Патрик Модиано

Катрин Карамболь

by Patrik Modiano

Catherine Certitude

Печатается с разрешения издательства Gallimard Jeunesse при содействии литературного агентства DS Rights & Co-editions Ltd.

© Gallimard Jeunesse. 1988

© Пер., Семинарский Роман, 2015

© ООО «Издательство ACT», 2015

Роман Семинарский приносит благодарность Ю. Беловой, А. Кривошеевой, Е. Леоновой, А. Лешневской, И. Пашаниной, О. Поляк, Н. Мавлевич, П. Минор и Н. Хотинской, без участия которых эта книга не появилась бы на русском языке.

* * *

Сегодня в Нью-Йорке идёт снег, из моей квартиры на 59-й улице видны широкие окна балетной школы в доме напротив – моей собственной школы. Ученицы в трико закончили антраша[1] и батманы[2]. И моя дочь, она же ассистентка, показывает им в перерыве танцевальные па в ритме джаза.

Скоро и я пойду к ним.

Одна из девочек носит очки. Перед началом урока она сняла их и положила на стул. Когда-то, когда я была в её возрасте и училась у мадам Измайловой, я делала точно так же. В очках не потанцуешь. Помню, в те времена я пыталась ходить целый день без очков. Всё расплывалось перед глазами, даже звуки как-то приглушались. Мир, когда я смотрела на него без очков, как будто сглаживался, становился мягким, как большая пуховая подушка, на которую было так приятно опустить голову, что, в конце концов, я невольно засыпала.

– Замечталась, Катрин? – окликал меня папа. – Надень очки.

Я послушно надевала, и мир вокруг опять становился резким и жёстким. В очках я видела его таким, как есть. Мечтать уже не получалось.

Первые годы в Нью-Йорке я танцевала в балетной труппе. Потом мы с мамой открыли свой класс. Когда мама состарилась и отошла от дел, я стала вести его одна. А теперь мне помогает дочь. Отцу тоже давно пора бросать работу, но он никак не решится. А какую, собственно, работу? Я так и не знаю, чем он занимается. Они с мамой живут в маленькой квартирке в Гринвич-Виллидж. У нас семья как семья, ничего особенного, таких в Нью-Йорке сколько угодно. Если не считать того, что в детстве я жила не в Америке, а в Париже, в Десятом округе. Почти тридцать лет прошло с той поры.

Мы жили на втором этаже, а прямо под нами был склад или что-то в этом роде; вечером, ровно в семь, папа закрывал его и опускал железную штору. Там всё было как в багажном отделении на маленькой станции. Повсюду штабеля коробок и ящиков. И ещё напольные весы для крупных грузов – деления на шкале доходили до трёхсот килограммов.

Я никогда не видела, чтобы на их огромной платформе что-нибудь взвешивалось. Кроме папы. В редкие минуты, когда его компаньон месье Кастерад отлучался, он становился на весы и замирал, засунув руки в карманы, склонив голову набок и задумчиво глядя на стрелку, которая, точно помню, неизменно показывала шестьдесят семь килограммов. Иногда он звал меня:

– Давай и ты, Катрин.

И я тоже вставала на весы. Папа клал руки мне на плечи, и оба мы стояли не шевелясь. Как перед фотокамерой. Я снимала очки, папа тоже. Нам было хорошо.

Однажды месье Кастерад застал нас на весах.

– Что это вы делаете? – спросил он.

Волшебство пропало. Мы с папой надели очки.

– Сами видите – взвешиваемся, – ответил папа.

Кастерад досадливо отвернулся и поспешил пройти через весь склад за стеклянную перегородку, где друг напротив друга стояли два стола орехового дерева с двумя вертящимися креслами, папин и месье Кастерада.

Месье Кастерад начал работать с папой после маминого отъезда. Мама – американка. Когда ей было двадцать лет, она танцевала в балетной труппе и приехала на гастроли в Париж. Тут они и познакомились с папой. Потом поженились, и мама стала танцевать в парижских мюзик-холлах: в «Ампире», «Табарене», «Альгамбре». Я храню все программки. Но её тянуло на родину. И через несколько лет она решила вернуться в Америку. Папа обещал, что мы приедем к ней, как только он «уладит все свои дела». Так, во всяком случае, он мне сказал. И только потом я поняла, что мама уехала совсем не поэтому. Каждую неделю мы с папой получали по письму из Америки в конверте с синими и красными полосками по краям. В конце мама всегда приписывала:

«Катрин, целую тебя крепка-крепка. Скучаю.

Мама».

Мама иногда делала ошибки.

За глаза папа всегда называл своего компаньона Реймона Кастерада Занудой:

– Катрин, детка, сегодня я не смогу забрать тебя из школы. Придётся целый день работать с Занудой.

У Кастерада были тёмные волосы, карие глаза, мощный торс и коротенькие ножки, так что их было почти незаметно, казалось, он не идёт, а катится на роликах или скользит на коньках.

Позже я узнала, что папа сначала взял его секретарем. Ему нужен был грамотный человек, а месье Кастерад в молодости учился на филолога. Это уж потом Зануда стал его компаньоном.

Он обожал читать нотации по любому поводу.

Ещё он любил поговорить о чрезвычайных происшествиях. Приходил утром, садился за стол и не спеша разворачивал газету. А папа сидел напротив, сняв очки. Месье Кастерад принимался вслух, со своим южным акцентом, зачитывать сводку катастроф и преступлений.

– Вы не слушаете, Жорж, – говорил он папе. – Витаете бог знает где. У вас не хватает мужества видеть мир таким, как он есть. Наденьте очки!

– Это что, обязательно? – спрашивал папа.

Была у Зануды ещё одна страсть: встать, выпятив грудь, и громким голосом диктовать письма. Сколько раз я видела, как папа печатает под его диктовку деловые письма, – никому не нужные, но об этом папа из деликатности молчал. Месье Кастерад отчетливо, по слогам, выговаривал слова и указывал все знаки препинания до последней кавычки.

Но только, бывало, компаньон отворачивался, как папа рвал письмо.

Зануда и мне норовил диктовать домашние работы, приходилось терпеть. Иногда я получала за них хорошую отметку, но чаще учитель писал на моём сочинении: «Не по теме».

– Если чувствуешь, что его заносит «не по теме», – сказал мне как-то раз папа, – вырви лист. И напиши всё сама.

Иногда, конечно, когда Зануды не было в конторе, папа его передразнивал:

– Точка с запятой, скобки открываются, запятая, двоеточие, открыть кавычки, с красной строки, кавычки и скобки закрываются…

И так похоже копировал южный акцент Кастерада, что я покатывалась со смеху.

– Серьёзнее, мадмуазель, – говорил папа. – Не забудьте поставить точку.

И поправьте очки, чтобы видеть мир, как он есть.

Однажды, когда папа привёл меня из школы, месье Кастерад потребовал мой дневник. Просмотрел его, покусывая свой мундштук, и сказал, не сводя с меня строгого взгляда:

– Я огорчён, мадмуазель, весьма огорчен. Я ожидал от вас лучшей успеваемости, особенно по родному языку. Судя по тому, что я вижу в дневнике…

Но я уже сняла очки и больше его не слышала.

– Да хватит, Кастерад, – сказал папа. – Сколько можно. Оставьте ребёнка в покое.

– Что ж, отлично.

Кастерад встал, гордо развернул плечи и заскользил к двери.

Прямой, как палка, и полный достоинства, он выкатился из кабинета на своих невидимых роликах.

Потом, когда мы уже жили в Америке, склад на улице Отвиль, и месье Кастерад стали казаться нам такими далёкими, что мы порой сомневались, было ли всё это на самом деле. Как-то раз мы с папой гуляли вечером в Центральном парке, и я спросила, с какой стати он позволял Кастераду так нахально вмешиваться в свои дела и даже в нашу семейную жизнь, диктовать эти дурацкие письма и молча выслушивал его бесконечные нотации.

– Я не мог иначе, – признался папа. – Кастерад когда-то спас меня, вытащил из очень неприятной истории.

Подробностей он мне так и не рассказал. Но я вспомнила, как сам месье Кастерад однажды сказал папе, когда сильно на него за что-то рассердился:

– Вам бы надо помнить, Жорж, что, если бы не верные друзья, сидеть бы кое-кому за решёткой.

Они с Кастерадом познакомились, когда тот только-только ушёл из школы на окраине Парижа, где преподавал французский. Папа всегда с большим почтением относился к людям, которые пишут книги, и купился на то, что Кастерад опубликовал несколько сборников стихов. В моей нью-йоркской библиотеке по сей день сохранился один из них, – наверно, папа сунул его перед отъездом из Франции в чемодан на память о прошлом. Сборник называется «Кантилены»[3], отпечатан на средства автора, проживающего по адресу: Париж, X округ, улица Акведук, 15. На задней стороне обложки сообщаются сведения о нём: «Реймон Кастерад. Лауреат поэтических конкурсов: Флоралий в Лангедоке, имени Мюссе в Бордо, обладатель премии Литературной федерации Гаскони и Северной Африки».

За матовой стеклянной витриной склада на улице Отвиль любопытные прохожие ничего не могли разглядеть. А над ней красовалась надпись тёмно-синими буквами:

КАСТЕРАД & КАРАМБОЛЬ

Эксп. – Транс.

Такая у нас с папой фамилия – Карамболь. Здесь, в Америке, её выговаривают по-своему: Кэрамбл, но в Париже она звучала совершенно нормально. Когда я выросла, папа рассказал мне, что вообще-то у него была другая фамилия, ужасно сложная. Что-то вроде «Карабакиквадзе» или «Карамджиболцишвили». Но однажды перед самой войной, когда папа был ещё совсем молодой, ему понадобилась копия свидетельства о рождении, и он отправился в мэрию Девятого округа, где когда-то его отец, то есть мой дед, записал сына под фамилией Карабакиквадзе или Карзамболишвили. Стоял жаркий летний день, в бюро записей гражданского состояния маялся всего один сотрудник.

Он принялся выводить на бланке страшно громоздкую фамилию и испустил тяжкий вздох. Ему показалось, что множество жужжащих, как пчёлы, и стрекочущих, как кузнечики, согласных, все эти «зе», «дзе» и «джи», густым невидимым роем вьются у него над головой – он даже невольно отмахнулся.

– Ну и фамилия у вас, пока напишешь – взмокнешь, – сказал он, вытирая пот со лба. – Что, если мы её упростим? Напишем, например… Карамболь. Как вам? Подходит?

– Да пишите, как хотите, – ответил папа.

– Тогда, значит, Карамболь.

Вот и значилось на вывеске над складом: «КАСТЕРАД и КАРАМБОЛЬ – Эксп. – Транс.» Что такое «Эксп. – Транс.»? На этот вопрос папа всегда отвечал как-то туманно и неохотно.

Экспорт? Транспорт? Экспедиция? Трансфер?

Работали ночью. Меня часто будил шум: грузовики подъезжали к дверям, подолгу стояли с включенным мотором, потом отъезжали. Я видела из окна, как вносили и выносили какие-то ящики. Папа и месье Кастерад руководили ночными работами, стоя на улице. Папа держал раскрытую амбарную книгу, в которую что-то записывал, пока разгружали или загружали очередной грузовик. Одну из страниц этой книги я нашла среди старых бумаг:

Слово «лампы» зачёркнуто и заменено на «светильники» рукой месье Кастерада, а внизу неразборчивая папина подпись.

По утрам, подняв железную штору склада, папа провожал меня в школу. Она была совсем рядом, на улице Птит-Отель.

И каждый раз, не успев свернуть с улицы Отвиль, мы встречались с месье Кастерадом – он спешил в свою контору «КАСТЕРАД и КАРАМБОЛЬ – Эксп. – Транс.», на своё рабочее место.

– Привет, Реймон, – говорит отец.

– Привет, Жорж, – отвечал Кастерад и, прямой как палка, катился на невидимых роликах всё быстрей и быстрей, потому что улица Отвиль шла под гору.

Мы подходили к школе.

– Выше нос, Катрин, – папа хлопал меня по плечу, – ничего страшного, если ты, как и я, будешь писать с ошибками.

Только потом я поняла: он так говорил вовсе не из безразличия, он, конечно же, не хотел, чтобы его дочь росла неучем. Просто он понимал, что месье Кастерад очень запугал меня своими бесконечными нравоучениями и уроками правописания, и хотел как-то меня подбодрить.

Два раза в неделю я обедала в школьной столовой, а в остальные дни мы с папой ходили в ближайший ресторанчик «Пикардия», что на улице Шаброль. Месье Кастерад тоже всегда там обедал. Мы ждали на углу, пока он войдёт в ресторан, потом выжидали ещё минут десять, чтобы уж точно не попасть с ним за один столик, и тоже входили. Папе хотелось обедать вдвоём со мной, и он боялся, что Кастерад будет опять говорить о разных бедствиях, о воспитании и о правописании. Готова поспорить, что папа договорился с владельцем «Пикардии», чтобы тот сажал нас за столик как можно дальше от Кастерада.

При входе в ресторан папа говорил:

– Давай снимем очки, Катрин. Тогда мы сможем с чистой совестью сказать, что не заметили его.

Часто уже под конец обеда к нам за столик подсаживались папины деловые партнёры.

Я слушала их разговоры, но не всегда понимала, о чём идёт речь. Все они были чернявые, усатые и ходили в поношенных пальто. Был среди них и один рыжий, он носил очки в золотой оправе и всегда слушал папу с раскрытым ртом. Как сейчас помню: звали его Шевро. Однажды папа сказал ему:

– Ну-с, Шевро, могу вам предложить пятьдесят самолётных кресел от «Констеллейшн». Что скажете?

– Кресел для чего? – вытаращил глаза Шевро.

– «Констеллейшн»[4]. Я же говорю, самолёт такой…

– А зачем они мне?

– Ну-у, например, можно сделать из них кресла для кинотеатра.

Шевро раскрыл рот ещё шире.

– Точно! Ну, у вас и фантазия! Ну, вы даете, Карамболь… Хорошо, я их возьму. Нет, вы меня, правда, изумляете…

Я читала в его глазах такой восторг, что и сама пришла в изумление. Так чем же всё-таки папа занимался? Однажды я его об этом спросила.

– М-м-м… как бы тебе это объяснить?.. Чтобы регулировать грузопотоки в Европе, в каждой стране действуют специальные транспортные конторы, а во главе их… В общем, проще говоря, мне присылают разные ящики и бандероли, а я их пересылаю дальше. Затем я получаю новые ящики. Ну, и так далее.

Он глубоко затянулся сигаретой.

– Скажем так, я работаю с грузами.

Где-то с апреля папа начинал водить меня на прогулку в скверик у церкви Сен-Венсан-де-Поль. Ещё туда приходили гулять несколько девочек из моего класса, и мы играли до шести часов. Папа сидел на скамейке и приглядывал за мной краем глаза, а чернявые усачи в поношенных пальто – те самые, из ресторана, и Шевро тоже с ними – поочерёдно подсаживались к нему. Они что-то ему говорили, а папа делал пометки у себя в блокноте.

Когда солнце садилось, мы за руку с папой шли вниз по улице Отвиль.

Папа говорил:

– Кастерад опять будет ворчать. Он не понимает, как можно проводить деловые встречи в сквере. Но это же глупо… В такую погоду куда лучше работается на свежем воздухе.

Кастерад поджидал папу в конторе за своим столом. Как правило, он, действительно, начинал ворчать.

– Хорошо поработалось, Раймон? – спрашивал папа.

– Кто-то же из нас должен здесь работать.

Он важно выпячивал грудь.

– А вы, мадмуазель, – обращался он ко мне ещё более сухо, – произведения каких французских поэтов вы сегодня изучали в школе?

– Виктора Гюго и Верлена.

– Ничего нового. Как будто других поэтов нет. Поэзия весьма обширна. Например…

В такие минуты его нельзя было перебивать.

Папа садился за свой стол, а я оставалась стоять. Месье Кастерад доставал из внутреннего кармана сборник своих стихов.

– Сейчас я вам зачту образец французского стихосложения… Настоящего стихосложения.

И он монотонным голосом принимался читать нам свои стихи, задавая ритм взмахами руки. Я до сих пор помню первые строчки одного из этих стихотворений, к которому, он, похоже, питал особую нежность:

О, Бетти и Мари, чья шея белоснежна,

Где клятвы те, что с уст слетали молодых

Осеннею порой в кастельнодарском парке?

Я забиралась к папе на колени и вскоре засыпала. Проходило немало времени, прежде чем папа меня будил. За окном было темно.

– Он ушёл, – устало говорил папа. – Можешь надеть очки…

Я помогала ему закрывать склад.

По утрам папа меня поднимал, готовил завтрак и накрывал на стол в гостиной, которая служила нам и столовой. Открывая жалюзи, папа довольно долго стоял у окна. Он окидывал взглядом крыши и сверкающий стёклами Восточный вокзал, который был совсем-совсем рядом. Завязывая галстук, он иногда задумчиво, а иногда очень решительно говорил:

– Ну, кто кого сегодня, госпожа Жизнь?

А ещё у нас была такая игра: по утрам, когда папа брился, он непременно гонялся за мной по всей квартире с намыленным помазком, стараясь вымазать мне лицо пеной.

После этого нам обоим приходилось хорошенько вытирать очки – все стекла были в мыле.

Как-то в воскресенье за завтраком мы услышали, что кто-то звонит в дверь склада. Я помогла папе поднять металлические шторы. Перед складом стояла огромная крытая брезентом фура, на которой было что-то написано по-испански. Трое мужчин начали выгружать оттуда какие-то ящики и ставить их на тротуар. Папа велел им занести ящики на склад, а сам пошёл звонить месье Кастераду на квартиру, которую тот снимал. Трое приехавших протянули папе накладную. Папа подписал, и фура, взревев мотором, уехала.

Папа с месье Кастерадом вскрыли ящики. Внутри оказались статуэтки балерин. В некоторых ящиках статуэтки были разбитыми, и мы аккуратно разложили все осколочки на полках склада. Потом папа опять заколотил ящики с целыми статуэтками и кому-то позвонил. Говорил он при этом не по-французски. Когда папа положил трубку, месье Кастерад сказал:

– Осторожнее, Жорж. Вы ввязываетесь в опасную авантюру. Накладную, которую вы подписали, не примут на французской таможне. Помните, что случилось с партией в тысячу австрийских горнолыжных ботинок, которые вы перевезли через границу? Эти ваши ботинки могли бы завести вас ого-го как далеко. Если бы не я, сидеть бы вам тогда за решёткой…

Но папа снял очки и молчал. После обеда приехала другая фура и увезла ящики с балеринами. Остались только разбитые фигурки. После этого мы с папой несколько вечеров подряд играли, склеивая кусочки статуэток и расставляя их на полках. А потом любовались рядами балерин.

– Скажи-ка, Катрин, – спросил папа, – тебе хотелось бы стать балериной? Как мама?

Я помню свой первый урок балета. Папа выбрал школу неподалёку – на улице Мобеж. Наша преподавательница, мадам Галина Измайлова, сразу подошла ко мне и сказала:

– Очки придётся снять.

Сначала я завидовала другим ученицам, которые очков не носили. Хорошо им! Но подумав, решила, что мне даже лучше: я могу жить в двух мирах – в очках и без них. Балетный мир совсем другой: в нём не ходят, а делают жете[5] и антраша. Это тот самый призрачный, туманный и мягкий, мир, который я видела без очков. После первого занятия я сказала папе:

– Я вполне могу танцевать без очков.

Папу, казалось, удивил мой решительный тон.

– Если бы я хорошо видела без очков, то танцевала бы намного хуже. Мне повезло.

– Что ж, ты права, – сказал папа. – По себе знаю, когда я был молодым, мне говорили, что без очков взгляд у меня какой-то бархатный и затуманенный. Это называется обаяние…

Занятия проходили по четвергам, меня туда отводил папа. Большое, во всю стену, окно класса выходило на Северный вокзал.

Мамы учениц сидели спиной к окну на длинной красной банкетке. Папа, единственный мужчина, садился подальше от них, с самого краю, и порой смотрел на Северный вокзал с его огнями, перронами и поездами дальнего следования; некоторые, говорил он мне, идут до самой России, страны, где родилась мадам Измайлова.

Она и говорила с сильным акцентом:

– Катр-р-рин Кар-р-рамболь… Поррр-де-бррра… батман жете… антуррнан… гррран плие… кррруазе…

Как-то раз я забыла в классе очки. Папе было некогда, и мне пришлось одной идти за ними на улицу Мобеж. Я постучалась в дверь – никого. Тогда я пошла к консьержке, и та дала мне запасной ключ. Я вошла в класс и щёлкнула выключателем. Света не было, горела только маленькая лампа на рояле, оставляя полумрак в углах зала. Всё было так необычно: пустой класс, и лишь в глубине рояль и стул. Мои очки лежали на банкетке. Сквозь большое окно падал белёсый свет от вокзальных фонарей.

И я решила потанцевать одна. В тишине я легко представила себе звук рояля и голос мадам Измайловой:

– Открыть вторую… Закрыть пятую… Тянуть мысок… Пор-р-р де бр-р-а… Кабр-р-риоль… Аттитуд…

Как только я остановилась, наступила тишина. Я надела очки. Но прежде чем уйти, немного постояла у окна – посмотрела на перроны и поезда.

Однажды я нашла фотографию тех лет, её сделал Шевро, клиент папы, рыжий в золотых очках. Снимок сделан в четверг, мы с папой собрались на занятия. Я стою перед входом на склад между папой и месье Кастерадом. У него в тот день было хорошее настроение и, передразнивая меня, он встал в позицию.

Крайняя справа на фото какая-то женщина, её вид пробудил во мне смутные воспоминания. Однажды вечером я встретила её в кабинете папы и услышала, как она сказала:

– Пока, Жорж. Увидимся.

Я спросила папу, кто это. Казалось, он смутился:

– Да так… одна стюардесса…

И когда двадцать лет спустя, я показала ему этот снимок и спросила про женщину рядом с нами, он отвёл глаза и ответил точно также:

– Это… так… одна стюардесса…

Единственная девочка, с которой я подружилась в классе мадам Измайловой, приходила каждый четверг одна, без мамы. Первой начала разговор она:

– Везёт тебе – носишь очки. Мне тоже всегда хотелось… Дашь померить?

Она надела очки и посмотрелась в большое зеркало, перед которым мы разучивали наши позиции.

После занятий она попросила нас с папой проводить её до ближайшего метро, до станции Анвер.

Недалеко от входа, у газетного киоска на бульваре Рошуар её ждала женщина. Она стояла и листала журналы. На ней был плащ и туфли без каблуков, и выглядела она очень строго:

– Опять опаздываешь, Одиль…

– Извините, мадмуазель Сержант.

Одиль объяснила мне, что мадмуазель Сержант её гувернантка.

Однажды вечером, прежде чем спуститься в метро вместе с мадмуазель Сержант, Одиль протянула мне конверт. Внутри лежало приглашение, написанное ярко-голубыми буквами:

Месье и мадам Ральф Б. Анкорена

приглашают

Жоржа и Катрин Карамболь

на весенний коктейль

в пятницу 22 апреля

в Нейи, бульвар Соссей, 21.

Начало в 5 часов.

Будьте добры ответить.

Наши имена были вписаны рукой Одиль, удивительно, как это папа сразу не понял, что она пригласила нас без ведома родителей.

– Нужно сразу же ответить, что мы принимаем приглашение, – сказал папа. – Пятница – это завтра…

Он спросил совета у месье Кастерада, тот охотно отозвался:

– Пишите, я продиктую письмо…

Папа сел за стол перед пишущей машинкой, а месье Кастерад расправил плечи и приступил:

«Уважаемые господа,

Мы, моя дочь и я,… почтём за честь… принять Ваше любезное приглашение… Мы подтверждаем, что… завтра будем у Вас… на бульваре Соссей… и просим Вас принять заверения в нашем глубочайшем почтении.

Жорж Карамболь и дочь».

– И дочь? – удивился папа.

– И дочь, – повторил месье Кастерад не терпящим возражений тоном. – Это старинный французский оборот.

– Нужно, чтобы они получили ответ сегодня вечером, – решил папа.

Он позвонил месье Шевро и попросил его прийти на склад. Дело было срочное.

Шевро быстро пришёл.

– Вы не могли бы немедленно передать это письмо в Нейи, бульвар Соссей? – попросил папа.

– Немедленно? – переспросил Шевро.

– А завтра, если можно, отвезите туда же нас с Катрин на своём фургончике.

– Вот так прямо вдруг…

– Послушайте, Шевро, – ответил папа. – Я вам уступаю четыре первых ряда самолётных сидений за бесценок. Идёт?

– Ну, раз так, ладно… – сказал ошеломлённый Шевро.

Папа был оживлён, ему не терпелось побывать на весеннем коктейле у родителей Одили.

– Очень добропорядочные люди, эти Анкорена, – всё время повторял он светским тоном, которого я раньше за ним не замечала.

После обеда мы сидели на скамейке в сквере у Сен-Венсан-де-Поль, и папа мечтал о будущем:

– Знаешь, Катрин… Человеку не много надо для хорошей жизни… всего ничего… Всё дело в среде, в окружении… Жду не дождусь увидеть этих Анкорена…

После долгих колебаний папа выбрал-таки коричневый костюм в полоску. Сначала он надел синий, но потом передумал, решил, что это слишком строго для весеннего коктейля. Кроме того, он захватил свою воскресную мягкую шляпу и перчатки. Шевро ждал нас в грузовичке перед магазином.

– Нам в Нейи, дом 21 по бульвару Соссей.

Папа как будто отдавал приказ личному шофёру. Шевро неторопливо довёз нас до Нейи с своёй развалюхе.

Как только мы свернули на бульвар Соссей, папа попросил:

– Можете нас тут высадить, Шевро.

– Ну зачем, я довезу вас до 21-го дома…

– Я бы всё же предпочёл выйти здесь. Дальше мы прогуляемся.

Месье Шевро был откровенно удивлён. Мы вышли из грузовичка.

– Подождите нас здесь. Не перед 21-ым, а здесь, ладно? Мы на часок-другой, не больше.

– Как скажете, Карамболь, – ответил Шевро.

Мы прошли пешком до двадцать первого дома. Это был особняк посреди сада со свежеподстриженным газоном. Слева, на усыпанной гравием площадке, стояли роскошные автомобили.

Одиль ждала нас на крыльце.

– Я так боялась, что вы не придёте, – сказала она и взяла меня за руку.

– Нет, правда, я ужасно рада, что ты пришла…

Она провела нас через огромный холл и первая вошла в лифт, обитый красным бархатом.

– Неплохой лифт, – сказал папа. Надо бы и мне такой поставить между конторой и квартирой.

Папа храбрился, но я-то отлично видела, что ему не по себе. Он поправлял галстук и мял в руках шляпу.

Мы поднялись на террасу, где группами стояли гости и сновали туда-сюда слуги в белых куртках, разнося на подносах коктейли и соки. На женщинах струящиеся платья, мужчины по-спортивному подтянуты и непринуждённы. Одни стояли со стаканами в руках, другие сидели под большими полотняными зонтами. Было солнечно, дул весенний ветер, и дышалось гораздо легче, чем в центре. Детей, кроме нас с Одиль, во всей этой толпе не было.

Папа как будто опьянел: судорожно раскланивался направо и налево, всем пожимая руки и бормоча:

– Жорж Карамболь. Очень приятно. Жорж Карамболь. Очень приятно.

В конце концов, мы очутились на краю террасы, среди очень элегантных мужчин и женщин.

– Слушай внимательно, Катрин, – зашептал папа, теребя свою шляпу. – Вон тот худощавый блондин, что опирается на перила, – известный кутюрье… А тот, рядом с ним, в жокейских рейтузах – игрок в поло из Сен-Доминго… Только что с матча в Багатель… А вон та изысканная дама – бывшая жена Саши Гитри[6]… Смотри…

А говорит с ней владелец известной марки аперитивов… Реклама ещё везде в метро расклеена: «Дюбоннэ[7] – и жизнь прекрасна!»

Папа всё больше входил в раж и говорил всё быстрее.

– А этот брюнет – принц Али-хан. По крайней мере, очень похож… Это ведь принц Али-хан, Одиль?

– Да, мсье, – помявшись, ответила Одиль – видимо, чтобы его не смущать.

Папа попытался вклиниться в разговор. Его тёмно-коричневый костюм резко выделялся на фоне по-летнему светлых костюмов остальных гостей.

– Вчера вечером чуть не врезался на своём «Тальботе», – сказал кутюрье, указывая на шикарную машину внизу. – И всё равно, «Тальботы» – моя слабость.

– А моя – «Делаэ», – сказал игрок в поло. – У них на редкость слабые тормоза, чем они мне и нравятся.

Папа стиснул мне руку. Я поняла, что он собирается с духом.

– А я, – проговорил он, силясь придать голосу шутливую интонацию, – я признаю только переднеприводные. И он показал на припаркованный внизу, на углу улицы, «Ситроен».

Никто, казалось, не заметил папиной реплики. Кроме пробегавшего мимо с подносом официанта в белой курточке.

– Так у вас же её угоняют, вашу машину, – сказал он папе.

И правда, «Ситроен» тронулся и исчез за углом.

– Да нет, что вы, просто шофер поехал за сигаретами, – ответил папа и, повернувшись к группе элегантных мужчин, повторил попытку.

– Основное преимущество переднеприводных – они отлично слушаются руля, – заявил он.

Но этой фразы, как и предыдущей, никто не заметил. Папа выпил несколько коктейлей, чтобы расслабиться. Одиль не отходила от нас ни на шаг.

– Ты не могла бы представить меня своим родителям, мы ведь ещё не знакомы, – попросил папа. Она покраснела.

– Извините, просто они всё время заняты, – и она со смущённым видом повела нас сквозь толпу до другого конца террасы.

Там в окружении нескольких человек, на вид столь же элегантных, как и знаменитости, которых папа только что назвал, стояли светловолосая женщина в бледно-голубом платье и солнечных очках и набриолиненный брюнет. Одиль еле слышно обратилась к блондинке:

– Мама, познакомьтесь, пожалуйста, с месье Карамболем.

– Что-что? – рассеянно переспросила мама.

– Очень рад с вами познакомиться, – папа поклонился.

Но дама едва ли заметила его сквозь свои солнечные очки.

– Папа… Это месье Карамболь, – пролепетала Одиль, стараясь привлечь внимание темноволосого мужчины. – И Катрин Карамболь… Я вам рассказывала… моя подруга из балетной школы…

– Очень приятно, месье, – сказал папа.

– Добрый день, – отозвался отец Одиль, небрежно протягивая ему руку.

И супруги продолжили прерванный разговор с друзьями.

Папа замер в растерянности, но сдаваться не собирался.

– Мы приехали… на переднеприводной… – сказал он.

Такие фразы бросают от отчаяния, как будто сигналят, чтобы привлечь внимание.

Месье Анкорена слегка приподнял брови. Мадам Анкорена сквозь тёмные очки ничего не расслышала.

Одиль решила показать мне свою комнату, а когда мы вернулись на террасу, папа уже разговаривал там с каким-то полным усатым человеком. Говорили они на языке, которого я не понимала. Потом человек ушёл, прокрутив в воздухе пальцем, как будто набирал телефонный номер, и приложив ладонь к уху, – дескать, «созвонимся».

– Кто это? – спросила я.

– Очень влиятельный человек, и он обещал помочь мне.

Мы вышли на улицу. Папа взглянул на грузовичок в начале бульвара. Шевро, опустив стекло, махал нам рукой. Папа оглянулся и украдкой посмотрел на террасу особняка, откуда доносились голоса и смех.

– Ну, мы не зря потратили время, – сказал папа.

Мы пошли к грузовичку. Но тут нас догнала Одиль:

– Почему вы не попрощались? – И она робко улыбнулась, как будто извинялась. – Вы не очень скучали на этом коктейле?

– Напротив, отозвался папа. Я познакомился там с несколькими очень полезными людьми, и очень благодарен тебе за приглашение. Одиль, девочка моя, – тон его стал торжественным, – кажется, благодаря тебе мне улыбнулась фортуна. После этого коктейля дела мои пойдут совсем по-иному…

Одиль подняла брови, но ещё больше она удивилась, когда мы остановились у грузовичка.

– Где же ваша машина?

– Только что украли, – не моргнув глазом, уверенно ответил папа и наклонился к Шевро, который ждал за рулём: – Спасибо, что приехали, милейший. Будьте любезны отвезти нас в ближайший полицейский участок, чтобы я подал заявление о краже.

Одиль внимательно выслушала папу, потом наши взгляды встретились. Она очень сильно покраснела.

Одиль не появлялась на занятиях несколько недель. Мне было грустно, и я спросила у мадам Измайловой, не знает ли она, куда девалась Одиль.

– Понятия не имею, – ответила она, – к тому же её родители так и не заплатили за последний месяц.

Мы с папой пытались найти номер телефона Одиль. Однако в справочнике фамилия «Анкорена» не значилась, а дом двадцать один по адресу бульвар Соссэй почему-то пропустили: после девятнадцатого сразу же шёл двадцать третий. Тогда я решила написать ей письмо.

– Если она не ответит, – утешал меня папа, – я обращусь к Табельону, он должен знать их телефон. Не расстраивайся, детка… Мы обязательно дозвонимся Табельону… и вы с Одиль обязательно встретитесь.

Табельон… ещё одно имя, которое осталось у меня в памяти. Видимо, и отцу этот Табельон особенно запомнился: прошло уже тридцать лет, а папа всё ещё хранит в портмоне его визитку. Как-то раз он показал её мне. На пожелтевшей карточке я прочла:

Рене Табельон

С.Е.И.Ф.К.

Улица Лорда Байрона, дом 1. (8 окр.)

Тел. 83.50.

На весеннем коктейле у Одиль один только Табельон сам заговорил с моим отцом.

– Ты помнишь Табельона, Катрин?

Конечно! Толстый усатый мужчина в рубашке с воротником апаш, ещё на нём был ремень из крокодиловой кожи. Они с папой говорили на каком-то непонятном языке. А когда мы ехали домой в фургончике Шевро, папа сказал:

– Как я признателен Одиль за то, что она нас пригласила. Я познакомился с человеком по имени Табельон… Запомни это имя, Катрин… Табельон… Благодаря ему дела мои скоро пойдут в гору…

Я не раз слышала, как он звонил в контору Табельона где-то в районе Елисейских полей по номеру 83–50. Никто не отвечал, и папа, погрустнев, вешал трубку. Когда ему всё-таки удавалось дозвониться, он спрашивал:

– Могу я поговорить с месье Рене Табельоном? Меня зовут Жорж Карамболь… Ах, его нет? Тогда попросите его перезвонить мне…

Табельон так и не перезвонил. Но папина вера в него была несокрушима, и он не раз объяснял месье Шевро:

– Понимаете, такие, как Табельон, старыми самолётными креслами не торгуют, им подавай целые эскадрильи… Не равняйте его по себе…

Месье Кастерад ухмылялся:

– Ну, и где же он, ваш Табельон? Так и не перезвонил?

Папа пожимал плечами:

– Табельон птица высокого полёта. Вам не понять.

Как-то зимним вечером, возвращаясь домой после урока танцев, мы шли по улице Мобеж, и папа сказал:

– Знаешь, Катрин, а ведь мой отец был прав. Однажды он сошёл с поезда на Северном вокзале и остался в этом квартале. Ведь это он открыл склад на улице д’Отвиль. Здесь рядом два вокзала, и если что, подумал он, очень удобно сесть в поезд и уехать… А может, нам и правда уехать? Катрин, хочешь поехать куда-нибудь? В далёкие края?

Когда мы в последний раз шли в балетный класс, папа сказал мне:

– Знаешь, Катрин… А ведь я давно знаком с твоей учительницей, мадам Измайловой… Правда, она не узнала меня – теперь я не тот что раньше… Да и она сильно изменилась. А я не всегда работал в магазине… В молодости я был недурён собой, и, чтобы подзаработать, танцевал в кордебалете Казино-де-Пари… Как-то раз меня попросили заменить «носильщика» на вечернем представлении. Носильщики, Катрин, – это те, кто выносят танцовщицу на сцену. А танцовщицей, которую я должен был вынести, была твоя мама… Тогда мы ещё не знали друг друга. Я поднял её на руках так, как мне показали. Вышел на полусогнутых на сцену, да ещё очки пришлось снять. И бамс! На что-то наткнулся. Мы грохнулись вместе. Твоя мама так хохотала, что встать не могла. Пришлось опустить занавес. Я ей очень понравился. В этом Казино-де-Пари мы и познакомились с твоей учительницей, мадам Измайловой. Она тоже участвовала в программе.

Папа замедлил шаг, наклонился ко мне и – словно нас кто-то подслушивал – сказал очень тихо, почти шёпотом:

– Но тогда, детка, её звали вовсе не Галина Измайлова, а просто-напросто Одетта Маршаль. И родом она была не из России, а из предместья Сен-Манде, где её родители, весьма почтенные люди, держали кафе-ресторан. Она частенько приглашала нас с твоей мамой к себе, когда в казино не было спектаклей. Мы были добрыми друзьями. И никакого русского акцента я у неё не замечал! Она говорила на чистейшем французском!

В классе папа вместе с мамами других девочек сел на красную банкетку, и урок начался.

Мадам Измайлова, которую на самом деле звали Одетта Маршаль, с русским акцентом выговаривала:

– Поррр-де-бррра… батман жете… антуррнан… гррран плие… кррруазе.

А мне так хотелось услышать, как она говорит на самом деле.

Вечером, часов в семь, урок танцев закончился. Мадам Измайлова попрощалась с нами:

– Орревуар, и до следующего четверга, девочки…

На лестнице, я тихонько сказала папе:

– Что же ты не поговорил с ней? Не назвал её настоящим именем?

Папа рассмеялся:

– Думаешь, надо было сказать ей: «Здравствуй, Одетта… Как там наши друзья в Сен-Манде?»

Помолчав немного, он добавил:

– Нет уж. Это было бы нехорошо. Пусть всё останется, как ей хочется, так лучше для неё и для её клиентов.

Как-то утром я пошла проверить, нет ли чего в почтовом ящике – мне, как всегда, не терпелось узнать, не принесли ли нам очередные два письма из Америки. Папин конверт оказался на этот раз очень толстым, а мне мама написала:

«Дорогая моя Катрин,

Надеюсь, мы будем все вместе скоро втроём. Обнимаю тебя очень с любовью.

Мама».

Папа же прочитал мамино письмо на работе и на обратном пути из школы сказал:

– Хорошие новости!

Весь день месье Кастерад опять декламировал нам в конторе свои стихи. Читал он монотонно, покачивая в такт рукой, как будто пел колыбельную. Я изо всех сил старалась не закрыть глаза.

– …Осеннею порой в кастельнодарском парке…

Я сидела без очков и клевала носом.

И вдруг папа прервал Кастерада:

– Извините, Реймон, но уже половина восьмого. Мы с дочерью идём ужинать в ресторан «Шарло, король морских раковин».

Месье Кастерад вытянулся, обвёл нас презрительным взглядом и медленно закрыл книжку стихов.

– Как нелеп этот мир, – проговорил он, – мир, в котором «Шарло, король морских раковин» значит больше, чем французский поэт. В котором великолепие александрийского стиха меркнет пред дюжиной устриц. Ну что ж, приятного аппетита!

Папа прокашлялся и торжественным голосом произнёс:

– Реймон, я должен сообщить вам нечто очень важное! Мы с дочерью уезжаем в Америку.

Меня изумили папины слова, и я поспешно надела очки, чтобы проверить, не снится ли мне всё это. Месье Кастерад замер у двери кабинета.

– В Америку? Вы уезжаете в Америку?

– Да, Реймон.

Месье Кастерад рухнул в вертящееся кресло у стола.

– А как же я? – проговорил он бесцветным голосом. – Обо мне вы подумали?

– Конечно, я подумал о вас, Реймон. Просто-напросто оставлю склад вам. Детали обсудим завтра, на свежую голову.

Папа взял меня за руку, и мы вышли на улицу, а месье Кастерад всё сидел за столом и механически повторял, словно никак не мог поверить:

– В Америку… В Америку… Да что они о себе воображают!

– Я затем и позвал тебя сегодня в ресторан, – сказал мне папа, – чтобы поговорить о нашем отъезде. Да, Катрин, детка, мы едем в Америку! В Америку, к маме.

Папа позвал официанта и заказал мне на десерт пеш-мельба[8]. Потом закурил и сказал:

– Видишь ли, Катрин, когда мама три года назад уехала в Америку, мне стало очень грустно, но она хотела жить там, у себя на родине. Я пообещал, что мы приедем к ней, как только сможем, как только я улажу свои дела здесь, во Франции. И вот пришло время. Теперь мы будем жить все вместе в Америке. Мама так и хотела, ещё когда мы познакомились, задолго до твоего рождения, она тогда танцевала в труппе мисс Мейкерс. Она говорила мне: «Альбер – тогда меня звали Альбером, – мы поженимся, у нас родится дочка, и мы будем жить в Америке».

И она оказалась права. Но ты не отвлекайся, ешь скорее пеш-мельба, а то растает. Хочешь, я начну учить тебя английскому, прямо сейчас?

И папа, чётко выговаривая каждый слог, сказал:

– По-английски пеш-мельба так и будет: «пеш-мельба», только с английским выговором. А просто мороженое – «айс-крим».

Когда мы вышли из ресторана, ещё не стемнело. Летом темнеет поздно. В то время ещё ходили двухэтажные автобусы, а возле метро, посреди площади Клиши, была стоянка такси. И кинотеатр «Гомон». И росли каштаны.

– Давай пройдёмся до дома пешком? – предложил папа. – Сейчас такая хорошая погода, можно даже прогуляться через Монмартр…

Мы шли по улице Коленкур, папа положил руку мне на плечо.

– Катрин, я возьму билеты на пароход на следующий месяц. Мама встретит нас в Нью-Йорке на причале.

Я думала про маму. Как здорово будет увидеть её снова спустя столько лет.

– Там, в Нью-Йорке, ты будешь ходить в школу, где тебя научат английскому.

А мама станет учить тебя танцевать. Знаешь, она ведь танцует гораздо лучше, чем мадам Измайлова. Когда я познакомился с мамой, она уже считалась одной из лучших танцовщиц в труппе мисс Мейкерс. А я, как ты помнишь, уронил её…

Мы спустились по лестнице с холма Монмартр, папа поднял меня и понёс на вытянутых руках по улице Трюден, как когда-то нёс маму в парижском казино.

– Не бойся, Катрин, – сказал он. – Тебя я не уроню. Теперь я уже научился.

Всю следующую неделю папа, Кастерад и Шевро часто встречались на складе. Я видела, как они подписывали целые стопки бумаг. Голос месье Кастерада становился всё более властным:

– Распишитесь здесь, Шевро… А вы, Жорж, вот здесь… Не забудьте «подписи сторон»…

Однажды вечером, когда они собирались уходить, а папа ещё был занят в конторе, я услышала, как месье Кастерад сказал месье Шевро:

– Я хочу, чтобы теперь всё происходило в открытую… Конец мошенничеству… Довольно махинаций… Всё строго по закону… Вам ясно, Шевро? Компания занимает видное положение, нужно жить по правилам…

– Разумеется.

Месье Шевро кивнул, но вид у него был довольно кислый.

В тот день папа встретил меня после школы, и мы пошли домой по улице Отвиль. К моему удивлению, возле склада стояла лестница, и рабочий, забравшись на неё, выводил последние буквы новой вывески. Вместо тёмно-синей надписи «КАСТЕРАД и КАРАМБОЛЬ. Эксп. – Транс.» появилось название «КАСТЕРАД и Шевро, преемник». КАСТЕРАД было написано яркими буквами, которые затмевали крохотные буковки «Шевро». Месье Кастерад стоял в дверях склада, важно надувшись.

– Мог бы хоть подождать немного, – сказал папа. – Как будто нас уже и нет…

Месье Кастерад решил устроить нам прощальный ужин в ресторане «Пикардия» на улице Шаброль. Шевро тоже пришёл. Когда принесли закуску, месье Кастерад встал с листком бумаги в руке.

В честь нашего отъезда он сочинил стихи:

Плывя на корабле в Америку далёко,

Не стоит забывать Париж – ведь тут друзья.

Любуясь на огни Бродвея, там, в Нью-Йорке,

Вы парк наш Монсури не обижайте зря.

Все зааплодировали: папа, месье Шевро и я. Я была тронута. Впервые в жизни я внимательно выслушала стихотворение Кастерада от начала до конца. И даже не сняла очки.

После ужина мы с папой пошли погулять и сели на скамейку у церкви Сен-Венсан-де-Поль.

– Вот увидишь, Катрин, в Америке всё у нас будет хорошо.

Он закурил сигарету, запрокинул голову и пустил в воздух колечко дыма.

– Скоро мы окажемся в Новом Свете… the New World… Но, как говорит Кастерад, не стоит забывать Францию.

Тогда я не придала его словам особого значения.

Зато сейчас, спустя много лет, слышу их так отчётливо, как будто я всё ещё та самая девочка, которая сидела в тот вечер с папой в сквере Сен-Венсан-де-Поль.

Я часто вспоминаю свою школу на улице Птит-Отель, пыльный скверик, где жаркими летними днями играла с подругами, наш склад и весы, на которых мы с папой стояли вдвоём. И как мсье Кастерад читал нам свои стихи. И мадам Измайлову – так и не довелось мне услышать, как же она разговаривает, когда не притворяется.

Сколько бы времени ни прошло, мы всё те же, – мы те же, кем были в прошлом, и останемся ими навсегда. Так что маленькая девочка по имени Катрин Карамболь всегда будет гулять с папой по улицам Десятого округа Парижа.

Вчера, в воскресенье, я вместе с дочкой навещала своих родителей, они живут неподалёку от Гринвич-Виллидж. Наконец-то мы воссоединились всей семьёй, хотя мама то и дело грозилась уйти. «Потому что устала от папиных фокусов», – говорила она со своим американским акцентом. Мистер Смит, новый компаньон папы, такой же придирчивый, как господин Кастерад, полностью разделяет мамино мнение.

Такси остановилось около высокого кирпичного дома, где живут родители. Наверху, в одном из окон их квартиры, я заметила папу. Мне показалось, он завязывал галстук. И, возможно, говорил:

– Ну, кто кого сегодня, госпожа Жизнь?

Сноски

1

Антраша́ – прыжок в балете.

2

Батма́н – движение в балете.

3

Кантиле́на – пение, песенка.

4

Constellation (англ.) – американский авиалайнер.

5

Жете́ – прыжок в балете.

6

Саша́ Гитри́ (1885–1957) – французский драмматург, актёр.

7

Дюбоннэ́ (Dubonnet) – фирменный французский аперитив.

8

Пеш-ме́льба – десерт из персиков с мороженым.

Content

Патрик Модиано
Катрин Карамболь

Сноски