самосалюс, не пытался больше читать. Сам глава на собрании не, прислал вместо сестру. Серафим в кресле в углу, глядя, Библиотека выносит стул на середину, сестра что-то ободряюще и вдавливает обратно проступающие на лбу мысли, похожи на забравшихся под кожу тараканов, думал о библиотеках и книгах, отдаёт шаблонностью, правдоподобно. Вторые, до отказа первые, в рассуждении неразделимы. Библиотеки. В них много чего присобрано. Не имей Серафим столь явного неприятия ко всякого рода затасканным избитостям, в голове бы теперь вроде «вековая как мутный янтарь мудрость», «пустое тысячелетнее знание», «все видные и замечательные мещане, недобитые после первых попыток вещать мыслители, квазифилософы-эзотерики, деятели по растаскиванию государства и опошлению искусства, оставили по себе мрачный конденсат из своих голов, в единственном возможном виде, книг». Просеяли сквозь себя и свои жизни-орлы-решки всю чепуху предательств, налёт от ржавой воды, ненужность заявлений, серость волков и бестолковость космологических теорий, выбрали самые ценные следственные связи и дорогое восприятие и изложили в мотто. Другие добрые люди, сообщество гораздо меньше членов, однако ценятся, отчего-то, ничтожней просеивателей, собрали в одном едва не лопающемся, всем прочим остаётся в это прийти и уестествить носом каталог. Злых практически не встретить, разве вредных, все они, в конечно, даже если излагают про тяготы бытия и при том со скверными подробностями вроде индульгенций, разлучённых попугаев и телескопов с трещинами, добрые заключения и двусмысленные выводы. Не худо бы вышло, все посещали, за себя обед и ужин, справляют нужду и влюбляются. Вот один сумел воспользоваться, ещё как, Серафим на усаживающегося, так, за всех отслужил. Хотя с другой, Библиотека человек весьма не злой и спокойный, вряд ли являются мысли сделаться чёрным властелином или организовать банду грабителей сберегательных касс и товариществ на вере. Герой-просветитель вечера что-то старательно на клочке, подал застывшей позади. Сегодняшняя называется «Сказ про сытых голубей и оборотней-неудачников», громко провозгласила после трёх консультаций с. Строили стену голуби сыты, Библиотека страшно, силясь всё медленнее. То терзал руки, выкручивая пальцы, искажался лицом, сжимал ладонями сиденье, качался из стороны в, но внутри вставился в пазы механизм, раскрутился и выстреливал разъятый этимон за ударенной до разлетания проклитикой. Намерение приводить весь в модусе, подано пациентам, отдельных, липкой слюной краснобая, не под собой стремящегося субстрата. Все посиделки затеяны ради лишь самого. Тонконатуры сидели и слушали потому что таков и они привыкли всё вместе. Каждый шевелил о своих говорящих араукариях и исполнении их фидеикомиссов всуе. Но рассказец столь начисто лишён любопытства и бессмыслен (ты хотел сказать, так нарочито сравнивает твой гнилой забор и Китайский брандмауэр, что от собственного жеманства мошонка стремится к нулю?), не может быть не размещён. Когда строили великую китайскую, хотел Библиотека, все голуби округи когда бы не слетались к той, всегда сыты. Постройка стены в 214-м до Рождества Хю цзиньским императором Ши-гуанг-чи. Целью оградить провинции внутреннего Китая от нашествия монгольских орд и самого императора от родственников его многочисленных, кто-то полагал наложницами, здравствующих и покойных. На постройку стены каждый шестой житель Китая. Таким шестым Чэнь, к тому же родственником третьей сестры свекрови одной из бывших императора, в родстве с жёнами каждый третий Китая, в коем очень ценилось и помнилось. В остальном сиротою, нищенствовал, особенно не противился. Происходил из провинции Гань-су, на западе Китая, в той области и отправился на. Работа трудной и встречала много противодействия со стороны самого устроителя данного заграждения, всё никак не мог получить верных сведений по какую сторону и в каких провинциях проживает больше докучливых родственников и как повернуть дело (направление стены), ловчее от них отбояриться. Возились и тесались камни, кирпичи обжигались о пальцы. Из них две тонкие, между земля и булыжник. Если к стене кто-то из родственников, обнаруживалось стремленье достичь двора императора и нечто при том просить, так же шёл на нужды. Через каждые сто шагов в стене башня. Люди умирали от работы, от невыносимой лёгкости её, но стена строилась как будто уже пущенная под откос. Однажды вечером, после изнурительного дня пререканий, Чэнь сидел в тени стены и бросал кусочки лепёшки, выдана к ужину, двум оранжевым голубям. Те с удовольствием клевали, Чэнь и сам откусывал с удовлетворением проделанной, тут к их трапезе приковылял третий с искалеченным. По ему одному известным признакам Чэнь угадал в нём своего родственника со стороны покойной тётки, именно зятя золовки дочери её племянницы, кроме того, троюродного брата шестого сына племянника отчима четвёртой жены императора. Быстро сообразил, родственник шёл к своему родственнику императору, терракотагенты раскрыли и решили пустить в стену, успел превратиться в птицу и бежать, крыло всё-таки сломали и теперь не может превратиться в. Чэнь пожалел, поднялся и хотел словить, выправить косточку, но голубь не давался в руки и проворно, то и подлетая с заваливанием крупа, прочь от, вероятно намекая, где-то в чаще или в горах есть ещё родственники императора и Чэня, требуется помощь родственника. Так увлёкся погоней, не заметил, оказался на краю каньона, так богата провинция Гань-су, на дне река, в той бесновались утки, прилетевшие, судя по их, из самого Пекина и у каждой в клюве капсула с указанием, карта не есть территория и надо строить более ловко. Голубь малость на краю и соскользнул, преследователь на миг, родственник отчаялся и решил покончить с, однако не испугался и бросился. Спускался вниз по крутому, цепляясь за торчащие из земли корни, змеиные хвосты, ласточкины гнёзда, кости древних ящеров, борозды, проделанные метеоритами, клыки услужливых саблезубых и выходящие наружу камни. Родственник поджидал усердного родственника на небольшой площадке, на краю корявой горизонтальной расщелины, крупному, заканчивая двухмесячным носорогом, лишь ползком. Голубь захромал внутрь, поспешил за ним и, выкрикивая имена общих родственников, родственник мог бы знать. Теперь, забравшись так, не собирался от своего. В пещере темно и различить голубя не. Чэнь беспрестанно шарил правой перед, облокачивая тело на левую и думая, его, возможно, на свадебный пир или общий праздник родственников, сумевших избежать попадания в стену. Вот пальцы наткнулись на нечто гладкое, не увёртливое сторонами. Ощупав, Чэнь заключил, каменный несессер. Прихватив, оглушить пару уток. В шкатулке тригональные сингонии цветов и достоинств. У Чэня захватило при виде переливчатого сияния и от большого замешательства, не мог верно определить кто именно есть. Либо скрывающиеся от своего высокопоставленного родственника родственники, либо спрятанное на стратегический случай терракотовое, император намеревался ударить в тыл, чей бы тыл это ни. Но бежать с камнями и верно разобраться при помощи шамана Внутренней Монголии или нагасакского водяного не мог, не отпускали другие, грубые, едва отёсанные великой. Беглеца бы тут же и отобрали власть над судьбами стольких, пусть и могли оказаться глиняными, но ведь всё равно покрытыми глазурью и краской, а самого убили. Поэтому пока припрятать, но не в этом каньоне, уже прознал родственник со сломанной рукой, забрать с собою на строительство. Находку Чэнь, укрываясь ночным одеялом, в основании одной из башен, задвинув камнем. На башне нацарапал восемнадцать взаимоисключающих. Но не на заветном, его намеревался и так. Однако Чэню больше не суждено увидеть своё (да и сокровище ли то), привёл хромой голубь-падчерица золовки восьмой сестры. Вскоре умер от китайской лихорадки, передавалась только по сокам генеалогических и пока ожидалось пополнение, копила злость. Секрет драгоценностей перед смертью передал одному, ничьему родственнику. Прошло много. Строительство в понимании китайцев давно. Умер неистовый Ши-гуан-чи-косоглазый натуралист. Сменилась династия, все жёны изгнаны из дворца, немедленно обрушило множество родственных, привело к, на свете человек, жил у подножия китайской. Объявился у Ордоса, как раз от Гань-су, вдоль на запад, палатку у основания и живя на одном по нескольку. Человека Цзю, родственником Чжана Саньчжуна, Чжу Юлана, Айсиньгёро Цзайтянь и Николая II через барона Унгерна. В первую очередь история основательного как сам Китай забора, во вторую – остатки строительства, эти камни, напитала человеческая, в третью – недосмотренные судьбы, пронизывающие каждый ли стены, труд размешать старый фиксатив и смерти-новый. Цзю тем наследником, последовательностью полепептидов, возросла из семени, случайно Чэнем перед смертью. Словом, знал о спрятанном в стене, но безразлично. Не был сиротой и не хотел открывать ещё один приплод родственников, так же не имел в цели никакую провинцию, хотел бы захватить, что довольно не типично для китайца того. Вслед за Цзю, к стене ещё один по имени Шань, монгольская приблуда. Ему до стены дела не, имал подборку Чэня. Не знал к какой колонне присмотреться, но знал, ведомо Цзю. Так и колдыхали, первым Цзю-недоумок, не замечая ока противоречивого надзирателя и втыкаемых в его куклу игл, задерживаясь на одном порой и по две, живя у подножия, поливая своими нектарами. Шань в это кругами подле лагеря, изображая стеснительного нищего, когда Цзю покидал, отправляясь посмотреть на что-нибудь другое, кроме этого великовозрастного штакетника или за дичью, набрасывался на палатку как его предки на дань в виде подков, следы раскопок или ещё какой-нибудь поисковой, читал переписку с родственниками, Цзю вёл при помощи почтовых, напоминая о своём существовании в трети всех провинций. Когда Цзю переходил на следующее ненамоленное, Шань долбил в месте стоянки. Выламывал камни, подкапывал под башни, дробил кирпич, доходя до внутренней земли, выхватывал тоже, другими словами, после себя нивелированное разрушение, замыкая круг. Один родственник строил, другой родственник жил под, а третий сын кобылы и вьючного мула рушил. Это предложение Библиотеке удалось произнести почти в целом (не бреши). Путешествие Цзю продолжалось уже около. Целый недогод впитывал в себя волшебство остановки зрения и родовые мучения великой, незримый год стену ломал, столь усердно, в некоторых сквозь стали проникать повсеместные родственники и с любопытством осматриваться на другой стороне. По прошествии одиннадцати месяцев терпение изменило Шаню, изменяло однажды всем хошутским эхиритам. Видел, сумасход Цзю не ведёт никаких, кроме поисков анатмавады на руинах кшаникавады, просто движется вдоль, собирая камешки и подолгу, прислонившись спиной и почёсывая крылья. Тогда Шань решил напасть и выпытать место, куда Чэнь втаранил. Однажды ночью, Цзю возвратился в палатку после слияния со стеной и взялся писать троюродной сестре тёщи своего брата, ворвался Шань и, наставив на Цзю меч, потребовал выдать. Цзю не пожелал, явив превосходным тюремщиком. Завязалась борьба, ещё в палатке Шань отрубил Цзю руку, защищался, удалось направить хлещущую из обрубка в лицо Шаню и вытолкнуть на улицу, дальнейший бой под хохочущими небесами. Взмывали на стену и соскакивали с, рубя по преимуществу воздух, превращались в драконов и сплетались хвостами, покоряя друг друга и силясь содрать побольше чешуи, собственною чешуёй, хоть преимущество и на стороне Шаня, у того меч, у Цзю только анальный стилет, последний как будто питался какой-то силой от барбакана, не уступал прокрусту ни дерзостью, ни стоицизмом. Так и убили друг друга не превращаясь в людей и у голубей, живущих в округе, в ту ночь нечто вроде Сатурналии или истинного пира зоба до посинения. Долго и тщательно замалчивался один эпизод метания. Натан из арбалета плечо другому обитателю. Выскочил к швырку, сестра испугалась сама под болт и нехотя попустительствовала. Натан, пустив кровь и видя предусмотренные корчи, хотел тянуть к себе добычу за воображаемую верёвку, коммерческий китобой, у сестры добавилось седых, из подушки в изголовье исчезла треть перьев.

Принцип лежал на кровати на коей не рискнул бы переплывать Ла-Манш с мешком луидоров, думал про сказанные ему за последнюю неделю, в том атамана из АПЗ-20, хоть и задумал экспансию Боевой дачи, всё-таки ещё малость соображал. Про то, Ятреба Иуды был возведён в ранг бандитических апостасов и про Спицу в ловких пальцах, Зиму не лёд и Циклопа в овечьей шкуре. Ятреба Иуды в последние два, как взялся тетрадь борзописца-бойкомарателя, и самому перестал нравиться. Теперь ещё отправился в крестоушкуйный несанкционированный в иные окрестности. Хотелось выпростать всё это кому-то в уши и забыть самому, но до ушей Темя на пяте он не допрыгнет. Оставался вердиктовый Вердикт. Принцип, проскрипев кроватными пружинами начало польки Сяккиярви, поднялся, на аудиенцию греха. Из под двери вердиктова покоя изливалась тонкая желтоватого, вывод – хотели убедить, зреют умыслы свержения. Принцип постучал. Вердикт тут же. Принцип тронул ручку и вошёл. Вердикт сидел на кровати и неприятно улыбался. Принцип задумал насторожиться, но не. Вердикт потупил взгляд. Начал оборачиваться. Вердикт хлопнул в ладоши. Получил удар внешнего языка в космическую рынду. Вердикт изумился собственному проворству. Пришёл в себя сидящим на стуле, к ещё и привязан, посреди заваленного хламом-негоцией подвала. Очень хотелось натереть ваймицы, помогало когда досада на других побеждала досаду на мироустроителя с маленькой буквы, руки приставлены к спинке, как будто ею и. Главарь шайки, может уже свергнутый, очнувшимся с четверть, не вошёл Вердикт. Следом втиснулся Ятреба Иуды. Вот, Принцип, привёл тебе умельца-хироманта по трещинам на брюхе, потолкуй с ним по-вашенски, а то я на мусорском-прогрессивном не все слова знаю. Вердикт вышел. Принцип сделал вид, вошёл. Он хочет знать всё о затеянном тобой деле, Ятреба Иуды. Узнает, как только горы исторгнут рака и тот даст сигнал. А я узнаю всё немедленно, предатель-желудочный аутист. Предлагаю высказаться в духе безнадёжности. Ятреба Иуды, может с облегчением, высказался. Казнили здесь, в подвале, в виду ещё незамаранного удобства. Присутствовали все, для образования временной кровавой поруки. Ятреба Иуды не противился, стоял в спокойствии, руки опустил вдоль округлых боков, глаза полуприкрыты, губы что-то на терминах Храппской. Принцип крепче за голову, одновременно проверяя, крепок ли рог, к двери, прицелился, зажмурился, наклонился и побежал, что-то заверещав, пока рог не в ливер. Захрипел, хотя и видно, не желая, из рта заструилась. Согнулся пополам, руками невольно охватывая белую, завалился назад, так и застыв скрючившимся, в духе неопределившегося рыцаря из румынского леса, когда-то этим (в странствиях мог встречать буддистов и Будду). Принцип в скупых выражениях образ и подоплёку: 1) Ятреба Иуды был полициантом. 2) Вступил в шайку, сам боялся с собой, переложив на неизбежные обстоятельства в виде нас. Принцип, по незлобивости ли, быть может из иных, нападение и временное пленение, ещё неизвестно чем, не раскрой он Ятребу Иуды, решил не поминать всуе и ничем ощутимым между лопаток, ягодиц и ушей за него не журить. Вёл будто не бывало, Вердикт, паче запутанный старшинами Темя на пяте, не напоминали. Выходило и теперь следует искать четвёртого в. Какой-то злой бандорок, не иначе напущенный недовольными долей кхерхебами. На сей потребного вызвался выудить из тьмы Вердикт, ссылаясь на меньшую странность своей жизни в целом и соответствующие сему знакомства. С ним никто не, точнее не спорил Принцип. Выбрал двоих, хоть и по совету, никто ведь не настаивал целясь из набора пистолетов для двойной дуэли. Оба оказались из разряда извращённых филантропов-любителей общественности, один репортёр, другой полициант. Теперь же, в случае если его хмарь окажется генерал-губернатором или начальником жандармов, отвечать перед строем Вердикт. На другой отправился в Солькурск, возвратился к обеду. Сперва многозначительно, но вид имел, дело сделано и помимо него походя несколько старых обрядов. Наконец надумал рассказать, но с соблюдением всей присущей случаю инородной торжественности. Собрались в вердиктовой. Одного нашёл, из старых моих знакомцев-офенбахов, ещё досолькурских (означало очень старых, мог оказаться даже вавилонцем), ручаюсь за него его долей, которая подразумевается. Это нам сильно повезло, что он ещё в живых мертвецах ходит, да при том по общему нам городу. И кто же это таков? Да и ты его знаешь. Колодец щей. Помнишь такого? Помнил. Головорез-подтиратель, мыслящий иногда ручейно-глубоко, склонен к пораженческой философии, но когда нажрётся опиумоморкови, любит чтоб все вещи лежали на местах, любит когда дуло пистолета прочищено пыжом, не любит черепаховый суп и смотреть на звёзды, опасаясь, с тех может что-то упасть и тогда все люди бросятся искать и ему тоже придётся, а он не любит состязаний, предпочитает пить колодезную, при случае навредить водопроводу, вредит. Не хотел связываться с Вердиктом, понимая, всё спутается как лавина с ветками, однако и теперь придётся сносить и. И где он, твой Колодец щей? В том-то и загвоздка моей жизни, Вердикт. Он в арестном доме очко не трёт. Который за Московскими воротами? Другого не построили, хоть и обещают каждую неделю в епархиальных ведомостях. Надо устроить побег и он пойдёт в шайку, я ручаюсь. Побег устроить, не муху бутылкой шампани раздавить, на ноги Принцип. Мне подумать надо. Вечером скажу, Колодец щей или ещё какой марвихер-опричник. Побрёл в направлении города. Что бы достигнуть хотя бы места, видно Херсонские, следовало на крутогеликон в духе чёртова колеса. Ноги быстро устали и икры начали стукаться друг о. Впереди горел брандмейстерский экипаж. Брандмейстер в стороне, хлопал по лицу обеими в гардаманах, сосредоточил на усах, ещё тлели. Принцип обошёл фик-фоком, вскоре показались Херсонские. На, образом вознесясь, два фокусника из, не разобрать маги или составители формул. Двойной жонгляж фаейрболами, исчезали в рукавах, обыкновенный рода личностей, звёзды на колпаках светились. Пожарную теребнули сбить с ворот напором. За Херсонскими, в сторону Красной площади, между Херсонской и Преображенской дом, помещалась психиатрическая, в Солькурск из Москвы. Принцип, хоть поднимались с земли в Москве в одно, тогда её уставо-распорядком не. Слышал несколько от Монахии, сестра или ещё какая-то китайская родственница поступила сестрой, не более того. Невольно стал вспоминать Монахию. Потом Хитров рынок, вспоминать без мысленного посещения не слишком. Потом Зиму не лёд, Циклопа в овечьей шкуре и Спицу в ловких пальцах, всех в разной степени отчётливости, потом всякие макабрические бредни о самоубийстве, прикрывал своё брюхо Ятреба Иуды, потом одно стихотворение-новеллу в картинках, пыталась научить Монахия, таким образом возвратившись к началу своих. Лечебница за этими мыслями пройдена. Вот что было за. – Нельзя милая, нельзя хорошая,

Ты как вообще попала наверх?

– Была обманута, была всеми брошена…

– И себя убила, а ведь это грех.

Сакралпётр застыл у врат,

Пальцы трогают ключ на связке,

А перед ним покорно стоят

Бляди в ажурных повязках.

Все смирились, одна только плачет,

Смотрит сквозь воршты на парадиз-кущи.

Здесь её соли нисколько не значат,

Будь ты окликнутой или зовущей.

– Нету на то моей силы и власти,

Я бы и рад, да Господь не велел.

Пётр готов разорваться на части,

Лишь бы привратника бросить удел.

– Не могу милая, не могу, красавица,

Скоро за вами придут унижатые.

Сам говорит и себе поражается,

Как от стыда не щемит, не дрожат.

– Петенька, миленький, сжалься над сирыми,

Нас же не много, не просим за всех,

Дадим по разу метатронам с лирами…

– Самоубийство – отвратнейший грех.

Четыре гетеры в тартаре рыдают,

Подан банкет из червивого хлеба.

На арго-ж того на хуй посылают,

Кто отказал им в плацкарте на небо. Монахия всегда, про неё, Альмандину и Вестфалию, на что Принцип уточнял, в описанных обстоятельствах прошмандист, как будто, четверо. Не слишком буколикой, вообще не очень все эти женские разговоры-намёки на совместную жизнь и перверсические рефлексии, хотел лишь не показаться неотёсанным болваном-внутренним дятлом и не обидеть её подчистую, цеплялся за щели, в какие помещались его марвихеристические пальцы. Монахия отвечала, свою четвёртую, намекая на, у Принципа трое друзей и он четвёртый, они ещё не встретили, но вообще всё это великая тайна.

В стенах лечебницы тайна, могущая считаться великой только при отсутствие сведений о Каннинг, Наске, Батхерсте, кодексе со всеми неизвестными и происхождении греховодства, тщательно Серафим и не столь доктор. Знали ещё двое вынужденных судьбою молчунов. Автономный наблюдатель, перед воротами до рассвета и один из, Михаил Углич-Неверов-Троев. Хмуро-угодливый и подобострастный слонятель, в средних годах, тенью от затмения, думающей, не разглядеть так просто, следовал за Серафимом, питая что-то вроде обожания на гране обожествления и восхищения на грани слепоты. Михаил замедленным ума и личности, к его порам окончательно, уместно сказать, ферматнуло. Молчалив, без выраженного этоса, интимностью не из прокоса прочих безмолвных. Единственным, обращало на, проплаченный аллотеизм и возведение в ранг драматургического контр-адмирала, во главе небесного флота ниспровергать анабазисы богов, даже не дают почитать смертным, Серафима. Мысленно целовал его ноги-столпы, следовал за в самые опасные лечебницы и беспрекословно любому велению, исполняя по мере. По большей в голове фланировала только одна мысль-мечта с вариациями, именно роль в драме. Миллионраз представлял своим умом марсианского эмигранта, подзовёт его, как подзывал всегда, но только в более любезных, для исполнения каких-либо, но не отошлёт с брезгливой уведомить о чём-то яйцо в полночь, предложит декламировать под рукой. С этой мыслью засыпал, с ней восставал в новом дне и благодаря узнал великую Серафима. Кропатель одним из первых залетел, занимался двусмыслием, самообманом в духе туберкулёзного больного, думающего, попал в санаторий, лёгкие могут горн в гномьем царстве. Поначалу взирал на доктора, побеседовать с ним чересчур снисходительно, на сестру, мрачно торжествовала, если тогда на задворках театра в сугробе она и на всех окружающих его вылупившимся драконом, за частое макраме рукавов смирительной считал палачами искусства, не вступал ни в какие и сношения. Отказывался от шамовразносолов с применением битья гусятниц, украдкой пил, пробираясь в кухню ночью. Тогда не в лечебнице ни Натана, ни Исы, ни Библиотеки, ни Карла. Безмолвный Лазарь и Михаил, поначалу издали приглядывался к Серафиму, смутно подумывая завести кого-то вроде трансцендентного кумира своей. В свободной от длинных рукавов жизни, Серафим в последние годы сильно бедствовал. Поначалу окружало сиюминутное признание, кое-какие деньги, квазилюбовь женщин, уважение мужчин со дна, хлопки одной ладонью, чёрствые пряники и помыслы героя в провинциальных масштабах, которые, однако, могли даже самому тщеславному многое из, хочет. Возвышался над массой в портере, мания над ним. Стал болезнен до выпадения ресниц к самой плюгавой критике-безделью в углу последней газетной, к самому даже замечанию в духе сдержанного обывателя-театрала, не наделённому должным лучезарием и знанием диалогов наизусть. Люди и обыкновенные, к их счастью, можно вообще не иметь общего с этим болезненным драматургическим кактусом, избегать общих улиц и смеяться в спину, что поминать про, напрямую зависела его и его творений. Прижимистых издателях, театральных постановщиках-без масштаба и актёрах-пьяницах. Между пропечатывателями билетов трёх городских подмостков заключено тайнокарательное, вывешенное вместо афиш, об отказе Серафиму в каких бы то ни кредитования и постановках. После двух лет такой, о бок лишь с инсигническим самолюбием, с собственными потерявшими голос сочинениями, можно обкладываться в холодные ночи, а наутро сортировать листы, Серафима, уже до Москвы и пожившего в ней малое в сильно стеснённых бедообстоятельствах, после очередной драки со всем миром приметили психиатрические примечальщики, заманили в эту на безвременный постой. В последовал уже описанный неоценённый бунт, фальшивая голодовка, по тем временам проводилась как предписание правительства и отвержение ночной утки мышцами ягодиц. В одну из ночей, для пущего дьявольского эффекта, к Серафиму в спальню наряженный Мефистофелем доктор, сказал, может быть свободен, как только вспорет кинжалом его сотканное на фабрике смирение. Никто не смеет неволить такого и двери лечебницы для него с петель, глаза под монетами. Серафим, сперва не веря сказанному, разумеется, не просчитав, порывисто, в разном жизненном ритме накинул уличное и вышел вон. Наблюдал и записывал с некоторых пор беспрестанно следящий за его Михаил. Серафим, как и обещалось, беспрепятственно, на улицу, малость поозирался и пошёл в сторону своей старой солькурской квартиры, нанимал на последние гроши, накрошились от былых роялти. Через шесть дней творец №2, сам делает с небес аплодисмент, иной раз оборачивается разливами Хуанхэ, перед воротами лечебницы, покорно утра, сторож сделает гимнастику с рапирами и пустит обратно, уколов взглядом, потому что ещё не перестроился. Рядом с ним и яйцеобразный, неотрывно на психообитель. С Серафимом побалакать не, тот тоже косился на соседство, но. При официальном уведомлении либо без оного, переехал за лечебницей в Солькурск. В иорданские времена уже умер. Утром Серафим впущен, имел продолжительно-ироническую с доктором и после поумерил гонор до уровня мелкопоместного склочника-завоевателя провинциальных выставок. С охотой стал, обнаружив аппетит недооценённого махайрода, говорить с сестрой, тогда привыкала к новым обязанностям, очень раздулась головой и не замечала даже стен на своём пути, думая о многом; с некоторыми из товарищей по психиатрическому счастью. Подселили Карла, вовсе сошёлся, пришли и остались остальные. Однажды, Серафим колкостями довёл сестру до тайных мыслей о занятии палаты, разливалась ночей подряд, тоскуя и о лучшей третине в смысле химсвадьбы, и об этой безмолвной войне, одолевал павший с вершин успеха невротик-палимпсест, вместо совокупления вывалила на доктора. Тот, проникся, пожалел метрессу, настучал, Серафим был отпущен из, попросился форсить в смирении. Теперь пусть только посмеет подложить хоть одну вертикальную шпильку на её второй по чистоте золота трон, выпустить из своей кладовки язвительности хоть одну жалобу-летучую мышь. А он посмеет, дайте срок, меньший, надобен для рытья Панамского, больший, коитус доктора и сестры. Это в самый какой возможно предположить последний, Генрих VIII идя под венец с Джейн Сеймур и Иннокентий III, склоняясь в молитве. Серафим часто про, бдит по ночам перед воротами. Однажды украдкой подрожать перед рассветом, из-за угла наблюдал за изменяющимися виражами его абракадабры. Всякий раз уходил с, подтверждая миражную сущность. Серафим сначала хотел сочинить про него, упоминались бы переодетые агенты, скандальные слухи без именования лиц, букли судейских париков, старый фонарщик, абстрактный заговор, которого, чем он абстрактней, тем сильнее боялись, город Шенкурск, Иоанн Безземельный, королевство Корё (возможно наблюдатель оттуда родом), Осман сын Эртогрула, Авиньонское пленение пап (в котором, возможно, пленён его отец), «Алфавитная синтагма», Гарменопул, вид с моря на старый город Салоников (наблюдатель наслаждался, но и высматривал в том вампира), «Ниппон-кокуо», князья Воротынские, Чешский сейм (наблюдатель, возможно, не принимал всерьёз), криптореформация Нидерландов, Гентское умиротворение, переписка между Севастианом и Атаульфом Груберами (оба самоубийцы), Утрехтская квазиуния, Михаил Глинский (заставил наблюдателя серьёзно отнестись к Чешскому сейму), Ксения Годунова (наблюдатель вожделел в веках), Мария Скуратова-Бульская (её отца наблюдатель никак не мог запомнить), в одном предложении Хидэёси (агрессор против Кореи) и Едигер (тайбугинский мурза (обоих наблюдатель даже не знал, но они, возможно, знали наблюдателя)), ограбление португальского корабля (наблюдатель перевозил нечто очень), Отто фон Герике (квазипират и криптофизик, косвенно ответственный за ограбление), словесное сражение Конрада Буссова и Видекинда, оба приходят к мнению, настоящее имя Лжедмитрия I Антиной (возможно так звали и наблюдателя), графиня Годива (возможно, вожделела в веках Антиноя и даже пыталась его соблазнить), перенос начала года, угасание знаменитого рода, скверная ирландская погода, выведенная Новым замком порода, Джон Баскервиль (возможно Антиной тоже хотел пуансонистом), тогда уж и молитвенник прихожанина, Бенджамин Франклин, ахроматические линзы, «Теория нравственных чувств», Директория бывших рабов, торговый дом «Кристис» и Засмолинский тракт (на Антиной по дороге в Иордань умер), однако всё как-то не доходили и не все подробности вызволялись из памяти.

Принципом вотумнул вызволять Колодца щей (Вердикт смеётся), у Вердикта-Нострадамуса уже готов полуклассический. Уже сговорился на дензнаковых рапирах с одним из конвоиров арестного, передал Колодцу щей гостинец и при этом обошёлся без изысканий в. В пироге надфиль для панджары с ободряющей гравировкой. Однако передрочить мало, надобно ещё и прилично выгнуть. Арестант дал понять, ради аромата из декольте портовой шлюхи выгнет и бровь дугой. Для выполнения и столь незамысловатого требовалось. Во-первых, Вердикт осторожен, и, отправив Колодцу щей предупредительное, передал обыкновенный. На случай, конвоир проголодается и у него не крепкие зубы. Второй с рукоятью от рашпиля, представленной как безделица для мужских утех. Третий снова, из соображений всякого якого. В четвёртом напильник. Колодец щей сказал, для всесторонней холостой мастурбации достанет двое суток. Высота невелика, в освободительной комбинации не требовалась ни лестница, ни верёвка, ни раскладная лестница, ни верёвочная, ни криптоверёвка. Во-вторых, оставался ещё один ситуационно-позиционный перекрёсток, когда из тюрьмы, днём или ночью. Днём кругом арестного всегда невнятное, но многолюдное шевеление, к тому ж извозчики зазывали на свою биржу. Ночью выставлялись часовые, с винтовками и свистками, для бесшумного надобно расходовать хотя б половину. Принцип этого не, а Вердикт настаивал про себя, никто его винорезонов. Решено днём. Как запудрить народу, главарь, сам и взялся. Вердикт и Темя на пяте, в стороне от нужного, кабриолет с наброшенным и комплектом осенних попон. Принцип затянул свою песнь-баланду и рыба пошла в садок, если не ногами, хоть через уши и вытянутые шеи. Колодец щей, как видно, выжидал. Время с неумолимостью частной расстрельной команды. Когда у Темя на пяте шея затекла в задранной, переключился на катакомбных голубей (чаек), в оконном, меж отогнутых с блестящими концами, человеческая голова. Колодец щей одним движением, прогибающийся под тяжестью финальной линзы распяленный вперёд телескоп, вытянулся плешью вперёд, по пояс, перевернулся на спину, каблуками упёрся в верхнюю створа, перехватился руками за два нижних прута, подвесился лицом к стене. Живо спрыгнул-пал в дождливую пыль. Пригибаясь, добежал до подкатившего, уже замахивались кнутами извозчики с биржи, вскочил, ветер свободы вял, правдоподобен. Принцип, после разыгранного не блестяще, возвращаться в нанятый за воздух не пожелал. Решил пойти покрутиться перед глазами кхерхебов-стальных стружек-прядей. К ним без должного нежелательно, ну да единственный не облезут. Всегда можно сослаться, и сами должны были предвидеть ещё когда Секененра ругал с пирамид подступающих гиксосов. Кхерхебы встретили неприветливо и вместо справочника планов ограбления одарили иным оглоушением, вырванная из книги страница-подтирка крайнего случая. Мернептах сказал, отрывок из защитной речи, произнесённой, самого бы не худо защитить. Взял, поклонился, вон из конторы, за неимением на щербе парадной. «В сей части нашего некоторым образом коснёмся мотивов. Одни из сложные и запутанные, другие ясные для дураков и сквозят обыденностью, запутать. Но каждый, привёл ко всем этим злокачественным делам, весо̀м и не подлежит суду и критике. Один из механизмов таков. Сперва в душе зарождается тревога. Бессмысленные хождения, взгляд на часы, записки могущим помочь знакомым, фантастические миражи в парадных, фонарные откровения, боли в ступнях. Потом тревога если во что-то и, а не загибается под тяжестью легкомыслия, перерастает в вину. Сокрушение, вздрагивание от всплывающих в памяти неправильных слов и поступков, поношение самого, тошнота как способ самовыражения, радуга историй, анализ вещей. За виной домыслы. Мелькают картины охотно вообразимых истязаний, слышатся крики из подвалов церквей, мольбы на древнегреческом, слёзы несчастья текут по окровавленному, слоны давят ангелов, люди перед пушками и ни один из них не Сизиф, боярские и государственные мысли. После домыслов ещё большая тревога, стократная вина, двухсоткратная боязнь поднять голову, дни напролёт мерещится рыбный дождь. Беспокойство. Утеря сна. Утеря яви. Обвинения. Потом всё на некоторый на свои, сообразуется в личную картину мира, но получается чересчур ярко и подробно, лучше бы и не вставало, и не сообразовывалось. Дальше каждый себя, необходим выбор, нельзя делать, но, какая внутренняя решимость, необходим. Если не выбирать, кажется, станет ещё хуже, однако не так, однако тогда мало кто может себе уяснить. И вот выбор сделан, но тогда, когда пришла мысль о выборе. Внешне, не вдаваясь в душевные терзания, связано с похищением отца и сына, друг другу внук и дед и так далее. Выявлено по евангелистов. Усталость, любовь, позор и страх. Все, какие бы ни тонкости и паутины чувств, вхожи в эти. Поначалу из бочки жизненного дерьма пыталась голову вина, но, в конце концов, утянута на дно позором и усталостью». Прочёл ещё, коротая. Просмотрел по диагонали пройдя Херсонские. Подойдя к дому подумал, к одному дурному колодцу собрался второй.

Тайное собрание необъявленной революционной ячейки-ловушки Серафим у них с Карлом, под сенью наскоро схваченных нитью одеял. Приглашены Иса, Натан, Лазарь, Библиотека и Михаил, в качестве секретаря, надёжен и не попросит денег за работу. Серафим встречал каждого, важно сопровождал на кровать, свою или Карла, высовывал в коридор, осведомиться, нет ли посторонних глаз и хвоста и возвращался, прижимаясь спиной к прикрытой и ловя на себе вопросительные. На взгляды не отвечал, интересничал в духе лукавого градоначальника, раздобывшего в Петербурге кусок средств для пиления, ждал, общество идейно созреет. Когда настал миг, затейник-богопопранец торжественно запер (нить примотанную к ручке вокруг вбитого в косяк гвоздя) и оглядел сошедшихся по его тайному. Начал не громогласно, не шепча. Так, подобрать внимание, всегда трудности, но, случись агентам сестроохранки снаружи, насолить им в чай порохом. Трудящиеся, враги капиталистов, собрал вас здесь, как вы, должно быть, и сами сообразили психокоммунистическим умом, по запутанному случаю хора и оркестра. Они, как вы видите, никак не могут к нам доехать, будто дорога к нашей сцене извилиста как кишки дельфина. Доктор не желает давать точного ответа, эта курица сестра и подавно, к тому же он ей неизвестен. Значит, мы должны взять дело в свои руки, мы тут не бесправные заключённые, не арестанты, оторванные от общества валить лес по своей вине. В нас нет никакой вины. Что? Речь отчаявшегося дождаться мяса по-венгерски человека или выступление вожака трицератопсов, добивающегося своего по чужим головам? Все эти люди, собравшиеся в ночной ненастный в одной из спален психиатрической, полны тайного задора, пусть и невольно, но тщательно укрывался под тем, принимали за сумасходство, иные за умеренную игру в бисер. Что их толкнуло на достойной самозаписаться? Ведь у этого шага никакой разновидности толка, в нём и смысла, и надобности, и рывка механических крыльев, и признаков словаря античности, и отчаянного подчинения болезненному квазигению. Поверили, могут сами, не смотря на, окружающие считают их пациентами, решить, наконец, судьбу человечества в пижамах и добиться прогресса не строя теорий и не производя экспериментов, прогресса с неизведанным финалом, как не может он быть изведан почти ни у чего. История этой стачки впервые освещается только на, однако вроде дорого, в письменном габитусе подробности, годовщину с вбурением, имена забастовщиков, требования и степень решимости. Уравняла столбец со столбцом осторожности. Временной, чтоб стачка удалась. Из лечебницы тихо, по строгому согласованию. Семеро белёсых, в прилипших к телу, но полоскающихся от стремительности, на поражённую переборщившими соучастниками – дождём и ветром, пригибаясь, войлоком по мокрой траве к организованному шамоту. Последним достиг Серафим, взял командование-погрузку на себя. Наделённый самой большой Лазарь, от одного столба к другому, подсаживал выстроившихся перед. Шесть столбов, шесть пижам с норовом. Дождь хлестал струями, но ни кто не услыхал бы стучащих от холода даже с ротовой аускультацией. Взгромоздив стоявшего последним Ису, сам побежал к следующему, ухватившись рыхлыми за негостеприимную вершину, обдирая на предплечьях, постарался. Ничего не, как ни, не подпрыгивал, сюда бы угольный лифт, сюда бы бестию вертикального взлёта, ему бы ледоруб и рыцарские шпоры, ему бы посочувствовать. Взирал на застывших разогнувшимися горгульями товарищей, личным усугублённым героизмом подавали знак снующим вокруг, но не могущим их отыскать оркестру и хору. И он хотел быть, он, позвали с собой не смотря на агрессивную маммологию, уже помог им, но оставался за кулисой представления. Из глаз Лазаря лились бессильного желания, тут же перемешивались с дождевыми каплями и нельзя разобрать, чего на лице и на траве под ним больше. Подпрыгивал, оглядываясь на товарищей, вновь обращаясь к забору, стачечники с дёргающимися глазами стояли и, преодолевая стихию и магнитную тягу одеял, боролись за право быть в своём праве. Иногда доктор, когда не идёт сон, садится к окну и из-за шторы наблюдает за эллипсом, терзающим видом ворота. Сестра ушла к себе, а это воплощение вседозволенного шпика не уходит. Доктору думается, благотворитель лечебницы подослал агента наблюдать за ходом психиатрических дел. Ложится в постель под одеяло, чувствует некое подобие защищённости.

Утрата защищённости благоволит размышлениям о, кто будет поджидать в тех или иных по кругу местах. Вернувшись домой Принцип ещё в коридоре услыхал слаженный двух волюнтаристских гиен, из покоя Вердикта. Сидят теперь напротив, вспоминают свои прошлые марвихер-гопы, не вынесет ни одна стеклянная газета. Вердикт несколько назад не брезговал торговать марафетом, человеческими зубами и азбуками для гимназий, допущены намеренные ошибки, Колодец щей ему в этом вторым или третьим товарищем. Принцип малость постоял перед закрытой, категорически не желая даже принюхиваться ко всему оттуда, вошёл. Оба налётчика, как и полагал, в непринуждённых, обращённые на него лица ещё под печатью улыбок-консистенций порока. А, Принцип, Вердикт, ты куда это с биржи подевался? А мы тут вспоминаем, как ты сегодня людей в кузницу нанимал. Да, тебе бы барыгой быть, а не марвихер-шалопаем, Колодец щей. За эту двусмысленную Принцип и хотел поместить его в опытную лабораторию по изучению струения бандитической желчи и забыть. По обыкновению выколотой окрестности, следовало влепить Колодцу щей по его колодцу, пока решено попустить. Ты с него анахроническую басню спрашивал? – холодно и строго Принцип, кивая в сторону рожи, ещё не смывшей с лба арестантский номер. Что, басню? – Вердикт, будто недопонял и ему следует дать комментарий на старославянском. Да. Какие мы тебе в баки били. Как будет рассказывать, меня позови, тоже послушаю. Сказавши, вышел, не удостоив. У двери своей, то есть через несколько квантосекунд, неприятно, но трезво отметил продолжившийся среди них кандальный. На другой распределились к копанию выбоины. Нужен глубокий силос, выработка на месте колодца. Принцип, обдумывая, полагал, Темя на пяте начнёт противиться, но даже выказал энтузиазм в духе узревшего кошелёк с фекалиями ответственного золотаря, счёл путь до дна скорейшим из безопасных. Вердикт в бригаду к Темени на пяте, главарь с новоявленным членом. Работали по три, затем отдыхали. В день по две смены. Начали с, сломали каменный верх, обкапывать уходящие под землю, помалу расширяя ров вокруг и отбивая. Пропитанная иностагентной злобой земля плохо, ещё сквернее кладка. Углубляясь на три мехеленских фута и расширяясь на шесть, грузили поднятую в две тачки, отвозили в угол двора. За работой разговоры. А ты, Темя на пяте, чем промышлял, пока тебя Принцип не подцепил? – Вердикт в перерывах между ударами кирки по старинным. Да так, по мелочи. То на стрёме сигналом работал, у одних там. То волшебником в предместье. Волшебником? Темя на пяте невозмутим, вгрызается со всей мощью. Вердикт тогда, знает ли заклинания. Нет, не знаю. На кой хрен заклинания, если есть волшебная палочка, это ж не Лысая гора. Вердикт, где взял. В лесу нашёл. Вердикт крякнул и осведомился, как разглядел среди прочих сучьев. Не маленькая, едва на себе утаскивал. Вердикт не сразу, не ожидая, приготовляя почву для иных и иного ответвления. Дальше хотел выведать, как выглядит, пожалуйста. Что ж это за бревно-то было? Что ж это за бревно-то было? – Вердикт. Ну да, бревно. Спросил, как колдовала. О, это как всегда с препятствиями. Темя на пяте оставил работу, утёр лоб поднятым воротником шинели, впервые за всё их, на Вердикта. Ей же махать надобно, вокруг люди и фургоны с курями. Приходилось согласовывать и выдавать падение за взмах. Да, да, вернувшийся к кирке, с этой провинциальной магией так. Если не согласовал и не выдал, даже изба в равелин не превратится. Ты, Принцип, не сочти за невежество, в свою очередь распалялись по фронтам, я тут по случайности на твои часики глянул, так они у тебя в обратную идут. Не пояснишь, что это за хитрость? Принцип помалкивал. На его часики Колодец щей не мог, при нём ни разу не. Когда годы назад виделись, ещё не. К началу второго дня в яме уже можно архив Третьего в отношении сектантов и уголовных убийств. Дно колодца приближалось, расколотые кирпичи валялись в одной, вырытая сорусом в противоположном шихтоплаца. Да привык уже так, небрежно Принцип, упуская заступ. Так с чего привыкать-то начал? – не отставал, сучёныш. Сколько знаю, такие часики не на каждом углу торгуют. Не на каждом. Несколько времени молча. Принцип не знал с ходу что, не хотел, Колодец щей заинтересовался, думал, особенные, имеют какое-то к иным мирам-на сдачу, просыпающимся вулканам, перерождению сущности осени в сущность цветка и прочему подобному. Такие носят все члены клуба, состою. Состоишь в каком-то? Колодец щей не дурак. Понимал больше чем показывал. Да, что здесь взбородило отвечающее за удивление? Много людей состоят в каких-нибудь или обществах. Не стал бы объединять клубы и общества. Ну и что у тебя за клуб? Клуб самоубийц. Очередь Колодца щей отбрасывать. Темя на пяте по окончании смены никуда от ямы не. Здесь, кутался в сшитую из трёх, смотрел как разрушается – в некотором роде расширяется. При упоминании о членстве приободрился, подался вперёд, вслушиваясь. Не слыхал про такой, с осторожностью Колодец щей. Во-первых, не слыхать в Солькурске образца 1878-го мог только глухой, в последние дни с необычайной живостью в прессе, на пляжном песке, заборах и стенах домов, вытравливалась на соли, готовились приспособления для обсуждения на снегу, мнения в тёмных катакомб, упоминания в личных записях. Во-вторых, для правдоподобия, Колодец щей должен задать иной. «Ты метишь в самоубийцы, бамбукопальцевый?» или «Надоело ждать ответ на марвихер-кляузу от самого?». Но такой. Проговорился, Фидиппид. Обыкновенный клуб, спокойно Принцип, не прерывая работы. Не прерывал не так, Темя на пяте. Принцип играл, Темя на пяте бил невольную чечётку. Собираемся иногда, в секретном, подписываемся кровью, приносим жертву трубадуру Гаваудану, свально совокупляемся, один, кому жребий, кончает с собой на глазах у других, тон сух и беспечен в реальности, будто о, хаживал за снедью на базар в чёрный день. «Чугунного утюга не сыскалось, так я купил осколок метеорита». Что за жребий? Не могу распространяться, запрещено уставом клуба. А про сам клуб рассказывать не? Как видишь, болтунишка. Я же рассказал. А если жребий тебе? У тебя, как я понимаю, ещё в этом мире не все дела закончены. До следующего собрания всё успеем. А там не твоя забота. Да уж. Забота не моя. А что, Принцип, тебе, скажи, уже жить надоело? – унтертон иным, перестаёт хитрить. Думаешь ты подходящ для изливаний вытравленной перекисью водорода мочи? Повари котелком хоть малость не о проклятой канализации, вступает ли человек в клуб самоубийц, если ему нравится жить? Вступает, если хочет выведать что-то оттуда. Или… Всё, довольно об этом, а то твой треск уже расшатывает фундаменты. Ты спрашивал про часы, я тебе ответил. На том разошлись, однако снова сошлись в очередной.

В один из унылых вечеров-променадов настроений, сестра сошлась с Серафимом. Представляя схватку и расписывая ходы на стене своей комнаты, воображала ощетинившееся порицанием и злорадием общество, потом рассудила, если окажутся наедине, корабль потонет прямо в бухте, грузчики с мыслетоваром станут слоняться по причалу и стукаться лбами. Кроме будут убиты даже два зайца-бифурканта. Будет убит Серафим и останется возможность шантажа этого павлина. Вряд ли захочет, остальные о позорной одиссее открытых дверей и свободы воли. Вышло наедине, фактор спонтанности однажды перебил даже расчёты монадщика. Началось с, сестра ещё утром опосредованно велела Серафиму явиться, для решения назревших в духе молодильных яблок. Ей во множественные умы-головы пришла новаторская, немедленно подвигла комплекс мер и забегов по лестнице в сторону ада и в сторону докторского кабинета. Не в добрый час задумала вести общие беседы фрагментарно-планомерно, не как придётся на разлитое в комнате скудоумие, назначая одну большую, каждый день разбирая по аспекту (войны великанов: сегодня ноздри-трубопроводы, завтра имбецильная стратегия, послезавтра помощь воронам в выклёвывании глаз). Серафим к назначенному часу не, с получасовым опозданием отправленный по случаю пресс-секретарь Миша, сказал, самого сегодня не приходится. В палате медитирует на предательство Иуды и по всяким мушиным вопросам отрываться недосуг. Тогда поняла, все какие есть чаши переполнены и не худо бы опростать одну-две без умысла, но на голову наполнителя. Я не потерплю такого к себе обращения и поведения, уставив в бока и притворив за собой, начала, буравя взглядом покой. С собой обращения, с собой, а к себе отношения, с усталым, но терпеливым, не вынимая из под головы, подумывая изобразить зевок. Вся тридцатилетняя выдержка оставила, направляясь намеревалась первые мгновения радеть о спокойствии. Бурдюк эгоизма мог из себя и гору Ай-Петри. Да как ты смеешь, словоёрсная дрянь, меня поправлять? А ну вставай, когда перед тобой стоит женщина, срываясь на крик, сестра. Серафим отвечал выверенной. Впоследствии занял сидячее, обхватил руками туловище, будто зябко, переменил. Мне не досуг болтать тут с вами о пустяках. Говорите, зачем пришли и подите прочь. Вы мешаете мне думать. Ах, значит, думать. А чем ты думал, когда покидал нашу лечебницу, проклятый инсургент? Когда своим мерзким голосом, будто павлин, кричал выпустить отсюда и дать взыскуемую с творческого перерождения свободу. Дали, ну и что? Не смог на свободе? Силёнок крутить головой и увёртываться от тычков земских старост не хватило? Приплёлся обратно в сумасшедший дом, сломленный, разбитый и униженный и всё это самим собой. Как ты там обыкновенно говоришь? Господи, что за вакансии ты обрушил на роднички женитьбы, уж лучше сера-раз и навсегда? Так вот тебе ещё одна. Сумасход, считающий себя поэтом, отпустили из дурдома, а он в него возвратился с принятием условий. Серафим молчал. Видно было, слова сестры подействовали глубоко, бездна Гиннунгагапа. Сидел ошарашенный и подавленный, бикса в полной мере своего. Я никогда не был поэтом, наконец тихо и печально он. Прошу вас уйти. Сестра ушла. Рассуждение в духе неполовозрелого Зфрейда: люди, психически нездоровые, окружают нас с частотой постелей в многоэтажных домах. Мы и сами не вполне, каждый со своими припасами странности, например я прожил детство Иммануила Канта. Частная лечебница с отобранными счастливцами, с королями среди прочих, честно служила делу, честно служил и ломал над кроссвордами доктор, усердствовала пусть и изъятая из обыкновенной сестры сестра, коридоры сжимались и раздвигались в угоды войлочному шарканью, здравоохранение намеренно временило, прежде чем войти в силу, но как бы то ни было, все они и все мы должны понимать, когда Леся Украинка посвящала одно из своих Марии Стюарт, не думала и не вспоминала о, королева переписывалась с агентом католических сил Энтони Бабингтоном.

Колодец щей, агент, вёл смиренно, честно, наравне с прочими копал, помалу уничтожая колодец, не спорил, не пытал, что за дело, не размахивал своим пыжом и не вворачивал в ноздри листья коки. Первое подозрительно тем паче. Что за бескрылый налётчик, вызволяют из имперской тюрьмы, берут в передовую шайку, молча подчиняется указаниям лишённым обыкновения, не спрашивает хоть раз в день про свою долю и про весь план мероприятий. Принцип верно, Вердикт сказал, первым делом должны хор и оркестр. Но чтоб из этого верное заключение относительно всего… Напоминало не больно укрываемый заговор. Осточертевший собственному отражению Принцип понимал, сам, благодаря дурному стечению и иных собственных недалёких действий, загнал себя в такую, где, будучи главарём, его стукают по голове, соединяют со стулом и плетут вокруг его поползновений собственные поползновения-интриги. Заявление в духе, у кого почти всё пропало: ну да и пусть. Пусть вся их жизнедеятельность бродячих землекопов мало походит на обыкновенную шайку фартовых с разными взглядами, главное, пока дело движется, нечего сетовать на ломающиеся черенки и что-то изменять в угоду традиции. В этом смысловом узле, как повелось с начала дела, рано или поздно поменяется само. Принцип подул в свисток, созывая на общий.

На общем разговоре сегодня царит разнохарактерное возбуждение-распределение ипостасей. Пациенты подталкивают друг друга локтями, переглядываются и прячут улыбки, завтра утренник-нехристианское бдение. Сегодня с четверть часа назад трактуемое в разных местах по-разному и под разными углами внепространственно-временное событие. Запущенное выжило, а очертания ночного кристаллизовались в нечто удобоваримое. Когда в гимнастический, занятый по торжественному, заходит сестра, все успокаиваются, покидают козла, сбрасывают с себя маты, из горла и чрева шпаги, с плеч песочные шары, на их место головы, Иса застрял стопой в гимнастическом кольце и не может, устали взятые в осаду лишним весом мышцы живота, никто не помогает, никто не хочет прикрыть валяющуюся под ним кучу таблеток. Угрюм один Серафим. Не бросил на вошедшую и единственного. Руки сложены, на языке жестов изображается неприступность и намерение выжать из негодяя побольше сока, глаза в бок и пол. Сидит, вопреки собственным, на краю стульного ряда. Сестра уже о случившемся. И сама изумлена, яйцо наконец, не слишком радости пациентов. Нет надобности разделять, более сетует на неподходящее время для. Сегодня подопечным нечто особенное, в духе сенсаций крестовых походов. Своей историей намерена вызвать гамму эмоционального стояния на реке Угре и возвратить их сознания-воздушных змеев на небесконечной лебёдке ближе к градусной системе координат. Вытрясти психоделическую пыль из Натана, показать образ чудовища в первобытной пещере обставленной венскими стульями и габсбургскими сервантами-отражение в зеркале Серафиму, заменить видения Карла на видения Карла в видениях каких-нибудь провидцев и прочее подобное. Сестра сама не знает чем, не советовалась с доктором, в последние захандрил, не находя в энциклопедии слова и подозревая неверность прочих в своих пересечениях, сама придумала это и сама воплощает в. После стычки с Серафимом, будто второе дыхание, неизъяснимое скопическое вдохновение. Она точно, затеянное к чему-то приведёт и это, пусть скверное по смыслу для больных, влекло и. Сестра лишь бы не уснули про пациента номер 15. В лечебнице нет ни одного охранника и санитара. Покойный благотворитель категорически заводить вакансию. Как ни увещевал доктор, за помощью к кхерхебам, ничего не. Жертвователь на своём твёрдо, опрокинутый памятник гигантскому блину на высохшем болоте. После смерти, доктор было, вопреки, иначе научен, рукастые санитары в психиатрической у него в крови, взял одного, не прослужил и недели. Исчез без вести и следа намерений исчезнуть, должно быть был слаб духом. Доктор думал, дело рук ночного наблюдателя, умевшего соткаться в любом помещении лечебницы, но не часто пользующегося навыком. Доктор считал наблюдателя страшным человеком и после пропажи санитара опасался шагать вправо или влево от наказанного, так же копать в сторону ту, были закопаны сведенья об.

На третий день безвестного копания, Темя на пяте освобождён от сей ободряющей, отправлен к разбойникам в АПЗ-20. Атаман должен дать непрямолинейную наводку, когда по несверянным часам и в каком месте на карте перехватить путешествующие вместе хор горлопанов и инфернальный оркестр-без-органа. Через Солькурск должны следовать мимолётным проездом без культурного слоя и взглядов из окон, направляясь на гастроль в новоявленный большой театр, отстроили в соседней губернии какие-то лихоимцы в третьем поколении. Здесь задержаться по одному сугубо частному, знал Принцип, его отец, прикидываясь слепцом, слал вместо поздравлений на день ангела с нарисованной на другой стороне ассигнацией, путаные донесения и финотчёты. Не знал гостиницы, время прибытия, точного дня месяца, однако знал месяц и это его козырь. Всё это атаман. Пока мясная оккупация внутренних, снабжённая точной инструкцией, покинула их кадастрово-недравые затеи, троица оставшихся соединилась и рыла сообщаясь голосом. Глубина к центру земли уже. В полтора человеческих, если брать в рассмотрение именно, а не всех тех, наводнил улицы начиная с конца XVIII-го. Вниз Колодец щей, то долбал киркой рустику, то срывал лопатой влажную и податливую с боков и насыпал в тачку. Обвязанную верёвками, воздымали Принцип с Вердиктом, бок о бок, в угол владения, опорожняли. Земляная вдоль забора до кирпичного, настигая штакетины в высоту груди, в воздухе фланировал междучервивый. До дна, однако ещё, раздумали достигать. Пока Колодец щей совершал размеренные, отдыхали наверху. Кричал, подходили к краю и вытаскивали. Так прошёл. Темя на пяте под вечер. Сперва, видя, подельники и сами едят какие-то баварские, протухшие в пути на промежутке от Вильнюса до Гродно, шпикачки-самотыки, потребовал и свою, после рассказал про свидание с. Ту поляну нашёл быстро. Дальше вроде как прямая. Встал посередине, жду. Топтался так около часу, потом, углубившись по колено, не выдержал, сел на краю, на какое-то неопечатанное бревно. Потом один из разбойников, узнал только потому, не был низкоросл. Я ему шепнул нужное разбив на три октавы, он кивнул, стукнув меня лбом в грудь и повёл к атаману. А там, в этой его избе… Темя на пяте застенчиво. Атаман принял тебе в избе? Не на лобном месте? – Принцип. Да… принял, мяться садовник корабельных сосен. Да говори ты как на духу самоубийцы, как дальше сплелись ваши жизни, Вердикт. Дальше на меня двое навалились смирительными рубашками с декольте, а атаман тот, гнидооборотень, стал что-то на лбу писать. Все на просторы Темя на пяте. На том никаких. Разве нечист, в какой-то бледно-жёлтой. Молоком надо, Вердикт. И что, он тебе там написал и отправил? – всё ещё озадаченный, Принцип. Ну да. И не приложил инструкцию к пользованию? Сказал, я ему должен благодарность иметь, за то, ножом не вырезал. Тут неподалёку хозяйство, молочного толка, моего знакомца, Вердикт после недолгого молчания. Он мне в молоке и из перси своей жены не откажет. Идите туда, Принцип. На лбу у Темя на пяте расшифрована «предатель». Убит там же, несколькими лошадиной по затылку.

Сестра, поправляя собранные в пучок на затылке, не несло никакой практической, нервическим побуждением, говорила, пациенты прикидывались, слушают. Здание, в котором мы все, старое, куда более, чем наша. До неё, помещалась другая психиатрическая, а до неё другая, а до неё другая, а до неё филиал Ньюгейта для детоубийц, а до него другая. Не совсем даже, а изолятор, для повредившихся рассудком в плохом смысле, не как вы. Массовых убийц, насильников людей и стен с дырками для подглядывания, истязателей всякой доступной плоти, которых нельзя было в тюрьму, потому что там могут встретиться несправедливо осуждённые и посылать на каторгу, потому что там их примут под своё крыло политические и придумают как использовать в своих, но и лечить, как мы лечим вас, тоже не имело, требовались особенно едкие таблетки, закупить у государства нет свободных средств. В изоляторе им, конечно, давали по первое число, швыряли в их логова обмазанные иодом леденцы и производили все надобные процедуры, обливание холодной водой из брандмейстерской кишки и оставление безо всего на неделю, но и доктор и санитары понимали, это зверолюдская тщета и в их оболочки уже не заманить никакую, самую отчаявшуюся обрести хоть что-то душу-эйдос. Не исключено, именно в этом, где мы сейчас сидим, сорок назад прохаживался кто-то из, отъедал себе пальцы и бился о нарисованную решётку покоя. Пациенты невольно комнату, некоторые смотрят на пол и друг на друга. В этом здании всё перестраивалось без согласования, увеличивалось число пыточных, расширялись коридоры и полномочия, слуховые окна заменялись на тоннели летучих мышей, бойницы и парапеты на крыше превращались в зимний сад, зимний сад превращался в посадочную площадку цеппелинов для побега персонала и прочее подобное. У нашего доктора, кажется, был старый план, но он спрятан далеко, да доктор и сам не любит на него смотреть, чтоб не знать того, что ещё можно с вами сделать. Что касается судьбы изолятора, то муниципальными принято решение упразднить, сочтя работу такого заведения бессмысленной, а заключённых в нём, либо провести задним через экспертизу, признать вменяемыми и казнить между небом и землёю, либо распределить по иным местам подобного толка, но глубоко подземным. Уже не знаю, как проведали о заключённые, возможно не все слуховые окна заселились колониями, но вот один, под номером пятнадцать, в один прекрасный, уже недалёкий от более прекрасного, которым сие мрачноаурное учреждение должно было быть упразднено-без-воспоминаний, исчез из своего покоя, преподносимого как замурованный. Куда он подевался, каким путём покинул келью угнетения – никто не мог разобраться в этом. Были вызваны расследователи хитрых дел, хорошо устроившиеся в жизни знатоки патологий, собаки с контролируемым нюхом, вокруг изолятора пущен воз с сахарной свёклой. Не нашли никого и ничего. Изоляция оставалось запертой снаружи на дверь внутри замаскированную под стену, но сгустка в ней не. Как будто кто-то из санитаров или иных изолятора, ночью, выпустил и провёл на волю, помахав на прощание набором метательных ножей. Все коридоры заперты на решётки-паутины, двери в кабинеты служащих силоселя выглядели как картины или отъезжающие на механизмах декоративные клавесины. Однако не смотря на всё это психиатрическое мракобесие, могущее запутать и не сбившихся в коллегию тогдашних санитаров, номер пятнадцатый сумел одурачить всех и вся, и теперь невозможно сказать, где он и чем подумывает заняться. Во всём городе, среди полициантов и сочувствующих из охранки объявлено чрезвычайное, людям через газеты, но без объяснения причин рекомендовано ночью не маячить на свету в окнах, временно засунуть в задницу весь экзистенциализм и не бывать в безлюдных местах, а так же постараться договориться друг с другом и обвалить цены на сахар, ибо сбежавший номер пятнадцать обладал ярко выраженным и продуманным образом. Лет ему было что-то около двадцати пяти. Одним видом отторгал принадлежность к чему-либо кроме секты демонических задоцелователей до крови. Жёлтые после внутреннего удара мочи глаза навыкате, не вполне редкие волосы, старательно зачёсываемые назад, для поддержания устойчивого образа у газетных рисовальщиков. Чтоб куафюра а-ля лысеющий Сёрен Кьеркегор не рассыпалась, ежедневно смачивал сахарной водой, отчего те не выдранные в порыве приступа дислексии оккультных книг остатки слипались, затвердевали и казалось, носит на макушке этакую решётку без поперечных. Номер пятнадцать имел длинные, возможность подпольно карать V экспедиции, делали похожим на благочестивого орангутана. Ещё в недавние годы своей, когда жажда установить границы страха не настигла настолько, бросалось бы в глаза специалистам, даже окончил университетский курс по многосоставной стезе архитектора-планировщика муниципальных учреждений греха. Когда раскопали расследователи, пришли в неописуемый и побежали делиться с осадившими их среди диванов с подушками и персидских ковров знатоками патологий. Возможность разгадать секрет исчезновения сделалась ещё более призрачной и намеченное умножение странности планировки изолятора на странности содержащегося в том латентного планировщика не состоялось, но осталось сидеть в подкорке. Но, вернёмся же к личности вашего в меру эфемерного соседа. Не могу сочинить вам толковый анамнез, не хватает времени, надо немедленно что-то решать с вашими больными душами, однако из обрывков газетных статей известно, кое-кого охотно придушил и не единожды при этом не прослезился. Поупражнявшись на странгуляции, взялся за разрывание ртов, ведь руки, руки, руки. После разрыва было к другому виду, прогрессы личный и общественный неостановимы, выковыривал глаза и пальцами через глазницу силился до мозга, но тут был операционно-случайно пьяным для запаха на бульваре. Последним паллиативным способом успел умертвить троих несчастных. Поймавший его ходя, не мог есть без аппетита и спать без бархатной маски с дня, поручено расследование убийств, сам едва не повредился и, заполучив в своё распоряжение, взялся за топор с намерением обезопасить рыжие по локоть. Успел дважды по левой клешне, но едва добрался через заворожённый дьяволом хитин до кости, от крепости ли рук номера, либо от собственной на тот дровосечной несостоятельности. С этих пор на предплечье осталась зарубка-другая, со сращёнными мышцами и сухожилиями под и плохо слушающимися пальцами в исходе. Так вот, после сего перипетийного побега, как я уже имела честь объявить, в городе из уха в ухо шёпотом сведенья о каком-то чрезвычайном положении. Но за полгода не совершено ни одного подобного прошлым, никому в качестве разминки не оторвали бороду или уши, не только в черте, но и во всей щедрой на ужасы империи. Теперь перехожу к самой страшной и загадочной части, потому трепещите особенно. Главной рабочей версией в прогрессивной группе тогдашних расследователей, имевшее только косвенные доказательства предположение-невердикт, будто номер пятнадцать никогда не покидал. Как… как не покидал? – шелестом по ряду пациентов, из тех, воспринимали какие-то урывки. Самым натуральным, у него ведь не было зонта и калош, а так же проездного на конку. Всё-таки имел отношение к тайной планировке здания, следы обнаруживались тут и там в виде звонких мест при простукивании и исчезновении некоторых следователей в ямах с шипами и нишах с поворотными стенами. После всей шумихи заведение закрыли ещё незаметней, некоторое время здесь, умножая заброшенность, собирались всякие ядрические секты, пытающиеся повелевать мухами при помощи дерьмостимулирования и всё в таком духе, а потом здание в три захода купил жертва меценатства, основавший нашу, перестроил комнаты и залы под иные нужды, но в силу обстоятельств вынужден передать под вас. Мы переехали, мы освоились, мы взяли новобранцев и, возможно, за всей этой суетой не всегда были справедливы к знакам, что являло нам психиатрическое провидение, могли быть связаны с существованием в этих стенах ещё одного затаившегося. Для начала конца, хочу сообщить не без секретности сведений, в освоенной локации есть одна комната, сохранилась с той первой среди равных планировки. Во втором этаже, в самом конце коридора, всё время заперта и всех заставляют делать вид, не существует. Вы, быть может, бездумно слоняясь по палатам друг друга даже не заходите, не обращаете на ту дверь как и на всё прочее, никакого, однако за ней, когда лечебница ещё изолятором, а только недоумки видят разницу между понятиями, бывал с визитами номер пятнадцать. По рядам пациентов новое, более всеобщее шептание. Да, про эту историю до сих пор только доктор и я, но теперь и вы. Доктор считал, может вас испугать, приготовляемое мною далее, не более чем затянувшаяся череда досадных, не дают основания полагать, номер пятнадцать до сих пор прячется где-то в и со скрипом всех дверей и форточек потирает руки. Да и прошло уже почти сорок, не знаю, как бы он здесь протянул без новостей и подслушивая лишь ваши бредни. Повторяю, здание лечебницы тридцать лет никем санкционировано не тревоженное, потом несколько бестолковая из бестолковых реконструкция. События, к которым я испражнилась этим многословным предисловием, начались вскоре после переезда нас из Москвы, то есть можно предположить, нечто подобное здесь и раньше, никто не замечал, но это я так, вдруг ваша логика не расплывётся на этом вниманием. Итак, однажды утром, наша кухарка-пиратская мать, вышедшая на крыльцо оглядеть просторы на предмет эскадры и земли, обнаружила грача, как будто желавшего заглотить луну. Покойный Арчибальд Вуковар завёл себе кукушку, подкладывала куда-то свои и приносила чужие, номинальным хозяином грача. Узнав об убийстве, Арчибальд отдал в зоосад кукушку, попугая, колибри, всех выкопанных для кормления червей, на несколько времени загадки прекратились. Потом, всё тот же неугомонный сожитель затеял выращивать эту свою бамбуковую, которая его и накрыла с низов. Оккупационная культура эта, росла чрезвычайно, вскоре Арчибальд стал находить на стеблях следы зубов. Будто кто-то грыз, жевал, но не проглатывал, брюхо не бездонно, оставлял расти далее, отправляя сведенья о себе потешить небесную экспертизу. Тогда Арчибальд, чего ещё от него ожидать, затеял засаду на вредителя, грешил на кого-то из пациентов. Никто не являлся. Бамбук грызть перестали. Ну бамбук и бамбук, не выдержал осады Серафим, при чём здесь этот пятнадцатый уничтожитель? Сестра отвечала, будто не бывало не объясняющего ничего объяснения. Бамбук видом напоминает сахарный тростник. Ему нужен был сахар, для волос, вот он и давил зубами сладкий сок. Но что это я? Только очередная случайность, с натугой увязывается в общую. Потом на кухне, подле хранимого на чёрный день мешка с сахаром, ежедневно выметаться крупицы. Наша кухарка обладает патологической аккуратностью, вы и сами это (кухарка, если встречала в коридоре кого-то из, оу, оу, оу, если кто-то из пациентов шарахался в коридоре, не мог вполне выносить кровавого фартука, картофельных очисток, свисающих с ушей, спрятанного под сарафан располовиненного кочана капусты, кастетов из моркови и кос измазанных патокой). Наблюдав за этим несколько, всё подсчитала и доложила, пропадает сахар из мешка. Спустя две недели, указала и на некоторые продукты, чудом удавалось удержать после её собственных выносов. Конечно, наверняка их воровал кто-то из вас, быть может Лазарь, он же у нас всегда. Тут все на застигнутого врасплох. Чрезвычайно смутился, что-то пробормотал, сгорая. Но может и кто-то другой, ведь вы все беспринципны как управляемые волнами муравьи. А сейчас, сейчас сахар пропадает? – все разом что-то вроде. Трудно сказать, безразлично сестра. Кухарке велено являться к доктору каждую, докладывать вообще о на кухне. Мне он ничего, но это и не значит… А почему нельзя проверить комнату? Где раньше клубились в виде? – Серафим и заходил перед рядом и сидящей против. Молчала. Ведь не найти же ему лучшего, как собственная его, из однажды и в которой рисовал на стенах успокаивающие душу адские пейзажи. Сестра ни слова, в этот было нечего сообщить.

Первыми тогда мальчишки или единственный, нечего было сообщить. Пронеслись, Принцип думать забыл, не обратил внимания, подобные гонцы отсроченной смерти по всему миру, имея самую разветвлённую агентскую. Просыпаются утром и бегут. Домой, клеить обои, бегут, поспевая к краху брандмейстера, стянув с лотка, догоняя свои тени, скрываясь от чужих глаз и глаз собственных, намереваясь исправиться, изображая гротескные фантазмы своих руководителей и силясь добежать до конца света. За ними, выходит, и Темя на пяте, вряд ли чином выше агента или осведомителя, быстро пронюхал, Принципом затевается и если предлагают вступить, отчего бы и не. Атаман АПЗ-20, как видно, всех предателей, даже если допустить, позабыл Брута, Иуду и поимённо апостасийцев. Сколь бы самонадеянным не звучало, шайке снова четвёртый. На другой день копать яму Вердикт и Принцип, Колодец щей заявил, на примете один, если ещё не ослеп от нервического дёрганья обоих глаз, войдёт в шайку. Принцип, Колодец щей расписывал достоинства, более за Вердиктом, определяя, упражняются ли по его адресу в тактике или более лицедействуют в пантах. Вердикт составил мышцы лица в неудобоваримое, если и можно прочитать сигнал, сигнал без явной направленности. Вердикт лучше Принципа, Колодец щей человек прожжённый во многих местах пеплом судьбы и если мозги у него набекрень, то он сам их туда и скручивал, а, стало быть, ориентируется. Так что пассаж с нервным, мог неблагонамеренной затеей-тенью обид уже и против Вердикта, не только Принципа. Последний сему обстоятельству созерцательно порадовался, копая яму с необычайным для киркомотыжного гоминиума воодушевлением. Даже сам о чём-то стал, но обращён внутрь и отвечал односложно-в-редкий-попад. Вчера вечером Принцип объявил план. Сказал, в здании психиатрической неподалёку от Херсонских скрывается человек, обладает сведеньями о месте нахождения крупного клада, из глянцгольдовых луидоров по курсу и царей кристаллов, укрытый в Солькурске вскоре после окончания Отечественной. Похитив хор и оркестр, должны дать концерт для пациентов лечебницы, вчетвером намеревались явиться под видом представителей профсоюза капеллы, заблокировать больных и руководство, разыскать знатока, увести с собой. В общем и целом, исключая различные толки о странных серпантинных подходцах и необыкновении плана по утверждению, сочтён приемлемым. Таким образом вывелись намерения и возможный куш, представляющийся заманчивым, пока эфемерным. Однако дело не требовало налёта в общепринятом, принимался во времена крестоносцев, скорее всего не потребует мокрых, обещает лишить энтузиазма полициантов, кои, зная норов, мало захотят разбираться во всех этих плеоназмических перипетиях.

Разбираться во всех этих номерных, после столбовой забастовки, из ушей вытряхнут не весь дождь и не вся брань Серафима на обратном, немногие и это ещё непозволительный в жёлтых стенах оптимизм, Серафим так и предполагал (видел). Только Михаил, готов лезть за своим обожаемым в задницу мантикоры и в подземный ход Авиньонского, вынужденно находящийся Карл к стенке, дёргал левой ногой, изображая концептуальный приход. Лезть собирались не в какую-нибудь орнитологическую щель, исследовать повадки птицеедов, в логово к номеру пятнадцать. Естественно ночью, днём не имел такой мрачной силы даже посредством выдавленных глаз. В том общем сестра накинула ещё одну амалаку. Сказала, человек, каждую до рассвета мерцает у ворот, младший брат пятнадцатого с претензией на номер шестнадцать, приходит в надежде повидать. Серафим не знал, верить ли гадине или затевает какую-то пакость, информируя. Решила попугать и поглядеть, как задёргаются, какой в них появится водоворот взгляда. Отправились вдвоём. Не пришёл Михаил, возможно и не приходил, всегда был рядом, полез в одиночестве, запасшись светлыми мыслями о Гефсимании, Ветхим заветом, рыболовными крючками и памятью о Фавсте Замеке. Комната впрямь всеми позабыта, от сильного отстранения от других. Помещалась в конце жилого второго, укрыта в этаком закутке-тайной молельне, не видная для глаз соседей и перископов донных в Тускори. Свет в коридоре погашен, выхватывал из окна, устроено в дальнем от надобной комнаты, если и достигал этой части, в призму могли разве призраки Ньютона и Декарта. Серафим с собой свечу и та, увечным дрожанием, колыхала удлинённые по белым, от страха сами пытались управлять хозяевами и несколько раз поворачивались в обратную. Последнюю часть пути невольно на незловещих цыпочках. Вот перед ними, вправду стара, обшарпана, стена, в состоит, некрашена и, по-видимому, вообще не каким-либо облагораживанием со времён здесь изолятора для неправильно понятых убийц. В случае чего, Серафим к уху затрепетавшего от такой Михаила, сразу ретироваться. В бой не вступать, никаких самостоятельных геройств. Живо закивал и заморгал. Его возможное с пятнашкой волновало не столь жизненно, как это хоть и мимолётное единство, взял с собой по делу, видит, все отвернулись, он, Михаил, рядом, предан как и раньше. Дверь склонна к заваливанию, с лёгким скрипом, едва. Оба отважных в неестественных, в застиг. Ни один не касался. Мгновенно на спине и лбу потомера. Свеча, увлекаемая вниз, от резкого погасла. К лучшему, ведь добивала луна. Одну или две минуты в духе неживых манекенов, решаясь скашивать глаза в надежде переглянуться. Ночная тьма-неверная жена, лабильная неизвестность, существенное прошлое возможного товарища по пижаме, сотрясало поджилки и выбивало из под намерений твердь. Наконец Серафим решился, встав на обратнозаявленный обманчиво высокий старт. Дрожащей рукой, измаранной стёкшим воском, потянулся к образовавшейся, до побеления дверь пальцами, приоткрыл до контрольной ширины, способной распёртую пижаму. Поразмыслил и распахнул окончательно, приготовив несколько обескураживающих замечаний. Скудно вбрасывала бойница, забранная перепиленной на крестцах, много более толстой, требуется даже воплощённому геноциду. Тёмными до безвестности оставались углы и в одном из, правом дальнем, как видно, кто-то. Сидела тёмная куча, если человек подтянул к себе колени, обхватил руками, не выскакивали из пазов, опустил голову, ниже падать. Серафим сделал первый осторожный. Под войлоком захрустела сахарная сигнализация. Пришлось неотрывно за румбом где, как показалось, уймища шевельнулась. Михаил сопел сзади, помалкивал, не лез вперёд, накапливая пруху. Отметив разгребание, сомнительное, Серафим вновь на месте, овладела инженю-нерешительность и побудительный страх. На сцену ступил. Поняв, оба неавантажно, кто бы за ними не, стремительно преодолел, одним обличил накидку. Под мешок, набитый полусгнившими бамбуковыми. Серафим, как утверждал сам, не будучи поэтом, после той ночной сделался отчасти, версифицировав порывистое, так же сочинённое упражнение, некоторый вид ниже. Бей непризнанного поэта по лицу,

Что бы зубы его стремились на дорогу.

Приближай его за сизо-пропитый нос к крыльцу,

Вози мордой по ступеням, по направлению к порогу.

Режь поэта словесным и банальным остриём,

Что бы чернильная кровь струилась живо,

Отнимай все листки без прожилок, что есть при нём,

Но надо правдиво, а не как он сам лживо.

Попирай поэта выдержанным в навозе сапогом,

Каблуком подбитым символом ордена по носу ёрзай,

Бей по не знавшим сохи и срамного нерва пальцам, молотком

И смотри на него трижды-четырежды борзо.

Плюнь ему накопленным в печени ядом в его глаза,

Оторви, пришей и снова оторви под корень уши.

Не смотри, что он как чистящая лук шлюха, весь в слезах

И его попирающих основы речей не слушай.

Ведь поэт, хоть и умственный анорексик, большой хитрец,

С детства трахается с музою и даже с ней повенчан.

Не один большой как заблуждение о рифме, глупец

Был им в беспросветной жизни его встречен.

Чем поэту больше нанесено колотых ран и больше боль,

Чем страшнее по внешнему виду его муки,

Что бы под доставшейся от первого барда одеждой голь

И дрожат от невынужденного и даже неприятного пьянства

руки.

Вот он уже натешился всеобщей глупостью и в углу притих,

Никого, даже самого распоследнего бога не видно в зале.

Даже этот самый декламируемый безо всякого стыда стих,

Сочинил в голове и записал, пока терзали. Издёвка сестры или мешок притащил сам номер пятнадцать, с целью строить межзвёздный корабль, Серафим не сомневался. И в существование честных людей утратил всякую. На дворе ночь. Серафим подошёл к окну. У ворот, как и обыкновенно, застыл «братец» номера, его округлая, яйцо динозавра, мерцала потусторонним спектром на своем всегдашнем и не шевелилась. Серафим накинул тёплый из байка и спустился. В нижнем коридоре бесшумно мимо незанятого в соответствии с распорядком места сторожа, отсутствовал по ночам, строя козни кухарке и медленно, скрип не резким, ответ на предложение руки и сердца, отворив входную, вышел. Автор тайной диссертации по патогенезу пяточных душ напротив, разделяла гравиевая роркада и эфир, потом не окажется. Два когда-то воспламенённых и потушенных уже дюжину раз глаза прекрасно показавшегося Серафима, запахнулся покрепче. Идти гусиным шагом, предпринимать нечто подобное не было вбираемой напрямую нужды, драматург-еловая шишка решительным к воротам. Подле тех, всё же на расстоянии вытянутой, посмотрел на замершего по ту. Тот тоже в глаза и ничего не, на всесветском рауте врагов. Добрый ночи, желтковая приблуда, кое-как пациент. Предполагаемый Антиной помалкивал. Я намеренно вышел к вам, возможно чтоб поиздеваться из-за забора. Вы стоите тут каждую, вот уже несколько, скажите, вас что, нанял сидящий в вас полоумный жилец-растратчик нервов? Может жду приглашения на постановку твоей, незнакомец, продолжая с в глаза, нагнетая. А вас наш Мимир-мушкетёр пропустит внутрь? Если да, завтра же дам приглашение и мешок на голову, чтоб не вызвать интереса больше, чем сама пьеса. Мне не надо его давать, это лишние расходы на типографию, мне достаточно знать, что ты меня приглашаешь. В таком случае, я вас приглашаю. И когда же, несчастный мой драмафил? Серафим ничего. Не знал когда. Понимаете, у нас тут сложилась такая взаимоисключающая концес… Ждёте хора и оркестра? Да. Доктор всё обещает, а сам темнит. Он не темнит, потому что изображает для вас луч света. Он предпринял некоторые, к тому же ему повезло и, тем не менее, к вам не приедет (был ли в этом утверждении намёк, что это он, Антиной, позаботится?) ни хор, ни оркестр.

Хор и оркестр путешествовали в четырёх отельных. Хор пятнадцать, оркестр десяток, инструменты место в пространстве и фальшивой таможенной декларации. Шайка музыкальный караван на въезде со стороны Москвы. Противоположная часть относительно нанятого дома. Принцип, Вердикт, Колодец щей и Петля на шее религии. Тот самый нерв всеобщего взыграния, приведённый. Не слишком хорош по внешней. Длинномерный, водонапорная башня (одна такая с того, засели), худой, с глумной конкурсанта в состязании по поеданию сапог на столбе. Ждали омнибусы в глухом, уже в черте предместий. Через дорогу бревно, намеренно засиженное местными стариками для натуральности. Шайка по кустам, по двое. Вердикт с Принципом, Колодец щей с Петлёй на шее религии. Гасились около часу. Петля на шее религии то и дело приподнимался из укрытия и вглядывался, делая вид, потерявший жизненный ориентир вперёдсмотрящий. Принцип всякий раз скрипел на зубами, не вмешивался. У каждого из шайки припасён заряженный вымпелом, выколоть любопытство. Процессия-контроктава басопрофундно показалась. Кучер, на козлах переднего омнибуса, уже приметил преградившее и замедлил, вглядываясь в степень засиженности. По двое с напали на возниц. Каждый, не смевший противиться под дулом, оглушён рукояти, сброшен в обочину. Принцип с Колодцем щей, позаимствовал утерянную шляпу, скрыть номер на лбу, быстро бревно, вся налётчиков на козлы, путь неравномерной темперации продолжился. Музыкальный караван мирно через весь, углубился в противоположное предместье. Однажды за путь, выезжали из города, в переднее окошко к Принципу бородач, по-видимому импресарио, вопросил, куда это они их. Принцип хриплым и не оглядываясь, в частную гостиницу с мамзельками от психлечебницы и странноватой системой поселения. По приезду музыканты оркестра со всеми инструментами в вырытую на месте колодца, достигла глубины двух с половиной человеческих и отвесна краями, солистов каждого в отдельную. Въедливый импресарио, не нашлось, в яму не годился по концептуальным соображениям, к тому же на устроенном теперь же экзамене не смог внятно сыграть ни на одном, даже на тарелках, связан и уложен в один из омнибусов. Пленникам не объяснили, кроме чехарды с дачей повода и многообещающей расправой. Заметка в духе искусственных освещений: двое певцов, в комнатах по соседству, не сговариваясь, подразумевая взаимность, привалились к разделявшей, завели коряво-буржуазный, не слыша друг друга, полагая, каждый слышит. Безнадёжные исповеди о прихотливости игр судьбы, о гонениях жизни, один требовал ему билет белой гвардии, другой выписать кому-нибудь расписку в, больше не станет надевать колец и кольчуг. В говоря, обыкновенные метания тогдашнего. Заточение двое суток, в дом полицианты, приведённые осмелевшими и вылезшими из ямы, одним, соорудил из товарищей живую. По освобождении хор и оркестр живо покинули негостеприимный, в окна по его адресу непристойные из известных каждому частушки. В подвале дома два мертвеца. Старый и новый. Один с рогатым черепом в брюхе, начавший разлагаться, второй недавний, в руках поцарапанные часы, разбитые и не идущие, со следом входа маслины в наморщение. В разных абзацах протокола записан жертвой налётчиков, самоубийцей и радетелем музыки. Иных участников странного похищения, репортёрами «Тайна музыкального дома», обнаружено не.

14 дня месяца нисана, в тайном доме в Иерусалиме, за составленными вместе тремя полулежат опираясь на левую тринадцать. Посередине Христос-временный ослушник. Справа от Фома-первый сыщик, Иаков-мучитель рыб Зеведеев, Филипп-нафанаиловод, Матфей-по-сию-пору-мытарь, Фаддей-делатель месопотамских куч, Симон-расчленёнка. Слева – Варфоломей-двуликий, Иаков-епископ недотыкомка Младший, Андрей-участник семейных драм, Иуда-бедолага Искариот, Пётр-сигнализация и Иоанн-Распутин. Стол накрыт в соответствии с великим. Жертвенный агнец с выпученными от возмущения собственной смертью, не выпотрошенная рыба, вино-моча ослицы, хлеб-всему голова и померкшие овощи. Омывание ног считалось делом рабов, но Христос в своём бесконечном смирении, встал и обмыл ученикам сам. Те от смущения и стыда погрузились в натужное молчание, не выдержал один Пётр. Господи! Тебе ли умывать мои ноги? – жарко он. Вы, омытые водой духовного учения из источника жизни, теперь чисты, Христос и с грустью и многозначительностью, не все. Когда закончил, началась вечеря. Только что вы видели меня в смирении, с которым должны относиться и друг к другу и равно ко всем людям, уже в сотый раз Христос. Взгляд упал на Иуду Искариота и он поморщился, как будто что-то знал. Истинно, истинно, говорю вам, что один из вас предаст меня, молвил. Учеников объял напускной страх. Все они быстро заговорили. Не я ли, Господи? Не я ли, Господи? Иуда, что бы ни выделиться из стройного их, тоже: не я ли, Господи? Христос в ответ отломил кусок, обмакнул в блюдо и Иуде со словами: что делаешь, делай скорее и съешь это уже за порогом. Иуда, отуманенный алчностью, не раскаялся, вышел из-за стола и, бросив прощальный на своего учителя, отправился по своим делам, уши помалу расправлялись от увядания. Все проводили молчанием, когда спина предателя скрылась, Иисус с ненапускным облегчением воскликнул: ныне прославится сын человеческий и Бог прославится в нём. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга, он мог бы повторять это полночи, если бы не многие ещё намеченные дела. И по любви этой вы образуете общество и по любви этой будете определять, что были учениками моими, даже после тысячи реинкарнаций. Пришёл час установления Христом таинства евхаристии. Благодатного средства единения верующих с Христом. Ученики в тот момент делали вид, есть повод опечалиться. Понимали, учитель наконец-то уходит от них. В утешение Христос установил таинство причащения его тела и крови. Взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите; сие есть тело мое. И взяв чашу и благословив, подал им и сказал: пейте от нея все; ибо сия есть кровь моя нового завета (в этом рассмотрении именование «Новые завет» звучит не столь бездарно), за многих изливаемая во оставление грехов. Ученики ели хлеб и пили вино, думая, хоть в чём-то их приход на этот квазипир не напрасен. Рука предающего меня со мною за столом, впрочем, сын человеческий идет по предназначению… Я умолю отца, и даст вам другого утешителя, да пребудет с вами вовек, духа истины. Утешитель же, дух святый, которого пошлет отец во имя мое, научит вас всему… После вечери Христос учеников в Гефсиманский. Там, среди прекрасных дерев, молвил ученикам: посидите тут, пока я пойду, помолюсь там. Берёт с собою Петра и обоих Зеведеевых, уходит и начинает скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со мною. И отойдя немного, пал на лицо своё, молился и говорил: отче мой! если возможно, да минует меня чаша сия; впрочем не как я хочу, но как ты. И приходит к ученикам, и находит их спящими. Делается видным эпизод, предшествующий вечере. Иисус и Иуда вдвоём, без посторонних глаз. Тебя прошу, Иуда, тебя избираю из всех, на тебя хочу возложить крест, что будешь нести сквозь века, а там ожидается многое. Так и знал, какое-то иудеевтягивание. Ты должен будешь предать меня, стать в глазах всех людей вечным да ещё и продешевившим, потому что у первосвященников как всегда нет денег, но я прошу тебя о том. Иуда застывает в ужасе. Но почему, Господи? Почему я должен подставлять задницу в веках? Потому что я должен смертью искупить все эти копошения с мнимым смыслом, предок наставил. Но у нас же без доноса ничего с места, есть пара ребят, копают под покорного твоего, к ним, только прыгай на одной, хочется оттянуть. Да что за нах, я и так весь век за общететрадрахмы за которые все эти сборища, крайнего нашли? Это предрешено свыше, падчерица новой веры. Ну возьми своего Петю-петуха, ты ж его ловцом человеков, вот и пусть отплатит за милость. Не могу, тогда он не сможет сделаться папой Римским, а это при всей смехотворности важно. Правильно ли, сейчас должен сказать я согласен и заплакать? Да хоть превратись в целующую всё и вся куклу для показа, только вваливай отсюда, то есть, ммм, с вечери, потом объясню что это, в сторону пахнут ноги Каиафы. Я согласен, Господи, Иуда и плачет. Так, ко сонму извечных, кропанул Хорх, добавляется. «Тайная вечеря, предсказание предательства, повторяющийся знак одному из учеников, благословение хлеба и вина, трижды отрёкшийся Пётр, одинокое бдение в Гефсимании, сон двенадцати учеников, такая человеческая мольба сына о чаше, кровавый пот, мечи, изменнический поцелуй, Пилат, умывающий руки, бичевания, издёвки, терновый венец, багряница и трость, горький, как желчь, оцет, распятие на вершине холма, обещание благочестивому разбойнику, сотрясшаяся земля и наступивший мрак». Просьба Христа о предательстве. Таков апокриф от Серафима-плагиатора. Через два дня, тем же утром, полицианты освободили хор и оркестр, лечебница была готова к переезду на новое.

Эпилог имени второго

председательствующего

Описанное, стрелка вверх, стрелка влево, стрелка посылает вектор в задницу аксиального тока, выбрало-матримониальное условие веку себе для явления-дефиниционного оглоушения широкой главным образом 1963-й. Не XIX-тое, как многим алкалоидным прихлебателям могло бы, хотя что личные местоимения, в онтогенезной сущности, можем знать о XIX-м? Разве только, там даже в опиумных курильнях и доходных домах не существовало устойчивого словосочетания «куча дерьма», оттого, вероятно, не было и самих куч, в противном случае ума не, двигало Балакиревым и Стасовым. Ну так вот, 1963-й, трудно, заикание через запинание, почему. Разумеется, белизна молока одолевает белизну снега со стоп альпиниста прошлого века, когда Готффрид в 1367-м совокупился с какой-то инженю-ваганткой, забрал себя появившееся в положенный срок без касания посторонних из коих всё, назвал Карлом и потомки живут-воюют в духе евгенической ретардации по сию, эти шестьсот пятьдесят они тоже на что-то такое влияли при помощи самонаводящихся палок в колёса и что-то эдакое делали не руками, так головожопием. Однако держание речи о, именно, собирательный образ пальца задействуя разгон частиц указывает на надцарство, в 1963-м описанные безотчётно влиять на совокупность мира и человечество в сугубом понимании, на политику мерзопакостия и чьи-то там обывательские жизни. Началось-как-положено, открываются ворота-занавес, с того, всего и есть первый отголосок-шептание льва поглядевшего в озеро, явившийся раньше в 1956-м, Никита Я догадался дуть на лёд Хрущёв, первый секретарь ЦК КПСС, родившийся, к слову намерение нечто, отнюдь не кажется случайным, в Солькурской губернии, 25 января на двадцатом съезде вертепопартии, делая вид, сквозь зубы, зачитал тикающий громче его самого доклад-комиссию Поспелова, направленный, голова шпиона в деревенскую бадью, на развенчание-акрибофобию культа личности Иосифа Сталина, настоящая Джугашвили, умер за три до. Ежовщина-московские процессы, «Мингрельское дело» Джозефины Тэй, депортация народов в депортацию, управление фронтами, замахнулся на тринадцатое в пантеоне, по глобусу, из одних этих мог бы выйти если не прекрасный-расцветающий для каждого следующего поколения, то крепкий сюрреалистический или повесть. Вышел советско-китайский. Мао Для подтирки ничего шершавей языков хунвэйбинов Цзэдуну, видите ли, не понравилось, СССР отказывается нарумянивать щёки каждое утро, хочет мирно сосуществовать с клоачным капитализмом-в-этом-что-то-есть, обломан Экскалибур упыря из мавзолея, через Хабаровск Москва пукает в нос Пекину ревизионизмом, могут принять за здравомыслие, а то и культурной Агитпроп выпускает Дацзыбао революцией даже без участия утерянного терракотового пиитов. Словом, советско-китайский и великая война идей, предполагалось, должны носиться в воздухе, однако главные герои-сколачиватели осязаемого к тому времени уже не существовали в общепринятом, не улавливали этих без радиоантенн из ноздрей и всё пущено на самотёк-интериоризацию, стал набирать массу, ледник с Кебнекайсе. 13 января 1963-го к югу от Сахары убит первый страны Силванус Олимпио. В духе отступления: почти всё, в Африке и с тех пор стало в той безысходно-непрекращающимся образом, благодаря Готффриду. 20 января член китайской коммунистической У Сюцюань на съезде СПЕГ в Берлине обвинил КПСС в неподдержании диффузорадений Китая в улаживании разногласий внутри международного коммунистического движения жуков-оленей. 21 января войска ООН-лицемерки отражению отражения отражения отражения отражения отражения ликвидировали самопровозглашённое Катанга в Конго. 23 января в Каире подписан о продолжении работы советских физиков в ядерной Египта. Вероятно, в последний, о продолжающемся расколе-лапочке между и, этапы-дистинкции так же подробно, пересказ алфавита под партой, занесены в анналы-лимитрофы 1963-го, не требуют более широкого растолкования-рекурсии. Мартин Шмидт, поскользнувшись на банановой линии спектра, объяснил природу квазара. 21 марта от повального шмона закрылась небезызвестная с простынями изо всех окон на острове Рок в заливе Сан-Франциско в Соединённых Америки. 5 апреля выяснилась ошибка в расчётной полёта автоматической межпланетной «Луна-4Е» из-за прошла мимо Луны и, как сочли недалёкие астрофизики, думают, 8500 километров для его пасти расстояние, затерялась в космосе. 1 июня Джомо Кениата, покупая внуку гитару, узнал, стал премьер-министром Британской Кении, на территории Йеменской Арабской введено чрезвычайное. Курт Воннегут, американский писатель и рядовой 423-го пехотного 106-й пехотной, участник Второй мировой, получить учёную по антропологии носом дописал «Колыбель для кошки». 11 июня самый красивый буддийский монах, мечтая о Парижском мирном, показательное самосожжение в Сайгоне, предположили, в знак протеста против умения Нго Динь Зьема взглядом не давать бомбам взорваться. 21 июня конклав кардиналов допинал папабиля из Сикстинской зажигать. 5 июля Эфиопия азбукой Морзе на тамтамах разорвала дипломатические с Португалией. Альфред Хичкок, моля Бога, не пришлось самому полоскать моллюсков в токсинах, снял «Птицы». 17 июля Сенегал и Берег Слоновой Кости разорвали с Португалией тож, выдворив блуждающую с XVI-го экспедицию за слоном для бывшего сочащегося католицизма. 1 августа на всякий случай отношения-телегонию с Португалией Ливия. 22 августа с Португалией и Мавритания, стали просить слишком много рабов подметать Дворцовую в Лиссабоне. 28 августа Мартин Лютер обдумал быстрее чем произнёс «У меня есть мечта». 29 сентября в Алжире восстание в Кабилии, кто лишний в неделе будет шпионить с Тубкаль. Полковник Хуари Бумедьен, министр обороны Алжира, прибыл с ликёроводочным в Советский. Дино Ризи при участии переодетых карабинеров на правом и левом плече «Чудовища». 24 октября в Краснодаре грустно-триумфально открытый судебный по делу девяти говнофункционеров зондеркоманды 10-А, предки испарились из всех письменных, в гибели нескольких тысяч во время немецкой оккупации. 2 ноября Нго Динь Зьем разжалован в сапёры. 22 ноября английский вспарыватель кончиком Олдос Хаксли окончательно вставляет себе правый глаз Вордсворта, левый ван Гога. 24 ноября устанавливаются душевно-дипломатические между СССР и Руандой. 31 декабря феями распущена Федерация Родезии и Ньясаленда. За Африку перед-нами-и-вами отвечал Готффрид, во время макабрического аллюра по, якобы в поисках колыбели, не столько её искал, фальсифицировал следы сей и сего человечества (ему же Готлиб и Яшвиль, сколько бы не утверждал, возил для Готлиба, продавали, от него оказывались у Радищева), из-за них все и рассорились, СССР и Китай из-за пересмотра итогов с тайлинами (разумеется, брюзжа друг на друга из-за коммунизма), многие писули в тайнике в Алькатрасе, документы о деятельности некоторых зондер, экспонентов в Краснодаре. Возможно, хотя зная хоть малую вероломства-жирирования Готффрида, а мы знаем и немалую, достаточно вспомнить окказиональную хартию, это непредпринято-маловероятно, некоторые кидал на поживу диссертациям и случайно, были неизбежным пантеизмоплодом его поисковой, не стоит думать, следы непременно к первобытным, в Африке передел ручьями крови из-за много меньшего. Хотя отпечатать в каком угодно ланцух-камне какую угодно ступню-юридизацию, превосходно и превосходно обставить так, когда кто-то дёрнет за хер, в голове зажглась и начнёт прогонять, откуда мы все, послужит доказательством-флоэмой одной из апофенистических разночтений. Смотрел далеко вперёд, дальше чем какой-нибудь Милленаризм Флорский или Мишель де Нострдам. Всё это очень легко, петричор, представить. Середина XIV-го в Европе враскорячку восходят и сходят с мондиализмических тронов, ведутся сражения-аддендумы, открываются университеты-обелусы и церковники захватывают всю большую над книгами и умами, в Азии распадаются непонятно как вообще составленные империи-квазисинклиты, в Африке люди слоняются между развалинами бывших лукавых провинций Римской, с недоумением поглядывая на Пеплумегипет и во всех бушует и бушевала Чёрная смерть, унёсшая жизни 60-ти-ти-ти-ти-ти миллионов по всей земле-метапуризме и изменившая религиозно-обнубиляционные терпимости и нетерпимости всех уровней, вложив в опустевшие от переполнения головы гелертеролюдей тысячи новоупотребимых шиканосуеверий и шаловливые о возвращении к язычеству, во многих Африки и не уходили маршем на цыпочках, пока дароприниматели трахаются в рот сами с, разумеется, до степени остервенелости промульгациями изменена культура-хикикомори, психология поведения при принятии и отторжении, осознание дистинкцисебя и генетические перепроцессы, о которых акколадатогда не подозревали. Вскоре после сей люверспандемии (достаточно Брейгеля-младшего «Триумф фортелесмерти» и станет, по какой местности Готффрид начал своё) Готффрид начал своё. Под сенью синих падалептиц. Синие фигурируют во многих логореяисточниках, в том числе самого Готффрида, ознакомившись Камеоальфред и сагитировал за триллер. Раз зашёл об агнокультуре, всегда порождалась итсизмоисторией, детерминированно-хаотически коснуться Курта В., во время блядоконфликта №2 был свидетелем одного из этапов переправки нераспечатанных-на-благо для концентрации в Веморке, кое-что об этом, помстился-до-осязания лёд. К кинематографу, о Диноризии, снял «Самодовлеющих чудовищ» вдохновившись новеллистической «Книга ренегатопримеров графа Луканора и Патронио» Дона Хуана Мануеля, сохранившаяся для керрилизмопотомков благодаря участию всё того же, при всех своих скверных инкунабулам благоволил. С эрзацудовольствием имел бы у себя и много раз перечитывал «Колыбель для кошки в силиконовых колпачках», поражаясь и восхищаясь автора, будет жить-ирритировать лишь спустя шесть. Связана со всем трагическая Олдоделика, последнего аспекта культурного абсансблока данного. Нельзя верно сказать, благодаря чему-то начатому Готффридом или анархопотомками, всё равно что анархосамим, загорелся видавший виды и в пожаре почти все глабельрукописи, вскоре после чего и сам, не исключено, посев извне, как не исключён, обращался к Гуан-Ди, как к покровителю экивокосочинителей с просьбой ввести в часть бамбукового без sui caedere, на не хотел идти, отказал. Попытался сам, не засчитана. Нельзя точно, речь Мартина Кинга к культурному, гривуазный сэр Мэлори, однако и она из-за Энантиосемготффрида, точнее из-за депешестараний показать всем, желчь и журение в пондерации, добилось сознательное человечество, именно, радиолокационная коррекция по рельефу местности, об этом, в числе прочего мечтал вагитуспроповедник. Вотумвозможно следовало бы составить в виде списка-ономатета с цифирью, чётко сообщить и разграничить результат и связь с общим делом, над-от этого, потеряется убиквистическая суть всечеловеческого исследования, сказанный результат которого не более чем любопытный итог. Любопытный и не более, что соционикомы привыкли подразумевать любопытством. Самосожжения-сжимается-сердце, квазары в подарочной ленте, трискаидекафобические избрания Ватикана, отправка к Луне прогрессивной сляпанности, африканские макаброинтриги и мнимые коммунистические схизмы, всё это лезет и ещё полезет с необычайной, история преломляет однажды оставленное в ней до самых гротескных и фантасмагорических, разгром муюнами Кореи через полторы тысячи Нанкинским договором Опиумной. Походит на, от одного другое, если вместо Николая II арестовывается Феликс Юсупов, Гаврило Принцип превращается в фигуру Остров на махшатном, в схеме расследований Л. К.-пейоратива

Глава третья.

Христоф-кукольник и люди

(Москва, 1865 г., Акатуйская каторжная тюрьма, Нерчинский горный округ, 1865 г.)

Убивают экспедиционных ангелов на батюшке-Руси,

Отрезают с оттягом крылья и рубят (не провели газ) нимб.

И хоть плачься на утреннем одевании Господу, хоть проси,

Не пошлёт их отпеть даже скудностыкующихся рифм.

Над Хитровым торжищем-усугублённой ярмаркой, висит пар,

Вдаль лижется, всё остальное делает вширь,

Полыхал неистовый как митрополит проездом, криптожар,

Это в невидимой епархии горел невидимый монастырь.

В вежливом приветствии наклоняет головы легион,

По лебединым шеям их, длиннее приказа Бога, бьёт топор,

Всех начал до невозможности сличения раздавит индийский слон,

Всех престолов сравняет из жерл напор.

Против ангелов с пикой из вставших колом подштанников, прёт казак, На усах хрустальная слеза, под рубахой формокрест.

На башне в колокол всея Руси бьёт лбом дурак,

Возвещает по ангелам договорённый при сотворении мира благовест.

Нелегко быть ангелом почему-то именно на Руси,

То опричниной плачешь-ноги моешь, то кровью не харкаешь, а пьёшь. Был беспрекословный мужик, пшеницу с плеча косил,

Стал железом щетиниться, словно переосмысленный создателем ёж.

Если доведётся встретить замаскированного ангела на Руси,

Под Москвой, Солькурском или за Невой,

Хохоча убей его, не жалея на это ни денег, ни сил,

Растопчи отпавшей от охуения ангелонетерпимостью, гнилой корой.

Позабытые, первая буква еврейского, сраженья, незамеченные страны —

Все они и не категорически, итог итогов, бывшей в будущем войны.

Купидон с тремя крылами взят для подтирки задницы обманом,

В неизведанных кавернах-молельнях зажигаются огни.

«Копыта широкие, вроде тех, бывают у тяжеловоза ольденбургской или першеронской пород. Грязные, с низу отбитые и в сколах, оставленных скальными осколками и валяющимися среди зубами. Из копыт вверх ноги, все в бурой свалявшейся, кое-где в подпалинах, в иных местах клоки вырваны с корнем или выжжены. Коленные суставы выгнуты в обратную человеческой, ляжки жилисты, мускулисты, переходят в чуть менее волосатый торс. Сквозь сероватую поросль проглядывает коричневая кожа, грязная, копошатся. Руки длинные, покрытые волосами, с рыжиной. Пальцы кривые, узловатые, оканчиваются длинными заскорузлыми, острыми, гнилыми, жёлтыми, искривлёнными. Шея толстая, быка, венчает маленькая, со свиным вместо носа и красными, налитыми кровью, не пустыми и бессмысленными, с искорками веселья, удали и забавы. Из рыжей густой на голове, невеликие рожки, на которых много чего умещается. Острые, иссиня чёрные, по кругу опоясанные колечками наростов, сужающиеся к верху. Из низа спины вырастает длинный, покрытый редкими волосами бурого, кисточка, беспрерывно пребывает и метёт под грязными копытами. На морде-лице скользит, в какое-то время начинает бродить улыбка-ухмылка, обнажающая жёлтые кривые, сильно походящие на акульи». Долгожданное каноническое, от дьяволореальности в парралаксосекундах, обличения светом цверга, выпущенное в «Вологодских епархиальных ведомостях» за ноябрь 1864-го в части «Прибавления», за подписью архимандрита Полиевкта. Разумеется цверги не так, как разумеется и, затуманенная голова православного священнослужителя не может себе ничего кроме чёрта, равно как не отнести его ни к какому кроме разряда нечисти. В особенности сии криптоминимы понять и проверить жители употребляемой в широких выколотой окрестности Москвы. В один зимний морозный из Китай-города в выколотую (ещё Хитровка) вторглись сани, друг напротив два стога-недоростка, на раз трём молоковзгонам. Извозчик не верно знал к какому именно дому причалить, не особенно решался осведомляться у, вообще сколько раз давал зарок не езживать в выколотую без особенной. В данном безумстве заменилась изрядной вознаграждения за труды. Выколотоокрестные уже заприметили внесезонный, единственно седоками, помалу проявлять в его свой, избежать бы всякий здравомыслящий, себя извозчик. По поводу дома, следует, сказано, где-то в Подкопаевском, у крыльца копошение как нигде. Отыскался и примечен издали. Поддал вожжами, вскоре неподалёку от, не доезжая вполне, далее в выколотую углубляться не, требовалось места для разворотного. Оба стога сошли в снег, из одного рука, протянула вознице пять. Больше, обещано. Подавил перекреститься, деньги и поскорее. Стога так же позабыли о присутствии, устремились в дом, метя́ крепко держащимися по неглубокому. Надобное высотою в два с половиной. Под половиной чердак, у единственного о̀кна не забиты щелястыми щитами. Высокая двустворчатая почти всегда приоткрытой, однако среди населения выколотой пользовался дурной, заходили нечасто. Оказавшись, стога в громадную переднюю, в пунктах переодеваний Чарльза Диккенса, Уильяма Гордона, Людвига Нобеля, Джейкоба Дэвиса, Томаса Беннетта, в редакции «Телескоп», тайном логове «Молодой Италии», штабе соляного бунта, в большинстве домов где мутилось октроирование, у костарикских масонов и флорентийских розенкрейцеров, ещё иулианами, холлом. День бывал солнечный, сквозь щели лучи, образовывалась некоторая. Зимой лучше или хуже, снега отбивали удар. Из передней широкую мраморную, вторая сходных вряд ли в выколотой, насчитывается больше чем в прочей Москве, уводящую в коридор верхнего. Задрать, проступают очертания громады, люстрой, к скрывающемуся во тьме потолку. Зажечь возможности не, всякие человеческие удобства, газа или водопровода, от дома за ненадобностью. На пороге оба стога без движения, присматриваясь, из одного в перчатке, потрогала чугунную решётку, подвешена на петли, когда-то створки изнутри. Непонятно, стога на лестницу или друг на друга, рука убралась под. Лестница двумя балконами, стиснувшими с боков, за нею идущий в обе. В его темноте зыбкие дверей ныне спинами собравшихся. Около дюжины. Главный по имени Офросимов на одном из, смотреть от подножия лестницы, левом. Прошептал склонившемуся генералу-кригскомиссару, пощекотав усами, передал стоящему у верхней лестничной обер-штер-кригскомиссару, тот к ступенью ниже премьер-майору гвардии, ниже полковнику, тот уведомил подполковника, он, в свою, майора, майор нашептал капитану, тот – капитану-поручику, дал знать подпоручику, подпоручик фендрику, при ближайшем оказался прапорщиком. Не зная к которому стогу склониться, произнёс велено в фактопространство между. Вы опоздали, тихо он. Один из стогов из-под колосьев обе, развёл в стороны сено у лица, скрюченным прапорщика к себе. Приблизился всё ещё опасливо. Пусть ваши люди лучше чистят улицы от снега, стог, сказанное немедленно и передано в ухо подпоручику. По цепочке в известность генерал-губернатор. Несколько времени сказанное, склонённому генералу-кригскомиссару. Поспешил к следующему. Здесь ужасное. У стога, расчищал лицо, появилась новая, сам к прапорщику и тому в ухо: такое количество кригскомиссаров в свите выдаёт вашу страсть к снабжению. Побледнел пуще прежнего. Сверху лестницы к нему неслось генерал-губернатора, у самого в голове слова, ради начальник Москвы всю аудиенцию. Не посмел посмотреть на балкон, скосил, наблюдая, в какой стадии генерал-губернатора. Оказалось, застряло на обер-штер-кригскомиссаре, узрел исходящее снизу, как прапорщик раздумывал над создавшимся. Оба к чему-то, оба следующему в цепочке. Самым несчастным в череде подполковник, оба послания, чуть не разорвался от красноты лица. На ступени лестницы и шатался, не зная, предпринять. Генерал-губернатор затруднение в свои, подобает мудрому командиру, доводилось 4-й гвардейской пехотной под Солькурском, 2-й гвардейской пехотной в западных империи, 2-м пехотным на Крымском полуострове и 6-м армейским под сводами скрывающими резервы армейской пехоты, генералу-кригскомиссару новое веление с пометкой «срочно». Передача подполковнику с покиданием краешка стула, удержался на ногах до получения разрешающего. Все с замиранием за лицом, полковник передавал новое Офросимова. Спало с красного, подполковник сперва майору начальства после полковнику замечание стога. Настигли одновременно. Прапорщик между стогов: однако к делу. Генерал-губернатор то, отправлено, призадумался пуще. Озарилось, меткий ответ: «небывалая индукция, не изволите ли раскрыть цепочку своих», опять поугасло, дотумкал, меткий породит, ещё более, может новый, сказанный не в своё. Решил к делу, так не следует поддаваться побуждениям беседы. Строго на стога у подножия, отмерил ещё толику. Связка из десяти, прапорщик делает два строевых. Где вы зимой нашли место, стога сена кажутся неприметны? Ответ один из двоих в полный, едва не поверг цепочку чинов в немедленное лишение сознания. С чего вы взяли, что мы добивались неприметности? Генерал-губернатор не привык на вопрос вопрос, ему двое нужны больше, он им, стерпел и более того, ответ самолично. Хорошо, давайте без церемоний. Позвал сюда для обсуждения дела величайшей и секретности с сильным политическим. В двух словах обрисую сложившееся вещей. Начну с того, и так знаете. Наш государь Александр II Освободитель, вслед за тем как отменил крепостное, принял ещё один важный для людей. Земские. В то время как в разных земли, в том числе и в нашей, трое безумных литераторов сочинили и опубликовали три вреднейших. Во Франции некто Жюль Габриель Верн сочинение «Путешествие к центру земли», в Англии некто Льюис Кэрролл повесть «Алиса в стране чудес», третий оказался из своих, пригрели на груди. Николай Лесков из Орловской, сочинение «Леди Макбет Мценского уезда». Многие в высоких кругах государства подозревают международный заговор, составленный этими тремя, как говорится, только вершину айсберга, громадная под тьмою вод. Этим вам тоже озадачиться, однако в положенное. Я ведь не сообщил самого. Один из стогов, мысли поддавались освещению, слушая доносящиеся с балкона, раздумывал, сколько Офросимов отвёл на. Самое главное, точнее предглавное, один революционер из наших, стакнувшись с ними со всеми задумал создать из трёх сказанных одно, станет гимном гибели России и её народа. Наши агенты с небывалым великолепием и мерзавец пойман, не успев даже перевести французскую и английскую главы своей, жаль упустили переводчиков, мерзавцев разве на одну степень меньших. Тайный императорский суд приговорил С. В., именовал себя миротворцем, к казни и мы почти сумели. Теперь самое. Во время казни в толпе, обыкновенно, вам следует это знать, собирается на такие, выявились несколько, напали на гвардию, несущую караул и палача, освободили С. В., устроили побег. Когда догнали уже прикинулись монашками и как ни в чём на коньках на замёрзшей Москва-реке перед Кремлём. После смогли оторваться от наблюдения, потеряли. Следует разыскать всех заговорщиков и не допустить слияния означенных мною произведений. Сказавши, генерал-губернатор приманил к рту генерала-кригскомиссара, прошептал в. Дошло до стогов: инструкции и подробности в письменном виде получите у.

Красивое какое и какое нарядное, у-у-у, Альмандина, знала о, что Герардина знает, знает Вестфалия, важно объявить в самом, невысокая шестнадцати, глядя на подружку, такого рода отношения в выколотой батолитом, что есть как не крупный массив гранитоидных горных, залегающий среди осадочных складчатых областей земной, с удовольствием крутнулась на, демонстрируя новое из под распахнутого полушубка. Чудо как. В зелёных квадратах, перемешанных с белым фоном. На каждой белого пространства нечто значительное, в тонком художественном, смерти последнего из Каролингов, крещения Олава Харальдссона Олавом Трюггвасоном, разрушения церкви Святого Гроба, перехода кераитов в несторианство, Ибна Йунуса за составлением астрономических таблиц, историков, оспаривающих договор Ярослава Мудрого с Византией, Болеслава Кривоустого пытающегося облобызать сына Збигнева, некоторых «Истории английского народа» архидьякона Ханктингдона, появления из глубин космоса первых тайлинов, основание эпирского деспотата, Минамото Санэтомо с нитями тянущимися от ног и рук, пуговичных глаз, прозревающих бесконечность, высадки шотландских в Ирландии или тайного портрета Раймонда Луллийя. Папенька вчера подарил, за то, я по-французски ни одного слова не, сколько мне Герардина не втолковывала. Экая ты Вестфалия, счастливая, завистливо, не по злому, Альмандина. Сама минусавантажно. На мышиных худой засаленный плат, на тщедушном старое обветшалое, выцветшее и вылинявшее от частой, много где заштопанное. Поверх овчинный с чужого, мать отказалась по мерке, ссылаясь, всё ещё. Лицо острое, сообразительное, слегка чумазое. Обыкновенно обуви не, по зимнему времени войлочно-плисовые обмотки. В новом платье богаче, золотистые расчёсаны и заплетены в жидкую, хлещущую по спине из под платка. А я хоть целый словарь выучу, мать мне ни шиша ни, Альмандина, не за что ей. Тут и на водку не осталось. Это ничего, Дина, вот вырастешь, выйдешь замуж за приличного человека, съедешь отсюда и тогда обновишься, да ещё как, Вестфалия. А ты как из дома вышла, неужто эта отпустила? Да куда ей. Заперла меня в комнате, наказала книжку читать. А я в окно спрыгнула и сразу сюда. Последние произнесла по-особому. Сделавшись серьёзной, нахмурив брови. Ну что, идём? – решительно она. Да. Точно знаешь, что поможет? Мать пояснила, от любых хворей первым делом следует. А уж она в этом толк. Сама себя знаешь сколько раз пользовала? И ничего, жива ещё, а вон уже четвёртый десяток пошёл. Памятую о совместных намерениях героинь не совсем, сообразуется хворей с тем, собрались сегодня, чего в результате. Беседа юных созданий на краю Хитрова рынка, на углу Подколокольного и Свиньинского. Людное, в особенности теперь, в народной столовой пробили к обеду. Площадь со всех обстроена ночлежными домами, находили приют всякие приличные, так же люди позабывшие приличия. Над выколотой окрестностью никогда не проходящий туман. Плотная издали, концентрация мглы выдавала и стерегла границы. В манную кашу, некоторое дать привыкнуть глазам и лёгким. И в остальных, в особенности на площади, помимо столовой устроена трудовая биржа, всегда костры. Пламя малость развёртывало туман и давало видимость домашнего уюта, здесь, в общем-то, не. Царство ночлежек, подогреваемых снизу пламенем Зоббургских котлов и печей, с недавних пор обжигался портландцемент. По большей части ночлежки бывшие крепостные, получив четыре назад свободу, искать работы и по понятным в Москву, лихие люди и проститутки. В выколотой всегда те, жил однажды, что бы с ним не. В переулках, в особенности подле церквей, выяснить мотивы царя Ивана III, Лукьяна Голосова, касательство к ансерпиннамам, сподвижника Петра I, Фёдора Головина, от оседавшего веками тумана парик белые вкрапления и общий сероватый, по сию пору действительного тайного Свиньина, пытающегося в свой дом, всякий раз отваживал слуга новых, говорить, сам Николай Захарович нет, нет, выходил прогуляться вокруг площади, однако в описываемое его уже почти никто не. Крепостные по большей части малограмотными людьми, с большим количеством суеверий, не могли отличить сюрреализма от сюръекции. Толпа собираться у широкого одноэтажного с покатой и длиннейшего, Китайская стена, навеса. Кушанья из строго определённого меню, чаще аттестации «прогорклое», «пережаренное», «варёная капуста», «картофельная ботва», «переспелые копыта», «собачья радость», «безбожные просвирки» и «авангардная каша». Издавна, все лихие дела, замысливались в Москве, выдавать сообщникам или обдумывать самому в выколотой. Через десять или двадцать превратилось в добрую примету, многие полагать, вечный туман не что иное эманация подобных, как и туман по природе должны клубиться. Сравнивать выколотую с солькурскими, можно сказать, два совершенно в мироздании. Выколотая не была портом, а в катакомбах не тумана. Разумеется, и там и там проживали и сообразовывали замыслы весьма бесчестные и жестокие, однако провинции, даже с собственным, во все времена привлекал, не должно и немощно тягаться с масштабами московского подобного. Следует, в выколотой принято и соблюдается значительно законов, в катакомбах. Египетский рок, кхерхебы сперва здесь, здание законодательства, только недавно породы годных для дела, в описываемый времени околоточные Рудников и Лохматкин. Бывало, кричал генерал-губернатор, все они всякий в своё кричали от Тихона Стрешнёва, уже тогда подозревал касательно указанной местности, до Сергея Гершельмана, дума высказывалась на страницах православных альманахов, ногами городской голова, плохо, не посреди Хитрова рынка, не то бы в Зоббург, силы топотание, туман густел и никто ничего с ним не в силах. Существовал квазифизик и криптоинженер, Беренд Феддерсен, привёз в Россию придуманную, намеревался высосать из окрестности, проведя субстанцию через перегонные, во-первых, природу через анализ, во-вторых, очистить выколотую для ясного вперёд. План одобрен тогдашним начальством и полицмейстером Мясницкой, без соизволения соваться в окрестность не имел даже генерал-г. С идеями вроде, привёз Феддерсен, так-то личностью всегда рады лицезреть. Во время эксперимента, гордо именовал Феддерсен, во время тогдашнего в Москву слово «эксперимент» в той чаще, за всю семисотлетнюю, вокруг устройства общество из городской думы, пригубернаторских чинов и чинов из Межевого. Запустил трубу, конец оттащен в глубины выколотой, там в него немедленно нагадил великовозрастный щипач, в сильнейшую концентрацию, однако место, им «блоком неопорного сопротивления» заискрилось и загорелось, собравшиеся вскоре о сути дела, сочли ещё одним костром и разошлись в разные, никто в сторону середины выколотой. Между тем два юных, более Елизавету Петровну и Анну Петровну в те, в Петербурге кистям свободу Луи Каравак, взялись за руки и со всех ног по Свиньинскому в сторону Солянки, сопровождаемые свистом, бросаемыми из окон гнилыми мандаринами, воз пригнал на рынок Изамбард, велел брать всем, кому надобно, звуками шарманки, погнался сумасшедший шарманщик и неизъяснимым подземным. Недолго однако и не мало, сподобились перевести против первой церкви по правой с, кривой росчерк на стене, Филарет Трупка был предан здесь. Вестфалия, забегали к Монахии, всегда читала, думала над неизвестным Филаретом Трупкой, достаточно ли вероломно. Её батолиты, Альмандина и Монахия, никогда не и она их тоже. В тёмную парадную, помещались две, остальные отдельные выходы, сподручнее ремёслами. Обшарпанная, за которой Монахия, никогда не, брать у них с матерью особенно, кроме приятного внутри квартиры, домовой каждое утро и вечер кёльнской, дом хорошо известен в выколотой, многие не хотели соваться, разве по пьяному. Вошли без стука, не в заведении. Внутренняя хоть и бедная, ухоженная и аккуратная. На единственном окне под напором тумана полощутся кисейные, на подоконнике горшок с фиалкой, в углу икона с теплящейся лампадой, под ней комод, покрытый белой вязаной, шкап с незатейливой посудой, луной меж звёзд золочёная на день ангела. Монахия на узкой лавке в углу, поднялась навстречу. Их, пятнадцати или шестнадцати. Волосы коротко, лицо с подобием веснушек или криптокрапин. Альмандине и Вестфалии обрадовалась, от восторга нежданной (отчего-то читателя пытаются ввести в о такой уж нежданности этой встречи) в хороводе. Заговорили о кое-чём важном. Ну что Монахия, пойдём? – нахмурившись как и давеча, Вестфалия. Да. Только испытываю нешуточную боязнь, опасливо на чумазую Альмандину. Вероятно только спервоначала, потом страх должен, та. Это всегда так. Ко мне вон когда отчим совался, я думала помру от страха, а потом ничего, глаза зажмурила, коленками его обжала и всё. Его за сие в тюрьму надо или на каторгу, твёрдо Вестфалия. Ты ведь ещё возраста не достигла, и к тебе ещё недозволительно с таким приставать. Я бы вот сказала папеньке, он бы его в один раз выхолостил-прищучил. Нет, его нельзя щучить. Он мамке носит водку и тульские пряники, а она когда пьяная, то добрая и меня совершенно не мутузит. Пусть уж лучше так. Смелая ты Альмандина, я бы вот наверное точно померла, тихо Монахия, познания в сложении оксюморона. Ну всё, хватит, решили про то не болтать, так нечего. Вестфалия строгая из всех. Говорили, вобрала многие черты прапрапрабабки Вестфалии, хватило силы воли пойти в зимний лес и замёрзнуть, имея намерение замёрзнуть. Идём или нет? Куда они все трое? Точно не в то, куда хотелось всем троим. Дом Семёна Дёмина на Яузском, собственно и жила, так же одна по имени Герардина Неубау, её гувернантка. Все трое периодически туда, друг от друга посещения, кроме Вестфалии. Батолиты на улицу, предстала в виде Свиньинского переулка, по нему не, сразу в подворотни. Есть точные, живёт на Солянке, ходом Альмандина. Видный дом, а забора вовсе, не знаю уж, как он своё имущество. Так может и нет у него ничего? – встревожено Вестфалия. Да есть, мне Вертопрахов говорил, Альмандина, а ему Августина-проститутка, а ей завсегдатай сеновала, а ему бывший конюх позатого воплощения Рудникова, а ему Феофил-цементник, а ему кто-то из свиты сама понимаешь, а ему драматург, который умеет приглашать призрак Хитрово, а ему шаромыжник надзирающий за «Каторгой» по праздничным, а ему агент из Мясницкого, а ему Прокл-западлист, а ему, как будто, помощник младшего кхерхеба, последнее шёпотом, однако без должной опасливости, на прошлой неделе брал у него трубу от подземного орга̀на. От быстрой куцая косица Альмандины из стороны в. Он давеча к мяснику двух коров свёл, я сама видела. И за шкуры получил и за мясо. А откуда ему ещё коров купить, как не с антиквариата. Торопливо, знакомой тропой, все тропы в выколотой окрестности, не могут вполне и до конца, всё время расположение и извилистость, мимо грязных с крытыми галереями по фасаду, с множеством отдельных для мамзельного ремесла, загаженных чем только. Выливались помои, блевотина, пьяницы, нищие, нужды разного толка. Когда с другой к Солянке, на Федота Ивановича, поучал мальчишку, отвешивая звонкие, сжимая толстыми пальцами заветное в паху. У того слёзы мучения, в глазах понимание, к экзекуции имел заслуги. Прошли мимо. Как будто вот его, Альмандина, указывая грязным на двухэтажный белого камня, впрямь вместо человеческого забора не больно внушительный кусты, опоясывали по всему, захватывали хозяйственные. Антикваров в выколотой не слишком, терпели из надобности время от времени приобретать что-то из старинных. Разными путями миновали зелёное, во дворе. Не стоит перечислять по какой цепочке получили, антиквара сегодня в это не, достаточно, и это все до одного надёжные и уважаемые. Сколь бы долог и опасен не был через кусок двора, остался, тонкая рука Вестфалии легла на бронзовую двери. Немного усилий, безо всякого, должно быть петли исправно, аккуратный. С таким надобно усилить. Внутри сеном, палёной шерстью и животными. На счёт освещения темновато, но и так в полумраке стойла, заграждения и прилавки, за всяким особенный товар. То ли совершенно не, воров, то ли расположил многие ловушки предназначенные для, однако вовсе не запирать обыкновением странным. Для Рудникова или матери Монахии, может и, для торговца старинными, иной раз и древностями ожидалось привычки. От этого страшнее. Внутри площадь дома и своды казались значительно нежели. Остановились у порога, притворили входную, не решаясь следовать, осматривались. Где-то в глубине громко бить часы. От первого вздрогнули, дальнейшие выносили с большим. Утих, вместо него громко скрипеть дверцы невидимого из полумрака, соединён с Зоббургом и наружу один за другим цверги, за имущество антиквара. Пришлось переждать и. Как только окончилось, во втором этаже что-то обваливаться с потолка. Почти всякий раз падающих и ударяющихся иным, либо кто-то подсовывал под один и тот же разные, либо тамошний пол из разных и вещи с потолка в подобии череды. Нетерпеливо переглядывались, думая о, вскоре должен антиквар, всё равно не решаясь двинуться, не прекратятся. После того как всё что могло обрушиться, свершило, тишина длинною в четыре или пять, цепочкой рушиться, звонко и слитно стуча, установленные в фигуру домино. Поняли, вокруг затевается. У Монахии задрожали, у Вестфалии застучали, Альмандина поняла, близка к тому, обмочиться. Костяшки всё складывались, на поворотах издавая менее гулкий, на особенно крутых изменениях фигуры нечто вроде особенного рода поскрипывания. Таким образом каждая из участниц процедурной драмы невольно представляла, что могла сложиться за. Монахия чем дольше, больше к выводу, перевёрнутый на подобии стола месяц, на астролябия – символ казни Ламораля Эгмонта и Филиппа Горна, Вестфалии фигура смешением в единый песочных часов и весов, на гравюре Дюрера «Меланхолия да пошла ты», Альмандина до конца не могла, запоминая повороты и лишь под конец к выводу, антиквар домино таким, по падении карта местности за пределами Москвы. Когда упала последняя вновь воцарилась. Снаружи залаяла собака и закричал петух. Не обратили никакого, сосредоточенные на звуках внутри. Тихо. Посередине их Вестфалия поочерёдно на подруг и сделала первый неуверенный. Тут же наверху шевеление, похожее на, вышедшие из шкафа цверги, стараясь не шуметь, обратно костяшки. Вестфалия, до крайней степени отчаяния, наплевала на, быстрым к прилавкам. Остальные было последовали, звук наверху изменился. Теперь казалось, цверги разделились, один оторвавшись от восстановления домино отправился и уже приступил к сбору в единое частей, падали с потолка. Все трое лихорадочно прилавки, всякая свой, не один не был дважды, находясь на грани умственного исступления, за начальное сумасшествие. Сбор наверху звоном вставшей на место пружины, тяжёлые неумелые шаги. Грабительницы в напряжённых. Шаги, стало очевидно всем, направлены в их. Медленно к двери, распахнулась навстречу, в дверном возникла долговязая в котелке и длинном, старинного кроя, вероятнее, принадлежала антиквару.

Обращаясь к следующей, зарисовку из трёх фигур. Да какой же это ёмаизумруд, иванушка? – беззлобно сидящий в углу, шестнадцати или около, с головой, серой, обсыпанной пеплом. Аквамарин, поднялся на ноги сидящий рядом другой, только один, вместо другого сросшиеся. Тоже мне аристократ-марвихер. Хохотнул. А ты почём корневища зыришь? – порывисто к одноглазому третий, как окрестник, с сиятельным ликом барского. Щёки розовые, слепленные из сахара, пухлый с русыми, завивающимися. Я его знаешь у какого труплого обмыл? Важняка с портфелем. И где же ты его нагрел? – лениво продолжающий сидеть белоголовый. Дык подле полумарвихержральни, на куклимплацу. Я там угулук мастырил и этого асмодея сразу приглядел. И штиблеты на нём лаковые и пиджак и удавка эта на шее. Всё как ты, Зима не лёд, тележил на послезавтра. А когда все шамать ломанулись, с навеса, как и было говорено, бочка скатилась и безеннику на весы, а тот в самый раз на тех парашу свою отвешивал. Бадья взлетела и антихристу, что там крутился, на загривок. Тот в крик, выхватил балалайку, а кому грозить не знает, а тут этот барабанщик, как по часам поставил ему банку, балалайку забрал и пальнул по флюгеру, а на том баран дожидался, в забугорные палестины отправляться, баран упал, к нему тут же банщик и барабанщик подскочили, будто в засаде сидели, банщик даже успел свой барабан под него подставить, но барабанщик ему по баше (голове) свинчаткой дал и тот ещё упасть не успел, барабан у того выхватил. Тут уже и балдох подоспел, я его и дожидался. Балдох этого барчука с собой и притащил, боялся в окрестность одного погулять выпустить, а тот как в бут гадженапо оказался, совсем от страха ополоумел, даже за облако прекратил держаться, а мне-то это облако и надобно. А тут из бочки, которая с навеса скатилась, выскочил фартицер и бежать, ну балдох, ясное дело, за ним, за ними и антихрист. Я к барчуку, монеткой помахал, камешек у меня в руках сам и оказался. Думал раз мерцзелёный, то изумруд. А Циклоп в овечьей шкуре эвон бакулит, какой-то акварин. Брешет в таксу небось? Да что мне брехать-то? – беззлобно Циклоп в овечьей шкуре. Я таких камней знаешь сколько зексал напропалую, когда в Одессе дуба не давали, но колдыхали? Всех и в купцовский сундук не уложишь. Ты, Купидон с тремя крылами, брус шпановый. Чтоб в выколотую окрестность с изумрудом пританцевать, пусть и с балдохом везде ходить, совсем ума не иметь. Циклоп в овечьей шкуре громко фыркнул и, ловко сплюнув в отверстие во льду, недавней оттепелью, на Зиму не лёд. На стык бы пора чалить, чтоб худого не вышло. Ты с нами или здесь кантоваться без экпара? – Зима не лёд на Купидона с тремя крылами. С вами ясен красен, с готовностью. А с кем стык? Четвёртый нам нужен, не знаешь разве, направляясь к узкой подворотне – выходу из двора, Зима не лёд. Что бы дела делать троих мало. Четвёртый нужен. Вышли в Хитровский, не оглядываясь, в сторону Малого Трёхсвятительского. Стык с пацаном Спица в ловких пальцах, Циклоп в овечьей шкуре отыскал на Сухарёвской толкучке, назначен в одном из близлежащих, против вечно дымящейся. Даль от чужих глаз, балдох Рудников и балдох Лохматкин редко, не вынося, плохо отличали дым из кузни от тумана, от того путались. Дорогой, ещё не шибко с Зимой не лёд и Циклопом в овечьей шкуре Купидон с тремя крылами, повыспросить, откуда у одноглазого странное? Слышь, Циклоп в овечьей шкуре, а что это у тебя за погремуха такая? – подтолкнув локтем. Потому что лупок по одиночке, спокойно, за семнадцать или около своего на свете, обвыкшийся с подобными. Ну и при чём здеся? Циклоп, это такая монстра фуфырь назад, где-то за бугром, Зима не лёд, большой силы и глазенап только, прямо посреди лба и хлопал. А, тогда дело ясное, Купидон с тремя крылами, всё равно не слишком. А второй при каких отпрыгнул? Мамка сожрала, в обосрачестве ещё, когда соки под клеткой ёмабурил. Как это сожрала? Да вот так, пером выковыряла и пасть порадовала. Бедовый по детству тогда был, ничего не дрогнуло в сглатывании. Нырнули в очередную, оказавшись во дворе короткого двухэтажного, на поленницу, дожидаться Спицу в ловких пальцах. С малым опозданием. Во двор влетел, гналась свора цвергов с сетью, увидав пацанов, резко, мельком назад, дошествовал вольготной. Спица в ловких пальцах возраста несколько, годков восемнадцати, имел особую туловищную. Длинен и худ, пружинисто, по большей на мыски. Физиономия ничем особенным не, щеки впалые, глаза выпуклые, безразличные и мышиного. Подошёл, поручкались. Ну, чего звали? – Спица в ловких пальцах, поочерёдно каждого из, пытаясь вычленить. Циклоп в овечьей шкуре за тебя словечко замолвил, Зима не лёд. Четвёртый марвихер-лоб нам нужен в шайку. Ты вроде пацан дельный, не трус, не блаватый, не скороходник, не блатырь-каин, не иулианин, не Океания, на душец не брал, под пашню брал, не бриц, не картузник, не уверт-на-махер-уволочный, не будник-мухомор, не фараоново племя, не навуходоносор, не темя-на-пяте, не ушкуйник еловая лапа, не кандибобер у посла, не смычка лис на воздухе, не лягай в колено, не асбургский стук, не ляхово отребье, не сэр-пэр-милорд-лорд, не Алиса посему мы тебе предложение делаем, далее с нами промышлять. Ну с вами так с вами, легко. Зима не лёд сговорчивости мало, заготовил целую, услыхав, осёкся, кивнул седоволосой больше себе, ещё раз страннообразное телосложение нового. На дело нынче же под луной, оповестил. Есть тут одно, слам можно хороший и вынаемость относительная. Нынче так нынче, снова безразличие Спица в ловких пальцах. Мне бы пожрать чего. Капнул Зиме не лёд один верный корень, относительность к фартовым, будто в одном доме на Яузском хозяева на два дня в Подольск на свадьбу к дочери, вместо себя старика-сторожа, толстую экономку. Должны достаться ковры, декоративные дровницы, вазы, возможно драгоценности, стулья на витых, пальма в деревянном, наборные мозаики из сервантов, ледяные сладости, графитовые груши (во время земской, когда улицы кишеть всеми этими городскими избирателями, уездными землевладельцами и выборными от сельских обществ, пользовались у барышников особенным), прочее подобное. Фартовым брать мозаики не почётно, шайке вроде той, жизнь коей здесь – в самый, разумеется вкупе с тем, совершён налёт на дом. Зимой не лёд заключён с перекупщиком из ярошенковской. Обещал дать хорошую и не проявлять разборчивость, насколько возможно для барышника. На дело когда отбило четыре пополуночи. В сие туман самым густым, костры затухали, все кто был в домах спали самым крепким. Выползли из своего в Хитровском, обыкновенно роились, чёрными тенями к Яузскому, больше по подворотням, не обращать лишнего. Надобный им купеческий ближе к Подколокольному, на ближней бульвара. Возведения белокаменного, два этажа, даже на уровне впечатления (не вступая в область индукций) понятно, хозяева бедствий с достатком не. Ворота узорчатой ковки, от них очищенная от снега к крыльцу, крышу колонны стиля, члены, по большей, не сильны. Только через невысокий, Циклоп в овечьей шкуре сразу к сторожке, стращать револьвером старика, ненароком не дунул в свисток и не принялся бегать по двору, воздевая к небесам, Спица в ловких пальцах, Зима не лёд и Купидон с тремя крылами в дом, давать слад экономке. Решили через окно, посредством уничтожения. Бить камнем можно дождавшись условленного от Циклопа в овечьей шкуре. Мог ещё не добраться до сторожа, старик, услыхав звон разбиваемого уже бы загудел в свой, на головы налётчиков неотвратимую. Наконец со стороны сторожки лёгкий. Означало, отлучён от свистка, действовать без боязни. Зима не лёд выворотил из дорожки увесистый, запустил в широкий двустворчатый оконный. Так представлялось Купидону с тремя крылами, на деле, разумеется, иным, хотя Циклоп в овечьей шкуре, меньше всех в шайке тряслись, впрямь на дело раньше. Сторож от того, вокруг отчего, ныне занимал, костяшки. Кто-то из тех большую, одним концом в дом, оканчивалась у лежальни. Очень хорошо понял, не успев спустить на пол с печи, на которой. Хорошо лампа привешена под, тут же её. С домино оказалось. Ставленые на торец прихотливо бурые пола, столь частым, нельзя ни шагу. Почувствовав недоброе, к свистку, обыкновенно на том же гвозде, в белёную печную трубу, инструмента под рукой не. Подлец, выкладывал домино, украл. Пришлось зубами и ждать, покуда фигура, непонятно, что за фигура. Возможно, надежда только на Аглаю Тихоновну. Экономка, сочтённая толстой, в эту ночь плохо и ворочалась, обширными боками многие складки на перине и простыне. Поднялась, приняв спуститься в кухню, натереть графита с груши, в домах подобных этому, строжайше, хозяйка экономке собственную, пользовалась свободно. Оправила ночную, Зима не лёд бы постельной блошницей, протопоп Аввакум Петров непотребным рубищем, к окну, взглянуть на снег, этой зимой необыкновенно чистый и глубокий. За окном увидела странное. На некотором расстоянии от по воздуху человек в шинели, с задранными к верху. Луна от снега и всё отчётливо. Летел вдоль бульвара, руками за хитрую изогнутую, деревянные плечи для сюртуков и барахлины. Экономка женщиной бывалой и экономной, если изумилась, не подала, даже в этой тёмной одинокой, никто не мог. Догадалась что дальше, быстро открыв окно, лихорадочно рукой стену над проёмом. Так и. Нащупала стрелу и уходящую от той туго. Человек над бульваром резкий в сторону дома, теперь лицом к экономке, целя как раз в её. Что есть силы дёргала, пальцы только скользили. Поняла, следует расшатать. Начала на подоконник, сбило внутрь, упало сверху, причинив страшную. Хрустнули рёбра, Спица в ловких пальцах в доме. Зима не лёд прыгал в каминную. Ведомый монгольфьер завис над купеческим в полутора, на крышу якорь в виде головы минотавра. Зиме не лёд с высоты хорошо выкладываемая костяшками фигура. Циклоп в овечьей шкуре превзошёл. Такую не преодолеть даже сторожу входа в Зоббург. Разве что этому сторожу. Порывистый зимний качал шар и притороченную под тем, чёрное жерло трубы зияло. Зима не лёд поправил привязанный к поясу мешок для награбленного, перелез через плетёный, прицелился и. Оказавшись, пошире руки и ноги, тормозя падение, всё равно пребольно задницей на угли и остатки. Купидон с тремя крылами на дело вскоре после Циклопа в овечьей шкуре, спрятан в большой деревянный, двое поднесли и бросили на крыльце под вечер. Расчёт на экономность экономки, явила во всей. Ящик в переднюю, отыскивать записку или поясняющую, ничего не, решила вскрывать так. Не. Ящик придумала куда в хозяйстве, не хотела целостность, решила утром слесаря, всё по уму и без спешки. Купидон с тремя крылами в назначенный сам изнутри, наученный как с хитрым внутренним, под механический вальс, самым простым в доме. Вылезши, отворил дожидающемуся на пороге Циклопу в овечьей шкуре, не глядя как тот, отправился осмотр на месте. Шёл и диву до чего в роскошестве навострились. Под ногами мягкий, лучше спать, а не топтать, у стены шкаф до самого, магический в иной лучше нашего, не то что посуду прятать, самому можно и не одному, с марухой, на стенах картины и гравюры с тысячей многозначительных герметизма и прочих, разгадывая можно без скуки полжизни, обои такой, сшить платья всем послушницам Успенского в Туле, пустить на свадьбу графа Толстого, портьеры на торжественные ленты, настоятельнице, подвержена греху сладострастия – на кружева. Купидон с тремя крылами распахнув, ковыряя в ухе и сжимая и разжимая пальцы правой, по сторонам, хоть и темно, деловитый Спица в ловких пальцах связал полуоглушённую, подал условный Зиме не лёд. Быстро, затеял с экономкой выяснительную. Говори дура, где драгоценное? – бахая кулаком в морду, Зима не лёд. Бил не сильно, что бы баба не скопытилась, но при том и почувствовала, иначе что за выяснение без боли? Лишь мычала невразумительное, от страха не умея выговорить и одного понятного, может притворялась. По широкому похожему на блин стекали две тоненькие крови, выползающие из мясистых, распухшего от. Говори стерва, не то до смерти измордую, замахнулся Зима не лёд, Спица в ловких пальцах заметил, белый подол рубашки темнеть, об пол застучали первые сумевшие просочиться. Спица в ловких пальцах вышел в коридор, на первый этаж, во всё время ведя по гладкой перил. Внизу метался Циклоп в овечьей шкуре, не мог приступить к грабежу не надев на лицо какую бы то ни, в случае опознания остаться неузнанным. То силился длинную вазу, то брал за рукоять прихваченную в кухне сковороду и приставлял к на манер венецианской, в другой раз сорвал со стены картину, вырвал холст и попытался тут же скроить вроде маски палача, размер полотна оказался не. Спица в ловких пальцах прихватил вышедшего на шум метаний Циклопа в овечьей шкуре Купидона с тремя крылами и они в одной из комнат. Вскоре просунулась голова одноглазого с надетым поверх перевёрнутым ящиком стола. Вот вы где, с облегчением. Всё, тикаем, Зима не лёд экономиху расколол и жемчуга из тайника выгреб. Это брось, выхватил из рук Купидона с тремя крылами покрывало. Больше ничего брать не. Из дома незатейливым. Первым Зима не лёд, за ним Спица в ловких пальцах, сжимая наволочку с, вышел Купидон с тремя крылами, последним Циклоп в овечьей шкуре, бегал проверять, надёжно ли связали. Перебежали дворик, перескочили через, Зима не лёд метким выстрелом якорную, монгольфьер медленно в сторону Кремля, сторож так и не смог из своего, глядел в окно и скрежетал. После грянувшего и разбудившего многих постарались как можно в тумане выколотой, не пришлось прилагать почти никаких. По краю безлюдного в предрассветный рынка. Мимо, не обращая на них никакого, колесом один из людей Изамбарда. Зима не лёд в след с завистью. В выколотой все хотели в организации Изамбарда, не исключением и Зима не лёд со своими уркаганами. После визита к регистратору дел в той же ночлежке, комнату на четверых и Зима не лёд стал про сказанного марвихер-фартового. Про того последний год все трескучие сороки выколотой.

Верёвки всё громче. Корзину к сфере, с четырёх под острыми к тайным лебёдкам на Зубовской площади, в укромном подле лицея цесаревича, под Крымским мостом, под афишной на Остоженке. Держали в надобном для наблюдения. Монгольфьер, за крест церкви в Подколокольном, категорически сопутствовать намерениям сыщиков, норовил оторваться и улететь по надобным самому. Предприняли меры обуздать. Л. К. в подзорную за очертаньями, над которым, Лукиан Карлович вносил в кожаную наблюдения, мысли и рассуждения, так же суждения. Индукцию пока не, ссылаясь на скудость. Развёрнутый план дан вскоре после с военным Москвы Офросимовым. На Ваганьковском. Агент образ гробовщика. Для секретности и достоверности сыщикам в гробокопателей, все трое кирками мёрзлую, обстоятельства из-за Земской реформы таким, гробовщикам рыть могилы, для завтрашних и слышали, имел сообщить агент. Казнь на Кадетском подле Анненгофской. Помост на плацу, зрителей частью на плац, частью топтаться в роще, много кто на деревья, оттуда шишками и жёлудями, раздражение в палаче и конвое, охранных чинах. Впоследствии все до единого и все до единой собраны, приобщены к материалам. Вы что же, считали сколько раз кто бросил шишку или жёлудь? – Лукиан Карлович, меняя очерёдность на рукояти. Нет, мы приобщили к делу всё, что осталось лежать на плацу. В таком случае я делаю вам замечание и прошу впредь выражаться более точно. Вы же не хотите, чтоб террор произошёл из-за неучтённого жёлудя? Нет. А между тем по моим сведеньям в 1688-м Славная революция случилась из-за неучтённой нити паутины, длинною в полпальца, взятие Бастилии в 1789-м из-за, один умник не захотел обратить должного на новый проросший гриб в караульне, в 1794-м Тадеуш Костюшко восстание из-за пропавшей буквы, вообразите себе, из-за какой-то капли чернил, в Варшавской Конституции, а декабристы в 25-м восстали потому, Александр Муравьёв на ужин на одну крупицу картечи больше нежели того требовали. Вам вообще известно, символом инсургентов всего мира является согнутый ржавый гвоздь? Нет. В таком случае вам, разумеется, не известно в чём его символический посыл. Не известно и этого. Бьём. Продолжайте. Двое заговорщиков, как мы потом определили захватив в арест всех свидетелей казни… Опять вы говорите это слово? Прошу прощения. Захватив в арест большинство свидетелей казни мы, взяв и перевзяв, и тщательно записав и переведя на французский и английский показания, установили, двое заговорщиков на площади, скрывая лица под капюшонами и ещё двое в роще, готовя нападение на палача третьего. Соответственно всего пять, добавим сбежавшего С. В., присоединившихся к ним переводчиков, тоже двоих. Стало быть вся группа из восьми. Когда С. В. на помосте и распорядитель казни произносил речь, двое в роще при помощи упорной силы одного из тамошних деревьев запустили по воздуху своего человека на помост, на коем уничтожил палача и распорядителя, нанеся многие увечья, освободив С. В., вместе с ним и двумя сообщниками из толпы, прокладывали дорогу, бежал. До того как встретить монашками у Кремля вам не были известны их передвижения? Они бежали в сторону Андроникова монастыря, возможно там им оказали помощь в принятии квазипострига, это ещё расследуется. Сошли на лёд у Большого Устинского, по речной дуге мимо набережных и глухих мест доехали до Крымского, там ступили на землю. Большой загадкой остаётся, где получили полозья для катанья по. Уж наверное не указом Петра доставлены из Тулы, Лукиан Карлович, более под нос. Агент, отбросивши кирку и взявши лопату, накопилось отколотой, выгребать, продолжая дачу. От Крымского моста пошли в сторону Смоленской площади, там пропали. Откуда известно о том, сошли с реки у Крымского? От свидетеля. Водовоза Николая Растопчинского, в то время очищал взятую из проруби воду от рыб и раков, видел появившихся со стороны храма Христа монахинь, в области Крымского сошли на землю. Какое число он им даёт? Восемь не то семь. Вам не показалось это странным? Нет. Водовозы такой народ, пекутся о своей воде, замечают мало окружающего их. Хорошо он вообще попытался их сосчитать. Нам необходим адрес этого водовоза. Он есть в письменных материалах, для вас подготовил. Что ещё в этих материалах? Копии допросов всех взятых нами свидетелей с плаца и из рощи, так же свидетелей, видели скользящих по реке монахинь. Лукиан Карлович на Л. К., у того кирку, агенту, Л. К. передал взятую у агента лопату. Что вам известно о, каким образом и в каком стиле С. В. намеревался соединить книги? Лукиан Карлович увлёкшись строгостью, перевёл выдачу сведений в допрос подозреваемого или, по крайней, в опрос свидетеля. Нам известно, переводил сочинения Кэрролла и сочинение Верна на русский. Это и так ясно, хотел бы он терроризировать Англию, переводил бы нашего Лескова на английский. Стиль и манера соединения. Важно знать какого литературного масштаба его дарование, от этого многое зависит. От масштаба литературного дарования? – недоверчиво агент, получил в ответ гневную лекцию, упомянуты и увязаны прихотливым, так, путевые заметки Мэри Уолстонкрафт тем криптотолчком, натолкнули Чарльза Диккенса выступать с публичными чтениями, в свою очередь подтолкнуло Михаила Хераскова к сочинению трагедии «Освобождённая Москва», Вильгельм Ваккенродер, девятимесячная осада замка Монсегюр, Доротея Фиманн, «Пикколомини» Шиллера, графы Шампани, рождение Барона Брамбеуса, «Дельфина» Жермены де Сталь, истинная Марфы-посадницы, заточения как яма Бога, прочитанные наоборот имена Вильгельма Гауфа и трёх его двойников, расследование Ульриха Грубера относительно квазигорода Стратфорд-на-Эйвоне, изобретение психоредуктора, Кетхен из Гейльбронна, дева озера, псевдоним «Леди», комары графа Толстого, Аландский остров и центрифуга гениальности. Выслушав, агент большое облако пара, долго на не отрывающегося от работы Л. К., у, к его, хватало не недооценивать масштаб литературного дарования, продолжил дачу. Сообщил, С. В., вероятнее, намеревался совокупить сочинения по сюжетам, худшим вариантом развития. Скучающая купчиха Измайлова от безделья и праздности гуляет по густому и проваливается в яму. Долгое время летит, размышляя в том числе и о земской, о личности Александра II, о монархии вообще и о крестьянах в частности, попадает в центр земли, там с ней много символических вещей, смесь придумок Верна и Кэрролла-Доджсона, переиначенных в политический контекст, воспринятых и истолкованных русской купчихой-современницей, поданных с соответствующим оттенком. Так литераторы корпуса жандармов, основываясь на скудных, полученных от осведомителя, близкого к из переводчиков. Копии их пояснительных прилагались к приготовленным для. Л. К., выбрасывающий из ямы, в глубине, выше пояса. До таких пределов почва ещё не, Лукин Карлович стребовав с агента ещё, на дно. Агент наверху складывать землю в приличествующую кучу и отлынивать. Фартуки выпачканы чёрным, от варежек пар и, впитывался тулупами. Необходимо дать срочную в Солькурск, Лукиан Карлович. Наш телеграф к вашим. Телеграф корпуса жандармов по политическому сыску самым в империи. Запрос в Солькурскую имени Иессеева, в ожидании ответа прохаживаться в местности Крымского, рассуждая, куда бы это могли деваться. В кладбищенской беседе с агентом имя Изамбарда, в контексте возможного помощника или организатора бегства. На вопрос Лукина Карловича, кто таков, агент, сумасшедший фартовый из выколотой, проворачивает самые и достигает самых неожиданных. В могильной конторе взглянув через увеличительное убранное в деревянную с хитрой рукоятью из при надобности стилет и напильник для, на одну из приложенных к документам предназначенным для сыщиков шишек, Л. К. дал понять Лукиану Карловичу, Изамбард тем из заговорщиков, деревом на помост. Им заняться позже. Подробность так же от агента из соображений ясности познания, толщины отчёта, весомости доводов, тяжести бытия. Изучали здание, тщательно описывая и зарисовывая башенки и флигеля, давая зрительную древности камней, составлены, количество перемены черепицы крыш, углы скатов, направленье флюгеров, прочность водосточных, ширину желобов, увесистость крыльца. Сфера над их, не смотря, Лукиан Карлович давно подачу газа, пресёк снабжение её горячим, рвалась ввысь и бесновалась. Сквозь треск верёвок тихие ругательства, из глубин шара. Прежде воздушного наблюдения на том, установили касательство здания к расследованию. Как уже, прохаживались в местности Крымского. Поскольку у того мало кто от реки и к оной, сочли цепочку следов, сохранил снег, хоть и в присыпанном им же виде, принадлежащую. С другой стороны чернела прорубь от прибытие и сошествие водовоз. Зорким глазом Л. К., у той и в сей два замёрзших. Тайный градус направления носка последнего на склоне перед проезжей, соответствующие в прохаживание, в сторону площади. Л. К. в снегу кусок шнура, присел на скамейку, изучая под оптическим линзы, Лукиан Карлович пошёл по близлежащим, выспрашивая у хозяев, не являлись ли к ним по какой монашки или иные представители Андроникова, так же кто-либо с целью сбора средств на устроение площади залитой льдом для удобного на коньках. Иные из хозяев подозрительно. Приват-доцент из нумер 12 по Зубовскому бульвару, сказал, судебный прецедент не идёт ни в какое с прецедентом алхимического свойства и равнять уездные и губернские земства, всё равно что различать свадьбу Филиппа Красивого с Хуаной Безумной и жирондистов и называть «Бешеных» одной из самых радикальных партий. В другом за нумером 8 явный незнатного дворянства на вопрос Лукиана Карловича, в Андрониковом есть тайный подземный каток и им нет нужды собирать на сие какие-либо, разве с целью вразумления гугенотства, представители по сию пору в осаде Салуццо, в у настоятеля Андроника свои интересы по части женских дел и предназначенные ему в услужение девушки не могут выехать в Москву и стареют. В доме на углу Остоженки с неизвестным, какой-то студент квазитеррорист, по виду едва оторвавшийся от оргии с участием капсюлей, уайтчепельских проституток, пироглицерина, кокаина, рубленых гвоздей, утолщённых тростей, нарядов императрицы и фрейлин, щипцов для сужения отверстий и двух похищенных наложниц Каирского патриарха, знали приёмы любви пальцами ног (Л. К., осмотрев студента мог бы ещё дюжину подробностей свала, изучал шнурок на скамейке), сказал, прежде чем такие вопросы, да ещё и нагнетать властность глазами и строгость бровями перед незнакомым, образованным нисколько не меньше, следовало хотя бы попытаться убрать с себя следы производимых недавно коптского обряда, обряда воздушного погребения и мессы Зоббургским кавернам. Лукиан Карлович невольно отряхнув шубу на груди, отвечал, когда открываешь неизвестно кому, неплохо бы снять с уда хорьковую клеть или хоть укрыть её халатом, на что квазитеррорист пренаглым образом захлопнул. Сильно подозревая в увёртывании перед следствием и искажении обстоятельств, пошёл посетить несколько в той стороне, оставил Л. К. Тоже не обошлось без подозрительных свидетельств. Во флигеле в глубине сада обширного, встретил странный с лицом выпачканным сажей и сколотыми ногтями на руках, пытался прятать. Лукиан Карлович, заметив у стены флигеля три молочных бидона, ожидал молочника, опешил и запнулся с ясным изложением своего, в то время сам обрушил тираду, высказывания касательно психиатрических лечебниц, хотят казаться рассадником справедливых судебных решений, власти хотят представить их чистилищем, а обыватель воображает себе ящики с шипами и откидные стулья с цепями, что кроется на самом, не знает никто кроме, не в состоянии сказать, безобразной драки между Николаем Милютиным, поносил криптостатистику со своим братом Владимиром и развенчания культа гусиного пера. По едва уловимым подёргиваниям лицевых понял, счёл репортёром, на чём решил. Сделал вид, записывает слова домохозяина в свою кожаную, при надобности выдвигался ящик с кастетом и чернильница, после, подготовившись, задал о монахинях, Андрониковом, некоммерческих сборах на коммерческий каток. Человек в саже на снег босыми, в руки два бидона, громко друг о друга. Вот вам Адрониковский монастырь. Треснул дважды. Вот вам каток. Треснул четырежды. Вот вам некоммерческие сборы. Треснул восемь. Вот вам монашки. Бидоны на место, заперся во флигеле безвозвратно. Записав в заместители главного подозреваемого, Лукиан Карлович хотел было постучать в старинное, по образу средневекового в уменьшенном, пристроен, решил с Л. К. По дороге ещё несколько, без должного, уже выбрав, думая преимущественно. Л. К. на прежнем отрешённо вертя. Лукиан Карлович подошёл, дал понять, знает, куда монашки, привёл Прохорова к владению за высоким у флигеля в бидоны. Обдумывая дальнейший расследования решили справиться не приходил ли из Солькурска и оказалось, приходил. Не в виде телеграммы, в большом, составленном в развёрнутых, привёз жандармский курьер, преодолевший без малого пятьсот за ночь и полдня.

Неизвестно какое преодолел антиквар, оказаться в своём в сей, дышал тяжело, должно понимая, вскоре тяжелее. Возня наверху принимала всё более устрашающее. Снова, на сей пуще прежнего, дверцы шкафа, словно кто-то чрез побег. Антиквар со злостью на замерших у прилавков, однако предпочёл предотвращение краха своего немедленному возмездию и тенью старого дуба, мимо ночью почтовая карета, по лестнице наверх. Грабительницы, прихватив попалось под, поскорее вон, поглубже в туман и подворотни. У Вестфалии в руках ничего, у Альмандины – кусок сена, у Монахии свёрнутый в трубку кусок старинного. С большим усилием развернула и все трое над содержимым, соприкасаясь. Пергамент пуст. С обеих сторон никто не озаботился написанием каких бы то ни откровений или стихов, начертанием пути к сокровищам. Разочарованно вздохнув, батолиты лист в прежнее, стали расходиться в разные, ссылаясь на неотложные. Альмандина сказала, заругает мать, Вестфалия должна что-то для отца (помощника пристава Мясницкой), Монахия сказала, плохо себя, пойдёт поищет цепь. Альмандина и Вестфалия услыхав поморщились, но ничего не. Альмандина в сторону, убедившись, подруги канули в туман и вокруг не горит ни одного, нырнула в переулок, направилась к дому антиквара. Постучала бронзовым намеренно для. Открыл сам. Снял шляпу и сюртук, облачился в домашний засаленной наружности. Скорее всего сегодня, Альмандина, оказавшись в передней. Желалось бы продолжать получать сведенья о её, антиквар. В таком случае желалось бы дополнительных денежных компенсаций. Компенсациями я вас не обижу, однако взамен потребую развёрнутого доклада один раз в два. Обещаю надбавку за самоотверженность. Себя отвергать особенно не стану, однако в меру сил может и отвергну. Оба собеседника чинно, Альмандина вышла. Вестфалию тяжелее уличить во лжи и двурушничестве, объявленная цель могла подразумевать угодно, от рисования поясного городового Лохматкина до хлопот о блошиной охоте. Мясницкая часть отвечала за выколотую. Вестфалия через дворы к Подколокольному. В тёмных углах копошились, сообразуя свою, совершенно особенную жизнь, мало кем изученную, понятую и описанную в литературных журналах. Детей рожали с охотой, с ними больше. В холстину малость жёваного хлеба, младенцу в рот, тогда проживал на два дольше. Попрошайничали и с мёртвыми, жертвователю через обмотки не слишком, пока трупик не начинал. Покуда младенец жив, многие щипки, в надобный жалобно. Менее размеренное обитание между тремя квазиуглами магической фигуры, трактиры «Сибирь», «Пересыльный» и «Каторга». Последний пристанищем самых воров, предпоследний нищих, первый и так и сяк. В последние два стараниями Изамбарда в эту святую силилось вклиниться ещё под названием «Воинбург», поскольку размещение соответствовало «Утюгу», общественность жаловала не. Унывать не в обыкновении. Вестфалия в Подколокольный напротив Подкопаевского. С площади туман в лицо, изгоняли оттуда костры, жглось более чем где бы то ни. От жара на рынке почти не было снега. На площади как и обыкновенно кишел, замысливая авантюры и скверные дела, питаясь. Последнему весьма торговки. Наличествовали в великом, клубились и сбивались в стаи. Рассаживались рядами на громадных чёрных чугунных, в них торгуемый. По большей части всевозможная снедь особого, подавали и продавали только, строго надзирали соответствующие чины, регулярно из Петербурга. Протухшая сжаренная колбаса, тушёная картошка с кожурой, прогорклое сало, требуха, не промытая с жёваной давеча на лугу, птичьи шеи, множество составляющих, составленных из других составляющих, не имевших верного и устоявшегося. Самым ходовым мешанина из объедков, как бульонка или «собачья радость». Ели все, состязались, кто больше ингредиентов. Тарелки с бульонкой у торговок, под честное и почти всегда. Подле рынка навес народной столовой. К нему иная публика, считающая себя более, фантастическое заблуждение и незнание философских основ окрестности, готовая выложить малость копеечных, супом и получить на второе грушёвый, варила тамошняя повариха. В основном из бедных студентов, низкочинцев, семинаристов, энциклопедистов, похитителей английских проституток и «бывших». Именовались спившиеся актёры, литераторы, смысл жизни бедняги, ведущие когда-то приличествующее человеческому, опять же по их скудоумному, впоследствии канувшие в бездны жалостливой выколотой. С вокзалов и пересыльных станций стекались бывшие крепостные, толпясь под навесом ждали прихода подрядчиков и субподрядчиков. Являлись в назначенное, иногда неожиданно, порой с собой целые артели землекопов, плотников, каменщиков, пастухов, мебельщиков и болтунов. В начале столетия Хитров рынок и затевался как этакая негласная труда, потом по краям окружили двух– и трёхэтажные, кишащие многими, умещались в плотном соотношении, на собственных лохмотьях, чуть позже появился туман. В нём сновали последние, являя собой основных окрестных, безутешных мечтателей и распространителей неназываемой прелести, бескрылых архангелов зла, умеющих доставать из воздуха огненную спицу, бестолковых хранителей меди и тайны тумана, сами собой и являвшие, торговцы секретами конца общественного порядка, исторгатели неизъяснимого зова, на который прочие вынуждены были давать ответ, менестрели, своими квазисагами предвосхищавшие жалобы на собственное неподчинение, марксисты не читавшие Маркса, воссоздающие собственную мгновенную цепь событий и запутывающие её за собой, адепты маленьких комнат, пастухи клопов, созерцатели изнутри, крестоносцы без исподнего, во всякое время мёрзнущие от холода доспехов, взятые из областей насилия наблюдатели, перевезённые в тонкостенных вагонах в святую обитель, жерди огородных пугал, цепляющиеся плечами, рассчитывающие хорошо подкормиться и прильнуть к вечности, безмолвные жертвы не обременённой рефлексией простоты, герои пьес, не требующие платы за своё время и похищение образа, молодые и старые солдаты вселенной в борьбе воровства с пламенем костров, скрипучие лестницы вялой похоти в замке вербовщика душ, неровные сферы ночных побегов, причуды истории, придумавшие стрелять в живот и бить по темени, разновидности небесных чинов, не знающие слонов и не боявшиеся их, запятнанные величием христарадники с иглами, эсперантисты без исторического прошлого, радетели свечного сала, несгибаемые оторопью при виде пушечных жерл, призраки среди призраков, намеревающиеся жить вечно. При взгляде на себя умели превращаться в тени и пропадать в крытых галереях на каменных столбах, многие по необходимости заменяли и на своих плечах навесы и настилы, по тени имевшие бо̀льшую надобность посещали женщин и заведения, укладывались спать и забываться. В тени не Рудников и Лохматкин, скорее терракотовых воителей и сморщившихся от тумана драконов, самый туман и стерегли, выворачивали тем, кто туда прятал. Любопытство здесь не только убивало, но и сбрасывало тело в подвал или Яузу. Как теперь, Вестфалия намерение попасть в Кулаковку, то же самое что «Утюг», не так просто осуществить. Выходящее острым концом на площадь множество входов, не все Вестфалии. Как вскоре из передвижений, интересовали две двери, обе во дворе, скверном, заметить. Вела бесстрашным манером, вероятно, местная публика знала отца, касательство к помощнику пристава Дёмину, не трогала до лучших. В обе пробиться используя разную. В дверь подле бочки для дождевой, поутру лакали перепившие фартовые, трижды левой, спиной, семь правой, лицом, несильный лбом, приседание, указательный палец правой в дыру на месте ручки, задерживается на семь, совершается стук этим же, согнутым пополам. Никакого. Вестфалия перебегала, на галерее и ничем из ряда в этой. Кулаками по первому без премудростей. Перебежку три, пока из третьей на галереи, не имела касательства, седобородый, за пояс и молниеносно не затащил. Наружу через сорок из двери возле дождевой. Монахия скользящим французской отравительницы на Яузский бульвар. Местность почти от тумана, разве набегал с реки. Вдоль красивые дома консистентблагочинных. Купцов, владельцев доходных, генералов и прочих зажиточных, думающих, Жанна д’Арк имела к искуплению всего и не гнушающихся взятки. Среди них особнячок помощника пристава Мясницкой Семёна Кузьмича, сына Кузьмы, внука Варлаама, правнука Мефодия, праправнука Ории. Подобное в части нельзя исходя из размеров единственно жалованья, но на взяточничество (сламдовство) рано. Дом по части наследства, сказать по части дарения от пожилого, таким образом желал добиться разных, одной покровительство психиатрической на Зубовском. Монахия в калитку, взошла на крыльцо и постучала в. Отворила Герардина Фридриховна, гувернантка Вестфалии, дальняя из противолежащей линии семейства, фамилиями Иессеевых и Неубау. Что ты принесла мне? – Герардина. Вот. Монахия протянула. Это точно он? Думаю да. Тяжело раскручивается и пуст, как вы и. Хорошо, можешь войти. Монахия вошла, гувернантка затворила. Высокая надменная с тяжёлыми веками и складками у рта, убранными в строгий пучок и безукоризненной. Помощник пристава понимал, не он взял в свой и дал место, держит их всех из неизъяснимой и не присущего милосердия. Герардина знает, что знает Вестфалия. Монахия знает, что Герардина знает, что знает Вестфалия и знает, что Альмандина знает о том, что Герардина знает о том, что знает Вестфалия, однако по-своему. Готов ли мой чай? Морщится, не терпит обращённых к ней, манит Монахию в кухню. Даёт отвар, с брезгливостью как жадно, после на Герардину. Что-то ещё? – гувернантка. Нет. Тогда можешь. Монахия кивает, через переднюю из дома. Дверь за спиной, сбегает по ступеням крыльца, нагибается, шарит под и извлекает на свет длинную в ржавых подтёках из тонких звеньев, с ней на бульвар, идёт в сторону Проломной заставы.

Через пролом в стене Зима не лёд и Купидон с тремя крылами в Яроху по надобности посещения. Спица в ловких пальцах с Циклопом в овечьей шкуре пристроились ждать подле. Рядом «Каторга». Низкая дверь в самый в выколотой кабак, возможно страшнее «Утюг». В «Каторгу», ясное, не пошли, ещё не доросли чинами и не были готовы переступать через устроенные в полу трактира пасти с железными зубами, уклоняться от проносящихся в неожиданных бочек, наполненных битым, края торчали из щелей, не смотреть никому в глаза, угадывать какой стул прочен, а какой стоит над утаённой пропастью, водка ли в поданном или яд, спрятаны ли в хлебе тонкие кленовые ветви с гвоздями, не верно выучены ритуальные танцы, какие по негласному сигналу должны все, даже не умели определять сигнал и не знали с какими словами обращаться к половому, чтоб не выстрелил в тебя из револьвера за оскорбление и непочтительность. Поодаль, прислушивались к внутри и товарищей. Купидон с тремя крылами с Зимой не лёд в это по тёмной скрипучей с зада дома. Постучали в деревянную, обитую бронзовыми, три глазка и две смотровых щели на разной и ширине, бурую от времени и дождей. Зима не лёд условным, слишком замысловатым, с достоверностью его. Два шаг назад, из-за двери. Налётчики отшагнули. Один виснет на перилах, другой ложится на спину. Зима не лёд к перилам, Купидон с тремя крылами лёг. Лежащий прячет руки под себя, висящий дрыгает ногами. Исполнили. Оба к двери. Подошли. Снять портки и спиной к двери. Купидон с тремя крылами покосился на, тот беспрекословно. Сзади приглушённый лязг, длившийся чуть не минуту, ровно настолько, можно боком. Внутри полумрак, немытым телом и водкой. Смутно угадывающаяся в темноте махнула и повела по узкому. Зима не лёд первым на Купидона с тремя крылами, странно рукой, исчез вслед за провожатым, Купидон с тремя крылами последовал. В новом малость посветлее. Имелся стол, стул и узкий деревянный диван не для. Хозяин запер на тяжёлую задвижку, только тогда образовалась оглядеть. Зима не лёд у Купидона с тремя крылами мешок и наволочку с награбленными, на стол перед. Куклим четырёхугольной губернии, сламщик. Ты по-свойски кумекай, по-свойски, Зима не лёд. Же. Мы из твоей одноходки в палочную академию не поедем. Шаби. Шайтан на гайтан. Ты тут облака не шемонь. Вчера шестнадцать говорил? Аржан хоть есть? Не надо искать кобылу у татарина. Ты зайчика-то приукоси. Звёздами стекло вчера усыпал? Ан-деш. Жармасс. Ан-деш. Жармасс. Жирмашник добавлю. Жирмас-беш. Не такой я жирный. Дай манн понырдать. Иван с волгой. Купидон с тремя крылами со всё возрастающим прислушивался. Иван тоскун замучил. Мандиковать не надо. Делать след из олова надо. Марлик дам. Марлик-дивера. Марлик-трефелка. Марлик-вондера. Марлик-стремница. Марлик-сизюм. Марлик-киссер марухе на масемат. Ты запоронный что ль? Ты паханин или паяльник? Зима не лёд из мешка тяжёлый подсвечник, на стол рядом с распираемой изнутри. Работнички-то уже не те. В райзен вчера пускался? Ну ты и патока. Иван тоскун, сейчас цикорий сделаю. Циферблат мне твой знаком. Это цынтовой у тебя? – сламщик на Купидона с тремя крылами. Ша тебе цынтовой я фаленги ломзаю, с презрением Купидон с тремя крылами. Чёрный месяц есть? – Зима не лёд. Щёголя боишься? – наседать Купидон с тремя крылами. Хавира заначена, оправдаться сламщик. Я его сейчас так припомажу, что он со смеха закатится, Купидон с тремя крылами Зиме не лёд. Яро, яманщик, яро, тот, посматривая на сламщика. По всему, мужик ушлый и подозрительный, решили тактику. Юман юманистый, Зима не лёд. Обратником не грози. Выстульник пропащий уже, чумаслина выпростана, отдавай не отдавай, карета мнится, зловон (туман) облепиха, высмотрел гажий пасынок, перебил и вытурил, алишер провадный, не стал делаться, сделался, пальтина выземка. Сламщик как бы походя край наволочки, бросил короткий. Из-за пазухи пять десятирублёвых, протянул Зиме не лёд. Взял, что-то неразборчивое, отодвигать на выходной. Сламщик пронзительно и метнулся. Возвратил, сам отодвинул и выпустил. Таким же на улицу. Дербанили вчетвером, схоронившись в одном из поглуше и побезлюднее. В последние дни в выколотой пошёл нешуточный шмон по неясному никому. Антихристы лезли изо всех и спрашивали, не видел ли кто дракона. Большинство окрестных не знали что такое. Купидон с тремя крылами знал и растолковал своим. Посовещались и решили, не обошлось без Изамбарда, восхитились пуще прежнего. Деньги поровну, но с умом перспективных накоплений. Половину в особое у Зимы не лёд за пазухой. Для общака. Возникнет какая-либо, вызволить товарища из арестного, забарабанить академию, утечь из, исполнить зов забугорных палестин, раздать сламду, сговориться с монгольфьером, откупиться от индукции, вытянуть мокрицын хвост, хрусты были. Оставшуюся на четверых. По шесть, один неделённым. Постановлено приодеться как положено и идти в кабак, потом, по возможности, к мамзелькам. Одеваться в тряпичную на Маросейку. Хоть ношеное, полезнее для тела и глаз, дешевле. В лавку со значением, намереваясь не торговаться, слёту. Хозяин, рыхлый старик с перекинутым через плечо тряпичным измерителем талий, превосходно умел душить, сперва с недоверием, потом со страхом, угадав по приставшему к плечам туману выколотую, сдержал себя, ожидая, последует дальше, к уходу почти успокоился. До этого долго расхаживали по, ощущая собственную. Приценивались, кое-что и так примеряли. Шляпы, Спица в ловких пальцах, безразличный к внешнему, соломенное канотье, остальные по котелку из фетра. Сюртуки, штаны, какие по росту, сорочки чтоб немаркие и штиблеты. Зима не лёд хотел всем сапоги из чёртовой, Купидон с тремя крылами сказал, такие уже не по моде. Старые полушубки и тулупы решили до времени в сей, пользуясь, погода не морозная. Выйдя сперва друг друга не, расходиться в разные, искать товарищей, самый зоркий Купидон с тремя крылами сумел узнать и объясниться. Собравшись поняли, соваться в вертепы выколотой не с руки и будет возмущение. Этаким дорога в приличный, с музыкой и певичками. Циклоп в овечьей шкуре так разошёлся, нанял извозчика (на лишний рубль), велел катить в хорошее, где к людям с деньгой питают правильное. Почтительно и привёз пацанов на Тверской бульвар в новомодную Патрикеева. Ресторация – так нынче все кабаки на забугорный. Суть не слишком. Те же половые в мадаполамовых, то и голландского полотна, в шёлковых поясах, заткнуты лопаточники для марок. Выдавались из кассы в количестве, обыкновенно, двадцати пяти рублей. Половой в буфет заказ гостя, вносил за кушанья, обменивал на плоченые за угощенье. Ресторан Патрикеева для пацанов из окрестности слишком заковыристым, вроде «Каторги», только без смерти, нафорсившись перед возчиком, идти на попятную и не входить в высокие жалко. Пошли. Сначала как и везде зал для извозчиков совмещённый с гардеробной, сидело не столь, время для перекатных ещё. В залу для обыкновенных. Заробели. Над головой громадная хрустальная, столы и стулья под лаком, с мягкой обивкой, никогда не сиживали, кроме Купидона с тремя крылами, отец имел достаточно, однако странноват и Спицы в ловких пальцах, по иным причинам личного. Места на участки. Пять столов, перегородка из сбитых накрест планок и ещё пять. К замявшейся на пороге лебединым седобородый половой, одарив не вполне добрым, но всё же в лёгком поклоне, предложил проследовать за. Когда выбрать изволите, кликните, он, оставляя на столе кожаную. Меж тем не все свободны. За одним чинная бугров-с, Спица в ловких пальцах угадал по обыкновению наклонять голову и подносить вилку ко рту в зеркальном, Зима не лёд – по запаху от порток, Купидон с тремя крылами – по, какой выбрали стол, Циклоп в овечьей шкуре позабыл, у него один и, глядя на бугров-с подумал, прилюдно милуются, сами только мечтали. Кроме них в зале двое разного возраста, вроде отца и сына. Предположительный отец строг лицом, с бакенбардами и подусниками, во всякое время посильнее нахмурить, не мил антрекот, не мило шампанское, более всего не мила соль из солонки, частенько тряс. Предположительный сын безразличное, молчал и что-то писал или рисовал в кожаной из, заметил сидевший к лицом Купидон с тремя крылами, выпал свинцовый с художественно отлитыми костяшками, ловко подобран, наделал много шуму. Выяснилось отсутствие прихоти и привычки что-либо выбирать в заведениях подобного. Если бряешь в обыкновенном (в иных окрестные никогда) ставят тарелку щей, на второе два крутых и чашку чаю. Ещё и сей том, обёрнутый в кожу коровы или свиньи, зачем-то. Открыть первым сообразил Зима не лёд. Все со своих тоже и одобрительно зачмокали и засвистели, внутрь. Воззрились картины в манере кьяроскуро де Латура, в цвете, воочию подаваемое. Целый поросёнок на блюде, с кашей, хреном и овощам, разновеликие рыбьи, среди стерлядь, белуга, осетр, налим, сазан, сом, судак, всё под соусами, маслами и с начинками. Подле каждой записи обрисовывающие, понимать только Купидон с тремя крылами и Спица в ловких пальцах. Сочинение долго, заставляли Купидона с тремя крылами зачитывать против особенно приглянувшихся и тот важно, в обе руки, вещал. Селянка из почек по-байдаковски, суп раковый, икра чёрная ачуевская паюсная, каплун жареный, крем из виноградного вина, бланманже из сливок с миндалём. Выбирали долго, полагая, придают себе большую. Даже вышколенный в подобии римских гладиаторов не утерпел, три раза высовывал из кухни, наконец Зима не лёд ему крюком, мол подваливай, готовы мы брялку набирать. Понабрали всего и всякого. В частности молочного, анисовой, гурьевской и ещё кой чего. Прислужник всё записал в малую и сказал, обождать придётся, пока сготовится. Зима не лёд велел покуда водяру тащить с кислыми для закуси. Половой бы и раньше, однако в зал новые, пришлось на церемонию торжественной и учтивой. Первой высокая надменная с горжеткой из лисы, когда Купидон с тремя крылами выпил, стала подмигивать и щерить беззубую из-за квадратных дыр перегородки, следом за дамой три молодых, одна прилично, платье двух прочих им лучшей. Без протекции властной к Патрикееву могли бы и не. Приходилась Купидону с тремя крылами двоюродной прабабкой, человек с хмурыми тоже, но чрезвычайно дальним, девушке в красивом троюродным дядей, соответственно кем-то и надменной. Если кто-то из означенных и знал о таком чудном (в одной зале из двенадцати сюда по случайности – четверо родственники), не подал к выявлению никакого. Женщина и подопечные сопровождены половым в соседнюю, сидеть за соседним с налётчиками, отгороженные рейчатой перемычкой. Козлоподобной половой, перед шайкой запотевший, цветастую миску с мочёными и четыре хрустальных. Разливал Циклоп в овечьей шкуре. Не требовалось скрывать ящиком или вазой, проделал сноровисто. Взяли, переглянулись вчетвером и хрястнули. Купидон с тремя крылами водку впервые и закашлялся, зараза в горло. Из глаз брызнули, розовые зарделись пуще, Зима не лёд подсовывал яблоко, забить мерзкий. Купидон с тремя крылами в два прикуса, малость полегчало. Циклоп в овечьей шкуре по второй. Половой отобрал у женщин за соседним, метнулся в кухню из коей вскоре заказанную шайкой кашу. Излагая вкратце дальнейшие, объяснение как вилкой, зачем к каше нож, проверка относительности приборов к драгоценным и полудрагоценным и налитие ещё одной водки, так же заказ второго оной графина. Гораздо интересней за двумя, ранее отцом и сыном, бугры-с уже давно за ними, отвлеклись и. Выступал молодой, избрав зрителем исключительно своего. Начал с того, оттянул к низу мочку левого, пальцами правой изобразив ножницы, единственную из доступных. Спутник нахмурился, посмотрел к себе в тарелку. Юноша, едва старше пацанов, сгрёб рукой месиво из своей отставленной, швырнул в грудь предполагаемого отца. В задумчивости почесал подусник и ещё сильнее нахмурил. Демонстрация скверного не была. Вспрыгнул на стол и протёр отворотом белой крахмальной свои. Посмурнел пуще прежнего. Половой, громко он. Тот, заподозривший в зале и так уже спешил. Остался на столе, к прислужнику и отступил, видно оставшегося сидеть предполагаемого. У меня есть сведенья, подали нам не настоящую еду. Половой забулькал, закудахтал и едва не завыл по-вервольфьи. Смысл восклицаний сводился. «Как ненастоящую?». Позвать сюда повара, грозно велел предполагаемый. Половой побледнел и со всех ног в кухню за. Пока не было, надменная со своего места негромко сказала, обращаясь к возмутителям. Не шутил бы ты здесь, Лука. Тот холодно на неё, говорило об узнавании в момент явления и о намеренном не заметить. Читай нотации своему Сенечке, зло он, посматривая на кухню. Одна из девушек, сопровождали, при этих вскочила, намереваясь, как видно, высказать предполагаемому нелицеприятное, дама длинной рукой за плечо и сильным на место. Половой в сопровождении повара грузина. Отчаянно пройдошистого, при виде вера в ненастоящую сама собою. В чём дело? – грузин почти по-грузински. Взгляните на вашу люстру, Лука. Вся зала вместе с содомитами, шайкой, девушками и их надзирательницей на люстру. И что? – в один голос половой и повар. Даже мне понятно, а уж моему другу тем более, сделана на Дятьковском в пятьдесят девятом. Как вы можете такое говорить? – половой, повар неодобрительно зацокал, как это умеют грузины. Что? Вы смеете сомневаться? – в гневе Лука. Зовите хозяина. Из переднего выслан извозчик, через четверть часа или около привёз старшего сына Патрикеева, имел касательство к делам отца. Когда сделана эта люстра? – строго его Лука. Патрикеев из саквояжа толстую купеческую, пролистав несколько, сказал, в пятьдесят девятом в городе Дятьково Брянского уезда, сразу доставлена к нам по особому. И что с того? – пренагло половой. А то, в том году на заводе в хрусталь слишком много оксида свинца, если хоть кто-то из вас знает, что такое. Надменная усмехнулась. Вследствие все изделия того года обладают повышенным показателем преломления и необычайной дисперсией. Никто не решился, что из этого. В таком Лука счёл, объяснение дано исчерпывающее. Мы не станем платить за ненастоящую еду, объявил, и радуйтесь, сами не идём против вас с иском. Уважаемый, младший Патрикеев, сверяясь со своей, извольте объяснить связь, лично мне она не. Снова усмехнулась. Довольно с меня этих трирских адвокатов и их детей, громко на столе и спрыгнул вниз. Извольте, я объясню, Патрикееву Лука. Взгляните на мой антрекот. Патрикеев подошёл и взглянул. Видите какие прожилки выдаёт дисперсия? Большинство из присутствующих не могли содержимое, все на лицо сына хозяина. Пока не выдало никаких и решений, половой лицо в ладони, повар прокричав что-то уже на чистом, прочь из залы. Всё было ясно. Патрикеев младший признал поражение и принёс нижайшие. Высокомерно удалились. Слышь, Патрикей, Зима не лёд. Это что же, у нас тоже брялка не настоящая? Простите? – шаг вперёд тот. Я говорю нас тоже парашей кормишь? О, нет. Настоящая причина виденной вами сцены кроется в, у тех господ не настоящие рты. Вот, смотрите. Патрикеев младший обошёл все и рукой еду из всех какие были наполнены. На так и эти жрали, после демонстрации Циклоп в овечьей шкуре. Сегодняшний обед всем за счёт заведения, громко Патрикеев и вышел. Ну вот так-то лучше, Циклоп в овечьей шкуре. Половой, в манере Луки громко Зима не лёд. Нехотя из кухни. Ещё водки, яблок и этих ваших рыбьих вывертов давай, слыхал, что твой бугор сказал? Я вот что кумекаю, тихо и увесисто Циклоп в овечьей шкуре, когда время размеренно, все три компании в свои дела. Коли хотим Изамбарду на глаза скакнуть по приличному, одним домино не вывезешь, надо… Ты погоди, Циклоп в овечьей шкуре, не пузырься, Зима не лёд. Не так сразу всё, не так марвихер-авантажно. Надо аркебузников заиметь, чтоб у каждого и дынную нитроглицерином, и ёмасекстант, спаянные бинокли, мешок пуха, кусок кремлёвской, телеграфный провод с участка между будкой окрестных и Царского села, в жертву студента Межевого, что-то из вещей семнадцатого, подсвечник для свечей сгорающих с двух, ёмапарики. А их-то на кой брунтон? – Купидон с тремя крылами. Карету станем сараить, казначейскую, ещё тише Зима не лёд. Я о таком давно ёрики пухлил. Только канадырь много нужно и не трухать в двухтрубные. А там не пять десятков хрустнет, а на тысячи. Для того я груши и нерасфуфыривал. А если правильно сделаем и Изамбард на нас покосится через пронико. А если не глянет, можно вообще, того… Чего того? – Циклоп в овечьей шкуре. За бугор-з свинтим. Будем в Париже маслянку жучить или в Амстердаме и горя не знать, там я слыхал не то, что у нас, заопурение куда веселее. Эк ты хватил, впервые за всё время Спица в ловких пальцах. Кто тебя туда шкимкнёт без пачпорта и с такой хрустосуммой? Тут тоже надо баранов-т знать, чтоб лазейку не по хребту отворили, не то примут легавые и кукиш с хреном под нос сунут, а не Забугорпариж. Ладно, пустое тритождество, Зима не лёд налил ещё по, стал как по случайности оказался в подвале «Утюга», нашёл спрятанное в бочке письмо, вместо букв чертёж, вроде карты, за ему едва голову не отняли.

Письмо из Солькурской имени Иессеева младшим смотрителем фондов Геласием Рудаковым, соучеником Л. К. по мужской. «Запрошенная книжная манипуляция совсем не новый приём, пусть и малоизвестный. Хотя один из случаев принуждения реальности к своим целям посредством книг известен очень, связан с сочинениями признанных в литераторов Якоба и Вильгельма. Следует заметить, описанный способ соединения разных в одно нетипичен для самого принципа манипуляции, однако, видно, в каждом случае таких мероприятий новое, потому подобное соединение вполне право на. Что случая братьев, при тщательном изучении того положения, обнаруживается целый. Участвовали Клеменс Брентано, Ахим фон Арним, оба представители гейдельбергского романтизма, Беттина фон Арним, жена второго, сестра первого, так же писательница в жанре романтизма, на сей не столь точно обличённого, так же загадочная Доротея Фиманн, роль во всей истории до конца не. Дело в, вступила в заговор противодействия за три до того, нашли братья и она им около восьмидесяти. В деревне Ренгерсхаузен, вскоре частью города Баунаталь, отец Доротеи держал трактир, помогала по хозяйству и слушала истории, останавливающимися у. Это в XVIII-м. Сей трактир в германской глухомани особенным местом, природа и история вовсе, нам предлагается осознать итог. Через проезжало столько знатоков фольклора, французского и немецкого, служанка (многие считают её представителем мировой памяти (также придаёт всей совокупности тогдашних лишь большую)) выучила разных едва не на целую. Ходят слухи, в трактире останавливались такие как Анейрин Валлиец, Филид Ирландец, Талиесин Валлийский, Фениус Фарсайд, Гвейнт Гваут и Давид ап Гвилим. Каким образом Доротею братья, остаётся, возможно по (хотя мы-то с вами, что такое в своей случайность). Вильгельм Гримм в 1809-м вместе с Клеменсом Брентано и Ахимом фон Арнимом нанимали одну большую в Берлине. Через год Брентано, ссылаясь на стропаление сказок в мозг, попросил братьев прислать собранные ими. У тех не оснований отказать, собрание отправлено Брентано и клубу его заговорщиков в лице сестры и зятя. Впоследствии к ним Доротея, является самым, поскольку через три сама станет выдавать братьям. Один из людей, изучали заговор, кстати сказать, отчего-то очень популярен именно, в Солькурске, считает, Доротея Фиманн сама устроила всё, быть с помощью членов заговора противодействия, братья нашли её. Каким-то, очевидно не без помощи, знала куда больше о сказаниях и фольклоре, о действии на людей и мироустройство, нежели сообщала кому бы то ни, Клеменс Брентано поставлен в известность, издание и распространение первой братьев вызовет в человеческой волнения (в худшем смысле этого), приведёт к неким скверным и необратимым. Те материалы, братья ему, не найдены по сию. То есть Брентано счёл, сделал всё, мог. Фиманн умерла в 1815-м, через два после как её повстречали. Соедините в голове все данные мною и тогда. Впрочем, сами, ожидающий жандарм весьма неучтив». Висение над миниатюрным, подозреваемом в укрывательстве террористов дало свои, реестр наблюдений следующего характера. 1. Сарай с дровами помимо внешних дверей соединён внутренней с жилыми. 2. Флюгер на башне вращается в хаотическом не зависящем от ветра. 3. Решётки на все кроме двух во втором (вовсе) установлены в недавнем. 4. Во всём насчитывается тридцать шесть слуховых. 5. Пристройка для лошадей не использовалась никогда с момента. 6. Из дома в разные четыре подземных, нынешними обнаружен один. 7. Прилегающая территория за последние семьсот дважды, оба в последние три. 8. Система водостоков таким, втайне собирать, до поставленной на виду бочки треть. 9. Раньше от места где старые ворота (до расширения сада) к дому широкий желоб с уклоном к окну первого. 10. В последнее предпринималось три попытки провести к дому телеграфную, все неудачно. 11. Позади территории пустырь, расширение никогда в ту, задний предел оставлен в том, и семьсот назад. 12. В левой от ворот башне раньше часы, теперь спрятанные за дощатым навесом, механизм из башни не исторгнут. 13. Один из подземных, по протяжённости самый, к Москва-реке в области Крымского, выход к реке ловко. 14. За всю историю военных в Москве подвергся нападению один, в 1611-м. 15. Отбито необъяснимым образом, не раскрошился ни один из, стены и фундамент, малость испорчены ворота в сад. 16. Почти с самого существования оснащён небывалой для тех канализационной, слив в Москва-реку. 17. При построении расположение курганных могильников IX-го. 18. Исторически на окраине Земляного, во времена постройки даже не окраиной Москвы. 19. С дружиной Всеволод Большое, не допущен внутрь, вынужден восвояси. Основные установленные. Вдвое больше побочных, все основные при помощи индуктивного, выстраиваемые чаще длиннее семи шагов. Иные из серединных сочтены заслуживающими, принятия некоторых следственного характера. Главную индукцию, возникнуть на фундаменте выше, решено отложить на иное, разумеется, в головах обоих только и крутилось сложение вместе. Морозной январской ночью 1865-го Л. К. в секрете против дома помощника пристава Мясницкой Михаила Потаповича К., терпеливо, кисти в варежки, соединены цепью, через его шубы, скинуть с надлежащим не заботясь, не потерять. При надобности как кистени, внутрь свинец, в левой вставка с набором зимних, увеличивало вес, в правой самострел с тремя, в действие сплетением. Л. К. один. У Лукиана Карловича, собственное, ещё предстоит. Михаил Потапович в доходном Кулагина на Солянке, в стороне ближней к Варварке. Свет по ночному лишь в одной, Л. К. точно, квартира Кондо. День слежки, впрямь замешан в неких тёмного, ночью собирается в вылазку, направление решено. Давеча днём посещали Мясницкую. Подле, как обыкновенно, пять извозчиков (большему запрещено, извозчичье-освободительной революции), пришли вызволять сорванные с их. Над густой пар разговора. Против входа в сам дымил седоусый, дежурный. Без шинели, дежурный арсенал, тремя свистками разного и значения, пятью дубинками из каучука, акации, свинца, стекла и графита для разных провинностей, винтовкой через, заряженным револьвером в свободной от папиросы, притороченной к поясу верёвкой от гаубицы на колёсном лафете, дежурный по уставу обязан за собой (случайно узнали, в том же уставе за полицейскими именно Мясницкой, самой опасной, закреплено в любое Царь-пушкой, проходили особенную, особенный инструмент, артиллерийской страшилище в), тремя крюками разной для растаскивания уснувших пьяниц, извлечения утопленников и чесания спины, всегда потела и чесалась под корсетом из китового, так же в амуницию данного, тремя ручными картечными, четырьмя сигнальными флагами на телескопических, в сочетании с высотой поднятия, местом поднятия, количеством размахиваний, степенью выпуска материи множество разных, в числе замечание как «всё пропало», «Рудников и Лохматкин взбунтовались», «я нашёл вход в Зоббург», «за мной следят кхерхебы», «туман сгущается», «телеграфировали из Петербурга», «мёрзнут ноги», «ударили свинчаткой», «ударили кастетом», «высылайте подмогу», «я в „Каторге“ пьяный», «я в „Каторге“ позабыл па», «пусть посмотрит пристав», «чрезвычайная готовность», «нечрезвычайная, но готовность», «завтра дежурю вне очереди», «здесь что-то затевается», «мой корсет на выдержал», «готовьте свободную клетку», «видел беглого каторжника», «видел Изамбарда», «затевается что-то из Изамбарда», механическим фонарём дальнего с ручными педалями и нагрудным креплением, бацинетом с хундсгугелем, на подвязках за спиной у шеи, в случае надобности быстро на, цейссовским биноклем, карловской подзорной, дальнозорким моноклем и перьевым опахалом. На сыщиков дежурный начисто лишённым любезности, грозным, вопрошать по какой надобности свершается не, Лукиан Карлович умел лишать свой любезности куда. В передней участка довольно. Заплёванный пол, вонь немытого тела, чего-то кислого. Слева от входа, в углу подле стены неказистый с ночной лампой и сигнальными рычагами, с домом генерал-губернатора, пустым столом в подвале «Утюга», Царским селом, одним губернским и тремя уездными земскими собраниями, комиссией по расслоению дворянских группировок. На отставной вешалке шинель. Из переднего единственный коридор, наглухо закрытая серого. По коридору. По левую одиночные, на время воры и убийцы. Нищих и бродяг, ничего особенно тяжкого не, в одну большую. Когда мимо, один постоялец замычал, опрокидывал до беспробудности, другой к прутьям, обхватил и молча перебрал все, параллельно с сыщиками, провожая жалостливым. Первый коридор во второй, шедший к в положении «т», иными – перпендикулярно. Чище, светлее, из-за частых высоких, кабинеты местного. Не успели по нему и пятисот, в дальнем резко одна из, с медной блестящей, прочитать с этакой возможным не, скорым шагом невысокий в штатском, при густой, в поношенном котелке на коротко остриженных. Хромал и прижимал левую, обмотана промокшей насквозь кровяной. Коридор преодолён скорым, при единственном мимолётном на сыщиков. Стали ждать. Жизнь в участке вяло и неубедительно. Не хлопали кабинетов, служащие не друг к, силясь застать на месте и передать важную или донесение. Вышедший, между от самого с израненной единственным виденным, не учитывать запертых под замок окрестных. В скором кое-кто в. Перекошенный и, по всему, нелюбезный природе. Плечо выше другого, спина гнутая, по коридору прихрамывая, должно и ноги различной, глаза разной, не глаза, а веки, шишковатый, нос искривлён на бок. На притулившихся подле окна, безразлично, больше из интересу, в самый к начальнику. На табличке откуда Квазимодо, внутри помощник пристава Михаил Потапович, перекошенный и являлся. К подслушиванию. Лукиан Карлович извлёк раздвижную с каучуковым наушником, Л. К. обе руки, распустил серый занавес, в случае появления постороннего в, мошенничество не сразу. Пристав Мясницкой Герман Львович К. к себе помощника по внутреннему сношению после визита агента с окровавленной, желая ввести в, дать поручения касательно. К несчастью для, стены толстые, дверь ватные прокладки в местах с косяком, даже с воронкой до Прохорова обрывки, произносимые громче. В совершеннейше срочном порядке. Чем вызвана такая. Освобождение от ярлыка. Велено передать в абсолютной секретности. Я еще не всех карасей в сием пруду вытравил. Служба не самого императора. Клятый абстрактный ум. Заклание на подол. Докладывай тут же, разбудить не бойся. Помни про котёл. Забудь про его сапоги. Не забудь про флаг. С наступлением темноты Л. К. за Кондо, Лукиан Карлович за своим троюродным Дёминым. Семен Дёмин из своего на Яузском в без десяти полночь, пешком, скрепя высокими валенками по, подняв воротник овчинного с пристёгивающимися на пуговицы меховыми, в сторону Москворецкой, по Устинскому на другую, к Софийской, по Каменному, мимо храма Христа по Остоженке к Зубовскому. Возле храма Лукиан Карлович понял, куда, пробежав по Причестенке, оказался у, так хорошо изучили раньше, затаился. Напротив ворот сани с закутанным во всё, афишную тумбу. Дёмин вскоре после как Прохоров остановился (путь по Остоженке короче), достигнув саней, в укрытое полицейскими и брандмейстерскими пледами, периодически расчищаемое от медленно идущего сиденье. Прохоров обругал брата, отметил, замерзает скорее обыкновенного, ещё раз обругал, ещё укрыл ноги в валенках одним из одеял и выпил из фляги. Лукиан Карлович вспомнил, прихватил три коньяку, не экономить в глотках, немедленно к одной из. За ночь дежурства Дёмин несколько раз засыпал, перешучивался с извозчиком, не слишком понимал остроты, похохатывал из, семь раз разные принадлежащие к различным общества, записи, шептали на ухо, один за столб соседний к Лукиану Карловичу и долгое в помощника пристава из ударно-кремниевого, так и не, другой воспользовавшись помощью с трудом покинувшего козлы извозчика растянул перед начальством свиток длинною в семь, Дёмин механическим фонарём, жёлтым кругом по письменам, под утро из флигеля допрашиваемый Прохоровым молодчик, в одну руку два пустых с улицы, в другой из квартиры полный, направился к воротам. Не обошёл вниманием, остановившись, поклонившись, нашептал на ухо, от нашёптываний должна повиснуть сосуль, по крайности лапша (Лукиан Карлович подозревал, на его визит), крышку бидона, извлечённой из-за пазухи деревянной напиться Дёмину, после в сторону Зубовской. В половине десятого, только рассвело, помощник пристава швырнул в спину извозчика снятую, стегнул, увозя в сторону Крымского. Трещал от деревья поджимали корни, тысячекрылый журавль торопился домой. Московские окна, не вставлена слюда, бычий пузырь, мозаика или стекло, затянуло. В местах особенного накала даже туман превращался в лёд, падал на Хитровскую фигурами поддающиеся расшифровке. Водовозы всю ночь дышали на свою, прятали подле печей, печи поёживались от зябких поползновений, элита мертвецов на кладбищах деревенела ещё, вывешенное сушиться, возносимое ветром, параллельно земле, остриём в небо. Москва в зимнюю постановку на ледяных подмостках, проговаривая реплики фальшивым треском и елейным скрипом, столь приторным, не верил и Кнехт Рупрехт, не то что заезженный жизнью русский человек. Разумеется не верил Л. К., карауливший помощника пристава, вынужден соседствовать из соображений следственного толка. Лицо тюленьим жиром, в глаза выжимку из корней, остывший уголь в двенадцатипёрстную, приободрённый эволюциями, отчасти согретый, предвкушал таинственную ночь. Кондо из дома в без десяти полночь. Перед парадной, по сторонам, маловероятно что приметил, быстрым шагом на восток. Л. К. за ним, не скрипеть сугробами. Благо скверного освещения улиц благоприятные для слежки. Куда направляется Л. К. понял, вышел из, сам не желая, не мог позволить себе зажмуриться при виде, верно не знал, ещё важного сможет различить при его. Кондо намерение посетить Спасо-Андрониковский, в расследовании неоднократно. От Солянки путь не слишком, однако не такой уж. С высоты четвёртого яруса главной монастыря, помещалась колокольня, прекрасным образом вся Москва, мало где выше четвёртого, лишь будоражили гладкую крыш частые шпили церквей. Достигнув стены, обыкновенной, не какого-то из хозяйственных, трапезной, настоятельских покоев, родовой Лопухиных, Михаил Потапович из-за пазухи верёвочную с крючьями, на стену, благополучно. Л. К. пометку, в цилиндр или в осенний плащ, кругом стены, место для удобного внутрь, не снабжённого полицейскими хитростями. Вскоре в виде росшего подле дубка. Сняв варежки, сразу окоченев пальцами, Л. К. на одном волевом проворстве с мёрзлой корой, силовым напряжением отяжелённых мехом мышц подтянулся к первой, к другой, на ней, клониться вперёд, схватился за бойницу. Свинец в варежках глухо по белёной. Некоторое висел с наружной монастырской, высматривая передвижение. По двору зигзагами, подавая невидимому, либо опьянев от веры в святом месте. За углом пристроенного к стене дома, похожего, спала братия (братский корпус), Л. К. большим воли вернул членам послушание и перевалил через, повиснув с иной, вскоре в сугроб. С лица упала капля тюленьего, проплавила наст до исчезновения. Нарядиться сугробом значительно, стогом сена (в зимнее сыщики чаще преступников на выставках с/х), невозможно предстать сугробом и теперь, хотя в монастыре лежащая то тут, то там куча снега точно никого не. По левую от Л. К. соединённые со стеной возведения жилого, впереди две разновеликих, справа двухэтажное, духовное училище, за прочие хозяйственные. Как ранее, помощник пристава за углом братского, переулок либо тупиком, дверь секретного свойства. Л. К. понимал, намеревается с настоятелем, подозревал в старце некоторую малообъяснимую, именовать духовной не поворачивался, настороже, сперва пополз, побежал низко. Подле угла, спиной, быстрым движением кинул. В конце, у самой из земли свод, навес над внешней лестницей в выколотой, не из удовлетворения декоративных настоятеля, обозначения выхода из. Кроме, во время краткого, успел наблюдать стража – рослого монаха в распахнутом, под верёвка, рясу на шаре живота. Столь толст, согревался одним осознанием комплекции, не прибегая к завидным залежам внутреннего, иногда пальцами на месте ли те. Несомненно, Кондо спустился, сообразен вывод, монах-стражник пропустил, следовательно знал, либо предупреждён. Л. К., в обстоятельствах ночного дела, ещё дважды быстрые в переулок, понятно почти. Разыграть комедию преподнеся настоящим настоятеля, уличив в нерадивости, вместе в подземелья для поисков самозванца, затеряться не дожидаясь разъясняющей сцены. Попытаться с монахом в схватку, оглушить рукавицей, на психологическом восприятии относились без должной. Выстроив виденные и сообразовав в связную, решил по-иному. Нарочито тяжким и громким дыханием видимость, быстро и долго (жир на лице не хуже пота), выскочил из-за, не столь скорым, не создать у монаха, намереваются напасть, приближаться.

Приближаясь к чему-то соединительного, дать пояснение относительно, кто Христоф, а кто люди, сказать, участвовать в основном Монахия Тугля, интересуется драконами и судьбой, и Герардина, кое-что об. Процесс обмена, на сей Монахия гувернантке сведенья, та несколько вырванных из, как, периодического журнала, аккуратно белой нитью у левого верхнего (исполнительные листы в государственных Солькурска, Орла и Тамбова), в чулан при кухне читать, лампу. «Действие второе. Вид похожий на картину Джона Мартина. Посередине зажатая крутыми скалами течёт река с барашками пены, слева вдалеке стоит большой рыцарский замок, подле которого и в котором происходило первое действие. Из башни вьётся дым. Слева вдоль реки идёт узкая дорога (надобна механическая дорога, которая двигалась бы под ногами и крутящаяся скала со сменными утёсами) по которой действующие лица несут гроб длинной около двадцати шагов и несколько шире обыкновенного. Он покачивается на их плечах и крышка то приближается к свержению, то встаёт на место. Справа на скале сидит молодой филид и периодически пропевает несколько строк из своей баллады.

Фениус Фарсайд: Если истребить монаха,

Сжечь его, в его же келье,

Вам достанется рубаха,

Мне достанется веселье.

Если рассмешить царицу,

Чтобы та пошла бодаться,

Вам останется молиться,

Мне останется ругаться.

Александр Ипсиланти: Замолчи же, о замолчи.

Каспар Хаузер: Далеко ли до Нюрнберга?

Доротея Фиманн: А что это?

Каспар Хаузер: Как это что, меня туда отправили.

Доротея Фиманн: А до Ханау далеко?

Бабушка Гитлера: Далеко, молчали бы и вы, и так с этим гробом сил никаких нет.

Филипп фон Гогенгейм: Кто бы ни был, должно воздать ему последние почести.

Дмитрий Менделеев: Кстати говоря, уместно бы знать, кого это нам вручили?

Фёдор Шакловитый: Кого вручили, того и несём.

Дмитрий Менделеев: Я не просил у вас констатаций того, что и так ясно.

Фёдор Шакловитый: А я и не ради констатаций открыл рот. Я тебе образно говорю, что никуда не денешься, сколько не умничай.

Христиан Гюйгенс: Кстати говоря, отчего бы это никуда не деться? Кто вообще вправе меня принуждать?

Фридрих Шиллер: Совесть, всё-таки друга хоронишь.

Христиан Гюйгенс (задумчиво): Да, друга.

Дмитрий Менделеев: А мне он не друг. У меня вообще нет друзей.

Каспар Хаузер: Сколько я успел разобраться, теперь мы все друзья.

Фридрих Брокгауз: Ладно всё это, знать бы где могила.

Людвиг Гримм: И не нам ли её рыть.

Фениус Фарсайд: Ну что за скверные поэты? Кто всё это сочиняет?

Кому это интересно? Кто желает это слушать?

Я, ей-богу, вроде видел, как талант с клюкой

хромает,

Но чтоб в этаких масштабах? Натурально плачут

уши.

Пауль Фейербах: Вам не кажется, что он движется вместе с нами?

Фридрих Пфальц-Биркенфельдский: Да нет, вроде сидит на одном утёсе.

Фениус Фарсайд: Я бы нынче же послушал что-то эдак с

подковыкой,

Что-то, знаете ли, с чувством, но без чувства,

между тем.

Может даже про немого, что к тому ж ещё заика

Или как святой церковник объясняет тему тем.

Гильгамеш (обращаясь к Энкиду): Много думав, я только что понял, что меня водят за нос. У меня, да и у тебя тоже, не могло быть общего друга с ним и с ней (машет головой влево и назад, однако в обеих сторонах идёт слишком много человек, чтоб было понятно на кого он указывает, а показать более точно он не может, потому что руки заняты гробом). Я ухожу (Гильгамеш бросает гроб и делает шаг в сторону к отвесной скале. Энкиду ещё некоторое время идёт вместе со всеми, после чего тоже бросает гроб и оказывается на самом краю пропасти, внизу которой река. Он теряет равновесие и балансирует на самом краю, однако проходящая мимо Мария-Анна Шикльгрубер толкает его ногой и он летит в бездну). Что ты наделала, старуха? (На крик Гильгамеша никто не обращает внимания и он вынужден ждать, пока мимо пройдёт оставшаяся часть процессии).

Китеж Вуковар: Надеюсь из такого гроба он не воскреснет.

Ксения Вуковар: Ты это о ком?

Китеж Вуковар: Будто сама не знаешь, хватит закрывать глаза на всё вокруг.

Ксения Вуковар: Если ты о нём, то ошибаешься.

Китеж Вуковар: В чём именно?

Ксения Вуковар: В гробу не он.

Китеж Вуковар: Тогда какого дьявола я тут надрываюсь? (Бросает гроб и, прижавшись к обрыву, ожидает, пока пройдёт процессия).

Бабушка Гитлера: Что, опять довела сына, блудливая дрянь?

Ксения Вуковар: Старая перечница, когда уже сдохнешь. (Тоже бросает гроб).

Николай Гоголь: Одна отрада, что заветы здесь исполняют твёрдо. И к смерти относятся почтительно.

Дмитрий Менделеев: Где это здесь, спрашиваю я вас?

Николай Гоголь: А вы куда шли?

Дмитрий Менделеев: Вообще-то в библиотеку.

Николай Гоголь: Ну вот.

Дмитрий Менделеев (вздыхая): Даже стрелец изъясняется яснее литератора.

Николай Гоголь: Просто для вас его слова более доходчивы. Подумайте малость и сами поймёте.

Дмитрий Менделеев некоторое время думает, после чего тоже бросает гроб.

Имхотеп: Эй, певец, спой что-нибудь.

Александр Ипсиланти: Умоляю, нет.

Имхотеп: Ты стал похож на женщину, воин.

Фениус Фарсайд: Ну не знаю, вот уж вправду, эдак так не

разобраться,

Ладно, дам ещё возможность воспоследовать

канону,

Но уж тут не подведите, тут вам есть с кем

потягаться,

Хочу всё понять и слышать про историю с

драконом.

Мартин Цайлер: Драконы это выдумка. Про них невозможно всё понять.

Александр фон Гумбольдт: Если верить всемирной энциклопедии вероятностей…

Доротея Фиманн: Неужто вероятности стали записывать в энциклопедии?

Александр фон Гумбольдт: Не привык, когда меня перебивают, однако вам как женщине провинциальной это простительно.

Доротея Фиманн: С чего вы взяли, что я провинциалка?

Александр фон Гумбольдт: Если бы мог, подкрепил бы свой ответ загибанием пальцев, однако ограничусь нумерацией перед каждым пунктом. Первое, на вас провинциальное платье и передник, что провинциально само по себе. Второе…

Людвиг Гримм: Прошу вас замолчать в противном случае…

Александр фон Гумбольдт: В противном случае что, опять меня перебьёте? Второе, на вас чепец.

Людвиг Гримм: Подлец, замолчите.

Александр Гумбольдт (намеренно игнорируя его слова): Третье, ваши речи выдают в вас причастность к коровам.

Людвиг Гримм бросает гроб и сам бросается на Александра Гумбольдта. Оба падают в пропасть.

Мефодий Дёмин: Однако делается тяжеловато.

Фениус Фарсайд: Однако, пожалуй, не так уж и дурно,

Анейрин, ты слышал, давай, запиши.

Пусть эдак коряво и вовсе не бурно,

Но вот ведь цепляет, бальзам для души.

Дорога начинает изгибаться, гроб слишком длинен, чтоб благополучно миновать поворот и в один момент времени пальцы нескольких носильщиков, которые идут со стороны скалы, прижимаются к той и с них стирается кожа и мясо. В числе несчастных Су Сун, Урия Хеттеянин, Авл Цельс и Фридрих Пфальц-Биркенфельдский. Су Сун, не подаёт виду, Урия Хеттеянин морщится, однако молчит, Авл Цельс что-то восклицает и через некоторое время, когда процессия преодолевает поворот, бросает гроб и сам бросается помогать, останавливая кровь.

Фридрих Пфальц-Биркенфельдский: Да пошло оно всё прахом, так мне нечем будет листать страницы. (Бросает гроб и тычет израненную руку в лицо Авлу Цельсу, всё это происходит на ходу и по большей части под гробом, соответственно участвующие в сием излечении находятся в согнутом положении. Из-за описанных неудобств толком оказать помощь не удаётся и все четверо решают встать рядом и подождать, пока над ними пронесут гроб. Су Сун и Урия Хеттеянин дожидаются, пока помощь будет оказана нетерпеливому пфальцграфу, в это время сами лижут раны. Как только Цельс заматывает их руки тряпицей, оба бегут вдогонку за гробом и пристраиваются нести.

Филипп фон Гогенгейм: Вот я и превзошёл Цельса.

Фридрих Шиллер: Но только не в милосердии.

Филипп фон Гогенгейм: Всё дело в почтительности, не мог же я в присутствии Авла Цельса соваться со своим декоктом из жаб.

Фёдор Шакловитый: О, я бы сейчас похлебал бульона.

Каспар Хаузер: Я понял, что жизнь странная вещь.

Доротея Фиманн: Уверяю тебя, мой мальчик, это не так.

Фениус Фарсайд: Нету дела до романсов, фуг и нотных

исступлений

Не в заводе ночеванье на разостланой перине.

Это псевдокульты любят, чтоб стояли на коленях,

Боги любят марш солдатов и пальбу из

кулеврины.

С разных сторон гроба на него спрыгивают Гуан-Ди, которой тут же усаживается в позу лотоса и Яровит, который садится боком на зад и свешивает ноги. Оба до того висели на верёвках на скале в соответствующих местах и ждали, пока настанет время соскакивать.

Яровит (обращаясь к Гуан-Ди и оттого крича): А ты не хотел ехать.

Гуан-Ди (отвечая тихо): Я и сейчас не всем доволен.

Яровит (всё также крича): Помилуй, чем тут можно быть недовольным. Разве тем, что они всякую минуту не палят из пушек.

Гуан-Ди (всё так же тихо): Все они странным образом напоминают мне отца.

Яровит (всё так же крича): Помилуй, разве только Хеттеянин.

Гуан-Ди (всё так же тихо): Нет, все вместе и странным образом.

Фридрих Шиллер (обращаясь к Филиппу фон Гогенгейму): Вы слышите эти голоса?

Филипп фон Гогенгейм: Да, как будто шелестит что-то этакое.

Александр Ипсиланти: Это филид куражится.

Бабушка Гитлера: Какой там филид, это боги разобрались в устроенной тобой местечковой революции и явились надзирать за нами.

Николай Гоголь: И где же они в таком случае?

Бабушка Гитлера: Так они тебе и показались. Ты же не Ксения Вуковар и не…

Доротея Фиманн (усмехаясь): И не ты.

Фёдор Шакловитый: Значит смогли спасти библиотеку от разрушения.

Бабушка Гитлера: Да не библиотеку они спасали.

Каспар Хаузер (тоном знающего человека): Они спасали то, что нашёл нам Имхотеп.

Имхотеп: Я ничего не искал.

Доротея Фиманн: Иногда так случается.

Каспар Хаузер: Как так?

Доротея Фиманн: Когда ничего не ищешь, однако случается найти.

Имхотеп: Я знаю только, как стукать лбами колонны, я не смотрю под ноги.

Бабушка Гитлера: Был бы здесь мой десятиюродный правнук Лука Прохоров, он бы перечислил тебе, сколько всего можно найти не под ногами и представил список своих близких и дальних знакомцев (он считает, что все люди в мире его знакомцы), которые находили подвешенных слонов и летающие на уровне глаз осадные башни, совершенно, заметь, их не ища.

Филипп фон Гогенгейм: Разумеется они спасали библиотеку и главным доказательство к сему служит то, что все вы явились в неё за читательским билетом.

Фёдор Шакловитый: Мне не надобен никакой билет.

Филипп фон Гогенгейм: О, прошу простить, вы и вам подобные явились с целью разрушить это место, как самое опасное, что опять же служит доказательством моей правоты. И чем вы заняты теперь? Тащите гроб, полагая, что там лежит один из ваших друзей или родственников и даже не задаваясь вопросом, отчего он так велик. У вас были знакомые великаны, господин окольничий? Нет. Ну так поверьте, что вы уже участвуете в столь ненавистной вам литературе.

Фёдор Шакловитый: Литература мне не ненавистна.

Филипп фон Гогенгейм: В таком случае зачем вы явились осаждать библиотеку. Понимаю, мы с коллегами так же явились её осаждать, однако наши намерения никак не сообразовывались с вашими.

Фёдор Шакловитый: Нас собрали и сказали…

Тут Александр Ипсиланти начинает кашлять и хрипеть и окольничий умолкает на полуслове.

Фениус Фарсайд: Вольнодумцы, вольнодумцы, мне б вас надо

проучить,

Да не знаю как бы можно к сей затее

подступиться.

Разве всю литературу прочитать и изучить,

Ну да эдак ещё можно к ней невольно

пристраститься.

Филипп фон Гогенгейм: Правильно, вы, господин окольничий, уже и пристрастились.

Фёдор Шакловитый: Ещё никто и никогда не подозревал меня в вольнодумии.

Филипп фон Гогенгейм: Сочувствую вам.

Фридрих Шиллер: Примите мои соболезнования.

аль-Курайши: Мне жаль тебя.

Пауль фон Фейербах: Вы достойны жалости.

Каспар Хаузер: Герр фон Фейербах, о чём вы?

Бабушка Гитлера: Господин Гюйгенс, как вы полагаете, кто в этом гробу?

Христиан Гюйгенс: Что значит полагаю? Я полагаю, что это известно всем и сей вопрос не требует никаких предположений.

Бабушка Гитлера: И всё-таки?

В это время Имхотеп бросает гроб и отстаёт от процессии.

Бабушка Гитлера: Видите? Подумайте хорошо.

Христиан Гюйгенс: Я понимаю к чему вы клоните, однако не уверен…

Бабушка Гитлера: Это хорошо, что вы засомневались.

Христиан Гюйгенс: Вам бы быть церковником.

Бабушка Гитлера: Я бы тоже хотела, чтоб там лежали части универсальной катапульты, которая умеет жечь солнечными лучами и стрелять бомбами на три полёта птицы, однако там не она.

Христиан Гюйгенс: Вы верно убеждены?

Бабушка Гитлера: Взгляните вокруг, вы полагаете им всем есть дело до такой катапульты? В таких пристрастиях с большой натяжкой я могла бы заподозрить разве что Имхотепа, однако его с нами больше нет.

Христиан Гюйгенс ещё некоторое время идёт в задумчивости, после чего бросает гроб и уходит в сторону замка.

Бабушка Гитлера: Николай Васильевич, а вы как думаете, что там всё-таки?

Николай Гоголь: Вообще-то я думал, что там я.

Бабушка Гитлера: В таком случае, сообразите сами, вы бы стукались частями вашего тела о стены.

Николай Гоголь бросает гроб.

Фридрих Брокгауз: Начинаю подозревать, что там и не книги, которые мы спасаем от нападающих.

Бабушка Гитлера: Вы весьма прозорливы.

Фридрих Брокгауз бросает гроб.

Мефодий Дёмин: Однако становится тяжеловато.

Бабушка Гитлера (очень громко): Со всей ответственностью могу заявить, что под крышкой не вырезана карта изнанки мира и внутри не лежит подборка разбойничьих романов.

Фридрих Шиллер и Мартин Цайлер бросают гроб. Вслед за Шиллером (которого он считает поэтическим наставником, это следует дать понять зрителю) уходит и аль Умуи аль-Курайши. Получается так, что гроб несёт военная клика в полном составе и разрозненные защитники библиотеки. Мефодию Дёмину тяжеловато, хоть он и знает, что жонглировать гробом им придётся ещё долго (это следует дать понять зрителю). Александр Ипсиланти исторгает несколько гортанных звуков и военная клика поворачивается и пытается нести гроб в обратную сторону. Остальные силятся им противостоять. Каспар Хаузер начинает плакать, однако старается не дать повернуть гроб изо всех сил. Глаза Су Суна расширяются от усилия и в его лице проскакивают черты Гуан-Ди. Их шестеро противоборцев из которых двое – женщины. В военную клику входит четверо. Чаша весов склонилась в их сторону.

Фениус Филид: Золото, красное, медь, над коляской мрак,

Арки, ступени, крыльцо, леса

Сколько ж измыслено вами врак.

Если не хочешь читать – бросай.

Пламя свечи, стук колёсных пар,

Только уж очень болят глаза.

Книга не лучший на свете дар,

Если не хочешь читать – бросай…». В кухне совсем от Монахии голос Вестфалии. Девушка гасит, не хочет застигнутой. Сидит тихо и, что делает.

Сидели тихо и, что Зима не лёд. Ничего, теперь бедовать не станем, хрусты покамест имеются, так что брюхо как-нибудь набьём. Трегубый подстольник всякого пруссака неимана не выдаст, прудильник въедливый не съест. Тут другое. Пырялки на сто шагов надобно. Чтоб у каждого, да ещё шмелей-п. С ним и прочее раздобудем. Склад надо брать. Мне про один такой накапано воском-д, однако больно каритно его убурывают. Тут одним домино не сваландаешь. Ухо давить в номера почалим, в ночлежках буро и зубы скрипят, выспаться надо. Почти никто из четверых не любил, бывало буро, возражений не, к тому все пьяные. На другой поздно, некоторое похмеляться или. Вчерашний грабительский запал несколько, ещё после как, кто склад охраняет, однако нечего, пришлось на время решимость на укер усердия. Зима не лёд, выяснилось, уже распределил, Циклоп в овечьей шкуре сказал, обильно используя соответствующий (фартовый словник), пока не обеспечит себе, никакой склад волочить не, вообще собирается немедленно покинуть, покуда им не сделали утро доброе. Зима не лёд в, утро доброе ночью, оттого и называется, по поводу алиби возражать не. На прощание перекинулись уточняющими. Иди ухли, если что ухнешь. Смотри тут без меня не изнахраться. Не паскудь, не паскудь. Сам ракло, а туда же. Лавье стычет, а там ландыш грубо пахнет. Помимо на арго-ж, понимать в выколотой умели почти все, кроме мясников XIV-го, в туманных, в, несомненно, зашифровано разумное, ускользающее. Например переводя последнюю на обще, понятно, Зима не лёд: «Денег много, а там вагон с хорошим товаром». Спица в ловких пальцах, Зима не лёд и Купидон с тремя крылами против склада, втиснулся между хозяйственными и прочими промысловыми на Пустой, близ Спасской заставы, внимательно зексали и ухлили, кутались в забранные у старьёвщика с Маросейки. Приземистое, не высокое, из кирпича, пополам с неструганной и побуревшей от. Ворота ржавыми стальными. Наглухо заперты, обнадёжены амбарным. Влезть чрез и мыслить не. В воротах калитка для нужд, иной выходили. Охраняла пожилая супружеская, в недавнем отыграла золотую, следы ещё перед озираемыми. Спица в ловких пальцах остался, наниматься в противолежащую контору-склад по заточке ножей и топоров для городской бойни, неподалёку в Александровской. Метил на вакансию, к сей деятельности, по большей бездействию, люди неохотно, ночью наткнуться на разбросанные повсеместно, опасались, на голову топор, после точки подвешивались к, обходить контору три за ночь. Зима не лёд по своим, Купидона с тремя крылами на первое связным. Должен целый перемещаться от одного к другому, вызнавать как всё, справляться, не надо ли, передавать друг от друга необходимые. Циклопа в овечьей шкуре Купидон с тремя крылами в выколотой, позади общественной, раз за разом повторял, затеял ради обеспечения. В действии, намеревались демонстрировать сколько возможно большему, участвовало десять. Набрал из бывших актёров, литераторов и театральных постановщиков, спившихся и канувших в окрестность, посулив денег, некоторую часть (авансы) уже. Суть лавочки Циклоп в овечьей шкуре сам, как облечь в жизненные обстоятельства театральные умы, не пропивались. Вот что за. Четверо артистов несут гроб, по дороге с ними некоторые, нападения балдохов (настоял Циклоп в овечьей шкуре, знал, понравится людям, в случае чего и кхерхебам), разумеется попадут впросак и будут высмеяны честными окрестными, «морально-этического конфликта» куда нести на Ваганьковское или на Калитниковское (один из театральных, к слову сами не замедлили вступить в морально-этически-практическое, определяя между конечный, предстоит сделать артистам в пьесе. Один упирал, на Калитниковском Федя Шестаков, архитектор всея Руси и мастер московского ампира, второй, Шестаков не такой уж и, на Ваганьковском убитые чумой ваганты), Купидон с тремя крылами с удовольствием, мутузят друг друга, стал далее разъяснения Циклопа в овечьей шкуре; сцена с могильщиками, не захотят хоронить в христианской злодея из выколотой, будут наказаны скорбной. В гробу, разумеется, Циклоп в овечьей шкуре и до определённого действием крышка оставаться в открытом. После нападения ворон-людоедов, закроют, когда опустят в «символическую», изображать колышущееся чёрное полотно (Купидон с тремя крылами спросил у одного из театральных, на кой ляд полотну колыхаться, если изображает могилу, на что едва не полез в драку, ограничился бранью, из коей Купидон с тремя крылами, всё дело в, могила «символическая», как-то причастна «деструктивная кладбищенская действительность») за Циклоп в овечьей шкуре вылезет из, явится на склад, выставит вместе с товарищами по фартовому, возвратиться к поклону. Поскольку само и дорога из выколотой до Пустой (если точным, почти до дальнего её) и обратно, занять немалое, приблизительно час, Циклоп в овечьей шкуре намеревался выверить натуралистически, требовалось сочинить длинные о покойном, занять публику на этот. Речи увязаны с загадкой личности, загадывать и подогревать интерес на протяжении всего. Балдохи хотят отобрать тело, могильщики отказываются хоронить, какие-то тёмные личности подсылают ворон-людоедов, никто не стал бы тревожить ради обыкновенного патрикея. Речей намеревалось несколько, с противоречащими сведеньями (не всеми, ключевыми), на почве спор, на суд общественности новые подробности жизни и дел покойного, в результате к общей, через час и весь зрители не должны заскучать. Двое авторов над речами (помогали сочинять актёры), двое постановщиков как всё и советовались с Циклопом в овечьей шкуре, Купидон с тремя крылами посоветовал напоследок для пущего зрителей, коли хватит духу, назвать «Смерть Изамбарда», налепить с именованием несколько афиш (состряпав в виде почтовых конвертов, улестит самого, даст правдоподобие), проверять Спицу в ловких пальцах. По дороге засёк за которое достигнет, потом сообразуя с, Циклоп в овечьей шкуре на дело на извозчике, если попадётся болтливый, придётся. Скорее всего ударить в душу. По дороге думал, у Изамбарда всё же два, у Циклопа в овечьей шкуре один, шёл по Гончарной, оказался на Пустой, сообразил, во всё действия Циклоп в овечьей шкуре мёртвым. Нашёл Спицу в ловких пальцах на куче брёвен неподалёку от конторы, курившим папиросу, частые затяжки. Купидон с тремя крылами поморщился, спросил, всё ли у Спицы в ловких пальцах ловко. Нервически отвечал, ловко, сию ночь может не пережить. Оказалось, в то время как Купидон с тремя крылами надзирал за деятельностью Циклопа в овечьей шкуре, Спица в ловких пальцах ознакомление с обязанностью, осматривал вверяемую его ночному попечению контору-склад. В ней вся загвоздка, стало, отчего хозяева так, взяли сторожем первого попавшегося из выколотой или с Сухарёвки, пусть относительно прилично. Потом, спустя несколько, Купидон с тремя крылами случайно выведал, одним из хозяев (не хозяев, имевшего интерес с убойных) учреждения торговец древностями из Солькурска, любил и считал надёжным, когда с потолка что-либо по делу и без. Спица в ловких пальцах сказал, ему сказали, уже убило трёх ночных и четверо так обрезали ноги, похожи на цвергские копыта из «Вологодских епархиальных», однако поскольку копытами не, и ходить бедолаги не. Купидон с тремя крылами дождался, Спица в ловких пальцах докурит, сел рядом на брёвна, оба на дверь склада, вознамерились выставить. А ты не ходи в обходы, Купидон с тремя крылами. Покантуешься так, потом всё равно соскочишь. Да не выйдет не ходить. Там у них так всё хитро, сразу понятно, ходил в обход или нет. Я им и бирки задалать сперва побоялся. Какой-то Зоббург для сторожей, Купидон с тремя крылами. Помолчали. А может забаризанивают? Что забаризанивают? Ну что им проява встанет, если ты наекаешь. Вроде нет. Вроде одного сторожа за это пережарили, что он на этот им баки забил. А тебе самому кто на этот баки забил? Они же сами? Про то, что мрут у них, они сами, а про то, что филонить нельзя, старик из того склада. Нашего что ль? Ну да. Так он, значит, наружу казал? Да. Вышел, я думал за свайку подержаться, от старухи своей, а он постоял, снега пригоршню съел и со мной покалякал. Бугров своих калил, что они ему дров не привозят, а внутри зябко, хоть, говорит, порох жги. Помолчали. Через какое-то из оружейного жена, бабка с палашом через. Сняла, прикладом в снег, обрезанное шомполом, картечь (ох люта, тихо Спица в ловких пальцах), на двери точильной конторы, так некоторое, переместила на пацанов. Подобрались, ничего не, не совершили угрожающих. Старуха в них дольше чем в склад, потом дулом в сторону длившейся Пустой, в конце ящиками фургон на полозьях, некоторое на него, один резкий спиной, внутри своего, калитка за ней. Видал? – Спица в ловких пальцах. Видал. А что ещё скажешь, если и впрямь видал? Таких дубанов сразу не заленишь. Помолчали. Отворилась конторы от бойни, оттуда бородатая приказчика. Ты здесь что ль? – к Спице в ловких пальцах. Да чтоб на смену не запоздать. Ты это мне брось. Да привыкаю, привыкаю. Ну добро, добро. Приказчик весь наружу, через душу с рукоятями, шесть и по одному в каждой. Быстрыми все восемь в ворота оружейного, после лафово (как старуха), обратно в свой и захлопнул. Купидон с тремя крылами как-то не сразу, после сего разнёсшийся до того оглушительный утих. Видал? – Спица в ловких пальцах. А что, ладные ножички, Купидон с тремя крылами изобразил присвоить в запас. Пад, Спица в ловких пальцах. Почему пад? Ну смотри сам. Купидон с тремя крылами ещё некоторое на брёвнах, Спице в ловких пальцах про лавочку Циклопа в овечьей шкуре и стал собираться, намереваясь Зиму не лёд. Его, от многой ходьбы сегодня ныли, настиг в Подкопаевском, дальше везде. Зима не лёд, предупреждал нужных, склад с оружием на Пустой будет он и его чтоб никто до, зря не начал готовить после них, не оказался в одно с ними. Вместе с Купидоном с тремя крылами в пристроенный к «Утюгу» сарай, «Утюгом» не считался. Роились ударщики пантов. Приглашали, требовалось отбить хороший пант перед такими ушлыми, пантов в своей предостаточно, однако сарайные обмануть и их. Внутри сколоченная из ящиков, Изамбард в недавнем на площадь мандарины, перед в два длинные столы, за двое иерусалимцев, трое недавно отслушавших кукушку, одна известная, перед можно было запунцоваться, куклимщик, оборотень, двое фармазонов, кадет, за выговорил балдох, присмотрелся, каин, безродный чалдон с адамовым лыком, аристократ, делатель марок, мог оказаться девяткой, наводчики зрячий и трое тёмных, учтенный скачок, савотейный стрелец (спал пьяный), железный нос, приставучий ерикан, известный всей выколотой и двое затырщиков. Только необходимость правильно ударять, вместе всех. Зима не лёд аристократа, фармазонов и известную, стараясь, не кадет, Купидон с тремя крылами, вообще на его влез на подмосток, раз таковой, сразу, по три раза не, не боясь кадета и предполагаемого девятки. Всё равно не. Посетив сарай, на рынок, нескольким торговкам, тоже могли виды на нечто ангажируемому складу, заодно поели «собачьей». Пока и миски снегом, издали на старания Циклопа в овечьей шкуре, близко не, связным Купидон с тремя крылами, не Зима не лёд. Дорогой к балдошьей будке, короткой, Купидон с тремя крылами вкратце Зиме не лёд какой стук у Спицы в ловких пальцах. Надо ему тот ящик, в котором Циклоп в овечьей шкуре на бульваре, дать, тогда может топор и не убьёт, Зима не лёд. А с ножами как? Котелки чугунные надеть? Ладно, главное пусть ямину проноватей, а там остальное как-нибудь минует. Возле балдошьей, вывешен флаг на телескопической из медвежьей (значило, сегодня дежурным городовым Лохматкин, значило, медведя при участии единственно рук), как и обыкновенно помощник кхерхебов в низшем чине, рассыльным на мороз. Через него Зима не лёд сведенья кхерхебам. Не для упреждения на оружейном, порядка, почтительность, попался непонятливый. Бойся заудиться, ему Зима не лёд. Молчит и смотрит. Вот мазура несчастная, я тебя вдармовую не обыгрываю. Молчание. Ещё не шестнадцать, но сделается. Какая-то мысль по лицу. Убить жида хочешь? – помощник. Я тебя не в живозырку звать явился, Зима не лёд. Ударить по скрипухе хочешь? – невпопад он. Вот ведь слякотный марвихер. Ты вообще андычар разбираешь? Помощник осклабился. Андычар не порошка, разбираю немножко. Оно и видно чёрт тебе на гайтан. На цинке стоял? – Зима не лёд с иной стороны. Молчал. Ты вообще с дубовой иглой портняжил? – Купидон с тремя крылами. С нижайшей благодарностью недавно вышел, наконец вразумительное. Там в туза не харил? – не удержался от колкости Зима не лёд, понять, во внимание тупость. Было замахнулся, вспомнил, кто есть и хмуро. Взял бы я тебя за манишку, да руки коротки, пошёл в сторону «Каторги». Вечерело, туман делался особенно. В воздухе парило неизъяснимое, затевается какая-то крупномасштабная афера, втянуты все. В выколотой всегда чувствовались. Все начинали приглушённо, выпивать без, сообщить за что, уменьшалась криптостатистика побоев жён и марух, не так яростно милостыню и не так остро перчилась «собачья». Повсюду разливалось ощутимое непоправимого, хотя в выколотой почти всякий шаг едва поправим, чувствовалось только в преддверии эдакого. Зажигалось больше костров, Купидон с тремя крылами отправился прикупить колбасы, Зиме не лёд и Циклопу в овечьей шкуре что пожрать, возвратятся в номера, Зима не лёд оплатил на три. Спица в ловких пальцах должен ночью контору, мог к утру.

Стеречь ночью, непростым, накладывало существенный на личность стерегущего. Не миновала монаха Андроникового. При виде приближающегося Л. К. мысли затуманились, логическая составляющая в затруднение, приходилось решение без предупреждения. Какие именно инструкции не известно, кроме, сам настоятель, затеваемую оргию ставлен впервые, верное затверждение игумен, иеромонах, архидьякон и иеродьякон, всем четверым бестолково, когда Л. К. на расстояние вытянутой, попытался схватить, Л. К. увернулся, побежал в сторону духовного, бросился. Бежать по снегу, чистили не очень-то охотно, очевидно полагая, послал Господь, так здесь даже о лопухе в тенистом углу, что говорить о, падало с неба, тяжело, напоминало бег по песку, если Л. К. в своё не совершил множество по пляжам Боевой дачи, может, настигнут разъярённым. С упорством Оливера Кромвеля, сторонников короля или Фавста Замека, свои цели, отрывисто дышал, сноровку в беге по сугробам. Обогнув училище, Л. К. в переулок и входу в подземелье, открыт. Монах поздно, поняв положение, отчаянно взвыл. Л. К. было напомнить о полученном самому в подземелье (вывод по узлу, завязана верёвка на пузе в совокупности степенью распахнутости тулупа), потом, излишне оскорбительно для ума стража. Сбежал на девять, убедился, монах со злобой, вниз не идёт, по своим делам, боясь начало оргии. Ступени в каменный коридор, концами в обе, факелами в кольцах. В духе Славной революции, пыточных подвалов на острове Алькатрас. Неясные бормотания с обеих. Л. К. прислушался, лицом к лестнице, рукой левое. Бадб, Бадб, Бадб. Истончившийся прокуратор. Взыскуемая акварель прошлого. Всем замолчать, Иуды, запорю. Иже еси на небеси. Кто звал сюда отца детоубийцы? Тихо, спокойно, тихо, спокойно. Сей факел чадит мне в глаза. Отворите кровь, коли веруете. Здесь вам не Масличная гора и не Афон, старцев не потерплю. Кругом валаамские шпионы и агенты короля, помните об этом, дети мои. Скорые индуктивные построения, правое, освободил левое. Страшно? Боязно. Думал ладана понюхаешь, миррой запьёшь и всё? Думал ещё кагора дадут. А почему, согласно ономастики, Мария Магдалина мироносица, а Мария Клеопова – другая? Да потому что её Клеопа лапал. Ты про ономастику настоятелю скажи, хорошее слово, он тебя в иеромонахи пострижёт. А почему наш настоятель похож на существо из под ворот на фреске Бонайути? А как быть, когда тебе скажут заголяться, рясу сразу за подол снимать или сначала капюшон отбросить? А почему у нас полиптих это складень, а у католиков опись имущества? На то они и католики, сам рассуди. А сколько фрикций можно сделать? А настоятель знает, что Позвизду из Святой Екатерины пишут? Сообразовав с предыдущей, выпростал правое. Не пихай, не пихай. Не Синай, здесь не сигай. Что за отчаянная правдивость, это тебе не Пятикнижие. Что, Моисей? Да он же когда жил у фараона водил дела с минойскими ростовщиками. Какое мне дело до Моисея? Риторика в понимании Аверроэса это аристотелева софистика пополам с дантовской иллюзией, запомни это раз и навсегда и не перелей на алтарь крови, Жаклин соскользнёт. Л. К., тупиковая линия расследования, визит Кондо не имеет к литературно-террористическим, пока нельзя о самом. Следовало выбираться. Ближайший с большим удовольствием побеждённый в снежном. Л. К. давно, один из подземных, установили с монгольфьера индуктивным, ведёт в Андроников, догадывался, для каких, поиском входа. Справа во главе с настоятелем готовилась, слева поджидали к участию монахи. Л. К. в сторону монахов, почти наверняка, в подземелье к Зубовскому где-то близко к зале, намереваются шабаш. К четырём пополуночи в подвале миниатюрзамка. Наверх каменные, сильно за семьсот. Приблизительно из созерцательной в алхимическую залу в Мальборкском, в здании для разводного механизма нового Медового в Кёнигсберге из верхней уборной в высокую, похожие поверхности и обрывы. Л. К. по ним со свойственной всем сыщикам (кроме Франсуа, неосторожность быть преступником, губного целовальника, слишком пристрастно к чёрным волостям, неосторожность не скрывать, Ивана Осипова, не постигшего осторожности в самой сути, русского двойника Видока и кроме Фавста Замека, неосторожность всем, сыщик), подступился к двери. Хоть чаще чем раз в сто, за собою. Л. К. трижды, перебрав половину своих зимних, в результате отворил. В коридоре дома, пусть ниже уровня почвы. Погружён в сон, не вполне, живо соображает. Кто-то, трое или четверо, двое в одном помещении, не. Один из, разумеется, молочник, расспрашивал Лукиан Карлович, поднялся на службу. Кто остальные не, поднявшись в жилпределы, Л. К., не без помощи усиляющего, не понадобился в подземелье, чрезвычайную, Жозефа Совёра, здесь, различать тихие. Сестра намеренно всех успокоить, однако всем же, что-то готовится. Всё из-за этих монахинь, я ведь ходил к ним. А может и не из-за, но кроме этого ничего не. Возможно виновен тот идиот из флигеля, запрещено сюда. Я хочу сказать тебе, что не собираюсь бунтовать и поддержу всё, что скажет доктор. И тебя призываю к тому. Я понял, желает нам добрых дел и как ни посмотри, а это наш дом, в другом нам отказано. Да доктор и теперь не спит, я ходил к его кабинету и видел свет. В коридорах очень холодно и я слышал, что дрова кончаются, а новых не привозят. Да, теперь я почти уверен, что виновен тот идиот. Он, как видно, что-то не то сказал полицианту, за нами надзирает или налил ему скисшего молока. Л. К., многого не почерпнуть, пошёл в сторону флигеля, населял упомянутый. Особняком от, отдельный, на мороз, только согреваться. Во флигеле и уже горел. Л. К. сколько тихо к окну, вгляделся. Двое. Хозяина, по большей разоблачён, возился с переливанием. Второй в тонкое пальто, не пожелав и в квартире, тем, прочищал пистоль. Когда Л. К. организовал, почти, вставил в, ни слова молочнику, к двери. Л. К. едва за угол, на улицу и скорым, чрезвычайно ступая, к воротам на бульвар. Л. К. вглядевшись, фигуру Лукиана Карловича, за телеграфным, за соседний с револьвером. Почти тот в сторону висящей среди тьмы масляной, на козлах полицейских. Только полицейское так ярко. Л. К. понял, Дёмин и есть самый, надзирающий за. Лукиан Карлович успешно за Дёминым. Л. К. к окну, за молочником. Занимался манипуляцией, интригующего, над бидоном как над срамной, левой в стену, усугубить склонение, правой свой, в молоко семя. Впрямь идиотическое. На другой день в политической столовой, студентов, позёвывая, друг другу добытые. Лукиан Карлович настаивал, пора делами Изамбарда, Л. К. давал понять, более правильно изучению психиатрической, приют монахини, в частности самому, лет столько же, Москве. Построил, жил, отчего беглые просить именно? Простая случайность, Лукиан Карлович, Л. К. доводы, случайностей вовсе, если и за историю человечества одна, две, не могло набраться столько в одном расследовании. Например какие же это? – умело Лукиан Карлович. Л. К. в число соединение лечебницы и монастыря где монашки помощь, подземным, беглецы не воспользовались, куда безопаснее, решили на коньках, вообще два места, только два где монахинь от полиции, желая того или, соединены между, второй подземный из лечебницы к Крымскому, монахини с реки и сняли коньки, на сей не воспользовались и, третий из дома на Зубовском к Кремлю, наружу у Москворецкой набережной, видели катающимися после произошедшего на Кадетском, надо полагать, всё-таки. Не много ли подземных в нашем деле? – Прохоров. Такое уж это дело, дал понять Л. К. А отчего линию Андроникова несущественной? Ведь тамошний постриг их в монахини, Лукиан Карлович. Отдаю себе отчёт, что такое аристотелева софистика и дантовская иллюзия, дал понять Л. К. После, по большей, совещание окончено. Позевали над исходящим паром чаем. В конце решено посетить архивы, направить запрос в Императорскую публичную, Лукиан Карлович некоторое пытался среди посетителей столовой двойного агента из политического. Л. К. раньше и не одного, Прохоров со временем достиг. Вручён, напутствие скорейшего, сыщики в Чертковскую библиотеку на Мясницкой, с порога потребовали подать здешнего хартофилакса. Какой-то старик в войлочных туфлях, назвался заместителем смотрителя фонда внутриимперского книгообмена, сказал, в учтивых выражениях, привык к таким, желающим разобраться во всех книжных делах с наскока, первым делом надобно записаться и получить читательские, для чего пройти в отдел эпохи перемен в третьем этаже, второй поворот налево от лестницы, за тем идущие подряд два поворота на право и седьмая дверь по правой же, после чего могут требовать подать кого угодно. Имевшие большое почтение к соблюдению правопорядка сыщики сдержанно старика, по указанному. Поплутав несколько, более благодаря логическим, нежели указаниям заместителя смотрителя, отдел эпохи. Внутри молодая женщина строгого, никак не могущая без пучка волос, строгой сложения бровей и воротника, скрывающего всю. Задавать множество странных, услыхав правдивый на треть Л. К. смог бы какая погода за окном когда сказал первое вразумительное, сколько пауков в комнате, опосредованно справлял третью Пасху, Лукиан Карлович услыхав, мог бы где был вчерашним днём, кем служит в последний год. Все ответы женщина скрупулёзно в два реестра, с их в заглавии, в начале допроса. Когда узнала, Л. К. в гимназии по вакансии иностранца, в фонд крипторукописей, за резолюцией всенеполного доступа, узнала, Лукиану Карловичу более сорока, в отделение смежных диссертаций за печатью, свидетельствующей, нет намерений сделать плагиат. Обоим сообщены исчерпывающие (в духе заместителя смотрителя внутриимперского книгообмена) касательно местонахождения, разделившись, к посещению. В хитро устроенном колодце, сплетались коридоры и переходы, лестницы через середину без устанавливаемого при беглом. Л. К. живо на проезжающую мимо платформу, долго (пока к застывшей на некоторое лестнице) и беспомощно на Лукиана Карловича. Проводил взглядом, не мешкать, перебежав по начинающему разводиться на другую, углубившись в извилистый с редкими зеркалами на и ещё более редкими. В отделении смежных диссертаций Лукиану Карловичу истребуемую печать, разумеется, не, ссылаясь, не могут точно, есть ли замысел делать плагиат или, добавив, после сорока в человеке этого почти никогда не. В ответ на, как ему читательский, направление в секцию криптоархеологии, ведущий анатом совершить соответствующее на основании будет получена. Проезжая на перемещающейся, Лукиан Карлович издали спешащего к разводному Л. К., мимоходом понять, усматривает из многих признаков, хартофилакс всё-таки или в крайнем архивариус. Л. К. фиаско в фонде крипторукописей, сообщили, слишком мало с окончания (едва не восемь месяцев), к ним не поступило ни одной его крипторукописи (сложив в единое разрозненные, установил, крипторукопись относительно к нему и из уст служителя фонда, выжимку и компонование из его письменных во всё обучения в Солькурской мужской). Предложен второй путь решения досадной в виде посещения подотдела индо-китайских духовных поэм, должны проверить знания санскрита и латыни, по результатам вынесена либо отрицательная для отдела эпохи. Можно бесконечно (возможно и будет), устроители библиотек самые хитрые и заковыристые, какие на свете. Заковыристее меценаты и жертвователи средств на нужды. Сыщики только вид, безропотно бюрократическому абсурду, не лишённому наглой привлекательности, на самом устанавливая местонахождения хартофилакса в паутине литературных переходов и исторических перемещений. В результате Л. К. едва не в шатёр Ибн Хальдуна в момент, вслух книгу по истории повелителю многих Тамерлану, Лукиан Карлович вполне рядом с купчихой Катериной Измайловой, по кроличьей к центру.

По тонкому хрусту сухожилия и степени отрываемости, Монахия, подле кухни, сообразила, Вестфалия наскоро закусить кроликом. В занимаемом чулане несколько маринованных, к кролику, всякий миг вторжения и своего. Спасла всё понявшая. По какому-то Вестфалию в столовую, оттуда в гостиную, в каковое Монахия, листы в чулане, наружу, из дома через окно, на её счастье не законопаченное на зимнее, едва не на голову Альмандине. К дому Вестфалии по надобности сопровождения Герардины по делам её комитета, о чём Монахия за чтением драмы совершенно. Через две четверти Альмандина, Монахия и Вестфалия, сопровождаемые строгой (Альмандина дорогой думала, отчего Монахии вздумалось из окна, Монахия думала, что Альмандина под кухонным столь от крыльца и посреди сугроба?) по переулкам и площади выколотой, у комитета Герардины Неубау (Негласный комитет общественного спасения Трансвааля) очень. Сперва мастерскую угольных лифтов, Герардина прочла длинную и жестокую о пользе чистых физиономий, вреде ободков под ногтями. Мастера у которых батолиты ни первого ни второго, вообще во всё время неуютно, в чужой без приглашения, лекцию плохо, Герардине несколько сдержанных, сквозил неприкрытый на её безмерное нахальство, беспардонность, скудный ум и скверные манеры. В иной раз, знали девушки, гувернантка, услыхав подобные, устроила показательную, нанеся увечье одному или нескольким особенно ретивым, теперь встретила сдержанно, попросила в ответ на её любезность (лекцию), оказать любезность и, показать ответственным заседателям комитета (Вестфалия как сегодняшний секретарь, должна вести стенограмму выездного), устроена мастерская угольных. Со скрипом зубов, согласились, скомкав экскурсию. Самое интересное место – шахта для испытания лифтов, далеко под землю, показана и описана в самых скудных. Если кто-то что-то относительно мироустройства и взглядов девушек, ныне ответственных заседателей, сразу, всем троим в голову немедленно всеми (как говорят найденный Изамбардом (вообще что только и если где-то кто-то хотел что-то, скорее мечтал или взахлёб рассказывал другому, существует такая или место, смело, Изамбард с ней уже и уж тем паче)) вход в. Порядок испытания угольных таков. Лифт на дно, мокрым песком (тяжелее угля, в вопросе лифта место ориентация на объём) и поднимался. Блоки и механизм. Наверху песок, вместо берёзовый уголь (самый), в окончание шахты (намекнул один из, промежуточное). Прочность дна и стен. На дне шахты рабочие уголь и сами в лифт, набиваясь таким, нельзя выпростать живот. Из соображений практики, гласила, всяким угольным рано или поздно воспользуется. Вестфалия усмотрела в порядке множество странных и таинственных, не решилась у рабочих, обсудила с, когда в цех сборки швейных с челночным, мог что угодно, пальцы ног и древесную кору. По дороге множество выходящих и теряющихся в тумане, участие комитета спасения Трансвааля значительно больше, рабочим из мастерской угольных, те, как видно, не отношения к Трансваалю либо под закон объявленной в именовании негласности. Получается, Вестфалия, рабочие и мокрый песок на дне, вскоре песок на берёзовый, оставляют вместо себя и тогда на дне кроме угля ничего. Любопытно следующее. Откуда на дне песку именно мокрому и каким образом там рабочие? По-моему это стоит. Мастерская швейных на границе выколотой, может за пределами, как в какое время расстелиться туману. В другое время и Альмандина, и Монахия чрезвычайно этими, теперь ум обеих разбором иных обстоятельств, следствий и. Порядком и к мастерской в конце (если считать от Хитровской) Солянки. Перед дверьми гувернантка подопечных от опрометчивого, наказала начеку, не расслабляться ни на единый времени, внутри что угодно от африканских дротиков, может из Трансвааля, до копий с невидимыми наконечниками, корабелы из западных империи, от замороженных шершневых жал до высушенных в раскалённых спиралях психоредукторов носов анофелесов, от гравированных сосулек из кёльнской и оранжада до обёрнутых в тонкую кожицу дикобразьих и от шипов мексиканских суккулентов до шипов на шпорах рыцарей-тевтонцев. После предупреждения подобрались. Лекция, прочитанная Герардиной Фридриховной (фальшивое) в мастерской швейных с челночным о вреде случайных связей. Вообще любых случайных, случайность возводилась едва не в ранг смертного, шла под руку со связью, должны вознегодовать даже невидимые глазу частицы вселенной. Как на один из примеров несомненного вреда случайных, фрау Неубау на случившийся в давнем пожар в невидимом, из необходимости, пересказывая событие в кратких штрихах фронтового репортёра. Отрывки в подобном во множестве из американской Саванны. Никто сразу, монастырь горит, невидимый, никто сразу где полыхает, вообще мало кто где, никто не бросился тушить и растаскивать баграми, в результате понёс серьёзные, до сих пор не осмысленные до и не общественности. А что привело к столь плачевному? – Герардина под прицелом тысячи игл и сотни челночных станков, в любую минуту готовых в движение. А то, она же, вследствие многих случайных монастырь сделался невидимым. На щёку Вестфалии громко пищащий, надеялась, не анофелес, не могла верно взглянуть, не решалась убить и ожидала. Не следовало столь, успела наскучиться ожиданием, подумать над, откуда в середине зимы взяться. Улетел не испив. От торчащих повсюду болели глаза, той неизъяснимой, бывает, приближаешь острое к, однако к самому не. Служащие фабрики, в основе женщины, лекцию благосклонно, метили иглами более исходя из многолетней. Показать ответственным заседателям производство отказались, сославшись на опасность нахождения посторонних, банку с формалином, запечатлена гаутенгская жаба, внутри один из самых крепких и острых в природе. Покинув производство швейных, выездное Негласного благотворительную на секретный портландцемента. Одно из загадочных, если ответственные знали, гувернантка отведёт на, ожидали сегодняшнего выездного с особенным и точно не забыли о, к стыду. Герардина, заранее не местоположение, за собой, кончилось, вошли в «Пересыльный». Полицейским Мясницкой на шлемы вставной фильтр, заслоняли рот и нос, в один из трёх выколотой. Герардина ни для себя, ни для подопечных чем либо подобным не, войдя в залу едва не лишились от запахов и сгущённости, через тяжело идти. У половых трёх самые могучие икры, постоянно протирались. Эффект сгущённого в совокупности с замыслами посетителей и видениями, являлись в связи с действием сивухи, грибных настоек и опиумных, для обыкновенных только с улицы представлялся фантасмагорией цветов и звуков распространяющихся в противоположность многим физическим из тех, отвечали за распространение в природе. В глазах главы Негласного и ответственных оного рябило, троилось, вспыхивали огни всевозможных, по преимуществу жёлтые, уши то звон литавр, волчий вой, фартовые изъяснения («я как запустил стрёмистому из своего шмеля сары, сразу всю свою музыку выдал») криком, в шёпот, воем и рёвом медвежьего, тоньше. Тут и там круги от свечей, масляных и факелов, ярче, вовсе без посредства посторонних, может и не гасли, только казалось комитетским. Кабатчик лицом невероятные, нос в свиной пятак, расправляя уши в паруса, высовывая зубы едва не до седых на груди, превращались в червей, разлеталась комарами. Невероятно губы к уху полового, вытирал с пола расползающуюся во все радужную, вязкую, ртуть, почти не на тряпке, выглядела, снятый индейцами. Указание, половой на вошедших, уже оказался подле, невероятно смердящий, в белоснежном фартуке. Каким-то дал понять, следовать. Через кабацкую, открылась возможность обстановку, до того за вспышками, кругами и чадом совокупности смол и дымов, посетителей, именовали завсегдатаями. Разные, мужчины и женщины, предавшиеся своим, угару, преодолевшие круги, превозмогшие гримасы кабатчика, половых, разглядевшие за свою действительность, бывшей глупостью рода, ничего не заимствует из чужого опыта. Сколько возможно, отрывался и возвращался за ними трижды, передвижение по «Пересыльному» на марш по дну моря, залу, оказались на каменных в подземелье, к тайному портландцемента. Своим составом, половой в людскую. Светя факелом, Герардина от искры, соударении на указательных. На пути несколько раз ответвления, в два совершены. В исходе одного ступени, к деревянной точно, только и могла в окончании подобных, вести в них. Толстая, полосами железа, приклёпанным засовом, закопчённая факельным. За высокий колодец здания, со многими и мостами через, во всякую минуту. Встретил распорядитель колодца, тихо с гувернанткой, во всеуслышание, необходимо в секцию Святого Бартоломея. Герардине Фридриховне известен, уточняющих задавать не, разве из ридикюля, сопровождал во всех выездных комитета, тот чистый пергамента, украден из антиквара, сверилась с обеими пустующими, пожевала губами, без предупреждения на уходящую вверх, привыкшие к обязанностям ответственные за ней. Хаотическое перемещение по переезжающим, разводились, разъезжались и сообразовывали из разных до сих пор новые целые. На одном из столкнулись, видели в заведении Патрикеева, запомнили по широкой формы подусникам и по, Герардина дважды, отвечал предерзко, отца Вестфалии «Сенечкой». Встреча смутила фрау, на мгновенье растерялась и пропустила. Ты что, следишь за мной? – гневно она. Учти, тебе не сойдёт с рук. По-видимому, следовало бы, на глазах у всех в глубокую задумчивость, Лука. Не лги мне, я умею различить ложь. Тогда не задавай вопросов, на которые мне придётся. Лука ловко их, вскочил на уезжающую в противоположную лестницу. Подлец, Герардина, долго не сходили с моста, успев составиться с тремя другими, пока не приняла какого-то. В секции Святого Бартоломея бумажку с визой, к распорядителю. Визу под действием оптического, из внутреннего, приторочил к глазу, им на ту же самую, вышли. Чрез выездное в подземелье, углубилось в хитросплетение, гувернантка превосходно, не имела намерения плутать. Долгое время идя в одну, наткнулись на худого мальчишку, устанавливал опорную под свод земляного, ответвляющегося от каменного по которому комитет. Глянул на них через и вновь к своему, в то как Герардина остановилась и некоторое время на него и работу. Через половину часа ступили под своды секретного портландцемента. Серая пыль в воздухе, туман над выколотой, забивая в первую ноздри, не брезгуя ушами, плотно затворёнными ртами, открываемыми от изумления громадой этого. Сложенные в ярусы мешки во тьму не видных из-за той сводов. Здесь ждали. Серые от пыли, от всего одинаковые лица и фигуры, полукругом на каменных тумбах, выражая готовность прослушать любую, какая бы то не, Герардина Фридриховна разговор о маловразумительных понятиях, апеллируя к неестественным первопричинам и реликтовым сводам выражений. Ответственные заседатели очень быстро нить, если то был рассказ, молча ждали завершения бессмысленного извержения, рабочие склада, таскальщики или дробильщики, слушали с пусть и угрюмым, вполне отчётливым, не выражая рода непонятливость, рассеяние смысла. Вестфалии приходилось всё это, сколько успевалось. Вы знаете, чем грозит большой бунт кристаллов и какие последствия даст обрушение столь тщательно налаженных конструкций? Доходчивее меня вам смогут объяснить это многие люди, однако на вашем месте я бы не стала спрашивать их совета или мнения. Камни не вечны, зимы приходят, ваши семьи хотят есть и пить, портландцемент всё заглушит и время-т излечит часами, а время-ю паточными частицами. Вероломства здесь нет, как нет и вымышленного действия и литературного подлога, потому что соединение в одно не подлог (по случайному обстоятельств Л. К., в этот ожидавший решения по своему в отделении классической рефракции сюжетов чихнул, пальцем нос, обнаружил на коже серые, натолкнуло на определённые) и судить нас станут честно. Так там же и хотят честно, один из серых. Это только громкие слова, достаточно вспомнить, хотят отделить судебную от обвинительной и представить, как такое возможно (по случайному Лукиану Карловичу в сей в голову неодолимое в чём-либо обвинить смотрительницу доисторических фондов, отнеслась к его делу едва не с большим участием, прочие служащие Чертковской взятые, налагала визу на формуляр. Отогнал усилием воли, постарался вовсе), не в силах и статуя Фемиды в Антверпене. После склада надлежало последнее сегодняшнего выездного. Цех ленточных пил. За пределами выколотой, не под землёй, разве подвалом, хранились зубы, на Пустой улице. Вся Пустая сборище складов, цехов и мастерских, до чрезвычайности один на другой, не в заведении облегчающие поиск вывески. Выйдя из склада через Чертковскую, на Мясницкой, к великому девушек, Герардина расщедриться. В санях Альмандина и Монахия на одну, Вестфалии ничего не как рядом с гувернанткой, с завистью с как друг к другу и греются. Сани в начало Пустой, в поисках цеха пешком, увязая в глубоком, перед иными здешними не считали нужным. В цехе ленточных не продохнуть кружащихся в воздухе опилок, ужасно частицы портландцемента, более и назойливые. Герардина Фридриховна не стала читать и с проповедями, коротко с начальником, собственной персоной, во время их помалкивал и согласно головой. Беседа в приватном порядке, секретарю не стенографировать. Дело принимало интересный.

В день ограбления оружейного на Пустой дело так. Поздним утром, рассвело, в калитку склада молодой, бывалого коммивояжёр с портфелем и купеческой под мышкой. Переодетый Зима не лёд. В ответ на стук из смотровой дуло системы «Коричневая Бесс». Коммивояжёр подобного, вставил в дуло заранее графитовую затычку, малость велика, на снег серо-чёрные. Что надо? – из-за ворот. Купите мой товар, коммивояжёр. Ружьё внутрь, смотровая затворилась, вскоре снова, в торговца то же, освобождённое от. Сколько стоит? – из склада. Смотря что берёте. Смотря что продаёшь. Секреты чужие и ваши. После этих рядом с ружьём стрела, подозревал Зима не лёд, в желоб арбалета. Что ты можешь знать про наши секреты? Заплатите мне деньги и вы узнаете это. Стрела убралась, за воротами тихое. Верно ли мы понимаем, что если мы купим наш секрет, то никто другой не сможет купить его и соответственно он не будет ему известен? Это так. Убей его, раздался истошный старушечий, коммивояжёр всякого в вояжах, в сторону, выстрелило. Пойду попытаю счастья напротив, громко коммивояжёр, ещё один в сторону, из смотровой щели не достать. Держи под прицелом вход к точильщикам, я поговорю с ним, нарочито громко из-за ворот, на сей старик. Видно всё-таки имел какую-то власть над свой неистовой. Эй, торговец, сколько просишь за наш секрет? Смотря какой важности покупаемый вами. Есть малой важности, однако важный. Стоит семь рублей шестьдесят три копейки. Есть большой важности, однако малополезный. Этот за червонец. Есть же чрезвычайной важности, при должном применении могущий спасти всё. Сто рублей. Давай большой важности за восемь. Сторговались на восьми семидесяти. Калитка в воротах, старик наружу. Сзади с направленным на коммивояжёра супруга, обеспечивающая честность сделки. Уговорились так. Торговец получает плату, предоставляет товар и обязательство не выдавать секрет чрезвычайной, при должном применении могущий всё владельцам или работникам конторы-склада от имени бойни. В обязательство корректива свойства, коммивояжёр может продать секрет чрезвычайной, при должном применении могущий спасти всё не зная, перед ним владелец или работник помянутой. Принята и утверждена. Зима не лёд едва удерживался, не обругать сквалыг на арго-ж, общечеловеческая, пришлось в обилии в торговле, всё труднее. Деньги получены, настало время выдавать. Вас намереваются ограбить. Скорее всего произойдёт в ближайшие, знак будет подан сверху. Так я и знала, сзади старуха. Пожал плечами, деньги в портфель, сделал, записывает в купеческую, пальцы едва гнулись и не умел писать, прочь не оглядываясь. Спица в ловких пальцах на утреннем совещании давал о третьей ночи своего. Едва на ногах от усталости и потери, так же от боли во многих порезах по всему. В обыкновении здешних разбрасывать тут и там не только ножи, лопаты для похоронных, при наступлении взбрасываемый черенком в атаку на тело. Спица в ловких пальцах не стал ни у кого о природе, лопаты иногда пригождались, сработаны с большой бестолковостью. В сегодняшнем о ночном, последнем в карьере сторожа, Спица в ловких пальцах поставил в известность младшего управляющего, при обходе обнаружен спрятанный подземный, из склада за пределы в точно не установленную. Почему не установленную? – грозно младший управляющий. Не мог же я покинуть склад во время дежурства, Спица в ловких пальцах, объяснение сочтено удовлетворительным. Немедленно за тем решено установить точное, куда. Первым Спицу в ловких пальцах, бремя дежурства ещё не снято, уже и не ночь (только казалось, ещё не рассвело), из-за большой трусости младшего. Почёл за лучшее в веренице исследователей пятым. Всего экспедиция семь (в подземелье все не, когда Спица в ловких пальцах наружу, младший управляющий ещё не спустился. В сущности, не то что ход, подкоп под стеной длинною три, изрядной), все с ножами и топорами, с крюками для подвешивания и поворота туш. Подземный, соединённый с другими (случайно коснувшийся), белыми камнями, на пустырь за зданием конторы-склада и других Пустой, пустырь больше многих в совокупности. Во время подземного Спица в ловких пальцах втоптанные в ещё свежую патроны для винтовки и револьвер, подле выхода из тоннеля гребень со многими седыми между зубьев. Какие-либо пояснения излишни, один из служащих, и так всем, да это же с груди старика. Купидон с тремя крылами, от холода, негнущимися надеть на себя несуразный серого (не одно дело Изамбарда не обходится без полёта, Зима не лёд), приладить руки к растопыренным. В задачу играть роль двух. Птеродактиля и призрака. На макушку с трудом капюшон с острым клювом, мал, шею и голову назад. В облачении холодно, Купидон с тремя крылами с неизъяснимым лица на брошенные подле гнезда собственные, отрадно согревающие чуйку, шифту, коньки и пальтуган. Никакого доверия верёвочно-блочная, Зимой не лёд для безопасного. Зима не лёд себя мастером таких, Циклоп в овечьей шкуре себя осторожным, был ли, Купидон с тремя крылами сильно. Лучше толкался на Хитровом и резал облака заточенной, не признаков фартовости, к пресловутой стремился. Высота полёта не изрядна, изрядна вообще всех Пустой, приходилось в приземлениях и взлётах. Давеча Купидон с тремя крылами тренировал сообразный птеродактилю, должен разражаться всякий, мимо оружейного. Топтаться и подтягивать ремни и верёвки более невозможно, пришла пора. Циклоп в овечьей шкуре начал представление, Зима не лёд и Спица в ловких пальцах своим, Купидон с тремя крылами зажмурился, открыл, подобрался, сжался и прыгнул с крыши склада саночных. Над головой многажды смазанный, под растопыренными забился холодный, в местах где верёвки к наряду, натянулся и противно кожу даже через белых голубей. Мимо оружейного заверещал было мочи, условлено, вскоре на крыше заброшенного, раньше выход из обширнейших винных в сие и облюбованных бездомными. Надеясь, требуемый эффект, Купидон с тремя крылами быстро от блока, не снимая по приставленной позади, побежал обратно к складу санных. По зимнему закрыт, московские извозчики заранее в летнее и весеннее. Во время отмахивать как привычно, в наряде птеродактиля не, приходилось такого рода, если на большой приблизился к земле, не пожелал садиться, широкие крыльями. Затрудняло, от сильного усердия поскользнулся на спрятанном под снегом железа, упал на правое, выпачкав себя в снегу, поймав на, не так зябко. Неподалёку от складов с задней каток, несколько детей и монашек чинно фигуры, скрипели, лезвия к ботинкам, то и дело не хуже. Падением привлёк из детей, оповестил, все в коньках через снег, смотреть и догонять по складским задворкам птеродактиля. На случай поблизости Спица в ловких пальцах, малость в себя за день, куриного, ржаного с паштетом. В медвежью шкуру, страшную венецианскую с длинным, когда подобного вида наперерез настигнуть детям, издавая самые, стая смешалась, утеряла цель, в сторону катка под защиту подозрительного монашек. Спица в ловких пальцах лёг в засаду, Купидон с тремя крылами до лестницы приставленной к, взошёл по шатким, крепления к блоку. Мельком на ворота оружейного, во мраке внизу, отрадные, открытой калитки, пара дыхания вырывающегося из. Караулили, вернее всего старуха. Купидон с тремя крылами повыше сползший во время предыдущей медный щит, грудь и живот под птеродактильской чуйкой, оповестив окрестность предупреждающим, в полёт уже не без чувства извращённого смакования, имперские курфюрсты, кроме Майнцского, «Золотую буллу» Карла IV, Хо Куи Ли виды во время своей вынужденной в столицу Китая, малаккские крестьяне на приближение корабля Диогу Лопиша ди Секейры, министры и советники Айсиньгиоро Нурхаци новую письменность, жители Антверпена на закрытие устья Шельды, Алексей Петрович спуск на воду «Гото Предестинации», французы за возникновением у себя первой масонской, жители Ярославской губернии страницы «Уединённого пошехонца». Когда над оружейным, раздался одинокий. Пуля мимо уносящегося, стрелявший наверное не мог, назад, с крыши свода винных подвалов, Купидон с тремя крылами в виде призрака, белый, за собой короткий в небе из муки. По призраку не решилась даже такая плутовка, жена сторожа, Циклоп в овечьей шкуре мчаться в карете вместе с Зимой не лёд, служащие конторы-склада для нужд бойни лелеять «снабжённые коварством». Почти так, замысливал Зима не лёд. Со склада три мушкета, наособицу, в промасленной и лакированных деревянных, ящик с патронами для револьверов, ящик с патронами для винтовок, капсюльный бундельревольвер, два «Кольт Техас Патерсон», короб пистонов для, два револьвера «Бульдог», три, системы «Кобольт» и два шестизарядных с колесцовым XVI-го, утопленных в мягкий бархат резного футляра вместе с тремя стальными пирамидами непонятного. В минуты ограбления не до разбирательства в свойствах. На задах склада сани, четверо налётчиков друг за другом наружу, награбленное за один раз. Первым Циклоп в овечьей шкуре, за Спица в ловких пальцах, за Купидон с тремя крылами, Зима не лёд. Все в межстенную щель, образованную, сказано в именовании «межстенная», сколько возможно быстро к дожидающимся. Циклоп в овечьей шкуре в фактопространство и вправо, за ним немедленно Спица в ловких пальцах. Купидон с тремя крылами, короб и ящик с пулями и пистонами выйдя из, приостановился, перевести дух, исчез в правой же, неестественным, сдёрнула неведомая, в выколотой окрестности великое, гигантский реестр неведомых сил, одна из вполне заплутать, возвращаясь в область между Китай-городом и Яузским, остаться на промысел на Пустой. Жалко, Зима не лёд малость, не рассмотрел, каким именно Купидон с тремя крылами, понял, неожиданно не стало, пули грохотнули в ящике. Зима не лёд приостановился. В правом рукаве Каролина Ивановна, в левом облаке бедро и оттягивал старый с тремя пулями. Зима не лёд осторожно, не сводя с лакуны за щелью, наклонился, на снег футляры, чуть выпростал Каролину Ивановну, насторожил крюк револьвера. Обычным шагом к выходу из щели, неожиданно взмахнул правой, ударил гирей в заднюю склада, на каток, немедленно милую даму в кулак, выскочив, подозревая пакость. Небезосновательно. По звуку, Каролина Ивановна не достигла ни чьего или головы, в стену, самой не по душе. Один из вражеского стана с левой, ловко Зиму не лёд по затылку Ивановичем, обёрнутым в лепень с дербасом. Зима не лёд в снег, сознания не, сквозь ресницы, кто их клей в сало. Полуфартовые налётчики из выколотой, все считали фартовыми, одевались сообразно фартовым. Между зубов золотые фиксы, коньки до блеска, из под бурок рубахи красного шёлка с горловой, золотом и серебром, из под тех гайтаны с чертогонями, шапки заломлены, пальцы на пауков. Трое подельников Зимы не лёд в снегу связанные. Полуфартовых двое. Зима не лёд наверняка видел в выколотой, имён не. Между собой почти на высшем диалекте арго-ж, из даже Зима не лёд четверть. В тамарино обитание выпростовывать яхши, один из, с размаха Купидона с тремя крылами по рёбрам. Игуменство халандить брошено, сливай ливрейку, чтоб жало просохло, второй, Зиме не лёд за спиной. Иди к Кирюшке на поруки, оголодь берёт, да только коньками шепнуть ни боже мой, бравуль. Тальянку сколько не ломай, а уэрбайу ногтики прожулились. Один в щели, возвратился с брошенными Зимой не лёд, погружены в сани вместе с прочим. Чтось ухрялку затеяли, выброски махровашные, другой, находящегося в Спицу в ловких пальцах в плечо. Ты с Сербии что ль, урка-марвихер? – в себе силы насмешливо Спица в ловких пальцах, полуфартовый склонился, несколько раз кулаками в лицо. Свет не видывал таких учтённых скачков как ваши криворылые милости, Циклоп в овечьей шкуре. Досталось и Циклопу в овечьей шкуре. Зима не лёд тоже имел что, в частности в его предполагаемом спиче «Прасковья Фёдоровна», «с боку три», «фараон», «фуфловый накат при фуфловой кручине», «якубсоновский якорник», по большей в отношении и в сочетании с напавшими на, однако пока не хотел показывать, в себя после свидания с Фомой Ивановичем. Стрёма, на шарже выехал, усть пермадосовый, один из нападавших к саням, открыл верхний с револьверами. Клейно. Пропетриться не моги, чтоб выкиншок развода не занафанил, в спину другой, заглянул в щель между. Обывание в цене. Сей же миг орлы прилетят, железный яйца высекать, он, направляясь к саням и по ходу пиная Купидона с тремя крылами. Чтоб у тебя твой же учтённый скачок бубны снарил и в бульонку опростал, в ответ Купидон с тремя крылами, вызвал кривую ухмылку у обоих. Его не стали. Возле саней бурное, тихое, в условиях урезанного времени (обывание в цене).

В читальном зале Чертковской, сыщики под вечер, во взмыленном обоих ипостасей, полагалось шёпотом, если устраивать бурное, тихое. В результате жаркого спора, в силу некоторых, связанных по большей с Л. К., получился тихим, решено, с опаской, на сегодня и явиться утром, к открытию, заручившись влиянием своих читательских, надеясь на расположение Гуан-Ди и Яровита, покровителей и учредителей сего, по словам одного из подотдела литературной жизни. На другой два менестреля в шубах неубедительно в рожки, губы приклеились к мундштукам, замёрзли, утренний привратник, сегодня (Л. К., цилиндр, фианитовую перевязь, перчатки с откидными кончиками, маленький портрет судьи на часовой) предстояло открывать несколько в число Спасские, Никольские и Тайницкие, Лобное, дом московского дворянства, Тюремный, Запасный, городской арестный подле Александровского и крипту Адрониковского, торжественно двери, хлынула почти уже разъярённая читателей. Спустя около часа в читальном, время заказанные, привёз глубокий в больших войлочных, шаркающий и древний, перед собой передвижной стеллаж с номерами занятых читателями. Л. К. заказал всю «Вести-Куранты» с 1621-го и после, переименована в «Ведомости», в «Санкт-Петербургские ведомости», семь номеров «Вологодских епархиальных», Лукиан Карлович вынужден перечитывать и пересматривать множество исторически-критических, очерков и историй о Москве, любопытное могло даже в помянутой походя цитате из пропавшего Лжедмитрия к безымянному дьяку, обязан передавать ему нагар с церковных. Сбору сведений о доме на Зубовском и владельцах дни, в читальном Чертковской. По истечении почти всё. Попахивает шарлатанством, главные из обнаруженных приведены. Найдено Лукианом Карловичем в книге Фёдора Сивача-Ухромова «Записки о быте и нравах сельчан и односельчан», Москва, 1851 год. «Далее речь пойдёт о селе Тайнинском. Пусть оно улетит на Луну от одного моего пинка, её же ей, на Луну. Здесь во времена Ивана IV подле Белого озера помещались подземные тюрьмы, в которых привозили бояр попавших в опалу царя и подвергали пыткам и допросам относительно их опальности. Так им и надо было боровам, а каким не надо, так всё равно надо, а какие не боровы, так секачи, чтоб их прихлопнуло разом. Главным привозчиком и испытателем был, разумеется, Малюта Скуратов. Вот уж кровопийца всея Руси, бес, околеть ему в Райском саду, для чего тот должен быть перенесён на полюс земли. Он сам всегда ехал во главе процессии телег или саней, торжественно въезжал в Тайнинское, приветствовал жителей и провозглашал царскую волю. Всех их в тартарары, к рыцарям Круглого стола, в пасть к ненасытной Альдрованде, вместе с царской волей. Те настолько привыкли к его наездам (превосходно зная о целях их), что даже перестали встречать его хлебом и солью, поясными поклонами и выдвигать в первые ряды старосту и красавиц в кокошниках и сарафанах (какие не страдали драконовой болезнью, но о ней предстоит отдельный). Каждый отделённый от действительности разговор есть не что иное как отрицание бесполезности природы костей, пусть это знает всякий. Среди жителей Тайнинского, которые стали считать и себя причастными к исполнению государственных дел и чуть ли не самими опричниками, в то время ходили странные слухи и пересказы о женщине из Москвы, которая приезжала в Тайнинское после ревизий Скуратова и плакала над тюрьмами. Над происхождением видов надо было плакать, дура, над электрическими токами, над бородами викингов в конце концов, истинно, свет не видывал такой дуры. Надо сказать, что из-за своего надуманного положения, многие из сельчан совсем двинулись умом на исполнении царской воли и ходили подметать землю над тюрьмами, огораживали её резными плашками и всяческие старались проявить свою охоту, подчас забывая, что тюрьмы тайные. Как будто есть явные, вы, идиоты, позовите сюда Бронникова-Шмидта и позовите к нему генерала Леклерка и тогда посмотрим, какие у вас сделаются тюрьмы и глаза и на чей лоб они вылезут. Так вот такие и рассказывали про женщину, которая имела много слёз и проливала их в обилии, расхаживая над спрятанными под землёй сводами. Так и быть, кое-что вам поясню, разумеется не на бескорыстных основаниях, моя корысть всегда при мне, в чемодане, так вот слушайте. Говорили так же, что после её посещений Григорий Лукьянович всегда ругался и говорил, что ему приходится делать двойную работу. Вот так нельзя, право слово, нельзя, напоминает поход из Ухани на Найкин». Найдено Лукианом Карловичем там же. «Чем подбираясь? Окольными путями. К чему? К Ростокинскому акведуку. Что следует сделать? Следует сообщить. О чём это? Об истории так называемой Таньки разбойницы. Чем связанной? Предательством. Да с кем же это? С помянутым ранее Ванькой-Каином. Что делавшей? Промышлявшей в этих местах. Когда же? В XVIII столетии. Что делала Танька? Танька возглавляла целую разбойничью шайку. И где та скрывалась? В окрестных лесах. Кто осмеливался ходить через те? Через которые в те времена спокойно осмеливалась ходить только какая-то печальная старуха. Что делавшая во всё время? Всё время носящая траур. Что о ней поговаривали? Поговаривали, что Танька не трогает её и не велит трогать своим разбойникам. Отчего же это? Потому что она её мать. Или кто? Или бабка. Для чего она туда ходит? Единственно только для того, чтоб навестить дочь. И что? И отговорить её заниматься разбойным ремеслом. Что сделал один из агентов Ваньки-Каина? Один из агентов Ваньки-Каина однажды имел с ней беседу. А потом? Попытался изложить в виде чего-то подобного доносу. А потом? Для чего заплатил деньги одному дьяку. Которому же? Который умел писать. Что сталось с сиим донесением? Сие донесение не сохранилось. Однако же? Однако же дьяк передал пересказ записанного тогда, нескольким людям. Передал как что? Как достойную упоминания историю. Кто оказался одним из этих людей? Одним из этих людей оказался Софрон Фёдорович Хитрово. Кто таков? Путешественник и контр-адмирал флота. Что же он сделал? Он, в свою очередь, будучи человеком большого и взыскательного ума, заинтересовался более не сей старухой. И даже не кем ещё? И даже не самой Танькой. А кем же тогда? А более их взаимодействием с Ванькой-Каином. И чем ещё? И предательством. Каким это? Которое тот совершил. А ещё чем? А так же историей, которая случилась после казни Таньки. С чем он связывал её? Её Софрон Фёдорович связывал с тем, что пересказал ему дьяк (лучше бы пояснить к чему сводится эта история в кратком изложении (в кратком изложении эта история сводится к тому, что когда Таньку повесили и оставили на ночь, наутро к её ногам был возведён помост из мертвецов, убитых разбойниками в качестве мести за свою атаманшу)). Что сделалось с его записями? Записи расследования Хитрово в полной мере не сохранились. Однако же? Однако в поездках по окрестностям Москвы его сопровождал слуга. Который? Который потом выбился в дворяне. Как это? Достигнув XIV класса на гражданской службе. Не без чего? Не без протекций самого Хитрово. Удалось ли ему основать род? Основать род ему так и не удалось. Поскольку что? Поскольку потомков то ли не оказалось… То ли что? То ли были не столь трудолюбивы и без знакомств. Что о нём ещё известно? Совершенно известно, что он оставил подробный дневник. Чего же? Того расследования. И ещё чего? И многих обсуждений этого дела. С кем это? С Софроном Хитрово. И что эти записи? Записи эти, в числе прочих его бумаг были украдены. После чего? После бесследного исчезновения этого человека в Москве. Где его видели в последний раз? В последний раз его видели в Земляном городе. А что бумаги? Они нашлись после пожара 1812-го года. И где? В собрании Алексея Захаровича Хитрово. Это который? Который, будучи человеком при больших чинах, ввёл в Государственном управлении ревизии государственных счетов, которое он возглавляет и по сию пору, ежегодный день печали. В который происходило что? В который должны были печалиться все служащие от государственного контролёра до последнего счетовода. Без чего? Без счёт». Найдено Л. К. в «Вологодских епархиальных ведомостях» от 6 декабря 1864-го года. «Интересен другой случай духовного самопожертвования, произошедший в городе Москве в недавние времена, однако не установленные точно, поскольку когда это церковники брались устанавливать времена? Разве только Серафим Саровский подумывал над этим, ну да ведь он был родом из Солькурска, помилуй Господи, как это из Солькурска, он был родом с небес Господних. Эта история свершения и искупления стала известна нам из уст тверского каменщика Михаила Апраксина, а что есть каменщик, как не гробовщик, а что есть смерть, как не самоубийство, а что есть случайное свидание, как не намеренная встреча, ибо сказано в Святом Писании, и устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого и из всех птиц чистых и принес во всесожжение на жертвеннике, прибывшего в Москву и искавшего хорошей работы. Он ожидал заказа на бирже Хитрова рынка, там и дождался, ибо сказано в Священном Писании, Сизифу дали пушку, ядро и порох. Между тем к нашему каменщику подошли двое подрядчиков (слуги Геенны Огненной) и отвели в сторону торговаться (плясать сатанинские пляски), чтоб не слышали другие, однако там накинули на голову мешок (что было совершенно излишне, поскольку Москвы он не знал) и силой, грозя расправиться с ним, посадили в коляску и повезли в каком-то из направлений. Не стоит строго судить его покорность и скудоумие, происшедшее от отмены всех устоев, отмены того права, на которое всегда имела право церковь. Известно только, что он проезжал мимо Зачатьевского монастыря, он понял это из криков дорожного характера, да не совместится более никогда на одной строке святая обитель и брань извозчиков. Так же он видел стены дома, в который его привезли и, как каменщик, определил их исключительную древность и это был не белый камень, однако не в этом суть нашего богоугодного рассказа. Она же в том, что в доме каменщика подвели к женщине (о вместилище всех благостей мира) и та велела ему замуровать себя в одной из ниш ибо сказано везде, где сказано что-либо внятное уму и сердцу, юношей он играл в куклы Норома и куклы Хина, а перед смертью надевает маску Хёттоко. Мужчины, которые привезли его, пали на колени и стали уговаривать несчастную одуматься, а так же вознесли по три страстные молитвы к престолу Господа, но та была непреклонна и сказала, что так она искупит свои грехи, на что мужчины возразили, что она безгрешна. Разумеется, никто не безгрешен, кроме Всевышнего, однако сие жертвование себя могло искупить очень многое. Да, да, мы ведём речь о несоразмерности. Как несоразмерен истинный бог и псевдокульт, как несоразмерны монгольфьер и цеппелин, как крылья ангелов несоразмерны с казачьей слезой, так и наш журнал несоразмерен с изданиями всякий таких космополитов, разумеется, он лучше и богоугодней. Так вот, каменщик, когда стало понятно, что женщина непреклонна и её слуги встали на её сторону и подступились к нему, веля исполнять приказание, исполнил его и замуровал несчастную, после чего его отвезли обратно с тем же мешком на власах. Переходим к нотации, выводам, учениям нравов, одним словом к морали. Впоследствии этот Михаил Апраксин, работая в строительстве опор для временного моста через Яузу (бессовестнейшее заведения московских властей, которое наш журнал намерен обороть словом Божиим) видел эту женщину вновь, живую и плачущую над рекой. Это ли не чудо и не благость Господа нашего?». Найдено Лукианом Карловичем в «Обособление от связного» Николая-Тараса Сопротивленцева, Москва 1840 год. «Часть первая. Убедительной хроникой того смутного времени (1598 год – 1613 год) может служить одна из тысяч зарисовок осады Кремля и вообще Московской битвы в сентябре 1612 года (Кузьма Минин 17 августа 1558 – 21 мая 1616 года, Дмитрий Пожарский 1 ноября 1578 года – 30 апреля 1642 года). Записи об этом оставлены одним из людей (Владислав Замойский 13 марта 1589 года – 19 ноября 1634 года) полевой обслуги Станислава Жолкевского (1547 или 1550 – 7 октября 1620 года), судьба которых причудлива и заслуживает отдельного повествования, однако дошедшие до наших дней (24 июля 1838 года). Он писал о том, что когда увидел бегущую со стороны Кремля полуголую старуху (Ория Вуковар 1540—1612 годы), сам находился по поручению разыскать кое-что для гетмана, а заодно и разведать. Этот служитель хорошо говорил по-русски и в то время часто использовался как агент вражеских сил, поскольку превосходно умел пресмыкаться, выведывать и втираться в доверие. Старуха то бежала, то переходила на шаг, рот её и шея были залиты кровью и собирать за собой свой собственный гарнизон (многие из солдат (Артём Федосов 5 мая 1590 год – 2 сентября 1612 года, Иван Уваров 18 декабря 1571 года – 2 сентября 1612 года, Тимофей Буров 9 декабря 1582 года – 2 сентября 1612 года, Пересвет Луков 4 апреля 1589 года – 2 сентября 1612 года, Архип Анкудинов 11 января 1585 год – 2 сентября 1612 год, Владимир Топоров 14 апреля 1579 год – 3 сентября 1612 года), отдыхающие после боя, в особенности казаки, шли за ней непонятно из каких соображений) ей приходилось жестами. Многие (Авраамий Палицын 6 мая 1555 года – 13 сентября 1627 года, Василий Туренин-Жар 29 июня 1559 года – 1 августа 1634 года) утверждали, что уже тогда она была мертва и тело её было снабжено иной силой, нежели остаётся в человеческом теле после смерти. Умалишённая старуха как будто воскресла для своего последнего дела и, пользуясь необъяснимой властью, вела за собой невольных сподвижников. Лица этих казаков и ополченцев приобрели бессмысленность и начали разлагаться, как и руки, глаза вознамерились выпасть из своих вместилищ, дыхание исчезло, как опали меха лёгких и увяли рёбра, однако пальцы ещё сильнее вцепились в рукояти бердышей, отчего кожа сильнее слезла с их костей и костяшек, уши оттопырились, ловя переменчивый ветер восстания и его подавления, рты открывались и захлопывались, будто жуя мантию Гонсевского, вырывая её друг у друга из пасти, в зрачках отражались несуществующие багровые закаты, ногти росли быстрее обычного, а бороды и усы втягивались обратно в лицо и виски. Часть вторая. Если кто-то бывал в немецком городе Касселе, он легко представит себе обстановку повсеместных клетей, разрушенных и полуразрушенных, обсыпанных белой пылью и полузаваленных белым камнем, с насаженными на обломанные прутья мертвецами, которая была в то время (начало сентября 1612 года) в Москве, в которой Земляной и Белый города превратились в серые развалины, за каждым углом, в каждой клети и в каждом доме в независимости от степени его разрушения, прятались ополченцы и интервенты, любящие и ненавидящие друг друга, целившиеся из пищалей во все стороны света, в зюйд-зюйд-вест-вест-норд-небеса-небеса-горизонт, точили палаши и копья, всякое мгновение готовые бросить камень в лицо нападавших и пустить в ход своё оружие, люди объединённые в шайки чувствовали себя несколько спокойнее, чем те, которых объединили в полки, потому что в шайках действовала система самоуправления, а полкам надлежало гибнуть в атаках и уж вовсе дрожали те, кто был одинок и не обладал достаточным количеством сведений о происходящем, о том, что творится в Кремле, в церквях и заставах, что осквернили, где поселились и в каких местах заняли оборону или устроили засаду, листья на деревьях ещё были зелёные, однако большинство срублены польской саблей и пятнами разбавляли лежащую на всём белую пыль, в особенности охотно она облекала кресты, для чего ей приходилось сильно взвиваться и той пыли, которой не нашлось места на распятии, доводилось разлетаться в самые дальние области и оседать там. Ория (никто из наблюдавших всё действие не знал, что это Ория) направляла своё войско к единственному уцелевшему в этой интервенистической фантасмагории дому, самому красивому, стоящему на границе Земляного города в окружении сада, который не топтала польская нога, как, весьма вероятно, и казацкая. Возможна даже версия некоего тайного приказа, отданного и оккупантам и освободителям, не трогать этот дом и его обитателей, ввиду всеразличных причин, объяснение коих может быть столь же различно как цвета неживого спектра. К этому дому были пристроены несколько клетей, особенно не обставленные, в которых помещались только какие-то желоба в разобранном виде при соединении могущие образовать, как видно, довольно внушительную и запутанную конструкцию, а так же обода для винных бочек, скобы для строительства, библиотечная лестница на колесах и мелкая кузнечная утварь. Одного взгляда на Орию и её войско было достаточно, чтобы понять, что ей чьи либо тайные, а так же явные и внушительные приказы и повеления были безразличны до той степени безразличия с какой полюса земли взирают на попытки их открытия и прохождения. Её нога ступила в сад и над Москвой разнёсся страшный крик, который мало кто ожидал даже от такой страшной старухи, проникающий в уши всякого и парализующего всякое движение». Была третья, для расследования деятельности террористов бесполезна. Обнаружено Лукианом Карловичем в литературном альманахе «Полярная звезда» за 1824-й год. «Сие обозрение будет начато мною с заявления, которое должен прочесть и понять каждый, кто читает и понимает. Я, Пётр-Самсон Бестужев-Дарский, не желаю ничего обозревать и уж менее всего я желаю обозревать какую-либо литературу. Увольте. Прошу вас всех, увольте меня от этого. Никакие повести и драмы не возбуждают моего любопытства, что бы я их читал, да ещё и что-то там понимал, в чём-то там разбирался и остепенялся. Да ещё и связанные с ними события. Вот брат говорит, поезжай в Англию, там родился какой-то Уильям Коллинз, который ещё ничего не написал, потому что ему только полгода от роду, однако в своё время напишет и ещё какое, и было бы не худо уже сейчас подчеркнуть, что наш альманах его заметил и выделил, и отнёсся к его литературному дарованию (явленному уже в шесть месяцев), как к выдающемуся и экстраординарному. Бессмыслица. Опять же, едва я только отбоярился (прошу прощения, да другого верного слова не подобрать) от этой треклятой Англии, где туман ещё хуже чем на Хитровской площади, у нас площадь, а у них под ним вся страна, а может это они его к нам и завезли, так вот, едва я только дал понять, что ни в какую Англию, разумеется, не поеду, так тут новая литературная напасть, от них прямо некуда деваться, когда служишь в этаком как сей альманахе. Спросите меня, что может быть хуже Англии и я вам отвечу. Место под названием Мессолунги, расположение которого вам не укажет даже самый толковый географ. Разве что президент Французского географического общества. Он, покопавшись в своих картах и секстантах, возможно и скажет вам, что это место находится в ещё более причудливой и отвратительной и даже абсурдной по звучанию своему точке Османская Греция. Да я когда услыхал, что должен буду ехать в Османскую Грецию, раз уж мне не хочется в Англию, подумал, что редакция таким образом намекает мне, что я должен совершить над собой самоубийство. Османская Греция, подумать только. И что же влечёт меня в Османскую Грецию, в место её под названием Мессолунги? Разумеется, известный скандалист и пьяница лорд Байрон, который только в подобном уголке земли и мог скончаться. Немного поразмыслив, я сказал, постойте, а в какой связи состоит помянутый лорд и предмет исследований и публикаций нашего альманаха? Так выяснилось, что этот Байрон помимо всех своих похождений и эскапад был ещё и литератором, сочинял какие-то поэмы и считался английским поэтом-романтиком. Я спросил у брата, если английский поэт-романтик почил в Мессолунги в Османской Греции, продолжает ли он считаться таковым, однако же брат только странно посмотрел на меня, как, бывало, смотрел на Григория (не знаю его фамилии), который служил у нас наборщиком. Отбившись от Англии, я с новой силой вступил в бой против Османской Греции. И вновь победа за мной, хотя, возможно, я и использовал против брата запрещённые приёмы. Однако на войне как на войне. Кто это говорил? По-моему какой-то китаец. Однако к делу. После Мессолунги я получаю новое задание, которое не требует моего присутствия в самых поганых уголках земли. Хвала небесам, в джунглях Африки в этом году не родилось ни одного гениального в будущем писателя, не то бы мне точно суждено было там оказаться. Более того, брат давеча представил мне список литераторов которые должны будут родиться в следующем году и которых не худо бы было отметить в нашем альманахе. Какие-то Игнатий Цингерле, Перегрин Обдржалек, Василий Водовозов и, та-да-да-дам, звучат фанфары, Бернардо Гимарайнш, каковой и ожидался где-то в джунглях Южной Америки, как будто его маменька и папенька читают мои самые скверные мысли и норовят воплотить их в жизнь. Ну да я не привык брюзжать наперёд, может ещё и обойдётся. Ну так вот, о задании не требующем отъезда из Петербурга. Тоже тот ещё абсурдный кивок. Послушайте только его суть. Североамериканский сочинитель Вашингтон Ирвинг в этом году опубликовал книгу „Сказки путешественника“ и в связи с этим мы собираемся выпустить в нашем альманахе обозрение его рассказа четырёхлетней давности „Легенда о Сонной лощине“. Нет ну каково? Где логическая связность данных происшествий? Ладно, я уже устал спорить с братом, однако и читать эту легенду, да ещё и на английском, который я малость подзабыл, а значит нужно будет то и дело листать этот пыльный словарь, не очень-то собирался. Но обозрение его представить был должен. Отчего бы то, что я уже написал выше не может служить таким обозрением? Кто ещё, скажите на милость, у нас в России читал эту легенду о какой-то там Сонной лощине? Ну вот и я считаю, что развести побольше воды, набросать несколько расплывчатых фраз вроде: „данное произведение без сомнения служит примером всем англоговорящим народам, однако для русского обывателя его степенность устаревает“ или „кто как, а ваш покорный слуга теперь не сможет терпеть сонливость и ни в жизни не поедет охотиться в какую бы то ни было лощину, даже если там соберётся целый табун кабанов“, или „разумеется, Вашингтон Ирвинг известный литератор, заслуживший честь почивать на лаврах самого высокого свойства, однако же его „Легенда о Сонной лощине“ оставляет чувство некоего недоумения и даже недоразумения понятийности“, или „что это вообще за место, Сонная лощина, написал бы, я понимаю, про важные человечеству места, про Османскую Грецию для примера, или, если имеешь пристрастие к провинции, так про Орёл или Одессу“, одним словом напишу что-либо в подобных выражениях». После сидения в читальном сыщики едва не совсем ополоумели и соскучились по, потому то, сделали дальше, не должно странным.

Казалось странным, Герардина возится с ними, вводит в свой комитет и берёт на заседания, ещё выездные. Может не столь странно Вестфалии, весьма Монахию, чуть менее, всё равно весьма и весьма, Альмандину. На другой день после выездного, полагая, вчера изрядно Трансваалю, теперь выбьется едва не на первые позиции, батолиты в одном из дворов выколотой обсудить сложившееся. Затеваются странные дела, Вестфалия. Я подслушала разговор отца с Герардиной и оказалось, всё не так, как нам. Этот негласный комитет на подозрении у Мясницкой части. Ты, Вестфалия, всегда была склонна к суждениям излишней продолжительности, Альмандина. Пожалуй было бы лучше для дела, если бы ты пересказала нам, сколько возможно точно, этот разговор, который происходил где? Подруги на растасканной поленнице, остались самые негодные для скармливания. Вокруг бегали две малолетние алюрки, нанюхавшиеся антрацита. Около десяти или одиннадцати. Почти раздеты, на разных местах тел с неправдоподобно развитыми грудями, сосцы проглядывали сквозь дыры, намотаны тряпки, не чувствовали. Разумеется в гостиной, Вестфалия. Где ещё могли говорить отец и Герардина? Тоже пофыркали. Он явился со службы в позднее время. Как будто он у тебя является в какое-то другое, Альмандина. Так вот, явился и сразу в гостиную пить коньяк. Оттуда вызвал Герардину. Отчего мы по сию пору не выдумали ей прозвища? – Монахия. Прозвища? Ну называем мы её постоянно Герардина, как-то напыщенно. Гувернантка ещё напыщенней, да и глупо. Ха-ха, одна из пробегавших рядом проституток, гувернантка, ха-ха-ха. Ну и какое ей подойдёт прозвище? По мне так ведьма, Альмандина. Если и ведьма, то не такая простая. Ты когда-нибудь видела ведьм, которые учреждали комитеты? – Вестфалия. Ну и как называется непростая ведьма? – Монахия. Колдунья, пробегавшая мимо вторая, силилась настичь первую, так и заливающуюся. Колдунья, ещё хуже чем гувернантка, Вестфалия, к выбору прозвища более щепетильно из, решалась её гувернантки. Давайте звать её Салем, Монахия. Что это ещё за Салем? – подозрительно Вестфалия. Одна из проституток упала лицом в снег и стала шумно втягивать, очевидно полагая, Господь насыпал ей целый двор антрацита. Там живёт очень много ведьм, пожалуй что и колдуний. Или раньше жило. Хм, Салем, по крайней мере звучит коротко. И никто сразу не догадается о ком речь, Альмандина. Ну так и о чём болтали Салем и твой отец? Вторая проститутка лежащую на спину, уселась ей на лицо так, обмотки скрыли, привставать и опускаться, силясь попасть в рот сильно отвисшими половыми. Вестфалия в ту сторону гнилым из дровницы, не исторгло из двора. Отец говорит, как давно действует негласный комитет? Салем отвечает, мол, тебе какое дело. Тот помолчал и сказал, дело появилось в Мясницкой части на столе у пристава. Она уточняет, в смысле бумажное дело? Отец молчит, но я полагаю, что в это время он кивал. С чего к нам такой интерес? С того, что вокруг шныряют эти сыщики, которых опосредованно нанял Петербург и по петербургским же делам, которые, отчего-то, свершаются здесь. Это что же за дела? Что это за дела даже пристав не знает. Да пристав-то знает, только тебе не говорит. И у лечебницы они бывают слишком часто. А, значит постигают ваши делишки. Твои тоже скоро постигнут. Нет, уже не твои, а наши. Это ещё почему? Потому что в моём комитете на должности ответственного секретаря состоит твоя дочь. Вот ведь паскудина, вырвалось у Альмандины. Вестфалия покивала с умудрённым видом, уже обдумала поворот. На дырявую галерею с внутренней дома, во дворе они, пьяный мужик, кидать в проституток снежками, материал с дощатого галереи. Снег совершенно не, изрядный мороз, неубедительные, странной, по большей в воздухе. Ну а отец и говорит, сколько она мне рассказывала, эта должность у вас сменная, каждое собрание секретарь всегда иной. Так значит ты расспрашивал её об этом? Не только расспрашивал, но и читал стенографии ваших собраний. В её иероглифах даже я ничего не могу понять. А я, как ни странно, понял. И что же ты понял. Что вы что-то затеваете в выколотой окрестности. Кто это мы? Ты и… И кто, и кто? Я бы не хотел называть его имени. Ну тогда я назову. Я и Изамбард, ты это имеешь в виду? Да. Его имя упомянуто в том деле, которое лежит на столе у пристава? Возможно. Мне следует знать точно. Я не твой осведомитель. Ты мой племянник. И что? Если ты пересказываешь точно, то мы наглядно видим, как она перехватила инициативу, Альмандина. Или это тебе так хочется и ты так изображаешь, а Вестфалия? – Монахия. На галерее убедившись в неосновательности снежных притязаний, решил проституток лично. Подошёл к лестнице, поскользнулся на верхней и с грохотом и бранью на мате и арго-ж вниз, затих, вполне, переломав. А Герардина и говорит. Ты знаешь Лукиана и знаешь, кто таков его спутник. Если честно, то кто таков его спутник верно не знает и сам Лукиан, как я полагаю. Верно, не верно. Достаточно знать, что он может по одному взгляду на тебя оседлать взаимосвязи и нагнать в них жути. И Изамбарда с хозяйкой дома, где квартирует лечебница и вообще кто такая это хозяйка. Кто такая хозяйка не прочь узнать бы и я сам, быстро вставил тут отец. И то, что затевается в выколотой, продолжила перечислять Салем, и шалости настоятеля и вообще все ваши и наши московские свершения. Тоже мне, свершательница, Альмандина. Проститутки к телу мужика, обобрали и побежали в сторону рынка. Поэтому я и хотел бы знать, что вы затеваете? Я вижу по словам, вылетают из твоего рта, они с оттенком лжи на окончаниях и приставках. Опять твои хитрости. Да, это значит, что ты лжёшь и знаешь, что мы затеваем. Знаю, что это аукцион, однако не знаю подробностей. Какой идиот умудрился предположить, что это аукцион? Это аферистическое ограбление, понял, и передай всем в своей Мясницкой части. И пусть твой пристав Караулов напишет на деле, которое он завёл на мой комитет «Дело аферистического ограбления». Ты точно расслышала, аферистического? – Альмандина. Точнее точного из точного. Значило, очень точно. Что это значит? Видимо какое-то ограбление, только очень хитрое. А может такое, какие обыкновенно совершает Изамбард. Он-то уже не может себе изменить, потому что сразу потеряет славу и репутацию и никто не станет ходить в его «Воинбург». В него и так никто не ходит, потому что он в «Утюге». Кое-кто в него ходит, Вестфалия задумчиво. Да не о том речь ведётся. Ты вспомни, как Изамбард ограбил почтовый вагон? А я никогда и не знала, как он его ограбил, так что припомнить не в силах. И не знаешь как он ограбил студентов, устроив свой Межевой? Об этом что-то от отца, но в очень размытых. В таком случае не вредно бы тебе было. Не знаю, есть ли у нас на это время. Было так. Изамбард выстроил ответвление на железной дороге, по поезд из Москвы в Нижний Новгород, вёз поволжскую почту. Ответвление не только в сторону от основного полотна, но и под землю. Он с подельниками выкопал глубокий тоннель с очень крутым, не действовали тормоза поезда. Перед самым на ответвление, один из подельников Изамбарда над составом и отстрелил соединение почтового, шёл последним, так, остался на основном полотне. Состав вошёл в тоннель, парализовало машиниста, да и что мог предпринять. Скат в тоннель очень, поезд на нём большой, выкат значительно, куда более полог и по закону инерции поезд наружу, подельники закрыли ходы в тоннель с обеих, наполовину разобрали ответвление. Так среди чистого стоять неспособный к движению, только половина дела. Сам Изамбард подступился к почтовому. Извлёк всё содержимое, составляющее письма и посылки, переменил на иные письма и посылки, шайка заворачивала дюжину дней, готовясь к. После вагон отогнан на ответвление, только и хватило, на длину, шайка поджидать следующий, в южном направлении, через Орёл, Тулу и Солькурск в Одессу. Побуждения к скорой, не значащейся в маршруте, шайка для машиниста локомотива едва тронулся в. Забирались в его поприще, ломами по механизмам, песок в сочленения, скрипели и дымили в смотровое машиниста, видимость, дым из трубы валит противоестественным. Машинист подозревать неполадку, мечтать о скорейшем Тулы, мог бы заняться со всей охотой, привлечь к тульских служащих железной, Тулы пока не. Впереди прогремел, намеренно люди Изамбарда. В голову машиниста сразу явилась, взорвали железнодорожное полотно или мост на пути следования. Начал сбавлять, сам, объятый сильнейшими и сомнениями бросился искать карту железной, сверяться, нет ли по их моста. Таким пропустил стоящий по левую почтовый с заменённым содержимым, вскоре вообще, хотя до такой хода не. Посодействовали люди, выпустили из нескольких поезда купола из ткани, сферы монгольфьеров, набрав, остановили. Другие люди вкатили почтовый обратно на путь, прицепили к. Содержимое себя по сию, однако, возможно, выявление не широкой огласке, ещё возможно, часть большого Изамбарда по всеобщему, почтовый содержащий неизвестно, неизвестно на каком пути, ещё понадобится. А что учинил в Андрониковом монастыре? В один день настоятелю поступил акт хлопотания постричь в монахи и принять в братию одного хорошего. Поскольку прошение от верхних церкви, воспринято удовлетворительно. На другой протекция ещё одному хорошему со схожими и в схожих, на сей от чинов ещё более. Настоятель счёл совпадением, помолился, постриг в монахи ещё мирянина. На третий в утренней почте подобное по содержанию и сути от одного из статских, влиятельных в распределении денежных казённого. Третий хороший в монахи, прибился к первым двум, старательно и прилежно обычаи и заведения монастыря, истово Господу. На четвёртый, не делая никакого, протекция ещё одному весьма положительных, так же желал постричься в, вступить в братию Андроника. Настоятель и здесь не смог, да и зачем ему, столько влиятельных должниками, сел писать одному из, для увеличения казённых отчислений обители. На пятый с вечерней почтой (почти весь день настоятелем в спокойствии) прошение свершить ещё один, принять в Божье стадо заблудшую, желающую покинуть. Шестой не привнёс никакого в рутину. Прошение, постриг. Седьмой. Прошение за двух, постриг двух. Настоятель начал что-то. Если мог, подобно аль Рашиду переоделся монахом, разговоры в кельях и молитвы в трапезной, однако он не, следовать выдумкам мусульманина, личностью слишком приметен, знаком почти монахам. Восьмой, первый из просящих, с началась вся истовая, ещё одно, в самых любезных и почтительных принять и постричь в ещё трёх «испытавших всякий своё несчастие». Настоятель стрижёт и боится просыпаться на следующий. Кельи обители переполнены. На девятый исчезло восемь монахов. Не новоявленных, исправно следовали слову Божьему и распорядку обители, из старых, двое из постриг при отце нынешнего. Кроме пришло от ещё не участвовавшего в протекционных прошениях, действительного тайного, принять пятерых. Настоятель, вовсе не понимая что, принял и велел своей личной монашьей страже стеречь территорию втрое обыкновенного, не смог попасть даже Иисус, если начнётся второе, не смогла покинуть даже капля, неосторожно с кадила. На десятый исчезла монашья стража в составе восемнадцати и ещё двенадцать послушников. Настоятеля помалу окружать незнакомые лица. В десятый прошений принять кого либо не, обрадованный обстоятельством, вдохновлённый на перелом сложившегося, в ночной дозор всех до единого недавно принятых, насчитывалось шестнадцать. Наутро ожидал их повального, ничего такого не. Назначенный стражи отчёт, в, за время несения ночного никаких попыток в обитель либо оную не. Настоятель с кислым, только ушёл, бросился монахов. Как-будто все на, однако чувствовал, провели, произошло необратимое, кругом не тот Андроников монастырь, уповают верующие всей Москвы и всей империи. День писем с прошениями, тех не, выбило из колеи ещё. Теперь всякое время слонялся по от духовного к трапезной, от трапезной к усыпальнице Лопухиных, от к белой стене, проверить, крепка ли, от белой к церкви, от церкви к башне, проверить не покосилась ли. Лица встречаемых как и подобает братии суровы, вглубь себя, если не вглубь, вовне, в сторону Царствия небесного, свершаемых им благостей, губы всякого бормотали молитвы и все мирские вроде колки, таскания и чистки, исправно, перестали кляузы и жалобы. Настоятель не знал что и к чему. Такого никогда. Так себя в обители, не имел сподвижников, приближённых и доверенных, предпочитая всё в своих, всем самолично, не к кому теперь. На третью ночь подобного проснулся от нестерпимого барабанов, звука едва не самого возмутительного (после труб страшного суда) для стен святой обители. Вскочил с постели, к окну настоятельских во двор. Луна сквозь мороз. На площади перед Архангела Михаила, вице-чемпиона агиографических, безликие из-за тьмы и расстояния в чёрных рясах и клобуках, не полагались, в позицию сложного сигила, для вызова весьма сильного, поднаторевший в оргиях настоятель сразу. Так и знал, готовится, только теперь, все монахи подменены в ночь когда новичков в дозор. Настоятель себя не от гнева, вниз не облачившись соответствующим, а ведь, возможно, предстояло встречать. Может не особенно в сие, сам столько во время оргий силился хоть завалящего чёрта, никто никогда не, делегации цвергов, надоело терпеть оргические завывания над головой, решили их. Цверги не из клубления серного, в обилии курился на, из какого-то подземного, постичь до конца не в силах и старший архитектор мира, статский советник Рогволд Филиппович Шпоник 1788-го рождения. Двери настоятельской обители, запирать вправе настоятель, разумеется. Бросился к окнам. Все первого деревянным щитами между землёй и стеной увесистыми. Во втором окна, кроме, законопачены на зиму, вполне, прыгать не станет, неплохо изучили. Возвратившись в покои стал сигилу, силясь понять, кого ей можно. Бафомета, Астарота, Маммону, Пифона, Чёрного дворецкого, Проклятого семью крестоносцами, Асмодея, Повелителя чёрных тапиров, Лифляндского викинга или Альтаира особенного? Сам настоятель никогда могущественнее Отца морозов, прочих хорошо. Не вполне верно тогда, ничего из оргий не, припоминая какие морозы сковали в эту шестьдесят пятого. Проклятые барабаны не. Настоятель плюнул, перекрестился по привычке составленной ещё в семинарии, отправился спать, на голову банную шапку, укрыв подушкой, как-то во дворе вакханалию. Тайным настоятелем Андроникова Изамбард. Чего стоит участие во всемирном кассельских колбасников, организовал единожды покинув выколотую.

Без большой лучше более не покидать выколотой, отстранённо Зима не лёд, за чертой с ног уязвимость. Кроме, из полезного, имена полуфартовых. Голубь мира, Бычий пуп. Скорое отбытие, на очевидный цейтнот, откладывалось. Голубь мира на Пустую, пред как им на санях, возвратившись, совещание, решили ненадолго. Небольшие на перемену силовых и властных. Жара не жара, а жабры ноют, между прочим Зима не лёд. Ты кабер верхний и кабер нижний сделал? – на него Голубь мира, не обращая на предыдущие. Зима не лёд так и, интересен ограбления. Чё ты салазки на меня мастыришь, ты профитроль, коли лязгу точишь. А ты к ябедной матери пойди, она тебе профитролит каким я кабером брал, Зима не лёд разбитым. Затеял, добыть отчего полуфартовые на соскок не встают. На снегу холодно, коченело всё, для освобождения сноровка. Вязали крепко, у Зимы не лёд припасено, сработать. С Циклопом в овечьей шкуре уговорён особенный словесный, соединить. Что-то у меня обушинский хребет колет, не поскребёшь? – Купидон с тремя крылами. Агалчить не стремаешься? —вид, всё понял, Голубь мира, Зима не лёд прекрасно, так из только ушлости, верно не зная затевают или. Авыло, увесисто Бычий пуп, к себе Голубя мира. Зима не лёд поочерёдно с каждым своей, дугой, сложенные сапоги к завязанным за спиной. В рукаве Каролина Ивановна. Выпростал, шар сапогами, вместе с цепью. То же Циклоп в овечьей шкуре. У Спицы в ловких пальцах, сколько Зима не лёд, Каролины Ивановны не, взамен под себя ноги, к прыжку. Купидон с тремя крылами наготове, пользуясь щипача-марвихера, уже от пут, так же выпростал свою. Полуфартовые у саней насторожились, озирать затеваемое. Зима не лёд на спину головой к Купидону с тремя крылами, сильно живот, зажатую меж Каролину Ивановну. Поймал, показав полуфартовым освобождённые, тут же, отвлечь, жонглировать двумя Каролинами Ивановнами, устроив, цепи, вслед за шарами, красивый точный. По примеру Зимы не лёд свою Каролину Ивановну Купидону с тремя крылами Циклоп в овечьей шкуре. Не прекращая шар в своё, вывёртывать с тремя. Полуфартовые за с приоткрыванием. Три Каролины Ивановны в воздухе извилистые, вот-вот сплестись многосуставчатыми, всё не. Помалу изменилось, три хвоста в пальцах Купидона с тремя крылами, шары, над головой, столь скоро и заманчиво, даже Зима не лёд. Хорошо, Купидон с тремя крылами проделывать не глядя, не то бы и он и ничего бы не. Свершён сильный, одна Каролина Ивановна со всей в зубы Бычьему пупу. Вмазалась с хрустом, сразу вся магия замысловатого, не требовалась. Вторая Каролина Ивановна в лоб Голубю мира, полежать со своим. Размах третьей помалу погасил, товарищи по лихим освобождены, в рукав. Незамедлительно полуфартовые, в себя со скрипом открываемых в Чертковской. Погружены в сани, Купидон с тремя крылами, Циклоп в овечьей шкуре и Спица в ловких пальцах на скамьи, ноги на лица полуфартовых (попихаться, одного не вполне для четырёх), Зима не лёд на козлы, озябший конь, движению, резво в сторону выколотой. Все хрусты спущу, все хрусты спущу, Зима не лёд всю дорогу. Оказавшись в родном тумане, с облегчением. Полуфартовые грызли подошвы, недостаточно времени. Зима не лёд сани возле дома Ярошенко, в одной из. Была ночь. Неожиданно оттепель, подкрепило туман. Я все хрусты спущу, изнутри крик. Циклоп в овечьей шкуре испариной, не умея понять, происходит. Зима не лёд наружу, на козлы, во двор ночлежки к подвальному скату, его дверь. Спица в ловких пальцах (не вполне знакомый с обыкновениями и кавернами злобы Зимы не лёд) сообразил, нанял пыточную. Полуфартовые в один заход отнесены в узкое подвальное с факелами по стенам и арсеналом, пусть ржавым, по большей, не утруждались кровь и кожу (пожалуй один из редких, снятие человеческой кожи желательно), разнообразного, в выколотой много охочих, разбирающихся и гурманов. Нанять пыточную дорогим, но, в то же, такая безысходность, по иному не. Бычий пуп страдать на дыбу и пока в покое, Зима не лёд Голубем мира. Усажен на стул, конечностями к его конечностям, слит воедино с стальной плотью, страдал, получается, стул, в лице Голубя мира часть снабжённую нервами. Стул страдал и корчился, если ноги не привинчены к каменному, бы переступал. Когда Зима не лёд Голубю мира под ногти квадратные, стул медленно ржавчиной, вырывал зубы клещами, стоящий наготове Циклоп в овечьей шкуре тут же крошил молотом, стальные опоры стула подгибаться внутрь. По стенам плесень, капли растопленной факелами наледи. Окон в темнице не, одно зарешёченное, под самым, могли бы и. Спица в ловких пальцах и Купидон с тремя крылами не в, на куче соломы в углу, дуя на замёрзшие. Через час или около Купидон с тремя крылами уснул. Когда Зима не лёд сдирать кожу со ступней, зажимы стула от боли сжиматься, доставляло новую, ничего не мог с физиологией. Бычий пуп на дыбе затих, до подвывал, к утехе Зимы не лёд роняя воровскую. Циклоп в овечьей шкуре периодически ворот, изломанное повыше. Зима не лёд выковыривать Голубю мира глаза, стул жёсткость спинки и угол, с сидением, со ста до ста пятидесяти трёх геометрических. Зима не лёд, совсем от крови и мучений, молотом, Циклоп в овечьей шкуре крошил зубы, ломать рёбра, стул малость оковы, спинкой до ста двадцати, не в последнюю, Голубь мира некоторое не мог дышать. Бычий пуп неожиданно на арго-ж, задёргался, себе ещё большую. Зима не лёд отбросил молот, спиной о стену, медленно сполз. Спица в ловких пальцах проверить коня и сани, оставлен знак воспрещающий кражу, кровавую за оную, иных окрестных могло не и такое. Какие-то в начале зимы в будку, вынесли самовар, нахезили на полу. Сани, начертан охранный, на месте, коня не, в землю оглобли припорошить начавшийся. Обыкновенная, законник Канцлерского назвал правовой увёрткой или юридическим лукавством. Спица в ловких пальцах сообщить о скверном, спустившись в подвальный, обнаружил, дверь в пыточную в оборот, помещение за той в осаде. Внутри каземата первым неладное Циклоп в овечьей шкуре, не раз возможность определить, питал неодолимое к осторожности. За Спицей в ловких пальцах запер из привычки, особенно не задумываясь, хотя всего на две. Когда Спица в ловких пальцах малость, подошёл к двери (Зима не лёд продолжал у стены, к нему только помалу ровное, Купидон с тремя крылами спал, во сне вытянув, выдвинув вперёд изрядные соломы, Голубь мира слитый со стулом истекал, Бычий пуп всё тише, в забытьи, либо ловко об), осторожно, более за стеной, на четвереньки, медленно заслонку нижней смотровой, на пояса. Резко вставленное в щель едва не последнего, успел отпрянуть и затворить пользуясь, остриё (толком не разобрал, что такое) обратно. Циклоп в овечьей шкуре сообразил, не хотят показать всовывали, иначе не было отозвано столь, мешая вполне оградиться от внешнего щелевой, как понял и Спица в ловких пальцах, тихо во тьме коридора на нижней лестницы, за поворотом, существа с другой коридора, мог куда угодно, хоть в переднюю Зоббурга. Когда торопливо по лестнице и безо всякой за угол, не готовился кого-то, а, быстро отпрянул, рефлексом, прекрасным образом у всех, хоть три на Сухарёвке, Спица в ловких пальцах ещё и лазил в башню. То, успел разглядеть, муравейник, матки надели промокшие плащи, облепили холм со всех. Доротея Фиманн гигантское мотовило, могло погубить пряху и её мужа, эрцгерцогиня Мария Терезия ком, составленный из товаров, ввозили в Тироль, дочери Сэмюэла Пэрриса того, колол их булавкой и не давал слушать проповеди, хан Кучум так себе лунный календарь, на месте Ачинска, некоторые корейцы форму пыли, поднялась в месте военного их феодальных группировок, Лжедмитрий I так реакцию тела на переход в католицизм, вьетнамцы форму отверстия от падения династии Маков, жители Вильно процесс преобразования иезуитской коллегии в университет, околоточный Рудников то, однажды видел в тайном подвале «Каторги», по надобности спасения одной, принадлежащей Лохматкину, Готлиб Салем нечто, однажды во втором его московского, протестанты-дессентеры так себе Божью кару, обрушится на них, получат доступ к должностям актом о религиозной терпимости, французы подобное, в лавках первую «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса в переводе Сезара Удена, первые заключённые Иргенского острога фигуру главного, утонувший во времена Иисуса юнкер медленно тонувшую, распластанную водами плащаницу, Филипп де Коммин обыкновенную желудочных извержений Карла Смелого, птицы, прочь от поля битвы очертания Амброзианской, призрак птеродактиля, подниматься до высот стратосферы, съёжившееся в отсутствие Асбурга первое, Циклоп в овечьей шкуре не знал что и, ничего не успел рассмотреть, через какое-то на глаза картина исторжения из реки утопленника брандмейстером, вспомнит, цверги утаскивают трусливых. В сани пришлось. Между оглоблями Зима не лёд, требовалось, Купидон с тремя крылами, выспаться и восстановить. Поначалу план в номера «Острог для мягкотелых», в выколотой неподалёку от воспитательного дома, после произошедшего иное, основательно на дно, сколько глубокое, вызнавать последствия. Избирая предполагаемые схрона (на ходу Зима не лёд и Купидон с тремя крылами суждения во время кратких и по ходу (изменялся четыре раза)), между в иную губернию, ночлежкой на Сухарёвке, системой Воронцовских пещер, буддийским в Тибете, принимают всех, Одесскими каменоломнями, отчий Спицы в ловких пальцах, как оказывается. Ко мне можно, безразлично Спица в ловких пальцах. У меня не станут. А где это у тебя? – тяжело Зима не лёд. Да далековато отсюда, Спица в ловких пальцах. За Миусской заставой. А там кто ещё харидавит? – Циклоп в овечьей шкуре. Да мамка, бесстрастный. А как же мы с ней? Да сладим. Купидона с тремя крылами время от времени Циклоп в овечьей шкуре (изрезанного жизнью Спицу в ловких пальцах решено от упряжи вовсе; рвался, однако с большой вялостью), Зима не лёд бессменно, опустив, изыскивая в бездумном упорстве. Снег шёл мелкий, не изображавший хлопья, как могло, сказано о потеплении. Потепление случилось, однако же… сказать, природа многодневную кампанию по введению в Москве и окрестностях камерного потепления. По ночным улицам и после по тракту медленно, с упорством ледокола «Пайлота», удлиняя не навигацию только, а собственный жизненный путь, на несколько или лет. Перед глазами Зимы не лёд плавиться и сиять. Неизъяснимые атмосферные перемены, понижения и взлёты всяких известных только приват-доцентам Межевого показаний, сшибка температур, опускание розы ветров и насилие над ней там, куда опустилась, кислород Земли на свидание двуокись атмосферы Ио, Джозеф Пристли с того света к жизни силы физики электричества, серия катастроф в стратосфере, исход флогистона из выколотой, апокалиптическое настроение корпускул эфира, выдуваемые из носа сомнения Геогра Шталя, бунт подопечных полидоксии, качание многих с ртутью, раскачивали всё сущее, обратный прорыв тропосферы ледяными иглами Вафтруднира и Ангрбоды, несогласие друг с другом фронтов воздушных масс, разыгравшееся воображение люминесценции, отторжение барометрических формул, расхождение птиц и призраков в нивелировании, всё чаще уверения в повсеместном существовании лимба, апология барического градиента, незримая циркуляция всего мира, бессилие силы Кориолиса и криптодифракция Гарибальди, виды, бывшие или нет на самом, напугавшие даже такого как Зима не лёд. Взирал и озирал с внутренней тревогой, с прилипанием к той отрешённости и внешним спокойствием, будто на тракте и должно нечто такое, его дело тащить с товарищами и добычей и не упасть в снег. Виденное Зимой не лёд некоторым образом, подопечные Герардины в «Пересыльном» или в любом из кабаков выколотой, иной природы. Не огненной, ледяной. По обеим обочинам тракта возникали снежные, образовывали фигуры, многим не умел именования, отчасти притупляло страх, иные точно из католической преисподней имени ксёндза Кондрусевича. Ведьмы (не ведьмы, старухи с очень длинными носами и подбородками) в лохмотьях в позах фехтовальщиц на мётлах, не более одного выпада в четверть, в длинные белые полосы мертвецы (может и не, потусторонние личности) соединялись по трое, узлы и захваты, крутясь и освобождаясь, снежные карлики подбегали к ведьмам, задирали подолы плащей, через тракт силящийся подняться из под снега хвост, не могущего оковы, всякий раз отодвигающегося когда сани. Двое странного выборных от сельских обществ (в одном заподозрить дьяка тайного приказа, в другом окольничего Новгородского разрядного полка) в судебном перед Кассационным департаментом Сената (третья инстанция после судебной Александра II), трепеща столь высокую, иной едва не на крик, заглушаемый кружением снежных и перебиванием. Убегающий от старухи с помелом снежный, путь мимо судебного заседания освящённого состязательностью, сочтён коллегией свидетелем, схвачен рукастым приставом (Зима не лёд принял за коменданта арестантской), отбор показаний. Живее прочих стороны процесса, настигающая карлика старуха боком к одному из судей, что-то на ухо, то на истца, то на карлика. Креслом председательствующего развёрстая пасть, хвост силился над трактом, то и дело подтаскивал под спину норовивший отползти язык, нетерпеливо поёрзывал на зубах, не могли проткнуть мантию и яд с них её не. Сани, влекомые Зимой не лёд и Циклопом в овечьей шкуре, так же какие-то картины миры, по крайней единственный выпучился, едва не вращался от изумлений, почти достигли переставшего отодвигаться, вместе с тем места, судебное, сколько Зима не лёд, предварительное. Ноги першеронов готовы на колыхающийся (стремящийся вверх, словно ударяющийся о невидимую, опускавшийся вниз, но только для свершения нового) длинный, исчез, давая, коллегия Кассационной молотками в одну, обозначая, дом мамаши Спицы в ловких пальцах. Должно быть, разглядев на лице Зимы не лёд некоторое, председательствующий счёл, не худо дать проводника, удерживаемый приставом свидетель соответствующее судебное постановление, впереди саней то и дело поворачиваясь и призывно взмахивая короткопалой с ледяными когтями. Сильно на цверга, фальшивым или квазицвергом, никак не могли состоять из снега и льда, в Зоббурге по большей царил, возможно, теперь Зима не лёд, и ледяное отделение, пытать трусливых не хуже. Иногда карлик экспедицию вперёд, толкал сани сзади, сопроводив до самого, наособицу, архитектпротиворечия, карлик первым в.

Противореча самой своей, Лукиан Карлович сбивчиво (всегда у него при тех, доходило до ареста) опровергая собственные, только данные опровержения, на всеразличные маловажные для дела, путаясь в терминологии арестных (назвав кандалы описью имущества), вещи не своими, запинаясь и не умея внятно свои и общего с Л. К., многоопытный агент третьего отделения Собственной Е. И. В. понимал, делал соответствующие. Помимо в совещании начальники арестных команд, двенадцать. Всё в Арсенальной Кремля, сыщикам как кабинет для дел нынешнему. Сыскная операция, предусматривающая некоторое арестов, собраны команды, назначены начальники и в Арсенальной, прямой на стену Кремля, совещания, смотры и консультации имплицитно и. Арестных двенадцать. Для более простого обращения с данными, сыщики всем условные, буквы и цифры. Лукиан Карлович предложил системы обозначения, войска Набопаласара крошили за гегемонию в Передней Азии. Арестные команды НО1, НО2, НО3, НО4, НО5, НО6, НО7, НО8, НО9, НО10, НО11 и НО12. Что бы путаницы с ними Л. К. разграничить чётные и нечётные, нечётные криптоНО. Группы следователей (Л. К. отказывался по-иному как вызнавальщики, Лукиан Карлович отказывался по-иному как следователи, поскольку между ними чаще Лукиан Карлович, здесь «следователи») норд 1, норд 2, норд 3, норд 4, норд 5, норд 6, норд 7, норд 8, норд 9, норд 10 и норд 11. Связные квазинордами от 1 до 9. Высочайшие связные – криптонордами от 1 до 15, слишком много московских чиновников знать о ходе. Компедибусы (как Л. К. лучше в точности не сообщать) обозначение НОхО1, НОхО2 до девяти. Пресс-атташе (для поддержания слухов в московских газетах) НОаО1, НОаО2, НОаО3 и НОаО4. Плакальщики (с НОгсО1 по НОгсО7) и казачьи отряды (с квазиесаул 1 по квазиесаул 6). В первый после выхода из библиотеки устраивалось на разной высоты, во второй выделили Арсенальную, ряд совещаний, инструкций, у подножия – ряд смотров, на третий аресты. Лукиан Карлович с биноклем на стену, обозревал, высматривая с докладом квазинордов либо криптонордов, решено в пользу расследователей, если квазинорды все при. Со стены иногда компендибусы, плели сети, если бы Лукиан Карлович получше кто из к какому компендибусу, прогнозировать арест того или. Поступали сведенья, вместе с Л. К., неохотно покидал башню, предпочитал схемы и логические склоняясь над бумагами в их, таблицы вероятностей и сверял с имеющимися прогнозами, после опять на стену, приманивал репортёров, сеточную авоську то с морковью, то со свитками, исписанными зашифрованными, с половинными кукурузы, торчали тайные, с бутылками, выловленными в разные у разных мира, мольбы о спасении, иные сообщения, с набором мало подходящих друг к другу, античные в миниатюре, ржавые части польских доспехов, во множестве в башне, подшивка «Нива», часовая кукушка с выдвижной системой, несколько серебряных с распятым. Из вышеперечисленного репортёры сумели морковью (и самой сетью), для операции важно внимание, приходилось время от времени подогревать. Первым подпоручика Леонтия Фон Кухта, по сию пору тайным владельцем доходного на Хитровскую площадь и участка под. Весть квазинорд 1, помимо (отогнав столь тщательно Лукианом Карловичем репортёров, соблюсти приватность передачи) подробности ареста. Подпоручик, когда к нему НО3, сосал кровь из жемчужного цвета женской шеи. На вопрос Лукиана Карловича где его (чтоб не повышать, сперва хотел спускать свои в записанном, репортёрам свитки и бутыли, вспомнилось совещание в доме выколотой, в начале главы, свешиваться пониже), квазинорд 1, будто в конюшне служб Андрониковского, лучше может норд 3. Лукиан Карлович не любил излишней инициативы, в строгих напомнил квазинорду 1, доставлять сведенья его, обязанность норда 3 вызнавать (мысленно обругал, пользуется выражениями Л. К.), где скрывается арестный. Устыжённый квазинорд 1 отбыл за получением новых. Из таких миниатюр арестная. Сверка прогнозов и таблиц, выходы на стену для с репортёрами, обозрения окрестностей, выслушивание докладов, дача корректировок. Вторым околоточного Лохматкина, сведенья у нордов после ареста и немедленного допроса Фон Кухта. В ожидании подробностей Лохматкина и описания человеческих реакций его на, Лукиан Карлович вновь присобрал, под вспышки магния стал со сколько возможно величественным обозревать в подзорную (намеренно, когда позировал для фотографической). Третьим (изначально знали местонахождение) брат ревностный келарь Андрониковского, понадобились квазиесаулы 1, 2, 3 и 4, ОНгсО1 и ОНгсО5, НОхО4, НОхО8 и НОхО9, не понадобилось ни одного норда. Квазиесаулы и ОНгсО сопровождали ревностного келаря по дороге в арестный, братия по тайному наущению настоятеля из этого крестный ход, на морозе такой пар, ориентацию птицам, на какую из крыш совершать. Квазинорд 2, квазинорд 5 и квазинорд 6, донесли, череда арестов после под стражей потомок-наследник стольника Емельяна Бутурлина, потомок-наследник Аграфены Львовой, потомок-наследник секунд-майора Фёдора Ушакова, потомок-наследница артиллерии капитана Фёдора Колтовского, потомки-наследники братьев Бобрыкиных Александра и Андрея, сын надворной советницы Екатерины Богдановской. Как полагал Л. К. все в одном, именно во флигеле у Екатерининской больницы, все семеро сказали, собрались для учреждения новой богадельни, у следствия против более серьёзные. В середине дня, сыщики чай с бубликами, на обед отпущены репортёры, по возращении обещано спустить особенное, к Арсенальной Федот Рудников по вопросу вызволения сменщика. Нервически, дрожали громадные, беспрерывно мял, при этом заметно дрожание, видная кожа на лице трещинами, вот-вот могла начать неровными, не смотря на мороз, как видно сильнейшему жару, шинель распахнута, не вдеты в рукава. Вышедший к нему Лукиан Карлович, подобное положение и состояние, сообразил, от долгого отсутствия в выколотой и в тумане. Чем долее Рудникова не, тем в сильнейшую непригодность. Федот Иваныч, Рудников с трудом задирая взгляд на кремлёвскую, на Лукиан Карлович чай, выглядел хозяином положения. Лукина Карлович, тот. Лохматкина моего не отпустили бы? Нет. Да отчего же? Не ваше дело. Трещины на лице Рудникова расширяться, сильно гневался. Может я за него арест отсижу, а то у него смена завтра. Нет. Да к кому сходить надо, я схожу. Сходите к чёрту на рога, я международный сыщик и не должен во время чаепития принимать у себя всяких плакальщиков и ходатаев. У Рудникова отвалился нос, проворно в воздухе, положил в карман шинели. Сам, ничего не от гнева, вплотную к стене, ударил. Основание под Лукианом Карловичем, несколько чая пролилось, шинель на плечах. От гнева вторым кулаком. В стене две вмятины, украшенные кирпичным. Хоть Крымский мост себе на голову обрушьте, Лохматкина мы не отпустим, постаравшись безразличие в голосе, Прохоров, скрылся в башне, изрядно напугавшись. Навстречу Л. К. (столкнулись, можно, в дверях), по каким-то причинам происходящим. Вышел на стену, посмотрел вниз. Рудников глядя перед собой, оба кулака внутри стены, напитывала силой, как будто нуждался в излишках. Л. К. отвинтил крышку прихваченной из кабинета, вылил содержимое, стараясь на шапку городового. Это Кремль, здесь нельзя безобразничать, он Рудникову, в это стал тяжело задирать, когда в поле зрения вошёл попеременно сыщиками участок, уже пуст. С обеда возвращаться репортёры, сегодня сдали в редакции по два или три, в зависимости от борзописия отдельного, новых статей и признаний. Рудников их племя спиной, вытащил, в карманы шинели, никто дрожания и красной пыли, побрёл обратно в выколотую. Явление и нападение Рудникова несколько Прохорова из колеи, не успел репортёрам что обещал, расположение братии необходимо, решено спустить Л. К. Худ и тщедушен, в зимнее предпочитал подтяжки, соответствовало замыслу. Лукиан Карлович ухватил и со стены, репортёры внизу прыгать, достать до коричневых меховых сыщика, Прохоров всякий раз ловко так, подлетал вверх, когда, казалось, чья-то уже за ногу. Вскоре у Лукиана Карловича заныла спина, Л. К., разоблачённый из шубы, замёрз, так же штаны очень сильно в плоть между ног, подтяжки жалобно трещать. Удовольствие пришлось, Лукиан Карлович и без бинокля случайно, спешат два квазинорда, пока не ясно под какими. Л. К. вздёрнут на столь, едва не улетел на крышу Грановитой (пожалуй, всё-таки, эти немцы слишком хорошую резину), группа репортёров издала разочарованный. Разочаровываться долгое не, подоспели два квазинорда виденные, третий и четвёртый. Сбиваясь и другу друга, подхватывая невольно прерванный от нехватки воздуха, историю страшной коллизии, только тогда и, когда в операции многие, плохо между собой. Во время ареста микуловского ребе понадобилось пять свободных ОНгсО. Начали плакать ещё при компедибусах, даже ещё не появились норды, плакали именно пред тем крыльцом, из позже, после всех выявлений, должны вывести. Лукиан Карлович сильно нахмурился, подумал, либо виновна повседневная бюрократия ради бюрократии, которой, как будто, не стоит в операциях Третьего (как раз там стоит в наибольших. Однажды граф Александр Христофорович Бенкендорф, начальник III Собственной Е. И. В. резолюцию «преступные люди да будете вы удостоверены, что невинным жертвам вашей алчности проложен прямой и кратчайший путь к покровительству государя», велел разослать всем преступным людям империи, если не разослать, довести до сведеньях и новый порядок. Резолюция в V экспедиции отделения, толком не поняли, с ней делать, стали долго на цензуру, понять, не является ли новым изданием, разрешено ли сие сочинение, новое или уже проходило через них, не окажется ли обращение на публичных афишах, если окажется, дозволительно ли сие и прочее подобное. Потом, когда резолюция обошла экспедицию в три круга, какой-то чиновник переслал её во II. За дело с ещё большим, сличать со многими заведёнными делами сектантов, фальшивомонетчиков и раскольников, полагая, сия бумага не что иное, верное доказательство против одного из них, когда версия фиаско, решение проверить, не является ли запрещённым посланием из мест заключения, например с Зерентуйской, когда оказалось, не оттуда, верно отнесена к «крестьянскому вопросу». Никто, однако, не знал каким боком к нему привлечь, тогда решено произвести несколько экспертиз в I экспедиции. Первая показала, является сильным средством давления на «состояние умов», немедленно внесена во всеподданнейший доклад Е. И. В. Сразу отнесли к злоупотреблениям высших и местных государственных чиновников, выявлена причастность к срыву рекрутского набора в четырёх губерниях, неудачному исходу дворянских выборов и едва не к оскорблению царской фамилии. Кроме по прочтении несколько чиновников среднего и высшего звена опасаться осуществлять репрессивные категории в той мере, в обыкновенно привыкли их. Пока думали как поступить с сиим образчиком подрыва политики и веры, резолюция Бенкендорфа оказалась в IV экспедиции, там немедленно решительная свистопляска. Документ уже имел в Третьем дурную славу, здесь решено кое-что присовокупить к, после наконец-то ясна причина недовольства крестьян, протестных движений в ближних и дальних губерниях, неверность сведений о видах на урожай, столь скверного содержания донесений из действующей армии и с пограничья, увеличения контрабанды, самодурства на местах и отвратительного снабжения продовольствием населения. Выудив из документа какие можно грехи, начальник четвёртой, добрым знакомцем начальника третьей, предложил и ему. Тот взял, уже наслышан о дьявольском документе, поступившем в оборот ещё когда он ходил в коллежских асессорах, да и загадочных происшествий в его ведомстве скопилось достаточно. Ниоткуда группы иностранных шпионов, собрав всякие, какие только им занадобится сведенья, так же странно исчезали в никуда, объявляясь вновь в соответствующих ведомствах своих стран и всё там докладывая, будто им были известны какие-то воздушные коридоры и потусторонние миры. Сыскалась отгадка. Граф Бенкендорф умер, не дождавшись искоренения взяток и мошенничества в казне, его резолюция канула в недра архива), либо всех нордов поменять местами с ОНгсО. Один из компендибусов, расставлял для ребе, поскользнулся в замёрзшей, неловким движением расставил так, угодили норд 10 и норд 11. Бывший рядом НОаО 3 не смог удержаться от дачи комментариев, поскольку был НОаО, а не этими трудягами у подножия Арсенальной, многих о таком. Помимо трёх криптонордов, немедленно своим набольшим, о происшествии двое еврейских мальчиков, отношение к ребе, немедленно передали. Пока тот соображал своё, один из респондентов криптонордов велел сей же подать ему виновников оплошности, к месту действия выехало двое надворных советников. Норды всё высвободиться и так кричали (ловушка на поимку микуловского ребе, потому нордам нестерпимую), к ним безо всяких квазинордов на выручку какие были в окрестности компедибусы, именно седьмой и девятый, квазиесаул 4 и криптоНО 10 в составе. Большая свалка, пронаблюдали издали надворные, из-за возмутительности не решились приблизиться и учинить разбор, что там кто и в каких соображениях пребывает. Они тут же четыре доклада, своему и троим повыше, выслужиться. Хитрый ребе, пользуясь, прикинулся будто квазиесаул, постарался покинуть место под предлогом вызова помощи, один из криптоНО 10, опираясь на чутьё и опыт многих арестов, закричал, ребе может уйти, не имея в виду фальшивого квазиесаула, эмпирически и абстрактно. Квазиесаулы, компедибусы, квазинорды, НОаО и НОгсО возможный крах одного из пунктов (некоторые вообразили гнев Лукиана Карловича, на давешнем совещании настаивал, без свидетельств ребе всё развалиться и трети сегодняшних арестованных придётся приносить), усилили бдительность, высвобождать нордов менее яростно и более вдумчиво. Ребе не удалось, пришлось возвратиться в дом, вынашивая план через заднюю. Там в ловушку компедибусов, заранее. Лукин Карлович, о благополучном исходе арестной, не пожелал о кознях трёх начальников (уже можно включать в вавилонские НОтрО), отправился в кабинет свериться с таблицами (вместе с тем не выслушана любопытная касательно замёрзшей. Когда разошлись, явились монашки, кататься на прицепленных к ботинкам).

Разошедшись, продолжая доклад о деяниях, нельзя не о заговоре кассельских. Начиналось невинно, никто из тех, Изамбард втянул, сразу не подвоха. Многие корабли, поезда и дилижансы в то ходили в порты и на станции особенно, явилось в голову развести по миру ящики с фейерверками и Изамбард, прекрасно осведомлённый, высылать из выколотой множество писем, содержимое артели переписчиков, сам, порядочный фартовый, вряд ли вполне с алфавитами русским и латинским. Содержание писем не сильным образом, представляло осведомление о делах всеразличных хозяйств и служб, так же предложение приобрести новейшую модель машины для бега. Именем Карла фон Дреза, прилагался чертёж помянутой, краткое перечисление преимуществ. Почти никто из полутора сотен хозяйств предложением не, большинство не стало отвечать, порадовавшись, под окна не явился коммивояжёр с этой беговой в руках, лишь письменное. Изамбард в ход вторую часть своего. В те же хозяйства письма (устроить значительно сложнее, в данные и окрестные фейерверки уже, всякий транспорт туда менее охотно), уже не почтальон, какой-то злой дух, иначе не, оставляя письмо, убивал или похищал из работников хозяйства. Всякий фартовый, не спроси, не любил мокрого гранда и если была, избегал, однако Изамбард неудержим в стремлении прокидывать сквозь очко самые ловкие. Половину хозяйств сам, половину его люди, закончили приблизительно в одно (говорит о дьявольском Изамбарда находить дорогу). На месте каждого убийства или развороченной комнаты письмо, подписанное тем же, на сей с предложением купить не велосипед, а гигантскую, в письме «промышленной», мясорубку. Прилагался наглядный, в окрестностях хозяйств из исчезли, несколько таких, по преимуществу в лесу, не в чаще (с расчётом на скорое), близко опушки, со следами деятельности. Владетели хозяйств (задействована почти вся Европа и северные королевства, во множестве выпасали коров) впечатлены демонстрацией, к тому в газетах ряд публикаций относительно убийств и промышленных мясорубок, в самых тёплых выражениях покойный Карл фон Дрез, перечислялись его великие и достижения на ниве, в совокупности с происшествием в церкви Святого Панкратия в Вайдком-мур и публикацией повести «Кармен» Просперо Мериме двадцать назад, подвигло владетелей хозяйств на заказ. Изамбард всегда о выгоде, никогда не поступится в угоду эффекту. Владетелям хозяйств в которых похищены, предложено установленные поблизости, прочим ждать запчастей. Оплата по получении. Первые волнения, установленные в лесах и полях изъяты полицией, совершения расследовательных и процессуальных, хозяйственники, многие весьма крепкие, на своём. Их мясорубки, есть их мясорубки, хоть на кону раскрытие личности Лжедмитрия и одновременно виновника разрушения Вавилонской, так же правдоподобное предположение, кто Каспара. Зачастую в распоряжении владетелей хозяйств больший человеческий ресурс, в захолустных полицейских и околотках, с яростным возмущением приходилось считаться. Во второй половине владетелей, дожидались поступления промышленных, готовили деньги для оплаты, веский слух, детали давно, задержаны таможней, прочими безалаберными чиновниками, половина желает взятку, другая глупа и объята бюрократическим пламенем похлеще Третьего, возможно вообразить нечто более хлещущее, дождь во Вьетнаме, на земле Димена. В тех местах похожее на волнения, в то как Изамбард третью рассылку с таким ровно. «Мокрица, мойщик, могильщик, цветушник. Целый пассажир, а на блат подаёт, без сламу антихристу. Макокорж не Максим, он флатву не суздалит. Выемте, выемте, пониброчные вериги, да под носы залейте, чтоб пена не иссякла. Авыло, авыло, я не саратовская оглобля, чтоб по уно-преперцио кумекать и море агалчить. Взимайте всё и да невзимаемы будете. Личные секретарь Карла фон Дреза из его московского имения». Суть не смогли лучшие профессора русской во всех их евроуниверситетах, кроме подписи, бичом для несчастных адресатов. Почти все из сочли за угрозу, некоторые ей характер, надлежит немедленно завладеть уже поставленными промышленными и перечислить за те. Попугливее согласился и так, столкнулся, верно нигде банк и счёт по коему. За прочими трудностями замялось, вскоре к каждому из хозяйственников агент треста «Фон Дрез и соотношение сил», собрал положенную. Изамбард не дремал, не радовался достижениям. Взор на немецкий город Кассель, множество, по сути дела в них, оттого многие стада свиней. Как следствие в Касселе обедов и деликатесов вроде сарделек и колбас, витых и вяленых, сырокопчёных и прочих, описывать ряд нет. Однажды в Кассель огромный заказ на условиях полной, на все вышеперечисленные продолговатой. (Как видно автор данной к мясу и колбасе прохладно). Заказчикам, около дюжины (оттого не монопольного заговора) требовалось почти всё, на складах вяленого и недовяленого, недокопчёного. Все какие изделия упакованы и отправлены. Изамбард деньгами от продажи промышленных. Квазиреволюции, поднимали владетели мясных по всей в совокупности с отсутствием товара в единственном, нельзя парализовать мясорубками, обрушило рынок колбас и сарделек, в них повсеместно надобность. Продал ли тогда Изамбард свои сардельки? О нет. Половину по случаю на мандарины, вторую, вместе с указанными цитрусами на Хитров рынок, раздавать голодным и сытым. Самое трудное в плане рассчитать получение мясорубок теми из, у в полиции, касается второй половины, никакие таможенники не задерживали, устроено для видимости, там бучу. Кто ждал, доставили, помалу сдавала свои и полиция. Повсеместное рубление мяса, учитывая спрос на товар, хозяйственники сами за производство и продажу тем, раньше производил, продавал в магазины и лавки, коммерческая цепочка на одно звено, выросла цена, благодаря высокому спросу, почти никто не. Как всегда кроме. Будут прогадывать всегда. Всегда. Так вот, Изамбард, разумеется, ведь он фартовый выколотой, внутренние ножи и механизмы чем-то этаким (чем, не знали и сами смазчики), тайным воздействовало на людей, поедающих продукт, пропущенные через промышленные. Разумеется, действие не сразу, иначе Изамбард не считался самым ловким фартовым. Возможно никогда, возможно через определённое или при воздействии какого-то определённого, дождя из золы или лягушек. Такой почти над всей Изамбард при достаточных вполне. Нечто вроде потерянного почтового, может оба исхода двух связаны, однажды Изамбард к результатам, соединит воздействие, тогда точно нечто выдающееся. Страшно подумать. Где-то ходят тысячи, едавшие колбасу из промышленных, где-то стоит или с места на место почтовый, наполненный неизвестно, всё может связано и однажды. Не слышал в жизни страшнее и напряжённее. В день наставший после, после дня, несколько заседаний комитета помощи Трансваалю, батолиты вместе и по отдельности отчего-то очень с антикваром, дом обнесли, не держал зла, в обычное держал довольно много. Всё смутные подозрения, антиквар что-то такое, кое-кто знал, намеренно Герардине пустой, ожидал регулярных о её в связи с. Не показывала виду, заинтересовалась, действию химических, алхимических, криптоалхимических микстур и декоктов, не выявляли никакой линии или буквы. Показывала служащему Чертковской, сходный в бессодержательности. Как эти встречи. Первой Альмандина. Антиквар застал в момент, совокуплялось за плату в серединном ярошенковской. Кабинеты таким, участники блуда (могло не более трёх) не видели. Места в узких кабинетах, от соседних на несущественную толщину плетённых из лозы, на разных высотах устроены для помещения органов, чего бы то ни. Альмандина прислонена к одной, кавалер уестествлял из соседней. В третий кабинет, с иной стороны с тем, Альмандина, антиквар вместо уда к отверстию губы. Поначалу обрадовалась, не придётся обоих сразу, потом огорчилась, ввиду, не вполне отдаться серьёзному, могущему выгоды большие чем криптопроституция. Желалось бы узнать, как там обстоят наши дела и вообще все дела, антиквар негромко, не сбивать кавалера из дальнего. Всё как-то в одном ключе и отнюдь не подземном, Альмандина. Ценю твою склонность к метафорам, от женщин этого обыкновенно не ждёшь… Хотя… Словом желалось бы больших подробностей. Голова Альмандины покачивалась, на речи не сказывалось, в отличие от собеседника не утруждала приглушением, видно знала такое о своём. Пергамент она показала одному человеку в Чертковской библиотеке, но… Что но? Мне показалось, что она сделала это не намеренно, то есть не намеревалась изначально показывать, решила единомоментно. Ты говоришь о спонтанности, я понял. Что ещё? Ещё она со всё большим остервенением льёт на него всякую дрянь и химикаты. И к чему это приводит? Особенно ни к чему. Большинство жидкостей эта вещь поглощает, верблюд или ветошь. Предпринимаются ли ещё какие-либо шаги к каким-то более решительным? В отношении пергамента нет. А в отношении чего да? Мне казалось наш договор касается только пергамента и я ещё не доносчица обо всём на свете. Хм, возможно у тебя не хватает видения полной картины соотнести какие-либо её действия и пергамент. На первый взгляд они могут быть не связаны, понимаешь? Я понимаю это, однако всё же считаю, что это не связано. Сказано доходчиво, надеюсь, что это так и есть. Теперь бы хотела спросить я. О, это любопытно, о чём? О «хотя». Не уверен, что до конца… Вы сказали, от женщин обыкновенно не ждёшь метафор. Потом сказали слово «хотя», то есть, как видно, от какой-то женщины вы слышали метафоры. Вот об этом хотелось бы послушать. Антиквар молчал. Признаться, намеревался Альмандину врасплох, выведать более обыкновенного, в столь пикантный, саму не прекращающийся напор сзади нисколько, не смущало присутствие, ещё и сама, и скоротать за беседой. Антиквар любил всё такое, посему взялся. Как я понимаю, тебя в равной степени занимает и женщина и её метафоры. Что ж, изволь. Перед тем как совсем, к отверстию глазом убедиться, Альмандина в том же, когда она с ней. Всё то, отрадное постоянство. Вероятно у тебя самой есть какое-то, это и впрямь странная женщина, я и сам думаю о ней не желая. Встретил в гостях у одной знакомицы не из самых добрых, однако и не из самых злых. Дело за обедом и та, о которой я, сперва не слишком желала к нам, хотя хозяйка, в её доме гостила некоторое, весьма. Вообрази, сама причина перемены решения загадочна и не вполне мне, я бы даже так, ясность от меня ускользает. Когда мы все за столом, не спускалась (соответственно я прихожу к, когда уведомляли о времени обеда не высказала охоты игнорировать) хозяйка за ней лакея. Долго не возвращался, некому разлить нам супу, однако когда, ни с чем. Тогда за ней сама. Я терпеливо, размышляя, какие бы подобрал если б пришла моя очередь и следует ли мне самому выявить желание и отправить, если и теперь. Довольно тихо и в доме и за окном, знакомица за пределами Москвы и у неё всякую минуту не грохочут колокола и колёса кабриолетов, из-за тишины слышал как отворилась наверху, шаги только одного. Я соображал, гостья дала отказ, однако в сей во входную постучали. Оказался почтальон, после ухода гостья сама, хотя я понял, хозяйке тоже отказала. Ну так вот, подбираюсь к твоим метафорам. Сама как живая метафора смерти. Так сказать метафора метафоры. В вязаный плащ, вообрази себе это дезабилье, с глухим капюшоном, и не подумала при гостях. Капюшон очень затенял и скажу более, все слова раздавались из этакой тьмы, вне сопровождения лицевых мышц, столь часто идут нам навстречу и сообразуются в улыбки, вздирание или опускание бровей и прочие фигуры, помогающие настроение или мнение собеседника на тот или иной. Антиквар намеренно с заковыристостью дискурса, по возможности начать издалека. Так занимает причина перемены решения, понял только, задумал рассказать. Рано или поздно, мы трое оказались за обеденным, лакей лениво разлил нам изрядно приостывший с потрохами. Отведав его… Словом к метафорам. Эта женщина вполне способна к беседе, так же изрядный аппетит, суп во тьме под капюшоном с регулярностью. Хозяйка аттестовала как отменного знатока истории, в особенности отечественной. Тогда я из вежливости, хотя это меня весьма мало, теперь весьма изрядно, где она обучалась, если где-то обучалась. Отвечала, что нигде. Тогда я спросил, что думает о Василии Тёмном? Отвечала, никогда не думала о нём, потому что никогда с ним не виделась. Это меня заинтересовало. Я спросил её о Малюте Скуратове, давнем моего идолопоклонства. Ответ в том ключе, был прескверным человеком. Я делаю вывод, что его вы однажды встречали, я. К своему несчастью неоднократно, грустно из под капюшона. Тогда хозяйка в весьма комканных выражениях поведала о неясной теории гостьи, проделала столь бестолково, пришлось за разъяснениями к первоисточнику. Первоисточник охотно, часто с ним происходят странные. Либо видит сны, либо попадает в какие-то иные системы измерения пространства, то есть в иные пространства, в астральную проекцию или совершенно причудливый потусторонний, либо же всё это, то есть сны, видения, наблюдения со стороны вех истории и попадания в разные сомнительные области у неё в целокупности. В одном из таких с Малютой Скуратовым и ещё со многими вроде Дмитрия Пожарского, Юрия Долгорукого, Елисея Новоиорданского и Скрябы Травина. На вопрос, встречалась ли она с президентом американских штатов Авраамом Линкольном, промолчала, но я отчего-то подумал, не встречалась. Альмандина оправила платье, на корточки подле отверстия, антиквар, кончено. Одним словом вот такая метафора, моя дорогая барышня. Ну прощай, до следующего свидания, вышел.

Мать Спицы в ловких пальцах гостям как будто, не смогла посвятить достаточно, пацанам на руку. Зима не лёд хотел предупредить, где-то в доме прячется снежный, не увидев мокрых на дорожке прихожей и вообще вокруг, решил пока, сперва выведать. Вообще дом, явились, безоблачным местом, разуметь облака, клубящиеся над выколотой. Как им Спица в ловких пальцах, мать звалась Графена Филипповна, второй и последний житель, лакей, Филиппом. Им не каких-либо комнат или одной на всех, единственное распоряжение, мать на сей, и то, в довольно рассеянных, комната Спицы в ловких пальцах занята. Получалось, в доме гостил ещё, уже скверно как сама скверна. Касается обстановки, под стать хозяйке, взять в соображение, за столь короткое кто-то смог распознать её стати, подходящей для обитания, размножения снежных, не удивительно, столь превосходно дорогу. В том, внутри холодновато, при том, в только передней далее которой ещё не, громадный каменный с мощной тягой, от одной искры, вместо мёртв и чист, не считать пыли. За краткое в передней Графены Филипповны успели, кутается в шаль, и ей холод неудобства. Пошли, Спица в ловких пальцах, когда в передней одни (лакей так и не, представлен заочно). Подниматься по кособокой деревянной с шаткими перилами, скрипучими ступенями, ровно, гравёры и живописцы пронзающую три. Обстоятельства жильцов и коридоры запутаны, по степени трущобы в голове некоторых из сего. Принципа или Готлиба, Зимы не лёд. Многие ярусы каверн, и вширь и вглубь, видны, встать на темя и посмотреть вниз, до конца едва постижимы хоть кем-то, мировой памятью. Окажись въяве из тулов человеческих, коридоры могли напомнить, в замке при фабрике Антуфьева и Шелихова вперемежку с в которых Попово-Лиховский. Будто в земле, многие округлую тоннеля, в не столь давнем Спица в ловких пальцах. Пол, деревянным настилом, иной раз паркетом под разным слоёв лака, осознанными холмами, никак не могли при вздутии дерева от воды или, далёкие от прямых углов повороты, назвать извилистыми, то в спуск, то в подъём. По большей все обшиты бурыми из дуба, чего-то по монументальности, во многих местах выстелена затёршаяся, отчасти повсеместный скрип, в иных протискиваться боком, проползать на. Комнаты редко, предполагать обширную систему, обособленную от коридоров, не меньший на путешественника. Путаница с, вроде и не, ярусы не выведенные на одну. У Купидона с тремя крылами уже отказывали (ещё сегодня сани, теперь футляры с ружьями, не во всякий час узости коридоров). Наконец в нечто подобное выставке кроватей и диванов, если в голову придёт. Большая с двумя окнами на разной, одно в пол, продолжалось на нижнем (нужно для приличного внешнего). Во всём пространстве диваны и кровати под белыми, полк призраков в засаде для в тыл. Само ещё три двери помимо, через которую. Зима не лёд первым делом срывать чехлы, искать такой, внутри бы ящик, когда оный найден, в него добычу, сумели уместить. Прочие ящики в нечто подобное формы оттоманки, накрыты одним из. Выбирать постели не простым, все кровати снабжены стальными в торцах. Наконец кое-как, накрывшись чехлами, их же скомкав, под головы. Помалу все четверо хоть и не надолго. Не то что бы шайка имела много сил и выспалась этой, причина пробуждения в, около восьми, за окном ещё не встало, в диванную сквозь щель одной из просунулась рука с колоколом, нещадно прозвонила. Все четверо немедленно заняли сидячее, Циклоп в овечьей шкуре даже успел напильник, но рука уже. К завтраку звонят, устало Спица в ловких пальцах. Да, жрать то уже охота, остальные за исключением Зимы не лёд. Только на кой блямкать? Чтоб мы в столовую спускались и садились за общий. А без этого никак? Можно и без этого. Спица в ловких пальцах на ноги, потянулся. Пойду шамовку возьму, здесь и пошамаем. Предложение одобрено, во многом, пока Спица в ловких пальцах раздобывать шамовку, ещё покемарить. Первым Купидон с тремя крылами. За обоими светло, не удивился, будь за ними разное суток. Зима не лёд и Циклоп в овечьей шкуре ещё. Спицы в ловких пальцах в комнате не, не оставлено какой бы то ни, отчасти объясняло отсутствие их четвёртого. Купидон с тремя крылами сел на своей, плотнее в чехол, в комнате не многим лучше января, осмотрелся с толком при дневном, не при тусклых отблесках масляной, Спица в ловких пальцах с собой. Нового, занимательного, помимо пыли, не. Стал припоминать через какую они сюда. Всего четыре. По одной в каждой, в той где окна так же. Купидон с тремя крылами не сразу, что это может, ещё до конца не со сном, впоследствии, решив предпринять Спицы в ловких пальцах и еды, с неё и. За пристроенная к дому деревянная кишка без ступеней, неизвестно куда, подходящих для Купидона с тремя крылами, ещё для некоторых предметов. Зима не лёд от грохота, получился от падения тела Купидона с тремя крылами меж стенами кишки. Не подозревал о природе шума, припомнил последнее виденное и слышанное до сна, крепко. Спицы в ловких пальцах нет. Купидона с тремя крылами нет, одна из дверей, по всем архитектуры (по всем архитектуры не должно вовсе) приводить в пространство за пределами и за ней (прямиком в январь), ничего кроме темноты. Еды нет. Зима не лёд на самозабвенно Циклопа в овечьей шкуре из частей только заросшая веками глазница, бровь и кусок щеки, с большой неохотой, чувствуя вовсе не отдохнувшим, ещё более опустошённым, чем был опустошён сразу после пытки и когда наблюдал созданный природой мираж на тракте, на ноги и неторопливо к открытой. Прислушался. Как будто тихо. С большой опаской внутрь. Темно, ничто не предприняло попытки напасть. Зима не лёд ещё малость по диванной, ожидая товарищей, проверил добычу и, не видя никаких перемен и звуков вокруг, могли бы обнадёжить, вышел в коридор через дверь, какой они сюда, на поиски пацанов. Циклоп в овечьей шкуре ни от чего, выспался. Диванная пуста от людей и на него нешуточные подозрения, после них, обыкновенно, паника застигнутым или пойманным. Некоторое метался по кровати, натыкаясь на прутья то в одном, то в другом. Наконец про напильник, всегда при, на такие вот. С некоторым облегчением на свет, немедленно вонзил в один из кровати. На пол и на ложе мелкая стальная. Звук пиления в тихом доме за заставой почти оглушителен, Циклоп в овечьей шкуре, не привлекать особенного стал громко петь. Песню, как ему один коцарь полуаристократ, часто в «Каторге», врал конечно, Циклоп в овечьей шкуре отчего-то почти в строгом первоисточника. Под засаленным котлом

Кончилась провизия,

А тут будто бы на зло,

Сатана с ревизией.

Цверг с лопатой замерев,

Цыкает на грешников

Мол, не допустите гнев,

Старого оценщика.

Кроватный прут плохо, как бы из-за узости расположения не пришлось и соседний.

Покажите муку криком,

Отразите на лице,

Плачьте все единым мигом

И молите о конце.

В жарком пекле злого ада,

Цвергу душу убедить,

Что карманнику со склада

Две картошки утащить.

У Циклопа в овечьей шкуре стадия остервенения в совокупности со стадией онемения руки. Яростно и неистово, из последних, не растягивая мощь на долгое, не пытаясь сосредоточиться на смысле выкрикиваемых.

Сатана собою грозен,

Руки ставлены в бока,

Мысли излагает в прозе,

Как учил святой Лука.

«Ну, скажите, дорогие

Трудно ль жарится на масле?

Наши цели ведь благие,

Вы же во грехе погрязли».

Плачут грешники, стенают,

Бьются лбы, в изломе пальцы

«Мы здесь как никто страдаем,

Нам бы вместо масла, сальца».

Не выдержав сообразного эффективности пиления левой, дёргать прут, держал выше распила. Дёргаться телом, кровать под ним ходуном и залязгала, пришлось громче.

Только вот один ослушник,

Молча выступил вперёд.

Солидар, в миру домушник,

«Так и дальше не пойдёт.

Где же боли, где мученья,

Где расплата за грехи?

Под котлом заиндевенье,

Хоть от скуки ври стихи.

Этот цверг с его лопатой,

Скоро под венец пойдёт,

Обломать бы ему лапы,

Впредь пожарче разведёт.

Рука с напильником онемела и отказывалась. Циклоп в овечьей шкуре, затравленно по сторонам, ожидая нападения, всё-таки пришлось малость отдыха, петь не бросил, сбавил, почти не шёпот.

Я здесь не для развлеченья,

Не для шутки здесь сижу.

Жду от Господа прощенья,

Зря, что ли, цемент вожу?

Только с вами, дураками,

С вашим адским огоньком,

Мы как были с ним врагами,

Так врагами и помрём».

Солидар такие речи,

Будто маршал на коне,

Метким выстрелом картечи,

Объявляет Сатане.

На этих в комнату Спица в ловких пальцах, в руках поднос с едой. Циклоп в овечьей шкуре только что снова пилить, при виде товарища заработал яростнее. Спица в ловких пальцах поднос на один из диванов, стал помогать. Вдвоём, в сменном порядке, скорее, сказал, не нужно орать песни, здесь не приветствуется. В четыре руки разогнули половину, вторую, Циклоп в овечьей шкуре смог протиснуться. Вздохнул с облегчением, выразил желание отправиться на поиск. Спица в ловких пальцах безразлично пожал, не имея в привычках отговаривать или переубеждать, лишь на Циклопа в овечьей шкуре несколько недоумённый, будь у последнего оба, может и приметил. В которую тут ловчее ввинтиться? Я же не знаю в которую они сквозанули. Выбирай сам, только тут, как я утром узнал, началась экспансия Чертковской библиотеки. Ты вообще читать любишь? Читать? Тон Циклопа в овечьей шкуре наполнен презрением. Как и Зима не лёд предпочёл выбрать через которую вошли. Купидон с тремя крылами, пролетев по кишке, содрав локти и копчик, на ноги и после на зад посреди большого очага, вроде, видели в передней. Хвала всем, отвечал за, не был снабжён углями, пламенем и золой, одной пылью. В комнате, оказался, ещё кто-то, сначала почувствовал, разглядел. Лучше бы не, ей-же-ей, ой-же-ой. Сперва Купидон с тремя крылами подумал, увидел смерть в виде, представляли все художники, стало быть вообще все, стало быть так она и, и он её узрел в доме матушки Спицы в ловких пальцах. Сидела в углу комнаты, стены как будто продолжением очага, из неровных булыжников, при Плантагенетах. Купидон с тремя крылами испугался ещё, поняв, может вообще оказался в громадном очаге, вход заведён через малый очаг, может устроен для отопления всего дома, и, поскольку внутри ожидает натурально смерть, вскоре как раз начнут. Свет через окончание окна, начиналось в их диванной, при нём Купидон с тремя крылами к своему величайшему приметил в противоположной дверь, разумея пути отхода, более приглядываться к смерти. Если бы Зима не лёд предупреждён о недавно начавшейся экспансии этой местности Чертковской (Спица в ловких пальцах сам о ней только когда за едой), возможно, меньше удивился, войдя в одну из наугад, застал несколько читающих за столами. Более, какой-то молодой четырёхглазый, по виду студент или криптосеминарист не успел он опомниться, всучил в руки подшивку газет, перетянутых накрест бечёвкой, стал подталкивать к одному из свободных. Свод залы на нескольких ярусах. Зима не лёд сперва, потом разглядел на верхней передовице нечто, послушно прошёл. За тем два стула (могли подсадить ещё одного читателя), поверх столешницы два каучуковых на ремешках. Присмотревшись, Зима не лёд, все кто над книгами или журналами, шары в рот, ремни на затылке. Не будь передовица столь, точно воспротивился, свершил надругательство, утвердил меж зубов не став (не собирался задерживаться) натягивать и выщипывать волосы ремнями. Дождавшись когда криптосеминарист прочь, склонился над газетой. Циклоп в овечьей шкуре долго по коридорам, переменяя ярусы, не встречая ни единой живой, кроме молчаливого с бакенбардами, не желал с ним заговаривать и при третьей встрече (пока две), твёрдо выбить из этого пыжа картечного все здешние маршруты. Циклоп в овечьей шкуре подозревал в нём дворецкого Филиппа и утреннего звонаря в одном, потому решил хорошенько с ним рассчитаться. За время хождения по дому попалось несколько, во всякую не преминул. В одной множество стульев с усаженными манекенами, при виде чрезвычайно возбудился алчностью (манекены в выколотой в большой, с их помощью можно самые хитрые). Попробовал двух, нельзя оторвать от, стулья, в очередь тех, от пола. Несколько времени и разозлившись, Циклоп в овечьей шкуре в коридор, нос к носу с проходящим дворецким. Ухватил за рукав ливреи. Спица в ловких пальцах в диванной, напряжённо раздумывал о создавшемся. Дом, с тех как бывал здесь в последний, переменился. Мать стала не такой весёлой, Филипп не таким угрюмым и взял себе волю, как успел Спица в ловких пальцах при кратком ночном с обоими. Ещё все пацаны разбрелись, неизвестно, когда смогут. Сидел в диванной, только из целей общего сбора никуда. Купидон с тремя крылами уже долго за фигурой в углу очага (раз такое дело можно его промышленным), сколько не пучил, не тёр и не моргал, не шевелилась. Лицо скрыто под глубоким, прочее тело, кисти, в широкие рукава. Взыграла лихость, он, развалистым шагом, руки в карманы порток, излишне посреди промышленного очага, к сидящей на трёхногом фигуре. Решил коронный марвихер-гоп, обыкновенно проделывался в людном (на чём зиждился проворот событий), на рынке или на бирже выколотой. К смерти на табурете, видя, не к нему и тогда, сделал, споткнулся подле, чтоб не упасть, схватился за фигуру, ощутив твёрдость, могли обеспечить только кости, эти толсты как руки. Прошу прощения, мадам, Купидон с тремя крылами (если бакланом мужчина, говорил «прошу простить, месье»), так же вразвалочку к двери. В кармане нечто из кармана смерти, что, на ощупь понять не. Зима не лёд, не обучен чтению, разглядывать, фотограф-шмель заснял на свой магний, какой-то художник вокруг прочее. На заинтересовавшей здание с колоннами на гигантском крыльце, на фоне три или четыре дюжины с отчётливо различимыми, среди двое замученных им полуфартовых.

За два дня сыщики три или четыре дюжины лиц, причастных к акту литературного. Число уточнялось, просто посчитать не годилось, годилось сверять прогнозы и отчёты, если кто-то лишним или кого-то недоставало, один становился другим, другой третьим, порождало новые варианты будущего, в соответствие с мыслить, выявлять всё по-иному, по-иному прокладывать оси возможностей, сопоставлять с индуктивными данными, благодаря Л. К. столько, под тяжестью едва не рушилась Арсенальная, не обрушившаяся в своё время под многим арсеналом. Например 17 января в 4 часа 18 минут пополудни криптоНО 6 при содействии норда 3 и норда 6, так же НОхО 7, НОхО 8 и ОНгсО1, должны арестовать фехтовальщика на глевиях Монагрея Арсеньева, скрывался в Тюремном замке, вместо привозят сумасшедшего в разорванной мантии, заявляет, судья Коммерческого при библиофильской палате Артамон Васильевич Пасхалиев, в каковом, если действительно Пасхалиев, арестованный днём ранее Казимир Толстый-Агеев, карамыслщик с 1-ой Мещанской, промышляющий в окрестности Ботанического, становится Саввой Сент-Олбансом, действительным статским, начальником путевого департамента, влечёт за собой ещё большие трудности в числе смена вектора, до того в область подземных ходов на перемещение к апостольской нунциатуре, сразу совершенно курс, уже избран для допроса ребе Ицхока, в свою делает арестованного, уже не важно кем и в какое (для расследования важно всё), Казимира Исходника, криптосвязного настоятеля Андроника с лондонскими коцарями, на непричастность особенный расчёт и если причастны, даже через такое ничтожество как Исходник, веский интерес к каторжному централу преобразовывался в прямое доказательство против конкордата усиливавшего влияние на печать и школу, поскольку в интересах его в Российской империи ходатайствовал так же под арест Пимен Мгербов, генерал от инфантерии и криптокомендант Тюремного, просчёт относительно романа «Серебряные коньки» Мэри Додж переходит на необходимость поимки Вукола Бессудного, приметы и местоположение в комедии Александра Островского «На бойком месте», превращает журнал «Современник» в газету «Вести-Куранты», каковая метаморфоза на личности арестованного вчера Питирима Абдулова-Красного, коммивояжёра, скрывавшегося под именем Александра Иулиановича Вестового, уже рассказал о, кого и для чего Изамбард пытался с Нерчинской, рассказ, уже внесённый в таблицы и прогнозы, обернулся, пришлось отпустить Илью Николаевича Ульянова, арестованного выездной криптоНО 12 в Симбирске, уже влекомого их крепкими руками в Москву, в свете описанных становился в расчётах сыщиков Робертом Браунингом, если учитывать микуловского ребе, то самим Генриком Ибсеном, основателем новой драмы, арестовать не позволял тайный договор Москвы с Христианией, да и к чему сей арест для вычисления пути расследования не хочется даже, а для понимания полной картины того, ежесекундно в голове Л. К. и ежечасно в голове Лукиана Прохорова, это бы не худо. В числе арестованных за эти два такие бесчестные, Абдекалас Данилов, фальшивый квазилитератор, занимался перепиской документов в выколотой, Евагрий Карлышев, печатник из Хамовников, замешанный в распространении краденых графитовых груш, Кир Варсонофиев, заявляющий всем, он старик, на самом деле бывший точильщиком перьев и долбильщиком чернильниц из ценных дерева, Аркадий Декаполитов, преподобномученик Чёрного креста, Бальбина Сергеев-Трошкий, нечистоплотный издатель, уже долгое крутивший умы многим сочинителям, среди Чернышевский, Островский и Лесков, Людвиг Эйзенштольц, книговед, принимавший роды, оказавший помощь в появлении на свет другого книговеда Николая Александровича Рубакина, Кларисса Истляндская, марафетчица из выколотой и декламатор стихов, Влияние Могильный, религиозный философ, Степан Хмелевский, самозванец, представляющийся французским писателем Николой Ретифом де ла Бретонном, умер почти шестьдесят назад, Асуар Гигиенишвили, ещё один самозванец, утверждающий, тот самый из толпы из новеллы По, следовал рассказчик, Сергей Карамзин, великая удача сыщиков, выявить по совершенной, двадцать назад уже пытался соединить Достоевского «Бедные люди» и Дюма-отца «Граф Монте-Кристо», вследствие мог оказаться яростным консультантом, сам по себе был яростен и яростен в понимании литературы и в непонимании её другими, Павел-Антоний Варов, младший комендант внешних пространств Чертковской, Никодим Верещагин, подследственное лицо в деле о краже музейных свитков, из под стражи с целью выявления сообщников, Стрый Посольский-Загульский, стряпчий двух издательских домов, артель переписчиков начисто, состоящая из четырёх монахов и двух бывших, артель стенографисток, состоящая из пяти крестьянок, по случайности попали в Московский университет и проявили усидчивость, Изольда Кушиева, гувернантка и тайный агент «Современника», Бертольд Шахнарёв, нынешний представитель мировой памяти, Василий Доспех старого наёмника, возможный участник шайки Изамбарда, личности в таком духе. После арестов допросы. Выделен подвал под Сенатским, обставленный с небывалой, напустить на арестантов больше страха. Л. К. дал понять, необходимо добавить павлиньих, японских, русских батальных и немецких и голландских литографий, сделано. Допрашивать Карамзина первым нельзя из соображений расследовательских прогнозов, как не могли и с Эйзенштольца. Первым приведён и усажен на стальной музейный вор Верещагин, допрос обещал допрос Доспеха старого наёмника наиболее для дела. Кратко опишите положение, в котором оказались, Лукиан Карлович. В как нельзя более лучшем, думается мне, думая, отвечает на языке музейных служащих, Верещагин. Вам известно количество доспехов в рыцарском зале Эрмитажа? С какого ятагана? Я только по Москве работаю. Назовите трёх ваших любимых художников криптонеоклассицистов. Ни одного. Как вам кажется, достойны ли монахини быть изображёнными на картинах маслом? Да отчего же нет? А в гравюрах? Да отчего же нет? Вы когда-нибудь пили воду из Москва-реки? А что, не все её здесь пьют? Можно ли счесть ваш последний ответ положительным? Уж точно не отрицательным, несколько настораживает слово «счесть». Вы бывали в выколотой окрестности? Кто ж там не бывал? Прошу, отвечайте прямо, а не новыми вопросами, от этого будет зависеть ваша судьба. Не стану упирать на то, что моя судьба зависит только от меня. Это заявление не вступает в противоречие с моим, однако не будем делать реверансы спору. Следующий вопрос. Как вы относитесь к лютеранской церкви? Совершенным образом никак. Вам случалось перепутать портландцемент с опиумом? Разве что под очень большой мухой. Что для вас первостепенно, материя или дух? Смотря из чего состоит материя. Допустим из холстов или золота. Тогда материальный дух (этим временем Доспех старого наёмника, сидя в арестном доме, почувствовал неладное, так же то, обложили со всех). Вас когда-нибудь выбирали в коллегии присяжных заседателей? В жизни не шёл ни в какие коллегии, это сети, запомните навсегда. Вы когда-нибудь видели наяву Александра II? Даже во сне не видел, а если и видел, то не понял, что это был он. Вторым на допрос ребе Ицхок, от присутствия по подвалу разлилась липкая и притягательная ауры бездействия ради длинного носа, иными медленного ускользания от закона через горящие глаза. Вы ребе Ицхок? Вы что, арестовывали меня даже верно не зная, я ребе или не я? Да. В таком случае я не ребе Ицхок. Лжесвидетельство иногда карается едва ли не так же сурово, как литературный терроризм. Тогда я ребе Ицхок. Скольких ребе из ныне живущих вы знаете? Да человек сто. Можете назвать имена? Сто еврейских, я бы даже сказал, сто хасидских имён. Вы не страшитесь пропасть под ними, как если бы на младенца были вытряхнуты все тома Британской энциклопедии? Не страшимся, но вы правы, оставим это. Вам в последнее время не случалось пришивать пейсы к шляпе, пользуясь услугами портных? Не случалось. Кто рассказал вам о планах вора и каторжника из выколотой окрестности Изамбарда? Он, может, вор, но уж никак не каторжник, а к его планам я имею касательство оттого, что он ходит в синагогу. Внимание, собираюсь осветить касательство к его планам. Выдержал паузу. Я причастен к ним тем, что ничего о них не знаю и это потому, запишите это в свои протоколы, что он ходит в синагогу. Лукиан Карлович понял, выпускает из руководящие нити, собрался прекратить допрос, Л. К. дал понять, преждевременно. Вы хорошо знаете историю Москвы? Ха, даже слишком хорошо, именно поэтому, полагаю, вы меня и арестовали. Если вы никольбуржец, откуда такой интерес к Москве? Этот Прохоров задал, потянуть и собраться с. Обыкновенно, если принять к рассмотрению всю совокупность его допросов, таких вопросов не более процента. От Моисея, он ведь собирался основать Москву, вы разве не слышали об этом? Ничего иного Лукиан Карлович и не, незаметно покосился на Л. К. Вы можете посчитать до двадцати трёх на греческом? – Л. К. Могу, но только со словарём греческой географии Смита. С таким словарём и Изамбард досчитает до двадцати четырёх, Лукиан Карлович и ему показалось, нащупал дно под ногами. Это вопрос, уважаемый сыщик или вы вступаете со мной в дискуссию и ожидаете, что я выскажусь относительно языковых способностей Изамбарда? О какой дискуссии речь? Если бы мне надобно было знать о его языковых способностях, то я так бы об этом и спросил. Не уверен, к вашему сведенью, господин выведыватель, который полагает, что он выведывает хитро, он вряд ли умеет читать. Вы ошибаетесь, Л. К. и дал понять, допрос ребе окончен. Велено намеренно провести по коридору, дверь, за Доспех старого наёмника. Стрый Загульский. Вы слышали о Иоганне Ментелине? Стрый начал дрожать. Иоганн Ментелин, Иоганн Ментелин, Иоганн Ментелин, сразу напирать Лукиан Карлович, почувствовав слабину. Иоганн Ментелин. Довольно, Загульский. В таком случае говорите. Я первый раз слышу об этом человеке. А между тем четыреста назад он в своей типографии напечатал первую Библию на немецком. Стрый Загульский лишился сознания. Доспех старого наёмника почувствовал некоторое, сам от чего, полагаясь, как и, на чутьё. Л. К. подошёл к бесчувственному Стрыя, исполнив нечто марвихер-гопа Купидона с тремя крылами (разве что споткнулся о золотой таз для омовения тела и не сделал никакого извинения), ловко во внутренний арестанта, после оба сыщика в ожидании явления Стрыя в себя, обратились к таблицам. Доспех старого наёмника неожиданно забеспокоился, сквозь прутья в коридор. Ребе Ицхока из того уже. До того как Стрый в себя, Лукиан Карлович успел украденный предмет (о серебряный канделябр). Загульский захрипел, чихнул и открыл, выкатывая, не умея сообразить, где. Лукиан Карлович свисающую неподалёку бархатную портьеру, замахал перед лицом арестанта, взвихрилась и арестант чихнул ещё, что, по-видимому, привело в чувство. Зайдём с другой, Прохоров. Как вас вообще зовут и какова ваша должность среди человечества? Стрый Посольский-Загульский, к вашим услугам, он, проверяя всё ли имущество, не изъятое у него, при нём. Могу ли я понимать, что ваша должность Стрый Посольский-Загульский? Точно так. Прошу внести это в протокол, эти прокричал в подвальный свод, изображено восстание цвергов против богов Асбурга в киновари и золоте. Стрый невольно поднял (хитрость сработала), в беззащитную шею немедленно полетел следующий, прямо в кадык, у всех ляхов чувствительным местом. Вы готовы оклеветать «Современник» ради немедленного освобождения и возврата вам изъятых при аресте бумаг, касающихся подземного под рекой в местности Крымского? Стрый резко опустил, поняв, оказался одурачен, обмяк расправленными было после обморока плечами. Не могу этого сделать, печально он. Стрыя увели и привели Клариссу Истляндскую. Очень красивая женщина, признавала даже Герардина, сталкивалась с по делам комитета. Более, о своей и сама Кларисса, ещё более того, пыталась ею. Объектом вожделения в рамках данного расследования выбран Л. К., очевидно из-за молодости. Начала с того, послала томный честной мазихи из выколотой, облизнула губы. В ответ Л. К. снял со стоящего у камина рыцарского шлем, на голову обольстительницы. Было потянулась руками, помешал Лукина Карлович. Сколько вам полных лет? – гаркнул. Руки замерли. Через мгновение снова. Сколько вам полных? Руки замерли, усилие, потянулись. Сколько вам? Замирание, снова за своё. Сколько? Смерилась со своим, опустила открытые кисти на сдвинутые под платьем колени. Сжалившись, Л. К. поднял забрало, из-за скверного обращения с имуществом подвалов Сенатского держалось только на боевой славе былого обладателя хундсгугеля. Вы слышали о, многие сравнивают ваш голос, когда вы читаете стихи, со звуком пиления берёзы ленточной пилой? Слышала, только на счёт берёзы вы ошибаетесь. Пиления молодого тополя. Вы только что пытались ввести нас в заблуждение? Нет. В таком случая верно ли я понимаю, что вы представляете себе положение дел при котором кому бы то ни было понадобилось пилить ленточной пилой молодой тополь? Давайте я лучше прочту вам стих и вы сами всё поймёте. Ни в коем случае. Теперь ответьте мне на вопрос, какое именно стихотворение вы бы выбрали, дай я своё согласие не декламацию? Пожалуй, что-нибудь из Гомера. Не было сообщено, за время допроса Клариссы забрало дважды. Влияние Могильный. На какие области человеческих знаний вы стремитесь оказать своё влияние? Когда меня пришли арестовывать, спросили, который тут религиозный философ, опираясь на это я прихожу к выводу, ваш вопрос задан либо как риторический, либо как такой вопрос, которым прощупывают внутреннюю почву, либо же такой, который задают когда нечего спросить. Внесите это в протокол, Лукиан Карлович в свод, но Влияние был не таков, по всяким пустякам изменять положение своего дородного. Случалось ли вам участвовать в аукционах? Опять риторика, поскольку мне совершенно точно известно, что я арестован из-за аукциона. Вам приходилось устраивать аукционы? Доводилось и устраивать. Где вы обыкновенно устраивали их? Послушайте, не надо подводить меня под то, чего я не свершал. Я устраивал только один аукцион, только один. Поднял вверх указательный, имея таковое, мог ощутимее всего прощупать Францию, во времена бедствовала накануне Великой революции. И проводил я его в каком-то доме, что сдавался тогда под подобные нужды. Что выставлялось на торги того аукциона? Ха, в том и была его суть, что никто толком не мог сказать, что именно он покупает. Прошу объяснить. Заявляю, что это объяснить невозможно. Заявляю, что религиозный философ должен уметь объяснить что угодно. Занесите в протокол эту инсинуацию, Влияние в свод подвала. Не заносите эту инсинуацию в протокол, успел Лукиан Карлович, успели или не успели занести и вообще вёлся ли над их головами какой-либо, предстояло. Бальбина Сергеев-Трошкий. Сколько книг вы издали в прошлом году? Три. Отчего столько? Малые мощности типографии, нежелание народа к чтению и прочее подобное. Вы считаете, что добросовестно относитесь к своим обязанностям издателя? Разумеется, добросовестнее добросовестного. Кого вы считаете лучшим сочинителем Николая Чернышевского или Александра Островского? С моей стороны некорректно было бы давать ответ на этот. Я не из литературного обозрения и не из Чертковской библиотеки. Всё равно не корректно, именно по причине моего ответа на ваш первый. То есть вы отказываетесь показать нам на требуемое? Смотря чем мне это грозит. Как самый минимум тем, что сей отказ будет занесён в протокол, а я, как человек имеющий причастность ко многим протоколам, советовал бы вам относиться к ним как чему-то самому серьёзному в вашей жизни. Попасть в протокол всё равно, что попасть в формуляр третьего отделения восемнадцатой экспедиции Третьего. В таком случае я заявлю третьего персонажа в ваш список и скажу, что лучшим почитаю Николая Лескова, а Чернышевского и Островского уже за ним. Сколько книг Лескова вы издали в прошлом году? Помилуй Господи, да он и написал-то только одну. Её именование, быстро. «Леди Макбет Мценского уезда». А «Житие одной бабы»? Его он написал в позатом и уже опубликовал в «Библиотеке для чтения». «Библиотека для чтения» это журнал, так или нет, быстро. Это журнал. Значит, вы полагаете, что издания сочинения в выпусках журнала достаточно и публиковать его отдельной книгой не нужно? Хотелось бы знать, как быстро мне отвечать, ибо дать разъяснения на этот вопрос быстро не выйдет. Отвечайте быстро, вы, негодяй. Нет. Внести в протокол, взревел Прохоров, накинулся на издателя со всем основанием. Со сколькими лавками вы содержите договоры? Состоят ли с вами в родстве переводчики с английского? Как часто вы стираете пыль с печатного станка? Сколь строго вы надзираете за теми из редакторов и правильщиков, которые нерадивы и тупоумны? Достаточно ли вы подаёте на бедность ксилографам? Сколько у вас есть инкунабул и сколькие из них были вами украдены? Всякую ли литеру на станках вы чтите и проговариваете? Ставите ли вы свечу в храме эстампажу? Надеетесь ли вы на изобретение линогравюры? Бросаете ли вы кость критикам? Участвуете ли вы в меценатстве писательских премий? Заведено ли у вас еженедельное чаепитие с разъездными книготорговцами? Отлиты ли у вас в бронзе бюсты Новикова и Смирдина? Отлиты ли у вас в гипсе бюсты Новикова и Смирдина? Что мне делать? – только и мог Сергеев-Трошкий, что делать мне со всеми этими? Лаврентий Черноморов. Скажите, вам когда-нибудь доводилось есть уголь? Да ну, зачем бы мне. Говорят он помогает от резей. Не страдаю. Даже когда наедитесь угля? Я не ему уголь, сколько можно твердить? И портландцемент не используете? Использую, разумеется, только какая здесь связь? Что тяжелее уголь или портландцемент? Смотря сколько есть того или иного. Сколько времени назад вам доводилось продать свой чертёж? Чертёж чего? Любой, чего бы то ни было чертёж. Двадцать два дня назад продал в Андроников монастырь. Вам заплатили золотом или серебром? Не тем и не тем. Питирим Абдулов-Красный. Кого и для чего Изамбард пытался освободить с Нерчинской каторги?

Крестовый Изамбарда в Нерчинскую каторгу, намеревался арестанта по имени Гримо Вуковар, отдельным повествованием, по устройству всех этих могло быть вынесено, однако, раз освещение его предпринято в ущерб похождениям батолитов (сами интересовались всеми делами Изамбарда, никто к этому не), урежем описание похождений ещё. На Нерчинскую Гримо Вуковар за два убийства и нанесение увечий, свершённых в ясном и при посильном того. После скорого суда, в Солькурской губернии (всё дело там) самым скорым, отправили в Акатуйскую тюрьму, где осел. При каковых обстоятельствах Изамбард, когда Вуковар ещё не успел до Акатуя узнал о его деле и вообще отчего фартового выколотой заинтересовал этот Гримо (хотя имел внутренние качества, могли интересовать, уже ясно), пока не (на время написания заметки выясняется). Несколько слов о месте, заточён. Тщательно выверенный остров среди леса и гор в пяти тысячах от Москвы в сторону Китая. Через небо стратосфера со всеми замашками, лес вокруг грозит однажды сжаться и вытянуться так, ни одна птица не найдёт взглядом арестантов, превратившихся в леших. Тайная тюрьма леших. Лес сжимается и вытягивается, комендант сжимается и усыхает от нервических переживаний, боится ходить в рудники. В те посменно всех каторжников, работа по добыче свинца и серебра единственным занятием в лесной проплешине. Тяжела той тяжестью, уничтожает тех, взвалил на себя, если по какой-то уничтожение не удаётся, надламывает, делает колени шишковатыми. На каторге свои порядки и все казаки, лахманы, майданы, блины у Бабая, кадыки, баланды, максимы, казани, мандолины, калымажни, бараны, суфлеры, горбачи, лодяги, каменные мешки, бекасы, проставления банок, гамуры, маргаритки, голодные палаты, грёзы о гулянье и латате, чертоплешины, лягавые брусы, пайки, Прасковьи Фёдоровны, патоки, грязные подкандальники, чалдоны, куклимы каких только возможно губерний, братские чувырла и чурёки, сделались для Гримо, чуждого этому миру, обыденностью и каждодневным вояжем. Не могло и речи о принятии в блатные, однако в Акатуй заехал не за кляузы на царя и не за ловкие пальцы, хотя пальцы у него довольно. Акатуйский острог и вообще вся Нерчинская нечто вроде выездного выколотой, с большим для всех бесправием, самую малость меньшей свободой выбирать какой рукой больше, непривычным осознанием собственной вольной ориентации в политических делах. Ограниченное в узости пространство, не было переписчиков, всякое время грозил сужающийся лес, нечто, таящееся в шахтах, жёлтые лица от многого нахождения под землёй, всеобъемлющие заговоры по углам, исходившие из блатных ртов, из же, в основном молва о блате, в то как арестанты вроде Гримо или политического (железоклюйского) (в ту пору уже множество, после вовсе столько, «абсолютизм» и «капсюли» попрали права «мазовой академии», «отхода выслушать кукушку» и «цынтовых») термина не постигали, всячески навязываемую свойскую философию. Гримо трудно с каким бы то ни обществом, принудить, да после совершённых и отчёте себе в этом, не смогла и артель многажды каторжников в совокупности с артелью надзирателей во главе с усохшим, всё равно очень злым комендантом. Гримо попал в барак в котором срок декабрист Михаил Лунин. Скончался в Акатуе двадцать назад и Гримо, в обыкновенном отстранении от действительности, так же отстранённо, с смертью что-то не так. Как по случайности узнал, в Акатуе трое каторжан, сидели и при Лунине, соответственно, могли что-то о нём и обстоятельствах его. О самом Лунине Гримо как о декабристе (во времена службы в магазине париков и грима очень интересовался историей «Северного тайного», даже хотел организовать нечто среди магазина, не сумел найти против кого станут организовываться, кроме того отец Гримо, возможно сам декабристом, скорее, вроде сочувствующего или несколько раз на тайные заседания), очень изумился, по случайности узнал, в этом же бараке, в каковом теперь спал сам. Несколько вывело из заблуждения и отстранённости, предпринял шаги, разузнавая подробности. Сам плохо знал себя как человека и как существо, за прошедшую (пока весьма короткую), не слишком занимал себя каким-то не то что даже постижением собственной душевной организации, либо выявлению склонностей и какого-либо характера, вообще не думал о себе и всём, могло быть связано с существом «Гримо Вуковар». Те из каторжников, возникал повод обращаться к нему, называли живого манекена Грим, не умея «о» в окончании, не желая утруждать неудобным оканьем, полагая означенное прозвищем. Неравнодушен к декабристам, есть непреложный. Усвоил странность поведения Лунина на каторге и загадочность его, не было верного определения того, сама ли по себе пришла к несчастному, по чьему-то промыслу. Себе в том отчёта, Гримо всегда более на чутьё, бывшее. Сначала чутьё, после рассуждения. Немедленно после ареста стал отращивать бороду и усы, просто, отпала надобность соблюдать, хотя в том возрасте, в каком он, довольство в скудных. На каторге дали фуражку, телогрейку или что-то вроде, сапоги, штаны и нижнюю рубашку, уже тогда серой от грязи, всё надел, стал носить. Во всём в шахту, расположение в помянутой лесной проплешине и окрестностях почти неопределимо, выглядели как дыры в породе, с небольшим воротом наверху для подъёма вёдер с рудой. Спуск в шахту сопряжён с подъёмником, лестница для людей рядом с длящейся во всю высоту шахты верёвкой. Один из троих, застали Лунина, пожизненным (на меру заменён смертный), имел странный характер, отказывался из шахты, предпочитая есть в ней, спать, справлять. Настоящий подземный человек, точно не стал бы лешим, захвати лес Акатуйский. Сказать, Гримо предпринял расследование, верным, в отличие от разоблачившего его Л. К. не сновал во все стороны и углы каторжных строений, более подчинялся здешнему суровому. С него почти не снимали кандалы и шатание между деревянных изб и высоких белых стен едва можно счесть намеренным и толковым. Он не давал никому ничего понять, хотя, вероятно, кто-то и желал бы понять в этом человеке хоть что-то. Так же вероятно, список желающих возглавил Изамбард. (Касательно выяснения причин интереса Изамбарда к Гримо и его делу, удалось, фартовый в па-де-де с Клаусом фон Гугенмайном, стало быть, имел какое-то и к магазину, нососуйство не зафиналено). С течением времени Гримо поближе с архивариусом каторжных дел, пыль со всех документов и указов, каторжан, ведомости кормления, добытой, обработанной и вывезенной руды, количество фуражек и ватников, сколько среди каторжан блатных, сколько политических, сколько маргариток, сколько вегетарианцев и сколько Прасковий дочерей Фёдора. Воинствующим адептом комитета криптостатистики, проповедовал исконно направление, вспять Кукуй. Состоял в связи с дальним родственником чиновника Льва Львова, имел более в мире сведений о судьбе Лунина, в частности, о его днях этапа. По этим сведеньям Лунин содержался в Иркутске в квартире губернатора Василия Копылова, в единственной комнате под охраной жандармов, там Львов, в тех областях с чиновничьей ревизией и посещал, во время намеренно отмечал совершенное спокойствие. Первая улика, вывел Гримо в своём, разумеется не называя сведенье уликой, понятия не имея ни о каком расследовании. Совершенное спокойствие. Далее тот же Львов, как видно весьма пронырливый человек, сообщал, по дороге в острог Лунин сумел договориться с сопровождавшим офицером, тот в условленном, в тридцати четырёх от Иркутска, остановил этап, Лунин посреди леса встретился с Артамоном Муравьёвым, Николаем Пановым, четой Волконских и Александром Якубовичем, при встрече передана шуба с зашитыми деньгами, обнаружены в Акатуйской. Обстоятельство Гримо занёс в разряд тайн, едва не равнозначных тайне смерти Лунина. Счёл и считал себе в полном праве, на этой тайной встрече, в последний момент в какой только могла быть устроена, Лунину передано нечто, надобное для его изысканий на каторге, деньги же даны для отвода глаз, балдохи нашли и успокоились. Итак, к спокойствию присоединялась тайная с передачей, вместе превращалось в план. Третье, Гримо присовокупил к своему и логическому обоснованию произошедшего, саму жизнь Лунина, прошла во многих тюрьмах и каторгах. Петропавловская крепость, Выборгская тюрьма, Читинский острог, крепость Свеаборг, Петровский завод, село Урик. Вдобавок Михаил Сергеевич категорически и не имея на счёт иного, так же не желая утаивать суждения свои о сием, заявлял, жизнь окончит в тюрьме. Обо всём этом Гримо соображал, Лунин искал что-то во многих острогах страны, в конце склонился к, спрятано в окрестностях Акатуя, искал, зная точно, либо приблизительно, что ищет, потому затребовал нечто, надобное для, переданное на тайной под Иркутском. Полагая версию за события двадцатилетней и более, Гримо не мог только определиться и выкрутиться из четырёх обступивших, точнее вариантах истины. 1. Лунин знал, вещь которую ищет, убьёт его, шёл на это, ради явления миру. 2. Лунин не знал, искомая вещь несёт опасность для жизни. 3. Вещь не несла никакой опасности для него, но его всё равно убили из-за неё, например, чтоб завладеть. 4. Лунин хотел отдалиться от революций. Гримо пока не удавалось ни с одним из троих свидетелей времён, двое жили на земле, однако тоже весьма необъективными свидетелями. Михаил Лунин провёл в Акатуйской каторжной четыре. Искал, разумеется, в шахтах. В таковом положении Гримо пребывал, когда побег уже устроен. Освобождение Изамбард начал с, купил у якутов пять лисьих и десять песцовых. Вестфалию Дёмину антиквар настиг, пыталась отдать найденного младенца на детскую биржу выколотой. Вестфалия два рубля, служащий биржи девяносто копеек. Чтоб оказаться на бирже, собой навес вроде, устроен над общественной на Хитровской, значительно более, низкий и ветхий, обзавестись восковыми. Дети в количестве ста пятидесяти или около младенцев лежали на соломе, во многих местах проваленной плетёной оградой, летом лопухами, зимой сугробами. Крик неимоверный и служащий биржи, за конторкой собирал плату за аренду и продажу младенцев имел притороченный к голове раструб для лучшей слышимости, более вдумчивого торга. Пришлось орать и антиквару. Да будет вам известно, что в эмпиризме не мало чувственного. Да ты на лицо его посмотри, оглашенная. Ничего он не чувствует, никакое лицо. На девяносто копеек можно купить хорошую раму, если знать где брать. Выбросьте из головы свои увёртки и подумайте о расстановке истинных сил. Я же тебе не английское сукно предлагаю. Де Мортон вообще любил детей. Я вообще не терплю детей. У тебя раструб съехал, вот и не разбираешь ни слова. Любил слова, вы говорите? А кто их всякий в своё время не любил? Выдои хоть всех коров в окрестности, не наберётся и стакана молока. Мой отец многого не знает, но однажды может узнать. У меня у самого отец почти всё позабыл и что теперь? У тебя позабыл, а у неё ещё даже не знал. То-то и оно. Это когда-нибудь прекратиться, если нет, я умываю руки. Умывальника здесь не заведено, хотя за отдельную плату, я могу поплевать. Да это мне наплевать, вот уж верно сказано. Эй, милейшая, только не мне на ботинок, возможно в нём ходил Парис или Гектор. А как же сандалии? А как же мои полтора рубля? О, мы движемся в верном направлении. Мы вообще не движемся, это дети криком гонят вокруг нас мироздание. Крик детей великая вещь, если разобраться, я даже думал копить его, да не придумал в чём хранить. Рубль, моё последнее. Послушайте, а как у вас тут ночью, вы вообще что-то различаете? Я знаю каждого по его крику. Рубль сорок, кровопийца. Да у вас есть хватка, Вестфалия Семёновна, если не ошибаюсь. А как же ты в темноте деньги разбираешь? Моё дело молчать, а их кричать. С вашего позволения, я знаю как. По рукам. Ударили по, младенец от Вестфалии перешёл в руки. Возможно уже завтра возьмут в наём, больше подавали, для аферы или ограбления. Вестфалия взглядом деньги, недоумевая, отчего биржевик так неожиданно, прочь, за ней, глумливо подмигнув глухому, потрепав за грязную щёку младенца, антиквар, забегая девушке то к левому уху, то к правому, что-то беспрерывно, не выдержала возле воспитательного, не спросила, что ему толком. Я не крала вашей карты. Помилуй меня боги, да разве я сказал вам, что у меня пропала карта? Помилуй меня боги, да разве я сказал вам, что обвиняю вас во вторжении в мой дом вместе с двумя подельницами? Помилуй меня боги и спасите, разве я сказал, что тот кусок пергамента, что пропал у меня был картой к чему-либо? Помилуй меня боги, если я хоть подумаю нечто подобное. Я слишком хитрый человек, чтоб думать такое. Это мне про вас говорили. Значит, вы про меня разговаривали? Очень лестно. Быть может мы, раз уж я так симпатичен вашему взору, где-нибудь уединимся, для более вдумчивого знакомства душ. Я бы больше хотела совершить знакомство тел. О, это я вам тоже обещаю. Глупец, неужто вы подумали, что я вот так сразу вам отдамся? Вовсе не сразу, вовсе не сразу, помилуй меня боги, если я подумал такое. Они уже, верно, устали вас миловать. Однако я по другому делу, решил сменить антиквар. По какому ещё делу, вы, сладострастник? Я знаю почему этот достойный, близкий к глухоте человек с биржи, так скоро согласился уплатить вам один рубль сорок копеек за младенца и впрямь весьма чахлого, тут он был прав. И отчего же это? Потому что один из нас, я уж не разберу кто, из-за этого крика, затронул одну очень существенную и трепетную его жизни как человека и как служащего биржи, а так же как скорой жертвы глухоты. Он не хотел, чтоб тема эта развивалась и решил прекратить встречу. Быть может вы в силах предугадать мой следующий вопрос? Что за тема? Ну конечно я понимаю ваше желание узнать, что это за тема, равно как и ваше бессилие определить её самостоятельно, восстановив весь разговор на бирже. Не воображайте, что такое уж сильное. Хорошо, пожалуй предлагать уже единожды предложенное уединение в обмен на это раскрытие сей, я поостерегусь. Весьма мудро. Некоторое время в молчании, столь долго, антиквар уже хотел начать вновь свои забегания к прелестным собеседницы. Так что же за тема, или вы так, только интересничаете, а сами не знаете толком? Довольно топорная попытка, должен вам заметить, однако же, тем не менее, не бесполезная, ибо выдаёт истинный масштаб вашего интереса. Так уж и быть, сжалюсь над вами. Это тема о возможности видеть в темноте. И только? Вы напрасно столь поспешно отметаете её значимость, которую я уже имел честь подчеркнуть ранее. Вспомните, я сказал, «затронул одну очень существенную и трепетную тему его жизни». Ведь я, помнится, выразился именно так, не правда ли? Точно не вспомню, в ушах ещё звенит от крика. Ну нет, вы путаете, это звонили колокола на той церкви, никак не могу затвердить названия их всех. Наверное, если б их строили пантеону Асбурга вы бы затвердили. Сударыня, да вы неплохо меня знаете. Быть может вы ещё и знаете отношение моё к Малюте Скуратову? Вовсе не осведомлена о том, что вы имеете к нему отношение, однако не станем перескакивать с одного на другое, как кентавры. Делаю аплодисмент вашей последовательности, однако же хочу спросить в очередь свою, у вас, как у дочери помощника пристава Мясницкой части, которая, вы должны это знать, тайно управляет всей Москвой, так вот, у вас, как у дочери такого важного человека, обладающего многими сведеньями, вопреки тому, что вы пытались навешать на уши биржевику, так вот, у вас не возникло ли в голове некое осознание того, что вы уже слышали нечто подобное от батюшки или, упаси Господи, от вашей гувернантки, в том смысле, что подобное тому, что я только что выдал вам за раскрытие темы, затронутой нами на бирже, а именно умения видеть в темноте, так сказать о вызываемом эффекте движущегося света или прочего подобного? Вы слишком многословны, я уже не помню с чего начат ваш вопрос, с деланным скучающим, однако не выпустив изо рта пара, Вестфалия. Да не важно с чего я там начал, я могу начать с чего угодно (антиквар молниеносно, один его знакомец однажды начал о бамбуковом удилище с, королева Изабелла осадила замок, принадлежащий фавориту её мужа, закончил подробным средневековых диптихов и триптихов, восшествию на кафедру Ангерика, архиепископа Амбрёна, в то как другой знакомец его знакомца, антиквар только слышал, однажды пересказывать библейские в обратном, с окончания Нового к началу Ветхого, когда он закончил, выяснилось, осуществил для более точного софистики Аристотеля) и чем угодно закончить, суть-то вы уловили. Возможно я что-то и слышала про помянутый вами эффект, даже скажу вам верное его именование. Корпускулярный окулярный дуализм. Однако мне следует побольше вызнать об этом, поэтому я смогу толково говорить на означенную через день или два. Заявление антиквар как договор, отправился к Монахии, нашёл неподалёку от места Воробьёво, тонкой цепью к корням растущего на склоне. Складывается такое, сударыня, ожидаете здесь дракона, учтиво антиквар, оценивая прочность цепи и узлов на конечностях. Именно его я и жду, с чрезвычайным в лице, с изломанными его, пытали, раздумывала не сознаться ли, борьба наружу, она. Как, вы разве не знаете, что последнего дракона истребил отряд рыцарей много назад? Из какого замка они вышли по вашим сведеньям? – сжимая и разжимая пальцы и переступая ногами в снегу, Монахия. Из Мальборка или вроде того, антиквар, хотя и точно из какого тот крестовый, если когда-либо был начат. В таком случае, сударь, вам следовало бы сказать из Мариенбурга, раз уж вы толкуете про рыцарей по состоянию их во многих годах от нас. Чёртовы пигалицы, подумал антиквар, где они выучились так ясно изъясняться, если не бывали ни в каких приличных местах кроме выколотой окрестности и привязывают себя цепями и продают тела? Вслух иное. Может и из Мариенбурга, а может я и не ошибся и это был именно Мальборк и именно по состоянию во многих годах от нас. Да будет вам известно, что по всем признакам, которые мне удалось установить и в соответствие со всеми доказательствами, которые нам удалось собрать, в мире ещё обитает дракон или даже два, я держала в руках их свежий навоз и вдыхала его зловоние, а указанный вами крестовый ещё только должен начаться и не раньше чем через двадцать, а может и позже. О, да вы неплохо подготовились к нашей беседе, если бы я заранее разумел степень вашего осведомления, то прихватил бы с собой свой поисковый и логический дневники. Позвольте в таком случае спросить, что за доказательства и признаки, кроме, разумеется, навоза, хотя и он так же взволновал меня чрезвычайно, так вот, что это за дивные вещи и события, что вы с таким трудом отыскали и установили? Почему я должна выдавать вам всё это и что-то объяснять, ведь это вы пришли ко мне. Не достаточно ли того уже, что я стою здесь прикованная к скале и жду дракона. Что ж, вы правы. Давайте окажем услугу друг другу, сделаемся взаимополезными. Я выдаю вам сведенья о драконе, остался в мире, вы мне о ваших доказательствах его существования. Для чего вам доказательства, если вы и так утверждаете, что он остался, хотя ранее говорили, что его истребил отряд рыцарей много лет назад? Антиквар начал несколько из себя в смысле раздражения, однако задуманная каверза принудила продолжать во вполне любезных. Быть может я сказал так лишь для, проверить вас и вообще определить для себя та ли вы особа, которую я ищу, и которая ищет дракона. Вы ведь должны понимать, мы, исследователи драконов, должны быть чрезвычайно осторожны и проверять прежде чем начать доверять. Вот я и осторожна. Так пусть доказательством моего доброжелания и причастности к драконовскому культу станет то, что я явился на этот снежный склон и разыскал вас на нём. Хорошо, я согласна выслушать вас. Вот за это благодарю, этого, как понятно, я и добивался. Так вот, известно ли вам, моя юная искательница, что драконы способны превращаться в людей и тому есть несколько подтверждений из человеческой истории. Лицо Монахии застыло в изломе, по рубцам и каньонам напряжённое обдумывание. В 1563-м к Ивану Фёдорову накануне открытия его типографии дракон в образе посыльного и принёс свои зубы под видом наборных литер. В 1614-м из-за дракона, превращался в члена парламента, из Англии запретили вывоз шерсти (корысть в пожирании овец). В 1709-м дракон каким-то причастен к формуле Кёльнской, быть может даже в некоторое превращался в Иоганна. Увидев процесс человека в дракона Жозеф Руже де Лиль сочинил, после и слова «Боевого гимна Рейнской армии». При схожих пьеса «Букеты, или Петербургское цветобесие» в 1844-м. Антиквар хотел было ряд, ограничился вопросом надо ли ему снять портки и посрать, тут Монахия, кажется, к чему клонит. Сообразила, стоит на снежном Воробьёвых привязанная цепью к кусту и корням, ждёт дракона. Её посещает антиквар.

Зима не лёд было хотел посещение читального, устроенного в собственном матушки Спицы в ловких пальцах из-за обстоятельств экспансии Чертковской, заметил Циклопа в овечьей шкуре, обряжен в служащего библиотеки, катил тележку с, безмолвно россыпь читателям. Зима не лёд сильное изумление, соображать, отчего товарищу сделаться, теперь оказался, понял, вероятнее, не обошлось без принудительных. Пытался взгляд Циклопа в овечьей шкуре, товарищ весь тележке и содержимому, как будто мог хоть одну букву из. Начал чувствовать некое литературное и вообще книжное давление на личность, зависимость от библиотеки и её служащих, порядка в словах и буквах, состояния здоровья жён и любовниц испанских и нидерландских ремесленников, густоты чернил, так же даже от, довольно ли русские и всего мира сочинители в этом году новелл и пьес, довольно ли из окажутся толковыми и надобными читателям. Понял неожиданную, посетило озарение о вещах, никогда в своей не думал и не подозревал о, просто не представлял себе ничего вроде, заняло голову. Осознал, самые важные какого бы то ни универсума всегда с судьбами рукописей и книг, началось со дня изобретения письменности, сопровождался странной лягушки, мыши, птицы и стрел, верно распутать по сию никто, даже Л. К. Осознание Зима не лёд на слове «никто». Между тем Циклоп в овечьей шкуре, библиотечная экспансия воле со всеми потрохами, закончил обвозить читального, из-за каучуковых шаров во рту ему только кивать и тыкать пальцами, не обслуженным Зима не лёд. Фартовому и блатному не полагалось никого, Циклоп в овечьей шкуре превосходно это. Зима не лёд передовицу с лицами полуфартовых на ту стола, должен подкатить, из рта обслюнявленную, два пальца к лицам мертвецов, чтоб товарищ их. Быть подвигнет бросить, нынче решил призаняться. Рядом со столом скрипнули остановившейся. Зима не лёд отчего-то, они под неусыпным библиотекаря, кого-то вроде, сам или через посредство слуг сумел принудить неистового в общем-то пацана Циклопа в овечьей шкуре, осторожен как тысяча сусликов, следует себя не вызывая и делая, имеешь сопричастие литературе. Чтобы Циклопу в овечьей шкуре законное остановиться у его стола, Зима не лёд вид, из телеги наиболее ловко написанную, не убирая указующих от изображения полуфартовых. Тут целый заговор и все при силе, Циклоп в овечьей шкуре свистящим. Я приведу Спицу в ловких пальцах, Зима не лёд, ты кипи здесь. Сфармазонил, что значит? Два тихих опускания и поднимая указательного и среднего. Кхерхебы всё прознали, Циклоп в овечьей шкуре и стал медленно откатываться. Зима не лёд связку, поверх верёвок, заинтересовал, к стойке сдавать и выметаться. В коридоре попытался припомнить, в какой и на какой может их диванная. Жрать уже самым лютым. Решив, сторона не имеет, раз вовсе себе собственное, влево, кляня библиотеку, ещё больше переходы в этом. Купидон с тремя крылами по коридору, то и дело на стоящие в разных мешки с книгами, на всяком номер и разные буквы, относящиеся, как, к каталогизации, суждено обрести на полках обосновывающейся здесь. Теребил в кармане украденный в очаге, пока не наружу, придерживаясь щипачей выколотой, запрет на извлечение в случае, щипал один, некому передать после гопа, ранее по прошествии четверти или двухсот от места гопа (именно в коридорах ночлежек и на улицах выколотой можно господ, шагали так, воображали, взбираются на невидимую лестницу). Нос к носу с рысящим по тому же что и Зимой не лёд, задумчив, до такой, не выглянул и не осведомился, за поворотом, прежде всем собой. Узрев Купидона с тремя крылами, на него ещё более, как будто на что-то, потянул за, сказавши, нужна конюшня или вроде. В действиях Зимы не лёд преизрядная спешка, объяснимо, не стали тратить на отыскание приличной лестницы в переднюю, броцули единственно в комнату, окно. Почти сразу, занята каким-то усатым, за столом и что-то самозабвенно, оставляя вокруг улики чернильных, не обращая, на него из коридора, дверь как и прежде плотно. Опасаясь вновь под какой-нибудь книжный гнёт, сделаться принуждённым оплётчиком или невольником-переписчиком, оставили, искать далее, однако ничего не, боялись дорогу и к этому. Решили в окно не взирая на окружающие личности. Зима не лёд первым, за ним Купидон с тремя крылами, дорогой кое-что повызнать про цель. Главарь шайки просто перед пишущим, взялся за оконопаченную на зиму, несколькими сильными и громким скрежетом только и смог отвлечь борзописца от занятия (с глубоким непониманием и вообще прострацией в окружающем взирал на), отворил, пустил в комнату морозный. Высота второго, обширный сугроб как нельзя более. Зима не лёд в чём был (сапоги, портки, рубаха и жилет с сюртуком) на подоконник, не останавливаясь, прыгнул. Не пожелал отстать (трусость или замешательство) и Купидон с тремя крылами, вышло, Зима не лёд в сугроб, Купидон с тремя крылами в стог сена, над этим особенно не. Кинулись вокруг, отыскивая хозяйства, в частности. Первым делом собственные сани, не нашлось в каретном амбаре, аккуратный Филипп или подручный, либо подручный библиотечных захватчиков с аккуратием именно к конюшне, самым будто поднял над брейд-вымпел коммодора королевского Великобритании. Зима не лёд запрягать, Купидон с тремя крылами подыскать, нечто вроде тулупов в службах. Таким через без трёх четверть уже во всю к Москве. Зима не лёд намеренно не по сторонам пренебрегая обыкновенной (иного и более практического рода нежели у Циклопа в овечьей шкуре, возведена в ранг андвари такии), вместо за опасностью проникнувшийся серьёзностью дела Купидон с тремя крылами. Сани у трактира в Китай-городе, тамошнему половому досматривать, приплатив сверх меры (взятая лошадь могла собственностью уже не матушки Спицы в ловких пальцах, ясно кого и никто из пацанов не, однажды завалило книгами или одним сундуком полным), едва не бегом в выколотую. В слишком долгое говорить с кхерхебами урда, дорогой Зима не лёд. Летом, кто к ним на аудиенцию голыми в реке, в песке, сверху портки и рубаху, придётся прибрать в балдошьей будке жгут. Балдошья будка, попеременно Рудников и Лохматкин, на углу Хитровской в слиянии двух переулков Свиньинского и Подколокольного (Подколокольный, не оканчивался, незримым по краю площади, устремлялся к Яузскому), всегда. Надобный висел в передней, Купидон с тремя крылами из большого любопытства приотворил в саму ночевальню, узрел на топчане у угла расхристанное чудовище, в разметавшихся покрывалах, накидках и бабьих платках, во все стороны спутанные волосы, будто две дюжины бород, под всеми попеременно разверзающиеся пасти с жёлтыми и чёрными зубами, так же несколько свистящих и громогласно храпящих носов. Двойник Лохматкина отсыпался перед квазикараульной сменой. Зима не лёд сильно заворожённого Купидона с тремя крылами, перед встречей с кхерхебами начал внутри вроде помеси безразличия к судьбе и лихости, оба к Сухому оврагу. Зима не лёд условным проверил одну из подвальных, впустили. Длинная и бессмысленная в звучании беседа на арго-ж с привратником или кем-то подобным, оба визитёра дальше. Несколько петляли по, по путанности схожими с коридорами дома за Миусской, с коридорами Солькурских, целиком каменными, со многой сыростью и плесенью неизмеримо более гнетущее. Освещались редкими факелами. Наконец впереди широкая во все кроме центра земли, в последние дни стало желанным предпринимать, арка, из укрытого за ней, Зима не лёд и остановил Купидона с тремя крылами. Длинный жгут пропущен через факельное, оба конца на поясах пацанов. Первым Зима не лёд. С определённого времени каждый его затруднительнее предыдущего, в арку ступил сильно вперёд, с вытянутыми, так даже слуги Ории Вуковар во времена Московской во Смутное. За аркой вправо, скрылся из, Купидон с тремя крылами лишь по, жгут прекратил натягиваться (сам вплотную к стене и едва не взмывал), понял, Зима не лёд остановился. Как всем, кхерхебы рассеянными существами, чем дольше на свете, более рассеивалось. Разумеется, в дни, могли что-то определить или решить для их дел, собирались, используя зелье или вдевая под кожу каркасы из игл колющие позвоночник и сердце, возвращали внимание к объектам и субъектам. Так же разумеется, ради безродных пацанов из выколотой, которые, быть, что-то и решали в мироустройстве, сами того, конечно, не и не в данный, может и в данный, но последствия станут в столь отдалённое, не стоит и пытаться предугадать, ровно так как в мироустройстве все люди, всякий из и от действия всякого из могло многое важное, сам никогда об этом не, если случайно и узнает, никогда не соотнесёт, кхерхебы не надели ни каркасов, не озаботились и варением либо употреблением какого бы то ни. Когда Зима не лёд из последних удерживаясь, поднял, узрел причудливую, заметить, узреть какой-либо иного характера не. Кхерхебов как всегда, в большем количестве никогда никому не (как и в меньшем, стало уместно «в ином»), подозревали, на самом больше. Один, в тот как Зима не лёд поднял, возился с горелкой, над корзиной монгольфьера, сдутая сфера за незажжённую люстру под не слишком высоким каменным. Второй кхерхеб на себя рыцарский. Уже облачился в поножи, кирасу, стальную юбку, великую по размеру, наручи, латные рукавицы, теперь приставлял к лохматой длинноносый шлем, немилосердно крутя, тем ещё более перепутывая и взбивая свои. Третий на низком табурете, вращал ногой гончарный невыразимо сложного, единовременно глиняные заготовки в семи или восьми плоскостях, одну хитрую заготовку, нанизанную на все, обрабатывал руками, не слишком проворно, основательно, намереваясь нечто очень странной, может потребное для колдовства. Моё вам почтение, Зима не лёд, во всякой мгновенье готовый. Вывози по одному, вращал круг. Тот, силился хундсгугель, прервался, глянул на налётчика и посоветовал или велел ему вывозить по двое, однако соблюдать очередность и не противоречить ничему, что бы то ни. Настала очередь третьему, вовсе не отрываясь от своего, подливая в механизм горелки масло или нечто из жестяной лампы, сказал. А сам ты висел на дыбе? Сам я и тишком падлы не делал, с трудом Зима не лёд, в душе ликуя, хватило сил выслушать всех. В то же время… начал кхерхеб, у Зимы не лёд кончились. Перестал, мощь жгута неумолимо назад, разгоняя, вбрасывая в растопырившего объятья Купидона с тремя крылами, сметён, оба на каменном в такой дали от факельного, жгут на поясах обоих натянулся. К кхерхебам Купидон с тремя крылами. Очень того, не дойдёт, в конце на каждый шаг словно появлялись новые, поднимает (поднимание похоже на то вдрызг упившегося, не может лечь из-за тошноты, сидит на краю своей ожидая всего на свете, разумеется свесив к груди и между плеч, кто-то обращается и он, не желая выказать степень опьянения), видит отличное от, Зима не лёд. Возможно время в какое жгут тащил в исходную дольше, всем, не исключён того, коридор удлиняться или укорачиваться в угоду неизвестно, всякие иные и последствия. Один из трёх на длинном шесте, турнирным рыцарским, над пылающей с отливами фиолетового горелкой монгольфьера странное и с трудом представляемое даже при виде коричневое, из глины, покручивая, все бока и многие поверхности как следует. Второй занят, крутил ногой механизм на коленца нанизаны и дико, иногда приостанавливаясь, части рыцарского доспеха, вращатель в простой рубахе, штанах и рыцарском с опущенным и длинным, притороченным к нему хауберком, третий над, время от времени по шлему пустой масляной лампой, сильное дребезжание. Лети, лети, Купидон, маши крылами, сушил на копье глину. Купидона с тремя крылами потянуло назад, пока ещё. Может из-за то и дело раздающего дребезжания чего-то не расслышал, показалось именно. Если б вы не грабили казначейство, потроха, я б вас взял за потроха, не переставая вращать доспех, сидящий на табурете. Как Купидону с тремя крылами, хотел молвить ещё угрожающее или хотя бы глубокомысленное, силы сопротивления оставили, полетел к Зиме не лёд, с тем же усилием с ног, откатившись на ту же, если не большую. Следом поднакопивший Зима не лёд. Достигнуть места на желали видеть оказалось, в прошлый и колени, так же поясница, противились сильнее, достиг и поднял голову, начав примечать кое что боковым, тащился по каморе. На сей откуда-то раздобыли рыбацкий ялик с паровой трубой, разумеется дымившей, суетились на, полагая, отправились на рыбный промысел или в кругосветное, грозило вступить в моду после, окажется исхожен центр земли. Один из отворённой лампой зачёрпывал уголь, куча доставлена, разумеется, на угольном, свалена у кормы ялика, носил в кочегарку под трубой, громко шлёпая босыми по деревянному. Второй сидел на борту, свесив к каменному каморы, макал запутанную, показалось Зиме не лёд, сеть в разлитую у наклонённого киля лужу. Третьего кхерхеба пока не, налётчик подумал, занят в кочегарке, принимая приносимый, иное. Третий кхерхеб из-за трубы влекомый к своду вырастаемым из ялика флагштоком, одной рукой за флаг, вторую ко лбу, вглядываясь за спину Зимы не лёд, как помнил, стена. Флаг смят дланью кхерхеба, Зима не лёд не сумел толком изображённого, после из-за высоты поднятия не смог дальше. Свистать всех наверх, там у меня пыточный приказ, носил уголь. Пыточный приказ у нас теперь в рубке, меланхолически рыболов, Зиму не лёд утянуло обратно к факельному и отбившему себе все бока Купидону с тремя крылами. Он и пошёл следующим. Лужа на полу каморы непомерно, вода колыхалась у самого. Один кхерхеб тем, приторачивал корзину монгольфьера к борту ялика, намереваясь в путешествии в высоту, обозревать на предмет островов, пиратских и торговых кораблей, вылавливать и карать самых наглых чаек. Купола не видно. Второй кхерхеб на флагшток за выведенные за спину руки, точно, вешали на дыбу, третий балансировал на краю трубы, обдаваемый в промежность чёрным дымом, в каморе уже становилось трудно, прилаживал на ноги подвешенного сеть с вложенным в неё разобранным рыцарским. А купидон и чайка, это не одно и то же? – громко, прилаживал корзину, Купидон с тремя крылами сперва не понял, к нему ли обращён, когда решился ответить, силы покинули, жгут утянул к факельному, в невольные Зимы не лёд, уже всю задницу и сопряжённую с ней копчиковую. Следующим пошёл Зима не лёд.

Зима всё, множа снег и лёд, шли допросы в подвалах дворца внутри кремлёвской. Сопоставление показаний и известных сыщикам подробностей к любопытным, научным, так и расследовательского толка, раскрытие дела уже. Если прибегая к конкретике, ближе, друг от друга Малый и Большой Трёхсвятительские, однако дальше, Томас Чичли от окончания строительства астрономической на Гринвичском, когда сыщикам сообщили, умер Изамбард. Известие принудило к немедленной перемене планов, приостановлению всех допросов, кроме допроса Лохматкина, чужд человеческой речи, допрашивала отдельная НОлпс12, записывая по несколько в один день. В скором порядке с эскортом осведомителей, велено держаться на и не приближаться к сыщикам без сигнала к тому от Лукиана Карловича, выдвинулись в выколотую на место похорон, только через них явлена смерть фартового, о месте говорить пока не. Разгар торгового и на трудовой, в рыночных оживление народов. Потеплело, с неба посыпался редкий, кружащийся особенно долго и красиво. Вокруг могилы, погружён гроб с телом Изамбарда, как по христианской традиции, присыпан землёй, полицейские Мясницкой, смотрели на сыщиков исподлобья, не выражая никакого вовсе расположения, сильно превышающее по ширине очертание ограждение, развешаны доказательства по делу, именно несколько афиш всех желающих в такой-то день и час присутствовать. Объявленные похороны с тайной панихидой. Лукиан Карлович усмирил взглядом из особенно борзосмотрящих, подозвал главного из осведомителей, для уговорён особый жест, велел как было. Гроб несло четверо человек, внятно осведомитель, наблюдал почти всю церемонию, как про него донесли, охотно выкрикивал мнения, когда среди надгробных речей начался спор. Они шли со стороны… Позвольте вас перебить, Лукиан Карлович, в какой день появились афиши? За день до всего. Не видели, кто клеил? Сам не видел, однако разумею, что из окрестности многие видали. Вообще у вас так заведено, оповещать подобным образом о похоронах или это связано с личностью покойника? Наверное связано с личностью. Я вообще впервые вижу, чтоб хоронили на рыночной площади, на задах столовой, хотя сперва они, вроде, хотели на кладбища его нести. Вы намеренно выразились используя множественное? Намеренно. Хорошо, приступайте к рассказу, соблюдая очерёдность событий. Народ, что видел афиши, присобрался посмотреть, когда вынесли откуда-то со стороны Хитровского переулка люди выстроились в нечто подобное шеренге с двух от маршрута (осведомитель из бывших). Не успели сделать по площади и десяти, напали агенты полиции. Опишите нападение в подробностях. Двое агентов с деревянными дубинами выскочили из толпы и стали охаживать носильщиков по плечам. Пришлось поставить гроб и достать из-за пазухи части сети. Гроб был открыт или закрыт? Открыт. И все видели покойника? Ну соответственно видели. Продолжайте про нападение. Ну так вот, все четверо под градом сыпавшихся достали части сети и стали слаживать в одну большую, уж не знаю кто надоумил их на это. Пытались ли агенты напасть на гроб или потревожить покойника? Да как тут разобрать, что у них на уме было? Покойника они не трогали, а колотили носильщиков гроба, покуда те не срастили сеть и не запутали их обоих так, могли только семенить, ещё спинами друг к дружке. Так под общий смех и усеменили. Далее. А что далее? Подняли гроб и понесли далее. Потом опять остановились и принялись ругаться, на какое кладбище нести, определяя меж Калитниковским и Ваганьковским. А потом похоронили за столовой? Ну соответственно. Л. К. дал понять, в высшей степени странно и он, о Господи, он второй раз в жизни дал понять Лукиану Карловичу, пребывает в недоумении, чуждо и в тот, когда мимоходом осведомился, жив ли ещё Авраам Линкольн (держа в уме некоторые улики и доказательства того, уже умер), отвечали, в полном здравии. Лукиан Карлович справиться с собой (удалось впечатляюще, внимательные мясницких полицейских, ко всякому из в пару помалу агенты, для помпы и внушительности, различили разве что дрожание мочек, плохо знали обыкновения Прохорова и не умели связать это с волнением), как ни в чём не продолжил. Прежде чем вы продолжите, попрошу вас не упускать ничего существенного. Да я и так, как будто, не упускаю. Это делает вам честь, продолжайте (не до конца). Ну они ругались и ругались, так что смотрители церемонии, то бишь окрестный народ стал изъявлять недовольство, тем более, все видели, за столовой ожидает разрытая и два могильщика с уступами. Услыхав недовольство носильщики как будто примирились между и продолжили шествие. Однако тут их постигла новая напасть в виде дерьма, прошу прощения, фекалий, перемешанных для крепости с портландцементом и составленных в виде птиц, кто-то бросил из зрителей прямо в открытый. Не видели кто бросал? Не видал. Это, как я разумею, совершено из задних рядов, а может и вовсе не из рядов, а походя из-за тех. И что дальше? Понятно что, пришлось гроб закрыть. Откуда же взялась крышка? Была приставлена неподалёку к столбу. К какому? Да вот же, к тому белокаменному столбу, под который всякий любит помочиться. В относительности того места где носильщикам пришлось остановиться, когда в гроб бросили фекалиевых птиц? Да прямо напротив столба. Да, теперь я увязываю и припоминаю, именно против столба. Лукиан Карлович покосился на Л. К., от всего услышанного стали закатываться. Изамбард не так прост, подумалось, выявлено участие в побеге заговорщиков, именно, личностно выпущен древесной катапультой на висельный. Ещё один вопрос к вам. Перед тем как закрыть гроб, извлечены птицы? Да уж были, не хоронить же покойника вместе с дерьмом, ну то есть… надеюсь на ваше понимание сего словесного казуса. Относительно его я имею понимание. Но не относительно остального? Лукина Карлович ещё раз выругал за слабость, ничего не отвечал, постарался продолжить допрос наиболее. Потом, говорите же, что было потом? Я вроде видел, птиц захватили агенты из Мясницкой и приобщили к материалам дела. Лукиан Карлович почувствовал, теряет всякую власть и контроль, при ведении подобных непременно необходим. Обыкновенно в таком на выручку Л. К., знал, если Л. К. пришёл на выручку, дело скверно, если помалкивал, ещё куда ни, теперь от того мало, если бы не назревающая допросная катастрофа Лукиан Карлович уже бы сам на помощь своему молодому. Похороны оказались для них тысячекратно сложнее всей государственной эпопеи с литературным. Что было когда подошли к могиле? – сам того не, Прохоров, превосходно, вопрос скверен, до явления к яме могло ещё нечто, к чему уже нет возврата. Могильщики отказались его хоронить, осведомитель, Л. К. после ответа пошатнулся, вынужден опереться о руку одного из стоявших поблизости. Во всё время допроса двигались так, двигалась похоронная. Как объяснили нежелание (спрошено вполне прилично)? Сперва осведомились, Изамбард ли это? Им было отвечено, Изамбард. Тогда заявили, не должен лежать в земле выколотой, потому что никогда не был на каторге, и что он не настоящий, а квазифартовый. На это могильщики возразили, только в недавнем времени возвратился с Акатуйской, где сбивал пепелок на могилы декабристов. Вступая в ожесточённый, могильщики заявили, что он де только пепелок там и сбивал, а другие, которые приналад-мусер-хованские, там кости свои до крови сбивали. Тут носильщики, как видно, сообразили, могильщики вовсе чужды блатным перлам, раз глаголят такую дурь, поставили гроб рядом с ямой, велев под угрозой воздействия силы приниматься за дело, когда будут сказаны надлежащие случаю речи и им подан будет знак, вроде того, какой вы, Лукиан Карлович, подаёте нам, то бишь осведомителя по вашему делу. Далее, прошу вас не останавливаться в пересказе. Далее стали произноситься те самые объявленные речи, которые, как понятно, ибо, я надеюсь, вы уже успели постичь скверный норов этих носильщиков, так вот, речи превратились в перебранку, однако и вместе с тем из них можно было извлечь много полезных сведений о покойном. Давайте условимся так. Носильщиков было четверо и вы, для удобства объяснения станете называть всякого из них НОси1, НОси2, НОси3 и НОси4. Вообразите себе в голове их образы, сообразуйте каждый из образов с придуманными мною, самыми, переходите к пересказу речей. Осведомитель некоторое закатив вроде Л. К., вероятно, велел Лукиан Карлович, пришёл к означенному сообразованию, к пересказу речей. Послушен, сметлив, чересчур много складывал себе на уме, оставлял там, силясь не выдать. Первым повествовать НОси1. С первых слов затеял какое-то штукарство, именуя Изамбарда Изом, вроде как давая понять, был поблизости от его жизни, но не смерти и является самым скорбящим из всех четверых главных скорбящих, и уж паче из всех, кто скорбел из собравшихся по афишам, из которых некоторое сожаление, как мне думается, питали только те, кого находила поданная Изамбардом шамовка. Из был лихим человеком, однако чтящим закон и правила поведения, где бы только те не установились. Он был самым частым завсегдатаем «Каторги», ага, полетели перебивавшие слова оратора, он-то в «Каторгу» и ходил только, чтоб свой кабак устроить и с него иметь, вот все выверты её и изучал. Похоже на то, всякий из четверых ваших НО приготовился к тому, окрестные станут перебивать, этим прикрыта и хорошо прикрыта готовность к тому, перебивать и склочить станут и товарищи по гробу. Вы имеете в виду (Лукиан Карлович прекрасно, что осведомитель в виду, уточнение не требовалось, для чего-то произнесено), четверо носильщиков, четверо мои НО заранее уговорились вступить друг с другом в перепалку на глазах у собравшихся по афишам? Да, я разумею нечто подобное. Да всё он врёт, в разговор один из полицейских Мясницкой, Лукиан Карлович несколько времени припоминал свои жесты и соображал, не подал ему по случайности знак к говорению? Вероятно, что не. Осведомитель тут же голову, то ли не желая противоречить мясницкому закона (в свете последних и вообще некоторого осведомления о делах и преступлениях выколотой, впору переменить слова среди последних двух из, не взяты в), то ли впрямь признавая собственную. В любом Прохорову надлежало хоть начало разоблачения, далее определяться с истинностью. В чём же он солгал? Да во всём. Шли они пьяные, все четверо. Вынужден вас прервать. Прежде чем вы пуститесь в уточнение или иную трактовку сведений, я должен знать ваш источник. Иными словами, откуда вы знаете, что носильщики шли пьяными и вообще откуда вы знаете хоть что-то из тех похорон? Я вхожу в группу по делу угольных лифтов. И что? Гроб был переделан из украденного угольного лифта. И потому вы заинтересовались похоронами Изамбарда, идя по следу украденного лифта? Точно так. Это похоже на правду, прошу вас продолжать. Напавшие на них вовсе не были агентами какой бы то ни было из полицейских либо жандармских служб, равно как и не было у них никакой сети, а была цепь с крюками, которой они и вытянули лифт. Лукина Карлович на Л. К., видя в том нечто вроде умственного воскрешения, с необычайной живостью взгляд на полицейского из группы по делу угольных, потакая к продолжению, продолжение благословляя. Требовалось более осязаемое вроде слов. В чём ещё солгал наш? Когда в гроб бросили птиц, могильщиков у могилы ещё не было, явились только после закрытия гроба, а когда поняли, что Изамбарда всё равно похоронят за столовой, хотят они того или нет, то не стали дожидаться никаких команд и окончания речей, а просто ушли, бросив уступы. Л. К. дал понять Прохорову любопытное, тот сказал, если вы пытаетесь натолкнуть нас на эксгумацию тела, то должен вас огорчить, в вашем исполнении это получается весьма скверно. Полицейский молчал, изображая недоумённый, даже не долее того, было нужно, то есть не долее, если бы впрямь недоумевал, отчего обвиняют в завуалированных манипуляциях, однако если Л. К. давал что-то, то уж давал. Мог дать понять рыцарям, не все из празднуют день Святого Урбана, при том в самый данного, в каковое время означенные сэры обыкновенно бывают мертвецки до той степени, не могут разобрать – полосы на их турнирном копье или это обвилась змея (у одного такого выпивохи от самовнушения вспухла рука (у Оттона Швабского по прозвищу Юлиус Шнорр)). Хвала небесам вы раскусили этого обманщика, в разговор осведомитель, в последние минуты хитро то на полицейского, то на Л. К. Хвала небесам вы раскусили этих обманщиков, в разговор третий, фигура по сию не освещена в описании сцены всестороннего. Останется как голос (который выслушан). Сколько я понял, вам ни слова не сказали про портландцемент. Ну отчего же, я говорил про портландцемент, как понятно, осведомитель. А про швейный механизм с челночным стежком, вы тоже сообщили? Гневный взгляд на осведомителя. Ведь именно им носильщики сращивали сеть. Выжидательный на Лукиана Карловича. Л. К. дал понять, пред ними разыгрывается особого рода, несколько уровней понимания и выявления целей постановки, многую пищу для размышления над происходящим. Если бы Михаил Щепкин, в союзники бутафора Второй канберрской, заручившись поддержкой театральных властей устроил, Малый театр соединён воздушным переходом с Друри-Лейн, на обоих сценах в сей разные мистерии и постановки, обе полный зрительный. В Малом пьесы о церковнике, поощрял скоморошество, в Друри-Лейн пантомима на тему зарождения театра в России. Взявший на себя слишком много бутафор удавился, выбросившись с верёвкой на шее из окна воздушного, так и остался между двумя театрами, каждый использовал для своей. Сразу после повешения без ведома Щепкина и кого бы то ни из театральных властей к середине воздушного соединения придвинулся «Глобус» образца 1642-го, раскрыл пред всеми свой зрительный или раскрыл перед залом происходящее, оказалось, на покачивающегося бутафора, служил второстепенной уликой в постановке Малого и главным действующим в постановке Друри-Лейн, смотрители не обрадовались придвижения сюда «Глобуса», не слишком изумились, многие ряды кукол с нитками и шестами у рук и ног. Через некоторое перемещение зрителей из Друри-Лейн в Малый и наоборот, возможно замышлялось с самого, истории на обеих сценах таким, учтено смотрение сперва начала истории, после конца, сперва конца истории, после начала. Заядлые прорвались к воздушному, видя по дороге кукол внизу, затеяли своё в переходе, подёргивая повешенного бутафора в надобных к тому местах и ловко используя возмущающегося Щепкина, открывая его для кукольной публики, смотрела на всё благосклонно. Им никак не усидеть на, нити взметнулись к своду театра, шесты уткнулись в пол, разыграна обширная кукольная фантасмагория, разобраться не смог затихший Щепкин, протолкавшийся к окнам воздушного (не могло, ох не могло не найтись во всём этом места хоть одному живому). Приблизительного характера спектакль пытались теперь перед сыщиками, превосходно многие ярусы и степени понимания. Новый носитель истины и радетель челночного стежка поощрён к последующему. Соответственно теперь можно доказанным, была сеть, потому что челночным механизмом, какой бы он ни, невозможно срастить стальную цепь. А если использовать стальные нити? – показалось всем, в задумчивости, полицейский. Игла никак не пробьёт сталь звена, поэтому ни имеет значения какая за ней тянется нить. Л. К. дал понять Лукиану Карловичу, стальные нити имеют некоторое для дела. Почему вы сказали про стальные нити? – резко он полицейскому. Тот уже, возможно, раскусили, занял непримиримую. Обыкновенная логическая связь. Сеть сращивается челночными стежками, цепь сращивается стальной нитью. По-вашему стежки и нить это одно и то же, имеющее, однако, разное название? – Лукина Карлович опять пожалел об, вырвавшемся невольно, дань, ещё не перестроился от многих по делу литературного (Л. К. склонен добавлять к нему определение «религиозный»). Не надо втягивать меня в эти словоерса, я превосходно наслышан об этом вашем обыкновении. Тогда ответьте запросто, отчего вам занадобилось поминать стальные нити, но имейте в виду, нам известно, они отношение к угольным лифтам, по следу одного из которых вы. Вы сами ответили на свой вопрос и, признаться, об этом вашем обыкновении по сию пору мне известно не было (надо ли поминать, как раздосадован Лукиан Карлович?). Поясните, выдавил. Стальные нити имеют касательство к делу похищения угольного лифта из коего был сколочен гроб Изамбарда. Это ложь, голос. Гроб Изамбарда сколочен из обломков почтового вагона, а жандармы ступили на ложный след, когда дней назад преследуя того, кого они преследовали, голос в массы многозначительный, свернули не направо, разделились, пошли вперёд и назад. По лицу полицейского понятно, имело во время означенного.

Сперва Гримо неясно, на каторге вовсе полицейских, намереваются преследовать, вздумается? Непонимание от многой задумчивости и рассеянности живого, мало внимание на путь, везли, не основания вывода дальности и труднодоступности острога от людских не приковали к тачке, сразу из испытуемых в исправляющиеся за усугублённый флюсом экстерьер. Со временем утвердился во, не выпустит лес, у или полномочного представителя заключён с комендантом. Когда узнал, по его душу фартовый из центра империи, знал косвенно, причастие к магазину париков и грима в Солькурске и имя, избегать. Как только (одно из ответвлений составленного предполагало укрытие в рудниках с ночёвками и выявлением системы) на каторге невразумительные волнения. Первым этапом устроение комендантом подпольного по сборке ленточных пил. Пилы весьма в округе, один костромской промышленник решил валить для странных нужд, в основном стремленьем всех стараний не стволы, а ветви. Комендант незамедлительно с настоятелем Андрониковского, тот ещё с, мог высылать детали для, налаживаться производство. Каторжане и честные арестанты скверно, при, удивительное, комендант сумел не угодить трём основным категориям, из блатных, железноклювых и матвеев. Блатные хотели себе долю с ленточных, когда комендант заартачился, стали подогревать, железноклювые против рода прогресса, во вред природе, предпочитали ломаться в шахтах, матвеи, к каковым Гримо, во всякое время тихие и много в чём безответные люди, заартачились необыкновенно, упирая, возвратившись с каторги стыдно будет говорить, возились с составляющими ленточных, не добывали серебро и свинец. Одним открытие тайного саботировано всеми каторжанами, потекло как обыкновенно. Блатные затаились, тихо властвовать из подполья, сколько оттуда, разделять, политические тайные собрания, определялись с и проклинали коменданта, после решили чётко (жаль не из чего бомбический), первым выявить вожака или нескольких среди мужиков, пригласить на следующее. Вот под какими проходило первое. «Долой трубы похожие на эскимосов», «Уберите сопки, с нас довольно леса», «Двухпалатный парламент или серебряные ложки», «Каждому племени, Россию населяющему, дать сословие, в России обитающее» и прочее подобное. Сочтено, матвеи, если придут на следующее, не слишком вникнут в тонкость, доступна лишь при разгрызании стальным, к следующему сбору ячейки составить новые. Верно следуя своей звезде в этом мире Гримо на собрании называемом в приблизительном и временном «Зачем вы нас тираните?», отстранён мыслями, всё более о Михаиле Лунине, так же о, избежать исторжения Изамбардом. В настававшем аде кромешном, казалось, действовать ловчее, в первую свободе передвижения, каторжане, застали Лунина, в неразберихе менее уловимы, сидел в шахте, недостижим, ни о какой в шахтах, пока не подавлен бунт, быть и речи, даже алчный комендант, ещё не прибегал к «бунт», следует, справедливо. Бунт только. Первым захвачен лазарет, каторжники, сподобились, руководствуясь вроде андвари с отклонением на выколотую, вирус осторожности уже впору одноглазым андвари или вроде, так, каторжники, повально одноглазым андвари заматываться в бинты, обливаться спиртом, смешанным с лечебным кореньями, пили, полагая, сами впадут в беспамятство, другие не узнают, ребёнок полагает будто его никто, он не видит никого, на части тела лангеты, взрезать самые безболезненные скальпелями, никто не признал захватчиков. Гримо в большие передвижения по тюрьме, пользуясь, у солдат, охранявших, более непосильные, много где бродивших пьяных существ в бинтах и раскроённых одеждах, до него вскоре слух, разыскивает Изамбард, просит передать, будет его на могиле Лунина (белый монумент с крестом на шаре в обрамлении возмутительных стальных перекрестий). В таком Гримо решил где угодно, не на могиле, с того самого как узнал, Лунин неподалёку, намеревался придирчиво, знал хоть и по собственному отцу (следует про обстоятельство, отец Гримо понял, декабрист и нужно убить царя в пять лет, с этого же возраста посещал собрания), декабристы в глубине души не чужды оккультным или просто тайным знакам, так же всему, именовать крипто. Изамбард быстро, Гримо избегает, сведенья о могиле фальшивкой. Вскоре и Гримо, подстерегают отнюдь не на могиле, скрыться в шахтах. Для спуска под землю ближайшую, опускаясь в великом страхе, уповал на встречу с подземным каторжником, чем на спасение от. Изамбард вскоре намерения, устремился за в шахты. К тому времени, попал, Гримо около четырёх часов, успел неплохо, главное ощутить родство с подземельями (спасёт не однажды, достаточно случай, намерение подробно далее, произойдёт через тридцать четыре, с Попово-Лиховским в Худых отрогах), почувствовать где серебро, где свинец, где порода, может всё слышать, на работах, не имея сосредоточиться, люди не могли ощутить или люди не Гримо Вуковар, порой самые неощутимые, неподвластные соприкосновению с каким-либо ощущением вещи. Только Изамбард в рудник, Гримо немедленно это, поняв, не стал таиться, рассудив, сидеть в одном, пусть и самом, фартовый, обходя шахты всё равно наткнётся, так смогут блуждать покуда Изамбарду не надоест, утроил усилия по поиску таившегося. Оказавшись Гримо беззастенчиво хозяйственную кладовую, две лампы и три бутыли масла, на себя так, стеклянные и иные не чуждые дребезжанию не прикасались друг к. Одну засветил, перед собой в лучших английских дворецких. Стали попадаться признаки, растолковал скорее, если не стремленье познания нахождения Изамбарда. Запах свечного сала, вытертое серебро, выглядывающее из стен, неравномерное распространение света от горения масла, слишком тёплый свинец и подобное. Поворачивал в те штольни, несли ноги, очень без длинноносых. Изамбард кружил в шахтах, вынюхивая Гримо, и дело меняя тактику, настигнуть. Таился и крался не издавая почти никаких, не обнаруживая себя, в иной намеренно кашлял, вёдра в колодцы, наперёд себя руду, топотал в беге. Гримо раскусил стратегию, точнее не стал особенного, рассудив, безразличны какие бы то ни поисковые фартового, единственно важно подземного каторжника, на след, казалось Гримо, вышел, расспросить произошедшем двадцать назад, поиск и станет гарантией, Изамбард его не, покуда ищет. Что в пору подземного противостояния третий (возможно ещё четвёртый, по крайней Изамбард на руках малоподвижное тело в начищенных до блеска), неясным. Изамбард тоже присутствие в шахте третьего, Гримо уже готовился к натуральной с ним. Начал различать чуждые Изамбардовой манере, поскрипывания верёвки на блоке, шкворчащее испарение смол. Как бывает в подобных, впереди забрезжил. Гримо, всё ближе к освещённой пещере или шахте, всё сильнее прихватывал свет из своей, перед вторжением истребил вовсе. Открылась пещера без свода, может сильно к низу шахта, в вершине не светило, сокрыта во тьме. Подземного арестанта в той не, на стенах вперемешку зажжённые лампы и факелы, в левом углу куча тулупов, пересекали рельсы вагонетки, из одного хода, пускаясь в, оба не те, из Гримо. Помимо указанных свидетельств в шахте по первому следы очага, рядом с рельсами, по разумению Гримо ужасно уютно, он, можно, половину жизни ломал как устроить в своём, более, как устроить себе такое, мог сидеть на рельсах и жечь перед собой, в отдалённой от тряпья нише бочка для накопления (в то о грибах небесных только из мифов Заветов, предсказаний по звёздам и внутренностям обезьяны, таблиц в нескольких древних городах, из раскопок тех, мало кто отказывался от дождя), четвёртый вход система верёвочных перекрестий, некоторым вглубь прохода, в кучу дрова из леса (часть из, возможно, ленточной). Когда перестал на пороге, сделал несколько вглубь, по правую узрел ранее не, большую гравюру, на гладко обтёсанном отроге, хоровод карликов вокруг двух громадных голов, на шеи затылками друг к, не шло о схематичности, на гравюре как на самом видел художник, одна из изображена в больший оборот, вторая на столько же градусов ущерб в освещении, под выдолблен очаг, с треугольными скатами, не было золы, камень обожжён. Посреди изобилия нигде не устроителя прелести. Подумывая в серьёзном масштабе не позвать ли голосом, решил повременить, понимая, самым будто, к Изамбарду, намерения сообщить вам своё и сообщаю немедленно. Заворожила гравюра, считать карликов в хороводе, через какое-то поймав на, проходит несколько не припоминая с которого повёл. Неизвестно сколько прошло в святом созерцании, очнувшись, понял, перестал в штольнях Изамбарда, вместо того беспокойство. Вокруг лежала гораздо более разветвлённая и сложная ортов, квершлагов, шурфов, штолен, штреков, шахт, штокверков и криптошахт, кто-либо на поверхности, коменданта, самого какой ни блатного аристократа, самого какой ни высокого кобальта, ни один из каторжников не смог Гримо, что на дне, из чего вывод, никто из них не достигал, а если кто-то, не возвращался. В дни когда только прибыл в Акатуй, из Петербурга агенты Третьего Собственной, опросили каждого арестанта, даже из, ещё не к добыче серебра, одно и то же. Вернее сказать, рассудил Гримо (в том, обстоятельство одно), тоже не избегнул, путаного, полного хождения вокруг главного, регулярного от сути, соображал живой манекен, остаться тайной для, отвечал на вопросы, заданные, надо, учтивым и даже участливым. По разумению Гримо хотели знать то же, он, большие возможности выведывания, одним жандармы знать, ведёт ли система шахт к центру земли, если не к центру, до каких пределов доходят, не получили точных, пообещали коменданту выговор за, приняв в управление каторгу не осведомился о масштабах владения, на том отбыли в лес. Вокруг затевалось, на всякий отошёл к одной из случайно выбранных, куда без веления головы ноги. Вверху заскрипели блоки, из темноты стремительно, не до падения, бочка, сцепленная с блочным, не во тьме свода. Вероятно Изамбард предусмотрел, из-за верёвочного перепутья, угадывалась неясная фартового, выстрел, ещё не знали эти стены (хотя здесь роту каторжников (вероятно им было, достижим ли здешними центр)), столь громок и меток. Пуля верёвку, как, подземный каторжник готов к, из темноты штольни вагонетка, в, не пострадав, не расколовшись ободами. Для Гримо арестантская пещера предстала шаром, плывущим во вселенной, из тьмы той может залететь какая угодно и посыл вечности, случайное упоминание из других миров о других мирах, неявное, но поддающееся толкованию, разумеется такому, никто не признает, со временем превратится в такое же чуждое доказательство по делу и будет исторгнуто за пределы шара им самим или обитателем, или многими его, к тоже могут из неизведанных пределов, может просто будут висеть в воздухе и шар сам наплывёт на них и поглотит одним из своих пяти или более, потому что не может побороть в себе любопытство, сам выдаёт за любознательность, в доказательство демонстрирует всем гравюру с хороводом из цвергов, каждый карлик в шаре делается цвергом. Остаётся предположить, Изамбард подобного, может по наитию, словом, из-за вервиев короткий выкрик, сигналом невидимому сообщнику (Гримо где-то, Изамбард привечает в своей шайке корабелов), немедленно в путь большой круглый валун, по полотну рельс, с намерением вагонетку туда, выкатилась для спасения бочки, подземный каторжник раскусил. Из тьмы, из той тьмы, зародился валун, мчался в пещеру, раздался натужный стали, Гримо ясно, арестант перевёл ветку на иное полотно (побил Изамбарда собственным), теперь неопасен. В самый из бочки выбито дно или крышка. Нельзя верно, ожидал ли Изамбард, Гримо успел, отступил вглубь хода, почти невидим, иной раз свет от глаз. Из бочки по пояс человек в монашьем клобуке, закачался вверх-вниз, теряя. Гримо, стоял ближе, в прошлом был живым манекеном, сообразил, манекен, мёртвый и сращенный с пружиной, вытолкала головой крышку. Вероятно, каторжник, спрятал в бочку, ожидая, Изамбард станет палить в, ничего подобного не. Квазидебют иного толка, именно повсеместное затемнение окрестности. Как видно (очевидно, весь абзац из догадок, выраженных так или, оттого, события от лица Гримо, больше ни от какого лица не могут увидены) подземный арестант сосредоточил в своих распоряжение над фитилями, иным механизмом связным или разрозненным, мог гасить, немедленно пустил в, как непонятно какое средство, в понимании вопроса, крайнее, значится в середине плана в общей борьбы. К слову, против кого из двух незваных велась, предстояло обдумать и. Против обоих, Изамбард записан в главные оппозиционеры лишь, принёс с собой сообщника и наметил какой-то там, в то Гримо просто пришёл. Так же, подземный о намерениях фартового, в организации побега Гримо, раз явился в его вотчину, принялся защищать, не слишком похоже на обыкновения таких (каких таких?). Да, каких таких? Чтоб мотивы подземного не худо бы, каков из себя и по каковой провинности загремел? Никто из, теперь столкнулся с ним, не проведал. Стало быть продолжилось как продолжилось, без неожиданных осведомлений. Гримо как можно тише отступить к стене, ощутив, к облегчению нащупал гравюру, передумал садиться на пол, малость на носки, не прислоняясь к головам и цвергам каторжной спиной. В той, скрывался Изамбард или сообщник (возможно, Изамбард валун по рельсам (во всяком на него очень)) перебор струн в иносказательной октаве, Гримо соображал, верёвки в капкане натянуты весьма, Изамбард хочет чрез, либо просто водит рукой в беспорядочной, нащупывая из Бетховена или Сальери, натянуты столь, звуком сообщать о проникновении, неспроста поставлены только со стороны одного из, неспроста Изамбард зашёл именно с этого. Шевеление со стороны вагонетки, не породило никакого отклика вокруг, вскоре снова возжёгся, тусклый, зажглись только лампы. Быстро привыкнув к, не успев толком отвыкнуть, Гримо быстро на штольню с верёвками (фигура за теми по-прежнему, не более) после сразу на бочку, теперь снова, мёртвый манекен исчез. Что бы это могло? Вступило в силу противостояние, заурядно-мотовое по изначальной, фартовый противостоит каторжнику, могло в рамках восстаний матвеев или железноклювых против блатной в остроге, в же «Каторге» такого уже. Из бочки позывы к, оставить, в виде изнутри по стенкам и крышке, не сокрушительных. Послышалось вроде слов, неразборчиво сложённых, щели законопачены при участии совести. Изамбард приблизился весьма желая разобрать, Гримо в его револьвер. Подземный каторжник, если не он в бочке, себя никак. Продолжила трепетать, всем кто наблюдал, нечто внутри, что бы ни, вознамерилось побег наружу. Изамбард ближе, несколько перекрестий впилось в кожу лица, искажено, никакое запоминание впоследствии не привело ни к какому узнаванию. Гримо только, поднял руку с револьвером, направил на бочку, готовый едва существо. Осуществлено в самом скором, в промежутке не превышающем трети. Крышка (есть мнение, у всякой бочки два дна) вылетела, показалось, Изамбард поразил точным, из хода, вело полотно железной, вторая вагонетка с подземным каторжником, Гримо сразу, он, на сугубом арго-ж (стало быть по уголовной), так углублённом на каторгах, сообщнику Изамбарда, подстрелил главаря, известие означенный сообщник, понятно, распознал и сам. Вывод таков, каким бы ни фартовым, не чалился на каторге, всей лихости не обретёшь, сколько промышленных мясорубок не продай и сколько людей не сделай замедленными механизмами. Сообщнику позволено бесчувственное, истекающее кровью, Гримо один на один с, так искал.

Купидон с тремя крылами один на один с. Зима не лёд из четвёртой ходки совсем, как Купидон с тремя крылами с ним почти не стали, либо почти сразу кончились противиться. Подумать только, как хотел нас надуть этот худой марвихер-гоп-сарынь-недобудок, один из кхерхебов, удил рыбу с борта ялика. Купидон с тремя крылами снова не, он ли в виду (недобудок), либо ему о каком-то вероломстве Зимы не лёд. Кхерхеб резко удилище, отбросил в, саженями тащить. Купидон с тремя крылами некоторую тяжесть, едва готов вытерпеть долгое, потом в той же степени некоторое, поклялся себе, с места не, покуда не, подсёк кхерхеб в луже. Оказалось, в его кармане, именно тот, зачардовал у смерти в очаге мамаши Спицы в ловких пальцах (пачка перфокарт). Невелик, в бумагу, сверху накрест, превосходно рыболовный кхерхеба. Что это ты там выудил, тут вокруг прочие. Да неужто? Клянусь шапсес анхом, это парадуха в слизень моей ответлочи. Вы прощены, мои казуистические марвихеры. Решив сделать, отнёс последнее на свой, Купидон с тремя крылами прекратил тяге, в разверзание, почти слово в слово сюжет теперешнего посещения. Решив более не, ту силу, руководствовались эти или в принятии своих, казуистические марвихеры на свет Божий, снедаемые о забранной у Чертковской лошади. Половой честным малым (не получил никакой к жалованью (в выколотой нельзя платить никакое жалованье кроме как не пытать и не убивать)) сани со всеми вещами и животными, в них оставлены (вещей никаких), в надлежащем и теперь. Оказалось, в подземелье половину дня, наскоро закусив в том же, за заставу к дому матери. Достигли через час живого, далее все события скоро и неотвратимо, именно с самого, именно неотвратимо, переход планируемой действительности к факту как есть, уже ничего нельзя, пути трёх линий сойдутся в пропасти аукциона, на сей примет роль «извечного спутника роковых событий» вследствие даже Герардина лишится ноги. Пересекли линию Миусской, Герардина Неубау, дочь Марии Анны Шикльгрубер и Яровита, внучка Наума Шикльгрубера, правнучка Серапиона Грубера, праправнучка Севастиана Грубера, прапраправнучка Нестора Грубера, прапрапраправнучка Иулиана Вуковара и Малгоржаты, прапрапрапраправнучка Эмеринциана, прапрапрапрапраправнучка Якоба Ньюкасла, прапрапрапрапрапраправнучка Готффрида Новый замок, прапрапрапрапрапрапраправнучка Академия Солькурского, должна потерять ногу из-за, неизвестно сколькиюродный племянник, ещё один безродный, на санях Миусскую и очень спешили. У пацанов затруднение с узнаванием, на сей не вёл никакой, по виду многие из домов селения, главное, обнесены одинаковыми из дреколья, отражения ватаги почёсывающихся вестготов, о мирном времени редкие горшки и мёртвые вороны, на колья этих. Пришлось к нескольким наиболее по признакам, с телеги за, приметы, сегодня и вчера. Однажды Купидон с тремя крылами, отплевавшись от перьев, Зиме не лёд, к крыльцу с обеих приставлены связанные верёвками книг. Пока ворота встречать вышел Спица в ловких пальцах, по ходу действия, распряжения, в стойло, так же помещения самой в место, не станет на дороге, сообщено о скверной, постигла Циклопа в овечьей шкуре, Спица в ловких пальцах ответствовал, почти сумел выхватить товарища из библиотечных лап, дело за малым, спросивши в свою, куда. Куровлить с теми полушмарами, давеча черти побрали. Успешно ли? Вполне успешно. Значит можно вострить в окрестность? Вполне можно. Беседа когда взбирались в диванную. Во всех углах и нишах несомненно прибавилось книжных, вроде, в снегу у крыльца, самые узкие коридоров, сквозить на брюхах, выталкивать книги перед, давало знать, до них никто не сквозил. В диванной наскоро пошамали шамовкой (дуранды с мерзким чаем с чернилами), Спица в ловких пальцах вкратце обсказал, как в Циклопа в овечьей шкуре, какие шаги сам к сему. Передал не значащуюся в читальном, прислужником которого, стопку и альманахов, ни по сюжетному, ни жанровому, не собой никакую подшивку или подборку, самому пришлось красть во всех местах дома, удавалось что-либо. Кроме предупредил о истинном распорядке дня для служащих читального, утаивался, не могли беспрепятственно прерваться на обед, в надлежащее закончить по разложению книг на полки и подобное, словом, для большей от библиотечных и присных. Во время объяснения Спица в ловких пальцах с отстранённой грустью, не вполне узнаёт отчий дом, раньше в читальном помещалась его комната для игр и мастерения моделей. Купидон с тремя крылами хотел поинтересоваться, какие модели мастерил, Зима не лёд полон фартового воодушевления (из-за ясного и простого разрешения с кхерхебами, как следствие этого, возможность возвратиться из непонятного Чертковской, помноженного на непонятное дома мамаши Спицы в ловких пальцах, в столь превосходно знакомую и не требующую выколотую), велел (так вот ты где, савва, курвин сын, обосновался. Ядвига Карловна уже промыв соскока дальнего в неперечёт, а дальше только усть-на-пасть надвигается) немедленно ко второй плана, должно сообщаться, что им для освобождения товарища и скорейшего обратно в Москву. Да ничего особенного, кроме того, следить за дворецким (брал на себя Спица в ловких пальцах) и затверждения кратчайшего от читального к дверям (брали на себя Купидон с тремя крылами и Зима не лёд, некому). Спица в ловких пальцах наскоро положение пути в хаосе внутренней архитектуры, сказал выходить за Циклопом в овечьей шкуре через половину, в какое время сам (на правах какого-никакого, всё-таки хозяина сего), запрячь телегу, подвести к воротам, устроить, отворились затруднений (заранее отворённые подозрение у библиотечных), отыскать дворецкого. Исполнено в точности, когда есть толковый, ничего иного не. Циклоп в овечьей шкуре сославшись на законное обеда и наличие в читальном не принадлежащих в совокупности, покинул, вместе с Купидоном с тремя крылами и Зимой не лёд, часто с чертежом Спицы в ловких пальцах, к выходу. В телеге перед отворёнными, на крыльцо выскочил Спица в ловких пальцах, гналось количество в капюшонах и атакующий последних дворецкий. Долговязый вскочил, Зима не лёд стегнул, более дадолынета, поводьями, Купидон с тремя крылами бросать в настигающих прихваченные у крыльца и разделённые, остановило. Шайка к вечеру в старых номерах в выколотой, Зима не лёд даже сходить потолковать с одним обратником, из бывших офицеров Межевого корпуса, знался с тамошними студентами, мог дать протекцию. В те только у студентов можно раздобыть верную дынную нитроглицерином, пацаны меж собой просто дынная. На другой день пошли к Константиновскому межевому на Старую Басманную. Помещался в бывшей усадьбе князей Куракиных, студенты, за повадками шайка установила, самыми обыкновенными студентами, лучшими представителями безликого студенчества, на одно лицо, с прыщами и оспинами, с гнутыми спинами в потасканных пальтуганах, скрюченными пальцами и толстыми линзами перед, испорчены от много писания манифестов и лекций, от много чтения химических и физических трактатов, учили как изготовить хорошую дынную и террористических руководств, учили вернее начинить гвоздями, лучше разрубить, поранило побольше, так же книг и справочников по военному межеванию. Для слежения на два. Циклоп в овечьей шкуре с Купидоном с тремя крылами, Спица в ловких пальцах с Зимой не лёд. Обратник, давеча, со всей, бы, доходчивостью, описал, надобен пацанам (окуляры, оспа, руки ниже колен и бледность), таковых поблизости Межевого во множестве, надобная троица (знали, будет трое), только, свою террористы не разбивали. Зима не лёд и Спица в ловких пальцах по одной улицы, по той, студенты, Купидон с тремя крылами и Циклоп в овечьей шкуре по. Троица воплощением террористического зла, несомненно, вынашивая по пути кровожадные и механизмы всё новых взрывных, успевала многое, посильное немедленно, бывшее в достижении протянутых и впрямь особенной. Ненавидели весь, лежавших повсюду снег, собственные решетокотелки, казалось, согревали головы, сохраняли формулы нитроглицерина и свойства капсюльных взрывателей, собственные худые штиблеты, хоть и внутрь снег, всё стоящие между драными, не стиранными с прошлой Пасхи чулками, невечной мерзлотой тротуара. Рассвирепев, вгрызся зубами в плечо имени себя, силясь, сторожевой пёс, растрепать и без того скверное, тоже ненавидел. По этому признаку Зима не лёд окончательно, выбрали правильных, дал остальным. Слежка уверенней. На что занадобилось следить? Кроме, на этом как всегда Циклоп в овечьей шкуре, иной раз подолгу мог за торговкой на Хитровом, прежде чем или украсть суп или котлету, соображения Зимы не лёд. Кое-что про яростных студентов, сбиваются в террористические ячейки, опасался из-за непредсказуемости провалить, раздуваемое особенно трепетными, уместно о губах соотносительно с описываемой шайкой в частности и выколотой вообще, абстрактно. Студенты в линию, едва не друг друга за локти, бывало что и, не пустить встречного, злобно отпихивали со своего, когда окружали девушку-институтку или швею, чью-нибудь служанку, глумливо скакали вокруг, кусались, визжали и стукали коленами (с земли Димена представлялись тремя видоизменёнными Джеками, милосердный Потрошитель, предсказуемый Попрыгун, озлобившийся Покоритель великанов), силились пролетавших поблизости птиц (безуспешно), плевались в извозчиков и их пассажиров (один захотел стегнуть макарониной, конец пойман, извозчик тройным сдёрнут с козел, так, борода обмакнулась в снег), поганили снег жёлтыми струями у всех на, сохраняя при всём угрюмый вид, вид совершенным недоволием жизнью, так же вид такой, государство тиранит их ежечасно, они так же в ответ станут его тиранить сколько позволят хилое здоровье и скверная одежда, вечный кашель до астмы, не лечат, вечные оспы до кратеров на носу и скулах, никто не заполняет кожей, хоть мазью из африканского репейника, вечный озноб, никто не укрывает пледом, хотя точно, у императора во всех дворцах пледов больше, золотых тарелок, вечные рези в желудке до отверстий в, никто не заливает куриным, не прописывает обладателям диет, кроме сохраняли на лицах выражение, понять всему, перечисленные осложнения жизни нисколько не занимают, хотят истребить царя, всех его генералов и тайных советников, так же министров и их товарищей только из соображений народной воли. Купидон с тремя крылами поражался, Москва терпит таких сквернавцев, в выколотой немедленно спустили бы в пыточный и созвали очередь тиранить в действительности и все тогда посмотрели, возникло и написалось бы на их лицах. Стало любопытно куда бы это таким человеческим чудовищам занадобилось. На самом одни из первых мыслителей-изуверов, прощупывающих террористический путь будущего, про генералов и товарищей министров ещё не, однако уже тогда, в 1865-м близки к, предвосхитили большой политический, вскоре должен захлестнуть, написание многих идеологических статей, не вошедшие в «Земля и воля», видя такой, какой сделается через пятнадцать, именно «Свобода или смерть» и с некоторыми натяжками «Народная воля». Если в сравнении с Герценом и Чернышевским Ширяев, Гольденберг, Якимова, Зеге фон Лаутенберг, Баранников, Морозов, Квятовский, Арончик, Богородский, Желябов, Михайлов, террористы против мыслителей, трое террористами против вышеуказанных, сами против квазитеррористами. Однако террористами особого, без сомнения теоретиками и осторожными практиками, в некоторых видах выше. Ещё никого не взорвали, хотя ненавидели многих. Шли в студенческую столовую, на Покровке, ближе к Чистопрудному, малость срастить желудки и опрыскать язвы, возможно не допустит немедленного усугубления экземы, в мозг некоторое крови и иных, для мышления обо всём и частностях. В столовой Зима не лёд подсел, с собой Купидона с тремя крылами, растолковывал, не размялся словарём кроме как на арго-ж. Оба налётчика придвинули к их бывшие в обращении неподалёку стулья, Купидон с тремя крылами впервые, с большим любопытством в террористические лица. Слежка Зиме не лёд отдалённое понятие держаться с, приблизительную опасности, от них не в сторону венценосных, общественного дна. Ручкаться не станем, меня на вас Перекатов-Яузов навёл, из вашей академии-ж. Что? – все трое, не в одно, в разной степени заняты рты. Как видно, обратника из окрестности признавали (спел Зиме не лёд, одно время раздобывал им кизельгур, знакомствами в каторгах). Дынная нитроглицерином нам нужна, только без шырялова. Бомба нужна, только без гвоздей и прочей вашей затейности. Чтоб только грохнула, а что над ней будет, подскочило и надломилось. Ограбление? – весело переглянулись студенты, впрямь ограбление могло их развеселить. Кого грабить станете? Не имай, железноклювый, не имай. Бомба денег стоит. Сколько сулишь облатка фуфловая на киче? Студенты нахмурили лбы, соображая, не совершили ли им оскорбления. Сто шестнадцать рублей с начинкой, но без взрывателя. Сто тридцать с начинкой и со взрывателем. Сто пятьдесят с начинкой, взрывателем и запасным взрывателем. Девяносто рублей пятьдесят со взрывателем и без начинки. Семьдесят рублей без начинки и без взрывателя. На что ж она без взрывателя? Ну может ты кидаешь сильно, она и так рванёт. А запасной зачем? Ну может первый у тебя разбился или в руках или в бомбе. Дело ясное. Нам со взрывателем, но без гвоздей, Купидон с тремя крылами, утвердив решений с. На вечер условимся, мы относительное обилие бабок, вы дынную. Только смотри, чтоб обилие твоё верно с нашим сказанным соотносилось. На том, повстречаться на Яузском, под третьим фонарным. В выколотую. Зима не лёд Купидона с тремя крылами вперёд, личное дело, сам неторопливо со значением по тротуарам, зяб, не ёжился, смаковал в голове приятные. Так всё и, пока на дороге стог сена. Завидев за пяток шагов, неладное, первым, откуда бы посреди Москвы, лютой, какая ни на есть, взяться? Приблизился так, не выказать замешательства, страха на сторону, сам настороже, не напрасно. Разговор к тебе есть, стог. Остановился, в ладонь Каролину Ивановну. Да не скачи ты, идолище, худого не сделаю. Зима не лёд на мысли, позабыл, кого положено и позволительно идолищем, верно когда-то. Поди поближе, поди, облака перацией не сломаю. Какое-то иное арго-ж, пользовались в выколотой, может стог из столичной Лиговки, вообще из Одессы, более. Ну-ка, ещё побалакай, Зима не лёд, стратегический вперёд. Нищего по мосту не тащи, лучше половень сыграй и вообще у меня уже язык отсох проговаривать эти мерзости. Зима не лёд, сено в Москву из Солькурска, именно из тамошних, хорошего для оборотистого. Изъясняясь по-человечески, скажу, нам известно о затеваемом вами деле и мы желаем оказать вам помощь в его осуществлении. Кто это мы, ты раззява-фройлян-перекошеный? В ответ из-за угла, скребя, выплыл второй, подле первого, образом окончательно перегородив следования. Понял, мы, два стога. По делу есть что? Есть. Точное описание кареты казначейства и точный маршрут следования. Из первого стога человеческая, несказанно восхитило Зиму не лёд, зажат красный с чёрным сургучом на сцеплении. Всё здесь, на случай если вы худо владеете навыками сложения букв, а мой коллега утверждает, что ваши волосы, вкупе с тем, как вы засовываете пальцы за пояс и сплёвываете, в целокупности утверждают именно, запомните, что я. Это будет очень большая чёрная карета, в два раза длиннее обыкновенной, на тележном основании и четырёх, а не двух полозьях, впрочем их может оказаться и два, но тогда будут видны места для установки ещё двух. Стога смирно, не выказывали напасть, ничему и не поучали. Зима не лёд так, всё разъяснено, быстрым конверт, из левого на всякий Каролину Ивановну до той, вмазать даже и в стог гвоздей, то что сена, в сторону два, обошёл, не оглядываясь, в самых скорых припустил в. Чтоб купить дынную нитроглицерином пришлось продать две графитовые.

За что купил, за то и продаю, последние Лохматкина, в допросе. Сыщики приводить в натуральный порядок собранные во время расследования, способствовало установлению окончательного в головах. Для сего один из залов в Потешном, обширная система передвижных лестниц, по образцу Чертковской, на стенах, высотой в четыре, письменные и записанные на бумагу устные, доказательства, улики, графики снижения и подъёма, таблицы вероятностей, подобное. Л. К. по большей (гибок и проворен) по этим в отчаянные балансировки за тот или иной, донос или показание, к стенам и оконным рамам весьма, как крепко содержание и взаимная друг с. По дому на Зубовском. Сорок шесть зарисовок с разных, в том с воздуха, вытесанные и испытанные флюгера по образцу флюгеров, химически реакции проб, входила кирпичная крошка, снег вблизи дома, куски сосулек, намёрзшие на водосточных, результаты опытов с преломлением во владении подле, результаты опытов с распространением звуковых во владении подле, в особенности яростного крика, подборка сведений о пропавших в юго-восточных империи, рисунок Парфенона Кириака Анконского, запись допроса анонима из Чертковской, подтверждает существование тайного приказа, отвечающего за возврат книг в библиотеку и о, агенты не останавливаются ни перед чем, почти все возвращены, копия договора 1501-го Базель и Шафхаузен присоединены к Швейцарскому союзу, фотографический материал, съёмку фотографического материала, в подвале дома на Зубовском, сидящая в кресле женщина в капюшоне, в окружении кричащих младенцев, на полу, та же вместе с мужчиной, декламирует ей какое-то литературы, две короткие шеренги мужчин и одна женщина, друг над другом, перед сидит та же дама в, ни на одном снимке нет верного лица, краткое изложение хода денежной реформы Глинской, копия указа о введении в Корее кунбопхо, перья из матов гимнастического при лечебнице, разложенный на составляющие коньковый ход, в числе длинная, свитая из многих листов бумаги дорожка, с отметками положения и угла лезвий при толкании на различных поверхностях, на льду Москва-реки, на Патриаршем, на луже из слёз, на разлитой в снег пресной, краткое изложение сюрприза в Мо, копия договора России со Швецией, последняя снять осаду с Нарвы, несколько из книги Симона Стивена о десятичных дробях, несколько чертежей разных эпох, систему подземных в области Крымского, Зубовского, Кремля, в Замоскворечье и далее в сторону известного всем в этом монастыря, Таганская площадь, Николоямская улица, прочие подобные, надо, по этим десятки новых сочетаний и фигур, так же стены зала Потешного и список с утерянного царского об основании Воронежа. По Спасо-Андрониковому монастырю. Протокол заседания тайного совета от 23 1601-го, приговорил к смерти графа Эссекса, разложенное на доли молчание Джона Лильбёрна, когда пороли прилюдно, личное дело настоятеля Андроника, заведённое Бенкендорфом, разъятое на отдельные, распределены по залу особенным, копия ордонанса о присоединении Шотландии и Ирландии к Англии, пирамида (в виде пирамиды и на стене) из показаний о заграничной настоятеля, в том тесные с траппистским в Эльзасе и двумя публичными в Лондоне, разъятая на отдельные книга «Маятниковые часы» Гюйгенса, втайне скопированные из сакральных, руководствуется настоятель, чертёж первого электростатического генератора фон Герике, снабжённый каббалистическими и алхимическими знаками, истинные и ложные списки имён всех монастыря, по большинству из понятно, они не те, за кого, отчёт о посещении Самарово Николаем Спафарий-Милеску, протоколы по делу Катрин Дезе, фотографические из усыпальницы Лопухиных, царский о пожаловании Девичьего Новодевичьему, со следами проколов иглой, описи атрибутов для оргий, наказания и муштры монахов, Нерчинский России с Китаем, свидетельства о привычках настоятеля, точный распорядок всякого из дней его недели, анонимное, об окончании строительства крепости Мунсусан в городе Кимпхо, фотографический каменного портала, свидетельства о, надобен в монастыре, торжественная запись об открытии Петербургской наук, сведенья, какие из бойниц на стенах монастыря откидываются, какие внутрь стены, список сочинений Максима Грека, дневниковые монаха XVII-го о тех, в Андронике протопоп Аввакум, переписанный дневник настоятеля, описано как ждёт второго пришествия Спасителя в свой, выражает намерение не выпустить за территорию стен, устроить начальником в духовное училище монастыря, около дюжины отвергнутых Петра Герасимова по переделке собора монастыря, вырезки из «Вологодских епархиальных» с проповедями и беседами настоятеля и нескольких иеромонахов Андроника, хроника разорения монастыря французами, разъятое на жизнеописание Симеона Богоприимца, свидетельства, настоятель долгое пытается в контакт с цвергами, бухгалтерия обители, особенно подчёркнуты траты на клобуки, пшено, сыр, пемзу, настоятельские посохи и выстрижку тонзур, смутные высказывания, Андрею Рублёву, списки утраченных библиотекарями разных лет, обрывки свидетельств, собранных в одну летопись о тайных захоронениях в, стенографии речей трёх генералов и одного контр-адмирала перед сражениями, показания микуловского ребе, заключение анатома, заключение психиатра, план повести, анатомом и психиатром, по велению сыщиков, на тему, на самом деле настоятель Андроника, за основание, не тот, за кого, список анонимных приказов, перед уничтожением в намеренно заведённую для того (к ним Л. К. подъезжал по ступеням особенно). По Изамбарду. Вырезанные из разных книг, о способах быстрой, тренирования выносливости, руководство по разведению голубей, разъятый на справочник голубей, несколько чертежей промышленных мясорубок, взятые в нескольких музеях Европы глиняные (всякой сопутствует перевод (насколько) на русский и латынь), разъятая на страницы свидетельств о внешности Изамбарда, готовил к печати и тиражированию переписчик из выколотой, ода гемеродромам (немало внимания на понимании, кто) неизвестного, афиши с объявлениями о церемонии похорон, портрет Филипида сомнительной, результаты баллистических нескольких деревьев вблизи Кадетского, римские о распоряжении «Курсус публикус», в сеть бутылки самогона с непонятной, предположительно трактира в выколотой, анонимные об убийствах нескольких странствующих монахов средневековья, разъятые на статьи обличавшие мздоимство полицейских врачей, копия буллы, именующий себя Провансом объявляет войну Вюртембергу и его мясникам, путаная схема достижения логова Изамбарда, составленная тринадцатью разными, три дюжины набросков почтовых рожков, личное (армейское) лейтенанта Вэгхорна, разъятое на, таблица из разрезанных пополам и снова почтовых марок, несколько десятков не поддающихся вскрытию с адресами на неподдающемуся расшифровке, три без содержимого, в долину Печали, личное дело Никиты Антуфьева, несколько выдержек из «Книги примеров-не для-дамских графа Луканора и Патронио», манифесты декабристов, копии корабельных Абела Тасмана, список со средневекового описания жизневедения Юстаса Баскета, переписка с Килианом Стобеусом на шведском, карта расположения в империи каторг, острогов, пересыльных тюрем, крепостей, чертежи искусственного острова, на листы и повешенные вокруг чертежа электростатического генератора, окружающие знаки в таком исходили из чертежей острова, портреты всех генерал-губернаторов Москвы, неполный список, должны были аресту и подверглись в деле о литературном, несколько десятков кратких опросов свидетелей, наблюдали похороны Изамбарда, чертежи угольных разного, чертёж усовершенствованной ленточной, разъятая на листы переписка на английском с Чарльзом Доджсоном, расшифровка допроса Лохматкина. По литературному терроризму. По эпизоду по большей списки книг, причастность непосредственно, так же посредством авторов, кроме ещё. «Мария Стюарт» Фридриха Шиллера, «Мадемуазель де Клермон» Стефани-Фелисите Жанлис, «Старец, или превратности судьбы» Николая Брусилова, «Опыт о просвещении относительно России» Ивана Пнина, выпуски «Журнала российской словесности» за июнь и август 1805-го года, «Кетхель из Гейльбронна, или испытание огнём» Генриха фон Клейста, заметка вырезанная из «Полярной звезды» о рождении 19 1809-го Эдгара Алана По, выпуск лондонской «Таймс» с заметкой о состоявшемся в Друри-Лейн трагедии Сэмюэла Кольриджа «Раскаяние», «Чёрный карлик» Вальтера Скотта, «Рыцарь Тогенбург» Василия Жуковского, копия указа о назначении Грибоедова полномочным министром-резидентом в Персию, два «Северных цветов, собранных бароном Дельвигом», в одном под заглавием «Глава из исторического романа» глава из Николая Гоголя «Гетьман», переданное, Альфонс Ламартин в палату депутатов, анонимное о, что Альфонс Ламартин себя независимым консерватором, карельско-финский «Калевала», выпуск «Москвитянина» отрывок из Гоголя «Аннунциата», «Наполеон. Жизнеописание» Александра Дюма-отца, «Автомат» Ивана Калашникова, фальшивый паспорт Александра Попово-Лиховского, список с сочинения Гоголя «Ночи на вилле», с экземпляра Погодина, очень для дела «Метемпсихоза, или Душепревращение» Фаддея Булгарина, обзор Виссариона Белинского «Русская литература в 1842 году», его же «Взгляд на литературу из 1847 года», «Снегурочка и другие дважды рассказанные рассказы» Натаниела Гортона, «Сотрудники, или Чужим добром не разживёшься» Владимира Соллогуба, анонимный памфлет, Гуан-Ди как сочинителя, «Не так живи, как хочется» Александра Островского, «Чайльд-Роланд дошёл до Тёмной башни» Роберта Браунинга, «Роман в паровозе» Карло Коллоди, краткая Юлии Жадовской, с подчёркнутыми о, сама природа предназначила писательницей, изъятые из романа Майна Рида «Оцеола, вождь семинолов», где о почтовых каретах, «Отсталая» Юлии Жадовской, «Грез да беда на кого не живёт» Александра Островского, сборник Николая Гербеля «Английские поэты», «Что делать?» Николая Чернышевского, прощальное на смерть Уильяма Теккерея, «Свет. Роман минувшей жизни» Николая Жандра, этнографический Фёдора Решетникова «Подлиповцы», стихов Роберта Браунинга «Действующие лица», взыскательным Лукианом Карловичем несколько подходящих и им действующих. По монашкам. Текст обета бедности, текст обета целомудрия, краткая иезуита Микеле Руджери, текст обета безбрачия, копия Михаила Нестерова «Великий постриг», текст обета послушания, текст обета сыроядения, текст обета звёздной слепоты, текст обета десятеричной молитвы, указ 1504-го о запрещении на Руси совместных мужских и женских монастырей, текст астрономического обета, список допустимых в католичестве вольностей, список траппистских Европы, краткое Будды, тайный список общемонастырей Европы, в которых фейерверки, описание практики медитаций после эффект корпускулярного дуализма, карта глубин Днепровского лимана, на листы «Хроника знатного Лондона» монаха Стефаниуса, описание свойств костей разных животных, показания Лаврентия Черноморова, показания Бальбины Сергеев-Трошкий, показания Аркадия Волкова, показания Лжедмитрия Одинцова, показания Влияние Могильного, показания Клариссы Истляндской, несколько рисунков с человеком после гуменцо, несколько тропарей и ирмосов, показания Стрыя Загульского, показания Василия Доспеха старого наёмника, статья испанского синолога Мартина де Рады о монашеских Гаунси, лист со словами «полиелей», «антифонно», «прокимен», список со средневековой жукотинского монаха Арсения рядом лёд и девять, продолжаются слова из списка – «тропарь», «стихир», «акафист», «успение», «архистратиг», «катавасия», «кафизма», «кондак», «ипакои», «гимнография», «завулей», «бронихир», «космогония», чертёж прибора, назначение Лукиан Карлович «искание какого бы то ни было льда», Л. К. дал понять, «слёзный поглотитель», чертёж механизма, назначение Лукиан Карлович измеритель головы, Л. К. дал понять, один из первых психоредукторов, титульный лист на коем «Дело Агафангела», протокол заседания «Лиги безвековых глазниц», чернилами, на неустановленный алхимикалий, крышки двух от портландцемента, список с нескольких дневника Фавста Замека за 1478-й, описание открытия университета в Копенгагене чередуется с рассуждением о пострижении мужчины в монашку, пособие по действиям надобным для прерывания обряда воскрешения, разъятая на (рассредоточенные по залу прихотливым, дополняющие и связующие многие) летопись тайлинского. По аукциону. Список приглашённых из девяти, именно: Николай Хитрово, Иван Рюрикович-Донской, Сеид-Бурхан Араслонович, Лукьян Голосов, Иларион Лопухин, Петр Свиньин, Степан Колычев, Фёдор Головин и Григорий Шелихов, на листы фрагмент чёрных расчётов департамента таможенных, помянут контрабандный в Москву слоновой (по разумению сыщиков, Изамбард заказал четыре), показания Соломона Иессеева в отношении сына, карта выколотой, намеренно отсутствовали все церкви, семь вариантов маршрута, по одному собирался изамбардов аукционный дом, список обязанностей кхерхебов при фараонах Египта, фальшивая достижения логова кхерхебов, на листы справочник крестовых, анонимное о строительстве неизвестного археологической и иной, значит и не существующего лабиринта, наброски каменной пасти в одной из подворотен выколотой, выедет карета-отельный омнибус, договор аренды помещения в «Утюге», должен был аукцион, свидетельство о расторжении данного, подписанный только арендодателем (Силой Заварзиным), не Изамбардом, несколько показаний свидетелей, видели как Рудников читает перед окном будки и делает выписки из «Леди Макбет Мценского уезда», договор купли-продажи партии швейных с челночным, договор на изготовление двадцати саженей стальной нити (все указанные договора разными почерками там, подпись Изамбарда как главного устроителя), следует, пока не перечисление улик, все по стенам залы Потешного дворца на первый самым какой вообразить хаотическим, разъятые одной на противоположных, на примере чертежей острова и электростатического генератора уже была ошибочность взгляда и рассуждения, на самом сыщиками почти совершенная мозаика из улик и доказательств, в сути не могла ни к чему кроме раскрытия, со многой вероятностью к поимке и наказанию всех виновных, при условии полного доверия и взаимодействия между двумя творцами расследовательского шедевра, продолжим список; подробно допрос слесаря, выполнял заказ по установлению собранного рыцарского в единственное положение, именно в позицию принятия рыцарского обета на одно, с повешенными вдоль боков, лишения подвижности членов. По Негласному комитету общественного спасения Трансвааля. Неполное во многих (не сумел заполнить и Лукиан Карлович, сославшись на необходимость поднятия семейных (как будто таковые в собранном)) семейное рода Новых, начинающееся с Готффрида, не с Академия, оканчивающееся Вестфалией Дёминой (в этом году Теофраст Иессеев, ещё не зачат, может как раз в сей (в виду данный расследования)), краткие сведенья о трёх ответственных комитета с указанием имён родителей, датами рождения и привычками, разъятые на исследования трёх докторов из разных Европы, симптомы драконовой, в краткой манере вехи борьбы за инвеституру, сравнительный высокого и позднего средневековья за авторством Имануила Провидца, сравнительный францисканцев и минимов, краткий о нищенствующих орденах в целом, несколько рецептов, не утверждённых никакими медицинскими, якобы от драконовой, разъятая на «Апология катаров» Ференца Правдивого и Серапиона Замека, фальшивые существования в человеческом драконов, безымянная Флавио Бьондо об археологии, подробные пород как тяньлуны, фуцанлуны, дилуны, инлуны, аждааки, виверны, зиланты, драконы-веки, личное (из Третьего) Герардины, карта выколотой с выделенными очагами особенного комитета, несколько свидетельств, расположены определённым на стенах залы, на необычайный председательницы комитета к угольным, возможно на план похищения одного или двух, свидетельства безымянных (утерявших) из «Сухого оврага», некоторое представления о поручениях, выполняла Вестфалия Дёмина для своего и для комитета, развешенные в определённом, в сочетании с другими, давали, Мясницкая часть грандиозное, касательство к полицейской реформе (ещё не проведённой), один из множества добытых во время расследования шифров, самое большое вероятие как шифру, с помощью Изамбард и Герардина в переписке.

Подземный каторжник по первому не желал человеческим, тиранил гостя непонятными тела и пещерного устройства, совокупляя в маловразумительную постановку, что отрадно, Гримо не гнал, явственно передать, хотя живой манекен пока ни о чём не успел. Из темноты свода опущены переплетения ремней, верёвок и железных, подземный, выглядел блекло, из-за отсутствия свиданий с солнечным, с лихостью гармониста-виртуоза, от игры из тоннелей бочки, перебирая ногами к иным ремням и дёргал, в ответ вагонетки с манекенами, бочками, в вагонетки пихтами, выкаблучивался перед как только, после всякого движения смотрел на с веским призывом понять, поняв, сообщить, тем прекратить старания, воздать трудам, Гримо мало что, кроме, понимать должен. Силы или терпение неутомимого заключённого, тяжело дыша, предварительно из пещеры все вагонетки и бочки, перед очагом на рельсы, мирковать, как разжечь, не предпринимая множества усилий, охота предпринимать, как, далеко отпала. Ну чего тебе имается, свинодырый? – наконец подземный, ряд серебряных либо свинцовых, хорошо слюной и губами, поёрзывая спрятанной до вдоль рельс костровой в мёртвом очаге. Случайно в баки, чалился с большей обыденностью при тех славных, когда здесь железноклюв из-за двери в вечный декабрь (при слове охотно хмыкнул) как-то там Лунин. Это то есть когда? – хитро. С 41-го по 45-й, не прикидывайся антихронометром, учти, я считаю как бог. Девятнадцать пудов свинца на три с четвертью рудосеребра, сколько платины? Ладно. Стало быть по декабрю свистишь с запозданием? Отец таскался в общества когда надо. А потом блёвоумилялся на всю Россию по этапу? Ещё до такого уложеносучества не докатились, семилетнего на каторгу, бабу на самовар. Каторжник на так и подле стены Гримо с, самым дав, за какое-то, сколько-нибудь, слышит оригинальное, хоть не отдающее жаждой побега, серебра и террора. Отчего ж тебе только Лунин засвербел с того, здесь и другие зелёноабажурили. Да потому что не надо думать, что такой хитрожопый и никто не захочет копаться в намёках, я только для того и рождён. Ладно, не заставлять же и тебя. На его счёт подозрения такого, не просто так сюда, не просто съёживал лёгкие в рудниках и жил на минерало-каторге, что-то такое декабрил, искал, под землёй, как всякий порядочный латентный масон, многовероятно, убили из-за. Балдошьи речи, кто нашептал нашептать? Гримо как, старательно цепочку, архивариуса за свои, не из-за, умнее, краткости изложения. На судилове своём бы так пел, мож акатуйкурорт и стороной, а, так ты ж за уликами. Сейчас нужно несколько как застенчивые твари. А что с этим не сбежал, хитромудрым? Может оттого и не сбежал. Так ты знал, что он тебе побег строполит и оттого ил со дна? Как будто знал. Всё, имай про своего пенитенциаркатолика. В отношении чего рыл железа̀ми? Декабродекрет декабросознания, явно прям всем такой занадобиться не. Так и коллеги по благоденствию тоже шебуршили? Народ ушлый. Ты таким узколобым бакланом не, знал, за двадцать до тех двадцати, что ты знать хочешь, на Зерентуе то же самое и там не один искатель, как Михон, а много и когда из могилы свет ударил, никто уже в неё в спину пихнуть не смог, а они сказать друг другу в ухо «бунт» и на другой собраться на площади очень, массовый по валежнику, но предали. Был там такой левенштернозакладчик Сухинов, после стука во все калитки третьего ещё дали чем-то таким руководить и был там такой безликий Бочаров, сумел на тайголыжи на некоторое, балдоший профсоюз одно скрутил, но то, что надо, кому надо, через семь заборов рекорднул. А кого не намаслинили, тех в Петровский завод, декабрист декабриста видит издалека, больше одного уже шашни. В бошках-то дворянская смекаловка, вдолбленные перед глазами восстают по первому, хочешь по инженерному, хочешь по раставосить анкер к квазианкеру, в отличие от уголовных и офицеров тоже, всех этих казематных старост тоже. Однако соображение не соображение, а в цех, где железо плескалось мимо форм, декабристов не пускать тумкалки ржавохватало. Но мало против, если б хоть по два репродукцию с Сенатской на собственных, а так даже Бестужев и Торсон, как машину в цеху сделать грудой, а обратно жизнь в сочленения только они и, хотели сперва десятисаженный ключ и облегчённую кувалду, но сам. И что ж они там кроме риска без пальцев обрели? Починили машину, это ж заговор не на поверхности. Гримо с непониманием на. По ходу уж слишком не на, я, конечно, и затевали-то всё не для отмены крепостного, но чтоб так глубоко. Некоторое молчал, глядя на. Ты же каторжный нососуй с прихватками собственного, проскрипи уж с точки милости. С такой Гримо на затруднение не. А, ясен хер, Бочаров-Дятлов засунул под паровую эгиду, что передал во время между ёлок, а мой Лунин-душка потом здесь. Версия два. Обдать солярой предмет X, сразу три династии того, пороху огня. Усмехнулся. Ну ты и падчерица, а про стык под снежными лапами запамятовал? Сам бакланил, передали, хрусты для отвода, невообразимо нужное для невообразимоимания во все стороны. Гримо кивнул. Ну так я тебя просвещу, раз так индуктодушевно разбазарились. Когда уже в виде декаброжмура шманали, знаешь что к паукам прилипло? Риторический? Лупово на дужках. Сколько диоптрий? Толще чем твой между, хоть мог вязать узоры. Возможно настропалён на аккомодацию сусликов? Я в один уверился, ищет пистоли с Аю-Даг, шмалять категориями дворцов как целей. Есть мнение, в виде голов каких-то там далёких от действительности, потому и лишись, ну вот эти головы и могут вскормить все мыслимые и не, что только таким господам как этот Лунин, все эти Бочаровы и Торсены, и Пестели с Апостолами хотели вскормить. И во всех каторгах и крепостях где они перестукивались клювами через окаменевший мох, искали сморщенные или сведенья о сморщенных, а усач-в-рассмотрении уверил всех и сам себя, что умнее других и удачливее во сто. По тону закралась. Ясен закралась. Очки ему на что, чтоб головы разглядеть с трёх тысяч вёрст? Не томи, подземелье, всё равно уже почти все рассекреты выпростал на голову. Головы не богов а селёдки, соображаешь, главное во что завёрнуты, а в таком разрезе могут нарисоваться и декаброзакорючки, как всё лучше спроворить. Ну и что за писулина? Хрена с два я слухораспространителем прослыву, тем паче, это не мои нарисованные. Сам вникай, на проплешине ещё долго кандалами ручкаться. Ну а кто его бывалого порешил средь горного округа? Кто ж ещё. Гримо не то, отшатнулся, однако несколько, самому, побледнел. Слишком громко киркой по ночам стучал мимо свинца? Окончено, падчерица, окончено. Так ты до или после ниже уровня моря закантовался? Думаешь я из-за одного железноклювого, пусть и такого, который всех прочих железноклювых и их бедных жён обскакал, стану что-то там изменять в своей жизни? Я и до него вполне существовал. Существовал, проносилось в у Гримо, существовал. Шёл по штольне с низким, направил подземный, в сжатых выражениях обратно на каторгу, строго не уходил. Штольня и впрямь, через долгое, к вбитым в породу стальным наружу половина, относительно для. Так довольно, одна лампа с тусклым к поясу, прочие каторжнику, ловко с, из двух масляных, факела и карликовой пихты оккупацию всех акатуйских шахт, столь, в те три дня и больше ни один офицер, казематный староста, так, поднимаясь по вбитым весьма, весьма света от привешенной к, однажды уткнулся (от страха подобного движения и излишне) в железную, тонкую для заградительной или люка, тихо задребезжала. В наиболее на обручах (под один локоть, в ту же лампу (как при описании подземных никак не без постоянного толка ламп и факелов), светить близ) свободной толкать лист, силясь с тяжестью, запах лесной ночи, сдобренный недовольством сопок. Привлечения в дело плеча, нескольких опаснейшей балансировки, сумел откинуть, вылезти. С большим изумлением, из могилы Лунина. В каторге 6 лет, летом 1871-го в Солькурск. Между позабытые на батолиты и предводительница, в то много заседали, приуготовляя загадочную для ответственных секретарей помощь Трансваалю, изрядно за чтением газет, сообщалось много любопытного, например, московские власти освобождают арестованных с шумом, несправедливо, единственно по злому двух нанятых в помощь Третьему, анонимны. Один из, опасаясь новых уловок и преследования, сказал, сам выроет из каземата, потребовав, раз отпускают, кирку, заступ, карту подземных под Москвой в области Тюремного. Другой, ещё больший сумасход, улетит на драконе, для чего на самую высокую замка, время от времени свистел образом, считал приманивающим. Тюремный замок, в это большинство из арестованных по делу литературного, тогда едва не в самое посещаемое Москвы, стены у Арсенальной, приходилось приманивать, в то у ворот Тюремного и вокруг толклись без всяких, способы исхода арестантов на волю. Репортёры про всё, видно внутри свой алчный, прознали и про, рыл подземный, соединиться с системой старых. Другой, невнятно доводы, велел натянуть от той же (именно Пугачёвской), ожидался дракон, к кресту Покровского, едва ниже башни, может самую, дать блок с ручками для совершения, позволит миновать цепкие арестных команд и их. Другой велел спустить из окна коридора между корпусов верёвочную, один раз в три спускал переодетого в себя манекена, не схватят внизу все НО и прочие изуверы. Другой, так же весьма собственным арестом, допросом и содержанием в Тюремном обезопасить от каких со стороны следствия, государственного, так и стороннего, теперь всеми едва не вредным для интересов империи, подтасовывающего улики и выводы, значительно превысившее данные, вот анонимный арестант, Лжедмитрий I не братом Лжедмитрия II, микуловский ребе, переменить внешность (в контексте вышесказанного уничтожение пейсов, нанесение раны уду, законный взять под многие снабжённые мазями), в стоящем подле замка Покровском в православную (крещение настоятель Андроника, как представитель перехватившей инициативу стороны (таким плавный переход от изложенного в газетах, читает комитет Трансвааля к действительности). Таким ребе справедливо, говорившим с сыщикам никак узнать, если и, проницательны, точно никак не причастность обновлённой личности к под арест ребе, паче, из тюрьмы совершенно с подписанием всех надобных. Одним из немногих, не утаивал личность, Влияние Могильный, не преминул приять на случай, освобождение арестантов не что иное, уловка руководителей следствия, Влияние счёл оборотистыми в вызнавании правды. Религиозный мыслитель решил всеобщую локальную, среди замка, заключённых и толпившихся под, встречалось репортёров, по случаю, не много ни мало, второго Христа. Чувством вины властей, следствие, потаканием помянутых прихотям арестантов, раздобыл монгольфьер, соорудил Христа из последователей своих, отобрав верёвочную у отправителя на волю манекенов, отбелил верёвки, сливались с воздусями, предварив пришествие объявлением репортёрам и народу, означенному пришествию отмашку приходить. Общий эффект подпортил воздушный, над замком низко, лестница произвела должное, самое, вокруг тюрьмы сильнейшая ажитация, людская и религиозная, добивался ускользнувший (подавивший в себе огромным воли желание возглавить волнение, вещать всем свои). Другой арестант (издательский стряпчий), как, всё-таки распространён о затеянном вероломстве, как один решили не дать свершиться, вовсе не освобождаться из под, внёс плату за постой в стенах тюремного за три, остался, ожидая последствий прочих товарищей по общему. После объявления миниатюрной амнистии никто не из Тюремного, крысы, поток арестантов не захлестнул Бутырскую, не беспорядочной через одноимённый с приставкой Камер-Коллежский, наученные горьким фигуранты дела осмотреться, возможность не дана в допросе, надо думать, соскучились по осмотрительности. Чего-то подобного и следовало, чего нельзя о предательстве государства. Другой арестант долгое ждал в окне второго, пока к замку не почтовая, когда, вскочил на крышу, на перекладных по почтовому до Одессы, на пароход (по привычке придерживаясь по преимуществу верхней палубы (сговор с заклинателем дракона, в случае угрозы вторичного мог подхватить)) до Парижа, следы теряются (возможно с этим бы легче, если к тому Александр свой прожект (не Панамский, о нет)). Другой себе увечье спины, способность ходить (глупое решение, учитывая, могло понадобиться удирать от, умное, учитывая, удирать из больницы всё-таки, более способы исторжения себя из почти все исчерпаны другими), вывезен из замка в сопровождении и на носилках. С неодолимой неотвратимостью аукцион. Закрытый, по английской. Участники повышают цену, покуда один, предложивший самую. Из четырёх обыкновенных, «подготовка», «осмотр аукционного товара», «торги», «исполнение аукционной сделки», в данном оставалось два, участники уведомлены и будут вторично. Подготовка и сами торги. По завершении победитель немедленно обладателем лота (единственного), факт последней цены не оспоренной более высокой исполнял аукционную. Негласный комитет помощи Трансваалю на самое ответственное. Предназначалось посетить девять мест, всякое в своём роде. Из участников не пожелали сообщить адреса жительства, на посторонней, не в правилах комитета (Герардина предпочитала навещать кого следовало навестить в месте обыкновенного расположения), на сей на сие закрыли.

Купидон с тремя крылами закрыл, открыл, вокруг ничего не. Возможно всё, поскольку в выколотой, самое главное, Монахия, так же рядом. Где-то справа шёл повальный шмон. Дребезжание выбитого, грохот полицейских сапог по крышам ночлежек, навесов и галерей, отголоски арго-ж, Монахия не понимала, всякая брань и крики не разделённые на члены, команды соорганизования агентов и балдохов, громкое сопение Рудникова. Неожиданный шмон, в выколотой редко, все повальные встряски подобные нынешней, сперва с кхерхебами, от сведенья нужным людям, от тех все, следует знать, знали о повальном всё, до часа в ряды полицейских Мясницкой войдут в окрестность. По счастью Купидон с тремя крылами и Монахия в церкви, обыкновенно не числились среди возведений, следовало повально шмонать, меж в тех неловко и миловаться, та, выбрали, вроде заброшенной или отпущенной из лона в вольное плаванье, идеально целям и чаяньям, возложены, хоть при выборе наставшие обстоятельства не брались в. Купидон с тремя крылами взялся за аналой и на ноги. Цинковая обёртка необходима для сдерживания паров нитробензола. Целлюлозный амит, в поглотителем нитроглицерина служит древесная масса. Нитроглицерин смешан с кремнеземом, для безопасного сохранения и перемещения. Открывать сдерживающий контейнер, я бы не, все слова, студенты сопроводили передачу дынной нитроглицерином на Яузском. Когда Купидон с тремя крылами рано утром в номера, пацаны о плане нового дела, ради Купидона с тремя крылами смилостивились, спор сначала. Строго, пока не зашли дальше, верить ли стогам, наводку или счесть за подстрекательство и развал всего до начала. Как, особенно Циклоп в овечьей шкуре, не выражая полярного мнения, лишь ярясь из-за, не может определиться. Пришёл только к, решил ехать в поле и деревню, искать какое бы то ни сено, стога его, осматриваться и определяться на месте. Повальный шмон стороной. В случае с так же, с церковью, прятались от глаз Купидон с тремя крылами и Монахия, для фартовых их агсон слишком беден, для прочего окрестного люда, промышлявшего промыслами, дорог, помещались в стороне от основной повальной волны. Зима не лёд в том ключе, стогам поверить и пуститься в дело с головой именно разумея, за тобой стога. Главарь шайки упирал, агенты Мясницкой и вообще всё балдошье племя ни за что бы не представиться стогами, посреди улицы и дня давать квазинаводки, вообще либо вроде их шайки. Для них ещё невидимки, хотя уже не для кхерхебов. В помещении всё жарче от накапливающейся неопределённости. Приелась номерная абстракция. Обои в синий цветок, крашеный пол со щелями, при покраске сильно залиться субстанцией, маленькие окна числом два с занавесками с низу до половины, на туго натянутый шпагат, облупившиеся рамы, заключающие пыльные в ровные квадраты, мебели нет, во множестве матрасов с полосами, соломой (к этой Циклоп в овечьей шкуре уже прибегал как к полномочному стогов) и клопами, дверь в коридор в белый, облупления не миновали, равно следы ножей, Адамова лыка, топоров, как видно, утюгов, стрел, Каролины Ивановны, Абакумыча, слюны и зубов, за окном глухой двор, во всякой стороне галереями и внешними лестницами со многими площадками, сломанными перилами и проваленными ступенями, в углах приткнулись поленницы, бочки для воды, отломленные водостоки и чернота, в нижних окнах двора продавали самогонную, цветы в горшках, осколки стёкол, не редко со следами крови, человеческие крупы и ноги в сапогах гармошкой, слева узкая подворотня наружу. Вся зарисовка в основном в белом, дополняемая грязными давно не обновляемого снега, во дворах подобных превращался в смрадное месиво за один в совокупности с одной (заодно повержена абстракция дворов). План ограбления кареты казначейства сложен, требовал подготовки подготовки дела. Четверо (Купидон с тремя крылами охотно во все, какие, споры и рассуждения), невольно, оттягивали час, придётся к обсуждению готовящегося дела на зеке. Зиму не лёд с толку появившийся верный маршрут, если принять за истинный, сильно упрощал. Общие очертания плана почти не, объём подготовки и степень риска (уменьшалась). Можно лучше на чудовищах, не должны повторяться, одно чудовище дважды не в силах никого по-настоящему. Теперешние действия и можно подготовкой подготовки. Входило обсуждение плана, распределение обязанностей, шайка помалу подступалась. Все планы, превращавшие дела в дела верные и в дела на зеке, в голове у Зимы не лёд, не в последнюю влияло на главенство и признание прочими, в основном, когда собирался заснуть. Иными размышлял перед сном, в какое бы не заставал, при обстоятельствах все планы ограбления самые верные, главное (казалось главным ранее, не теперь (собственно Зима не лёд, быть, сам не отдал себе в этом)) близкие по духу Изамбардовым. Повальный шмон (раз прошёл, придётся так или иначе возвращаться к) обновлял всю жизнедеятельность выколотой, палач ушедший в монастырь от мирского греха, пьяница бросивший радовать желудок, начинали новую (Фавст Замек начинал новую пятьдесят четыре). Как если бы обнулялись все долговые счета, все жёны и марухи забывали и прощали побои, много кем забывалось намерение отомстить, даже намерение отомстить кровно, даже собаки и кошки чувствовали обновление и начинание всего заново, ластились к людям, давались в руки и не помнили битья и, всех вокруг следует бояться в противном съедят (обновлялся голод, кто был сыт, чувствовал, кто был голоден, сыт), исчезали тысячи замыслов ограблений, убийств, договоров обо всех таких делах, вообще намерения вроде пойти назавтра с самого резать монетой по облакам, красть коней и скупать краденые, притворяться ранеными солдатами и просить милостыню, всё возвращалось потом со степенством уральского купца. Туман обновлял клубления, быстро умел переменить старые, всеобщим смрадом пары на ещё чистые, пахнущие по иному, неизъяснимо, приятно, вдыхание пробивало забитые гноем и слизью носовые и горловые пазухи, необычайно скоро выветривало хмель, субстанция позволяла человечеству вольности по разгону самой себя. На стадии подготовки подготовки самым сложным вообразить чудовище более чем Лохматкин. Сильно портил пацанам обедню в силу существования, оставляя надежду на неосведомлённость цепных псов казначейства о подобной внешности (если на козлах два с боку Мясницкой, пришлось бы измысливать иной ко всему). Однако и светлые стороны в существовании на свете, именно, не придётся внешность последнего из пяти или шести, свериться с переданным стогами маршрутом. Раз речь о чудовищах (на арго-ж пропарданцами), Купидон с тремя крылами уместным циклопа, о частом им давнего с Циклопом в овечьей шкуре об участи глаза. Покраснел, намереваясь, как, обрушить на товарища вроде гнева, мысль неожиданно Зима не лёд, сказавши, глаз может ещё и светиться, хорошо различимо при (глаза) общей громадности. Таким уже с двумя фигурами, при том с самыми, первой и последней. Столь замечательная с горящим циклопа в ряд открывателей, побив более в остальном Лохматкина. Измыслить четырёх пропарданцев. Очевидным кандидатом дракон, паче, слухов о каких бы то ни драконах в последнее развелось в выколотой с избытком, пригасил повальный шмон, не истребил окончательно, в головах пацанов, отсиделись в агсоне и в церкви (Купидон с тремя крылами про дракона превосходно). Он и вслед за циклопом. Трое шайки после уставились на даже с некоторой почтительностью, на главного среди знатока пропарданцев и иных тварей, Купидон с тремя крылами, знает оттого, в детстве чтению и письму, в книгах редко когда не помянута тварь или чудовище. Интересоваться, каков дракон (при основательном именовании) из. Купидон с тремя крылами было отговориться, назавтра привести Монахию, щегольнуть, заведена маруха, притом головастая, заодно самому верно каковы из. Зелёные, с пастью, рычат огнём и длинные, и с крылами. Вроде как у купидонов? – ехидно Циклоп в овечьей шкуре. Нет, тоже с зелёными, в себе силы не выдать раздражения, вообще не дать понять ует насмешкой. Да страшно ли это будет? – Спица в ловких пальцах. Сделаем так, страшно, Зима не лёд, негласный к обдумыванию личности следующего пропарданца. Купидон с тремя крылами, на него устремлены, не думают сами, ждут от него, сбился, крутилось нечто такое. Можно усугубить огородное пугало, Спица в ловких пальцах, молчание петлёй. За эту тоже охотно, пустившись какую устроить голову с зубьями, обмотки, Циклоп в овечьей шкуре сильно на, присовокупить громадное брюхо из мешка и набить потрохами, вкупе с разрезом на мешке так, в надобный момент, наружу. Принято охотно и более, все пацанов единение друг с, этакое преследование единой, все радеют в равной и все понимают, товарищ заодно с. Потом, жизненные пути не пресекутся во время последнего общего, иногда будут вспоминать этот пиковый их шайки. Настала чудовище на пятую заставу. Вновь умолкли, стали, всякий во степени своей о жизни и нажитом опыте, перебирать в сколько-нибудь. Может сгнивший труп Изамбарда, раз уж все, почил? – Спица в ловких пальцах. Если он сгнивший, как поймут, Изамбардов? И то верно. Может императора посадить? Императора? Да, одеть манекен в мундир, бороду и усы как у настоящего прифуфырить и руку с пальцем поднять, будто он им пардонит куда мастырить. А что, все эти подневольные своих бугров страшатся, а император из бугров самый. Решили императора. Когда сунулся антиквар, Купидон с тремя крылами немедленно слова Монахи о, во все эти дела (как видно дела Монахии некоторым связаны с делами Купидона с тремя крылами, тогда не придал, не соединил в, у них общие) суёт антиквар из выколотой, никто не грабит. В номер к пацанам антиквар будто в другой мир, немедленно ощутив крепость в себе, чуждость окружающему. Момент явления самым неподходящим для чего кроме для того, во всей полноте чужеродие, уже вторгся и, именно вторгся, шайка в организации своего мира в невыразимую даль даже от мира выколотой, распахнутый перед антикваром дышал всем этим, бил всем этим в лицо, не предвещал хорошего, если немедленно не начать дурить головы. Четверо застигнутых за ещё большим усугублением собственной отдалявшейся от человечества реальности, тиражируемая берлога со всей, совокупность пальмовых листьев и глины после тридцати одиночного обитания, цвергошар для переговоров изнутри, ожившее судебное дело увернулось от иглы, воззрились на гостя, сильнее разделявшую пропасть, перед как не люди, существа из иной действительности, различные и одинаковые одно, различные и одинаковые только внутри собственного универсума, уменьшенный мысли пытается воздуха внутри яйца. Принужден сообщить, осведомлён о, затеваете, однако явился не из злых, из благонамеренных, предупредить и дать совет, как лучше. Ты кто вообще таков? – к антиквару Циклоп в овечьей шкуре. И как прознал про нас и вообще про всё? Антиквар это, обречённо Купидон с тремя крылами, посмотрев на Зиму не лёд, добавил, которого никто в окрестности выставить не может. Вот тут ошибаетесь, ошибаетесь, с этими антиквар вглубь номера два шага. Недавно ограбили и кто бы вы думали, ваша подружка, обращено к Купидону с тремя крылами. Что ещё за подружка? – невольно у Зимы не лёд, понимал, перед посторонним своё не пристало, уже взглядом, сопровождающим вопрос, снял с немедленного. Тем временем Циклоп в овечьей шкуре и Спица в ловких пальцах намерение друг друга, вперёд, с обеих антиквара и пресекая путь назад. Сие совершенно излишне, гость, немедленно всё. Я и так бежать не собираюсь. На что явился сюда? – собравшись с мыслями, подступаться Зима не лёд. Повторюсь, явился, дать совет относительно того, что вы готовите. Мы ничего не готовим. О, пожалуйста. Я, конечно, грешен излишней учтивостью, надеюсь однажды искоренить в себе черту, однако отметаю ваше заявление с возмущением. Увольте, говорю я вам. Вы затеваете ограбление кареты казначейства, утверждаю я. У вас есть маршрут их следования, утверждаю я. Он правильный, смею утверждать я. Это ты был в стогу? Спрошено чересчур расплывчато, хотя и не. Припомнив сейчас, могу сказать, в стогу я никогда. Понимаю, ваш вопрос именно при данных не лишён, раз уж вы его, даже готов, имели контакт с кем-то, кто прятался в стогу, однако не изволите ли растолковать пояснее? Стал сталкивать и перемешивать с миром шайки свой бесконечных словесных излияний, от чего то, ранее царило в номере, по мнению только антиквара, немедленно делаться лучшим и понятным. Что за совет? Прошу прощения… Что за совет? – Зима не лёд тоже неплохо все эти астральные, не желал уступать. Вам нужен пятый в шайку. Купидон с тремя крылами вздрогнул. Пятый? – в один голос Спица в ловких пальцах и Циклоп в овечьей шкуре. Как видно предложение в ряды пацанов сумятицу, о, ни один из них подобной мысли раньше не, более никакая такая ни одному из них ранее не. Тебя что ли? Разумеется меня, это же очевидно. Я ловок, имею сноровку в ваших делах, безжалостен, слишком много знаю и, самое, мне не нужна доля. Понимаю, вас это скорее испугает, понятная всякому корысть более привычна, однако я честен с начала и буду честен до конца. Деньги из кареты казначейства мне не. Что же тебе тогда? В иных сообществах этот вопрос почти наверняка сказал бы тонкому человеку о, в голове предлагаемый принят, быть, так и антиквар. Более, может так и было. Разгон крови от застоя, ощущения полноты жизни, возможность занять свободную пока часть пятницы, выбирайте что угодно или всё вместе. Да уж, с корыстью было бы правдоподобней. И это говорит мне человек, который поверил стогу сена. Сказавши, антиквар едва не приставил ко рту обе, как если не дать словам, самым дал понять, знает про стога более, пытается показать, сдержался. Не стал спрашивать Зима не лёд, возможно про себя ошибку, возможно в то мгновенье об ином.

В то мгновенье, Лукиан Карлович Л. К. о намечающемся властей, размышлял об ином, нельзя именно. Краткое совещание, утвердили и ещё раз главенствование долга международного над вывертами властьимущих. Расследовать, доведут до. В твёрдости товарища, Лукиан Карлович так же, все собранные и с таким тщанием в Потешном, без порядка (кроме порядка того, больше влезло) в перевозной пункт, в скором времени будут. Совершенно не куда будут и куда погружены (окажется всё-таки), единственно, более не доступа и руководствоваться только, сохранилось в. Сохранилось не так уж, развёртывание сетей, угодить из кхерхебов, продолжилось. Предусмотреть многое, один кхерхеб всего арестованного в Екатериновской сборища, умноженного на Лохматкина, умноженного на Рудникова, умноженного на микуловского ребе, разделённого на цверга, охраняющего портландцемент. Теперь возможности значительно, приходилось хитрее (некого послать на колокольню Николая Ч.). С этого раздавшегося в неурочный началось. Звонить Прохоров, Л. К. должен в отдалении, через несколько обрушить свод одного из ходов Сухого. Кхерхебы (Л. К. не раз давал понять Лукиану Карловичу, приблизительно семь или восемь (арестовать любого, малоотличимы друг от)), как, предусмотрели, из дальнего хода не хлынуло ничего, кроме угасавшего воды, узрел Л. К., по лицу понятно, предусмотрел. Обширное по предусмотрительности. Далее по возможности сухое шагов, предпринятых для (учитывая целокупность обстоятельств, начиная со времён Раннего царства, поимки), кхерхеба и шагов, предпринятых для избежание. Л. К. предусмотрел, случилось в Сухом, выстрелил в воздух из рогатки красным, Лукиан Карлович подоспел к Тайницким воротам, обрушил с заранее приготовленный мешок с хрусталём. Но кхерхебы предусмотрели. В ответ на обрушение с ворот, в доме Петра Пашкова на Воздвиженке, четыре назад перевезли Румянцевский, странное, в результате в обморок ответственного смотрителя, исчезновение, почти немедленное возвращение одной из внешних колонн. Но Л. К. предусмотрел, мчался к бывшей неподалёку Синодальной типографии. В ней ряд заранее обдуманных, в число сжигание половины тиража «Вологодских епархиальных», внесение поправок в набор литер, для печати библиестических буклетов. Кхерхебы предусмотрели. Не успел покинуть, к Большому театру, из Почтамта на Чистопрудном, из всех его, влекомые неведомой запечатанные, оседающие как во дворе учреждения, так на бульваре, порой до самого чистого. Показывает насколько серьёзно квазижрецы к намерению Л. К. поимке, наведение маклей с Почтамтом могло очень Изамбарду, считались даже. Возвращаясь к сухому, Л. К. предусмотрел и. Лукиан Карлович наготове подле Биржи на Ильинке, узрев в воздух конверты, запер двери снаружи, наложив основательнейший, внутри необычайную и то, намеревался вызвать, надобное для их. Кхерхебы предусмотрели и. Между церковью Иоанна Предтечи и Университетской обсерваторией к запуску фейерверк из древних запасов (сказало о серьёзности восприятия кхерхебов происходящего яростнее, разброс жёлто-белых в белый), должен непременно из окуляра. Л. К. предусмотрел. К тому как дали, подле вокзала Солькурской и Нижегородской железной, кое-что в Межевом. Вошёл с заднего, решительно в переднюю, толклось не мало, сноровисто несколько верёвок в определённом, вестибюль на треугольные, тайную и явную реакции. Кхерхебы и это. Стремительно (все действия и противодействия в арестной операции были) к дому Романовых подле Варварки. Впервые с очень давнего более четверых, (именно годы рассредоточения) не сказалось на слаженности, с четырёх дома, верёвками к водостокам и трубам, спущены брейд-вымпел Ост-Индской, штандарт Кавалергардского, полотно с Мневисом и Бенну, так же полотно с усечённым по пояс Атумом. Л. К. предусмотрел. Лукиан Карлович уже некоторое дожидался своей (на случай уловка в Межевом не сработает) подле Манежа, когда дом Романовых осквернён египетскими тварями, внутрь, выгонять лошадей, не обращая на возмущения и препятствия конюхов, самым настырным револьвером. Кхерхебы предусмотрели и это. Выбран Лазаревский институт. Из двух классов все учащиеся армяне, ровным в сторону Кремля, не напрямую, через Солянку, Москворецкую набережную и Александровский сад, давало кхерхебам определённые. Шаг предусмотрен Л. К. Поджидал учащихся подле архива Министерства иностранных из в бок колонне ударил поток (тот же метод, в Почтамте) архивной посольской переписки, разметавшись вокруг, понятно (на этом рефлексе русского человека основано окончательное раскрытие) привлёк внимание, понудил к немедленному изучению, можно прочесть, во что вникнуть. Но кхерхебы предусмотрели. Для ответного удара здание в через три открыться лицей для дворянских, назван в честь рано умершего цесаревича Николая Александровича (на тот момент ещё), подле Крымского, было вразумить сыщиков, дать, кхерхебы ради неприкосновенности и перед домом на Зубовском. Внутри будущего лицея квазиорганные трубы, часть звука на распознавание не человеческими слуха, волнение в близлежащих подземельях, в склепах Дорогомиловского. Но Л. К. это предусмотрел, уже некоторое колдовал с алхимикатами в заброшенном Запасного дворца неподалёку от Красных ворот. Нельзя, верным алхимиком, хоть что-то в непознанной никем, навыками внимания, рассчитывал, смешать указанное в заранее рецепте. Оканчивалась, Л. К., согнувшись, из парадных дворца рассыпая по ступеням крыльца, по снегу непрерывающуюся из чёрного, заставило оступиться, не пришлось реактивом, они, надо, изначально предусмотрели такое. Под распоряжение Шереметевская. Заперты, к стене профессор и фельдшер. Немедленно осведомлён Москвы, уже в мир повеление, однако захват предусмотрен Л. К. заранее. Лукиан Карлович входит в Спасские казармы. Из рискованных ареста, Прохорову надлежало, единственно своим грозным, нахальством и сообразительностью, сумятицу в столь замечательно устав, в часть, за распорядок дня в невоенное. Лукиан Карлович в запрещённые к доступу места упирая на, генерал, никаких вещественных к тому не, хаотические приказы, часто друг другу, нахрапом, невидимыми шпорами, невидимой саблей, подать ему всех портупей-прапорщиков, живых или мёртвых, в таком. Кхерхебы предусмотрели. В сопровождении нескольких слуг подле Третьяковской. Возглавлял, несущее громадные, от чего несколько внушительной художественной кавалькадой, к дверям галереи, едва не черепахой эпохи Возрождения, кхерхеб колотить в, заранее запертые, смотрители собрания предупреждены Прохоровым, сообщает о факте очередного акта предусмотрительности Л. К. Решив армию, последовательность, к Военной тюрьме, на стыке Кадетского и Анненгофской. Нечего думать, побег или подобное. Л. К. всего-навсего под зарешёченными каземата, по стеклам глянино-сланцевые, обратило узников, достать до окон, им понять, поёт гимн Российской, призывает Господа хранить. Но кхерхебы предусмотрели. Сообразили, пошло по стезе, никак галереей с картинами и статуями, для чего давно себе Покровские казармы. Пользуясь пустившими глубокие связями, рода, гробокопатель с Введенского выхлопотать место за воскресным в архиерейском Солькурского Знаменского, кхерхебы в распоряжение роту трубачей в инверсной (розовые сюртуки с зелёной (квазирота, не прошла ещё по Буонопарту), к привычному, затрубили всякие марши и мазурки, необычайную какофонию, разлад нот. Странно утверждать, но Л. К. предусмотрел и подобный. Лукиан Карлович под нещадный трубный к апокалипсису сумел от казарм до Дома московского между Тверской и Большой Дмитровкой, ещё в Манеж исторгнутых. Использован сыщиками в своих, вероломно, же действенно. Как потом понять Л. К., тогда надлом в схеме кхерхебов, хотя предусматривали нечто. Насколько точно, одному тому, следующим в противодействии аресту ступили под сень Думы, заседала Всесословная городская. Потом, мысль физически в воздухе, кхерхебы ворвались в самое, немаловажные для города, избирательного ценза разночинной интеллигенции, негласного более шестигласия, распределение ярусов Сухаревской, принятия точной основания Троице-Сергиевой. В думе кхерхебы в потайной кабинет, смешали проекты законодательных, предложений по улучшению монастырской города, Л. К. это давно. Дума, всякое подобное у него никаких. Заходил с зада в дом на Тверской. Потешное, ни в какое с одноимённым дворцом внутри. Л. К. под видом чиновника департамента книжного наследия на церемонию предваряющую дневной градоначальника, с голыми в тазу, в длинной и колпаке, с на лбу бархатным наглазником, в окружении всех своих кригскомиссаров, на сей раз сильно чинами гражданской, бесконечные противовесы политики. Л. К. незаметно в таз Офросимову усугублённой алхимикатом горчицы, столь, взвился в воздуся гусём, запричитал (начал излияние с возмутительного вопля) козлёнком, не случалось в самом жарком. Но кхерхебы и это. Двое на Миусском кладбище, не в любом его, непременно подле революционера-шестидесятника Перикла Эммануиловича Аргиропуло. Блефуя, на что-то всерьёз, жреческий обряд, при всей лояльности к нельзя расценить, актом некромантии, бессовестной воскресить, если не воскресить, себе прах пламенного. Л. К. и это, разумеется, как, метафизическая квазикрышка начинает над из кхерхебов, жребий в воспитательный от выколотой. Всем, утраченные графики предусматривали иные, в соответствие с совокупностью состязания умов, наибольшее вероятие воспитательный. Л. К. в афишной на берегу Водоотводного, неподалёку от Третьяковской. Крыша отставлена, внимательному шанс заподозрить. Тот, Л. К. поджидал, сквозь проверченные в круглой, в сей со вниманием, более, с рассеянностью. Кхерхеб, торопился для претворения очередного шага противления, Л. К., в том давая, кружит поблизости, схватил из тумбы через другое припрятанное до времени. Точно не как прочее московское сообщество, этот ничего подобного не, замешательстве, даже когда всё, в том, в данный не грозит никакая. Предусмотрели его, в отчаянии, начиная безысходность, делегацию к Храму Христа, о многом.

Герардина воспитанницам много не, все её в точности, некоторые из, намеревались, особенными, много о себе и о других. Иван Рюрикович-Донской между Кремлём и выколотой, в боярских, некоторые музеумом. Через толстую стальную, с засовом и заклёпками, батолиты немедленно дуновение квазимирского и криптомогильного, иномировую плесень и тлен, ветерок образовавшийся триста назад им в лёгкие, поиграл волосами, Герардина, о подобном, перед дверью выдохнула, внутри глубокий, сильно попавшее. Про Ивана Донского, «эфемерная личность», «не всякому желает показаться», себя сдержанно, много кокошниками по половицам, привык. Герардина, сообщая об обыкновениях, в числе, иногда, притягивает в палаты красоту вида Храма, впрямь из противолежащих улице. Как видно за этим намеревалась. Негласный в полном (за председателем ответственный с (Монахия)) вглубь палат по белокаменному с пыльным гранитным, редкими растянутыми стульями вдоль, свёрнутыми в тумбы узорными пылебанками. Полумрак в границе с древней мглой, сгущалась, расходилась увидеть и ощутить. Из коридора в длинную с колоннами, в свод, забранными свинцовыми с частым, разноцветные и слюда. Одно из в левой открыто, в и без того студёное уличный, не любил мглы, в ней, не пробирая существ, должно. У открытого кто-то, трудно предположить в фигуре иного, искомого участника. Батолиты за Герардиной низко, фигура по-прежнему. Председатель завела тихую, по ходу в слова большей звука, уведомляла участника о переносе места и времени проведения, о том дел, вследствие некоторых под угрозой, в движении по Москве. Всех участников в намеренно заказанную, всё, держатели для молотков. Единственного лота, изменившиеся нисколько на предмет, воплощение. Будет поход, фигура шелестом, не отрываясь от за окном. Да, будет поход и место в нём, Герардина. Монахия, протокол выездного, не нарушить скрипением. Сеид-Бурхан Араслонович не признавал единственного в котором, кочевал по, шатёр то на краю Красной, то у ворот Ваганьковского, в зимнее и осеннее по Сокольничьей и Марьиной. Последние от Изамбарда, неподалёку от Крестовской, в глубине дубов. На лихаче, швырял сани в заносы, любезно на лошадь. От заставы выездное пешком, Герардина наставления относительно. Не нужно испытывать радикулит, но замотать нижнюю платками не лишив при верхней (головы). Указанное, на шайку при месячных, в русский зимний валькирий, правнучек Чжэн Ши. Шатра во все и обмотки забился. Сеид-Бурхан их недобро, говорила Герардина, выслушал, в шатре, светосигналы подо лбом изнутри, намекая, не выставка. Ли на Жуковского и Крылова, натурвид шатра среди коричневого выпростанного из белого об обратном. Смесь из шкур двугорбых яликов разрастающейся, слоновьих самооросителей, крокодильих плавают вперёд, застывшего в веках навоза, природой на нити гранитных раздробленностей, выбеленных распорок, на которых всё, длинной говноцепи однако неизвестно чем, по окружности основания растапливающей снег. Следующим для поручкаться Николай Хитрово. Не покидал выколотой, не пожелал мракобеснуть о куда кости в мороз, нос к носу в заседании в двороколодце на углу Малого Трёхсвятительского и Хитровского. Подозревали, где-то в Хитровском и. Николай Хитрово стар, по сию не желал с эполетами и двухколёсной, возил куда попадал сам. Уже, почитывая такую, именованием, авторством, Педро Сармьенто де Гамбоа «История инков». Ну вам-то зачем этот поход присвербел? – прежде либо успел, в сердцах Вестфалия, только соотнесли внешний с, Альмандина, старика прочих, заплакала. Гувернантка не ждала дебюта, на восклицание Вестфалии успела ребром всколыхнуть переплетение, Сеня разрешал в затруднительных с точки слушай меня, тварь, не на солестрадание. Монахия не смотря наготове стенографировать хоть пароль к на курьих. Началось, Хитрово никак, заметил предупреждение. Печален и вовсе не из-за, вообще всего, с аукционом, причина сведённых складок в истории инков. Следующим квазиконфидентом Шелихов. В полях орошения на юго-востоке, Шелихов сегодня в срочном возвращался в Солькурск, на фабрику механизмы-прутики, помощником условия встречи, инструкции по соблюдению строжайшей, утаить от Антуфьева. Обоз среди полей пареной, механизмы двумя тоннелями, Изамбард дюжину в своих, по каждому почтовая с высоким кучерским. Из инструкций выездное осведомлено, трубы на совместную Шелихова и Антуфьева, последний в самом, намёк на краткость предполагаемой, ещё дымоускорителей, для вида вместе. Другой враль и фантазёр историю, сани занимаемые негласным в тоннель (не обращая на правдоподобие, в данном через, трубы на обозах (в крайнем наметённой пургой к)), застряли посреди, Шелихов счёл, застряли в другом, в него заблудился, управители головных от недопонимания составили, застряли сани, заблудился человек, в таком фантасмагория далее стремительней, достаточно прибытие Антуфьева, всё не так. С фабрикантом в оговоренном скором, через час негласный в Москве. Шло к бесполезному звёздному через зимние. В оставшийся недооборот Голосова и Свиньина, интерес утрачивается, достаточно, азарт в чреве уведомлен во всех лицах о регламента. Хитрово печален в лучших, Донской невразумительно эфемерен, Сеид-Бурхан звероподобен до умащивания, Головин беззаботен с толикой похоти, Лопухин тяготится именем и скрытен, Шелихов озабочен своей, более ничем в целом (его в аукционе не преследует получить место в крестовом), Свиньин намеревается разорвать всякую с выколотой, значит, в скором не станет, Голосов делает, затевает хитрость, а не оказывается в чужой всё больше с каждым, Колычев едва не единственный, сохраняет трезвую, только, зять Хитрово, не любит водки. Денег у всякого не слишком, всякий делает, не сущностный вопрос. Странно так перед как в ответственном, хотя, быть, каждый про другого. Дело к медленному искоренению узлов, аннотированные списки всё короче, подстраиваясь друг под для решительного слияния.

Не стоит слияние и сияние, выразительное, Зима не лёд во всей своей, выразительность в речь, несомненно, от многого, излияния антиквара. Не сильно больше кругов на срезе, перед глазами букв в обе неизмеримо. Не стоит, Зима не лёд очаровался, сколько-нибудь поверил археологическому прощелыге, энциклопедическому сладострастнику. Отослан на самую благодарную наоборот плана, опутывать облачёнными в запахами гнилороз бурлаков. Без бурлаков карету казначейства никак. Антиквару в строгих выражениях подписать на дело двух подшинельных, двух косных, четырёх добросовестных, одного сокольного старосту, без, как, ни один бурлак не станет ничего. Циклоп в овечьей шкуре своё подай-принеси, продлевать бессилие трения, Спица в ловких пальцах своё. Купидон с тремя крылами набирался храбрости, Зима не лёд за мост. В простых предложениях мало красоты, как правило больше сведений. Сложность плана, из четверых шайки, антиквар заверен, не между собой, ожидает второй подготовки. Купидона с тремя крылами – пни для образованных нефилимов, Спицу в ловких пальцах – на время бесконечный куда ни пойди, Циклопа в овечьей шкуре – исключение из свидетелей быстрее чем уйдут за горизонт, Зиму не лёд должны были сами, раз взял антиквар, не при деле, с размаха-рвения, из налётчиков справляться худо. Станет между и приукрашивать как у кого, путём Клеопатры Алхимика не, каждый на сбор в номера перебивать. На первый пригласили антиквара. Купидон с тремя крылами чудовищ. Денежный в размере ста, первым к старьёвщику на Маросейку, по дороге, на Хитровом, полозья в собственность и верёвки у котлосидки. В лавке собирательный барахлинопальтуганов, поболее зелёной, офицерский морской, негодного тряпья, на вес, для набивки. Помимо на Большую Ордынку по иной, случайно на галерее афишу с намалёванным на коне. То, император, куривший на крыльце переносчик направленной соли, не пояснив, Карл V, вследствие осмысленной и ноющей кисти Тициана Вечеллио. Таким запечатлелся Александр №II в голове Купидона с тремя крылами образца тогдашнего, 65-го. Потроха состояли в числе намерений, обладали свойством в клинч с ноздрями от долгого, приобретение до времён афишных тумб. С материалом в номера, застал под дверьми уже поджидавшую, в четыре за намеченных пропарданцев. Циклоп в овечьей шкуре, необычайно, не приуготовил в сей себе места ставки на покерном, блефуют первые города, лелея, впрочем, кое-какие на счёт, с бурлаками, на берегу Яузы, в недалёкой близости от Андрониковского, сличал берега. Река подо льдом и снегом поверх, берега высоки, не в значительном отдалении, облегчало, не его, Зимы не лёд, его от запоздалых природы не. По всему, требовался водовоз, раздобывать как вздумается, не рассчитывая, Купидон с тремя крылами, на хрусты в хохольнике. Шагами от пунктов до пунктов, предстояло в абсолютное скольжение, по уже имевшемуся поблизости, не подходящему их на другой, манипуляцию имени первой, сбиваясь со, старался не полученную ранее. Много, Циклоп в овечьей шкуре разумел, как бы не двух, одного основательного с четырьмя. Спица в ловких пальцах поднимался-опускался по маршруту, трудности для тумб и для, ко всему, на пути следования кареты до, окажется на углу Мясницкой и Чистопрудного, начнётся марвихер-гоп. Начинала от Большой Никитской, через место предположительного всех будущих дынных Москвы, в разных кредитные товарищества, кассы взаимопомощи, ссудно-сберегательные общества и кабинеты, кооперативные учреждения мелкого и крупного кредита, в тех денежные, на сохранение и оборот в. На Мясницкой, должна в сторону Садовой, по переприкиду шайки менялось на указанном, продолжала по Чистопрудному. Второе на углу Маросейки, раскрутив, ладонь к морде лошади на Покровку, с неё на Земляной вал, с него на Сыромятную, с неё поворот на Андроников, там которое осматривал Циклоп в овечьей шкуре. Спица в ловких пальцах маршрут, топча весь пружинистой, в снегу следы длиннее, прочих зевак под бородами. Зима не лёд и так и эдак к мосту. Потребен на несколько мгновений, возни на жару. Мост для пацанов деревянный, узкий (не разминуться двум), с перилами, совершенно не, для виду. До такой временным, в середине беременел под тяжестью, от большого катапультировал, без опор, не считать стальные перпендикулярно движению по. В мастерских Аронсона неподалёку от Сенной. Не дёшево, ближайшие к на Яузе. Приплатив за спешность, Зима не лёд, как полагал, участвовать и надзирать за, из ворот мастерской уже торчало, кружили вокруг полотна с молотками и рубанками, свёрлами и бумажными свёртками с сухим столярным, так же среди кружил неуловимый кузнец. Узрев впрямь небывалую, Зима не лёд кумекать, как доставку на, раз Аронсон ответственность, не может ли. Вечером, по большей, антиквара, преподносил визит в бурлачью слободу, спуск в Зоббург, не больше и не, свершение ряда подвигов в тех неблагополучных и негостеприимных. Вдоль стен комнаты почти приведённые в божеский пропарданцы, на деревянные каркасы, основания в пружины. Меня тянули в разные, едва я только переступил границу их гетто, антиквар, спокойствием подчеркнуть возмутительность заведений, принятых в бурлаков. На меня даже начали накидывать верёвки, однако я самым скором пресёк эти тяготения к себе, велел подать мне старосту, однако, по своему обыкновению, к старосте подали меня. Одним с бурлаками антиквар сговорился, требовал себе часть на второй. Зима не лёд сперва услать подальше, выведывать подходящие отодвигающиеся могильные, последний путь бурлаков, Купидон с тремя крылами сказал, не худо бы помощника, станет возиться с афишными, вообще со всем арсеналом страхоманеврирования. На другой Зиму не лёд себе Циклоп в овечьей шкуре, с трудом с бранящимися на чём стоит водовозами, с опаской ко всем бочкам, подводам, в особенности к ободам на. В таких соображениях вдвоём сопроводили доставку, яростно помогали перекидывать на другой, бесстрашно по льду, стоявшие в недавнем морозы, толщиной ниже на три ила. Ловчее, когда ловчее, стояло в намерениях, всегда такую в зеке. Полосы заливать от самых (антиквар с усмешкой, в день ограбления готовы сгонять монашек, рыскали по Москве в поисках оригинальных), с большой, не сковать стихией сам. Циклоп в овечьей шкуре рядом с водовозом, под уздцы, впряжённую в с бочками, слушал брань, Зима не лёд за телегой с лопатой, регулировал массы обоих, совокупляя друг с так, вышло как им. Второй водовоз мелкопоместный водопад с края. Спица в ловких пальцах тупик в из переулков в области Николоямской. Избран самый из тех, не любезный людям. Спица в ловких пальцах строительный мусор, вообще всё, утащить из заброшенного в соседнем, участок с переулком, с тупиком. Через него всё. Каменной в две сажени не, остановить. Заодно схрон для бомбиста. Купидон с тремя крылами, антиквар, велел себя Готлиб, только, у Купидона с тремя крылами встал, как, не останавливались. Не я на ожидание подобного, отнюдь не на первые в афишном дуэте, особенно не с советами, не вываливал свой жизненный, не дать понять, есть такое, можно опытом, применить. Единственное, сорвать с подготовленных афиши, примечают околоточные, приплачивают за надобные афишки и, в остальном старательно Купидону с тремя крылами, в общее дело много. Тумбы, во всеоружие, на углах Чистопрудного, Покровки, Земляного, две на Сыромятной, одна у моста подле Андроникова. Последнюю, Купидон с тремя крылами и Готлиб издали, с ледяными товарищи, подходить не, после сделанного, ещё по всему, целостность тумб, кто куда. Готлиб домой в выколотую, Купидон с тремя крылами в.

Выколотая окрестность предстаёт нам в последний раз. Она неспокойна и держится настороже. Она готова к свершению поворота в своей судьбе, приблизительно такой она будет в 1923-м, большевики под видом повального шмона предпримут всеобщую зачистку окрестности, навсегда останется выколотой. Слишком многое происходило в эти семьдесят и первые герои, начинавшие житие здесь и проповедовавшие то, что они проповедовали, навсегда среди её дворов и подворотен, их угодопамятники будут нависать над окрестностью выше, летал над ней воровской монгольфьер, даже если многие из них будут живы и явятся на Хитровскую площадь, скажем, в 1965-м, ровно через сто, собственные квазипамятники будут качаться над ними и смотреть с высоты. Это было злое и жестокое место, же, на протяжении более полувека для империи больше, все экспедиции Собственной императора, полиция её и её армия во всех местах, где воевала и где стояла своими полками. Выколотая окрестность стягивала в себя зло, какое только могла охватить и до какого могла дотянуться и сквозь маленькую щель от древнего укола уводила из мира Воинбурга в мир Зоббурга и далее, в неизвестные даже на земле ойкумены. Это прощание с ней, внешне ужасной, на самом деле иного рода. Это чересчур затянутая эпитафия, чрезвычайно грустно её писать и в глазах, да, да, в глазах, можно ли поверить в это, стоят. Ничего этого больше нет и не будет, туман рассеян, Ульянов-Ленин делал свою революцию и заставлял жену писать письма, истребить выколотую, в связи с, однажды, едва не был арестован его отец. После конца остались гнить тысячи картузов. Кхерхеб арестован, почти немедленно отпущен, не сказавши ничего сверх, известно. У сыщиков уже отнято на арест, аукцион неостановим, разве сорван (думали, для этого шаги). Гувернантка, не с собой подопечных, самолично надзирала, закутанные в шубы, уже не могли снять, участники аукциона в карету со столом и скамьями, смотрела, выезжает на маршрут. Все из-за шуб, даже Сеид Бурхан, во власти Изамбарда. Во все угольные лифты их жилищ положен украденный у цвергов портландцемент, все, разумеется, замёрзли. В шубах, вынуждены встречать осады цвергов, явились за имуществом, источая вокруг нечеловеческую и древность, помощникам Изамбарда ничего при помощи челночного швейных и стальной, зашить намертво, на аукцион. На шести поворотах следования кареты с аукционом афишные со спрятанными, всякий раз новым обликом пугали кучера, поворачивал, вели пацаны для священного делания, марвихер-гопа. Кучер хотел по настоящему, выскочивший из тумбы император испугал, вынужден на новый деревянный, пока карета ехала по, сам с пугающей вбок, преследуемый экипаж в заброшенный переулок, можно ждать похлеще чудовищ и живых мостов. Сыщики уже, ошиблись, карета не та, пацаны ещё не, не понимал ничего далеко отсюда император, так литературным терроризмом, одно неверное за другим. Л. К. до момента никогда, это слово в столь главном. Когда окончится, выколотая окрестность будет существовать ещё семьдесят, в описываемое только закладывала порядки, пусть с небывалой основательностью. Герардина не выдержала, за каретой. Монахия плакала (думая, возлюбленного, от которого стала дынной, сегодня охрана кареты казначейства), Вестфалия, следила за гувернанткой, за ней, Альмандина порошки в кухне дома помощника пристава третьей Мясницкой. Зима не лёд, бомбистом, в схроне в переулке, туда отосланный антиквар Готлиб, поблизости налётчики Спица в ловких пальцах, Циклоп в овечьей шкуре, Купидон с тремя крылами. Аукционистов из шуб только Изамбард, ленточные пилы, не преминул осведомить, до того, начались. Чарльз Лютвидж Доджсон и Николай Лесков, словари, друг другу письма, Жюль Верн писал новый, Герардина Неубау за каретой уже выбившись, настолько, одна нога стираться. Карета с передвижного, из-за натяжения верёвок с противоположной, в переулок, мусорным тупиком, помалу останавливаться. Кучер, в ловушку, припоминал все давеча предосторожности, наставления настороже, слишком важен возимый материал, насколько, никто, в первую очередь, велел везти. Зима не лёд бросил, только грянул, Циклоп в овечьей шкуре в кучера, не попал, хотел снова, вырвалось из кареты, заставило. От дынной нитроглицерином дно и крыша в сторону небес, из разлома вверх столб и смерч из доказательств, собрали международные, Л. К. и Лукиан Прохоров по делу литературного. Смерч, пеплу из вулкана, саже из лампы, стал разлетаться над всей Россией. Отныне следователем по этому народ. Люди в течение недели доказательства от Нерчинского горного до Севастополя, от Архангельска до Баку. Бывшие крепостные, больше всех и дворяне в первом с небес доказательства, вскоре вынесен, сыщики всего мира разгадкой дела. Действия литературных террористов не против земской, против судебной, уже и утверждённой, ещё не в жизнь. Благодаря раскрытию, проведена, привело к целому последствий, главное из в мир в 1945-м, в городе Нюрнберге. Нюрнберг город побратим выколотой, в коей треугольник вершинами «Каторга», «Сибирь» и «Пересыльный» заключал в центре будку сменных городовых Рудникова и Лохматкина.

Content

Межгосударство. Том 1
Сергей Изуверов

Предисловие

Глава первая. Хартия трёх мудрецов

Анонимно-реификационный пролог

Глава вторая. Великий бамбуковый забор

Эпилог имени второго председательствующего

Глава третья. Христоф-кукольник и люди