Лариса Райт

История странной любви

В оформлении переплета использована фотография: Olga Pink / Shutterstock.com

В названии серии использована иллюстрация: Igor Plotnikov / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Ройтбурд Л., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

1

– Провожающие! – проводница бесцеремонно заглянула в купе. – Освобождаем помещение! Через пять минут отправляемся!

– Пойду, что ли?

Мать приподнялась с полки – да так и застыла в неловкой позе, вопросительно глядя на дочь.

– Иди, – кивнула Вика, с трудом сдерживая нетерпение.

Она пока не чувствовала ни грусти расставания, ни страха перед неизвестным будущим. Одна только безудержная эйфория окончательной свободы кружила ей голову и обещала впереди сладкую жизнь.

– Ну, пока?

Мать выпрямилась и отвернулась, смахивая притворные слезы. Вика поморщилась.

– Ты уж пиши там, не забывай.

– Напишу.

Вика легко спрыгнула с полки, быстро, как-то мимоходом обняла мать и легонько подтолкнула к выходу:

– Ну иди, автобус ведь…

– И правда, – мать вздохнула и вышла в коридор. – Я тогда не буду ждать…

– Не надо, опоздаешь.

Мать кивнула и, отвернувшись, медленно побрела к тамбуру. Сошла на перрон и так же не торопясь, будто нехотя, стала удаляться от вагона, в котором оставила дочь.

Та смотрела ей в спину и мысленно подгоняла: «Ну же! Ну же! Не успеешь ведь! Потом три часа до следующего рейса торчать тут, а мальцы там одни. Еще случится что! И надо было тащиться, провожать меня? Говорила ведь: «Сама справлюсь». А теперь вот сиди здесь, психуй, гадай, чем там малышня занимается».

Наконец сгорбленная спина матери скрылась из вида, и мысли Вики приняли совершенно другое направление. Она вытянулась на полке и мечтательно прикрыла глаза. Она не думала ни о чем конкретном, в ее сознании вспышки разноцветного салюта сменялись плавным радужным свечением, а в голове безостановочным забегом кружилось единственное слово: «Все. Все. Все!»

Поезд дернулся, покачнулся и тронулся. Салют в Викиной голове долбанул финальным, раскатистым выстрелом, заставив ее вскочить с полки и выкрикнуть в полный голос:

– Все!

– Чего орешь? – Дверь тут же распахнулась, и недовольная проводница вкатилась в купе. – Билет давай! До Москвы, значит? – Она посмотрела на Вику с жалостью. – И чего вам там всем: медом намазано, что ли? Едут и едут, будто она резиновая – Москва эта. Чего дома-то не сиделось?

– Не ваше дело! – буркнула Вика.

Не хватало еще, чтобы противная тетка испортила ей настроение. Москва, может, и не резиновая и намазано там таким, как Вика, скорее всего, горчицей, а не вареньем, но разве это имеет какое-то значение, если Вика решила? Раз решила – значит, сделает. Не за просто так ее в школе либо танком называли, либо бронепоездом. Она – вездеход, везделет и везделаз. Нет для нее нерешаемых проблем и закрытых дверей. Авторитетов Вика не признавала, но к тому, что учителя говорили ей вслед: «Далеко пойдет!» – прислушивалась. И кстати, Москва – это не так уж далеко. Подумаешь, пара тысяч километров. Зато есть время все обмозговать и нарисовать какой-нибудь симпатичный план действий.

– А ты еще и хамка, – проводница вернула Вике билет, но убираться из купе не спешила.

– Какая есть, – огрызнулась Вика и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

– Ну, не серчай, не серчай! – проводница наконец поднялась. – Может, и получится чего у тебя.

Она вышла, оставив после себя запах немытого тела и привкус несложившейся судьбы, который захотелось заесть. Вика вытащила из сумки пакет, захрустела домашним огурцом. Неожиданно накатила тоска – в Москве еще неизвестно, как питаться придется!.. Никто с горячим ужином ждать не станет. Дома-то всегда и картошечка сварена, и соленьями погреб заставлен. Ну и что, что практически целый год одно и то же. Вкусно ведь! Да и Вике разве плохо от такого питания? Кожа да кости без всяких диет и упражнений. Фигура, в общем, модная и востребованная. Так, во всяком случае, в журналах пишут. А как оно на самом деле – время покажет.

Девушка снова заулыбалась. Прочь хандру, и никаких сожалений! Что сделано – то сделано. В противном случае она бы себе никогда не простила то, что даже не попыталась. Не попыталась сойти с колеи, которую ей предписала судьба, с колеи, у которой было только два разветвления: либо областной завод (если, конечно, случится удача туда попасть), либо профучилища, обслуживающие работников завода и их семьи: медицинское, педагогическое, кулинарное. Вика не хотела быть ни врачом, ни учителем, ни поваром. Она собиралась стать переводчиком, но переводить в их краях можно было только с матерного русского на приличный и обратно.

Был, конечно, и третий путь. Можно было сразу после школы идти работать. Мать, конечно, на это и рассчитывала. Сколько раз говорила: «Вот закончишь школу, и тогда…» Что именно «тогда» произойдет, она никогда не уточняла, а Вика и не спрашивала, предпочитая не посвящать мать раньше времени в свои планы. Конечно, мать надеялась, что Вика станет приносить в дом копеечку и помогать одевать-обувать малышню, но у Вики тоже ведь жизнь одна. Она этих детей не рожала, с какой стати она должна помогать их содержать, а не, например, их папаша? Мать говорит: «Чего с него взять, непутевого?» Жалеет еще. Подумаешь, не женился. Подумаешь, детей не признал. Бедненький! Жалко его.

А Викину жизнь ей не жалко. Ее она себе уже нарисовала – на пятнадцать лет вперед. Хорошо, что поделилась эскизом аккурат после выпускного:

– Через неделю к Антонине пойдешь, она обещала взять. Думает к лету вторую точку открыть, так что пока подучишься, а потом она тебя туда и поставит. Заживем тогда, а, Викусь? Тут недовесишь, там обсчитаешь. Как там оно у продавцов водится? Да и в еде хоть какое разнообразие появится. Работник магазина – это сила. Чевой-то нахмурилась? Или не рада?

– Рада, – угрюмо ответила Вика, а на следующий день положила перед матерью билет до Москвы.

– Откуда? – охнула та.

– Пашка Сергачев из Иркутска привез. Они туда с батей по делам мотались, я и попросила купить.

– А деньги? Деньги кто отдавать будет?

– Да не волнуйся, мам, я уже все отдала.

– Отдала? А…

– Не переживай, я не брала в шкатулке. Свое отдала.

– Свое? – удивилась мать. – А…

Но расспрашивать передумала: меньше знаешь – крепче спишь.

Оно и верно. К чему ей подробности? Пашка Сергачев был вполне симпатичным, и если Вика и жалела о своей отданной ему невинности, то недолго. Решение было сознательным и обжалованию, как водится, не подлежало. Ну не брать же у матери из шкатулки последнее, в самом-то деле.

– А я-то как же, Викусь? А они?

Мать все не могла поверить в реальность отъезда старшей дочери.

– Им больше еды достанется. Мам, я же жру, как лошадь, сама знаешь. Вон, сколько раз причитала, что не напасешься. Теперь полегче станет. А эти, – она мотнула головой в угол, где на полу возились трехлетние Танька и Ванька, – в сад пойдут. Ты хоть вздохнешь спокойно.

Мать вздохнула, но отнюдь не спокойно. Махнула рукой: мол, делай, как знаешь. Вика обняла мать, потерлась щекой об уже морщинистую шею нестарой женщины, заговорила быстро, горячо, убедительно:

– Мам, ну, останусь я тут, и что? Ну, буду торчать в этой Тониной палатке. Что я там увижу? Кого встречу? Алкаша какого-нибудь? Вот представь: сойдусь с таким от тоски, приведу сюда, свой выводок нарожаю, что делать-то тогда будем?

– Да что ты мелешь-то, дуреха? Нарожает она! Ты у меня всегда с головой была, неизвестно в кого только. Так что нечего меня пугать страшными картинками. Решила уезжать – уезжай. Не забывай только.

– Я не забуду, мамочка, – пообещала Вика, заранее зная, что забыть, конечно, не забудет, но вспоминать постарается как можно реже.

А вот, поди ж ты, и десяти минут не прошло, а уже вспомнила.

А как о малышне не вспомнить? Если с кем и было жалко расставаться, так только с ними. О них сердце болело. О них душа печалилась. Что они без Вики делать будут? Как жить? Вика ведь и приготовит, и накормит, и погуляет, и поиграет. А теперь что? А теперь Вика едет учиться и с образованием сможет сделать для своей малышни гораздо больше, чем без него. Так что – «в Москву, в Москву»! – и никаких сомнений. Хотя, может, не надо в Москву? Может, сойти на следующей и вернуться? Нет, все-таки права мать: дуреха, дуреха и есть! Нечего вспоминать, незачем оглядываться. Удача любит тех, кто смотрит только вперед.

Вика прикрыла глаза и сама не заметила, как уснула. Через полчаса в купе снова заглянула провод– ница и увидела на полке свернувшуюся калачиком тоненькую девчушку. Она накрыла пассажирку одеялом и посмотрела на часы. Через два часа остановка, в купе должны подсесть пассажиры. Пускай поспит пока. Неизвестно, какая компания подберется. Она аккуратно подоткнула одеяло и перед тем, как выйти, снова взглянула на худой беззащитный комочек, в котором сейчас не было видно и тени той силы и решимости, что читалась в девице раньше. Проводница, которая в душе была доброй и даже сердобольной, покачала головой и спросила куда-то ввысь:

– Дуреха?

И тут же кивнула утвердительно:

– Дуреха и есть!

2

– Виктория Сергеевна! – Секретарша Леночка в третий раз заглянула в кабинет и просительно подняла глаза к небу.

Вика нахмурилась, не переставая говорить:

– Месторасположение замечательное: уютная, тихая бухта, красивый пейзаж…

Убийственным взглядом она приказала секретарю закрыть дверь с другой стороны и подарила слушающим ее мужчинам убедительную улыбку:

– Проблема – в очистке пляжа. До сих пор никто ничего не построил на этом месте из-за того, что требуются вложения. Здесь, – она достала четыре папки и раздала их гостям, – все расчеты на ближайшие четыре года. Допускаю погрешность, но не более чем в один-два миллиона.

– То есть прибыль предполагается на пятый год?

– Не забывайте, что это только третий год функционирования отеля, а в минус мы перестанем уходить уже в год открытия.

– Заманчиво. Но надо бы съездить. Что скажете, Виктория Сергеевна?

– Скажу, что самолет зафрахтован, не проблема.

Гости одобрительно заулыбались. Вика ощутила победное ликование. А уж когда они воочию увидят это место, все их сомнения развеются, и она получит желаемое!

Она нажала кнопку селектора:

– Леночка, как обычно.

Эти слова вызвали очередные улыбки на лицах мужчин. Они уже знали: через несколько минут им подадут кофе с потрясающими десертами. И они станут интеллигентно, маленькими кусочками поглощать чудо кулинарного искусства и нахваливать повара:

– Ваш шеф, дорогая Виктория, просто волшебник…

А Вика будет кивать и улыбаться, но, конечно, без тени смущения, а даже с некоторым налетом гордости и превосходства. Да, вот такой у меня шеф. Не чета вашим!

И неважно, что шеф этот вовсе не ее, а ресторана через два квартала, в котором Лене приказано закупать пирожные в дни совещаний. Какая разница? Важно то, что в представлении этих толстосумов личный повар у нее имелся. И, судя по тем изыскам, что он подавал, стоил весьма недешево и заканчивал, видимо, как минимум Кулинарную академию в Париже.

У Вики действительно был личный повар – домработница Света, которую она иногда просила то отварить макароны, то пожарить картошку. А еще была любимая сеть дорогих супермаркетов с очень неплохой кулинарией, где в Викином распоряжении всегда были салаты, мясо, рыба и даже дичь. Правда, когда она на той неделе принесла тетерева, Лялька сморщила нос и есть не стала. Но это не страшно. Ей даже полезно поголодать иногда. А то – вон в какую кобылу превратилась. Вика в ее возрасте в три раза меньше была.

Дверь отворилась, и в комнату вплыла Леночка с подносом в руках. Поравнявшись с начальницей, она прошептала:

– Три раза звонил.

– Знаю, – ответила Вика одними губами.

Столько же раз мигал беззвучным сигналом вызова мобильный на ее столе. Муж всегда перезванивал секретарю, если жена не отвечала. Обычно лишь для того, чтобы поинтересоваться, когда Вика освободится, чтобы перезвонить. О том, чтобы ждать, когда она перезвонит сама, речи не было. Так можно было никогда не дождаться. Она – занятой человек и не может позволить себе отвлекаться. Вот если ее отвлечь не совсем не вовремя, тогда она, может, и ответит, и поговорит, и даже найдет время обсудить, какие шторы повесить в столовой и куда летом отправить Ляльку – в Англию или все-таки в Швейцарию. В Швейцарии, говорят, построже, но в Англии – английский. Вика должна решить, в конце концов, что ей надо: воспитание или образование. Нет, образование в Швейцарии, конечно, тоже прекрасное, но вместо английского придется сосредоточиться на французском или даже на немецком. Смотря, в какой пансион попадешь.

– Наверное, по поводу школ, – прошептала Вика секретарше.

– Не знаю. Голос какой-то странный.

– Просто запиши, что он хочет.

И чуть громче:

– Спасибо, Лена, можете идти.

Вика играла роль гостеприимной хозяйки, собственноручно разливая чай и раскладывая пирожные по тарелкам.

– Если ваш шеф согласится переехать в наш будущий отель, успех обеспечен, – похвалил свой чизкейк один из инвесторов.

– Мы сделаем миллионы на одних его десертах, – тут же подхватил второй.

Другие двое просто кивали с набитыми ртами.

Вика улыбнулась. Не им – своей хулиганской мысли: «Вряд ли гости отеля придут в восторг от Светкиной стряпни».

Мобильный снова замигал зеленым светом. Через минуту раздался смущенный голос секретарши из селектора:

– Виктория Сергеевна, я думаю, вам все-таки лучше поговорить.

– Ле-на! – отчеканила она твердо и раздраженно.

Ее посетители должны знать, что она не спускает персоналу оплошностей.

– Я же вам ясно объяснила…

– Да, но…

– Делайте, что вам говорят. Сегодня и всегда, ясно?

Краем глаза Вика видела, как одобрительно переглянулись инвесторы: «Эта своего добьется!» Их отель станет лучшим на побережье. Конечно, станет. В конце концов, это уже не первый и даже не второй проект Виктории Струновой. И встреча, хоть и была важной, но все же достаточно номинальной. В определенных кругах знали: Струна не лопнет и не сломается. В нее нужно верить, а ей нужно доверять. Сделаешь так – и не прогадаешь. Она тебе и миллионы вернет, и проценты заплатит. Себя, конечно, не обидит, но за хорошую идею и заплатить не жалко. А уж если эта идея сопровождается отменным бизнес-планом и стальным характером для его воплощения, то сомневаться в успехе предприятия не приходится.

Инвесторы и не сомневались. Они пили чай с пирожными и неспешно обсуждали текущие дела. Наконец, сойдясь на том, что толстосумы подумают над окончательным решением, разошлись.

Вика всем пожала руки на пороге и, как только за последним из гостей захлопнулась дверь, недовольно спросила у секретаря:

– Ну что там за пожар?

– Вот, – явно растерянная Лена протянула ей листок. – Я тут дословно записала.

Вика взглянула на бумажку и до боли закусила губу.

Там было только несколько слов: «Я подал на развод».

Когда она снова взглянула на Лену, глаза ее не выражали ничего, кроме обычной напряженной деловитости:

– Что-нибудь еще?

– Нет, – Лена нервно сглотнула, – это все.

– Отлично. Тогда пригласите ко мне главного бухгалтера и менеджера по Сардинии. В последнее время это направление хромает.

Она осеклась. Не в ее правилах было делиться с секретаршей деталями бизнеса. Что это она вдруг разоткровенничалась? Наверное, чтобы не разоткровенничаться о другом. Ладно. Секундная слабость. Осечка. Больше не повторится.

– Закажите во «Флоре» приличный букет для дамы средних лет и сообщите Виктору, что он сегодня задержится.

Виктор – это водитель. Кажется, вчера он спрашивал, сможет ли уйти вовремя. И, кажется, она даже обещала. Вроде у его дочки какой-то концерт то ли в музыкальной школе, то ли на танцах, то ли где-то еще. Неважно. Все равно Вика не помнит, чем там она занимается.

А сегодня вечером ей надо быть на юбилее у жены Поповского. Неохота, конечно. Но Поповский – гендиректор большого экскурсионного бюро. Без Поповского иностранцам должного приема не обеспечить, так что придется ехать и отсиживать там хотя бы первые три блюда. Хотя Витю и пожалеть можно, вызвать такси. Да нет! Какое, к черту, такси?! Совсем она с ума сошла?! Хотя в такси и поплакать можно. При Вите-то рыдать она точно не станет. А в такси станет? Из-за чего ей рыдать? Из-за этой глупой записки? Еще чего! Струна плакать не станет. Струна – бронепоезд, и шкура у нее не просто толстая, а непрошибаемая.

Вика крутанулась на шпильках и уже из кабинета велела секретарю:

– И позвоните в «Ла Винью». Скажите, что пирожные, как всегда, великолепны.

– Виктория Сергеевна! – изумленная Лена показалась на пороге. – Все в порядке?

– Разумеется.

Ну вот. Второй промах за пять минут. Раньше она не рассыпалась в благодарностях перед всеми подряд, а тут просит позвонить в ресторан.

– Думаю сводить туда Ляльку на день рождения, навожу мосты.

Успокоенная Лена скрылась в приемной, а Вика подумала о том, что наводить мосты с дочерью было едва ли не так же поздно, как и с мужем.

3

– Как прошел день? – Жена открыла глаза и обняла прилегшего рядом Бориса.

– Как обычно, Манюнь. – Он клюнул вздернутый нос, и тот удовлетворенно отвернулся, сонно запыхтев и подставив его губам коротко стриженный затылок.

Борис слегка поморщился. Ему нравились длинные волосы, но Маша решительно сказала: «Надоело, Борюнь», – и практически побрилась. Да нет, ей, в общем, очень даже шло. Крупные глаза теперь казались глазищами, а стройная, почти детская фигурка смотрелась особенно трогательно и беззащитно. Наверное, из-за того, что открылась тонюсенькая, цыплячья шея. В общем, все это тоже нравилось Борису в какой-то степени, но все-таки не в той, в которой нравились шикарные Машины каштановые волосы, ниспадавшие красивыми волнами до самых лопаток. Но это они по вечерам ниспадали, а до этого их приходилось стягивать под резиновой шапочкой, а на соревнованиях нещадно сдабривать желатином, чтобы, не дай бог, ни один выбившийся волосок не испортил команде удачного выступления. Развалившийся костюм или прическа понижают оценки во многих видах спорта. И синхронное плавание не исключение.

Конечно, Манюня устала. Особенно после того, как пробилась в сборную. Теперь соревнования чаще, а спрос строже. Тем более не навсегда же это все…

– Ты же понимаешь, – сказала она мужу, – это скоро закончится.

Борис был старше Манюни и опытнее, и он понимал, что «это» не закончится никогда. Волосы, конечно, отрастут, но синхронное плавание из жизни Манюни не исчезнет. Она была ненормальной, одержимой, буквально сумасшедшей во всем, что касалось работы. Впрочем, такой же, как и он. Они были прекрасной парой. Он не умел плавать, а она никогда не ела то великолепие, что он готовил.

– Ты – змей-искуситель! – Она втягивала носом божественный аромат и героически открывала очередную бутылку кефира.

А он… он выбрасывал шедевры в помойку. Есть одному было невкусно, и почему-то вспоминалось, как лет пятнадцать назад они с первой женой уминали на ужин утку в апельсиновом соусе и сковородку жареной картошки, а потом еще и закусывали это хулиганство домашним мороженым. И никто не думал о фигуре, а если и думал, то вслух не говорил. Вслух всегда были только похвалы и восторги:

– Быть тебе, Борька, шефом, помяни мое слово!

Или:

– Умру за столом, но слопаю последний кусочек.

А вот любимое:

– За твою стряпню, Анохин, я бы продала душу.

Потом, уже перед самым разводом, он скажет, что «врать некрасиво, потому что душу она продала уже давно, и, видимо, отнюдь не любимому мужу». Но это не меняет сути. Первая жена не просто ценила, а умела разделить его страсть:

– Ты сюда что-то добавил новенькое, правда? – Она шумно втягивала воздух, а он смеялся, глядя на смешно вздрагивающие крылья ее изящного носика. – Нет, Борька, точно, тут что-то не так, как обычно, я же чувствую.

Она осторожно и сосредоточенно жевала:

– Гвоздика?

Он самодовольно мотал головой.

– Розмарин?

Он разводил руками.

– Я все равно угадаю. Миндаль?

– Вот и нет.

– Борька! – Она шутливо сжимала пальцами его шею, делая вид, что задушит: – Признавайся сейчас же, иначе…

– Пусти, сумасшедшая. Там просто куркума.

– Кур… что?

– Куркума.

– А что это?

– Это один из видов имбиря. В кулинарии используют ее высушенный корень. А еще она содержит куркумин, который обладает целебными свойствами: дезинфицирует, обезболивает, заживляет. Даже останавливает развитие некоторых видов рака. Диетологи, кстати, рекомендуют употреблять ее при похудении.

– Сомневаюсь, что в сочетании с бараниной и рисом, – тут же реагировала она, и они дружно смеялись.

Они вообще много смеялись…

С Манюней жизнь стала совсем другой: взрослой, ответственной и (в этом Борис боялся признаться даже себе) немного скучной. Сама Манюня иногда казалась скучной. Кроме своего плавания, она мало чем интересовалась. Ей никогда не пришло бы в голову пытаться угадать, какие специи использует муж в своих рецептах. А если он пытался рассказывать, она прерывала на полуслове:

– Борюнь, я все равно не запомню. Зачем мне это? Я не ем и не готовлю. Это твоя территория.

Даже странно. Ведь именно из-за этого он и развелся. Из-за того, что жена все время пыталась влезть на его территорию и установить там свои порядки. А Манюня ничего такого не делала, все давала на откуп. И это почему-то особенно раздражало. Борис невольно отодвинулся от жены. Она тут же почувствовала, снова прижалась к его плечу своим колючим затылком. Борис невольно поморщился и вздохнул. Наверное, слишком громко, потому что Манюня тут же встрепенулась и взглянула на него в темноте сонными глазами:

– Что-то не так?

– Все хорошо, спи!

– Точно?

– Точно. Слушай, Мань, а может, в субботу придешь ко мне в ресторан днем? Я сооружу что-нибудь диетическое…

– Борюнь, – теперь на Бориса недоуменно смотрели оба глаза. – В субботу я буду в Бухаресте. Там же Гран-при, забыл?

– Извини.

– В другой раз, ладно? – Манюня снова свернулась под боком колючим калачиком, а Борис еще долго лежал без сна, размышляя над тем, когда же наступит этот самый другой раз, и наступит ли когда-нибудь.

Виктория вернулась домой в десять вечера. Водителя она все-таки отпустила, решила, что жена Поповского не обидится, если какая-то там не слишком знакомая дама на ее юбилее ограничится глотком вина и уйдет, не отведав торта.

Вика чувствовала себя слишком усталой. Соблюла этикет – и достаточно. До того как зайти в подъезд, она еще долго сидела в машине, пытаясь угадать, что ждет ее там – за дверью квартиры: скандал, еще раз скандал или холодная тишина отчуждения?

Она не угадала. Уже на лестничной клетке был слышен голос Пинк, которую Вика в последнее время активно недолюбливала. Конечно, не за вокальные данные, а за то, что Лялька обрезала свои шикарные волосы и выкрасила оставшийся ежик в розовый цвет. Сегодня, однако, звучание Пинк даже обрадовало Вику. «Поет, – подумала она, – и танцует. Значит, ничего не знает». И тут же другая мысль: «А лучше бы знала. Теперь я должна сказать. А как? Конечно, Сережа Ляльке не родной, но относился он к ней хорошо, внимания уделял немало. Во всяком случае, больше, чем Вика, уж это точно. Конечно, девчонка прикипела. В ссорах вон всегда на его сторону становилась. Сейчас, конечно, во всем случившемся будет винить мать. Ну что ж, значит, придется пережить еще и это».

Вика зашла в квартиру, сняла пальто и сапоги и прошла в комнату. Музыка, оказывается, была просто фоном. Лялька сидела в кресле и, ничего не замечая, смотрела в планшет. Она водила пальцем по экрану и что-то бурчала себе под нос.

– Привет.

Вика присела на подлокотник, неловко чмокнула дочь в затылок.

– Хай! – буркнула дочь, не прерывая игры.

– Интересно?

– Угу.

– Ляль…

– «Пять» по русскому, «четыре» по алгебре, по физике тройбан. Уроки сделала, к репетитору ходила, поела яичницу, – быстро проговорила девочка, не отрывая взгляда от экрана. – Что-нибудь еще?

– Да.

Зачем тянуть? Подбирать слова и смягчать удар Вика никогда не умела:

– Сережа ушел.

– А я знаю. – Лялькины пальчики ловко перемещались по картинке с какими-то монстрами. – Он и вещи уже вывез.

– Вот как?

– Ага. Еще вчера.

– Как вчера? – Кресло качнулось, и Вика чуть не упала. – Ты все знала еще вчера?

– Ну да.

Лялька наконец оторвалась от планшета и взглянула на мать с нескрываемым презрением:

– Он же тебе еще вчера целый день трезвонил. Слушал гудки и говорил: «Вот если, Ляль, твоя мать возьмет трубку, может, еще и не все потеряно». Но ты же всегда занята, тебе не до нас. Вот он звонил, звонил и ушел. И знаешь, что?

Девушка вскочила с кресла и теперь смотрела на мать свысока, воинственный розовый ежик возмущенно навис над Викой.

– Что? – Вика тоже встала и вызывающе вскинула голову. Никто не имел права демонстрировать ей свое превосходство. А уж собственный четырнадцатилетний ребенок – тем более.

– И правильно сделал, что ушел. Вот вчера я очень хотела, чтобы ты подошла к телефону. Он звонил, а я шептала, молилась просто: «Вика, возьми трубку. Вика, возьми трубку».

– Сколько можно звать меня Викой?!

Лялька отмахнулась от матери, как от чего-то совсем незначительного. Она включила полный привод и неслась вперед с неснижаемой скоростью:

– А вечером я посмотрела, как ты пришла, час просидела в ванной, потом выпила кефир и пошла в свою спальню. К нему даже не заглянула. Так зачем ему с тобой жить?

– Я же думала, что он спит!

Лялька скривилась, будто проглотила кислятину:

– Ты о нем вообще не думала! Ни о нем, ни обо мне!

Вика задохнулась от возмущения, лицо ее горело, будто ей надавали пощечин. Она зашипела на дочь:

– Скажи еще, что и к тебе я не подходила!

– Ко мне? Подходила. А как же? Все, как обычно: уроки, еда и «когда ты наконец перекрасишься». Больше ведь тебя ни черта не волнует!

– Ты что себе позволяешь?! – Это Вика уже выкрикивала в громко захлопнутую дочерью дверь комнаты. Вика дернула ручку, но с тех пор как Ляльке позволили закрываться на ключ, попасть к ней можно было только по предварительной договоренности. «Не хватало еще мне слушать про убери, разложи и переставь», – говорила она, и Вика, в общем, не возражала. Она считала, что в достаточной степени контролирует дочь, чтобы позволить ей какой-то островок свободы. Тем более теперь, когда балом правил переходный возраст, а гормоны зашкаливали и довлели над разумом. Правда, сейчас следовало признать, что все обвинения дочери не были так уж неразумны. Но Вика никогда не думала, что Ляльке чего-то не хватает. Казалось, она была счастлива. Учится прилично, кушает хорошо, одета с иголочки. А сколько раз Вика ее с собой за границу возила?! И там тоже все к ее услугам. Пока мать на переговорах, дочь с няней – и на аттракционы, и на пляж, и в зоопарк, и в магазин, и куда еще душа попросит. Конечно, иногда она просит мамочку, но Ляльке ведь уже четырнадцать! Раньше Вика старалась освободиться на каникулах и хотя бы неделю посвятить материнству, но в последние годы халтурила. Как-то предложила дочери вместо своей компании подружкину, и та так обрадовалась, что замена превратилась в постоянную величину. Вика искренне полагала, что Ляльку это более чем устраивает. Ведь устраивало же это Вику: ребенок сыт, здоров и, кажется, счастлив – что еще надо? Тем более ребенок вполне уже взрослый, способен увидеть и понять, что мать работает сутками и старается, между прочим, ради нее!

Тут Вика, конечно, лукавила. Она просто делала в этой жизни то, что любила делать и в чем разбиралась. Дочь она тоже любила, но мысли о настольных играх или чтении сказок всегда навевали на нее тоску. А вот новые рабочие проекты, заманчивые идеи и творческие планы заставляли глаза гореть, а сердце радостно биться. Вика, увы, не относилась к тому типу людей, кто на вопрос о своих самых больших достижениях уверенно отвечает: «Мои дети». Она, честно говоря, считала таких особей довольно странными. Конечно, услышать это из уст матери Билла Гейтса, или Ильи Репина, или Константина Станиславского – это одно, но, простите, слышать такое от неизвестной и малоуспешной личности – по меньшей мере нелепо. В активе у взрослого человека могут быть отличные роли в кино и театре, замечательные бизнес-проекты, чудесные благотворительные акции, а вот что получится из его отпрыска, пока еще неясно. Посему Вика полагала, что возгордиться Лялькой, если та, конечно, даст ей повод, она еще успеет, а пока ей, Вике, следует гордиться теми проектами, которые ей уже удалось претворить в жизнь.

Она как-то не задумывалась над тем, что для того, чтобы проект стал успешным, она вкладывает в него очень много сил не только физических, но и душевных. А вот с Лялькой привыкла обходиться минимумом усилий и думала, что та всем довольна. А взбрыки, выкрики, злые глаза и хамское поведение – издержки возраста. Пройдет. Во всяком случае, у Ляльки как раз есть повод гордиться собственной матерью: всего добилась сама, и доченьке своей заранее гладенькую дорожку проложила. Захочет – станет экономистом, захочет – врачом. Да кем захочет, тем и станет, в конце концов! У Вики денег хватит и на Оксфорд, и на Гарвард, и даже на шоу-бизнес. Почему бы и нет? Может, Ляльке взбредет в голову перекраситься, например, в голубой и назваться певицей Блю. Что ж, конкуренция с Пинк дочкиному самолюбию пойдет только на пользу. Сомнения в том, что она проиграет битву, ее никогда не посещали. Само их наличие она уже считала залогом проигрыша. А вот если идея захватывала целиком и не оставляла места ненужным колебаниям, то успех был в кармане! Так что с Лялькиным превращением в суперзвезду все могло получиться очень даже неплохо. Если, конечно, удастся наладить отношения. Впрочем, над этим можно поработать уже сейчас. Вика осторожно постучала в закрытую дверь и произнесла так ласково, как только умела:

– Лялечка, открой дверь, пожалуйста.

Ключ повернулся в замке так быстро, словно Лялька стояла у двери и ждала этих слов. Однако выражение ее лица – нахмуренное и обиженное – не обещало ничего хорошего. Как, впрочем, и голос, которым она произнесла:

– Ну?

– Что значит – «ну»?! – с ходу завелась Вика, но осеклась, подумав, что начинать примирение с очередной нотации – не самый лучший способ добиться желаемого. – Ляль, я понимаю, тебе тяжело и неприятно, но, наверное, ты права: наши отношения с Сережей…

– Мне нет никакого дела до ваших отношений, – фыркнула дочь, но прежняя воинственность исчезла из ее голоса.

– И все-таки ты должна понять, что в отношениях двоих не бывает так: что один кругом виноват, а другой полностью прав. Слышишь?

Лялька стояла, отвернувшись к окну, и вертела в руках наушники, словно раздумывала: послушать мать еще какое-то время или отключить ее более приятной музыкой?

– Ляль, это наше дело, и мне жаль, если тебе больно из-за этого расставания.

– Мне? А я тут при чем? Сережа ушел от тебя, а не от меня. Мы с ним, между прочим, завтра в театр идем, а послезавтра он меня в музей поведет, – она нацепила на лицо скучающее выражение, – будем образовываться импрессионистами.

Вика ощутила тревогу. Конечно, муж не был похож на педофила, да и относился к Ляльке всегда, как к собственной дочери. Да нет, если бы было что-то такое, то Вика определенно заметила бы. Да и Лялька наверняка рассказала бы. А вдруг нет? Современные дети – они такие странные. Не поймешь, что у них на уме. Или уже не дети?..

Вика испуганно смотрела на дочь: подросток, конечно, но уже вполне сформировавшийся. И бедра присутствуют, и грудь имеется. Губки пухлые, глаза с поволокой. Конечно, мужчины могут засматриваться. Пойди разбери: четырнадцать лет этой конфетке или все восемнадцать.

Но Сережа! Сережа! Да быть не может! Или все-таки может?..

– Кстати, он обещал познакомить меня со своей новой, – нарочито равнодушно бросила Лялька и вызывающе взглянула на мать. Вика усмехнулась:

– Это жестоко.

– Ничего. Ты же у нас сильная.

– А ты никогда не задумывалась над тем, что, возможно, мне надоело быть сильной…

– Что-то непохоже.

Вика вздохнула. Лялька снова была права.

Ей нравилось ощущение власти над обстоятельствами и людьми. Она любила решать и командовать, и мысль о том, что у мужа есть другая женщина, была ей неприятна в основном потому, что появилась она без ее, Викиного, на то благословения.

Лялька между тем продолжала:

– Если бы ты не хотела быть сильной, ты бы перестала еще тогда.

– Когда это «тогда»?

– Тогда, когда ушел папа.

Вика устало опустилась на стул. Для этого ей пришлось поднять плюшевого мишку и посадить его к себе на колени.

«Вообще-то это я от него ушла, хотя Ляльке это никак не втолкуешь».

– Дожила, – произнесла она вслух, – собственный ребенок в роли прокурора.

– А разве я не права? – Лялька спросила уже спокойно, без прежней нервозности. Видимо, мирный настрой матери заставил и ее перейти от военных действий к переговорам.

– Нет, Лялечка, ты не права.

На этом Вика остановилась, хотя не сказала главного. Не сказала: «Я должна была перестать гораздо раньше».

Дочь потеряла интерес к разговору. Она улеглась на кровать, вставила наушники и, прежде чем включить музыку, заявила:

– Короче, со мной все в порядке. Ваши отношения с Сережей – это ваши отношения. Из моей жизни он исчезать не собирается. Во всяком случае, пока. Посмотрим, конечно, что за мамзель он завтра с собой приведет. Я тебе расскажу, хорошо?

– Хорошо, – озадаченно кивнула Вика.

Похоже, она добилась своего. Лялька согласилась на потепление в отношениях и даже решила возложить на себя функции лучшей подруги собственной матери. За неимением таковых, можно было и позволить ей поиграть в эту игру. Если мир возможен только при выворачивании душ наизнанку, Вика готова чуть-чуть приоткрыть завесу. Но только немного, лишь на малую толику, а на душевный стриптиз пусть не рассчитывает ни Лялька, ни кто-либо другой. Все эти слезы, сопли, признания и женские разговоры о «чем-то важном» Вика терпеть не могла. Больно тебе, неприятно, обидно? Отряхнись и иди дальше. В обиде не застревай, соплей не жуй, и все будет хорошо!

Требовательной и жесткой Вика была не только к другим, но и к самой себе. И жесткость эта часто себя оправдывала. Да, она не позволяла расслабиться, но она и помогала не пасовать перед трудностями, не сгибаться перед обстоятельствами и не утопать в жалости к себе тогда, когда очень этого хотелось. Людей, пролеживающих часами на кушетках психоаналитиков, Вика считала, либо симулянтами, либо бездельниками, либо глупцами, не жалеющими собственных денег и времени. «Сам себе не поможешь – никто не поможет», – любила повторять она и всегда неукоснительно следовала этому девизу.

– В общем, – решила Лялька подвести итог своему выступлению, увидев, что мать еще не ушла, – в моей жизни все тип-топ, а вот тебе надо подумать, что теперь делать с твоей.

Девочка нажала кнопку плеера, и тут же принялась подпевать любимой песне. Она уже не слышала, как Вика вздохнула и ответила то ли ей, лежащей так близко, то ли кому-то неведомому, находящемуся очень далеко:

– Мне не привыкать.

Она вышла из Лялькиной комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Время близилось к полуночи. Надо было бы вернуться и сказать дочери, что пора спать, но разбираться потом с очередным всплеском непослушания не хотелось. Уж лучше пусть она послушает свой «музон» пятнадцать минут и уснет. А Вика потом осторожно вытащит наушники…

Ну, не почистит Лялька один раз зубы, велика важность! Подумаешь, один раз!

Конечно, Вика кривила душой. «Раз» этот повторялся довольно часто. Особенно тогда, когда она возвращалась домой за полночь. В этом случае она гарантированно находила Ляльку спящей на кровати в джинсах и футболке. Естественно, нечесаную и немытую и с поющим где-то под пледом плеером.

– Помойся, – шепотом просила Вика.

– Ну, мам, – Лялька отзывалась сонным бормотанием и, перевернувшись на другой бок, продолжала спать.

– Как же ты можешь – не мыться?! – негодовала Вика по утрам.

– Могу, – равнодушно отвечала дочь, пожимая плечами.

А вот Вика не мыться не могла.

И сегодня, так же, как и всегда, она набрала ванну, залезла в теплую воду и вспомнила о том случае, который научил ее не только чистоплотности (к сожалению, только физической), но и тому, что в жизни она должна полагаться только на себя, и только от ее собственного решения зависит – что с ней в конечном итоге случится дальше.

Вика прикрыла глаза и увидела маленькую шестнадцатилетнюю девочку, спящую в купе поезда, которую будит чей-то пьяный смех и грубые голоса.

– Вот это удача!

– Не журавль в небе, конечно, но цаца вполне подходящая.

– Не думал, не гадал он, никак не ожидал он…

А дальше – ржание и сильный толчок в бок.

Девочка открыла глаза. Над ней в скабрезной ухмылке склонился бородатый мужик. Несколько зубов у него были золотые, на месте двух верхних зияли дыры.

– Ну, привет, крошка, – произнес он сальным голосом и мазанул жирной ладонью по лицу девочки. Та резко села и, как ни в чем не бывало, ответила:

– Здрасьти! Со мной поедете?

– Само собой, – хохотнул мужик и плюхнулся на полку. Он приобнял девочку за плечо и тут же по-хозяйски ощупал ее всю – от шеи до копчика. – Костлява, конечно, но ничего лучше здесь не наблюдается, – сообщил он двум другим не менее «симпатичным» кадрам, которые осклабились на девочку с противоположной полки. Та выворачиваться не стала. Напротив, улыбнувшись, как можно дружелюбнее, сказала:

– Ну, давайте знакомиться, меня Вика зовут.

– Вика, Вика, ты моя клубника. – Исследующая ее рука переместилась на грудь, глаза соседа затуманились.

Девочка прижалась к нему и прошептала жеманно, пробуя отстраниться:

– Сейчас вернусь.

– Куда?! – Теперь ее держали обе грубых руки. Глаза мужика стали злыми.

Вика безмятежно улыбнулась:

– В туалет хочу. Вас же трое, вдруг захотите вместе, а не по очереди… Может случиться конфуз.

Мужики довольно захохотали.

– Иди.

Хватка ослабла.

Вика открыла дверь купе. В коридоре было пусто и тихо.

– Проводить? – поднялся за ней второй мужик ростом с фонарный столб и внешностью гориллы.

Вика кокетливо улыбнулась:

– Дорогу найду. И туда, – она сделала многообещающую паузу, – и обратно. Не скучайте, мальчики.

«Мальчики» купились и остались в купе. Вика на ватных ногах и с почти остановившимся от ужаса сердцем бросилась к проводнице, которая, к счастью, вышла к титану с водой.

– Ко мне пристают! Зовите милицию!

Проводница схватила ее за руку и втянула в свое купе:

– Вот говорила тебе: не будет добра от этой поездки, а ты не верила, хорохорилась все, а теперь что выходит?!

– Да ничего такого не выходит. Милицию позовите!

– Ну, позову, и чего? Они тебя еще и задержат.

– Да вы что такое говорите?!

– Говорю как есть. Я тебя предупреждала: сидела бы ты, девка, дома. Это ж не просто какие-то там пьянчуги, а рыбаки с траулера домой возвращаются.

– Ну и что?

– А то, что у них деньжищ немерено и они, где надо, подмазали.

Вика нервно сглотнула:

– Ну, не все же рыбаки и милиционеры такие.

– Не все, – философски согласилась проводница, – но тебе не повезло.

– А я кричать буду.

– Давай. В одном купе женщина с двумя малыми детьми, в другом две старушки. Как заорешь, так и помрут от испуга. А остальной вагон такие же, как твои соседи.

– Что, все вот такие уроды?!

Проводница только вздохнула и взглянула на Вику с жалостью.

– Вот что я тебе скажу, девонька. Сейчас полустанок проезжать будем, я стоп-кран дерну – а ты беги что есть мочи. Станция немаленькая – найдутся добрые люди, помогут.

– А в поезде не помогут?

– Экая ты непонятливая! Говорю же тебе русским языком – у этих все схвачено. Будто не знаешь, какие теперь времена? Кругом одни бандюганы. И эти вон из артели известной, и «крыша» у них имеется, так что связываться никто не станет. Себе дороже.

– Значит, нет на свете честных людей?

– На свете, может, и найдутся, а вот в поезде я бы тебе проверять не советовала. Будешь ломаться – на тебя и пятнадцать сбежаться может.

– Вам, значит, тоже подмазали, – мрачно бросила Вика.

– Дура ты! – беззлобно откликнулась проводница. – На кой им это? Я им что-нить скажу, они начальнику поезда пожалуются – в момент с работы вылечу.

– Да что у вас за поезд такой?! – возмутилась девушка. – Одни преступники вокруг…

– Я же говорю тебе – время такое, – беззлобно откликнулась проводница. – И о чем только твоя мать думала?

– О том, кто вместо меня станет готовить, стирать и гладить, – мрачно сообщила Вика.

Проводница сделала попытку погладить ее по щеке. Девушка отпрянула. Проводница, не заметив этого движения, возбужденно затараторила:

– Говорю тебе: иди вперед по поезду, через десять минут остановка будет – кран дернем, спрыгнешь, и все дела.

– Как это сойду? А вещи?

– Ну, что вещи? Придется без вещей как-нибудь, сама решай.

Вика прикусила губу и закрыла глаза. Увидела себя в спортивном костюме и тапочках на перроне, без денег и документов и без малейшего представления о том, что делать дальше.

– А что дальше? – Вика открыла глаза.

– Ну, что дальше? – Проводница пожала плечами. – Пойдешь в ментовку, расскажешь все, как есть, выдадут тебе справку об утере паспорта и отправят восвояси.

– Домой, что ли?

– Ну а куда ж еще? Туда тебе и надо – от греха подальше. Глядишь, умнее станешь: не будешь соваться, куда не надо.

– Я не суюсь! – отчеканила Вика. – И мне в Москву надо.

Проводница развела руками:

– Больше ничем помочь не могу.

– Ну почему же? Водка есть?

– Выпить хочешь? Это правильно, конечно. Пьяненькой легче через себя переступить, но только на трезвую голову все одно все вспомнишь.

– Так есть или нет?

– Есть, как не быть.

– Отлично. Рыбаки, значит, говорите? При деньгах? Ну, так я сейчас.

Вика бросилась обратно в купе. Стоило открыть дверь, как давешний ухажер сгреб ее в охапку и жадно задышал прямо в ухо:

– Долго ходишь, я уж заждался.

Вику затошнило, но, подавив приступ, она нацепила на лицо улыбку и выставила вперед локти, упершись мужику чуть выше пупка, спросила кокетливо:

– Еще чуток потерпишь? Глазки подмажу, чтобы краше казаться.

– Да нам и так сойдет.

Одной мерзкой лапой он больно потянул ее за волосы, другой сдавил девушке грудь.

– Вам сойдет, а мне нет. – Вика решилась на грубость. – Много вы в бабах понимаете. Мы пока морду не нарисуем, себя и за людей не считаем.

– Да пусти ее, Витек. Пусть помажется, а то выглядит, как школьница какая-то недоделанная…

«А я и есть школьница», – чуть не вырвалось у Вики, но она все же сдержалась, решив, что подобное признание вряд ли остановит похотливых уродов.

Витек ослабил хватку, и Вика метнулась к своей сумке. Она рылась в ней, кокетливо приговаривая:

– Сейчас, сейчас, мальчики. Вот только найду свое барахло. Вот! – Она продемонстрировала объемную косметичку. – Я мигом.

Проводница встретила ее с литровой бутылкой в руках. Увидев косметичку, спросила:

– Документы свои сперла, деньги?

– Нет! – огрызнулась Вика. Слово «сперла» неприятно резануло слух. Она бы с удовольствием забрала свои вещи, они лежали в маленькой сумочке, припрятанной под подушкой, но наверняка эти твари уже обнаружили ее за время ее отсутствия. Так что взять сумочку она даже не попыталась, дабы не подорвать «доверия» преступников и не разозлить их. У Вики созрел план, и она была уверена, что он гораздо лучше идеи побега, даже с деньгами и документами.

– Бутылку давайте!

– На, бедолага. – Вике показалось, что проводница шмыгнула носом. – Пей.

Вика схватила бутылку, открыла одним движением и вылила половину содержимого прямо на пол.

– Ты что делаешь, сумасшедшая?! – Женщина дернулась, чтобы забрать водку, но Вика остановила ее решительным взглядом, пригвоздившим проводницу к месту.

Девушка поставила бутылку на стол, быстро открыла свою косметичку, вытащила оттуда пакет, наполненный целой кучей маленьких пакетиков с какими-то семенами и травами. Через секунду все они валялись на столе, а Вика лихорадочно перебирала свое богатство, пришептывая: «Валериана, пустырник, боярышник, мята».

– Э…э…э, – проводница схватила девушку за руку, – ты чего удумала? Травиться из-за этих козлов, что ли? Да глаза закрыла, пережила – помылась и пошла дальше. Зато живая и практически невредимая.

Вика молча стряхнула ее руку со своего запястья. Проводница схватила бутылку, прижала ее к себе:

– Не отдам!

Девушка подняла на нее тяжелый взгляд:

– Не отдашь – рвану стоп-кран и крикну этим, что это ты меня надоумила. Думаешь, они тебя по головке погладят?

Вика зло усмехнулась.

– Ох, девка! – Проводница осела на полку. – Что ж ты творишь-то?

– Себя спасаю, и тебя заодно.

Вика уже не церемонилась – беззастенчиво «тыкала» и не скрывала презрительного отношения к женщине.

– Меня? – удивилась та. – От чего?

– От угрызений совести. – Вика отобрала из груды четыре пакетика. – Чашку дай.

Проводница с готовностью протянула стакан. Вика всыпала в него трав из каждого пакета, потребовала:

– Кипятка!

Через десять секунд из стакана повалил пар. Не сбавляя оборотов, Вика приказала:

– Тушь!

Получив желаемое, повернулась к зеркалу и ловко накрасила ресницы, став с виду года на три постарше. Собственная косметика осталась в купе в другой косметичке. В этой же не было ничего, кроме домашней аптечки, собственноручно подобранной в полном соответствии со знаниями, полученными от бабушки. Бабушка была ведуньей и в теплое время года пропадала в лесу неделями, собирая травы, коренья, цветы и листья. Маленькой Вике колдующая над настоями бабушка казалась доброй волшебницей, и ей хотелось хоть немного приблизиться к этому волшебству. Бабушка не возражала, даже поддерживала интерес внучки. «Должна же я кому-то передать свои знания», – говорила она. «Эта вон, – кивала на сноху, – меня блаженной считает, а без веры травы тебе служить не будут, так что ей эта наука неподвластна останется, ни к чему и время тратить. А вот из тебя, Викуля, пожалуй, толк выйдет». Бабушка водила маленькую девочку по лугам, лесам и полям, терпеливая крошка внимательно слушала все объяснения, и чувствовала постепенно нарастающий в себе трепет перед всесильем природы.

– Учись, девка, – говорила бабушка, заваривая очередной отвар, – учись, и травы тебя и отблагодарят, и помогут, и исцелят, и облагодетельствуют.

В бабушкиной правоте Вике уже не раз приходилось убеждаться. Неоднократно снимала она своими снадобьями жар у брата и сестры, заживляла им раны, синяки и ушибы, лечила скотину, и свою, и соседскую. А главное – на несколько лет продлила жизнь самой бабушке, когда та тяжело заболела. И сейчас, постукивая ложкой по стенкам стакана, Вика не забыла поблагодарить:

– Спасибо, бабулечка. Спасибо, травушка. И поможешь мне, и облагодетельствуешь.

– Что ты там шепчешь-то? – Проводница тоже склонилась над столом.

– Заклинание.

– Какое?

– Кто выпьет – у того хрен отсохнет.

– Да ты что? – охнула женщина, прижав ладони ко рту.

– Ничего. Выдаю желаемое за действительное.

Вика закончила приготовления и осторожно, так, чтобы сама трава осталась на дне стакана, влила настой в бутылку с оставшейся водкой. Взболтала желтоватую жидкость, скривилась:

– Теплая.

– Ну, так и топют тут не по-детски, – откликнулась проводница.

– А вдруг не станут пить? – засомневалась девушка. Ее боевой пыл на мгновение угас.

– Эти? Эти все что хошь выпьют.

– Надеюсь. Когда остановка следующая?

Проводница взглянула на простенький настольный будильник:

– Через сорок пять минут.

Вика сникла, ужас неизбежного заколол кончики пальцев, по коже побежали мурашки, но природная сила воли тут же взяла свое, пообещав стальным голосом: «Переживешь!»

– Ладно. – Вика отерла ладонью проступившую на лбу испарину. В вагоне действительно было жарко, но ее била холодная дрожь. – Пошла.

Проводница кивнула ей и перекрестила в спину.

Вика с трудом подавила желание броситься этой тетке в объятия и разреветься.

На ватных ногах она приближалась к своему купе. Девушка отсутствовала минут десять, но ей казалось, что прошла вечность. Сердце ее прыгало в бешеном ритме, зубы стучали, ледяные пальцы правой руки сжимали спасительную бутылку. Вика рванула дверь и, удивленно раскрыв глаза, закричала, показывая в окно свободной рукой:

– Ух ты!

Как по мановению волшебной палочки, три пьяных головы повернулись и уставились в стекло. Бутылка со снадобьем мгновенно перекочевала в Викину сумку.

– Чего орешь? На простачков напала? – Золотозубый рванул ее к себе на колени и осклабился в лицо перегаром.

– На снегирей. – Вика простодушно улыбнулась. – Там береза была – вся в снегирях! Красиво.

«Господи, что я несу? Сущий бред! Какие снегири летом?»

– Ишь, красоту она нашла. – Второй детина поднялся с полки и навис над ней. – Ща мы твоей красотой полюбуемся. – И одним движением он разорвал на девушке футболку.

Следующие полчаса Вика следовала совету проводницы: закрыла глаза и старалась ни о чем не думать. Вернее, она думала – думала о том, чтобы ее не порвали, не изуродовали и просто оставили в живых. Мужики, к ее счастью, хоть и оказались насильниками, но то ли по пьяному делу, то ли по жизни, в окончательных садистов и убийц пока не превратились.

Изощренными мучениями не занимались, залезали на нее, сменяя друг друга, щипали за грудь, шлепали по попе и, удовлетворив свою похоть, уступали место соседу. Потом золотозубый объявил:

– Ща отдохнем, и по второму заходу.

– И ребят позвать надо, – отозвался его дружбан. – Жалко, что ли?

«Все!» – Вика до боли сжала кулаки, приподнялась на полке, неловко прикрывшись простыней, произнесла елейным голосом:

– Позовете, мальчики, только сначала выпить бы неплохо, за знакомство-то. – Она достала бутылку. – Только на ваших товарищей у меня не хватит. Маманька только одну бутылку сунула, жадина.

– Чевой это? – Золотозубый, которого два других называли Петькой, вырвал у Вики бутылку, открыл и понюхал.

– Самогонка. – Вика пожала плечами. – Не хотите – сама выпью.

– Чего ж не хотим? Скажешь тоже! – Петька сделал глоток, скривился, но, пересилив себя, выдул граммов двести. Выдохнул: – Хорошо!

– Делись давай!

– Не жадничай!

Бутылка перекочевала в следующие руки.

– Эй, мальчики, – обиженно протянула Вика, – вы так мне ничего не оставите.

– А тебе маманька еще пришлет, – отозвался последний собутыльник, выбрасывая пустую тару на пол. – Ну че? Следующий круг?

– А может, в картишки? – предложила Вика, вытаскивая колоду. – До Москвы еще больше суток пилить. Все успеем – и с вами, и с друзьями вашими.

– Дело говоришь! – хлопнул по столу Петька. – Сдавай! Во что играть-то будем?

– Козла забьем, – с вызовом ответила девушка и добавила себе под нос: – Козлов…

Еще через пятнадцать минут ее мучители храпели мертвецким сном. Вике понадобилось пять минут, чтобы собрать свои вещи и прихватить чужие: часы, блоки сигарет, и главное – деньги. Совесть ее ни капли не мучила: по счетам надо платить.

– Заработала, – сказала она, осторожно прикрывая за собой дверь в купе.

Уже через три минуты, даже не оглянувшись на уходящий поезд, она спрашивала у кассирши провинциального полустанка:

– Когда следующий до Москвы? Есть билеты?

Но тут же спохватилась, представив, что обманутые мужики могут озлобиться и ждать ее на следующей станции.

– А в обратную сторону?

Получив заветную бумажку, она задала следующий вопрос:

– А помыться у вас есть где?

– Разве что в больнице, – откликнулась кассирша.

В больнице Вика рассталась с первыми заработанными рублями, которые перекочевали в карманы доктора и медсестры. Врач осмотрел ее и обработал промежность, успокоив:

– Обычный половой акт, но о последствиях, сама понимаешь, пока говорить не надо.

– Может, и обойдется, – посочувствовала сестричка. Она выдала Вике полотенце, постельное белье, проводила в душ и протянула ключ, сказав: – Это от бокса на третьем этаже. Постели там себе и поспи до ужина. К шести в столовую приходи, поешь и пойдешь обратно на станцию, а там уж и до поезда недалеко. Ты сама-то откуда? Здесь каким ветром?

– В Москву еду.

– А чего ж обратно в Иркутск намылилась?

– Намылили, – усмехнулась Вика, и медсестра залилась густой краской понимания. Вика разрядила обстановку: – Ладно, чего там. Все к лучшему. С поездом не вышло, самолетом полечу. Еще и быстрей прибуду.

Она захлопнула за собой дверь душевой и не выходила целый час, смывая с себя мылом, слезами, ногтями весь ужас пережитого. Со временем наступит исцеление, тело излечится окончательно, но душа то и дело будет сталкиваться с рецидивами, а память – с воспоминаниями, которые станут заставлять Вику ежевечерне оттирать себя так, будто она – вернувшийся со смены шахтер…

Но тогда Вика еще ничего об этом не знала. Она помылась, наплакалась и, казалось, окончательно успокоилась. Девушка забралась в кровать, вытянулась на чистом белье и даже улыбнулась. У нее в сумке лежал билет на поезд и целая куча денег, о которых с утра она даже мечтать не могла.

– Все будет хорошо, – пообещала она себе и забылась крепким, совсем не тревожным сном.

4

С Манюней Борис познакомился (вернее, его познакомили) как раз тогда, когда он буквально болел идеей открытия своего ресторана. В одиночестве переживать лихорадку у него никак не получалось, он заражал друзей бесконечными разговорами об аренде помещения и оборудования, поисках сотрудников и оригинальных рецептов, о своей будущей Мишленовской звезде и в конце концов надоел им до такой степени, что они прозвали его ходячим вирусом высокой кухни и начали избегать. Поначалу Борис даже не заметил охлаждения в поведении знакомых – было не до того, его захватывали все новые и новые проблемы: переговоры с банком, составление меню, обсуждение интерьера с дизайнером и еще миллион дел перед предстоящим открытием.

Но с приближением даты открытия ресторана все тревожнее становились мысли о том, что, кроме «нужных людей», Борису практически некого позвать, чтобы отметить долгожданное событие. Кто-то из давних друзей его уже обидел, откровенно послав, кого-то обидел он. Одни его избегали, другие обещали перезвонить, но обещаний не выполняли, третьи открыто говорили о том, что, к сожалению, жизнь развела и общаться с человеком, который, кроме своего ресторана, ни о чем слышать не хочет, они не желают. Борис приказал себе внимания на «неоценивших и бросивших» не обращать, но иной раз все же накатывала тоска по тем временам, когда телефон раскалялся не от шаблонных приветствий («Борис Антоныч, приветствую, рад слышать»), а от озорного: «Боряк, старина, как жизнь?» Теперь такие слова звучали все реже, но тем дороже становились люди, их произносившие.

Одним из таких «всепрощающих и долготерпящих» его «помешательство» был однокашник Генка Родимцев по прозвищу Родненький. Пользуясь своей давней близостью с Борисом, Родненький безапелляционно заявил по телефону:

– В столовку твою приду, но только с условием.

– С каким еще условием? – Борис, сжав зубы, стерпел слово «столовка».

– Не один, сечешь?

– Ну, естественно, не один. Приходи с Иришкой.

– А вот и не с Иришкой.

Генка сделал эффектную паузу.

– Родненький, и ты туда же? – Борис с сожалением вздохнул. В последнее время среди друзей и знакомых наблюдалась печальная тенденция менять давних и довольно приятных жен и подруг на, конечно, более молодых, но гораздо более требовательных, заносчивых и отнюдь не покладистых барышень. Обменом этим грешили, как водится, мужчины обеспеченные и влиятельные, которые воспринимали его как лишний способ подчеркнуть свою значимость и мощный потенциал.

Борис, по большому счету, относился к этой тенденции равнодушно. Не было ему никакого дела до личной жизни других людей.

Но Генка «другим» не был. Он был Родненьким, а жена его – маленькая, веснушчатая Иришка, учившаяся когда-то в одном с Борисом техникуме, – Родненькой. К тому же Генка, хоть и был счастливым обладателем собственной малогабаритной трешки и очень приличной иномарки, до крутого бизнесмена недотягивал ни по количеству финансов, ни по образу жизни. Отдыхать Родненький предпочитал на даче у родителей или ходил в походы по горным рекам. Дайвингом не занимался, на горные лыжи не вставал, теннисом не увлекался. И каждую свободную минуту уделял жене и детям, а не переговорам в кабинетах и ресторанах. Иришку свою Родненький всегда просто обожал и ни в какой компании не стеснялся проявлять свои чувства.

«И почему люди так резко меняются?» – подумал Борис и тут же услышал в трубке кокетливый Генкин голос:

– А что, тебя одолевают такими предложениями?

– Какими? – не понял Борис.

– О знакомстве. Я собираюсь тебя кое с кем познакомить и приду на открытие не только с этой барышней под ручку, ну и по другую – с Иркой, само собой.

– Еще чего не хватало! – фыркнул Борис.

Но почти сразу же после состоявшегося знакомства понял, что именно этого ему и не хватало. И оказывается, уже давно.

Давно не хватало той самой женщины, которая бы украсила быт и напомнила о том, что в мире существует не только работа. Борис поверил, что Манюня – и есть именно такая женщина. Тогда он еще не знал, что ей самой надо напоминать о существовании на свете каких-то других интересных вещей, помимо синхронного плавания.

Первые полгода прошли в конфетно-букетной романтике. На развитие отношений просто не хватало времени, потому что Манюня пропадала на сборах. Борис переживал разлуку спокойно, по-мужски. Тем более ресторан занимал практически все его время, и мысли о любимой женщине одолевали в основном по ночам. Тогда, не глядя на часы, он набирал Генкин номер и плакался другу о том, что погибает…

– Я знал, старик, что так и будет, – шептал в трубку Родненький, чтобы не разбудить домочадцев (Иришку, дочек-погодок, тещу, собаку и двух котов). – Ты будешь вариться в бульоне из своей неудовлетворенной страсти и пылающих чувств, а я стану наблюдать со стороны и прыскать в кулачок, радуясь твоему огромному счастью.

– Огромней не бывает.

– Да что ты ноешь? Любовь взаимна, сомневаться тут не приходится.

– С чего ты взял? – у Бориса замирало сердце.

– Она Ирке сама призналась.

– Странно как-то. Ирке призналась, а мне – нет.

– А ты ей признавался?

– Нет… пока.

– Ну, и чего ты хочешь? Девочка ведь совсем…

Манюня действительно была девочкой.

Девочкой чистой и неиспорченной во всех смыслах. Борису было и радостно, и страшно. Казалось, он взваливает на себя какую-то непосильную ответственность. Почему-то на ум постоянно приходила поговорка о том, что «не по Сеньке шапка». Только не было однозначного понимания, кто из них Сенька: он или все-таки Манюня.

Тогда, три года назад, перед свадьбой, ему казалось, что, конечно, он. Было совсем непонятно, за какие такие заслуги свалилось на него это счастье в виде доброго, нежного, хрупкого, влюбленного существа, смотрящего на мир через розовые очки и уверенного в том, что все и всегда будет просто замечательно оттого, что она – Манюня – этого хочет.

Конечно, уверенность эта в жене жила неспроста. Манюня никогда не получала ничего на блюдечке с золотой каемочкой. Она просто привыкла добиваться того, чего хочет. И стоило ей захотеть – она уже заранее знала, что рано или поздно получит желаемое. Так было в спорте – в упорном сражении за медали Манюня часто одерживала верх и не собиралась отступать даже в борьбе за олимпийское «золото». Так же было и в жизни. Только в жизни вожделенным трофеем стал Борис.

В спорте за одним соревнованием следовало другое, а в жизни после свадьбы наступило относительное затишье. Полученный кубок храпел под боком и не собирался уплывать к соперницам. Манюне стало нечего добиваться в жизни, и она снова переключила свое внимание на спорт. Иногда, конечно, она вспоминала о роли заботливой жены и играла ее с видимым удовольствием. Случалось это в период Манюниного отпуска, который непременно выпадал на отсутствие сборов, соревнований и тренировок. Стоит ли говорить, что в синхронном плавании – весна и лето самая жаркая пора. И хотя Борису всегда хотелось в это время уехать из пыльной и душной Москвы, именно в августе из-за жены приходилось откладывать путешествие.

– Поедем со мной, – предложила Манюня в первый раз, и Борис с удовольствием согласился. Но вслед за радостью (две недели вместе!) очень быстро наступило разочарование. Жена жила отдельно, пропадала на важных тренировках, и видел ее Борис преимущественно с трибун.

Он грустил, но потом, увидев, как блестят глаза Манюни после очередной победы, решил, что игра стоит свеч. Если ей так нравится спорт, то и он постарается полюбить его. И он старался: вникал в интересы жены, буквально вгрызаясь в тему, о которой раньше не имел ни малейшего представления. Конечно, он никогда бы не смог освоить на практике даже простейших движений из тех, что выполняли синхронистки, но экзамен по теории уже через несколько недель смог бы сдать если не на «отлично», то на твердую четверку непременно. Он знал, чем «винт» отличается от «вращения», как выполнять «Каталину», «Эйфель» и «фламинго», и почему «угол вверх» одной ногой Манюне выполнить гораздо труднее, чем обеими. Он сам не заметил, как из любителя, а до знакомства с женой он даже любителем не был, превратился в настоящего знатока и ценителя. Теперь он научился воспринимать синхронное плавание не только как работу жены, но и как неотъемлемую часть их семейной жизни, а Манюнину борьбу за медали – их общую борьбу.

Борис научился терпению. Было это сложно, но выполнимо. Будучи знатоком, он реально смотрел на вещи: век синхронистки еще короче, чем балерины. Так что не за горами тот день, когда жена осядет дома и в квартире наконец зазвучат детские голоса.

Отсутствие детей самого Бориса пока не слишком огорчало, но его родители не молодели и не уставали намекать на то, что хотят понянчить внуков. Манюню эти разговоры раздражали, и Борис, дабы не усугублять ее раздражения, болезненную тему в разговорах с ней не затрагивал. К чему сейчас обсуждать невозможное?

Всему свое время.

Но время все не наступало. За чемпионатом следовал чемпионат, за соревнованиями – соревнования, за городом – город. Теперь вот Манюня ныряла в Бухаресте, и Борис был уверен в том, что вместе с очередным трофеем она привезет ему сообщение не о долгожданном отпуске, а об очередных сборах, на которые надо ехать уже через неделю. Он даже представлял будущий разговор:

– Борюнь, я знаю, мы говорили об отпуске, но тренер пока не готов отпустить.

– Куда на этот раз?

– Поедем в Италию. Там предлагают отличные условия.

– Какой город?

– Не знаю пока.

– А база? Комфортная? Ты ни в чем не будешь нуждаться?

– Да какая разница! Главное, программу натренировать к мировому чемпионату.

– Новая программа?

– Ага. Очень сложная. Там несколько «винтов», два «фламинго» с согнутой ногой, плюс музыка очень быстрая.

– Какая?

– Микс латины.

– Ничего себе!

– В том-то и дело! Чемпионат будет проходить в Барселоне…

– …и поэтому решили подобрать аккомпанемент на испанском.

Тут Манюня счастливо засмеется, чмокнет мужа в тщательно выбритую щеку и скажет:

– Борюнька, милый, как же здорово ты все понимаешь!

И он, воодушевленный похвалой, размякнет, забудет обиду и тоже решит поделиться:

– Знаешь, я придумал новый десерт.

– Молодец, – тон у Манюни сделается скучающим.

– И знаешь, как назвал?

– Ну?

– «Фламинго»! – скажет гордо Борис, рассчитывая на похвалу.

Жена, конечно, похвалит. Снова чмокнет в щеку, прощебечет: «Молодец», а потом непременно добавит: «Ну, ладно, давай спать». Или пойдет в душ, или включит телевизор, или уставится в книгу, или захочет ласки…

Вариантов много, но среди них точно отсутствует тот, в котором она станет донимать Бориса вопросами: «А что за десерт? Торт или пудинг? Или что-то свежее? А из чего сделано? Он розовый, да? А почему тогда «Фламинго»? А долго готовить? Морозить или запекать?»

Борис уже почти смирился с мыслью, что его профессиональная жизнь ни капли не волнует молоденькую жену. Возможно, он не придавал бы этому такого значения, если бы эта жизнь занимала только его голову, но кулинария прочно оккупировала его сердце и душу задолго до того, как туда проникла Манюня. Именно поэтому в последнее время грусть от разлуки с женой была не так остра. Даже прибавлялось чувство некоторого облегчения: какое-то время Борис мог быть свободен от безнадежного ожидания. И все-таки он никак не мог заставить себя не пытаться «разбудить» Манюню.

Вот и сегодня, услышав ее голос в телефонной трубке и посочувствовав жалобам о том, что «Бухарест, говорят, очень красивый город, но, ты же понимаешь, нам не дают ни минуты, чтобы его посмотреть. Обещают, если возьмем «золото», разрешат на денек задержаться. Ты же не будешь возражать?» Борис только коротко буркнул: «Нет». Не стал уточнять, по какому поводу он мог возражать: завоеванию «золота» или внеплановому осмотру румынской столицы. Манюня минут пятнадцать стрекотала в трубку, рассказывая о спортивном комплексе, тренировках, питании, соперницах и о каких-то женских разговорах с кем-то, с кем Борис даже не был знаком. Он слушал вполуха, одновременно колдуя над омлетом с помидорами и читая резюме поваров (надо было подобрать новенького для работы с рыбными блюдами).

– Борюнь! – Обиженный голос жены заставил его оторваться от строчки «большой опыт в приготовлении морепродуктов». Взгляд все же скользнул дальше, по разделу «место работы», выхватив оттуда знакомые названия достойных заведений «Морской островок» и «Сеть рыбака».

– Надо бы пообщаться, – вслух произнес Борис.

– Так мы это и делаем. – Манюня растерянно замолчала.

– Ой, прости… – Он чуть не сказал: «Это я не тебе». – Конечно, мы этим и занимаемся. Так что ты говорила?

Он выложил яичницу на тарелку и поднес ко рту горячий кусочек.

– Я спросила, как у тебя дела?

Кусок плюхнулся обратно в тарелку, обдав халат Бориса жирными брызгами. Борис закашлялся, в голове веселой змейкой заплясала мысль: «Неужели дождался?» Ответил осторожно:

– Нормально, – и добавил: – Но сегодня, знаешь ли, довольно тяжелый день.

– Почему? – «Да, это действительно прогресс».

– Будут две комиссии – санитарная и пожарная, но с ними, конечно, справимся, это не впервой. Но самое главное, что приедет…

– Очередной важный гость, и у тебя поджилки трясутся, потому что ты не знаешь, понравятся ли ему твои блюда, и интерьер, и вообще. И бла, бла, бла… Все это я уже слышала. Всегда одно и то же. Гости такие бывают через день, и все, как один, приходят в полный восторг от твоей кухни. Все это мне уже знакомо и…

«И совершенно неинтересно…»

– …и ты совершенно зря волнуешься, милый. Все будет хорошо. Ну, пока. Мне пора. Удачи тебе.

– Пока.

Борис положил трубку и выкинул яичницу в помойку. Завтракать расхотелось.

Конечно, Манюня не сказала прямо о том, что ей нет дела до переживаний мужа. Она даже изобразила попытку его успокоить и пожелала удачи. Но это не могло исправить ситуацию. Она не сделала главного: она не дослушала. А если бы дослушала, то узнала бы, что нет никакого важного гостя, а есть третья комиссия из экспертов, по решению которых ресторан Бориса может получить Мишленовскую звезду.

На самом деле об этом визите не должно быть известно заранее, но болтунов везде хватает, и, по счастливой случайности, Борису стало известно о предстоящем событии. Он неделю потратил на проверку каждого блюда в меню и на разговоры с персоналом о том, что каждого посетителя они должны кормить так, будто кормят королеву английскую. Он понимал, что и повара, и он сам (а он собирался сегодня собственноручно заняться десертами) готовы на двести процентов. И все же он практически не спал, страшно нервничал и очень нуждался в искреннем, а не проходном внимании и поддержке. Впрочем, он их получил уже через пять минут – от Генки. Как обычно без приветствия, Родненький закричал в трубку:

– Борька, не дрейфь, все будет офигенно! Ты их всех сразишь и получишь сразу три звездочки.

– Генка, так не бывает, чтобы сразу.

– Нет? Ладно, тогда одну, а потом уже и две другие. Ты же ас, а асы всегда со звездочками на погонах.

– Спасибо. Знать бы еще, как они выглядят, эти эксперты.

– Ну, друг, это ты уж губу раскатал сверх всякой меры! Скажи «спасибо» судьбе, что тебе весточку о визите принесла.

– Спасибо. Эта судьба постоянно мне что-то приносит.

– Я ей передам, – хохотнул Родненький в трубку и отсоединился.

Борис достал из шкафа самый лучший костюм, привередливо подобрал рубашку. Непривычно долго возился с галстуком, размышляя над тем, как же все-таки здорово иметь друзей.

Под «судьбой» они с Генкой подразумевали его жену Иришку, которая уже не в первый раз приносила Борису «подарки» со своей работы. Ира была единственной в их компании, так и не получившей высшего образования. Причем сознательно. Для профессии, которую она выбрала еще в далеком детстве, к ужасу папы-врача и мамы-учителя, этого не требовалось. Ирина стала парикмахером, причем со временем превратилась в отличного профессионала, которого старались переманить салоны, ибо за ней всегда перемещался столп благодарных клиентов. Ни приличный Генкин заработок, ни рождение детей не заставили ее отказаться от любимого дела. Конечно, она не брала работу на дом, но в салон выходила два через два непременно. Иришку любили не только потому, что она была великолепным мастером, но и за то, что в ней сразу же угадывался очень приятный человек. Она умела делать то, что хотел от нее клиент. Могла весело болтать, могла внимательно слушать, могла молчать без всякого напряжения, если человек в кресле витал в собственных мыслях. Но это случалось редко. Обычно ее живость и непосредственность располагали к общению, и люди делились с ней самой разной информацией. Так получилось, что несколько лет назад у нее в кресле оказалась Манюня, и Ирочка решила, что «это точно Борькин вариант». Впрочем, в то время ни у кого не возникло сомнений в том, что она ошиблась. Только сердце Бориса признало Иришкину правоту. А к дальнейшему Ирочка уже отношения не имела, это уже совсем другая история…

А неделю назад Ирочка позвонила и возбужденным голосом прокричала о том, что у нее «есть для Борьки потрясающая новость». Такая новость, что он просто с ума сойдет! И вообще, он должен быть теперь ей не просто благодарен всю жизнь, как в случае со своей женитьбой, а непременно выразить эту благодарность в каком-то «ну очень хорошем эквиваленте».

– Коротко и внятно! – процитировал Борис героя известной кинокартины.

– Ну, я не настолько нескромная, чтобы оговаривать условия. Могу только намекнуть, что букетом тут не отделаешься.

Ирка продолжала болтать как ни в чем не бывало. На заднем фоне слышалось Генкино настойчивое: «Говори! Не тяни!»

– Я о самой новости, а не об эквиваленте, – подтвердил свое нетерпение Борис.

– Короче, – сжалилась женщина, – сегодня у меня стриглась одна мадам, я ей сделала офигенную прическу в стиле рококо, но об этом тебе знать, конечно, не надо…

– Ирка! – крикнули одновременно Борис в трубку и Генка где-то далеко.

– …так вот, она сказала, что вчера летела в самолете, возвращалась из Парижа, там сейчас такая великолепная погода, прямо хочется гулять и гулять. Не то что у нас. Такая слякоть, и дождь постоянно, вот я, например, вчера целый час детские комбинезоны отстирывала…

– Да Ирка же! – снова хором закричали мужчины.

Женщина захихикала. Конечно, она специально лила воду, чтобы вывести их из терпения. Она подогревала интерес, и такое ее поведение просто вопило о том, что новость будет действительно потрясающей.

– Рядом с ней в самолете, – продолжила Ирина, – сидел француз, а поскольку моя клиентка болтает по-французски и вообще она весьма общительна, то они разговорились. И он ей рассказал такое, такое…

– Какое?!

– Такое, что работает он скрытым кулинарным экспертом и является одним из тех, кто распоряжается присвоением Мишленовских звезд. И летит он в Москву, с другими такими же инкогнито, проверять несколько ресторанов.

– Ну и что? Мало ли в Москве ресторанов? – удивился Борис, но тут же все понял, и сердце у него екнуло.

Ирка держала эффектную паузу, Генка тоже помалкивал, но потом не выдержал, попросил жену: «Дожимай!» И она дожала:

– А самым интересным и многообещающим ему представляется визит в «Ла Винью», потому что этот ресторан ему рекомендовали многие знакомые. Так что, как только группа соберется, – она перешла на победный шепот, – а соберется она к семнадцатому числу, они приступят к дегустации. И еще он сказал, что две группы экспертов уже побывали в этом заведении и дали ему самую положительную оценку.

– Да ладно? – Борис уже понимал, что это правда, но не мог поверить своей удаче. Конечно, он знал, что ресторан его хорош. Конечно, понимал, что он – отменный повар и команда у него замечательная, но если он и мечтал о «Мишлене», то только в самых смелых и самых тайных своих мечтах.

– Быть того не может, – все-таки сказал он вслух.

– Еще как может! – весело рассмеялась Ирка. – Готовься к приему, Джейми![1]

– Значит, как только явится француз, быть на стреме.

– Не так все просто. Клиентка сказала, что он прекрасно говорит по-русски и внешность у него, к сожалению, ничем не примечательна. Ни тебе шрама через все лицо, ни горба, ни родинки на носу…

– Может, он хотя бы хромает? – не удержался от иронии Борис.

– Ой, вот этого она не сказала. Они же сидели.

Иришка засмеялась и добавила:

– Ладно, не дрейфь. Даже если бы не эта случайность, твоя звезда, Борька, тебя бы нашла.

– Спасибо.

– А, не за что. Ладно, не дергайся, все будет хорошо. Пойду, а то твой дружок уже страшные рожи корчит. Не может и десяти минут один с охломонами побыть.

Ирка отключилась, а Борис, простояв несколько секунд в полном оцепенении, немного отошел и закричал на всю квартиру:

– Машка!

– Чего ты? – Жена с недовольным видом высунулась из ванной. Она не любила панибратства даже во внутрисемейных отношениях. Вот Манюня – это другое дело. А «Машка»: «Ну что это такое? Кошка какая-то…»

– Слушай, Ирка звонила, такое сказала… – Борис даже стал похожим на Иришку: интригующий голос, таинственный вид.

– Борь, – так Манюня обращалась к мужу, будучи в крайней степени нервного напряжения, – ну что такого могла сказать Ира? Я, между прочим, собираюсь. Рискую забыть что-нибудь важное, а тут ты со своим криком!

Жена закрыла дверь, из-за которой тут же послышались хлопки ящиков – Манюня собирала косметику.

– Черт! – послышалось через несколько секунд ее отчаянное восклицание. – Я так и знала!

Забывший обиду Борис тут же заглянул в ванную:

– Что стряслось?

– Желатина мало.

– Давай схожу куплю.

– Сходишь? – Манюня игриво сморщила нос, обвила шею мужа тонкими руками, шепнула в ухо:

– Борюня, ты золото!

И Борюня отправился за желатином, которым синхронистки обрабатывают волосы, чтобы прическа в воде выглядела идеально гладкой. Когда он вернулся, чемодан был уже собран, а осознавшая свою резкость Манюня пребывала в благодушном состоянии духа.

– Так что такого интересного сообщила Ирина? – поинтересовалась она, сунув желатин в косметичку.

– Она…

– Только рассказывай быстрей, а то мне на самолет в пять утра вставать.

Борис мысленно выругался, потом так же про себя тяжело вздохнул, снова выругался и произнес очень спокойным тоном:

– Знаешь, ты лучше поспи. Я потом как-нибудь расскажу.

– Как это – спать? А любовь?

– Я что-то устал, Манюнь.

– Как хочешь. – Жена обиженно надула губки и предупредила: – Я уезжаю на две недели.

– Я помню.

Борис лег в кровать и отвернулся от жены.

Утром Манюня уехала, а Бориса подхватил вихрь подготовки к визиту важных гостей. Было не до раздумий об отсутствии душевной близости с женой. Если такие мысли все-таки мелькали, он отгонял их, объясняя все Манюниным возрастом. Он даже решил, что слишком многого от нее хочет и зря выражает недовольство. Разве они плохо живут? Да замечательно! Не собачатся, ладят прекрасно. И телик смотрят, и в кино ходят, и даже в театры, случается. Да и с сексом, за исключением последнего раза, у них все в порядке. Еще бы – посмотрел бы Борис на того мужчину, который в его возрасте отказался бы лечь в постель с такой девушкой, как Маня. Нет, в физическом плане жена его привлекала так же сильно. И что на него нашло в прошлый раз, в самом-то деле?! Человек готовится к чемпионату, а он лезет со своими проблемами. Потом, значит, потом…

Но времени для «потом» у Манюни все не находилось.

Не нашлось и сегодня. И Борис впервые за три года брака наконец ясно ответил себе на вопрос, как чувствует себя в семейной жизни со своей женой.

Он чувствовал себя бесконечно одиноким.

Борис надел элегантное пальто, брызнул на шею любимый парфюм от Кристиана Диора и отправился навстречу своей звезде.

5

Вика приехала в офис в паршивом настроении. Причин для этого было достаточно. Во-первых, Сергей всю неделю упорно не желал выходить на связь, словно специально заставлял жену чувствовать то, что чувствовал он, когда она не отвечала на его звонки. Хотя если бы знал, зачем она звонит, то наверняка ответил бы. Вика могла бы отправить сообщение, но этот способ связи она всегда терпеть не могла. В конце концов она не выдержала, позвонила с Лялькиного мобильного и с ходу сообщила:

– Я звонила только для того, чтобы сказать, что квартира куплена во время брака и ты имеешь полное право…

– Мне ничего от тебя не надо, – ответил муж и отсоединился.

Это было и благородно, и одновременно почему-то очень унизительно.

Вика теперь не имела ни малейшего повода к нему придраться или оправдать его уход хоть какой-то долей меркантильности. Разговор случился вчерашним вечером, и после него Вика два часа просидела в ванне, пытаясь заплакать, но глаза оставались сухими, а мысли злыми. «Не нравятся ему, видите ли, самодостаточные женщины! Ему подавай серую мышь, которая смотрит в рот и лебезит, и в глаза заглядывает, и говорит с придыханием: «Конечно, дорогой. Как скажешь, милый». Тьфу, противно даже». И хотя она понятия не имела, как выглядит новая избранница мужа (она запретила дочери об этом рассказывать, хоть ее и распирало от любопытства), ей было приятно считать эту неизвестную девушку особой малоприметной и не выдерживающей никакого сравнения с ней – Викторией Струновой.

В общем-то у Вики были все основания утешать себя подобным образом. К сорока годам она могла дать фору любой двадцатипятилетней красотке. А если к ухоженному лицу и стройной фигуре прилагается еще и острый ум, и чувство юмора – то что еще мужчине надо, непонятно! Если слепое обожание и пренебрежение ради него важными рабочими моментами, то ей с таким мужчиной не по пути. Так что, по большому счету, Сергей принял правильное решение. И спасибо ему за это. Но Вика тут же одергивала сама себя: «Вот еще! Благодарить его, что ли? Этого еще не хватало! Может, еще и ножкой шаркнуть? Сволочь он! Вот и все! Она, между прочим, ему не изменяла, шашней на стороне не заводила, так что сомнений в том, кто виноват в очередном ее семейном крахе, быть не может…»

В полном соответствии с мыслями о прошлых неудавшихся попытках создать семью, утром на пороге нарисовался Лялькин папаша и стал второй причиной отвратительного Викиного настроения. Всегда неприятно смотреть на то, как человек, когда-то бывший на коне и считавший себя баловнем судьбы, унижается, клянчит и к тому же врет. А Лаврик, лет десять назад именовавшийся исключительно Лавром Петровичем, именно так себя и вел на нескольких последних встречах, потому и был переименован в Лаврика. Причем встречался он именно с Викой, предварительно выжидая, когда Лялька уйдет из дома. Естественно, он не хотел показываться дочери в таком виде! И вот за это Вика была ему даже благодарна. Уж лучше пусть считает, что папочка очень сильно занят, чем видит перед собой практически бомжа. Звонит по телефону, врет, что живет во Флориде, обещает свозить в Диснейленд – и нормально. Лялька, конечно, мечтает о поездке, но в данном случае лучше мечтать, чем видеть правду. А в Диснейленд ее и Вика отправить может. А там – «Ах, какая жалость!» – у папочки как раз случится внеплановая командировка, аккурат во время дочкиного визита. Он же у нас крупный банкир, финансовый воротила, дела, дела. Отложить нельзя. Лялька к этому привыкшая. У нее и мама такая же. Это она переживет. А переживет ли бомжа – еще неизвестно. Она с ним по скайпу общается – на заднем фоне меняются картинки: Лаврик то океан за собой повесит, то камин, то дешевую репродукцию Ван Гога («Гляди, доча, что я вчера на «Сотбисе» отхватил! Тебе в наследство достанется»). Вот такая вот красивая сказка. Конечно, в будущем, и даже, наверное, в ближайшем, придется открыть Ляльке правду, но только не сейчас, не в этом сумасшедшем пубертате! Ходит себе человек в школу, не догадывается ни о чем, вот и прекрасно…

Стоило сегодня Ляльке отправиться за знаниями, Лаврик не заставил себя ждать. С порога предъявил Вике просящий взгляд и жалостливую улыбку. Она к долгим разговорам расположена не была. Пустила бывшего мужа на коврик в коридоре и гаркнула:

– Только не трогай ничего! Денег дать?

– Викусь, поверь, я…

Она только рукой махнула, полезла за кошельком.

В такие моменты ей всегда вспоминалась сцена из культового фильма «Москва слезам не верит», где бывший муж клянчит деньги у героини Ирины Муравьевой. Сама Вика признавала себя похожей на этот персонаж. Она тоже хотела всего и сразу, и использовала любую возможность, чтобы добиться желаемого. Лаврик был одной из таких возможностей, и она им беззастенчиво воспользовалась. Хотя, надо отдать ему должное, он тоже получил от нее все, что хотел, и даже больше (Ляльку, например). А что у них не сложилось – Вика тут ни при чем. Да и к последующему краху его многочисленных бизнесов она никакого отношения не имела, так что могла бы и не давать ему денег, а послать куда подальше. Но все-таки, в отличие от Людмилы из фильма, она работала не в химчистке, и рубли у нее были не последние. И каждый раз почему-то думалось: «Вот не дам, а он пойдет и повесится». Поэтому и давала без лишних вопросов, и очень быстро, чтобы он, не дай бог, не стал задерживаться и унижаться еще больше и рассказывать о том, как дошел до такой жизни. А главное – не начинал бы делиться новыми потрясающими идеями о создании очередного беспроигрышного проекта.

Лаврик относился к породе не слишком умных авантюристов, которым один раз в жизни крупно повезло, но удержать это везение ума и хитрости не хватило. Двадцать лет назад Лаврик был обладателем огромного состояния, в лихие девяностые многие обогащались с такой же огромной скоростью, с какой другие оставались ни с чем. У Лаврика был парк дорогих иномарок, пятикомнатная квартира в центре Москвы и огромная вилла в Италии. На эту самую виллу (от греха подальше) он и отправил Вику, беременную Лялькой. Вика ничего не имела против такого решения, ни секунды не сомневаясь в том, что мера эта временная. Ребенок родится в хорошем климате, подрастет, окрепнет и вернется с мамочкой к папе под крылышко. О том, чтобы похоронить себя в райском уголке, Вика и не помышляла. Ей нужна была деятельность, и знание языка тогда ей очень помогло.

Сначала о работе она и не думала. Маленькая Лялька даже при наличии няни занимала все свободное время и мысли. Но постепенно Вика вынырнула из тумана, который часто накрывает женщину после родов, и обнаружила, что детская ее ребенка оформлена в совершенно ужасном стиле: рюши и бантики были не только на занавесках и постельном белье, но и на мебели, и даже на стенах.

– Это отвратительно! – безапелляционно заявила Вика нагрянувшему на выходные мужу. – Кого мы здесь, – она отодрала один из бантов от стены, – вырастим?

– Принцессу! – Лавр состроил козу лежащему в люльке младенцу.

– Ну уж нет! Я собираюсь вырастить человека, а не капризную неврастеничку, считающую, что весь мир ей обязан.

– Бантики этому очень мешают? – изумился Лавр.

– Вот именно. – Вика энергично кивнула и добавила тоном, не терпящим возражений: – Я хочу тут все переделать.

– Делай все, что хочешь, – ответил Лавр, не подозревая, что своими словами выдал жене карт-бланш на переделку не только детской, но и всего дома. Все, значит, все, и какие тут могут быть недоразумения?

Вика развернулась не на шутку. Она не была похожа на других русских, наводнивших средиземноморские берега в начале девяностых. Она не отдавала все на откуп дизайнеру и не просила в магазинах продать ей самое шикарное и дорогое, а когда с ней пытались поступать именно таким образом, обрубала подобные начинания на своем великолепном итальянском. Вика знала, чего она хочет, и для достижения цели не жалела ни сил, ни времени. Она часами рассматривала каталоги, неделями просила салоны просчитать разные варианты оформления и могла отказаться от любого из них лишь из-за того, что понравившаяся и уже приобретенная ваза «не смотрелась бы в будущем интерьере». В конце концов в курортной зоне не осталось ни одного салона, ни одного мебельного магазина, ни одной дизайн-студии, где не знали бы Вику и не пытались бы заманить ее к себе. Она была из тех дотошных покупателей, которые одновременно вызывают и очень сильное раздражение, и восхищение – и объемом своих знаний, и решимостью, и умением вести дела, и абсолютным пониманием того, что же она хочет получить в конечном итоге. Вика остановила свой выбор на двух мебельных салонах, одной студии света и маленькой частной лавочке по пошиву штор. В каждый из магазинов она принесла одинаковые, выполненные в цвете рисунки комнат дома, объявив, что желает получить только такой результат.

– Это по цвету, – дополнила она более чем выразительные эскизы. – А с фактурой будем разбираться. Что вы можете мне предложить?

– Синьора прекрасно рисует! – неизменно восхищались итальянцы ее дизайн-проектом.

Вика только улыбалась в ответ. Рисовала она действительно очень неплохо, просто делала это редко, да и повода воспользоваться своим навыком не находила. А тут появились и возможность, и необходимость. Однажды (в той самой частной лавочке штор) у нее даже поинтересовались, не художница ли она. Наверное, она могла бы ею стать, если бы природный талант, открытый бабушкиным другом, тоже травником, а к тому же неплохим пейзажистом – дедом Афанасием, получил бы свое развитие. Но без соответствующей огранки из алмаза редко когда может получиться настоящий бриллиант. Вот и Вика, никогда в жизни рисованию не учившаяся (за исключением пары уроков по перспективе и геометрии, полученных от того же Афанасия), способности свои в области живописи оценивала как весьма средние. Если человек способен в правильных пропорциях изобразить чертеж помещения и грамотно разместить на нем стол, стулья и технику – это еще не значит, что он художник. И если он обладает вкусом, который импонирует многим другим людям, то совсем необязательно записывать его в стилисты, или в модельеры, или в дизайнеры.

Так считала сама Вика.

Но окружавшие ее итальянцы, превратившиеся за время обустройства дома из поставщиков в хороших знакомых, явно считали по-другому. Побывав на новоселье, все как один выразили свое безграничное восхищение, но дальше других пошел все тот же хозяин небольшого портьерного ателье, попросивший Вику помочь в оформлении своей новой квартиры.

– Да ну что вы, Роберто?! – она даже засмеялась. – Если хотите, могу давать вам уроки русского. Можем даже собрать группу. Но дизайн… Я же не имею к этому никакого отношения. Я просто любитель.

– И прекрасно! – Экспрессивный итальянец схватил ее за руки, и Вика перехватила недовольный взгляд мужа, который приехал на праздник и был совершенно поражен увиденным. – В отличие от профессионалов у вас свежий, незашоренный взгляд. Это сразу же чувствуется в вашем доме. И я, я… Черт возьми, Виктория, я хочу такой же!

– Чего он хочет? – Подошедший Лавр испепелял итальянца взглядом.

– Он хочет, чтобы я оформила ему квартиру.

– И, наверное, заняла центральное место в оформленной спальне?

– Прекрати! Какие глупости! Вон у камина в синем платье его жена, а у бассейна играют две их дочери.

– Кому это когда мешало? Я тебя умоляю!

– Не суди по себе! – вспыхнула Вика, которая ни секунды не сомневалась в том, что Лавр в ее отсутствие ведет в Москве отнюдь не пуританский образ жизни. Нет, никаких прямых доказательств не было. Но домой он приходил поздно, а иногда и не приходил вовсе. Порой снимал трубку и разговаривал сухим, деловым тоном, позже извиняясь и отговариваясь каким-то деловым совещанием. А стоило ему приехать в Италию, как телефон начинал раскаляться от звонков, на которые он отвечал неохотно и всегда говорил, что занят и перезвонит позже. Отсоединившись, он тут же собирался на пробежку или на пляж, хотя до этого не дружил ни со спортом, ни с загаром. Вику, конечно, беспокоили небеспочвенные подозрения, но она не относилась к тем женщинам, которые в случившейся измене склонны винить исключительно мужей. Она смотрела на вещи трезво – уехала за тридевять земель от молодого мужа и ждала лебединой верности? Дура. Конечно, слово «уехала» можно было заменить и другим. «Спровадили» – подошло бы гораздо больше. Лавр вернуться не звал и даже начал обсуждать возможный Викин переезд из Италии в Англию, дабы Лялька получала хорошее образование. Вика ничего против качественного образования не имела, но переезжать в Англию не собиралась. Впрочем, с мужем она своих взглядов не обсуждала. Всему свое время. Он там, в Москве, занимался своими делами, а у нее были свои – и в огромном количестве.

После квартиры Роберто последовали квартиры и даже дома его друзей, потом пара магазинов попросили оформить витрины, и, наконец, хозяин нового небольшого отеля заказал Вике интерьер лобби-бара. В конце концов ее график оказался расписанным на год вперед, а собственный банковский счет – таким внушительным, что она даже растерялась от столь непривычной суммы денег, которой владела единолично. Вика наняла адвоката и объявила, что хочет: во-первых, развестись, а во-вторых, научиться распоряжаться деньгами. Через несколько месяцев она стала одновременно и свободной женщиной, и владелицей части акций одной из популярных курортных гостиниц. На причитающуюся от развода сумму (тут Лавр поступил благородно: доходов своих не спрятал и честно поделился всем, что нажил за годы брака) Вика приобрела акции еще нескольких отелей.

– Все, – объявил адвокат. – Теперь вы можете расслабиться и до конца жизни ничего не делать.

Наверное, если бы тогда она прислушалась к этим словам, то сегодня ее состояние было бы гораздо больше. Но Вика всегда любила рисковать, а потому падения в ее карьере были неизбежны. Да, она потеряла в деньгах, но ее профессиональную жизнь никак нельзя было назвать скучной. Вика и тогда выложила адвокату то, что думала:

– Да? Ничего не делать? В таком случае я очень скоро умру.

– Любите работать? – понимающе улыбнулся итальянец.

– Не люблю сидеть без дела.

– Тогда приобретите себе целиком отельчик и управ– ляйте им. Дело, конечно, рискованное, но интересное.

– Нет, рисовать без образования еще хоть как-то можно, а вот управлять…. Это не по мне. Я не ленинская кухарка.

– Что, простите? – Адвокат не был знаком с творчеством вождя мирового пролетариата и Викиной иронии не оценил.

– Ничего, это я о своем. Так вот, управлять отелем я не возьмусь, просто считать дивиденды тоже неинтересно.

– В таком случае стройте, – посоветовал адвокат.

– Строить? – Вику смелость подобного предложения и удивила, и обрадовала. И все же она ответила: – Но я не умею.

– Учитесь. – Адвокат, видимо, решил, что удачно пошутил с этой чокнутой русской, которая просто с жиру бесится: не желает довольствоваться солидным состоянием, а жаждет какой-то, непонятной настоящему итальянскому жителю небольшого курортного городка, бурной деятельности.

Жизнь в таких местах должна быть очень неспешной и излучать спокойствие, радушие и невозмутимость в любых обстоятельствах. Солнце светит, птички поют, и решение любой проблемы вполне может подождать – и до завтра, и до следующего месяца.

Но Вика ждать не собиралась, как и не собиралась иметь дело с местными умельцами. Ей вполне хватило этого общения во время обустройства дома, когда ни один заказ не пришел в срок, а на любое ее праведное возмущение итальянцы реагировали снисходительной улыбкой и кодовым словом:

– Завтра.

Завтра произносилось то же самое. Приходилось просто смириться и ждать, когда же это благословенное завтра наступит на самом деле. Вика в таких условиях сотрудничать и строить ничего не собиралась. Она прекрасно помнила, как удивляли и восхищали итальянских клиентов ее обязательность и пунктуальность, так что приоритеты в бизнесе она определила раз и навсегда. Итальянцы – милые люди, но в качестве партнеров хороши они исключительно в роли покупателей. Так что продавать она им будет, а строить предпочтет с кем-нибудь другим. С кем? На этот вопрос ответ был однозначен. Искать надо там, где есть деньги. А денег в конце девяностых хватало у российских олигархов. Как заставить их раскошелиться? Путей, возможно, было много. Но Вика не собиралась никого разводить – ни на деньги, ни на красивые глаза. А посему выбрала единственный оставшийся способ: учиться. Этому решению способствовал и Лялькин возраст. Ей исполнилось шесть, до школы оставался год, и надо было использовать это время для того, чтобы убрать итальянский акцент из ее речи и найти в московской столице приличную школу.

Вика нашла для Ляльки великолепную гимназию с двумя языками с первого класса. Первый – английский, второй, разумеется, итальянский (не пропадать же добру). А для себя – архитектурный институт (конечно, платное отделение, но она могла себе это позволить).

Она сделала хороший выбор и для себя, и для дочери. Хорошим ли он стал для их отношений – другой вопрос, но образование оказалось полезным и той, и другой.

Полезным оказался и развод. Вика любила свою независимость, деятельность и умение зарабатывать деньги. Всего этого пришлось бы лишиться, оставшись с Лавром. Лялька тоже не сильно страдала от того, что родители разошлись. Она с раннего детства привыкла редко видеть отца и не ждать от него душевного участия в своем воспитании. Но мужского внимания ей, конечно, не хватало. Потому она и тянулась к последующим Викиным ухажерам, а уж к последнему мужу, Сергею, – и подавно.

Но сделанного не воротишь. Вика привыкла выигрывать от разводов. Выигрывали ли мужья? Скорее всего, нет. Во всяком случае, ей хотелось так думать. А в случае с Лавром – даже и сомневаться не приходилось. Человек, превратившийся в Лаврика, ничего не мог дать, кроме ценного опыта, который и применить-то некуда. Разве что открыть организацию по бесплатным советам таким же, как он, не жениться на хищницах и охотницах за состоянием и не пускаться в сомнительные авантюры. А их в жизни Лаврика было немало. Распрощавшись с банковским бизнесом, он пробовал себя и в недвижимости, и в игорных делах, и в транспортировке грузов, но каждое новое дело приводило к потере очередного куска состояния и следующему за этим очередному разводу, а вместе с разводом наступало и новое прощание с квартирой, машиной и деньгами в банке. Конечно, все произошло не в один день. Но теперь Лаврик влачил жалкое состояние, наводнял воздух дурацкими идеями о суперуспешных интернет-магазинах, новых таблетках для похудения или гаджетах, откликающихся на зов хозяина.

Лаврик являл собой жалкое зрелище. Только жалела его одна Вика.

То ли потому, что их связывала Лялька (с другими супружницами он детей не нажил), то ли потому, что Вика оказалась лучше других. Во всяком случае, она никогда не забывала о том, что, не случись в ее жизни Лаврика с его итальянской виллой, не случилось бы и всего остального. Но тем не менее каждая встреча с ним портила ей настроение. Лаврик был живым доказательством того, насколько непостоянна удача и изменчив успех.

Сегодня эти мысли одолевали Вику особенно сильно и служили третьей причиной для безудержного расстройства. Прошла целая неделя после последних переговоров, а потенциальные инвесторы все еще тянули время и не спешили с окончательным решением. И чем больше времени проходило, тем большей становилась вероятность того, что решение это окажется отрицательным. И это расстраивало Вику гораздо больше предстоящего развода и судьбы бедного Лаврика. Возможность потерять этот проект ее угнетала, выбивала из колеи и не давала заниматься никакими другими текущими делами. А их было предостаточно.

Стоило Вике войти в приемную, Лена поприветствовала ее потоком информации:

– Доброе утро, Виктория Сергеевна. Через час приедет Бадалян, потом – Степченко просится в отпуск за свой счет… Звонили итальянцы, на сицилийском объекте какие-то недоразумения… В час вас ждут в мэрии. Можно мне в обед сходить в парикмахерскую?

Вика ответила такой же скороговоркой:

– Бадаляна приводи, как приедет. Сейчас пригласи Степченко. – Она взглянула в протянутое ей секретарем заявление. – Что еще за семейные обстоятельства посреди года? Почему ты в который раз, вместо того, чтобы сообщать, какие конкретно недоразумения имеют место, говоришь о «каких-то»? В мэрию не пойду, сто раз говорила, что не собираюсь баллотироваться в Думу. Про цирюльника подумаю.

– У Степченко жена должна родить. У нее какой-то предродовой психоз, боится дома одна сидеть. О недоразумениях итальянцы только с вами желают общаться. Мэр будет очень недоволен. Ему нужны в команде сильные женщины. А в парикмахерскую, Виктория Сергеевна, мне очень надо, у меня свидание.

Последняя фраза вызвала у Вики раздражение. «Дуреха все-таки эта Ленка. Нашла перед кем хвастаться удачной личной жизнью!» Она распахнула дверь кабинета и, прежде чем захлопнуть ее за собой, отчеканила:

– Жене пусть наймет сиделку. С итальянцами соединяй немедленно. Мэр – не твое дело. А думать на работе надо о работе, а не о вечерних гулянках.

Вика грохнула дверью, не сомневаясь в том, что Лена за своим столом надула губки и чуть слышно прошептала: «Стерва».

Ну и пусть так. Все одно она права по всем пунк-там. Если бы Вика позволяла себе расслабляться на работе (бегать по салонам или исполнять прихоти беременных), все бы давно оказались на бирже труда – и Лена, и Степченко, и даже итальянцы.

Следующие двадцать минут она выслушивала стоны тех самых сицилийских заказчиков в лице представителя местных акционеров будущего отеля, который стрекотал в трубку гневными претензиями о том, что парковка сделана на десять машино-мест меньше, чем было запланировано, номерной фонд не соответствует проекту, и вообще, «Так работать нельзя!».

Вика спокойно уверяла беснующегося островитянина в том, что все будет хорошо. Ее целью было удовлетворить интересы обеих сторон. Сделать это было не всегда легко. Российским инвесторам была необходима хорошая прибыль, и как можно быстрее, а итальянцы зачастую не желали участвовать в стандартных проектах. Хотели больше люксовых номеров, огромные паркинги и особенную территорию. Вот и приходилось Вике играть на два фронта. По эскизам и документам она старалась угодить итальянской стороне, а реальный проект в итоге соответствовал интересам стороны российской. Конечно, шишки летели на ее голову. Если бы можно было в ее бизнесе обойтись без местных, она, наверное, так и поступала бы, но, как водится, своим гораздо легче решать бюрократические вопросы и улаживать дела с чиновниками, которые в любой стране – не самые желанные люди для общения. С этой точки зрения сотрудничество с итальянцами было необходимым, и из-за этой необходимости Вике уже не раз грозили бешеными неустойками, разрывом контракта и прочими карами, но она не боялась, понимая, что дальше визгов и выпученных глаз итальянцы не двинутся. Отель почти готов к открытию, деньги вбуханы огроменные, и, естественно, хочется не только вернуть потраченное, но и заработать. А перспективы хорошего заработка Вика рисовать умела и делала это так искусно, что в конце концов на попятную шли все партнеры, без исключения. Сегодняшний тоже таковым не стал. Выслушал спокойные доводы о том, что стандартные семейные номера и полулюксы приносят гораздо большую прибыль, чем то и дело простаивающие суперлюксы. Согласился с тем, что дополнительный ресторан, возможно, опция гораздо более выигрышная, чем десять парковочных мест.

– Если мы представим отменную итальянскую кухню, то, поверьте, люди найдут, где припарковаться, – снабдила Вика свои увещевания окончательным отменным аргументом, и итальянцу не оставалось ничего другого, как только, чертыхнувшись и обругав «этих ушлых русских», бросить трубку, буркнув напоследок, что они согласны с произведенными изменениями.

Финансовому директору Степченко Вика пообещала одну неделю отпуска, но лишь после родов «ужасно страдающей супруги». Потом она подписала несколько приказов, проверила чертежи проекта на Капри, вдрызг разругалась с начальником архитектурного бюро, которое задерживало эскизы отеля в Венеции, и несколько раз спросила по селектору у Лены, не поступала ли информация от новых инвесторов.

Сардинский проект, который теперь занимал все ее мысли, Вика вынашивала давно. Он был тем детищем, появления которого очень ждешь и постоянно откладываешь из-за того, что хочешь вложить в это событие какой-то особенный смысл, который и сам затрудняешься выразить. Но при этом точно знаешь, что детище твое должно стать абсолютно грандиозным, потому что только таким образом ты сможешь получить удовлетворение от задуманного.

Вика решилась год назад, но не стала делиться идеями ни с одним из имеющихся партнеров. Так же, как матери новорожденного хочется покупать новые вещи для своего малыша, так и ее не отпускало желание сотворить что-то, что она еще никогда не делала, и привлечь к этому тех, с кем никогда не работала. Во-первых, ее воображение требовало больших инвестиций, которые прежние партнеры могли просто не потянуть. А во-вторых, сотрудничество с известными спонсорами позволяло ей сделать следующий серьезный шаг по карьерной лестнице – уже не российского, а мирового масштаба. Такой, что, возможно, ее не просто будут звать баллотироваться в депутаты Московской думы, а еще и вручат орден «За заслуги перед Итальянской Республикой», присвоив звание кавалера, хотя она была по всем статьям «дама». Существовало еще и «в-третьих»: Вика собиралась исполнить заветную мечту, а к исполнению таких желаний, по ее глубокому убеждению, надо было подходить ответственно.

Она как раз размышляла над тем, сколько дней еще надо выдержать паузу, прежде чем решиться самой побеспокоить участников того самого важного совещания недельной давности, когда Лена по селектору сообщила:

– Звонил Бадалян, сказал, что задержится минут на двадцать.

– Наглец! – Вика терпеть не могла, когда люди не только понимают свою значимость, но и беззастенчиво ею пользуются, демонстрируя отсутствие и культуры, и делового этикета.

– И из мэрии тоже. Сильно ругались.

Селектор помолчал немного, потом добавил нерешительно:

– Виктория Сергеевна, а может, все-таки сходить? Вам же все равно теперь спешить некуда.

Вика задохнулась от возмущения. Не хватало еще, чтобы какая-то профурсетка занималась устройством ее личной жизни, да еще жалела и заявляла буквально открытым текстом: «Несчастная ты баба. Никто тебя не ждет. Никому ты не нужна».

Вот в первый и последний раз была тогда Лена на приеме! Больше в своей фирме никогда и ни за что не станет Вика устраивать никаких приемов. В ресторан – и точка. А туда будут допускаться только начальники отделов. Они, слава богу, в основном мужчины и уж, наверное, не станут трепаться о том, кто из приглашенных какие глазки строил их начальнице. Подумать только! Мало того что заметила, как один из помощников мэра буквально не отлипал от Вики, так теперь еще и в этом сознается и даже дает советы принять ухаживания. Вот нахалка!

Вика мрачно выдохнула в микрофон:

– Да иди ты! В парикмахерскую.

– Как? – не поверила секретарь своему счастью. – Уже? Сейчас можно?

– Можно, – выдавила из себя Вика.

Уж лучше убрать сейчас с глаз противную девчонку от греха подальше. А иначе – как войдет со своим кофе, так и начнет стрелять глазками и прикидывать: ограничиваются ли отношения начальницы и Карена Бадаляна деловым характером или все-таки нет?

Это «или все-таки нет» Лены не касалось абсолютно. Было когда-то, но прошло давно. И хотя Карен постоянно намекал на то, что не прочь возобновить их встречи не только за столом, но и на кушетке, Вика оставалась к намекам равнодушной. Во-первых, она была замужем, а во-вторых…

Хотя первое уже перечеркивало все остальные пункты.

Карен огорошил с ходу.

– Ты, говорят, разводишься, – игриво усмехнулся он, церемонно прикасаясь губами к Викиной руке.

– Кто говорит? – опешила она от неожиданности.

– Теряешь хватку.

– Черт! – Вика поморщилась. Оказывается, адвокатов надо заводить таких, в число клиентов которых не входит ни один знакомый. – Развожусь, но это не имеет отношения к нашей встрече.

– Я знаю, и мне очень жаль.

– Жалеть будешь после. У меня мало времени. Что стряслось?

– Да, в общем, все в порядке. Дела идут, контора пишет. Жаль, что без тебя.

Вика пропустила намек мимо ушей. Карен был ей давно не интересен ни как любовник, ни как деловой партнер. Когда-то бизнес не мог обойтись без людей, имеющих связи и прикрывающих тебя и от органов, и от бандитов. Но Вика давно перешла на другой уровень, и интерес Карена был ей скорее неприятен, чем лестен.

Бадалян усмехнулся, заметив ее равнодушие.

– Деловая ты стала, Вичка, сухая, строгая.

Вика поморщилась. Никто, кроме Карена, не позволял себе так ее называть. Откликнулась:

– Не до сантиментов. Так что тебе надо?

– Граммов десять твоего зелья.

– Ноги? Руки? Голова?

– Спина. Знаешь ведь – вся жизнь на пятой точке, вот и шалит позвоночник.

– Спортом надо заниматься.

Вика встала, подошла к несгораемому шкафу, достала оттуда небольшую банку, отсыпала немного содержимого в маленький пакет, бросила Карену:

– Держи и проваливай. Правда дел по горло.

– Ох, и грубая ты стала, Виктория Сергеевна. Не боишься, что трепану где не надо?

– О чем? – Вика недоуменно вскинула брови. – О разводе?

– Нет, конечно!

Карен мотнул головой на пакетик и ехидно промурлыкал:

– Вот умора-то будет, если узнают, что глава такой мощной компании, всегда собранная, прямая и жутко важная Виктория Струнова – законченная наркоманка.

Вика побагровела, сжала кулаки и прошипела:

– Исчезни!

– Слушаю и повинуюсь! – И Бадалян испарился на ближайшие пару месяцев.

Вика медленно разжала кулаки и со злостью процедила в сторону захлопнувшейся двери:

– Идиот!

Надо заканчивать с этой ерундовой благотворительностью. Конечно, Карен – придурок и не видит дальше своего носа, но, кто знает, сколько еще таких страждущих, которым Вика помогает от чистого сердца, думают о ней черт-те что. Вика покачала головой, опустилась в кресло и сказала с беззлобной грустью:

– Это я – идиотка.

6

В ресторане дым стоял коромыслом. Несмотря на нервозную обстановку, Борис любил такие дни, когда на кухне, с одной стороны, царил полный хаос, а с другой – создавалось ощущение полного единения всего персонала, занятого одним общим делом под названием «кулинария».

Борис замер в дверях, пока никто не заметил его появления. Он с каким-то нежным, почти любовным наслаждением наблюдал за работой сотрудников.

Вот Олег Привалов – новенький, но уже доказавший свою незаменимость в команде. Он не претендовал на то, чтобы в будущем дорасти до шефа, не изобретал фирменных рецептов и не тратил время на опыты с созданием самого вкусного варианта гуакамоле. Но Олег обладал другими, весьма ценными качествами для повара ресторана, в котором никогда не наблюдается недостатка клиентов. Он готовил очень быстро и никогда ничего не пересаливал, не пережаривал и не портил. Блюда в его исполнении нравились всем без исключения, и хотя были просты и незатейливы, пользовались спросом у посетителей. Ну а когда собирался банкет, Привалов из незаменимого превращался в бесценного повара, успевавшего без опоздания выполнять целую гору заказов.

В левом углу неторопливо помешивал пасту в кастрюле Альберто Тоцци – единственный непрофессионал в команде, никогда не учившийся кулинарному искусству. До того как попасть к Борису, он жил в Москве уже лет пять со своей женой-шведкой, работавшей в столице во всемирно известном концерне по производству мебели. Альберто же, как ни странно, долгое время довольствовался ролью домохозяина. Но дети выросли, и деятельный итальянец заскучал. В один прекрасный день он явился к Борису, громогласно заявив, что хоть он и простой итальянский кабальеро, но отварить пасту так, как это делает он, не сумеет ни один шеф-повар мира. Борис выдал ему кастрюлю, и через пятнадцать минут Альберто из безработного чужеземца превратился в едва ли не самого ценного человека на кухне модного московского ресторана.

Лерочка Блинова. Борис остановил взгляд на немолодой женщине внушительных размеров, колдующей у плиты в дальнем правом углу. Лерочкой он, конечно, позволял себе называть эту величавую женщину исключительно про себя, выражая таким образом свое хорошее к ней отношение. В лицо же и даже за глаза в разговоре с кем-то называл только Валерией Петровной, и делал это с подчеркнутым уважением. Не уважать Лерочку было совершенно невозможно. И дело было не только в том, что никто не мог сравниться с ней в искусстве бланшировки овощей, тушения кролика и запекания утки в брусничном соусе. Уважение вызывали ее несгибаемый характер и умение отстаивать свою точку зрения. Борис неоднократно становился свидетелем пикантных диалогов между ней и старшим смены.

– Я бы на вашем месте, – уверенно говорил Костя Лытко (обладатель целой кучи сертификатов и наград победителя всевозможных кулинарных конкурсов, один из лучших поваров «Ла Виньи»), – дорогая Валерия Петровна, добавил бы в эту курочку немного специй.

– А я бы на вашем месте, Константин, – тут же парировала Блинова, – занималась бы своим мясом и не лезла со своими указаниями к моей курице.

Лытко вспыхивал, но уровень культуры не позволял ему пускаться в дальнейшие пререкания с женщиной, возраст которой к тому же был гораздо более почтенным, чем его собственный. А Блинова, заметив мрачное настроение начальника, предлагала:

– Наши заказы за один стол идут, кажется? Давайте попросим Ванюшу узнать, что клиентам понравится больше.

Костя, конечно, соглашался, представляя, как удачно и без усилий заткнет за пояс мадам Блинову. Но через пятнадцать минут официант Ванюша докладывал о том, что «мясо выше всяких похвал, а курочка – просто божественна!». Вот и получалось, что права Валерия Петровна: она была хороша на своем месте ничуть не меньше, чем Лытко – на своем.

Старшему другой смены, Денису Аверьянову, Блинова тоже не давала спуску. Однажды, в особо горячее для кухни обеденное время, Денис позволил себе на пару минут отлучиться. Конечно, никто его не спрашивал, куда и зачем, но и без вопросов было понятно, что убежал он в очередной раз полюбоваться хорошенькой девушкой, которая приходила к ним обедать несколько раз в неделю. Денис уже успел узнать, что зовут ее Катя, работает она в соседнем офисе страховым агентом, а живет уже пару лет с молодым человеком Колей, любит его «очень-очень сильно» и мечтает выйти за него замуж. В общем, шансов у Дениса было совсем немного, но случая взглянуть на предмет своего обожания он не упускал. Не упустил и в тот день, хотя на кухне была запарка. Вернувшись из зала, он сразу набросился на поваров, которые задерживали заказы:

– Вы готовите или ворон считаете, черт побери?! Будем рассусоливать – клиент к соседям уйдет бизнес-ланчи жрать за полчаса. Время – деньги – это новость для вас, что ли? Или без хорошей трепки вы шевелиться не можете?!

Неудовлетворенный в своей страсти Аверьянов орал как сумасшедший, и ошарашенные его напором коллеги вообще перестали двигаться. И только невозмутимая Валерия Петровна продолжала помешивать соус бешамель в кастрюле, не меняя скорости вращения своей руки. Так же неторопливо и негромко она сказала:

– Нам, Денис, не помешала бы помощь, а не трепка.

– Что вы имеете в виду? – не понял Аверьянов, и Блинова тут же разжевала смысл своих слов:

– Я имею в виду, уважаемый Денис Сергеевич, что если бы вы не тратили рабочее время на удовлетворение личных интересов, то за две минуты своего отнюдь не вынужденного отсутствия вы бы успели принять участие в исполнении заказов примерно на три стола. И не было бы никаких задержек. А без ваших опытных рук, – смягчила она удар, – само собой все летит к чертям собачьим.

– Извините! – неожиданно для самого себя буркнул Денис Сергеевич, и это было все, чем он сумел ответить на пассаж своей подчиненной.

Валерия Петровна обладала обостренным чувством справедливости и подавала его в таком искусном соусе из юмора, граничащего с нахальством, что ни у кого не оставалось ни малейшей охоты вступать с ней в пререкания. К тому же и женщиной она была весьма пикантной – из разряда тех ярких, довольно больших женщин, которым необычайно идет полнота и которые умеют грамотно сочетать ее с крупными украшениями и стильными нарядами. Ну и поваром она была замечательным. Других Борис на кухне и не держал.

– А вот и шеф! – обрадованно поприветствовала Бориса Валерия Петровна из своего угла. Бывает же такое: дальше всех стояла, а первой заметила. Все-то у нее получается: и своим делом заниматься, и вокруг глазками стрелять. Вот что значит – женщина! Мужики все, как один, уткнулись в свои сковороды и кастрюли и колдуют над ними, не видя ничего вокруг, а Блинова успевает все и даже больше.

– Общий привет, – кивнул Борис, немного жалея, что не удалось обсудить самому с собой остальной персонал. А ведь еще десять человек заняты на кухне. Эти, конечно, уже рангом помельче – начинающие повара и ассистенты, но толк выйдет из каждого. Бестолковые у Бориса не задерживались. Вернее, они редко к нему попадали. Борис был не просто коммерсантом, не просто владельцем. В первую очередь он оставался поваром, и хотя переложил практически все кулинарные обязанности на старших смены, не утратил способности с первого взгляда определять: хороший перед ним мастер или так себе.

Хорошие мастера разом обернулись к начальнику, и понеслось:

– Гости сегодня будут?

– Ожидаются, Борис Антонович?

– У меня поджилки трясутся… Это ведь такой почет, если «Мишлен» дадут!

– Нам бы лучше зарплату прибавили, а не звездочку. – Это, конечно, Блинова.

Борис тут же прореагировал:

– Зарплату не обещаю, и так не обижены, а за премией не заржавеет.

– Так придут дегустаторы? – Старшим сегодня работал Лытко.

– Надеюсь. Еще одного дня напряжения я просто не выдержу. Дайте-ка мне что-нибудь приготовить. Отвлекусь.

Борис надел колпак и халат.

Следующие три часа он не отходил от плиты. Время от времени к нему подбегали официанты и с выпученными глазами докладывали, что вот сейчас за такой-то столик точно пришли «оценщики», и Борис выходил в зал, чтобы из-за портьеры поглядеть на лица этих людей. Однозначных выводов сделать не получалось. Кто-то оставался совершенно равнодушным к еде, сосредоточившись на застольной беседе, кто-то улыбался и смаковал, громко отмечая изумительный вкус блюд, кто-то требовал подогреть, дожарить или убрать из салата не указанные в меню кедровые орехи (черт побери Лытко с его экспериментами!). Но определить – были ли среди этих клиентов именно те, кого они ждали больше других, Борис, как ни старался, не мог.

К четырем часам дня его волнение достигло предела, и он понял, что дальнейшим своим пребыванием на кухне только все испортит.

– Пойду, пожалуй, – объявил он, жестом подзывая ассистента к своему участку.

– Как это? – хором выдохнули подчиненные, а Блинова уточнила:

– А десерты?

Все знали, что в особенных случаях начальник всегда готовит десерты сам, и никогда с ним не спорили, потому что затмить его, как ни старались, не могли.

– Как вы это делаете? – не раз интересовались коллеги, а Борис всегда отвечал правду:

– Все дело в секретном ингредиенте.

Смотревшие «Кунг-Фу Панду» усмехались и говорили, что подобный ответ означает одно: никакого секретного ингредиента нет. Борис не спорил. Не хотят верить – и не надо. Все равно он никогда им не откроет своей тайны, потому что дал слово, а держать свое слово он умел.

– Десерты готовы.

Борис с торжествующим видом открыл самый дальний холодильник. Все полки были забиты итальянскими сладостями, над которыми он вчера трудился полночи. И правильно сделал. Как чувствовал, что сегодня нервишки расшалятся. Жаль, что тогда, много лет назад, вместе с этим секретным ингредиентом он не выпытал себе и рецепт от волнения. Он вообще много рецептов тогда упустил. Надо было брать и от хандры, и от ревности, и от неправильного выбора спутницы жизни…

Борис вышел из ресторана и направился к кинотеатру, размышляя о том, что он уже прямо признается себе: женитьба на Манюне была ошибкой. Кинотеатр – правильная идея. Хорошее кино хотя бы на два часа освободит его от любых мыслей, кроме захватывающего сюжета. И еще можно будет с чистой совестью наконец отключить телефон, потому что Родненький своими звонками и вопросами довел его уже до белого каления. Стоило об этом подумать, телефон заверещал снова.

– Ну что? Как у тебя? Есть новости? – возбужденно заорал Генка.

– Ты меня достал, Родной! Я же три раза сказал, что понятия не имею. Может, приходили, а может, и нет. Они не представляются, и на мордах у них не написано.

– Но у тебя же могут быть предположения, – игриво протянул Генка.

– Да нет у меня никаких предположений. Отстань, Ген!

– Я же за тебя волнуюсь, – обиделся друг.

– Это очень приятно, но своими волнениями ты загонишь за Можай свой бизнес.

– Да ладно… Мы сидим, а денежки идут. А ты, кстати, чем занимаешься? Пыхтишь в трубку, и шум какой-то уличный доносится.

– А я в кино иду.

Пауза была многозначительной, потом трубка разразилась гневной тирадой:

– Ты че, Борян, сбрендил совсем? У тебя судьба решается, а ты свинтить решил? Ты ваще соображаешь, что творишь? А десерты? Ими кто комиссию поражать будет?

Генка снизил голос до шепота:

– Или ты открыл своим поварчатам свою великую тайну?

– Ничего я не открыл. Ген, все в порядке. Успокойся, пожалуйста, а то ты своими звонками меня только будоражишь еще больше.

– Скажите пожалуйста! Будоражу я его. Что-то незаметно. По-моему, только абсолютно спокойная личность может в такой ситуации бросить свое детище на произвол судьбы. О чем ты вообще думаешь?

Борис не соврал, ответил:

– О том, что твоя Иришка ошиблась.

– Не понял, – опешил Генка. – Они что, не приходили, да? Ты решил, что они не придут? Да глупости какие-то! Может, они поужинать решили, а не пообедать. Откуда тебе известны их планы? И ничего Ирка не ошиблась, она все точно запомнила.

– Родненький, уймись, я вовсе не о комиссии.

– Нет? – окончательно растерялся Родненький. – А о чем?

– Да так. О своем.

Ну не говорить же сейчас про Манюню…

– Слушай, я уже к кассе подошел, тут кино через три минуты начинается, – соврал Борис, даже не взглянув на афишу, – хочу успеть.

– Давай-давай, придурок! Ломай свою судьбу! – расщедрился Генка на искреннее пожелание и бросил трубку.

Борис без всякого сожаления отключил телефон. Делиться наболевшим не хотелось ни с кем, да и не с кем было. С родителями, которые в Манюне души не чают и каждый раз говорят о том, как же повезло их сыну с такой замечательной женой? С Генкой, который все еще продолжает писаться кипятком от счастья из-за того, что так удачно устроил личную жизнь друга? С коллегами, которым нет да и не должно быть никакого дела до личной жизни своего начальника? Хотя Валерия Петровна его определенно поняла бы и, наверное, со свойственной ей прямотой посоветовала бы «послать свою синхронисточку куда подальше».

Борис наконец посмотрел на афишу. Два ужастика, мультфильм, триллер, разрекламированная наша комедия и какая-то документалистика про дельфинов. В общем, ничего настолько захватывающего, что могло бы гарантированно помочь ему отвлечься. Борис выбрал комедию с надеждой хоть немного поднять настроение. Это ему удалось. Шутки были отличные, сюжет нетривиальный, и из зала он вышел в гораздо лучшем расположении духа. Достал мобильник и с удивлением обнаружил, что за два часа никому в голову не пришло озаботиться его поисками. Мир не перевернулся и смог легко обойтись без него. Мелькнула шальная мысль: не вернуться ли в кинотеатр – понаблюдать за жизнью морских млекопитающих, но Борис сдержался. Такой загул был бы уже непростительным. В смысле, он сам не смог бы себе его простить. Борис позвонил в ресторан. Спросил снявшего трубку менеджера:

– Как там у вас? Справляетесь?

– Обижаете, Борис Антоныч.

Вадик Солоницын говорил, как всегда, неторопливо и вдумчиво. Иногда Борису казалось, что если спросить старшего менеджера зала, сколько будет дважды два, тот бы подумал секунды три, прежде чем медленно, нараспев дать правильный ответ. В популярном заведении Нью-Йорка Солоницын не задержался бы и двух дней. Там (особенно в выходные) надо суетиться между столиками, мгновенно оценивая обстановку, легко ориентируясь в толпе ждущих своей очереди у стойки бара, в очереди у дверей, а то и на улице. И ни о ком не забыть, никого не обидеть. Вадик, конечно, клиентов тоже не обижал, но был обстоятелен и нетороплив, даже когда зал был пуст, а посетители проявляли нетерпение, с порога объявляя о спешке. Но никакие подобные заявления не могли заставить Солоницына изменить ритуал встречи: «Пожалуйте в гардероб, обратите внимание на настенные маски – ручная работа итальянских мастеров. Говорят, сам Донато Сартори…» Если клиент терпеливо слушал, далее следовала биография итальянского актера, режиссера, художника и мастера по изготовлению венецианских масок. Если же посетитель начинал хмуриться, дергаться или выражать недовольство любыми другими способами, Вадим переходил к следующему пункту своего меню: «Какой зал предпочитаете? Есть театральный в духе комедии дель арте. Есть тяжелый ампир – роскошь и золото. Или вас провести в исторический? Где предпочтете разместиться: на ступенях Колизея, в гондоле под мостом Риальто или в садах Ватикана?» Многие в этом месте пытались повысить голос:

– Мне все равно, только побыстрее.

Не моргнув глазом, не поведя бровью, Солоницын реагировал невозмутимо:

– Побыстрее вы могли бы довольствоваться куском пиццы в фастфуде, но вы ведь пришли сюда.

В последнее слово Вадик вкладывал столько смысла, что у любого, даже самого вредного, искушенного и жутко спешащего по своим делам клиента создавалось впечатление, что он попал в святая святых и, принимая его, Солоницын оказывает ему огромную честь. Все-таки был у Вадима дар общения с людьми, который даже Борис не сумел разглядеть сразу. Пару раз понаблюдав за вводной экскурсией, он делал Солоницыну замечания. На что тот недоуменно спрашивал:

– Разве кто-то из посетителей жаловался или уходил?

Наступал черед Бориса удивляться:

– Вроде бы нет.

– А какие тогда претензии?

И претензий действительно не стало. Более того, Солоницын теперь так же, как изысканная кухня и удивительный интерьер, стал своеобразной достопримечательностью «Ла Виньи». Благодарные клиенты рассказывали о том, что «там вас не только вкусно накормят, но и подарят интересную экскурсию». И кавалеры спешили воспользоваться даром Вадика и поразить своих дам вечером в необычном ресторане.

Когда Борис слышал или видел Солоницына, то всегда испытывал благодарность, смешанную с невольным страхом. Вадик был единственным работником, которого Борис взял на работу, что называется, по знакомству. Был он сыном одного из приятелей родителей Бориса. Причем – сыном непутевым. Из тех, кто любит валяться на диване и проедать родительскую пенсию. Солоницын, конечно, не относился к числу полных тунеядцев. Он окончил истфак, числился в каком-то институте и дни проводил не за бутылкой, а за чтением чрезвычайно умной литературы. Жизнью был он своей вполне доволен и возмущенным родителям не раз говорил о том, что ценить необходимо духовное, а не материальное. На работу у Бориса Вадик согласился скрепя сердце, но, обнаружив возможность применить в ней любимую историю, смирился и начал даже получать удовольствие. А Борис постоянно боялся, что удовольствие пропадет. Или созреет у Солоницына куда более здравая мысль: направить свои способности в более конструктивное русло. Например, пойти работать экскурсоводом. С его знаниями любая туристическая контора почла бы за честь отправить с ним группу страждущих в поездку по Италии. Да и сам Вадим увидел бы что-то новое и захватывающее. А так – он уже третий год видит одни и те же залы, картины, люстры и фотографии. И, кажется, уже сам придумывает о них факты и события, никогда на самом деле не происходившие.

Но было все-таки в Солоницыне качество, которое позволяло Борису не слишком опасаться его ухода. Вадик был патологически ленив, и для того, чтобы он сдвинулся с насиженного места, «что-то другое» должны были бы ему принести на блюдечке с голубой каемочкой, да еще долго упрашивать его отпить из этого прекрасного блюдечка. Так что на сегодняшний день жизнью своей Солоницын был вполне доволен. Идут себе дни и идут, перетекают один в другой без каких-либо изменений, и слава богу! И не надо ничего менять, и не надо никуда торопиться, и, конечно же, не надо нервничать. А вот начальник Вадика нервничал, причем без особого повода. Солоницына это расстраивало: «Зря он так. Не юный ведь уже мальчик, а здоровье тратит по пустякам. Уходил вон совсем без лица. Разве так можно?! Какая бы ни была комиссия, разве она того стоит? Да еще и продолжает переживать, и звонит, и вопросы задает странные. Будто они могут с чем-то не справиться. Да он, Вадик, свои экскурсы может не только на русском, но и на итальянском, и на английском, а если уж совсем этой комиссии приспичит, то и французский припомнит. Так что нет повода у Бориса Антоновича для волнений. Никаких!»

– Что мы, маленькие? – пропел Солоницын в трубку. – Ничего не умеем, да?

– Вадик, я просто хотел узнать, как дела.

– Нормально все. Не приходило никаких комиссий, – проворчал старший менеджер зала, ничуть не смягчившись. – Наверное, была уже.

– С чего ты взял?

Солоницын снисходительно хмыкнул:

– Ну, если комиссия может состоять из пары влюбленных или трех подруг, громко хохочущих и каждые две секунды повторяющих: «А помнишь…»

– Что, больше никаких посетителей? – разочарованно спросил Борис. Ему казалось, что до его прихода эксперты не приходили.

– Похожих на тех, кого мы ждем? Нет, но еще не вечер.

Борис взглянул на часы. Вечер как раз надвигался. И его надо было как-то проводить, чтобы не сойти с ума.

Поездки к родителям (и к своим, и к Манюниным) исключались. Там не отвертеться от ответа на вопрос: «Как дела?» Своим не хотелось врать, а Манюниным не хотелось смотреть в глаза. А как посмотришь? Как скажешь: «Да все замечательно, Ангелина Степановна. Подумываю о разводе с вашей дочерью». Позвать Генку пропустить по стаканчику? Тоже не дело. Этот не отцепится, пока все не выпытает. Да и опять начнет возмущаться тем, что Борис «в такой момент – и не в ресторане».

И кстати, будет абсолютно прав. Бросить команду в такой момент! Хотя команда, даже в лице того же Солоницына, так не считала.

– Да вы не переживайте, – Вадик окончательно оттаял, – мы тут прекрасно справляемся. Клиентов много, но все-таки вторник – это не пятница.

– Соедини меня с кухней, пожалуйста, – потребовал Борис и через несколько секунд уже слушал бодрое приветствие Костика:

– Случилось что, Борис Антонович?

– Нет, все нормально. У вас как?

– Да без эксцессов. Только вот есть опасения, что десертов на вечер может не хватить.

– Не понял, – растерялся Борис. – Я же полный холодильник оставил. Вы ими пообедали, что ли?

– Мы нет, но кто-то определенно.

– Объясни!

– Легко. Минут через десять после вашего ухода явилась какая-то мадам, вся из себя. Вадика с его рассказами обхамила, за столик пройти не пожелала, уселась возле бара, заказала эспрессо и тирамису. Потом заявила, что кофе у нас отвратительный, а вот «десерты (что есть – то есть!) замечательные». Потребовала упаковать с собой по три порции каждого наименования. Ну, Андрюха (он хоть и бармен, но меню-то наизусть знает) намекнул, что наименований этих у нас – более чем достаточно. А она знаете что сказала?

– Что?

– «Я, – говорит, – вас про количество не спрашивала. Я ваше десертное меню наизусть знаю. Делайте, что говорят, и побыстрее».

– Ну и?..

– И сделали.

– А что за баба-то?

– Так в том-то и дело. И Вадик, и Андрюха божатся, что в первый раз ее видят, а она меню наизусть знает.

– Понтуется, и все дела.

– Я тоже так решил, но Андрюха утверждает, что, когда официант заказ принес, она каждую коробочку открыла, пальчиком в пирожные потыкала и пересчитала, безошибочно называя каждое. А вы же знаете, что ваше авторское исполнение практически исключает узнавание с первого раза.

– В конце концов, Андрей не обязан помнить в лицо всех посетителей.

– Конечно, нет. Но эту он бы запомнил. Да и еще Солоницын…

– Да. Вадик должен был узнать.

– А говорит: ни разу не видел. Борис Антонович, может, это она?

– Кто?

– Эксперт, – почему-то прошептал Константин.

Борис расхохотался:

– Костя, Солоницын должен был ее запомнить потому, что эта женщина смахивает на французского мужчину?

Старший смены смутился:

– Нет, она – эффектная женщина. Даже очень эффектная, – закончил он настолько мечтательно, что Борис даже пожалел о том, что пропустил этот странный визит. А вслух сказал:

– Так какого ты тут придумываешь?..

Костик тут же обиделся:

– Ничего я не придумываю. Она, между прочим, с шефом хотела познакомиться. А вы же знаете, что такие эксперты почти всегда поварами интересуются.

– И?

– И я вышел. А она меня взглядом смерила – таким, знаете, не по-женски заинтересованным, а… Ну, как вам объяснить? Вы тоже так часто смотрите.

– Как?

– Как заинтересованный в подчиненном начальник. – Костик на секунду замолчал, ожидая реакции, но Борис молча ждал продолжения. – Короче, она спросила: я ли готовлю десерты? Я, конечно, сознался, что далеко не всегда. Интерес у нее пропал в ту же секунду, и она попросила позвать того, кто создает «шедевры». Я сказал, что вас нет. Она сказала, что ей жаль, и ушла.

– Все?

– Вот и нет. Она оставила визитку.

– Ясно. Сейчас приду.

– Заинтересовались, Борис Антонович?

Борис мысленно выругался юношеской тупости Костика. Чем он мог заинтересоваться? Тем, что конкуренты, не знающие о том, что десерты исполняет владелец заведения, пытаются таким способом переманить шеф-кондитера? Видели, знаем. Дешевый трюк, и ничего больше.

– Костя, ты сказал, десертов мало. Надо подстраховаться.

– Извините, Борис Антонович, я пошел работать, – тут же сконфузился старший смены. – До свидания.

Через десять минут Борис уже стоял у разделочного стола и замешивал тесто. Визитку, которую Костик протянул ему, едва завидев, он, не глядя, убрал во внутренний карман пиджака. А к концу вечера, приготовив десяток разных вкусностей, и думать забыл о ней. Стоит ли думать о такой ерунде, когда у тебя в зале сидят целых четыре компании, вполне тянущие на Мишленовских экспертов?!

7

Вика сидела на кухне и рассматривала лежащие в коробке пирожные. Ее слегка тошнило. Она съела пять своих любимых и выпила полбутылки кьянти. Во рту было так же сладко, как горько на душе…

Оказывается, нет ничего хуже, чем поглощать сладости в одиночестве.

Когда-то она думала совсем иначе. Когда-то, когда впервые оказалась в Москве. В придачу к четкому плану и хорошенькому личику у Вики была крупная сумма, которая, как она рассчитывала, станет ей подспорьем во время учебы. Но первый пункт ее плана – немедленное поступление в институт – с треском провалился. Оказывается, у нее, говорившей на английском лучше всех в районе, было отвратительное произношение, скудная лексика и весьма слабая грамматика.

– Вам лучше штурмовать местный вуз, а потом учить местных же ребятишек иностранному, – посоветовал ей старичок из приемной комиссии. – Вы не находите, милочка?

Озлобившись и на предложение, и на «милочку», Вика буркнула:

– Не нахожу!

Возвращаться домой она не собиралась.

Она не могла поверить, что все пережитое было лишь для того, чтобы вернуться домой с этими грязными деньгами, которые мать тут же потратит. Причем большую часть – не на детей, а на попойку с такими же несчастными бабами, как она.

Нет, нет, и еще раз нет!

Вика знала, что не надо делать, предстояло решить – что делать надо.

Ответ нашелся быстро: надо поступать на следующий год, а до этого где-то жить (из предоставленного на время экзаменов общежития поперли сразу же, без всяких поблажек) и учиться, чтобы дотянуть и произношение, и лексику с грамматикой до нужного уровня. По ее расчетам, «рыбацких денег» должно было хватить и на угол, и на зарплату репетиторам, но на еду предстояло зарабатывать. Быстро найти нормальный, легальный способ сделать это, не имея ни прописки, ни связей, оказалось очень трудно. Каждый проглоченный кусочек сразу же стал казаться Вике проклятием, медленно, но верно отдаляющим ее от исполнения плана.

Чтобы не выбиться из бюджета, она решила не тратить деньги на съем жилплощади до тех пор, пока не найдет хоть какую-то работу. Ночевала Вика в метро. Юркость и худоба позволяли ей незаметно впрыгнуть в вагон уже после проверки дежурным по станции. А удивленные уборщики, обнаружив в депо спящую на сиденьях девушку, с удовольствием принимали сотенную за молчание. И даже говорили:

– Ты приезжай, не стесняйся.

Вика стеснялась, но не слишком. На стеснении далеко не уедешь.

По утрам она умывалась в туалете вокзала, там же переодевалась и стирала одежду. Чистое сушила в каморке местной уборщицы. Вокзал стал для нее практически временным домом. В камере хранения она держала свои пожитки, постоянно волнуясь, что кто-то взломает ячейку и заберет деньги. Она периодически спала в зале ожидания, когда дежурный в метро оказывался слишком бдительным. Спала и каждый раз волновалась, что наряд милиции разбудит и попросит предъявить паспорт и билет. Но обходилось. Чистая одежда и приличный вид делали свое дело. Один раз все-таки не повезло, но Вика быстро нашлась. Наврала стражам порядка, что поступала в театральный, провалилась, а потом еще две недели потратила на то, чтобы уговорить профессоров прослушать еще раз, но, увы, безрезультатно! «Вы же понимаете, богема… Что им до нас, простых людей?» Вот поэтому хотя ее регистрация закончилась в середине июля, она в августе еще находилась в Москве. Милиционеры, возможно, и поверили, но сказали, что попадаться им на глаза еще раз «нежелательно». Вика намек поняла и с ночевками на вокзале завязала. Теперь, если не удавалось заехать в депо, приходилось незаметно забираться на чердаки или в подвалы. Там вероятность наткнуться на патруль была меньшей, зато можно было встретиться с представителями далеко не самого приятного социального класса. На всякий случай Вика обзавелась газовым баллончиком и электрошокером.

Ночи ее нельзя было назвать спокойными. Она просыпалась от каждого шороха, скрипа, ворчания собаки или птичьего крика. Сжимала в кулачке нож и еле сдерживала подступающую тошноту от мыслей, что произошедшее в поезде может повториться опять. Она отчаянно страшилась этого, но если бы ее спросили, готова ли она снова пережить подобный кошмар, если цена поступления в институт окажется именно такой, она бы согласилась не раздумывая. Мечта есть мечта, и плох тот мечтатель, кто от нее отказывается.

Прислушиваясь к звукам ночи, Вика позволяла себе мечтать…

Но наступало утро, и мечтать становилось некогда. Ежедневный маршрут: вокзал, камера хранения, туалет, снова камера, покупка газеты с объявлениями в киоске и километры по городу в поисках работы. И везде – пожимание плеч, и везде насмешливые взгляды, и везде советы отправляться домой. Если учесть, что при таком образе жизни Вика отчаянно экономила на еде, то можно представить, в кого она превратилась за два месяца. Одежда на ней висела, глазницы запали, как у узников концлагерей, а взгляд стал затравленным, как у волчонка. Закончились ее путешествия голодным обмороком на кухне одного из ресторанов, куда она пыталась устроиться посудомойкой. В чувство ее привел молоденький паренек в белом халате и колпаке.

«Врач!» – пронеслась в голове девушки ужасная мысль.

В больницу ей было никак нельзя. Без полиса, прописки и денег, припрятанных на вокзале, оттуда дорога – либо к маме под крылышко, либо – в приемник-распределитель. Но паренек голосом, далеким от участливого докторского тона, сказал:

– Вставай давай! А то позвоню куда надо. И вышлют тебя, Виктория, по адресу моментально и еще быстрее, – рука в белом халате протягивала ей паспорт.

Сил разозлиться не было, едва пробудившийся организм снова уловил запах еды. Вику повело и зашатало даже сидя. Она покачнулась, голова безвольно упала на сидящего перед ней на корточках молодого человека.

– Э-э-э… – Он похлопал ее по щекам. – Ты чего? Может, «Скорую»?

– Нет! – Вика моментально пришла в себя. – Не надо «Скорую». Я сейчас уйду.

– Ну, как знаешь.

Паренек встал, чтобы уйти. Вика догадалась, что он – повар, случайно вышедший из кухни в коридор и наткнувшийся на нее. Она беседовала о найме с директором ресторана. Впрочем, беседой минутный разговор назвать было сложно. У нее попросили пас-порт, медкнижку, которой, естественно, не было, и секунд через тридцать дали от ворот поворот. Она просто шла к выходу и, надо же такому случиться, проходя мимо кухни, хлопнулась в обморок. А этот, в колпаке, видимо, вышел и наткнулся на нее…

К Вике вернулось утраченное ненадолго самообладание. Она выхватила из рук повара свой паспорт и гневно спросила:

– Ты всегда роешься по чужим сумкам?

– Нет, – моментально ответил он с издевкой. – Только по тем, что принадлежат хлопнувшимся в обморок незнакомкам, раскрываются сами собой и пачкают пол ресторана всяким хламом.

Вика посмотрела вокруг себя. Действительно вокруг было разбросано нехитрое содержимое ее сумочки, но заявлять, что тушь, кошелек, пачка салфеток и расческа могут что-то испачкать – это уж слишком!

Она поднялась, быстро сгребла вещи обратно в сумочку и дернулась к выходу. Ее опять повело. Девушка качнулась и схватилась за стену.

Ее локоть тут же оказался в цепких пальцах язвительного повара, который неожиданно сменил тон на участливый:

– Тебе плохо? Я понимаю, в твоей ситуации «Скорая» – не лучший выход. Хочешь, я тебя через кухню в комнату отдыха провожу?

Он мотнул головой в сторону двери, из-за которой то и дело раздавались покрикивания и звяканье посуды, а уж запахи оттуда сочились просто восхитительные! Как только Вика представила, что может оказаться к ним еще ближе, ей стало совсем плохо, и, чтобы сдержать тошноту, она зашлась в приступе дикого кашля.

– Так, ну все! – Парень потянул ее за руку. – Пойдем, полежишь, придешь в себя.

Вика уперлась что есть силы, но он продолжал тащить ее к двери. Вдруг остановился как вкопанный:

– Слушай, Виктория, а ты, часом, не беременная? Тошнит вон тебя, качает. Слушай, если так, то в больницу все-таки надо. Ты же можешь это, того, ну… разбеременеть, короче…

И он почему-то покраснел.

Если бы Вика могла, она бы, наверное, посмеялась над этой забавной фразой, но у нее закончились силы. Она уже не отнимала свою руку, послушно плелась вслед за поваром. Единственное, на что она еще оказалась способной, это на то, чтобы пробормотать в его спину:

– Я просто голодная.

Паренек услышал и остановился как вкопанный. Он выпустил ее руку, резко обернулся и спросил виновато:

– Так ты есть хочешь, что ли?

Вику хватило только на слабый кивок.

– Вот я остолоп! – Повар смачно хлопнул себя по лбу. – Ну, конечно, голодная… У тебя же тела вообще нет. Наши запахи – они же кого угодно до обморока доведут, а такую тощую, как ты, и подавно!

Вике рассуждения по поводу ее телосложения были неприятны, но спорить она уже не могла. Голова закружилась, в глазах замелькали черные мушки – новый обморок надвигался неумолимо.

– Э-э-э! – Парень больно похлопал ее по щекам. – Возвращайся, я сейчас все устрою.

Он подхватил ее на руки и просто побежал со своей совсем не тяжелой ношей. Через минуту Вика уже сидела в мягком кресле и не спеша глотала горячий куриный бульон. Ей безумно хотелось разом выпить всю миску и в один укус проглотить всю хлебную корзину, стоящую перед ней. Но ее спаситель был строг и неумолим:

– Ешь потихоньку, маленькими кусочками. Если организм голодный, может вообще не принять еду, и тогда ты точно в больнице окажешься. Сейчас чуток покушаешь, и ложись спать. Сил наберешься, и тогда уже вволю наешься.

Вика сама не заметила, как оказалась уложенной на диван и накрытой пледом. Сытая истома обволакивала ее густой пеленой. Девушка безропотно закрыла глаза и тут же уснула.

Проснулась она от пристального взгляда пары незнакомых мужских глаз. Вика резко села. Судя по внешнему виду (широкие плечи, стрижка ежиком, сломанные нос и уши, нелепо сидящий костюм и галстук), перед ней был местный вышибала. Девушка потянула на себя плед, будто хотела защититься. Секьюрити хохотнул, явно довольный произведенным эффектом, и сказал вполне миролюбиво:

– Ну, ты и дрыхнешь. Я уже замучился сторожить.

Вика нервно сглотнула:

– А зачем меня сторожить?..

– Так это, вот… – охранник вытащил из кармана брюк бумажку и протянул ее Вике, – передать просили.

Вика развернула лист. Там был написан какой-то адрес со следующим объяснением: «Езжай туда, спроси Андрея, тебе дадут работу».

– Спасибо, – вежливо кивнула она охраннику.

Записка ее, конечно, воодушевила, но это воодушевление не могло смыть неприятного осадка от того, что ее спаситель предпочел помочь ей таким… таким неличным способом. Расстройство, видимо, было написано у нее на лице, потому что охранник неожиданно пустился в объяснения:

– Он бы и сам тебе сказал, но будить не хотел. А смена кончилась. Он бы подождал, но у него какая-то халтура горела.

– У поваров тоже бывает халтура? – удивилась Вика, далекая от мира кулинарии.

– А то. У хорошего шефа заказов – выше крыши. Знаешь, сколько нуворишей себе на дом повара выписывают по случаю всяких торжеств?

– Не знаю. А он что, шеф?

– Кто?

– Ну, повар этот, – Вика кивнула на записку.

– Нет. – Секьюрити улыбнулся почти ласково. – Молодой еще. Но упертый. И готовит классно, так что все может быть.

– Понятно.

Вика показала охраннику адрес в записке:

– А это далеко, не знаете?

Мужчина сказал, что понятия не имеет, но можно вызвать такси.

– Ща позвоню, вмиг приедут.

Вика вскочила:

– Нет-нет! Не надо такси, я не поеду!

– Боишься, что ли?

Вика покраснела, и секьюрити понял ее опасения:

– Если ты о деньгах беспокоишься, то напрасно. Он оставил.

Охранник протянул девушке купюру.

Через пятнадцать минут Вика уже ехала в машине по незнакомому адресу и отчаянно жалела о том, что так и не удосужилась осведомиться об имени своего благодетеля. Ведь встреча с ним, по сути, стала первым шагом к реализации намеченного ею плана по «захвату Москвы».

Человек, встретивший Вику в обычной московской квартире, оказался немногим старше давешнего повара. Он критично осмотрел девушку и задумчиво произнес:

– М-да…

Вика испугалась. «Идиотка! Поперлась к совершенно чужому человеку, поверила первому встречному! А если это смотрины в притон, тогда что? Так, главное, успокоиться и не отдавать паспорт. Что делать-то? Ой, скажу, что машина внизу ждет, а я там документы забыла».

– Я в машине документы забыла, она там внизу ждет.

Она отчаянно старалась унять дрожь в голосе.

– А мне они и не нужны. – Парень, назвавшийся Андреем, пожал плечами. – Аркадию Семенычу покажешь, когда он тебя оформлять будет.

– Кому? Куда оформлять?

– Тебе работа нужна или нет?

– Нужна.

– Вот сейчас и поедешь.

– Куда?

Парень воззрился на Вику с подозрением:

– Я что-то не понял. Ты пришла на работу устраиваться, а на какую – не знаешь…

Вика осторожно кивнула:

– Выходит, что так.

«Сейчас меня погонят, и, наверное, к лучшему», – отчаянно подумала она.

Но Андрей расхохотался:

– Вот прикол! И главное, ничего не сказал, гаденыш!

Вика догадалась, что речь идет о спасшем ее поваре.

– Ладно, Виктория, или как там тебя. Будем считать, что тебе повезло. Я уже дядьке объявил, что ты приедешь. Но учти: он согласился уладить твои регистрационные проблемы только из-за того, что ты согласна пахать за небольшие деньги. Усекла?

Вика снова кивнула, но рискнула спросить:

– А кем пахать-то?

– А, ну да. Реквизитором.

– Кем?

– Реквизитором. Он фокусник, а еще, – парень смущенно запнулся, – ловелас, каких мало. Все время романится с молоденькими реквизиторшами. Они планы строят, к тетке моей ходят и сообщают, что ее муж желает связать с ними свою судьбу. Он, конечно, ни о чем таком и не помышляет, помощниц своих за дверь выставляет, но тетушке-то от этого не легче. В общем, вчера она попросила найти кого-нибудь пострашнее, чтобы у «этого кобеля и мысли не возникло». А ему и самому уже скандалы надоели. Заведет себе кого-нибудь подальше от тетушкиных глаз – и пускай. А с тобой просто работать будет.

Андрей одарил Вику еще одним оценивающим взглядом и закончил свои рассуждения:

– Да и сама подумай, что с тобой еще делать?

Вика не знала, как реагировать. Ей было радостно – наконец найдена точка опоры! И в то же время – смертельно обидно. Да, она не обладала выдающимися округлостями и манким взглядом, но дурнушкой никогда не была. Видимо, два последних месяца сделали свое дело: на ее месте и прирожденная красавица превратилась бы в урода. «Ладно. Отъемся, отосплюсь, запоешь тогда по-другому», – беззлобно подумала она, а потом снова расстроилась. Расстроилась из-за того, что поняла: давешний повар порекомендовал ее Андрею именно потому, что счел ее достаточно невзрачной, неинтересной и совершенно несексуальной…

Вика шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки. Не хватало еще принимать близко к сердцу мысли какого-то там совершенно незнакомого паренька! Помог ей – и спасибо. Неизвестно, что еще это окажется за фокусник. Может, услуга и вовсе медвежьей выйдет.

Не вышла – Аркадий Петрович оказался человеком весьма приятным и обходительным. К Вике не приставал – то ли в силу договоренности, то ли в силу возраста (и ее, и своего), но уж никак не в силу ее внешней непривлекательности. Перестав ночевать где придется, начав нормально питаться, она быстро вернула и румяный цвет лица, и хорошенькую улыбку. Да и фигура из тощей превратилась в стройную, весьма привлекательную.

Вике работа нравилась. Она быстро выучила номера и легко запомнила необходимый к ним реквизит. Никогда не ошибалась, за кулисами носилась шустро и даже заслужила как-то, когда заболела ассистентка (она же «дражайшая» супруга Аркадия Семеновича) право выйти на манеж.

Вика жалела, что не сможет остаться у иллюзиониста надолго. Он собирался на гастроли, а в ее жизненные планы гастроли не вписывались.

Вика сняла угол у пожилой билетерши цирка и договорилась с преподавателями вуза о занятиях. Гастроли, конечно, вызывали интерес, но прерывать уроки она не собиралась. Ко времени отъезда фокусника Вика уже перешла в костюмерный отдел цирка. Там всегда не хватало умелых рук, способных качественно и быстро приметать, прострочить, подшить или погладить. Кроме того, эта работа, хоть и была менее интересной, устраивала Вику гораздо больше. Не было необходимости торчать в цирке во время вечерних представлений, и она имела возможность корпеть над учебниками.

А однажды случилось то, что заставило ее снова вспомнить неизвестного повара добрым словом. В цирк на гастроли приехал настоящий англичанин. Был он профессиональным клоуном, обладателем всевозможных Гран-при международных конкурсов циркового искусства и очень образованным, интеллигентным человеком. Родители его были представителями творческой аристократии. Папа – профессор университета и писатель, мама – известная театральная актриса. Надо ли говорить о том, что английский воспитанного ими сына был просто безукоризнненым? Вика не отходила от гостя ни на шаг, стараясь поговорить с ним при каждой удобной возможности. А напоследок попросила его записать ей на пленку несколько прочитанных с выражением текстов.

Следующим летом ни один из членов приемной комиссии даже не подумал придраться к ее произношению. А старенький профессор даже растерянно взглянул на нее поверх очков, сказал: «Голубушка, вы ли это?» – и уважительно пожал руку. Проблем с другими экзаменами тоже не возникло, Вика благоразумно занималась всеми необходимыми дисциплинами и получила высшие баллы.

Она стала студенткой.

В день, когда вывесили списки, она, ликуя от счастья, подумала о том, что так и не нашла времени даже поблагодарить того повара, благодаря которому практически устроила свою судьбу.

Вика поехала к ресторану. На входе дежурил тот самый знакомый охранник. Конечно, он ее не узнал, а когда вспомнил, улыбнулся довольно радушно и спросил:

– И с чем пожаловала?

– Хочу повара поблагодарить. Поздно, конечно, но лучше, чем никогда.

– Вот именно, что поздно. Ушел поезд-то.

– Как это? – Вика испугалась. Ей не хотелось, чтобы с этим симпатичным неравнодушным человеком случилось что-то плохое.

Но оказалось, что случилось хорошее.

– Уволился он, – сообщил секьюрити. – Нашел работу получше. Из подмастерьев в мастера ушел. И справедливо! Только таким и надо в мастера.

– Ясно. А как его найти?

– А я почем знаю? У них не принято рассказывать, к каким клиентам уходят.

– Ну, может, дружил с ним кто…

– Да нет, он тут недолго работал.

Они помолчали. Потом охранника осенило:

– Слушай, а ты ведь тогда по адресу какому-то поехала! Там-то, наверное, знают, как он и что.

– Там, может, и знают, – согласилась Вика, – только я и адреса не помню, и места того. Я же не москвичка, а тогда еще и темно было.

Она ушла несолоно хлебавши.

Аркадий Семенович, у которого можно было бы попросить контакты племянника, все еще колесил по Европе. Ничего не оставалось, как только ждать его приезда. Конечно, можно было бы в цирке спросить, в каком городе и в какой гостинице находится сейчас фокусник, и найти возможность связаться, но Вике эта необходимость не казалась такой уж срочной.

Нет – так и нет.

В конце концов, ее персона самого повара ничем не заинтересовала. Он-то прекрасно знал все это время, где ее можно найти, но не искал. Так что ничего страшного нет в том, что ее благодарность, так долго ждавшая, подождет еще немного…

Вика поехала домой.

Теперь не было ни страшно, ни стыдно показаться на глаза матери. Конечно, Вика писала ей. Писала каждый месяц. Писала, что все хорошо. Сама же за год получила две телеграммы. Одну – с днем рождения, другую – с просьбой, если есть возможность, выслать денег. Вика тогда выслала, что могла, снова уйдя в режим жесточайшей экономии.

Сейчас она тоже везла деньги и подарки близнецам: одежду и игрушки. Матери она купила красивый платок и платье.

Оказалось, в платье мать уже не влезет. За год она поправилась на три размера, обрюзгла и вообще мало походила на человека.

Близнецы смотрели на мир (даже на Вику) затравленными волчатами и все больше помалкивали. На вопросы отвечали коротко и вяло, и Вика никак не могла понять, куда подевалась та веселая ребятня, которую она с легким сердцем оставила год назад…

Причина таких перемен открылась тем же вечером, когда с работы вернулся дядя Коля – новый сожитель матери. Мать тут же засуетилась, поставила на стол бедный ужин, вынула из буфета припасенную бутылку. Сама уселась рядом, щедро разлила содержимое по двум стаканам, выпила залпом, положила голову на плечо мужику, томно вздохнула. Он обнял ее обрюзгшую талию грязной лапищей, хохотнул, потом зыркнул в угол, где тихонько возились близнецы, цыкнул злобно:

– А ну, вон пошли, оборвыши!

Смотревшая на это представление с порога комнаты Вика вспыхнула, но, ничего не сказав, поманила брата с сестрой к себе, плотно прикрыла дверь и устроила малышне допрос:

– Пьет?

Те кивнули.

– Бьет?

Они шмыгнули носами.

– А она? – Вика мотнула головой в сторону кухни.

Близнецы заревели в голос.

– Ясно. Тут сидите, вернусь сейчас.

Вика отправилась к соседке. Когда проходила по кухне, ни мать, ни дядя Коля даже не взглянули в ее сторону.

У соседей Вика бросилась с места в карьер:

– Теть Валь, давно это у нее?..

– Ты про хахаля?

– Я про все.

Соседка укоризненно покачала головой:

– А ты что, когда уезжала, не видела, что она с «беленькой» дружит?

– Дружила, да, но не взахлеб ведь…

– А теперь вот так, значит. И ничего не видит вокруг, кроме нее. И кроме него, естественно.

– Понятно! – Вика резко крутанулась на каблуках и бросилась вон.

– Викуля, – засеменила следом соседка, – ты на рожон-то не лезь. Что уж теперь поделаешь, раз сложилось так?

– Сложилось?! – Вика остановилась, негодуя. – Сложилось или она сама так сложила?

– Да какая разница – сама не сама. Теперь-то что делать? Делать-то нечего.

– Как это? – У Вики голос осип от возмущения. – А дети?

– А что дети, – тетя Валя горько вздохнула. – Ну, судьба у них такая. Что они, виноваты, что у такой матери родились?..

– Вот именно! Они ни в чем не виноваты, – горячо проговорила Вика и, убеждая то ли соседку, то ли саму себя, добавила: – И я тоже не виновата ни в чем.

Вернувшись домой, она, не обращая никакого внимания на мать с ее приятелем, которые уже в обнимку храпели прямо на полу, покидала нехитрые пожитки близнецов в свой чемодан и объявила:

– Желающие могут остаться здесь. Остальных прошу следовать за мной.

Малыши наперегонки бросились к дверям.

В Москве все втроем предстали перед билетершей Антониной Васильевной, та только охнула:

– Совсем ты, девка, с ума спятила. Куда мальцов-то притащила?!

– Я только на первое время. Ну, я же не могу их в общежитие к себе взять. Сейчас документы оформлю, в интернат их пристрою.

– Так там надо было, в селе твоем, документы оформлять.

– Ну, конечно. Там бы их и оставили в местном детдоме. Много бы я туда наездилась на выходные? Помогите, баба Тоня. В цирке ведь у народа столько знакомых, поспрашивайте.

Знакомые нашлись и в суде, и в опекунском совете. А у одного из акробатов родная тетка оказалась заведующей интернатом. Через несколько недель близнецы оказались пристроенными.

Вика вздохнула с облегчением и, конечно, и думать забыла о том, чтобы найти-таки адрес или телефон повара. Теперь у нее были другие заботы. Мечтала о дневном, но пришлось перевестись на вечерний. Одна она как-то протянула бы на стипендию, довольствуясь кефиром и булкой, но малышню хотелось баловать и как-то скрашивать их существование в интернате. Вика вернулась в костюмерную цирка, а оттуда уже через несколько месяцев перебралась в секретариат, когда начальству доложили о ее способностях к иностранным языкам.

В выходные она водила малышей в кино, в тот же цирк, в театры и парки. Все до копейки тратила на них, так и существуя на кефире и хлебе. Орешки – малышне, фрукты – туда же, карамельки – тем более, а шоколадки – и подавно! Ванька проглатывал все без остатка и спрашивал с горящими глазами:

– А еще есть?

А Танюшка ела медленно и всегда оставляла кусочек, засовывала его в ладошку протестующей Вике и шептала в ухо, чтобы не услышал брат:

– Тебе.

Вика возвращалась в общежитие – благо оттуда не выгнали, хоть она и перевелась на вечерний – и уже лежа в кровати, тихонько, чтобы не услышали соседки и не пришлось бы делиться той крохой, что у нее была, ела этот маленький кусочек счастья. Тогда эти мгновения доставляли ей какое-то невероятное тайное наслаждение…

Было так отрадно, так неожиданно приятно хотя бы иногда, хотя бы под покровом ночи, хотя бы под собственным одеялом ни с кем ничем не поделиться.

Куда все ушло?

Теперь Вика отчаянно хотела разделить свое пиршество с любой живой душой, но в квартире было пусто. Она сидела над коробкой с пирожными и ждала дочь.

– Ну, когда же ты придешь, Лялечка? – вслух произнесла Вика, и ей в ответ зазвонил телефон.

– Мам! – закричала трубка довольным Лялькиным голосом. – Можно, я у Сережи с Машей сегодня останусь? Они не возражают, даже просят. И потом – они меня все равно завтра на выставку зовут. Так вместе от них и поедем.

– А школа?

– Мам, ну не будь занудой!

– Ладно, не буду.

– Мамуля, ты прелесть! – взвизгнула Лялька и, громко чмокнув трубку, отсоединилась.

Вика медленно сложила все пирожные обратно в коробку, в прихожей вставила ноги в туфли и вышла из дома. Она направлялась к помойке, чтобы вместе с этой злосчастной коробкой выкинуть из головы свои дурацкие – одновременно и горькие, и такие сладкие – воспоминания. Воспоминания, в которых она была доброй, неиспорченной и даже очень счастливой молодой девушкой. Она поставила коробку около мусорного бака и, взглянув на нее с сожалением, сказала:

– А вы почти такие же вкусные, как у Борьки.

8

Матвей Куницын никак не мог заснуть, хотя сегодняшнее его убежище вполне позволяло это сделать. Во-первых, у дома были стены, во-вторых, в стенах этих обнаружился оставленный кем-то вполне добротный матрас и почти целая половина теплого одеяла, которое, если закутаться поверх куртки, грело очень даже хорошо без всякого костра. С костром оно, конечно, было бы лучше, но в помещении Матвей теперь разводить огонь остерегался. Два года назад они с Сашкой набрели на такое же строение (то ли недоснесенное, то ли недостроенное), огонь развели. Не могли не развести – у них тогда было отличное настроение: в котомке лежала селедка, пара банок с тушенкой, батон хлеба, кефир и, конечно, она, родимая! Заработали перед Новым годом на разгрузке в супермаркете, когда везде запара и лишние руки на подработку берут и без медкнижки, и без регистрации. Поработал пару часов – и отвалил. А отвалил не просто так, а с припасами, да еще и с тысчонкой в кармане, так что не только на сегодня хватит, но и надолго вперед, если не шиковать. В общем, посидели они тогда славно. Повспоминали, поплакали. Приняли, конечно, нормально. Всю бутылку уговорили, да и заснули. От сытости и тепла развезло влегкую…

Очнулся Матвей в инфекционной больнице, где узнал, что товарищ его угорел в пожаре, а его, Матвея, пожарные, к счастью, вытащили живого и доставили прямо сюда. А куда его еще везти без документов и в лохмотьях, если не к инфекционистам? Матвей, конечно, поспорил бы с тем, что вытащили его, «к счастью». Он даже завидовал Сашку́. Повезло. Отмучился. Да и не мучился вовсе – заснул и не проснулся. Честно говоря, если бы не страх перед болью, Матвей уже давно завязал бы со своей никчемной жизнью, но единственный известный ему относительно безболезненный способ самоубийства был прием изрядной дозы снотворного. Вроде бы все, как с Сашком – уснул и не проснулся, но риск все же был: рассчитаешь дозу неправильно, и привет – останешься безмозглым овощем. А если ум не пострадает, то проверять это будут в психушках столько времени, что сам не заметишь, как все-таки слетишь с катушек. Это тем самоубийцам, у которых любящие родственнички имеются, подобная судьба не грозит. Эти, обвиняющие себя во всем случившемся, и побегут куда надо, и сунут кому следует. В общем, уберегут своего самоубийцу от диагноза и лечения. А у Матвея с любящими родственниками напряженка. У него с любыми как-то не очень. То есть где-то, наверное, имеются какие-то дальние, о которых он только и помнит, что они должны быть, а есть ли на самом деле или и нет уже – точно не знает. Друзья? Ну, здесь, как у классика: «Иных уж нет, а те далече». Одних растерял, с другими поругался, с третьими жизнь развела.

Еще были дети. В этом никаких сомнений не было. Это у Матвея все катилось по наклонной, а у них наоборот – по восходящей. Сначала в школе отучились, потом в институтах. Про школу-то он точно знал – приходил к калитке, стоял в отдалении, наблюдал, как они со стайкой таких же, чем-то озабоченных, но, по сути, безмятежных подростков идут к дому. Он провожал, отмечал, как взрослеет сын и хорошеет дочь. Однажды осенью дочь осталась одна. Матвей произвел нехитрые расчеты и осознал, что сына в этом дворе ему уже не встретить. Он переместился в другой, бывший когда-то родным, увидел, что юноша каждый день выходит из дома с рюкзаком. Конечно, он не выдержал, полюбопытствовал, проводил. Буквы МАРХИ на учебном заведении его удивили. Он и не догадывался о таких талантах ребенка. А как догадаться? Сам Матвей не умел ни чертить, ни рисовать, да и с воображением было туговато. А из семьи его в первый раз турнули, когда сынок если и рисовал что-то, так только на обоях в коридоре.

Через несколько лет он рискнул настолько приблизиться к стайке девчонок, выпорхнувших из школьных дверей, что услышал, как его Ксюша сказала подружкам, что хочет поступать «либо в медицинский, либо в школу-студию МХАТ». Ну, вот это как раз ему было неудивительно. По женской линии в этой семейке, видимо, актерство четко передается по наследству. Конечно, Ксения первой решила оформить призвание профессионально, но бабку с матерью ей еще наверняка догонять долго. И неизвестно, удастся ли перегнать. Хорошо бы, только на сцене. И вообще, может, она свои таланты только там и будет использовать. Может, останется человеком, в отличие от своих воспитательниц. Хотя надежды, конечно, пустые. Яблочко, как говорится, от яблони…

Помнится, пару лет назад Матвей все-таки рискнул, подошел к дочке. К сыну-то даже и не пытался – догадывался, что тому личность отца расписали так, что тот не то что разговаривать, смотреть в его сторону не станет. А если и посмотрит, то, скорее всего, лишь для того, чтобы двинуть как следует. Зря, что ли, пару раз в неделю он выходит из дома с привязанными к рюкзаку боксерскими перчатками? В общем, с сыном вступать в беседу Матвей не решился, а вот дочку окликнул. Выражение ее глаз запомнил навсегда: испуг (чужой, грязный дядька зовет по имени, приближается и хочет, кажется, схватить своими немытыми ручищами), нотки понимания, узнавание и немедленная, всепоглощающая брезгливость. Она поднесла руки ко рту так, как делает человек, еле сдерживающий рвоту, и бросилась прочь с такой скоростью, словно отец мог причинить ей самое ужасное из всех возможных зол. Новых попыток Матвей не делал. Зачем? Все правильно. В некоторой степени он заслужил то, что получил. Раньше надо было действовать, раньше стараться. А он все пытался что-то кому-то доказывать. Сначала обиженного из себя строил. Не думал как-то, что обиды обидами, а дети – детьми. Когда понял – решил, что обязательно сделает так, что они станут им гордиться. А когда не вышло, подступил стыд. Такой сильный, такой безы– сходный, такой постоянный! В сто раз горше и болезненнее, чем минутная брезгливость дочери…

В общем, встречи, объяснения, разговоры Матвей отложил или надолго, или навсегда. Довольствовался своими подглядками и радовался за детей. Сын окончил институт, устроился в какую-то, видимо приличную, контору, потому как хоть на автомобиль пока не заработал, но рыночный рюкзак и дешевые шмотки сменил на фирменные. А на машине какое-то время ездила бывшая жена. Сначала ее полгода возил не совсем юный, но хорошо сохранившийся мужчина, потом он же в день ее рождения стоял у подъезда рядом с перевязанной красным бантом «Ауди». А еще через полгода исчезли и мужчина, и «Ауди». Куда? Матвей проследить не успел. Но не все ли равно куда. С Татьяной попробуй уживись.

Особых эмоций Матвей от потери детей уже не испытывал. Да и откуда их взять, ничего не вкладывая? Человек – существо эгоистичное. Случается, больше любит того ребенка, в которого больше вложил. А Матвей ни в одного практически ничего не вкладывал. Смена подгузников и чтение сказок первые пару лет – не в счет. С сыном, конечно, успел повозиться, но слишком много воды утекло с тех пор. Ну, подойдет он к сыну, скажет: «А я ведь тебе про заюшкину избушку читал пару раз». И что ему Ванька ответит? Пошлет куда подальше, и правильно. Так что лучше не подходить, чтобы не расстраивать лишний раз ни себя, ни его. Матвею-то не привыкать быть обруганным и обтявканным, а вот Ваньке тявкать на отца ни к чему. Пусть живет спокойно, с чистой совестью и красивой душой. Пусть работает и зарабатывает. Пусть мечтает о многом и многого добивается. Молодость свое дело знает.

А вот Матвею уже давно ничего не надо, только бы найти, где поспать и что поесть. Хорошо бы еще с кем-нибудь сойтись из своих. Вдвоем все-таки не так тошно. Но что-то не везет ему с приятелями после смерти Сашка́. Тот был честный. Никогда не подставлял, куска себе лишнего не брал, все удобства и тяготы делил пополам. Таких больше не попадалось. Кто пытался оттяпать себе кусок побольше, кто прятал найденные вместе деньги, кто, услышав приближение стражей порядка, сваливал втихую, не разбудив, прихватыв его нехитрый скарб. Все верно. На кой ему, если его менты загребут, ржавый чайник и кусок мыла в обезьяннике? Выйдет – еще что-нибудь нароет. Мало ли хлама на помойках валяется?..

Вот теперь как раз проклятое чувство голода шептало о том, что вылазки на помойку не избежать. Матвей, обнаружив теплый ночлег, решил, что с желудком удастся договориться, завернувшись в кусок одеяла и захрапев. Но сон, как назло, не приходил. Матвей пытался, но тщетно. Он уговаривал себя, что утром обязательно найдется какой-нибудь усталый грузчик у продуктового, который захочет перекурить и позволит Матвею за батон с кефиром поднести вместо себя пару ящиков. Но если учесть, что случая такого не подворачивалось уже три дня, договориться с пустым животом было очень сложно. Он бурлил, возмущался, требовал и назойливо подсказывал мозгу, что соседний двор – это не просто двор, а огороженная территория элитного дома. А там и помойка своя. Тоже элитная. Там вместо тухлятины можно и что-то вполне приличное обнаружить. Вопрос, конечно, как туда пробраться мимо охраны и шлагбаума, но попытаться-то можно. Попытка, конечно, может окончиться ментурой. И опять тогда – ни чайника, ни мыла, ни огарка свечи, только-только добытой Матвеем на прошлой неделе…

Матвей нехотя сполз с теплого матраса, натянул поверх старого пальто не менее старую, но все еще теплую куртку и вышел из своего убежища. На улице было холодно. Не так чтобы очень, но все же зябко. Конечно, не зима, которая уже не за горами (вот когда придется плюнуть на страхи и снова разводить костры), но уже пробирает. Повезло ему все-таки. Если и заметут, то пускай останется без чайника, зато при куртке. Вообще, все в мире относительно. Зима, например. Мороз – главный враг человека без крыши над головой. А снег – один из лучших друзей. Его зимой много. Чистенького, аккуратненького. Набрал полный чайник, растопил, сиди попивай. Красота! Летом вроде тепло. Хоть под открытым небом ночуй, все нипочем. Все-то оно все, да не совсем. А мухи, а комары, а жара, которая заставляет испускать зловоние так, что самому от себя тошно? В общем, как ни крути, а в середине осени – самая распрекрасная пора для Матвеева житья-бытья. Еще не слишком холодно, но мыться уже можно без вреда для окружающих, от случая к случаю.

Матвей подошел к забору, окружавшему высокий дом, увешанный кондиционерами. Осторожно пошел вдоль, тихонько трогая каждую перекладину: не подпилена ли, не согнута? Забор был цел и, казалось, неприступен. В поле зрения показался шлагбаум и КПП. В окошке сторожки виднелись затылки охранников, лица которых смотрели в мелькающий веселыми картинками телевизор. Матвей вздохнул. Он по опыту знал: телевизор – штука обманчивая. Это только так кажется, что охранники смотрят передачу и ничего вокруг не замечают. А на самом деле одним глазом они нет-нет да и зыркают в монитор внутренней камеры. И конечно, странная личность, что околачивается без дела у забора, им совсем не понравится. Так что лучше оставаться подальше и не попадаться им на глаза. Матвей поплелся в обратном направлении. Теперь он не трогал решетку, а шел, слегка надавливая стоптанными ботинками на сырую после дождя землю. А вот и то, что искал. Он остановился и стал выбивать башмаками танец, напоминающий чечетку начинающего неумехи. Движения были слишком плавными и несистемными. Но Матвей знал, что делал. Он ногами разгребал почву, которая в этом конкретном месте показалась ему достаточно рыхлой, в разные стороны, образовывая яму, все ближе подступающую краями к забору. Наконец, когда задел показался ему достаточно большим, он опустился на корточки, заботливо заткнув под грудь полы пальто, вытащил из кармана куртки заранее положенную туда алюминиевую ложку и принялся копать. Работал он сосредоточенно, довольно быстро, но все-таки долго. Во-первых, ложка то и дело гнулась и грозила сломаться при более сильном нажатии, так что приходилось давить не в полную силу. Во-вторых, постоянно приходилось прерываться, чтобы спрятаться в кустах от фар приближающегося автомобиля или от фонаря затеявшего обход охранника. Через час, когда лаз оказался достаточно большим, чтобы Матвей смог пролезть в него, у копателя совсем не осталось сил. Желудку казалось, что нос прямо-таки чувствует исходящие от довольно далеко стоящих мусорных баков призывные запахи, которые атаковали мозг все сильнее и требовали незамедлительно наполнить живот хоть чем-нибудь съедобным.

Матвей пролез через лаз, угваздав не только заботливо оберегаемое пальто, но и куртку, и брюки. Если сейчас повезет, то завтра можно будет озаботиться темой мытья, а не провианта. Стрелой он метнулся к помойке и только хотел открыть один из баков, как услышал приближающиеся женские шаги. В темноте фигура была неразличима на вид, но слух улавливал четкий стук тонких каблуков. Сомнений не оставалось – к его убежищу приближалась дама.

Матвей присел. Женщина подошла ближе, остановилась у одного из баков и, судя по звуку, поставила рядом с ним какую-то нетяжелую коробку. Она вздохнула и произнесла с сожалением:

– А вы почти такие же вкусные, как у Борьки.

Желудок Матвея издал победное ликование, усталое тело покачнулось, голова с гулким стуком ударилась о железную стенку бака. Женщина отскочила и спросила испуганно, но пока еще негромко:

– Кто здесь?

Матвей высунулся из-за бака. Сейчас она позовет охрану, и вряд ли ему удастся прихватить с собой коробку с чем-то неведомым, но, видимо, очень вкусным. Почти таким же вкусным, как у какого-то неведомого Борьки.

– Не кричите! Умоляю вас, только не кричите! – Матвей протянул к женщине руки и тут же скомкал движение, побоявшись напугать ее пуще прежнего.

Женщина быстро овладела собой и сказала довольно спокойно:

– Я не кричу.

Матвей продолжал сидеть на корточках и выглядывать из своего укрытия. Женщина стояла на расстоянии двух метров и смотрела на него с любопытством, лишенным всякой брезгливости.

– Вылезайте! – не сказала, а потребовала она.

Матвей подчинился и через мгновение предстал перед ней во всей красе.

Хорошо, что фонарь был не так близко. Он надеялся, что его убогость в ночной тьме не так очевидна. Хотя наверняка незнакомка с ходу составила о нем совершенно определенное впечатление. Сам-то он мог разглядеть, что перед ним ухоженная, очень симпатичная и уверенная в себе дама, одетая в дорогой (ну, точно дорогой!) домашний халат и почему-то – в туфлях на каблуках с переплетенными вензелем на носке вместо банта буквами LV. «Туфли-то ей зачем? – некстати подумал Матвей. – Хотя – не в тапках же ей на улицу выходить. Напялила, что поближе стояло. А стояло то, что она обычно носит. А носит вот такое-эдакое…»

– Что вы тут делаете? – строго спросила женщина и нахмурилась. Лоб ее при этом движении ни капли не сморщился, и Матвей почувствовал подступающее раздражение: «Лифтинг, ботокс, все дела. Чего она к нему привязалась?! Вовсе он не обязан перед ней отчитываться. Что хочет, то и делает. У нас демократия. В конце концов, он себя тоже не на помойке нашел…»

– Я себя не на помойке нашел! – сорвалось у него с языка против всякого желания.

Фифа недоуменно приподняла бровь (лоб, конечно, снова остался без малейшего изъяна), а потом неожиданно расхохоталась и фыркнула:

– Ну, конечно же, нет! Это я вас нашла.

В этой фразе, как ни странно, было столько искренней радости и даже гордости, будто Матвей был каким-то кладом, который она отыскала и теперь восторгалась своей победой, что он тоже засмеялся, хоть и несколько натянуто.

– Повторяю вопрос, – снова сказала женщина, резко оборвав смех, – что вы здесь делаете?

– Жду, когда вы уберетесь восвояси, и я смогу попробовать то, в приготовлении чего так преуспел ваш Борис.

– Никакой он не мой! С чего вы взяли?! – вспыхнула фифа. Этого в темноте Матвей, конечно, разглядеть не мог, но он был уверен в том, что она покраснела.

– Да плевать мне и на вас, и на Бориса, пускай даже и не вашего! Вы оставите меня в покое или нет? – Матвей забыл об осторожности и даже повысил голос.

Из-за угла показался фонарик охранника, приближающегося к ним неумолимой тенью.

– Блин! – одновременно выругались желудок, мозг и язык Матвея.

Конечно, сейчас она гневно завопит: «Это вы мне?!», обвинит Матвея во всех грехах и сдаст его со всеми потрохами, но, естественно, без вожделенной коробки, в лапы этой гориллы с фонариком.

– Вы правда хотите забрать себе эту коробку? – никак не отреагировав ни на ругательство, ни на предыдущий выпад собеседника, поинтересовалась женщина.

– Я есть хочу, – усмехнулся Матвей. – Хотя вас это вряд ли тронет.

Он презрительно взглянул на дамочку и процитировал услышанную где-то песню Трофима:

– «Любит муж и жизнь в достатке…» В общем, вам в ваших хоромах не до нас, несчастных. Вы знать не знаете, что такое одиночество.

Она кивнула и устало согласилась:

– Конечно, не знаю, куда мне.

Потом, резко развернув свои фирменные вензели, коротко бросила:

– Пошли!

– Куда? – Матвей продолжал стоять.

– Есть будем, – бросила она через плечо. – Да, а коробку все-таки прихвати. Это в одиночестве жрать тошно, а вдвоем – как раз сойдет.

– Стой! – раздался в ночи окрик охранника, луч фонаря запрыгал по грязной спине Матвея.

– Все в порядке, Кирилл. Это ко мне, – отозвалась женщина.

– Это вы, Виктория Сергеевна? – растерянно спросил сторож, переводя луч на очень стройную даже под халатом женскую фигуру.

– Да, все в порядке.

– Вы уверены, что мне не следует позвонить куда следует? – неуверенно прокричал им в спины охранник.

Женщина развернулась и отчеканила:

– Если вам неймется, Кирилл, то можете позвонить в «Сплетницу» или любое другое низкопробное издание и сообщить им, что Виктория Струнова принимает у себя по ночам сомнительных типов. И не забудьте заснять наше дефиле на мобильный телефон. Он ведь у вас с собой? – Закончив тираду, она снова развернулась, сделала приглашающий жест в сторону Матвея и пошла вперед, нарочито покачивая бедрами.

В лифте ехали молча. Матвей отчаянно старался не реагировать на окутавшую его со всех сторон невиданную роскошь: мраморные полы и хрустальные люстры в вестибюле, анфилада зеркал, золоченые перила на лестнице и не поддающееся описанию изобилие всевозможных цветов в красивых горшках. «И это еще не квартира», – только и мог подумать он.

Женщина, казалось, не думала ни о чем.

Она, казалось, не замечала ни внешнего облика своего гостя, ни его внутреннего состояния. С внешним он, конечно, ошибся. Полотенца она выдала ему буквально на пороге и, распахнув одну из дверей, скомандовала: «В ванну!» Спорить с этим приглашением не хотелось. Матвей с такой скоростью влетел под душ, что даже забыл смутиться, когда через минуту хозяйка бесцеремонно вернулась в ванную и объявила:

– На банкетке – мужской спортивный костюм и смена белья. Вам должно подойти.

– Спасибо, – выдавил он, прячась за практически прозрачной шторой.

Впрочем, женщина на эту штору не бросила ни единого взгляда.

– В правой стойке, во втором ящике сверху, – новая зубная щетка и лезвия. Можете пользоваться. Только недолго, а то пельмени переварятся.

Она хлопнула дверью.

От слова «пельмени» у Матвея так заныло под ложечкой, что он стал тереть исстрадавшееся тело с такой яростью, будто хотел оттереть его не до чистоты, а до дыр.

Когда он показался на кухне – свежевыбритый, хорошо одетый и вполне похожий на обычного человека, пельмени уже дымились в тарелке, а хозяйка колдовала над стаканом с мутной жидкостью, всыпая туда какие-то травы и пришептывая, словно повивальная бабка.

– Ешьте! – Она мотнула головой в сторону тарелки, бухнула рядом с тарелкой стакан: – Пейте!

– Вот уж нет! – Матвей решительно отодвинул от себя пойло. – Я, конечно, личность, доверия не вызывающая, но не конченая. Я не из этих. Наркота – это не по моей части.

– Вот и славно, – неожиданно улыбнулась хозяйка. – Значит, вас точно возьмет. Конченых это пойло никогда не берет, а не совсем пропавшим помогает.

Она села напротив, мягко, но вместе с тем неуклонно подвинула стакан обратно в его сторону и представилась:

– Вика.

– Матвей.

Он закинул в рот сразу несколько пельменей, с трудом сдерживаясь, чтобы не проглотить всю тарелку разом.

– Вы, Матвей, пейте, не бойтесь. Это лекарство. Хорошее. Лечит все хвори. И мышцы, и суставы, и внутренние органы. Бабушкин рецепт, проверенный.

– Мне бы для души что-то, – усмехнулся он, но послушно отпил глоток.

– Не вопрос.

Она поставила перед ним рюмку и достала из морозилки бутылку, на которой почему-то по-иностранному было написано «Серый гусь», хотя на поверку содержимое оказалось родимой водкой.

Тепло и сытость, конечно, быстро сделали свое дело. Матвея развезло и стало откровенно клонить в сон. Хозяйка с трудом подняла его и потащила куда-то в глубь квартиры, рассказывая по дороге, что сейчас он уснет, а наутро проснется настолько отдохнувшим и с таким неожиданным запасом сил, что станет вспоминать ее волшебное снадобье чуть не каждый день. Матвей пытался освободиться и говорил что-то о том, что неудобно и надо идти. Но уже минут через десять лежал на диване, укрытый пледом. Ему было так хорошо, как не было уже столько лет, сколько он уже и не помнил. Последнее, что он услышал сквозь окончательно подступивший сон, был вздох и грустное:

– А чаю мы так и не попили.

– Завтра попьем, – пообещал Матвей кому-то неведомому с расплывающимися очертаниями и отбыл в объятия Морфея.

9

Борис крепко спал и не слышал, как в двери повернулся ключ. Проснулся он под воздействием взгляда. Два раскосых Манюниных глаза смотрели на него пытливо и осуждающе.

– Машка!

Он сел на кровати, потер глаза и автоматически распахнул объятия.

Жена надула губки и резко встала, почти отпрыгнув от кровати.

– В раковине – немытая посуда, в ванной комнате на стиралке – грязные носки. А еще ты курил в спальне, и не вздумай отпираться! – перечислила она, негодуя.

– А еще – пыль на комоде, грязная обувь и, кстати, часы в коридоре по-прежнему без батарейки, – отрапортовал он. – И тебе привет.

Борис лег обратно в кровать и отвернулся.

– Борь, – Манюня сменила гнев на милость, – я вроде как вернулась…

– Я уже понял. Если тебя тошнит от курева, открой окно!

Борис сжимал под одеялом кулаки, на шее у него ходили желваки, а челюсть буквально сводило от желания заорать на жену и высказать ей все, о чем он передумал о ней за все время ее отсутствия.

– Пожалуй, пойду в ванную.

Манюня выкинула белый флаг, и Борису ничего не оставалось, как промолчать. Только теперь он уже не хвалил себя за сдержанность. Он чувствовал стойкое желание объясниться с женой, не беря в расчет бесконечные «я устала», «не сейчас» или «давай в другой раз».

Но из ванной уже доносился шум воды.

Борис встал с кровати, прошел в кухню. Как-то вяло подумал о том, что раньше он бы открыл холодильник и начал метать на стол все свои самые-пресамые вкусности в надежде на то, что Манюня если не попробует, то хотя бы оценит его порыв. А еще раньше он бы вытащил только бутылку шампанского и направился к жене в ванну, и забрался бы туда, и облил бы Манюню игристым, и начал бы жадно целовать. А сейчас он только так же жадно затянулся сигаретой и выдохнул дым прямо под потолок, хотя мог бы открыть окно. Разве трудно? Вовсе нет. Нетрудно, но сложно.

Манюня отмылась минут через двадцать. Скраб такой, пилинг сякой, тут потерли щеткой, там поскребли мочалкой, и обязательно по часовой стрелке, чтобы кровь приливала и циркулировала так, как необходимо спортсменке, и никак иначе.

– Не спишь? – удивилась Манюня, заглядывая на кухню и нарочито не замечая дыма.

– Не спится.

– А я так устала. Сейчас только доползу до кровати – и сразу отрублюсь. Все-таки перелет – штука утомительная. – Она изобразила руками нечто, призванное описать трудности перемещения самолетом, и повернулась, чтобы уйти.

– Маша, – окликнул Борис, – давай поговорим.

– О чем? – В ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

«Лучше не придумаешь. Разговаривать нам не о чем, так зачем же жить вместе? Нет, все-таки пора, решительно пора расставить все точки над «i». У нее своя жизнь, совершенно отдельная от меня. Я все могу понять и принять: и увлеченность спортом, и приношение всего и вся в жертву на алтарь этой увлеченности. В конце концов, все можно перетерпеть: и частые разлуки, и отсутствие детей, и практически постоянную усталость, и отсутствие того, что превращает секс в праздник. Но равнодушие терпеть сложно. Если разговаривать не о чем, так о чем говорить?»

Борис сделал усилие и ответил, не скрывая раздражения:

– Например, о твоем внезапном возвращении. Кажется, утром ничто не предвещало…

– Обвиняешь меня в ревности и тупой подозрительности? – тут же ощетинилась Манюня, возвращаясь на порог кухни.

– Совсем нет. У тебя, по-моему, характер сдержанный, нордический, и внезапных приступов темперамента ждать не приходится.

Борис при всем желании не смог избежать ехидных, смешанных с сожалением, ноток в голосе.

– Ясно. – Манюня как-то сникла. Ее всегда прямая спина ссутулилась, плечи опустились, и вся она сгорбилась, будто какая-то неведомая сила сломала ее в одночасье.

– Меня отстранили, – почти прошептала она.

– Что? То есть как? – Борис, снедаемый собственными мыслями, не сразу понял, о чем она говорит. А когда осознал, обрадовался, что не стал рубить сплеча и не начал вещать о разводе. Хотя, возможно, именно сейчас это известие и вовсе не причинило бы ей боли. Это расстройство по сравнению с тем, что ее выкинули из сборной, – ничто, комариный укус рядом с укусом змеи. – Объясни! Утром же все было прекрасно!

– Что ты заладил: «Утром, утром…» А потом наступил день, и на тренировке я не справилась, хотя такое часто бывает, ты же знаешь. Тренировка тренировкой, а во время выступления открывается второе дыхание – и все получается. Да такое случалось миллион раз, и они это прекрасно знают, но сейчас решили не рисковать. Так и сказали: «Этот чемпионат очень важен для нас, рисковать не будем, поставим вместо Гордеевой Трубникову. А то, что эту малолетку на соревнованиях может нервяк скрутить, об этом никто не думает. Думают только о том, что, если мы не возьмем «золото», их попрут из тренеров, вот и боятся, просчитывают варианты. – Она замолчала на мгновение, а потом выпалила зло и хлестко: – Хоть бы просчитались!

И без паузы:

– У нас есть что-нибудь пожрать?

Маша открыла холодильник, достала кольцо краковской колбасы, один вид которой раньше мог испортить ей настроение, и, даже не почистив, откусила огромный кусок. Затем открыла банку колы, сделала несколько шумных, жадных глотков и спросила:

– А твои сказочные десерты у нас имеются?

– Да. Я… Да, конечно. Ты садись, – засуетился Борис, вскакивая. – Хочешь «Тирамису» или «Каприз итальянки»?

– И то, и другое.

Он молча поставил перед ней порции принесенных из ресторана сладостей. Так же молча и очень быстро Манюня уничтожила их без остатка.

– Вкусно, – призналась она, уронила голову на руки и громко, истошно заплакала.

Борис стоял рядом в растерянности. Он гладил жену по голове и повторял, подобно машине:

– Все будет хорошо, все будет хорошо.

Маша зло оттолкнула его руку и резко вскочила, заорав:

– Да что ты такое несешь? Неужели ты не понимаешь, что хорошо уже никогда и ни за что не будет?!

– Девочка моя, – Борис обнял жену и прижал к себе, – милая моя, ты успокойся. Я понимаю, тебе сейчас больно, кажется, что жизнь кончена, но поверь: в ней столько всего интересного, кроме плавания. В конце концов, если ты не можешь с ним расстаться, можно пойти на тренерскую работу или комментатором на телевидение. Тебя возьмут – ты же красавица!

Манюня шмыгала у него под мышкой, ее плечи ритмично вздрагивали.

– Ты не понимаешь, не понимаешь, не понимаешь! – как заведенная твердила она.

Борису было и жалко ее, и смешно. Ну что он – взрослый мужчина, переваливший за сороковник, мог не понимать в жизни такого, что понимала она – сопливая двадцатилетняя девчонка?

– Маш, давай я тебе сейчас успокоительного дам, и спать ляжем. Ты же хотела. Да и потом – может, ты зря переживаешь. Неизвестно, что покажет эта новенькая, а ты потренируешься, и за тобой еще на коленях приползут.

– Да кому я нужна?! Там таких новеньких – целый букет. Наглая молодая поросль, которая только и ждет удобного случая, чтобы занять твое место.

– Ну, значит, найдешь себе другое занятие.

Маша немного успокоилась и даже, кажется, перестала плакать. Во всяком случае, плечи ее уже не вздрагивали, а из голоса исчез надрыв. Но лицо свое она по-прежнему прятала на груди у мужа. В нее и прошептала горько:

– Думаешь, это легко? Вся моя жизнь – в спорте. Все положено только на эту карьеру. Я же ничего не умею, ничего не знаю!

«Надо же! А она вполне объективна», – отметил Борис и неожиданно для самого себя, предложил:

– А давай я тебя к себе возьму. Если Мишлен дадут, заведение из достойного превратится в фешенебельное: разве плохо работать в таком месте?

– Кем? – Манюня оторвалась от Бориса и подняла на него измученные глаза, в которых, однако, ясно просматривалась нескрываемая насмешка.

– Да кем угодно!

– Очень интересно! Готовить я не умею, пять тарелок сразу носить тоже не могу. Посудомойкой мне быть прикажешь?

– Посуду моет машина.

Борис сдержал обиду. Жене сейчас не до церемоний.

– Маш, можно распорядителем зала, можно администратором, можно выучиться и на бармена, и на сомелье. Было бы желание. А хочешь, я тебя директором ресторана сделаю?

Он уже забыл, что час назад твердо собирался разводиться. В его руках плакала слабая, несчастная женщина, и Борис, не раздумывая, машинально поступил так, как должен поступить настоящий мужчина: подставил плечо и бросился на подмогу. Если бы его первая жена умела проявлять хоть какую-то слабость, они, наверное, никогда бы не развелись. Но молодость, глупость, амбиции и, честно говоря, чудовищный характер (естественно, ее, ну не его же!) сделали свое дело. Теперь он в шаге от второго развода, а первая жена, скорее всего, командует полком солдат. Образно, конечно. В военной академии она не училась и даже не собиралась, но против призвания не попрешь, а в том, что стремление к власти было у нее в крови, сомневаться не приходилось.

– Борька, ты чудак-человек, – подначивала она его, – я бы с твоим талантом так развернулась, и уже давно!

– Ну как, как бы ты развернулась? – смеялся он, представляя, каким образом станет разворачиваться в бизнесе студентка пединститута.

– Да я бы из банков не вылезала! Я бы каждый день ходила и кормила твоими пирожными весь персонал до тех пор, пока они не допустили бы меня до тела главного банкира. Ну что они, банкиры, – не люди, что ли?

– Люди, конечно.

– Вот и я о том же. А еще они – люди, умеющие и желающие зарабатывать. А на твоем таланте грех не заработать.

– Так я и зарабатываю.

– Горбатишься на чужого дядю.

Она поджимала губы, а он чувствовал, как разрастается в нем гигантским вьюном комплекс неполноценности.

Теперь он знал: она была права. Просто слишком несдержанна, слишком прямолинейна и требовательна. Не было в ней пресловутой женской хитрости, которая многим помогает вертеть своим супругом так, что он этого даже не замечает и всегда считает себя единственным полноправным хозяином положения.

Тогда его бесили ее импульсивность и желание получить все и сразу.

– Давай подождем, – говорил он. – В таких делах нельзя торопиться.

– Не поторопишься, тебя обгонят другие. Чем дальше, тем больше денег понадобится. Да и конкуренция вырастет! Это сейчас не так много хороших ресторанов. А лет через двадцать их будет – хоть пруд пруди.

– Хороший ресторан без хорошего повара – ничто. Мои умения только выиграют от времени.

– Боренька, себя, конечно, надо любить, но не стоит увлекаться нарциссизмом. Если здесь не будет хватать отменных шефов, их выпишут из-за границы.

– Смеешься? – Он тогда действительно покатился со смеху. Делать кому-то нечего – приглашать на работу иностранного повара!..

И что же? Снова она попала в десятку. Теперь в каждом втором известном московском заведении шеф – иностранец. Это и модно, и престижно, и оправданно. Варит же в «Ла Винье» пасту итальянец, в конце концов. Японец лепит самые правильные суши, узбек делает самый вкусный плов, а испанец протирает самый насыщенный гаспаччо, и конкурировать с ними сложно. Она была права – и этой своей правотой могла довести до исступления кого угодно.

Вот и Бориса довела. Интересно, жизнь научила ее терпению и сдержанности? Или ее девиз по-прежнему: «Что хочу, то и ворочу». И какого черта, утешая вторую жену, Борис сейчас думает о первой? Может быть, потому, что Маша смотрит на него круглыми глазами, в которых буквально плещется страх, и спрашивает дрожащим голосом:

– Директором? Да какой из меня директор? Ты просто издеваешься, нашел время!

Она вывернулась из его объятий и громко хлопнула дверью ванной. Оттуда послышались шум воды и гул новой порции рыданий.

Вот так вот. Неугодны его предложения.

А первая бы от них не отказалась. Да она бы сама и предложила, сама бы себя директором и назначила. А заодно и бухгалтером, и распорядителем зала. Подумаешь, образование непрофильное! Кого это когда останавливало в достижении цели? И с тарелками, кстати, если понадобилось бы, она побегать не побрезговала бы, да и посуду помыла бы. Корона с головы не упала б. Она и поваром могла бы стать, и барменом, и сомелье. Когда на работу к Борису приходила, все время около ребят вертелась и допытывалась: «А этот коктейль как готовить? А какие пропорции? А чем бургундское отличается от бордо? А что, риоха действительно самое вкусное из испанских? А почему чилийские такие терпкие?» И так далее, и так далее до тех пор, пока Бориса не умоляли открытым текстом:

– Забери свой трактор!

И он забирал. И они шли домой – молодые, счастливые, влюбленные. А дома продолжался спектакль:

– А сколько времени ты лук обжариваешь? А зачем вымачивать имбирь? А гвоздику добавлять до моркови или после?..

И он отвечал. Когда коротко, когда обстоятельно, но всегда очень гордо, чувствуя себя при этом человеком, талант и ум которого по-настоящему восхищают женщину. И при всем при этом он посчитал, что ее недостатки перекрывают достоинства. И что получил взамен? Манюню, которой нет никакого дела до его ресторана, до его проблем, до его души, до его таланта.

– Маш, хватит плакать. Завтра просто поедешь со мной. Возможно, тебя что-то заинтересует. Вдруг ты захочешь сменить сферу деятельности. Пусть даже на время, чтобы отвлечься. Я сделаю так, как ты решишь, ладно?

– Ладно. – Жена кивнула и отстранилась, понуро побрела в спальню.

Борис выкурил в окно еще одну сигарету, долго смотрел в пасмурное осеннее небо, в котором нельзя было увидеть ровным счетом ничего. Но он смотрел, и смотрел внимательным взглядом, с пытливым выражением лица человека, который силится разгадать неразрешимый ребус.

Затем он вымыл посуду, долго маленькими глотками пил воду, бессознательно оттягивая момент, когда все-таки придется переступить порог спальни, и снова что-то говорить, и как-то успокаивать, и трогать, и прикасаться, и врать, врать, врать – прежде всего самому себе.

Боялся он зря. Жена безмятежно спала. Дыхание ее было ровным и тихим, таким спокойным, что было сложно представить, будто недавно эта девушка надрывалась в истерике.

Молодость – недолгое время, которое позволяет душевным мукам, бессонным ночам и тяжелым нагрузкам никак не отражаться на внешности…

Борис осторожно прилег рядом, стараясь не касаться жены, чтобы не потревожить ее спасительного сна. Сам он промучился еще пару часов, пока наконец дрема не одержала победу над всеми его волнениями.

Утром, едва проснувшись, он спросил жену:

– Поедем в ресторан?

Манюня скривилась, отвернулась и проворчала:

– Езжай один. Мне что-то не хочется. – Она укрылась одеялом с головой и так и не встала с постели, пока Борис не ушел из дома.

Он ехал на работу и уговаривал себя: «Человеку плохо. У него депрессия. Он хочет побыть один. Конечно, нужно вытягивать, но, наверное, нужно время. Надо подождать, Боря, просто подождать. Она переболеет, переживет. Конечно, ты хочешь помочь, но возможно ли это сделать против ее воли? Она же спортсменка. Спортсмены – они не любят демонстрировать свои слабости. Может, ей нужен психолог? Надо спросить у Ирки. К ней пол-Москвы в салон ходит. Наверняка и психолог найдется. Хотя нет. Без Манюниного согласия такие вопросы задавать нельзя. Узнает – рассвирепеет. Может, она вообще не желает пока распространяться о своей беде». Эх, если бы Борису в наследство от первой жены достался не только секретный ингредиент пирожных, но и остальные секреты, он бы смог помочь Манюне лучше любого психолога, но всех тайн ему, увы, не доверили.

– Кухня – твое дело, – говорила первая жена. – А все остальное – нет.

– Ты что, Копперфилд? – Борис не терял надежды расколоть этот крепкий орешек. – Даже он, между прочим, раскрывает секреты многих своих фокусов. И никто его, заметь, от этого не считает менее талантливым.

– То фокусы, понимаешь? Либо волшебство, либо ловкость рук, а тут – совсем другое. С травами не каждый договориться сумеет.

– Что за ерунда?! – возмущался Борис. – Строит из себя важную пигалицу, а всего-то студентка пединститута. Тоже мне, великий целитель!

– Это не ерунда! – серьезно отвечала она. – Поговоришь с травой не так, и она вместо радости тебе горе накличет.

– Слушай, ну ты же современный человек, а несешь ахинею. Я же не заговариваю приправы, когда их в тесто добавляю.

– А за тебя это руки делают. И еще – мысли. Ты же хочешь, чтобы еда получалась вкусной, а попросишь другого – другое и получишь.

– Чушь!

– Не веришь – проверь.

И он проверил.

Тем же вечером, смешав все ингредиенты для домашнего пирога в ресторане обычным образом, он, добавляя тот самый, секретный, сказал: «Ну и гадость, должно быть, получится».

Она самая и получилась.

Пирог был скормлен собакам, а Борис лишен премии. Но взамен денег он приобрел кое-что поважнее – доверие к жене. Теперь он не смеялся, когда она принималась пичкать его, простуженного, какими-то отварами странного цвета и запаха. Не сопротивлялся, если она предлагала приложить к потянутой мышце пояс с завернутыми внутрь кореньями. И даже всерьез задумывался: не превратить ли ее знания и умения в прибыльный бизнес?

Однажды даже рискнул предложить ей это, но она, всегда решительная и открытая всему новому, и даже рискованному, восприняла его инициативу в штыки:

– Ни за что! – Глаза ее гневно сверкали, губы сомкнулись в тугую, непримиримую линию.

– Но почему?

– Потому что нельзя этим зарабатывать деньги.

– Но ведь у тебя – дар. Ты же не будешь никого обманывать, почему же нельзя?

– Потому что бабушка говорила: «Дар, Вика, человеку для того дается, чтобы им распорядиться грамотно. Дар дарят, а не разбазаривают, и уж тем более не продают!» А ты хочешь, чтобы я продавала.

– Так ты тоже хочешь, чтобы я свой дар повыгоднее продал: работу сменил, кредит взял, ресторан открыл.

– У тебя, Боренька, не дар, а талант, а это абсолютно разные вещи.

– Я не понимаю.

– И не надо. Главное, я понимаю: что делать можно, а что нельзя.

– Но ты же сама разрешила мне добавлять в тесто свои хитрости, чтобы пирожные были вкуснее.

– Ну и что? Цена ведь на десерты от этого не изменилась?

– Нет.

– Ну вот. Значит, ты людям подарил этот вкус, а не продал. Все в порядке.

– А что, если бы ты захотела на этом заработать, ничего бы не получилось?

– Получилось бы. Но зарабатывать этим подло, а я подлостей делать не собираюсь.

– Куча народу этим зарабатывает. И знаешь, сколько среди них не настоящих целителей, а шарлатанов?!

– Не знаю и знать не хочу. Я бабушке обещала.

– Знаешь, ты кто?

– Кто?

– Пионерка, вот кто. «Так завещал великий Ленин» и тому подобное. Тебе что, ни разу не приходилось отступать от бабкиных заветов и использовать свои травки людям во зло?

Вика резко помрачнела и даже вздрогнула. Ее хорошенький, гладкий лоб «прострелила» внезапная злая морщина. Она ответила тихо и спокойно:

– Приходилось. Один раз. Но, поверь, это не было подлостью. И мы закрыли тему, ладно?

В ее голосе было столько грусти и отчаяния, что он поспешил согласиться, уточнив только:

– Но ты ведь мне когда-нибудь расскажешь?

– Когда-нибудь, – пообещала она, и морщинка разгладилась.

Жаль, что они развелись до наступления этого «когда-нибудь».

Сейчас Борис понимал, что во многом был виноват перед Викой. Он был молод и слишком эгоистичен, не захотел понять и разобраться в ситуации. Она пыталась объяснить, но он и слушать не стал. Обида затмила разум. Сейчас он, конечно, не стал бы рубить сплеча. Но кто бы стал его теперь слушать? К тому же, когда все произошло, он был порядком утомлен ее кипучей энергией, требованиями, планами и умениями, потому и не стал бороться, предпочел воспользоваться ситуацией, чтобы расстаться. Решил, что без нее будет лучше.

Сегодня он то же самое думает о Манюне. А вдруг опять ошибается? А если да, то как потом простить себе эти поспешность и недальновидность? Наверное, поэтому и не стоит спешить. Надо подождать, еще раз все взвесить, еще тысячу раз подумать. Да и не время сейчас оставлять жену. У нее и так полный раздрай. Борис же не какой-нибудь там, он все понимает. А его не поймет никто, если он сейчас оставит Машу. Теща проклянет, мама сляжет с сердечным приступом, отец станет красноречиво вздыхать и качать головой, даже Родненький не преминет объявить друга старым идиотом. А Ирка вообще обидится и скажет, что больше никогда его ни с кем знакомить не станет.

Вот, пожалуй, ради этого последнего развестись и стоило бы.

А то если вспомнить, с каким энтузиазмом и частотой она поставляла ему невест до знакомства с Машей, то хочется либо незамедлительно оказаться на необитаемом острове, либо даже приписать себе нетрадиционную ориентацию, только бы избавиться от общения с потоком жеманных хищниц, у которых на лбу написано: «Женись на мне!» Он и на Манюне-то женился прежде всего потому, что она выпадала из этого ряда. Синхронное плавание интересовало ее на порядок больше кошелька будущего мужа. И Борис купился, решил, что она любит его, а не его достаток. А она любила синхронное плавание. Точка без запятых. Ну, что ж, на смену старой любви, случается, приходит новая. И возможно, вместо плавания жена все-таки выберет семью…

Работа, как обычно, отвлекла его от самокопания. Три часа он провел у плиты, колдуя над блюдами, которые можно приготовить впрок. К обеду ресторан заполнился посетителями. Конечно, в это время в основном заказывали пиццу, быструю пасту карбонара или масло с чесноком, но все же количество клиентов оправдывало отказ Бориса от ввода в меню пресловутого бизнес-ланча и наводнивших Москву суши. Оба начальника смен с ним спорили по этому поводу. Утверждали, что народ переметнется в соседние забегаловки, где предлагают японскую кухню и низкие цены, но Борис оставался непреклонным:

– То-то и оно, что там – забегаловки, а у нас – высококлассный ресторан.

Он не прогадал.

Люди думают не только о кошельке, но и о желудке, а этот орган как никакой другой способен успокоить расшатавшиеся нервы. Чем плохо – заесть раздражение от ссоры с тупым начальником кусочком великолепного трюфеля? Или наградить себя за удачный и, главное, вовремя сданный отчет порцией домашнего итальянского мороженого? Завсегдатаи «Ла Виньи» не жалели денег на удовольствия и не отказывали себе в чашечке ароматного эспрессо после только что съеденной божественной пиццы.

Пиццу мастерски крутил Петя Цыганков – шустрый молодой парень, влюбленный в Италию и во все, что с ней связано. Выкручивать и подкидывать тонюсенькое тесто так, чтобы оно не порвалось и не растянулось, он научился в простенькой пиццерии в Римини, откуда Борис его и вывез в два дня, пообещав деньги и славу. Обещание сдержал: деньгами не обидел, а слава о пицце в «Ла Винье» давно гремела на всю Москву. Теперь Борис опасался, что и Петя вскоре сдержит свое обещание.

– Накоплю деньжат и снова рвану в Италию, – сказал тот Борису, покидая Римини.

– Зачем? – Борис искренне недоумевал. Денег в Москве можно заработать больше, жизнь на курорте скучновата для молодого человека. Что он забыл в этой Италии? Объяснение было лаконичным:

– Хочу жениться на итальянке. Любовь, страсть, волосы черные, очи жгучие.

– Таких и тут навалом, – не понял Борис.

– Но они не итальянки.

Аргумент железный.

Ирочка Родина давно уже получила задание немедленно отправить к Борису молоденькую итальянку, если таковая появится на горизонте. Но это оказался как раз тот случай, когда даже Ирочка оказалась бессильна. Итальянки предпочитали ухаживать за волосами в Италии, в московские салоны заглядывали нечасто. Ирочкина студия находилась далеко от итальянского посольства, так что ждать, что желанная встреча случится не сегодня завтра, не приходилось. Петя мог уехать в любой момент, и Борис постоянно мысленно готовил себя к тому, что рано или поздно это случится.

– Чему быть, того не миновать, – ответил он своим размышлениям в очередной раз и тут же услышал:

– Вы о чем, Борис Антонович? – Тонкий круг теста обвис на пальцах Пети.

– Я? – Борис задумчиво посмотрел на подчиненного. – Да, собственно, обо всем.

День вертелся обычной каруселью.

Отправить скатерти в прачечную, выразить почтение поставщикам, провести пару собеседований (подходящий кандидат для приготовления блюд из рыбы так и не нашелся), попытаться вникнуть в бухгалтерию – смотреть с умным видом в документы и благодушно кивать или расстроенно качать головой, в зависимости от того, какие цифры озвучивает бухгалтер Раиса Николаевна. Отчеты вкупе с налогами давались Борису с трудом. Именно их он и боялся, постоянно откладывая открытие собственного ресторана. Когда-то рискнул поделиться своими страхами с Викой. А она…

Нет, на смех, конечно, не подняла, но искренне удивилась. Спросила изумленно:

– А чего тут бояться?

– Так я же ничего в этом не понимаю!

– Ну и что? Человек с мозгами во всем может разобраться.

– Ты так спокойно об этом говоришь! Неужели сама ничего не боишься?

Она тихонько засмеялась, обняла его, зашептала в ухо:

– Я, Боренька, много чего боюсь. Но вот новых знаний – нисколечко! Если захочешь, я даже за тебя смогу разобраться во всех этих циферках. Буду твоим бухгалтером.

Он тогда почему-то обиделся. Молодой был, дурной. Неприятно стало, что она такая бедовая, а он на ее фоне – трус. Разомкнул ее руки, отстранился, пробурчал:

– Сам как-нибудь…

А она и не стала настаивать, сказала только:

– Сам – так сам. У тебя получится.

И у него получилось.

Конечно, отчетность не была его коньком, но все же некоторое представление Борис, как любой грамотный руководитель, о налоговом законодательстве имел и уделял (хоть и с неохотой) должное внимание бухгалтерии. После общения с Раисой Николаевной он, как правило, чувствовал себя абсолютно опустошенным. Ему казалось, что все окружающие видят, как его волосы буквально дымятся, как дергаются губы и как криво висит галстук, узел которого он по привычке теребил, когда находился в некомфортной для себя обстановке.

Сегодня, к счастью, Борис был без галстука. Голубой пуловер с большой белой вставкой эффектно сидел на его еще неплохой фигуре, модные джинсы обтягивали все, что нужно обтягивать, лицо украшала дорогая оправа очков. Волосы (без каких-либо следов пожара в голове) лежали в безукоризненной салонной стрижке, а губы не дергались и не шептали проклятия – разговор с бухгалтером вышел коротким и безобидным. Именно поэтому молоденькая официантка Наташа и рискнула обратиться к начальнику. В противном случае она бы, конечно, не подошла. Позвала бы менеджера зала, но он, как назло, куда-то запропастился, или вызвала бы начальника смены. Она как раз и направлялась на кухню, чтобы это сделать, но столкнулась с директором, который, находясь в благодушном настроении, ей улыбнулся, а у Наташи как-то само собой вырвалось:

– Там… – она махнула рукой в сторону залов, – там вас спрашивают.

«Экспертов вчера не было, они пришли сегодня, и все пойдет прахом», – у Бориса внутри все похолодело, он еле разжал губы, чтобы спросить:

– Кто?

Наташа недовольно передернула плечами, выражая свое отношение к требовавшей Бориса персоне, и доложила:

– Какая-то дама.

– Дама? – Борис оживился.

«Слава богу, не эксперты! А кто? Ой, так это, наверное, Машка приехала. Наташа новенькая – Манюню никогда не видела».

– Ну да. Она тут еще вчера вас требовала.

Борис смутно припомнил разговор с Костей. Кажется, речь шла о десертах. Придется пойти, объяснить этой шпионке, что он – владелец бизнеса и не собирается раскрывать своих секретов конкурентам.

– Пойдем, – сказал он Наташе и решительно направился вслед за девушкой.

У входа в античный зал официантка остановилась и, прежде чем выпорхнуть из-за тяжелой золотистой шторы, отделяющей это помещение от других, пояснила начальнику:

– Она за двадцатым столиком.

Он коротко кивнул, Наташа открыла штору, проскальзывая в щель. Этой щели Борису оказалось достаточно. В зал он не вышел. Застыл, как юнец у замочной скважины, приникнув глазом к малюсенькому зазору в занавесе.

Не может быть! Это невозможно, невероятно!

Хотя – что же тут невозможного? Всегда есть вероятность встретить того, кто живет с тобой в одном городе. Особенно если ты хочешь его встретить. Или наоборот – не хочешь?

Но если нет, то почему так заколотилось сердце и откуда эта неожиданная испарина на висках и ладонях?!

От неожиданности? От страха? От смущения? Или от того, что вдруг осознал, как сильно хотел этой встречи, как надеялся на нее? И это понимание теперь и волнует, и пугает, и даже… даже радует его, черт побери!

– Жив, курилка! – пробормотал Борис, стоя за шторой и рассматривая женщину за двадцатым столиком.

Это была она.

Нет, не постаревшая – но повзрослевшая. Из образа исчезла юношеская небрежность. Каждая деталь туалета была тщательно продумана. Кремовая шелковая блуза заправлена в юбку-карандаш на два тона темнее. Ноги украшали замшевые сапоги того же оттенка, что и юбка. На вороте блузы блестела какая-то брошь, в ушах, насколько он мог увидеть с такого расстояния, посверкивали небольшие серьги. Волосы не раскиданы по плечам, а лежат на них так, будто каждый локон знает отдельное, отведенное лично ему место.

Женщина курила, отвернувшись к окну.

Борис почувствовал угрызения совести. Это он, идиот, пристрастил ее к этой дурацкой привычке. «Ну, ничего, – пронеслось в голове, – теперь вместе бросим». Мысль была неожиданной. Самым удивительным в ней было слово «вместе». Когда он думал о бывшей жене, ему никогда и в голову не приходило, что они могут начать все сначала. Да и, честно говоря, никакому здравомыслящему человеку, который знал, чем все закончилось, и не могло прийти. Но надо же – вот увидел ее, и вдруг промелькнуло. Такая смелая мысль! К чему? Откуда?

Ведь он стоит за занавеской, как школьник, и чувствует, как трясутся поджилки, и не решается выйти из своего укрытия…

С другой стороны зала на пороге возник Солоницын. Едва завидев его, женщина за столиком затушила сигарету и призывно подняла руку. Солоницын поспешил к гостье. Она говорила достаточно громко:

– Послушайте, любезный, я прихожу сюда уже второй день подряд, трачу свое время на поиски человека, который даже не потрудился мне перезвонить. Или вы не передали визитку?

Солоницын говорил чуть тише, но слова все-таки долетали до Бориса: Вадим заслонил своей спиной штору так, что Борис рискнул немного увеличить щель:

– Я передал, как вы просили, но я же не могу заставить человека позвонить.

– Если бы вы могли понять, я бы вам объяснила, что заставить можно кого угодно сделать что угодно.

Борис еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Она нисколько не изменилась. Такая же самоуверенная, амбициозная и несдержанная. Стерва, в общем, как сказали бы многие. Но зачем называть женщину стервой только из-за того, что она прекрасно выглядит, говорит, что думает, и при этом нисколько не заблуждается в своих высказываниях?! Кто, как не она, заставил-таки Бориса открыть ресторан?

Конечно, она об этом не знает, не подозревает, но сколько лет он вел да и продолжает вести с ней мысленный диалог. Она ушла, а он все пытался доказать, все стремился убедить ее… Нет, не ее (она ведь ничего не знала) – себя в том, что он все сумеет и без нее. Наперекор судьбе, назло. Вот только кому назло?

Вика продолжала отчитывать Солоницына:

– Видимо, вчера я была не слишком убедительна, раз вы не нашли подходящих слов, чтобы внушить вашему повару позвонить тому, кто в нем заинтересован.

– Видите ли, – судя по голосу, Вадик расплылся сейчас в одной из самых едких своих улыбочек, – этот повар – мой начальник. Так что – не по чину мне его в чем-либо убеждать.

– Видите ли, – она одарила Солоницына не менее дерзкой ухмылкой, ничуть не смутившись от упоминания о начальнике, – если бы вы озвучили своему начальнику, что визитку ему передала не миловидная блондинка, а деловая женщина, он бы, как успешный, насколько я вижу, – она обвела заполненный зал красноречивым жестом, – бизнесмен, не преминул воспользоваться возможностью и, по крайней мере, полюбопытствовать: кто и зачем интересуется его профессиональными качествами?

– Но я… – попытался оправдаться Солоницын, а Борис снова засмеялся за шторой.

Если Вика начинала отповедь, остановить ее мог разве что метеорит, свалившийся к ногам. Да и то – лишь потому, что стал бы более интересным явлением, чем возможность указать проштрафившемуся на его ошибки. Когда-то эта ее черта его забавляла. Особенно если учесть, что он к моменту их знакомства был намного более состоявшимся человеком. Молодым, конечно, но все-таки уже не студентом. Он часто говорил ей:

– Яйца курицу не учат.

На что она неизменно парировала:

– Если курица отказывается нести золотые яйца, то может и поучиться у цыплят.

Борис смеялся, гладил жену по золотистым волосам:

– Что-то я не вижу, чтобы этот цыпленок снес хоть одно.

– Пока нет, – легко соглашалась она. – Но собираюсь, а это уже полдела.

Что ж, судя по ее облику, проблем с золотыми яйцами она не испытывала. Зато проблемы явно назрели у менеджера зала. Он уже успел покраснеть, потом побледнеть и не оставлял попыток проблеять нечто маловразумительное и, естественно, совершенно неубедительное для Вики.

– Это возмутительно! – хлопнула она ладошкой по столу в конце своей речи. – Сколько можно отнимать у меня время?!

Борис расхохотался в голос.

Время она сама отнимала – и у себя, и у Вадима, но даже Солоницын не рискнул заявить это строптивой клиентке. Все, что он смог выдавить из себя, – только покорное «извините». Бедный Вадик! Теперь он тщетно будет искать черты Викиного характера в тех многочисленных барышнях, с которыми заводил и будет заводить романы.

Не найдет. Вика такая одна. Знает, чего хочет, и прет напролом. Вот и теперь:

– Вы, наконец, ответите мне или нет: он на месте?

Вот ведь зараза! Она ведь даже не спрашивала.

Солоницын не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Кто?

– Ваш начальник, кто же еще?

Голос ее звучал просто убийственно, а взгляд, которым она смотрела на собеседника, должен был бы испепелить его.

Борис жалел, что не может видеть ее глаз. Зато он услышал, как Солоницын с огромным облегчением воскликнул:

– А, Борис Антонович, да, кажется, он был тут. Я позову.

– Зовите.

Ему показалось или Викин голос действительно дрогнул?

Хотя мало ли на свете Борисов, да еще и Антоновичей. Почему она должна проводить параллели?

Но она провела. Борис мог голову дать на отсечение, что это именно так. Иначе откуда этот внезапный румянец на щеках? И зачем она полезла в сумочку за расческой? И зеркало достала. И почему, поправив прическу и макияж, она не сидит спокойно, потягивая кофе, а нервно курит, отбивая свободной от сигареты рукой какой-то марш по столу?

Борис почувствовал, как по телу пробежала предательская дрожь, сердце снова забилось быстрее. Что делать? Сказать Солоницыну, что его нет, или вообще уйти, ничего не говоря? Служебный выход в двух шагах…

Он снова посмотрел на Вику. Во всяком случае, она никуда уходить не собиралась. Значит, была готова встретиться с ним лицом к лицу.

А что же он? Сдрейфит? Снова проиграет? Пусть она никогда об этом не узнает, но ведь он будет знать. «Вот сбежишь ты сейчас, и что дальше?» – спросил у себя Борис и тут же нашел однозначный ответ: «Ничего. Дальше ничего. Пустота. Пустота».

Он решительно отодвинул штору, в два шага оказался возле нужного столика и сказал как можно спокойнее, не забыв разыграть удивление:

– Привет.

Она взглянула на него и улыбнулась как-то криво и невыразительно, сказала скорее себе, чем ему:

– Мне надо было догадаться. Нет, я просто обязана была. Теряю хватку.

– О чем ты? – Борис по-хозяйски сел за стол, не дожидаясь приглашения.

– О твоих пирожных. Я думала, что они похожи на твои, а они твои. Они по-прежнему бесподобны.

– Все дело в секретном ингредиенте, – сознался Борис.

– Кладешь? – Она изумленно изогнула профессионально оформленную бровь.

– Кладу.

– Что ж, вряд ли мне удастся получить с тебя авторские.

– Если хочешь… – Борис попытался нащупать бумажник, который обычно лежал в пиджаке, но сегодня за неимением последнего был оставлен в сумке.

Вика неопределенно махнула рукой, достала очередную сигарету, предложила Борису. Какое-то время оба дымили и старательно смотрели в окно.

– Как жизнь? – спросили они хором, и она улыбнулась. Улыбнулась без напряжения. Так искренне и так просто, что уже в следующую минуту Борис увлеченно рассказывал ей о том, как все же решился открыть ресторан. В конце он даже рассыпался в благодарностях, что «если бы не она…».

Вика махнула рукой – мол, не стоит, но он настаивал на том, что стоит и еще как, и лучше сказать «спасибо» поздно, чем никогда!

– Ладно, пожалуйста, – кивнула она, – впрочем, у тебя будет шанс сказать мне еще и не такое спасибо, если ты, конечно, согласишься.

Она сделала эффектную паузу, и он, естественно, попался, спросив:

– На что?

– Как это «на что»? – Она изобразила страшные глаза. – Конечно, на авантюру!

– А конкретнее?

– Ого! – Обе идеально очерченные брови взметнулись вверх. – А ты изменился. Раньше бы насторожился, сказал бы: ни к чему рисковать и долой авантюры!

– Учителя хорошие были.

– Да? Но ведь яйца курицу не учат.

По лицу Бориса пробежала тень, и Вика предпочла перейти от атаки к пакту о ненападении:

– Есть отличное предложение, – заговорила она сухим, деловым тоном, – я планирую открыть сеть отелей на Сардинии и хочу, чтобы одной из их визитных карточек стали десерты, подаваемые в ресторанах. Твои десерты.

Борис на какое-то время потерял дар речи. Когда снова обрел, поинтересовался:

– Твоя фамилия Абрамович или я что-то путаю?

– Моя фамилия по-прежнему Струнова, но ты не ошибаешься: денег у меня много. И я собираюсь с твоей помощью их приумножить. Сколько процентов от прибыли ты хочешь?

– Какие проценты? Ты о чем? Я еще даже не согласился.

– Но ведь согласишься же, – сказала она так, будто других вариантов и быть не могло.

Борису захотелось отказаться в ту же секунду, но бизнесмен в нем пересилил человека, и он ограничился предложением:

– Давай подробнее.

– Хорошо. Сейчас я жду ответа от инвесторов, но удочка уже закинута с расчетом на тебя, точнее, на твои дивные пирожные, но теперь это одно и то же.

– А как ты узнала о пирожных? – перебил Борис из любопытства.

– La Perla.

– Это твоя компания? А я-то думал: что за ювелирный магазин регулярно лакомится нашими десертами?

– Нет, это название итальянских отелей.

– Их много?

Вика неопределенно пожала плечами:

– Штук двадцать.

Борис присвистнул, только и смог сказать:

– Как тебе удалось?!

– Долгая история, давай лучше о конкретном деле.

– Ну, хорошо.

Борис улыбнулся настолько снисходительно, чтобы не осталось никаких сомнений: «Все, что будет сказано, я не собираюсь принимать всерьез».

– Я тебя слушаю.

Она предпочла не заметить его улыбки. Она таких гримас видела десятки, а то и сотни. Ее столько раз не спешили принимать всерьез и с трудом находили время на встречу, а когда понимали, что она предлагает нечто стоящее, пытались обмануть, ущемить, недодать, не поделиться. Вика привыкла к недоверию, которое сменяется удивлением и даже восхищением. Но даже и восхищение ее не удовлетворяло. Главным своим достижением она считала то, что добилась уважения к одному своему имени. Теперь ее слушали открыв рот, с ней считались, ее даже побаивались, и уже никому не приходило в голову оторвать у нее причитающийся кусок.

Усмешка Бориса ее даже порадовала, добавила азарта. Предвкушение победы заиграло в крови новым вкусом: «И не таких клали на лопатки!»

Она открыла сумку, достала папку с документами, небрежно бросила на стол:

– Здесь подробное описание проекта и бизнес-план. Почитай, и мне бы хотелось, чтобы к моменту финального подписания контракта между нами не осталось бы никаких недомолвок. Договор должен быть подписан и апостилирован.

– Что? Это еще зачем?

– Есть зарубежные партнеры, для которых важно, чтобы все фигурирующие в деле документы имели законную силу и на территории Италии.

– Какое отношение к этому может иметь контракт между нами?

Она засмеялась. Откинула голову – и ложбинка на ее шее показалась Борису какой-то беззащитной и очень трогательной. Он увидел выбившийся из-за уха локон, ямочку на правой щеке, лучики первых морщинок, нисколько не портивших оставшегося серьезным взгляда, и невольно потянулся рукой к вороту несуществующей рубашки, чтобы ослабить узел на несуществующем же галстуке.

– Вот ты и попался, Борька! – воскликнула она так, будто не было между ними ни обид, ни расставания, ни горы взаимных претензий и горечи недосказанного. – Значит, подписываем контракт?

– Ничего мы не подписываем. – Борис надулся, чувствуя неловкость от своей оплошности. Хотя он готов был попасться ей на удочку еще не один раз, только бы снова слышать этот смех и чувствовать – пусть небольшое, но очень юношеское, очень волнительное и такое неожиданное счастливое удушье.

– Ладно. Я и не рассчитывала, что ты подаришь мне свой автограф прямо сейчас. Всему свое время. Почитай документы, подумай. Проект нашего договора здесь же, – Вика кивнула на папку. – Это не окончательный вариант. Я готова обсуждать цифры. Естественно, до известного предела.

– Своего не упустишь? – теперь его ухмылка получилась грустной.

– Нет, еще и чужое откушу, – она тоже погрустнела. – Золотая рыбка давно превратилась в акулу.

Вика встала, одернула юбку и, небрежно кивнув Борису, направилась к выходу. Попытки расплатиться за кофе она не сделала. Она никогда не любила лишних жестов вежливости и воспитанности. Она знала, что он скажет, что угощает. Так пусть угощает, к чему пустые разговоры?..

Она уходила легкой походкой красивой, уверенной в себе и знающей себе цену женщины. Уходила не оборачиваясь, не изъявив ни малейшего желания ни назначить дату следующей встречи, ни договориться о телефонном звонке, ни хотя бы обменяться с Борисом еще одним взглядом.

«Не буду читать эти дурацкие бумаги!» – решил он и тут же пододвинул к себе папку, достал документы и углубился в чтение.

Чем дальше читал, тем острее чувствовал: дело стоящее. И тем отчетливее понимал: для того, чтобы оно выгорело, надо бросить все здесь – хотя бы на какое-то время. Но разве бросают первого ребенка для того, чтобы родить второго?! На обучение персонала в Италии уйдет минимум полгода, но и этого времени вполне достаточно для того, чтобы успех «Ла Виньи» пошатнулся. Конечно, персонал у Бориса неплохой, даже отличный, но как найти не просто толкового, а еще и честного менеджера, который согласится заменить Бориса на время отсутствия и не попытается при этом захапать побольше, скрывая истинный доход ресторана?

– Нужен кто-то свой. – Борис постучал по столу костяшками пальцев. И вдруг молнией пронеслась мысль: – Машка! Ну конечно же! Отличная идея!

Естественно, понадобится время, чтобы ее научить, но ведь и Викин проект стартует не завтра. Это Машке должно понравиться. Теперь не он ее будет выручать, а она его. А за ним не заржавеет, он так и скажет:

– Манюня, твой уход из спорта – большая удача. Мне жутко нужна твоя помощь, без тебя не справлюсь.

Ну какая жена сможет отказать мужу после таких слов?!

А Манюня смогла.

Впрочем, никаких слов от Бориса она не услышала. Ему их некому было сказать. В тот вечер дома его ждала только записка: «Чернова на тренировке вывихнула лодыжку. Звонили, попросили вернуться. Приеду через пару недель. Может быть».

Борису оставалось только догадываться, относилось ли последнее предложение к слову «приеду» или все-таки к количеству недель. Он перечитал записку четыре раза, прежде чем окончательно убедился в том, что отъезд Манюни расстраивает его лишь потому, что теперь надо искать другую кандидатуру для управления рестораном. Потеря Манюни-жены перестала его волновать. Борис окунулся в работу, жил одним днем и ждал новой встречи с Викой. Он не сомневался в том, что она даст о себе знать, когда придет время.

Оно шло, но никак не приходило.

10

Матвей жил в богатой квартире уже неделю. Если бы не стычки с хозяйской дочерью, его существование можно было бы назвать идеальным. Конечно, неприятно, когда тебя постоянно обзывают отродьем, бездарем, нахлебником (и это еще самые мягкие из эпитетов, которые вылетали изо рта девчонки каждый раз, когда она сталкивалась с Матвеем). Правда, следует отдать должное – все слова были литературными. Подзаборной бранью девчонка либо не владела, либо предпочитала ею не пользоваться, что делало честь и ей, и ее матери, которая, к слову сказать, с дочерью общалась обычно по телефону. Стоило ей вечером переступить порог, она всегда спрашивала:

– Лялька дома?

Но в ответ Матвею лишь приходилось разводить руками.

Дома Ляльки практически никогда не было, и он подозревал, что дело тут не только в его неожиданном и, конечно, весьма неприятном для девочки соседстве.

А первая встреча – так и вовсе получилась драматической.

Это было на следующее же утро после того, как Матвея поселили в квартире. То, что его именно поселили, а не оставили переночевать, он понял из записки, которую нашел в своей тапке, едва встал с постели.

Развернул, подумал: «Надо же, в тапку засунула. Хотела, чтобы прочитал первым делом».

«Ушла на работу. Буду поздно. Холодильником пользуйся, телевизор включай. Вернусь – поговорим».

Ого! А о чем говорить-то? Ладно, подождем, полюбопытствуем.

Матвей сделал себе яичницу из трех яиц с вареной колбасой, укропом и помидорами, хотел приготовить кофе, но так и не разобрался, как управиться со странным агрегатом, в который зерна были засыпаны целиком. Беспорядочно нажимать на кнопки побоялся – еще сломает. Ремонт такой штуки наверняка влетит в копеечку.

Зато с ванной ему удалось «договориться». Вчера пришлось ограничиться душем, но сегодня ничто не помешало ему погрузиться в огромное корыто с головой и ткнуть пальцем в кнопочку, на которой, к счастью, по-русски было написано «гидромассаж». Матвей вынырнул, добавил горячей воды и погрузился в чтение взятых на полке «Приключений Шерлока Холмса».

Он как раз дошел до момента, когда великий сыщик завис над пропастью, укрываясь от профессора Мориарти, и вдруг услышал, что в замке входной двери поворачивается ключ. Матвей стремительно выскочил из воды, даже не смыв с себя остатки пены, и завернулся в висевший на крючке мужской халат.

«Специально, что ли, написала: «Буду поздно»? Проверяет?»

Он вышел из ванной как раз в тот момент, когда девочка собиралась туда зайти.

Немой сцена оставалась недолго. Ляля завизжала так громко, что у Матвея едва не лопнули барабанные перепонки. Она с силой толкнула его в грудь и кошкой метнулась мимо него на кухню. Через секунду она снова показалась и застыла на некотором расстоянии, вытянув вперед руку с зажатым в ней тесаком.

– Вы кто? Что вам здесь нужно? – Голос ее дрожал, но она изо всех сил старалась изобразить угрозу.

– Я гость хозяйки квартиры, – ответил Матвей, поразмыслив. Во всяком случае, Вика вела себя именно как хозяйка, тут не могло быть ошибки.

– Интересно… – Девочка слегка успокоилась, но тесака не опустила. – Я тоже хозяйка квартиры, но вас не приглашала.

– Ну так пригласи. – Матвей попытался обезоруживающе улыбнуться, но тесак и не думал изменять своего воинствующего положения.

– Еще чего! Я вас совсем не знаю!

– Давай знакомиться. Матвей. – Он протянул правую руку.

Девчушка отскочила и снова фыркнула:

– Я с вами знакомиться не собираюсь. И снимите Сережин халат! Он вам не разрешал его надевать.

«Так… приплыли. Еще и Сережа какой-то имеется. Хотя, при наличии халата… А если он явится собственной персоной? Пожалуй, и рубанет тесаком-то. А может, я – орудие мести? Может, она меня специально сюда притащила, чтобы ее мужик увидел и взревновал? Блин! Убираться надо, пока цел».

– Ты только не психуй, – слегка заискивающе обратился он к девочке. – Я сейчас переоденусь и уйду, ладно?

Некоторое время она внимательно изучала его, сощурив свои темные и, как показалось Матвею, пронзительно-грустные глаза, потом медленно опустила тесак, осторожно кивнула и ушла на кухню.

В комнате Матвей никак не мог определиться, какую одежду надеть: свои обноски или выданное хозяйкой очень приличное, почти новое и явно недешевое шмотье. Поколебавшись, выбрал второй вариант. Он как раз натягивал толстовку, когда сзади послышался шорох. Девочка (слава богу, без тесака) стояла у него за спиной и смотрела на Матвея с неприкрытым презрением.

«Сейчас скажет, чтобы я снял Сережины вещи. И будет права».

– Никуда вы не пойдете! – сказала, как плюнула.

Девушка взмахнула у него перед носом запиской:

– Тут ясно написано: «Сидеть и ждать!»

– Что-то я не помню там таких слов. – Матвей попытался забрать листок, который оставил на кухонном столе. – И читать чужие записки нехорошо.

– Носить чужие вещи – тоже. – Она снова усмехнулась.

Матвей заметил, что девушка (довольно миленькая и складная), стоило ей состроить злобную гримасу, становилась угловатой и неприятной. Он почувствовал, как и в нем закипает злоба. В конце концов, теперь она должна понять, что он тут не на птичьих правах, и перестать командовать. Что это такое, в самом деле?! Взрослый мужик, а пляшет под дудку какой-то пигалицы. Он сказал твердо:

– Мне разрешили это надеть.

– Ага, – девочка издевательски кивнула, – вон то поесть и вон там помыться.

– И вот тут полежать, – закончил Матвей и улегся на диван.

Девушка фыркнула и убежала.

Вскоре хлопнула входная дверь, и Матвей снова остался один. Он очень быстро выяснил, что девушка приходилась Вике дочерью и звали ее Лялей. Фотоальбомы стояли на видном месте, и Матвей с удовольствием внимательно их изучил.

Выводы он сделал следующие: приютившая его женщина педантична, каждый снимок был подписан – где были, когда, что делали, – аккуратна и довольно тверда (почерк был ровный, четкий и немного стремительный), образованна (фото из путешествий в основном демонстрировали музеи и достопримечательности, а не море и пальмы) и жутко одинока. Последний вывод он сделал интуитивно. Снимков, где Вика была бы одна, практически не было. Она то обнимала Ляльку (совсем маленькую, немного подросшую или уже почти такую, как сейчас), то прислонялась к плечу мужчины. Точнее, мужчин. Они были разными. Сначала на снимках фигурировал полноватый, кудрявый мужичок с такими же пронзительными глазами-маслинами, как у девочки. Скорее всего, Лялькин отец. Потом его сменил голубоглазый блондин. Вслед за блондином появился какой-то лысый верзила. И, наконец, последний, судя по возрасту Ляльки и датам на снимках, товарищ: темные волосы, карие глаза, широкие плечи, взгляд пустой. То ли душа пустая, то ли в Викиной компании ему пусто. «Сережа, наверное», – подумал Матвей и тут же прочитал подтверждение своих мыслей: «Мы с Сережкой в зале Дюрера. Лувр, Париж, 2012 г.».

«За Дюрером надо в Нюрнберг ехать», – машинально отметил Матвей, закрывая последний альбом.

Он пролистал чужую жизнь.

Несмотря на обилие мест, людей и событий, жизнь хозяйки альбомов показалась ему ограниченной. Возможно, из-за того, что глаза ее со всех снимков смотрели с какой-то затаенной, вопросительной грустью. Но, скорее всего, потому, что человек, похоронивший свое прошлое, просто не может быть счастливым. А в том, что Вика сделала именно это, Матвей не сомневался. Ничем другим он не мог объяснить отсутствие на полках более ранних альбомов. Никто не мог узнать, чем жила хозяйка до рождения дочери, насколько короткие юбки предпочитала в годы студенчества, какие прически носила школьницей, любила ли сидеть у папы на шее во время прогулок или прижиматься к маминой щеке.

Да и были ли у нее вообще родители или какие-то другие родственники? Ничего. Ни одной карточки, ни одного снимка, ни какого-либо намека на их существование.

Детдомовка? Возможно. Но даже детдомовцам наверняка делают выпускные альбомы.

А уж из институтской жизни у любого человека всегда хранится хотя бы несколько карточек – с очередного сабантуя, вечеринки или капустника. Нет, Вика, должно быть, намеренно избавилась от фотографий того времени.

Интересно, это помогло ей избавиться от воспоминаний? Скорее всего, не окончательно. Иначе как объяснить, что в одном из альбомов Матвей все-таки обнаружил старую черно-белую фотографию, на которой прижимались друг к другу двое малышей лет пяти-шести. Аккуратная, четкая, но пока еще не слишком стремительная подпись гласила: «Танька и Ванька».

Свидетельств тому, кем приходятся эти двое хозяйке квартиры и занимают ли какое-то место в ее жизни, Матвей не нашел. Зато обнаружил, что снимок этот частенько рассматривают: уж слишком он был затертый, замусоленный и несколько помятый, как выглядит обычно высохшая после намокания бумага. «Над этой фотографией плакали», – Матвей в задумчивости отложил снимок, да так и оставил его неубранным.

Оставил, конечно, специально. Любопытствующий экспериментатор.

Но Вика оказалась крепким орешком.

Карточка одиноко лежала на столе в гостиной и ждала прихода хозяйки. Там же, возле стола на диване, сидел Матвей, по-прежнему увлеченно читающий о приключениях Шерлока Холмса. Она увидела их (Матвея и фотографию) одновременно, и тень, пробежавшая по ее лицу, едва не ускользнула от внимания Матвея.

Вика справилась с собой мгновенно. Она взяла снимок и, не произнеся ни слова, вложила его в первый попавшийся альбом. Матвею показалось, что рука ее при этом слегка дрогнула, но он не мог утверждать наверняка. Во всяком случае, лицо повернувшейся к нему женщины выглядело совершенно безмятежным. Она спросила будничным, совершенно спокойным тоном, ничем не выразив ни смущения, ни беспокойства или хотя бы недовольства тем, что он совал нос в ее личные вещи:

– Как прошел день?

– Уже и вечер заканчивается.

Матвей встал с дивана и выразительно посмотрел на настенные часы с маятником и гирями, отстукивающими минуты. Стрелки показывали двенадцатый час ночи.

– Поздновато возвращаетесь. Я вот тут покушать сообразил, – сделал он приглашающий жест в сторону кухни.

Там, на столе, стоял овощной салат и почищенная селедка. В кастрюле на плите давно остыла картошка, в духовке та же участь постигла курицу.

– Сейчас я все подогрею. – Матвей по-хозяйски зажег плиту.

– Давай обойдемся без «Москва слезам не верит». Ты не Гоша, а я – не несчастная баба.

– Нет? – Он пристально посмотрел на Вику.

Она выдержала взгляд.

– Нет.

– Хорошо, как скажешь. – Переход на «ты» прошел быстро и безболезненно. – Есть не будешь?

– Лучше выпьем. – Вика открыла морозилку и достала бутылку водки. – И поговорим.

– А не боишься? – Матвей с интересом рассматривал женщину. Привела в дом незнакомого мужика – в общем-то ясное дело, что бомжа. Можно сказать, поселила у себя, доверила квартиру (немаленькую и небедную). Еще и выпивать с ним собралась. То ли дура, то ли терять нечего, то ли и то, и другое.

Вика громыхнула бутылкой, поставила на стол две хрустальные рюмки, наполнила до краев.

– А я пуганая. – Она одним махом осушила стопку, плюхнулась на стул, уронила голову на руки и расплакалась.

– Э-э-э… – Матвей ткнул хозяйку в плечо. – Ты чего, а? Я обидеть не хотел, ты извини…

Рыдания становились только громче, сквозь всхли– пывания Матвей смог разобрать только:

– Да при чем тут ты вообще!

Он решился погладить женщину по голове. И поймал себя на мысли о том, как давно этого не делал. Как давно его пальцы не прикасались к шелку ухоженных женских волос. Она не дернула головой и не сбросила его руку, но плакать не перестала. Матвей начал уговаривать ее, как маленькую:

– Конечно, я здесь ни при чем. Это все он, да? Все из-за него, правда? Я понимаю, милая, понимаю, хорошая. Он гад, а ты ни в чем не виновата, правильно? Ты поплачь, поплачь, легче станет. Может, он и одумается, и поймет, и вернется этот твой Сережа…

Плач оборвался. Вика подняла голову и посмотрела на Матвея красными, но полными не слез, а недоумения глазами:

– Кто?

– Сережа. Его ведь Сергеем зовут, последнего-то твоего.

Он смутился, пробормотал чуть слышно:

– Ты сама альбомы подписывала.

Она засмеялась. Сначала тихо, потом все громче и громче и наконец разразилась таким оглушительным, заразительным смехом, что и Матвей сначала улыбнулся, а потом выдавил из себя какое-то бульканье, мало похожее на смех, но все же таковым являвшееся. Он смеялся, как мог. Хорошо, что еще мог, еще попробовал. Он так давно этого не делал, что вполне мог и забыть, как это делается. И закружилось, и завертелось, и понеслось! И уже было не остановить, не удержать, не воспрепятствовать…

Они уже сидели рядом и хохотали – безудержно, запрокинув головы и хватаясь за животы. Она махала головой и вытирала вновь выступившие, но уже от смеха слезы. Он стучал кулаком по столу и зачем-то все время повторял:

– Ой, я не могу – Сережа!

Вика остановилась первой, оборвала буквально на полузвуке, вытерла щеки рукавом дорогой блузки, снова налила себе водки, выпила и сказала, как отрезала:

– Сергей тут совершенно ни при чем!

– Ладно, – легко согласился Матвей и спросил, будто между прочим: – А кто тогда?

Вика шмыгнула носом, вздохнула, молча осушила третью рюмку. Так же молча Матвей встал и убрал бутылку назад в морозилку. Она бросила на него убийственный взгляд, но возражать не стала.

– Так кто же? – уже требовательно поинтересовался Матвей. Он понимал, что она может послать его куда подальше. А если и не пошлет, то, скорее всего, просто не станет с ним откровенничать. Кто он такой? Бомж. Социально опасный элемент. Человек без средств и документов. Отличная кандидатура для излития души…

Наверное, Вика именно так и подумала, потому что, испустив тяжелый вздох, ответила:

– Проблемы на работе. Инвесторы слишком долго думают. Это плохой признак.

– Да? А по-моему, – Матвей решил рискнуть, – отсутствие в доме твоих детских фотографий – признак похуже.

Риск оказался неоправданным.

Вика вспыхнула, вскочила из-за стола, перевернув на пол миску с салатом, и, хлестнув Матвея кратким: «Это не твое дело!» – скрылась в ванной. За те двадцать минут, что она рыдала у открытого крана (у Матвея не было сомнений в том, что она занималась именно этим), он успел убрать на кухне, переодеться в свои старые лохмотья и даже повернуть замок входной двери. Он почти закрыл ее, когда услышал за спиной:

– Ты куда?

– Домой.

Он буркнул неохотно, сквозь зубы. Но она не побоялась обидеть, уточнила:

– Разве у тебя есть дом?

Дома у Матвея не было, и он сказал правду:

– Был когда-то.

– Расскажешь? – Женщина смотрела на Матвея красными, заплаканными глазами. Она не просила, но голос звучал так глухо и так невыразительно, что только самый бесчувственный и равнодушный человек не смог бы разглядеть в нем старательно спрятанную надежду.

Вика пропускала Матвея вперед. Что ж, иногда правильнее пренебречь джентльменскими манерами. Бутылка снова перекочевала из морозилки на стол, и после нескольких рюмок и пары картошек Вика узнала историю своего гостя.

Матвей Куницын был вполне заурядным молодым человеком. Не без способностей в некоторых областях, но особые таланты у него отсутствовали. Учился он в автодорожном институте, в свободное от учебы время тусовался с друзьями и строил планы на светлое будущее. Оно и обещало быть таковым: семья у Матвея была крепкой и дружной. Папа работал хирургом и заведовал кафедрой в медицинском, мама, в прошлом врач-педиатр, заведовала домом. Умелые руки отца приносили в семью стабильный доход. Родители обеспечивали Матвея всем необходимым, не настаивали на том, чтобы он шел работать до получения диплома, и никогда не признавались ему, что жалеют о его профессиональном выборе. Наверное, в душе они сокрушались, что династия врачей, начатая еще прапрадедом Матвея, прервалась, но твердая тройка по химии служила прямым доказательством того, что с медициной у их сына отношения не сложатся. Впоследствии Матвей не раз гадал: почему родители не предлагали ему отправиться на психологический, где химия не требовалась, или, например, не отправили на курсы массажистов или мануальщиков. Он бы мог справиться с такой работой. Но Александр Евгеньевич и Марина Петровна всегда придерживались принципа полной свободы в воспитании ребенка. Сказало чадо: «Хочу в автодорожный», пусть даже вяло и без какого-либо энтузиазма, – пусть пробует.

Попробовал – получилось. Матвей поступил легко, учился одной левой и тратил много времени на жаркие обсуждения с однокурсниками каких-то несбыточных проектов мостов, магистралей и эстакад. Поводов для недовольства собой, по большому счету, родителям он не давал. Он не курил, выпивал, конечно, с друзьями иногда дешевого портвейна, но без фанатизма, с дурными компаниями не связывался, девушек в дом не водил. Последнее, кстати, все же вызывало некоторое беспокойство у Александра Евгеньевича, который любил намекнуть жене: «Вот я в его годы!..» Но Марина Петровна, напуская на себя обиженно-ревнивый вид, всегда говорила:

– Каждому овощу – свое время, и этот поспеет. А про твои похождения я и слышать не желаю.

– И все-таки, – любил поспорить муж, – это ненормально, когда почти двадцатилетний парень проводит все время с мальчишками и строит мостики из спичек, а не крутит романы. Честное слово, если бы не ты, я бы давно отвел его в публичный дом.

И снова жена успокаивала:

– Не переживай! У него в тумбочке целая куча неприличных журналов, в которых фигурируют только девочки. Никуда не денется – влюбится и женится.

Если бы Марина Петровна только знала, на кого в конце концов падет выбор сына, она бы сразу согласилась на публичный дом!

Девушка, в которую Матвей безоглядно влюбился на пятом курсе, оказалась совершенно беспринципной нахальной стервой, сущность которой старшие Куницыны разглядели сразу же. Но все те же природная интеллигентность и принципы свободного воспитания не позволили им встать грудью на защиту сыновнего паспорта от печати о браке с возлюбленной. Конечно, они намекали и пытались влиять, но настолько мягко и неусердно, что совершенно зомбированный Матвей даже не понял, что родители далеко не в восторге от его выбора.

Сам же он пребывал в полнейшей эйфории перед бурей свалившихся на него чувств. Создание, эту бурю вызвавшее, было премиленьким. Во-первых, изобилием женского пола автодорожный институт не мог похвастаться – так же, как любой филологический факультет не мог похвастаться изобилием мужского. Девчонок училось по две-три на потоке, и к концу третьего курса все они оказались замужем, так что даже пофлиртовать было не с кем. Во-вторых, сработал всем известный механизм стадного чувства. В Танечку Баранову, которая перевелась к ним из Рязанского строительного института, влюбился весь поток. Так бывает часто. Все новое априори кажется интересным. Матвей, подхваченный всеобщим мощным течением, тоже не устоял – и поплыл, и понесся, и в конце концов утонул…

Каждый день он просыпался совершенно счастливым, недоумевая, как же так вышло, что Танюша – с ее дивными васильковыми глазами, с ее улыбкой, с ее белокурыми локонами и ногами антилопы, выбрала его – такого заурядного и непримечательного. До него, конечно, доходили слухи, что, прежде чем сделать свой выбор, Танечка крутила романы с несколькими парнями с соседнего потока. Но ее дрожащее тело, потупленные глаза и робкие слова: «Ты у меня первый» – развеяли все сомнения. Танюша из просто любимой девушки превратилась в богиню!

Матвей бы очень удивился, услышь он тогда, что многие давно в Барановой разочаровались. Глаза, казавшиеся ему бездонными, другие считали злыми, улыбку ее называли хитренькой, а локоны – пергидрольными. Довольно быстро с пьедестала всеобщего обожания Таня Баранова опустилась на самую низшую ступеньку той лестницы, куда обычно ставят пустышек, озабоченных лишь материальными ценностями, а не широтой человеческой души.

Но ничего этого Матвей не замечал. Он был счастлив, что кольцо воздыхателей вокруг любимой ослабело и он мог, ни о чем не волнуясь и не переживая, владеть ею безраздельно.

Через полгода после начала романа, аккурат перед получением диплома, молодые люди поженились. А еще через полгода в трехкомнатную, но малогабаритную трешку Куницыных перебралась новая рязанская родственница. Сначала тещу Матвея просто устроили в хорошую столичную клинику, причем диагноз был непонятен даже Александру Евгеньевичу. Но Танечка пела Матвею песни о своих безграничных переживаниях за здоровье любимой мамочки, которая никак не могла оправиться от депрессии после ухода папаши-козла. Это через много лет Матвей начнет догадываться, что Танин папа, скорее всего, не ушел, а просто сбежал, вырвался от жены и дочери, и ни один нормальный человек не должен его винить в этом поступке. А тогда он переживал вместе с Танечкой. Ее любимая мамочка провела три недели на полном довольствии в отдельной палате клиники нервных болезней, а потом отправилась в шикарный санаторий в сосновом бору на берегу Волги, куда ее, естественно, устроил Александр Евгень– евич. Путевку оплатил тоже он, не услышав от Марины Петровны ни слова упрека в том, что за всю жизнь он и пальцем о палец не ударил, чтобы достать подобную путевку для нее. Только глаза жены погрустнели, и ее гортанный смех стал звучать в доме гораздо реже. А гитара, на которой она так любила играть по вечерам без всякого повода, навсегда повисла на стенном гвозде…

Когда пришло время мамаше Барановой, раздобревшей и разрумянившейся на казенных харчах, ехать домой, слегла Танечка. Она рыдала целыми днями и причитала о том, что она – никудышная дочь, бросившая родную мать, свою кровиночку, на произвол судьбы. Матвей переживал страшно. Ему почему-то не приходило в голову, что беспокойство за маму не удержало жену от перевода из Рязани в Москву. Он был влюблен, а потому слеп, глух и не способен рассуждать логически. Он спал с лица, похудел, а услышав от любимой, что той, наверное, придется уехать с дорогой мамочкой в Рязань, попросту впал в отчаяние.

Куницыны-старшие, вместо того чтобы проявить твердость характера и сказать: «Пусть едет», пошли на поводу умоляющих, больных глаз Матвея.

Тещу пригласили перебраться в Москву насовсем.

То, что решение это было не просто неправильным, а чудовищным, стало понятно уже через несколько недель. Арина Ивановна чувствовала себя в квартире Куницыных не просто как дома, а именно дома. Причем ко всем остальным относилась так, будто те у нее в гостях. Марине Петровне она объявила, что не надо пытаться стать хорошей хозяйкой, если к сорока пяти ею стать не удалось. Пища у Марины Петровны была пережарена и пересолена, кровати заправлены неаккуратно, в шкафах, которые Арина Ивановна без стеснения проинспектировала, царил бедлам, а ковры воняли кошачьей мочой, хотя котов в доме никогда не было. Рубашки Александра Евгеньевича были безвкусны, а платья его жены старомодны. Это со знанием дела говорила женщина, ходившая даже в магазин в сатиновом халате в цветочек и повязывавшая узел из жидких, бесцветных, не знавших краски волос косынкой ядовито-желтого цвета.

Больше всего Арина Ивановна любила разговаривать по телефону. Вернее, не разговаривать, а подходить к нему, чтобы объявить звонившим, что у ее новых родственников есть дела поважнее общения с друзьями, родными, пациентами и даже начальством.

Марина Петровна стала похожа на призрак, у Александра Евгеньевича углубились морщины на лбу и пролегли черные тени под глазами. При этом молодая чета Куницыных сохраняла полнейший нейтралитет. Танечка упивалась воссоединением с мамочкой, Матвей – близостью с Танечкой.

– Что он в ней нашел, что? – плакала Марина Петровна в спальне, вжимая голову в подушку, чтобы не слышать доносившихся из-за стены стонов.

– Ночная кукушка… – вздыхал Александр Евгеньевич.

А Арина Ивановна ругалась:

– Плохо вас слышно, молодежь! Так и внуков не дождесси! А вас, – Арина Ивановна тыкала в сватью указательным пальцем, – с муженьком вашим ваще никогда не слыхать. Ясно теперь, почему у вас один-то сыночек. У меня-то, кроме Таньки, еще полно спиногрызов могло бы народиться. Я ж из абортария не вылезала.

Такая бестактность, смешанная с бесстыдством, довела Марину Петровну до приступа гипертонии. Александр Евгеньевич принял тяжелое решение о размене. Конечно, не хотелось переезжать с насиженного места, да еще и в однокомнатную квартиру. Но не прогонять же в «однушку» молодежь, им еще детей воспитывать.

Но воспитывать своих детей, даже в «двушке», Танечка, которая как раз к тому времени объявила себя беременной, не собиралась. Она снова лежала в кровати с холодным полотенцем на «раскалывающейся» голове и трагически шептала:

– Что же это будет? Что же это будет?

– Что, милая, что? – беспокоился Матвей.

– Ты, я, мамочка и малыш в двух комнатах – это понятно. Но ведь мы не собираемся останавливаться. Будут же еще детки, правда? Как же мы все поместимся?

– В тесноте – да не в обиде. – Матвея квартирный вопрос если и смущал, то лишь тем, что родители собирались переехать в однокомнатную.

– Еще в какой обиде! Люди начинают ворчать друг на друга, ругаться, браки рушатся, а я не хочу! – Танечка заламывала руки и начинала рыдать, хватаясь за живот, как за самый весомый из существующих аргументов.

Ругаться с женой Матвею не хотелось ни сейчас, ни потом. Он предлагал выход из положения:

– Твоя мама может продать дом в Рязани, тогда переедем в «трешку».

– Дом? Продать дом моего детства? – Танечка хватала ртом воздух, как выброшенный на сушу налим. – Там же моя любимая яблоня, и кусты малины, и речка, и вообще – ты совершенно не думаешь о будущем!

– Почему? – Матвею казалось, что только о нем он и думает.

– Потому что, если продать дом, нашим детям негде будет проводить лето.

– У моих родителей есть дача.

– Дача! – Танечка надувала губы и презрительно щурила глаза. – Шесть соток, цветничок и гамак. Ни огорода, ни ягод, ни фруктовых деревьев! То ли дело у нас: и яблочки свои, и речка в двух шагах, и воздух чистый…

Со всеми этими аргументами Матвей и пришел к отцу. И снова Александр Евгеньевич, которому в его возрасте самым главным счастьем казалось спокойствие, пошел на поводу у хитрой невестки. Потратив все свои сбережения, они с Мариной Петровной купили комнату в коммуналке, куда вскоре и переехали. Молодые во главе с Ариной Ивановной остались в трехкомнатной квартире. Матвей работал в одном из конструкторских бюро, рисовал проекты не самых выдающихся мостов и магистралей. Денег платили немного, что вызывало немалое недовольство жены и тещи.

– У тебя со дня на день сын родится, а ты и в ус не дуешь! – ворчала Арина Ивановна утром и вечером вместо приветствия.

– Милый, ну сделай же что-нибудь! – надувала губки Танюша.

«Сделали» снова родители Матвея.

– Мальчика едят поедом, – плакала по ночам Марина Петровна.

Александр Евгеньевич к этому моменту в душе уже не возражал против того, чтобы сыночка, заварившего эту кашу, действительно сожрали. Развод в такой ситуации был бы не самым плохим выходом из рязанской ловушки. Но жена страдала и убеждала себя, что в таком случае их лишат внука, а это «гораздо, гораздо тяжелее потери любой жилплощади».

Папиными стараниями Матвея перевели в структуру, отвечающую за благоустройство автомобильных развязок в столице. Зарплата увеличилась, но и забот прибавилось. Проекты сыпались один за другим, и о нормированном рабочем дне приходилось только мечтать. На работе Матвея круглосуточно ждал стол, заваленный чертежами, рисунками и сметами. А дома – вечно недовольная жена, злобная теща и почти постоянно плачущий, завернутый в пеленки комочек, к которому Матвея практически не подпускали.

– Уронишь! – охала теща, стоило Матвею взять сына на руки.

– Аккуратнее! – вторила Татьяна матери и норовила забрать ребенка.

– Он тебя боится, – убеждала зятя Арина Ивановна, стоило малышу расплакаться на руках у Матвея.

– Ну что ты за отец такой?! – тут же восклицала жена и начинала плакать.

Матвей все больше времени проводил в родительской коммуналке. То говорил, что ему надо выспаться перед сдачей проекта, то врал, что задерживается на работе, то придумывал что-нибудь еще. Ему, наверное, верили. Отпускали охотно. А скорее всего, просто и не очень-то ждали. А мама и папа были ему рады всегда.

– Потерпи, – гладила сына по голове Марина Петровна. – У Тани, наверное, послеродовая депрессия. А что касается Максимки (так назвали малыша), тоже не бери в голову. Женщина, как кошка, оберегает свое дитя…

– От родного отца?

– От всего мира.

Александр Евгеньевич, слушая такие речи, лишь качал головой и вздыхал, но не вмешивался. Молча жал сыну руку на прощание, хлопал по плечу, мол: держись, старичок.

И Матвей держался. Старался, по крайней мере.

Самым сложным для него было как раз не поведение жены и не враждебность тещи. Самым невыносимым и терзающим душу было то, что работу свою он ненавидел с каждым днем все сильнее. Ему было скучно и неинтересно стоять у кульмана и рассчитывать длину и ширину очередной эстакады важнейшего транспортного узла. Все чаще он ловил себя на зависти к отцу, который всю жизнь занимался любимым и таким полезным делом. Конечно, дороги тоже были очень нужны, особенно сейчас, когда в городе резко прибавилось количество машин, стали образовываться заторы и недовольство водителей и пешеходов возросло. Но Матвей чах за своим столом и все чаще стал задумываться о том, что было бы прекрасно, пока еще есть силы, как-то изменить свою жизнь, чтобы проводить ее в общении с людьми, а не с линейкой, карандашом и калькулятором.

Однажды, когда в доме случилось относительное затишье (Танечка была в благодушном настроении ввиду недавно полученной мужем премии, теща отбыла в Рязань на посевные, а уже почти годовалый Максим спокойно ковырялся в манеже), Матвей решился и поделился своими мыслями с женой. Та сначала побледнела, потом покраснела, вытянулась, как струна, и заверещала подобно сирене:

– С ума спятил?! Учиться он пойдет! Ты вообще соображаешь, что несешь?! У тебя сын растет, его кормить надо, какая тут учеба?

– Вечерняя. Или на курсах.

– Что-то я не слышала, чтобы в медицинском было вечернее отделение, – фыркнула Танечка, презрительно сомкнула губы и отвернулась, посчитав разговор исчерпанным.

– Но теперь ты могла бы пойти работать, – бросил жене в спину Матвей.

Она повернула голову и несколько секунд просто смотрела на него, открывая и закрывая рот, словно рыба. Потом, вновь обретя дар речи, округлила глаза, показала на себя дрожащим пальцем и уточнила:

– Кто? Я?

– Да. А почему нет?

– А как же Максимочка?

Глаза жены моментально наполнились слезами. Она подхватила ребенка на руки и стала обцеловывать его так, будто Матвей намеревался оставить сына сиротой.

– А как же твоя мама? – парировал Матвей, который, осмелившись на спор, не собирался сдаваться просто так.

– Моя мама – пожилой человек, и гробить ее здоровье…

– Тогда – моя мама. Она как раз жалуется, что редко видит внука.

Таня поджала губы. Любое упоминание о свекрови вызывало у нее моментальную негативную реакцию. Вполне, кстати сказать, оправданную. Родители мужа ее недолюбливали. А как аукнется…

Сами виноваты – могли бы быть и повежливее, и повнимательнее. А то только холодные кивки да как здоровье Максимочки, а до нее, до Танюши, им дела нет. Слова в простоте не скажут. Интеллигенция! Теперь еще и на работу ее отправить вздумали. А сама-то свекруха дома сидит, не работает.

Последнюю мысль, даже не оформленную в более мягкий вариант, Татьяна не постеснялась высказать мужу.

Матвей смотрел на толстую, недовольную тетку в халате с грязными сосульками волос вдоль рыхлого лица, на котором хищным взглядом светились злые глаза, а вечно надутый рот был сложен в неизменную гримасу «весь мир мне обязан», и думал: «Что я в ней нашел?» Куда делась глубина васильковых глаз, искренность улыбки, пышность волос? Не говоря уже о стройности ног, которые после родов превратились в две большие тумбы, ничуть не уступавшие в размере массивным ногам Арины Ивановны. Матвей очень удивился бы, если бы узнал, что не было никогда ни сияния глаз, ни обаятельной улыбки, ни роскошных волос. Фигурка, конечно, была недурна, но – ничего особенного…

– Тань, давай разведемся, – как-то само вырвалось у Матвея.

Он даже испугался своей неожиданной смелости.

– Как разведемся? Почему?

Слезы жены, как ни странно, моментально высохли. Она смотрела на него с искренним недоумением и даже с любопытством, как смотрят, наверное, на инопланетян те, кто с ними встречается.

– А зачем мучиться?

– А кто мучается? – Танечка бросила на мужа кокетливый взгляд и даже изобразила нечто, напоминающее улыбку. – Я, например, не мучаюсь. У меня все хорошо. Любимый сынок, замечательный муж. Заботится обо мне, обеспечивает. Нет, я не хочу разводиться. Что же это мне – в Рязань с ребенком да без мужика возвращаться?

Матвей только вздохнул. Вот уж действительно: можно вывезти девушку из деревни, а вот деревню из девушки…

– Разменяем квартиру.

Он улыбнулся, представив, как снова будет жить с родителями. Всей кожей почувствовал подступающее счастье…

– Очень смешно! – Татьяна шмыгнула носом. – Бросить женщину с маленьким ребенком, да еще беременную!

Она посадила малыша в манеж, прошла мимо Матвея, задев его плечом, и хлопнула дверью соседней комнаты. Матвей колотил и барабанил, но впустую. Вышла жена оттуда минут через пятнадцать полностью одетая и с чемоданом в руках. Снова достала ребенка из манежа и принялась одевать его, причитая:

– Пойдем, Максимочка. Собирайся скоренько. Папочка нас выгоняет, папочка не хочет нас видеть. Но ничего, маленький, поедем к бабулечке, там тебе сестричку родим. А папочка пусть здесь живет с чистой совестью. Врачевать он у нас будет, людей лечить. Даром, что нас троих покалечил, зато другим помогать станет…

Матвей вырвал у жены ребенка, грохнул чемодан об стену:

– Никуда не поедете! Не будет развода! Забыли! И не плачь, слышишь. – Он сел рядом с женой, обнял за плечи, погладил по голове. – Все образуется. Доченька у нас родится, это прекрасно. Ты прости меня, Тань, ладно? Замучился я на этой работе. Менять что-то надо.

– Поменяешь. Только не время сейчас.

– Согласен. Родишь, а потом посмотрим.

Родить Таня не родила, но и «смотреть» ни на что не собиралась. Матвею был показан спектакль под названием «выкидыш на раннем сроке». Что это вранье, он тогда, конечно, не догадался. Понял лишь тогда, когда действительно родился второй ребенок, и он, случайно заглянув в карту жены, увидел, что беременность этим ребенком была второй, а не третьей. А тогда он сочувствовал «жутко переживающей» и спавшей с лица Танечке, которая присмирела, похудела и часто повторяла жалобным голосом:

– Ну не могу я сейчас ни на какую работу идти, Матюшенька. Вот оправлюсь, приду в себя…

Матвей и не думал настаивать. Не по-мужски как-то – страдающую, слабую женщину принуждать тянуть тяжелую лямку. Хотя большинство женщин ходят на службу, ведут дом, умудряются следить за собой и чувствуют себя счастливыми. Однако жене Матвея такой уклад быта оказался недоступным, и он смирился с этим положением вещей. В конце концов, он не был знаком с другими женщинами, которым выпало пережить боль потери неродившегося ребенка. Поведение жены казалось ему вполне адекватным. Можно было даже сказать, что он испытывал если не радость, то, во всяком случае, некоторое удовлетворение от сложившейся ситуации. Скандалы в доме прекратились. Танечка, погруженная в свои переживания, о фальшивости которых Матвей в ту пору не догадывался, умерила свои претензии, демонстрировала, хоть и с несчастным видом, что всем довольна, разговаривала с мужем удивительно ласково и почти подобострастно.

Даже теща сменила громкое презрение на холодное равнодушие, которое иногда перерастало во вполне мирный нейтралитет. Она могла поинтересоваться, что приготовить Матвею на ужин, посоветовать, какую рубашку надеть, и даже узнать его мнение о политической ситуации в мире. Матвей не догадывался о том, что его быт был продуманной, слаженной работой, великолепной актерской игрой двух женщин, шаг за шагом идущих к своей цели. Он чувствовал себя практически счастливым в семейной жизни. Такое душевное состояние даже немного ослабило его недовольство работой. Он ходил на службу автоматически, без вдохновения, но научился получать удовольствие просто от того, что, как любой настоящий мужчина, работает на благо своей семьи. Он не оставил надежды когда-нибудь сменить сферу деятельности, но утешил себя тем, что время для этого «когда-нибудь» пока не наступило. Матвей говорил себе, что в конце концов Танюша окончательно оправится, придет в себя, и они вернутся к так и не оконченному разговору. Однажды он даже рискнул поинтересоваться, спросил очень мягко и нежно:

– Когда же ты перестанешь грустить?

– Когда у нас появится доченька, – ответила Таня, хлюпнув носом и отвернувшись.

– Будем стараться, – сказал Матвей и обнял жену.

Несмотря на все старания, долго ничего не получалось. Откуда было Матвею знать, что Танечка ежедневно пьет противозачаточные таблетки и осушает слезы, стоит ему выйти за порог? Даже словам матери, которая однажды, оказавшись поблизости и зайдя к внуку без приглашения, застала невестку в боевой раскраске весело хохочущей с подружкой за бокалом вина, он не очень-то поверил, сказал только:

– Если никогда не смеяться, то и в психушку угодить можно, верно ведь? А то, что накрасилась, так это ее подруга уговорила, и правильно сделала.

Родители лишь переглядывались между собой. Они, как более опытные и искушенные, видели гораздо дальше того, что им хотели показать, но сыну своих опасений не высказывали. Их мальчик был доволен, им предлагалось радоваться. Радоваться не получалось, но и огорчений, по сравнению с прежним временем, стало значительно меньше. Матвей не жаловался, Максим рос здоровым и послушным ребенком, вставляющим, правда, в речь неправильные обороты бабушки Арины, но это можно было пережить. Марина Петровна и Александр Евгеньевич именно это и делали. Не жили, а переживали. А постоянные переживания, особенно в пожилом возрасте, до добра не доводят. Сначала начал сдавать Александр Евгеньевич: подводила спина, падало зрение, уставали руки и принимались предательски дрожать в операционной. В конце концов, не дожидаясь косых взглядов коллег и пересудов за спиной, он оставил практику и полностью погрузился в преподавание. Инсульт разбил его прямо посреди семинара, посвященного операциям на головном мозге. Ни присутствие большого количества будущих врачей в момент трагедии, ни местонахождение самого пациента не спасли его от скоропостижной гибели.

Марина Петровна после смерти мужа начала стремительно уходить. Во-первых, слишком велика и неожиданна оказалась тяжесть утраты. Во-вторых, вслед за моральными переживаниями, с тяжестью которых ничто не могло сравниться, наступили и материальные. Сбережения были потрачены на похороны любимого мужа, которому она стремилась отдать последний долг. Марина Петровна осталась практически ни с чем: комната в коммуналке и старая дача, которую она наотрез отказывалась продавать, упирая на то, что «папа очень любил проводить там время, и я не хочу оскорблять его память». Матвей, как мог, старался помочь матери, но его, пусть и неплохая, зарплата позволяла ей только что не голодать. Марина Петровна, по сути, еще совсем нестарая женщина, за какие-то месяцы превратилась в старуху.

– Надо забрать маму к нам, – сказал Матвей Тане. – В конце концов, мы можем и в одной комнате с Максимкой потесниться, ничего страшного. А потом и комнату продадим, подкопим, и купим четырехкомнатную. С нами мать оправится, будет Арине Ивановне с Максимкой помогать, да и он ведь так бабушку любит!..

Таня возражать не стала, сказала только, что давить на маму не следует и не стоит торопить события, а ровно через месяц положила перед мужем справку о наступившей беременности. Она сияла и говорила нарочито быстро и громко:

– Девочка! У нас будет девочка! Я чувствую! Только, знаешь, Матюша, деткам в таком случае непременно нужны разные комнаты. Негоже это – мальчику с девочкой вместе жить. К тому же Максимка сейчас в первый класс пойдет, ему тишина, покой нужны для занятий и высыпаться надо. А в комнате с орущим младенцем разве выспишься?

– Правильно говоришь, – поддержал Матвей жену, – малышку к нам поселим, а Максимка пусть живет с бабушкой. Она ему и уроки поможет сделать, и в остальном приглядит.

Таня ничего не сказала, только посудой громыхнула так, что задрожали полки. Матвей начал потихоньку готовить мать к переезду, но через неделю захлебывающаяся слезами Татьяна позвонила ему на работу и сказала, что у Арины Ивановны страшнейший приступ гипертонии. Врач прописал постельный режим и полный покой. Вернувшись домой, Матвей нашел тещу лежащей без движения на кровати. Жена сидела рядом на стуле, смотрела в пространство и безмолвно шевелила губами.

– Что, Танечка, что? – кинулся он к жене.

– Я не справлюсь, Мотенька, просто не справлюсь. Ребенок-первоклассник, беременность да еще две беспомощные старухи…

Она расплакалась, взглянула на мужа полными тоски глазами и прошептала чуть слышно:

– Может быть… может быть, нам не стоит… может, надо избавиться от Ксюшеньки?

Об этом, конечно, не могло быть и речи.

Марина Петровна осталась в своей комнатушке, где и умерла через два месяца от диагноза, название которому, по единодушному мнению соседей по коммуналке, было тоска.

После похорон матери Матвей замкнулся. Постоянно винил себя в произошедшем, думал: о чем не– договорил с родителями, о чем недорасспросил, чего недодал. Даже рождение дочери не встряхнуло его, не вытащило из депрессии. Напротив, он еще больше погрузился в себя.

Если к маленькому Максимке Матвея не подпускали, то к Ксюше он сам не мог заставить себя подойти. Младенец казался ему причиной всех несчастий. Он не смотрел на дочь с отвращением, не морщился от ее плача и не тяготился ее присутствием. Он ее попросту не замечал. Он не замечал, что за еду ставили перед ним на стол, не замечал отметок в протянутом дневнике сына, не замечал передач, которые смотрел, не замечал статей, которые читал, не замечал жизнь, которая вроде бы шла, но где-то рядом, не затрагивая ни одной из фибр его души…

Матвей не обратил никакого внимания на то, что еще какой-то месяц назад постоянно лежащая и безмолвно сверлящая взглядом потолок теща встала на ноги и принялась исполнять домашние обязанности с прежним рвением, не жалуясь ни на давление, ни на головокружение, ни на усталость.

Он автоматически уходил на работу и автоматически возвращался домой. Так же автоматически, ни о чем не задумываясь, он сходил в жэк и прописал жену в своей квартире – просто для того, чтобы теща, все чаще повторяющая, что «мать двоих детей живет в доме на птичьих правах», прекратила бы это делать и отвлекать Матвея от его терзаний.

Но отвлечься все же пришлось. Буквально на следующий день после того, как паспорт Татьяны был украшен штампом о прописке, женщины сорвали маски. Спокойное параллельное существование Матвея закончилось. Его шпыняли, над ним насмехались, его унижали – делали все, чтобы добить и выжить из дома.

– Учись, Максимка, хорошо, а то станешь такой же бездарностью, как твой папаша, – кривилась Татьяна, стоило мужу переступить порог. То, что она который год жила за счет этой «бездарности», в расчет не принималось.

– Вот, Ксюшенька, папанька твой пожаловал, – шипела теща, – неизвестно, где шлялся.

Впрочем, местонахождение Матвея было им прекрасно известно. Все чаще он предпочитал уезжать после работы в родительскую коммуналку, и только жалобные звонки сына, его грустный голос и глаза побитой собаки заставляли Матвея возвращаться туда, где не были рады его появлению. В конце концов он сказал то, к чему Татьяна сознательно его подводила:

– Давай разводиться.

– Давно пора, – кивнула жена. – Тоже мне, счастье – с таким полудурком жить. Купается в своих соплях, точно девица. Толку, как с козла молока. Да я бы с такими родителями так развернулась, у меня бы денег море было, а с тобой лишней шмотки не купишь, не то что в отпуск съездить!

Матвей сжал кулаки, бросил сквозь зубы:

– Разменяем квартиру, живи, как знаешь, и ищи себе побогаче да поглупее. С меня тупости хватит, поумнел.

Татьяна зло усмехнулась:

– Разменяем! Щас! Разбежался! Это кто ж тебе, интересно знать, позволит детей площади лишать? Хочешь свободы – плати. Оставляй квартиру и катись куда хочешь.

Матвей смотрел на жену, будто впервые видел. Сказал, точно сделал великое открытие:

– Какая же ты сука!

Она только усмехнулась в ответ. Для Тани Барановой эти слова казались наилучшим комплиментом. У нее – рязанской девочки без роду, племени, особых перспектив, но с большими амбициями – практически в кармане оказалась трехкомнатная квартира в Москве. В том, что такой тютя, как ее муж, эту квартиру оставит ей, сомневаться не приходилось. Хотя он и попробовал побороться:

– А если я обращусь в суд?

– Лишу тебя родительских прав, – сухо, твердо, как на деловых переговорах, ответила она. – Все давно решено, все десятки раз передумано.

– Что ты несешь?!

– Я просто предупреждаю. Не съедешь в коммуналку – у меня найдется сотня свидетелей тому, как ты бьешь детей, орешь на них и вообще не даешь им жизни. Еще они охотно подтвердят то, что ты регулярно выпиваешь, ругаешься матом и ведешь аморальный образ жизни.

– Но ведь это неправда!

– Докажи.

– Я тоже найду свидетелей.

– Повоюем?

Она смотрела на него с такой неприкрытой насмешкой, с таким презрением, уверенностью в своей победе, что он отчетливо понял – ему с ней не справиться. Если бы он мог к кому-то обратиться если не за советом, то хотя бы за помощью…

Но за годы своего брака он как-то незаметно растерял всех друзей. Сначала они могли помешать маленькому ребенку, потом – не вполне здоровой теще. Да и у самого Матвея не было желания выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение. В благополучный период он как-то и не заметил, что друзья перестали звонить и просить о встрече. У него, как у любого современного человека, не было свободного времени, и иногда он даже радовался, что не надо ничего выкраивать, ломать планы или под кого-то подстраиваться. Но с уходом родителей и после разлада с женой он как никогда раньше ощутил свое одиночество и нехватку родного плеча. Бросился звонить по старым номерам, но, как это часто бывает, «иных уж нет, а те далече». Старые связи восстановить не удалось. Кого-то не смог найти, с кем-то не смог договориться, а с теми, с кем все-таки встретился, не почувствовал былой легкости в общении. Как-то не получилось рассказать им без затей о том, что жизнь сложилась паршиво, на душе скребут кошки, а будущее – туманно и уныло…

Единственной, кому он честно признался в своем полном раздрае, была пожилая соседка по коммуналке, которая не смогла не полюбопытствовать, отчего это давно и прочно женатый сын бывших соседей вдруг переехал в их комнату и живет бобылем.

– Развелся я.

Вроде и не хотел ничего говорить больше, а как-то само вырвалось:

– Жене квартиру оставил.

– И молодец! – Соседка смотрела на него с уважением. – Настоящий мужчина!

– Вы так думаете? Я правильно поступил?

– А чего ж нет?

– Так квартира родительская. Не понравилось бы им это.

Соседка только рукой махнула, заметила философски:

– Нервы дороже любой жилплощади. К тому же – комната у тебя хорошая, большая. Одному чего еще надо?

– Одному, – печально повторил Матвей. – Одиноко мне, тошно.

– Тошно? – Соседка, компанию которой десятилетиями составляли только кошки, горько усмехнулась. – Не должно быть тошно человеку, у которого есть дети. Не гневи Господа, сынок. Ищи свое счастье в них, а потом и другое тебя найдет.

На этом месте Матвей прервал свой рассказ и надолго замолчал.

Вика затянувшейся паузы не нарушала.

Человека в моменты полного обнажения души торопить не следует. Пусть соберется с мыслями, окунется еще глубже в свои переживания – для того, чтобы затем, через какие-то минуты, вынырнуть вместе с ними на берег, навсегда извлечь их из пучины сознания и оставить на песке прошлого вдалеке от своего настоящего, а тем более – будущего.

Вика и ее гость сидели друг напротив друга.

Она размазывала по тарелке так и не тронутый ужин, он рассматривал водку в рюмке, будто раздумывал: выпить еще или нет. Через несколько минут, так и не осушив стопки, Матвей снова заговорил:

– Те слова соседки, с которой я толком-то и не общался, так, «здрасте – до свидания», будто все во мне перевернули. Я сутками думал – и все про себя понял. Понял и устыдился тому, каким непроходимым тупицей был, каким близоруким, каким твердолобым, каким черствым! Самое простое дело – винить в своих несчастьях кого-то другого. Особенно тогда, когда этот другой – несмышленый младенец. До меня наконец дошло: дочь не виновата ни в одном из моих несчастий. Все, что случилось в моей жизни, я сотворил сам. А дочь как раз – лучшее из того, что случилось. Ну, и сын, конечно.

Осознав все это, Матвей начал шаг за шагом налаживать контакты с женой, чтобы иметь возможность видеть детей.

Татьяна не возражала. Так или иначе, она продолжала зависеть от финансовых вливаний бывшего мужа, которые, надо сказать, он нисколько не сократил. Себе он оставлял самую малость из заработанного, довольствуясь лишь необходимым. Детей же охотно баловал сам и позволял это делать Тане, никогда не требуя у нее отчетов о потраченных средствах.

Он замечал, что «бывшая» стала неплохо выглядеть и следить за внешностью. Замечал в те редкие моменты, когда ему удавалось застать ее дома. Обычно Татьяны не было. Дети проводили время с тещей, которая на вопросы Матвея о том, где Таня, всегда отвечала одно и то же:

– Работу ищет. Ей же одной двоих поднимать, мужика-то теперь в доме нет.

Матвей молчал. К чему напоминать о том, что все они по-прежнему живут за его счет, что он их куском не попрекает, детей не бросает, да и обязанности мужские (гвоздь прибить, мебель переставить, лампочку вкрутить) всегда выполняет охотно? Пеняй теще не пеняй, а на его одно слово у нее все равно найдется десять. Арина Ивановна, не получая сопротивления, быстро успокаивалась, никогда не забывая указать Матвею на то, что «вообще-то местонахождение Танюши его интересовать не должно, потому что она теперь свободная женщина и может делать все, что захочет». Матвей и тут молчал, не решаясь заявить прямо о том, что мать его детей хотя бы иногда должна заниматься тем, чем обязана заниматься (например, воспитанием этих самых детей), а не только тем, к чему у нее лежит душа. В том, что душа Татьяны лежала к поиску работы, он сильно сомневался. И был абсолютно прав. Не прошло и года после развода, как она снова засобиралась замуж. На расспросы Матвея о том, хороший ли человек ее избранник, достойный ли, был получен более чем красноречивый ответ:

– Да уж получше тебя будет. И при квартире, и при машине, и при даче. И не шесть у него соток, с соседями на расстоянии вытянутой руки, а тридцать шесть! Не участок, а сосновый лес. Вот где детям раздолье будет.

Матвей и тут проглотил обиду.

Он родительскую дачу любил. Всегда помнил о том, с какой любовью папа вбивал каждый колышек веселого забора, а мама колдовала над цветами и свежей зеленью. Больше ничего на участке не сажали, использовали его исключительно для отдыха. Собирали шумные компании друзей или наслаждались одиночеством: мама – с чашкой чая на уютной террасе, папа – с книгой в гамаке, натянутом между дубом и березой. Маленький Максимка, кстати, всегда любил эту дачу. Ездил туда охотнее, чем к бабушке в Рязань. Скорее всего, ему просто нравилось проводить время с родителями отца, хотя это удавалось и нечасто, но ребенок этого не осознавал. Он помнил только, что очень здорово было проснуться с утра, выйти на залитую солнцем лужайку, сделать пару кувырков, покачаться на турнике и на качелях, забраться на багажник велосипеда, обнять деда за талию и отправиться на озеро…

Матвей дал себе слово сделать все возможное для того, чтобы эти воспоминания никогда не стерлись из памяти сына. Он должен занять в сознании Максима место деда. В конце концов, в его, Матвея, власти – проводить отпуск с детьми на даче. Так что тридцать шесть соток – дело, конечно, хорошее, но ведь не лучше родного отца.

Но одно дело – что-то решить, и совсем другое – воплотить это решение в жизнь.

Особенно тогда, когда на пути этого решения возникает препятствие за препятствием. О том, чтобы отдать на лето Ксюшу, Татьяна и слышать не хотела. Сказала, что девочка еще слишком мала, и ни одна нормальная мать не позволит себе доверить неразумное дитя одинокому мужику. С этим Матвей спорить не стал. Пожалуй, справиться с годовалой крохой ему было бы не по силам. Хотя он мог бы и няню нанять. Упоминание о няне, естественно, привело к грандиозному скандалу. Арина Ивановна изобразила очередной приступ гипертонии, Таня брызгала слюной и визжала, что, если Матвей еще раз заикнется о том, чтобы бросить детей на чужого человека, он их вообще больше не увидит, а она сделает все, чтобы дети забыли о его существовании.

Угрозы эти в ту пору казались Матвею смешными. Глупец! Как же самонадеян он был, как же наивен. Верил, несмотря ни на что, в человеческую порядочность и букву закона.

Но, как бы там ни было, спорить с Татьяной и раздражать ее он не стал, сказал, что заберет на месяц только Максима. В назначенный день он приехал за ребенком, но округлившая глаза Татьяна заявила:

– Он в Рязани до августа. Ты же сказал, что у тебя отпуск в августе.

– В июле! – скрипнул зубами Матвей.

– Да? Ну, значит, я перепутала, – она улыбнулась как ни в чем не бывало. – Так или иначе, я не могу за ним поехать, потому что вечером улетаю. У нас с Романом свадебное путешествие. Сама свадьба будет в сентябре, но отдохнуть решили сейчас, пока дети с бабушкой и я могу не волноваться.

– Я поеду за Максимом.

– Давай-давай!

Татьяна практически вытолкала бывшего мужа за дверь. У нее не было времени на выяснение отношений и дальнейшие извинения. Куча дел до самолета: маникюр, педикюр, прическа, выбор туалетов и беспечный треп с подружками о том, что счастливый билет не выигрывается в лотерее, а вытягивается постепенно и целенаправленно.

Матвей отправился в Рязань и наткнулся на непреодолимое сопротивление.

– Помощника забирать приехал? – подбоченилась теща. – Вы, значит, баклуши бить отправитесь, а я тут с младенцем надрывайся. Не дам!

Пришлось Матвею убираться восвояси одному.

Нет, он попробовал провести пару дней на тещиной территории, но быстро понял, что либо станет жертвой преступления, либо сам его совершит. Он решил подождать до лучших времен, а точнее – до осени. Кончится лето, жизнь войдет в привычную колею…

Не вошла.

Татьяна вышла замуж и переехала к мужу, который в подарок невесте приобрел загородный дом. Дети, конечно, переехали вместе с матерью. Максима перевели в другую школу, Ксюше, забыв о недавнем возмущении, наняли мамушек и нянюшек с высшим медицинским и педагогическим. Арина Ивановна, вслед за дочерью, стала пропадать в салонах красоты и через пару месяцев даже завела кавалера, с которым исправно посещала все сельскохозяйственные выставки и подумывала о том, как бы объединить ее рязанское и его подмосковное хозяйство в одну большую и прибыльную ферму.

Московскую квартиру женщины сдали, не поставив Матвея в известность. А зачем? Какое к нему имеет отношение эта квартира? Теперь она приносила доход, и существенный, тем, кто обвел его вокруг пальца. А его решили выкинуть за ненадобностью. Ну зачем детям «папашка-неудачник», у которого – ни семьи, ни любимой работы. То ли дело новый мамин муж – мешок с деньгами. Тоже не шибко умный, раз выбрал в спутницы жизни такую хищницу, как Татьяна. Не самую, между прочим, юную, не самую красивую и не самую образованную. Но есть на свете такие женщины, которые не теряют в себе уверенности, несмотря ни на что, и, не обладая ни исключительными внешними данными, ни особыми талантами, а лишь изворотливостью души и природной хитростью, получают те материальные блага, к которым стремятся. Конечно, это сделка. У любой сделки есть цена. Танин новый муж был человеком совсем не молодым. К тому же перенесенная в детстве свинка дала осложнение и навсегда лишила его возможности иметь собственных детей. Танино здоровое потомство казалось ему достойным того, чтобы растить из него свою смену. Он поставил всего одно условие – он должен был стать этим детям отцом.

Единственным. И фактически, и юридически.

Планы выполнения этого условия Татьяна, возможно, строила долго. Одной хитрости тут было мало, необходим был и ум, которого ей недоставало.

На свою беду, Матвей сам помог бывшей жене осуществить задуманное. Он заметил, что детей ему разрешают забирать все реже, отдают весьма неохотно, разговаривают сквозь зубы и дают понять, что делают ему тем самым большое одолжение. Да и дети не выражали особой радости при встречах, держались настороженно и отчужденно, и любому, даже самому наивному и доброму человеку нельзя было не понять, что их настраивают против отца. А говорили им, скорее всего, что папа не хочет их видеть, что у папы есть дела поважнее, что папа обязательно найдет себе другую семью и родит новых деток. А они, его «старые дети», должны быть счастливы с мамочкой и дядей Ромой, который столько для них делает и по всем статьям превосходит папаню, который, может, и готов потратиться на качели-карусели, но вот ни на достойное образование, ни на безбедное будущее заработать не сможет. Догадался об этом Матвей тогда, когда маленькая Ксюша, ничуть не смущаясь, спросила:

– А правда, что ты ничего в жизни не добился и не добьешься?

– Неправда, малышка, – тут же ответил Матвей, которого хоть и задели эти слова, но не настолько, чтобы обидеться на несмышленого ребенка. – Вы – мое самое большое достижение.

– Нас мама родила.

– Верно. Вы – наше общее с мамой достижение.

– Значит, у тебя только общие достижения, а собственных нет? – В голосе ребенка звучало столько неподдельного разочарования, что у Матвея на душе заскребли кошки. Он вдруг подумал о том, что действительно влачит жалкое существование. Просиживает штаны не на своем месте, занимается не своим делом, хотя прекрасно знает, что есть на свете такая работа, которая кажется ему очень привлекательной и в которой он хотел бы преуспеть.

Через несколько дней Матвей уволился с работы и записался на курсы психологии с последующим трудоустройством. Мечтал он, конечно, о собственной практике, бредил карьерой бизнес-тренера, о которых в России тогда мало кто слышал. Конечно, пробиться на этом пути без специального образования было очень сложно, но неискушенность клиентов давала надежду. Не было тогда ни менеджеров, ни маркетологов, ни мерчендайзеров. Теперь даже ребенок знает, кто это. А ведь у первых назвавшихся этими словами гонцов Запада наверняка тоже не было специального образования!

Все это придавало Матвею уверенности. Теперь он не вставал с кровати, а вскакивал, не выходил из дома, а выбегал. Время не тянулось, а летело! А ему хотелось увеличить сутки, чтобы прочитать еще одну книгу по психологии, проникнуть еще глубже в архетипы личности и разработать еще больше программ по тимбилдингу для крупных компаний.

Про тимбилдинг он узнал на прежней работе, когда их партнером по строительству стала известная западная фирма. Матвея и еще нескольких сотрудников отправили в командировку в Америку, чтобы на месте подписать контракты и ближе познакомиться с непосредственными исполнителями проекта.

Командированных ждал полупустой офис. Глава компании извинился и пригласил их на мероприятие, которое было назначено год назад и отмене не подлежало даже из-за визита столь высоких гостей. Каково же было изумление россиян, когда они увидели, что важным мероприятием была какая-то игра! Под руководством человека, одетого в спортивный костюм, сотрудники корпорации, разделенные на команды, занимались поисками некоего клада и, обнаружив подсказки и наводки, радовались, как дети, обнимались, хлопали друг друга по плечам, кружились, кричали, вопили и являли собой удивительно единый, живой организм, скрепленный одной общей идеей. Русские гости недоуменно поднимали брови, качали головами и усмехались, удивляясь поведению странных иностранцев. И только Матвей с искренним интересом поинтересовался:

– Что это?

– Обычный тимбилдинг, – откликнулся глава корпорации, успевший уже переодеться в спортивную одежду и намеревавшийся примкнуть к одной из команд. – Проходите в раздевалку, вам выдадут амуницию. Не стесняйтесь. Вам ведь это знакомо, правда? Такое везде проводят.

Русские смущенно переглянулись, некоторые деликатно закашлялись, кто-то отвел взгляд, кто-то его потупил. Матвей смущенно признался:

– Вообще-то у нас – нет.

– То есть? – Иностранец остановился как вкопанный. – Вы хотите сказать, что в вашей большой компании нет должности бизнес-тренера и никто не озабочен развитием тимбилдинга?

– Чего? – хором уточнили русские.

– Буквально – сплочением команды. Давно доказано, что это увеличивает самоотдачу персонала и, соответственно, производительность. Когда люди не только работают вместе, но и отдыхают – это идет на пользу профессиональному результату.

– Ну, мы отмечаем Новый год на работе, – сказал кто-то, припомнив веселые вечеринки в конструкторском бюро с песнями под гитару, демонстрацией фокусов, не всегда приличными танцами и пьяными разговорами.

– И дни рождения…

– А вот это зря, – отмахнулся иностранец. – День рождения нужно праздновать с друзьями и родственниками. При чем тут коллеги?

– Ну, коллеги могут быть и друзьями, разве нет?

– Могут. Тогда пригласите их домой и празднуйте. К тимбилдингу день рождения имеет отношение весьма отдаленное. Конечно, иной раз неплохо выпить вместе, но все-таки день рождения одного человека – это не коллективное мероприятие. К тому же это спонтанная попойка, не нацеленная на определенный результат.

– Как же «не нацеленная»? – решил поспорить Матвей. – А радость именинника? А довольство гостей?

– Это не имеет никакого отношения к целям и задачам тимбилдинга.

– А какие у этого билдинга цели и задачи?

– Повторяю еще раз: единение людей, осознание ими принадлежности к одной профессиональной команде, ощущение гордости за свой коллектив и чувства удовлетворенности от своей к нему принадлежности.

– И что, вот так побегав, можно все это почувствовать?

– Всенепременно. И не стоит, молодой человек, усмехаться и пытаться спорить с профессионалами. Тимбилдинг придумали психологи еще во время военного конфликта Америки и Вьетнама для поднятия корпоративного духа солдат. Наверное, не стоит напоминать вам, кто выиграл в этой войне? С тех пор ведущие мировые корпорации тратят огромные деньги на улучшение отношений в команде, нанимают самых лучших тренеров и терпеливо ждут, когда те разработают уникальные программы, новые комплексы упражнений и приемов для сплочения коллектива. Вот этот немолодой человек со свистком, – он указал на смешного, маленького, уже немолодого человека, бегающего между командами и постоянно выкрикивающего что-то задорное и подбадривающее, – известный коучер, расписание которого составлено на годы вперед.

– Коучер? – переспросил Матвей.

– Тренер, – пояснил иностранный коллега. – Лесли Нортон. Автор уникальных методик и целой серии упражнений. А еще, – он усмехнулся, – его состояние вряд ли уступает моему. А возможно, и превосходит.

Матвей присвистнул и ничего больше не сказал. Но мысль об интересном занятии крепко засела в его голове.

Вернувшись из командировки, он все свободное время посвящал поискам в Интернете книг и статей, посвященных еще совершенно неизвестной в России теме тимбилдинга. Матвей не просто читал и запоминал, он вычленял главное и самое интересное. С мира по нитке, Матвей составлял свою программу, с которой намеревался произвести фурор на российском рынке.

Конечно, просто так, без знакомств и связей, проявить себя в новой ипостаси оказалось довольно сложно. Матвей понимал это и ждал подходящего момента. Курсы, на которые он поступил, показались ему отличной возможностью для старта. Его соученики намеревались найти себя в профессии менеджеров по кадрам, а кто, если не кадровики, должен отвечать в компании за сплочение персонала?

Матвей настолько увлекся укреплением связей, так много времени тратил на то, чтобы поддерживать контакты с новыми знакомыми и во внеучебное время, что практически не придал значения тому, что его свидания с детьми значительно сократились. Порой, когда он с трудом выкраивал время на встречу, а Татьяна под разными предлогами ему отказывала снова и снова, Матвей даже испытывал облегчение от того, что можно спокойно вернуться к тому делу, которое превратилось в смысл его жизни, не отвлекаясь на пустяки. То, что он даже в собственных мыслях начал называть детей пустяками, его не напугало и не насторожило. Он этого просто не заметил, он был поглощен новой идеей и не замечал ничего вокруг, как часто не замечает проходящей мимо жизни слишком увлеченный своей работой мужчина.

Матвей ждал окончания курсов и наконец дождался.

Полученный диплом и готовая программа по тимбилдингу жгли руки и требовали практического применения. Матвей начал штурмовать своей идеей вчерашних однокурсников, но очень быстро понял, что поставил не на тех лошадей. Все они были готовы помочь, но, к сожалению, не обладали ни необходимыми полномочиями, ни должными ресурсами. Очевидно, что люди без высшего психологического образования и опыта не могли сразу попасть в кадровые отделы больших компаний. Кто-то устроился на работу в агентства, кто-то попал в небольшие фирмочки, руководство которых или ничего о тимбилдинге не слышало, либо слышать не желало, либо не хотело выделять средства на эту статью расходов.

Матвей сделал ставку на кадровые агентства. Туда, бывало, обращались большие компании, которым можно было порекомендовать программу Матвея в нагрузку с какими-нибудь менеджерами, продавцами или аналитиками.

Но и здесь его ждала неудача. Западные компании уделяли, и давно, должное внимание культуре тимбилдинга, но они, как правило, выписывали своих бизнес-тренеров из Америки или Англии и не желали иметь дела с никому не известным человеком. А российские, естественно, из кожи вон лезли, чтобы переплюнуть своих иностранных конкурентов, и готовы были платить две цены только за то, чтобы их осчастливил своим визитом непременно известный иностранный коучер, а не какой-то там без роду-племени Матвей Куницын.

Месяцы неудач привели Матвея к неутешительному выводу: без финансовых вливаний ничего у него не получится.

Комната в коммуналке, папина старая иномарка и участок в шесть соток – не большой капитал, но все лучше, чем ничего. Продав автомобиль и заложив комнату, Матвей получил нужную сумму для аренды на короткий срок приличного офиса, его оформления и размещения хорошей рекламы об открытии семинаров по обучению и стимулированию персонала. Вскоре он набрал первую группу учеников, которая, к сожалению, стала и последней: то ли средств у Матвея не хватило для развития бизнеса, то ли опыта, то ли удачи, а может быть, и всего вместе. Как бы то ни было, буквально через месяц он стал не только безработным, но и бездомным.

Поначалу положение не казалось ему безнадежным. Оставалась дача – хоть какая-то крыша над головой. Но и последнее пристанище Матвея подвело. Какому-то крупному строительному подрядчику приглянулась эта зона для возведения коттеджного поселка элитного уровня. Естественно, моментально подобрались нужные подписи под заключением о том, что дачные участки там выросли незаконно. И, несмотря на то, что люди обивали пороги судов, где трясли документами, полученными на законных основаниях, незатейливые домики бессовестно снесли, не потрудившись возместить хозяевам хоть какой-то ущерб.

Матвей остался на бобах. На последние деньги снял на несколько недель угол в Подмосковье. Работу найти не мог. К тому же куда-то пропала его трудовая книжка, что осложняло и без того непростую задачу. Диплом об окончании курсов психологии мало кто из работодателей мог воспринять всерьез.

Матвей попытался вернуться к прежней деятельности.

– А почему вы ушли с хорошей должности? – спрашивали его в строительных компаниях. При этом ни один из выдаваемых ответов интервьюеров заранее не устраивал.

– Вас заинтересовала другая сфера деятельности? А что, больше не интересует? Интересует? А зачем же вы пришли к нам?

– Решили поискать себя? Не нашли? Как жаль! Но где гарантии, что здесь найдете?

– Семейные проблемы? Вынужденный уход? Понятно, бывает. Мы вам перезвоним.

Как бы не так! Кому нужны сотрудники с семейными проблемами?

– Сокращение штатов? Случается. Но ведь сократили именно вас, а почему?

В конце концов Матвею пришлось обратиться за помощью к бывшей жене. Та с радостью согласилась одолжить ему денег и даже «отдать некоторую часть безвозмездно», но с одним «малюсеньким условием».

– Подпиши отказ от родительских прав, – бросила невинно, как бы между прочим.

– Подписать – что? Ты бредишь? – Матвей не поверил своим ушам.

– Я прекрасно себя чувствую.

Глаза Татьяны превратились в две злющие щелки, голос зазвенел от негодования и грозил сорваться на визг, что и произошло буквально через секунду – она перешла на крик, выплевывая Матвею в лицо оскорбления:

– И буду чувствовать еще лучше, если у моих детей не будет такого никчемного отца, как ты. Думаешь, это большая честь – носить твою фамилию? Как же! Много ты для них сделал? Может, им есть чем гордиться? Да ты никто, и звать тебя никак! Что ты можешь? Ни кола ни двора. А Роман, между прочим, собирается сделать их своими наследниками и оставить им все состояние!

– И чем я могу ему помешать? Пусть оставляет. Я буду только благодарен за заботу о моих детях.

– О твоих он заботиться не собирается. Он хочет заботиться о своих.

– Да? Ну, тогда это не делает ему чести, и я ему помогать в этом бесславном деле не собираюсь.

– Ни гроша не получишь!

– Таня-Таня… – Матвей лишь укоризненно покачал головой: не было смысла распыляться на споры и поучения. – Когда же ты поймешь, что в жизни есть вещи поважнее денег?

– А я, в отличие от тебя, давно уже поняла, что гораздо важнее денег – только их количество. И опять же, в отличие от тебя, сделаю все для того, чтобы у детей оно было немаленьким.

– Я не дам тебе испортить детей! – Матвей по-прежнему говорил тихо, но жесткий тон подчеркивал его решимость стоять до конца.

– Посмотрим, кто, кому и чего не даст, – угрожающе пообещала Татьяна.

Обещание свое мерзавка сдержала. Уже через два месяца Матвей, который обитал все это время в пустующей квартире бывшего коллеги, во время очередного своего воскресного визита к детям наткнулся на тещу, которая с воинственным, но очень довольным видом объявила ему:

– Ты теперь никто и звать тебя никак. Так что иди отсюда, пока я милицию не вызвала.

Матвей ничего не понял:

– Арина Ивановна, что случилось? Приведите моих детей, я погуляю с ними, как обычно.

– С ними ушли гулять родители, а ты убирайся подобру-поздорову!

И теща торжествующе протянула бывшему зятю бумагу. Предписание суда гласило, что Куницын Матвей Александрович уже три дня не является законным отцом своих детей.

– Да что же это?! – Матвею показалось, что он теряет сознание. – Да как же это?!

Вика во все глаза смотрела на Матвея, у которого покраснели веки, а у переносицы пролегла тяжелая хмурая складка. Она накрыла ладонью его руку и спросила, сочувствуя:

– И как же им удалось?

Она не могла взять в толк, каким образом можно лишить родительских прав по всем статьям положительного человека. Ну, нет у него жилья, и что же? У детей-то крыша над головой есть. Одно дело – ее мамаша, элемент асоциальный и опустившийся. Общение с таким человеком для близнецов окончилось бы плачевно. Иногда Вика позволяла себе слабость и сочувствовала матери, но никогда, ни одной минуты не жалела о том, что забрала детей под свою опеку.

Матвей горько вздохнул и продолжил:

– Ты, я смотрю, тоже не бедствуешь. Должна понимать, что с бабками многого можно добиться. И закон обойти где надо и процесс ускорить небыстрый. В моем случае, правда, все нюансы законности были соблюдены. Татьяна подала в суд заявление о лишении меня отцовства в связи с неопределенным местонахождением. Юридически, кстати, так все и было. Прописки нет, нигде не фигурирую – ищи-свищи ветра в поле. Алиментов тоже не плачу. Как доказать, что и квартиру оставил, и деньги платил исправно, когда была возможность, да еще и гораздо больше, чем полагается по закону. И кому говорить, что деньги мои ей уже не нужны? Татьяна теперь другую корову доит. И ради «удоя» лишает детей родного отца. Если бы у меня была возможность, я бы все высказал. И свидетелей бы нашел. Соседей бы привел, знакомых. Но она все правильно рассчитала. Нет человека – нет проблемы. Избавилась от меня, не поставив в известность, и умыла руки. Я приходил – дверей не открывала. Охранники быстро выпроваживали меня восвояси. К телефону не подходила. Я только и слышал от прислуги, что Татьяна Степановна очень занята. Детей тоже опекали так, что не подступишься. В школу – на машине с охраной, из школы – так же домой. Я, конечно, не сдавался, подал встречный иск. Написал в заявлении, что лишение прав произошло обманным путем, что нигде я не скрываюсь, что прошу восстановить, дошел до высшей инстанции, но они меня везде опережали – Татьяна с ее новым…

– Ничего не вышло? – Вика так и не убрала свою руку и теперь осторожно погладила его ладонь.

– Нет, – Матвей покачал головой. – Судьи – тоже люди, и хотят жить красиво…

– А по-моему, – вспыхнула Вика, – они – нелюди! Были бы людьми – хотели бы жить честно, а не красиво. Взяточники и бюрократы.

– Знаешь, я сначала тоже так думал, но потом как-то поставил себя на их место и понял, что дело не только во взятках. У таких, как этот Роман, не только ведь денег прорва, но и влияния. Сегодня ты ему откажешь, а завтра тебя с работы снимут или вообще из системы выкинут. А у тебя – семья, дети, которых кормить надо. И что тогда?..

– И тогда жить с чистой совестью.

– Такая большая и такая глупая. – Матвей взглянул на Вику с интересом, за которым отчетливо виделось сочувствие. – Чистой совестью сыт не будешь.

– Это неправильная позиция! – Вика отдернула руку, будто обожглась, и даже вскочила, заметалась по кухне. – Неправильная! Хороших людей больше, чем плохих. И не надо смотреть на меня с сомнением. Это правда! Есть люди, для которых закон – превыше всего. И ничем их не запугаешь, и ничем не проймешь!

– Есть, наверно, – согласился Матвей. Он глазами указал Вике на стул, и она подчинилась: снова устроилась напротив него за столом, подперла кулаками подбородок и вся превратилась в слух. – Только мне эти люди, к сожалению, не встретились.

– Ну, ничего! Тогда не встретились – теперь найдем. Восстановим твои права и…

– Подожди-подожди, не спеши, до конца сначала дослушай! Тем более что права уже восстанавливать поздно. Сын институт окончил, да и дочке скоро восемнадцать стукнет. Начну сейчас судиться – решат, что претендую на их заботу, еще хуже будет.

– Если у них куча денег, могут и позаботиться об отце, не обеднеют! – Вика имела право так говорить. Сама она не смогла ни простить мать, ни вылечить ее, но сделала так, что та, по крайней мере, ни в чем не нуждалась. Переводы в частную клинику, где уже много лет находилась на курортно-санаторном лечении Струнова-старшая, поступали регулярно, и с избытком. Медперсонал за пациенткой ухаживал отменно, за здоровьем ее следили пристально, боясь потерять такого прибыльного клиента. Единственное, что оставалось загадкой для нянечек и врачей: почему же родственники, не жалеющие средств на лечение женщины, совсем не общаются с ней? Случается, конечно, что нет никакой возможности приехать повидаться, но ведь существуют почта, телефон, Интернет. С такими деньжищами могли бы купить своей Струновой компьютер и лицезреть ее хоть каждый день. Но нет. Никто эту пациентку не хотел ни видеть, ни слышать.

Вика, во всяком случае, не хотела.

– Нет у них никакой кучи денег, – прервал Матвей мысли женщины. – Я все никак не мог понять, зачем этому Роману так понадобились дети? Да и не верил я, чтобы настолько сильно он влюбился в Татьяну. Я, когда женился, совсем молодой был, неопытный, ничего не понимал. А этот небедный человек, умудренный опытом, – неужели он не видел, кто перед ним? Такие люди обычно осторожны. Они сто раз проверят, прежде чем допустить кого-то к своим деньгам. А потом понял: ему и нужна была такая, алчная и хищная, как Татьяна. Он хотел быть уверен, что денежки никуда не денутся! Да и дети очень даже кстати пришлись. В общем, где-то через пару лет посадили его. Впаяли на полную катушку, да еще с конфискацией. Он, видимо, не дурак был. Предполагал такой исход. Уж не знаю, почему не успел унести ноги за границу, но тут уж и не узнаю. Короче, процесс был громкий, отбыл Роман в лагерь, где и умер, насколько мне известно, лет через пять. Так что, даже если деньги бы и сохранились, ему они уже не понадобились бы.

– А что случилось-то с деньгами?

– Конфисковали все. Ну, записано все на каких-то детей, и что? Государству это не преграда. На что захочет наложить лапу – наложит. А уж если деньги получены преступным путем, то подлежат изъятию всенепременно. Если бы я об этом деле услышал тогда, когда оно гремело на всю Москву, я бы, конечно, попытался вернуть детей, поговорить с ними, объяснить им все, но я долго ничего не знал. Человека, которому некуда идти, примут только в одном месте. Я и ушел туда – в монастырь. Провел там семь лет, но постоянно жил с ощущением, что это не мое место. Тяжело сыну врачей переделать голову, переиначить убеждения. Папа был человеком, абсолютно погруженным в науку, не признающим никаких нематериальных субстанций. Мама же была более осторожной – и в мыслях, и в высказываниях. Она считала, что нет однозначного ответа на вопрос о существовании высшей силы, но всегда повторяла, что если такая и есть, то ей нет никакого дела до обрядов и всех остальных церковных церемоний. Она говорила, что эту силу не должна волновать ни твоя религиозная принадлежность, ни какие-либо другие взгляды. Важно лишь – хороший ты человек или нет.

– Религию, Мотенька, придумали люди, – сказала как-то она.

– Зачем? – спросил я.

– Для людей, – ответила мама.

А я тогда не понял, что ответ ее содержал огромное количество смыслов. Людей можно и подбадривать, и запугивать. Им можно помогать, но можно и вредить, добиваясь многих благ, опираясь на высокие цели. Так или иначе, у меня было время поразмыслить обо всем и сделать выводы.

Но отправился я в монастырь совсем не так, как подобает людям идти туда. Я пошел не за надеждой и не за обретением духовной опоры, и даже не за поиском дальнейшего пути. Я искал обычную еду и простого выхода из положения. Работа за стол и кров казалась мне отличным способом выживания. И я им пользовался долгие семь лет. Даже не знаю сейчас, как продержался так долго. Наверное, просто не было случая остановиться и подумать, что снова занимаюсь не своим делом и живу не там, где мне предназначено. Человеку верующему или, по крайней мере, пришедшему в монастырь с высшими целями, находиться там гораздо проще. Он не терзает себя мыслями: почему и за что с ним произошли его несчастья?! Он хочет узнать: для чего ему они посланы, или даже уже знает – для чего. Я же днем работал, а ночью постоянно думал о жизни вне монастыря. Для монаха, послушника или просто человека, живущего за монастырской стеной, жизнь – это то, что происходит внутри стен обители, а для меня это жизнью так и не стало. Меня тяготили и монотонность существования, и службы, и отсутствие должного объема информации извне. Конечно, мне не возбранялось читать газеты, смотреть телевизор или выходить по своим делам. Но я был настолько подавлен, настолько сильно убедил себя в том, что во внешнем мире не осталось ничего, что могло бы меня волновать, что я специально удерживал себя от какого-либо общения.

Матвей снова замолчал. Взгляд его был отсутствующим, устремленным в себя, руки, лежащие на столе, чуть дрожали, губы шевелились, складывая неразличимые слова.

– Что же произошло, почему ты оттуда ушел? – Вика опять прикоснулась к его рукам, чтобы унять их дрожь.

– Очередной случайный разговор. В монастыре ведь кого только не встретишь – от самых благородных праведников до самых ужасных грешников. И все равны. И никого не выделишь. А эту женщину я выделил сразу. Она отличалась – и внешне, и внутренне. Вернее, внешность ее, тот стержень, который угадывался безошибочно при одном взгляде, позволял разглядеть в ней огромную внутреннюю силу. Я никогда не видел таких людей в наших стенах. Точнее, они были среди монахов, но среди посетителей или послушников я таких не встречал никогда. Мы все являлись в монастырь сломленными, несчастными, опустошенными. Мы искали утешения, выхода, защиты. А она, казалось, все давно обрела, и смысл ее прихода был непонятен. Ей было уже около семидесяти, но она ни капли не походила на старушку. Взгляд ее был живой и заинтересованный. Голос – чуть хрипловатый и даже камерный, немного глухой, но слышный всем, кто хотел услышать. А слышать ее хотели многие. Стоило ей появиться у нас, как народ потянулся к ней. Я думал, она умеет разговаривать особым образом. Даже предполагал, что она – некая тайная целительница, потому что даже люди, несущие в душе огромное горе и груз обид на судьбу, выходили из ее кельи просветленными. Но мне, конечно, быстро объяснили, что люди со сверхъестественными способностями – не самые желанные гости в монастыре, так что эту версию пришлось исключить. Она была удивительной! В ней удивляло все. Как гордо, с высоко поднятой головой, несла она свой опыт и свои годы. Как смотрела на тебя, будто видела насквозь. Как улыбалась, немного свысока, но ничуть не унизительно…

– Так кто же она была? – не выдержала Вика.

Матвей качнул головой, предлагая ей запастись терпением. Часы показывали третий час ночи, но о сне не могло быть и речи. Разве можно уснуть тогда, когда нагота души обнажена только наполовину?

– Я все не мог понять, зачем она пришла в монастырь. А ответ оказался очевидным. Она пришла умирать. Ее не было видно несколько недель, и любопытство наконец позволило мне поинтересоваться у народа, куда исчезла наша единственная сестра. Само появление ее было странным. Чтобы женщине, пусть и очень пожилой, разрешили жить при мужском монастыре?! Это просто исключено! А я не знал, ни почему она появилась, ни куда исчезла. И спросил. Оказалось, что она никуда не уходила. Лежит в своей келье и ждет конца. Я спросил, что случилось. Оказалось, рак. Она знала, что умирает, и пришла умереть в монастырь. Я же сын врачей. Я не понял: почему монастырь, а не хоспис? Люди только плечами пожали, сказали: «Спроси у нее». Не знаю, какая сила меня заставила к ней пойти. До этого мы и словом не перемолвились. Скорее всего, я просто из личной симпатии хотел убедить ее в том, что таким больным легче и комфортнее завершить жизнь именно в хосписе. Человеку совсем не обязательно страдать для того, чтобы умереть достойно. В общем, движимый человеколюбием, я отправился к ней. Она, представляешь, меня увидела – и ни капли не удивилась, даже обрадовалась, сказала: «Наконец-то». Вид ее меня потряс. Не было в ней ни следа того ужаса, который эта болезнь обычно вытворяет с людьми. Да, она выглядела немного худой и бледной, но в остальном – ничем не отличалась от здоровых людей. Взгляд был ясным, а не потухшим, улыбка открытой, а не вымученной, и даже осанка, несмотря на то, что женщина полулежала в подушках, по-прежнему была прямой и уверенной. Я сначала не придал никакого значения ее первому возгласу и взялся с места в карьер за выполнение своей миссии.

– Наталья Ивановна, – так ее звали, – вам надо уехать отсюда, и как можно быстрее.

Она буквально рассмеялась, всплеснула руками:

– С чего вы взяли, голубчик?

– Поверьте моему опыту! Я сын врачей и не понаслышке знаю, насколько легче вам будет находиться в специальном месте. Там и внимание, и уход и…

Она прервала меня:

– Милый юноша! Я ведь могу так называть вас, правда? Для меня вы – сущий ребенок и годитесь мне если не во внуки, то в сыновья – уж точно. Вы же не станете отрицать, что мой жизненный опыт не уступает вашему?

Она говорила ласково и немного снисходительно. Я смутился и, кажется, даже покраснел, согласившись:

– Конечно, конечно, не стану!

– Тогда вам придется поверить мне на слово. Если кому-то из нас и надо бежать отсюда как можно быстрее, то именно вам.

Я снова не услышал ее – начал объяснять ей что-то про боли, про морфий, про существенное облегчение…

Тогда она рассердилась. Села в своих подушках, словно царица, и сказала громко, вызывающе, как государственный обвинитель:

– Вам здесь не место! Вы слепы и не видите очевидного!

Я осекся.

Она сказала то, что я не решался озвучить себе долгие годы. Я только и смог, что спросить:

– Откуда вы знаете?

– Я, мой друг, вижу. Хотя в вашем случае все настолько очевидно, что и присматриваться не стоило.

– Кто вы?

Я, честно говоря, даже испугался немного. Взгляд ее оставался ясным, но стал настолько пристальным и жгучим, что, казалось, смотрел не на меня, а в меня – будто насквозь…

– Я та, кто нашел свое место. И вам, юноша, следует взять с меня пример.

Я совершенно запутался и не нашел ничего лучше, чем спросить:

– А где мое место?

Она в недоумении вскинула брови и снова засмеялась:

– Я не ясновидящая и не пророк. Только вы можете знать о своем предназначении.

Я задумался, потом сказал:

– Но мне казалось, что как раз в таком месте о мирском предназначении человека знает только…

– Господь? – непринужденно спросила она. – Вы ошибаетесь. Вера, конечно, помогает, но не определяет судьбу. А уж что она может определить человеку неверующему…

– Откуда вы…

– Вижу, мой дорогой, вижу. А теперь – уходите!

Я решил, что она просит меня удалиться из ее кельи, и послушно направился к двери, но вдогонку мне прозвучало:

– Бегите из монастыря как можно быстрее. Не тратьте жизнь попусту. Вы же не служите Богу, значит, смысла в вашем здесь нахождении никакого нет.

– Но куда же мне идти? – спросил я, совершенно растерянный.

– Этого я не могу знать.

Она откинулась на подушки, и я увидел вдруг и выступившую на ее лбу испарину, и побледневшую кожу, и сжатые в приступе боли губы. Она махнула рукой, теперь действительно прося меня выйти. И я ушел – в совершенном раздрае и полном непонимании того, что делать дальше.

– И что же случилось потом? – Вика подперла рукой подбородок. Сон начинал брать свое, но она не могла не дослушать истории.

– Потом она умерла. Оказалось, что она была матерью настоятеля, поэтому и говорила мне, что ее место в монастыре. На самом деле женщина-трудник при мужском монастыре – явление невероятное. А если учесть то, что трудиться она, ввиду обстоятельств, не могла, то и вовсе удивительное. Но родственные связи имеют значение везде, ради них можно и отступить от правил, и переступить через них. Хотя, по мне, это преступление – и не преступление вовсе. Нельзя судить мать и сына за то, что они хотели хотя бы последние дни провести вместе. До этого они не виделись много лет. Она не понимала и не принимала воцерковленной жизни сына и в силу воспитания (мало кто из советских людей был по-настоящему религиозен), и в силу образования. Она была врачом-психиатром, но лечила в массе здоровых людей. То есть на самом деле ее интересовали не отклонения, а варианты нормы. Ей хотелось понять сознание обычных людей, она догадывалась о том, что оно гораздо запутаннее, многограннее и глубже больного. В общем, если бы она была моложе, то определенно стала бы психологом. Все это я узнал от самого настоятеля, который через несколько дней после похорон изъявил желание побеседовать со мной.

Сказать, что я удивился – ничего не сказать.

Обычно настоятель никакого внимания на трудников не обращает. Возможно, знает их количество и помнит в лицо, но чтобы интересоваться судьбой или вести задушевные разговоры – такое редко бывает. У настоятеля дел невпроворот, и мне было сильно не по себе от осознания того, что он прервал их ради моей скромной персоны.

Но делать было нечего. В назначенный час я явился в его кабинет для беседы. Он посмотрел на меня грустным и осуждающим взглядом и объявил:

– Мне велели отпустить вас.

Это холодное и даже высокомерное «вы» зарделось на моей щеке, как пощечина. В монастыре свой этикет, совсем не похожий на светский. Настоятель – фигура главная. С паствой всегда общается как будто издалека и только на «ты». К тому же всех без разбора называет либо братьями, либо сыновьями. Меня же через секунду ждало новое потрясение:

– Она сказала: «Матвей Александрович тяготится монастырским укладом. Ему следует покинуть эти стены». Она не ошиблась?

Он так глянул на меня, что я мгновенно понял и о ком он говорит, и кем она ему приходилась. На меня смотрели те же проницательные глаза, смотрящие в лицо, но видящие душу. Я понял и не удержался от того, чтобы засыпать его вопросами. Надо отдать должное этому человеку: он сполна удовлетворил мое любопытство и рассказал все, что я должен был знать о его матери. И только потом повторил свой вопрос:

– Так она не ошиблась?

Получалось так, что психология снова предлагала мне круто изменить свою жизнь. Да, я – человек неверующий, и тяготился монастырской жизнью, и не принимал ее до конца, и испытывал угрызения совести от того, что живу, по сути, в обмане. Все-таки пребывание в монастыре априори предполагает в тебе веру. Да, тебя не заставляют посещать службы, соблюдать обряды и таинства, но никто и предположить не может, что в твоем сердце нет Бога!

– Бог есть в каждом сердце, независимо от веро– исповедания и наличия веры вообще! – неожиданно горячо перебила Матвея Вика.

– В каком смысле? – Он так увлекся своей исповедью, что почти забыл о своей слушательнице.

– Бог есть Любовь, а любовь есть в каждом человеке, даже если нет у него ни веры, ни надежды, ни мудрости.

– Вопрос спорный, но спорить я не буду. Сейчас речь о том, что для жизни при монастыре вера в тебе должна быть, а я этой необходимостью не обладал и обладать не научился. Но, несмотря на все свои душевные метания, за прошедшие годы я все-таки успел привыкнуть к своей жизни. И, признаться честно, не так уж она меня и мучила. Идти было некуда и незачем, жить не на что. И хотя я понимал, что живу не на своем месте, я не мог определить, где же место мое. Наверное, в тот момент мне и надо было еще раз вспомнить о том, что привычка – вторая натура, что коней на переправе не меняют, сказать настоятелю, что его матушка ошиблась, и убраться восвояси. Но я чувствовал, что никакие мои слова и уверения не смогли бы скрыть истину от проницательных глаз настоятеля. Мне пришлось согласиться:

– Она не ошиблась.

– Здесь никто никого не держит.

В его голосе сквозила обида обманутого человека, хотя ему лично я не сделал ничего плохого.

– Я знаю. Я уйду, сегодня же уйду.

Я уже встал, чтобы выйти из кабинета, но он жестом приказал мне остаться.

– Тебе есть куда идти? – Это непринужденное «ты» свидетельствовало о том, что я прощен.

Я отрицательно покачал головой. Он кивнул:

– Она так и думала.

Он полез в ящик стола, вытащил оттуда конверт и положил передо мной:

– Здесь хватит на первое время. Еще тут записка к матушкиному коллеге, она просит взять тебя в больницу администратором. Это, конечно, не врач, но врачом, брат, извини, в этой жизни ты уже, кажется, не станешь.

Я вздохнул и согласно кивнул. Он продолжал говорить:

– А работа в больнице удобная. Еду всегда перехватить можно, если не в буфете, так в ординаторской. А случится чего, так и жить там можно на вполне законных основаниях. К тому же место это прекрасное для устройства личной жизни. Медсестры и нянечки – одни женщины, да и на пациенток никто внимания обращать не запрещает.

Он неожиданно подмигнул мне, и я расслабленно улыбнулся. Его последние слова настолько разнились с персоной настоятеля, что я с трудом подавил в себе желание что есть силы обнять его и дружески похлопать по плечу. Я ограничился обычным «спасибо» и крепким рукопожатием. Наверное, многие меня осудят за то, что не постеснялся принять бескорыстную помощь, но судьба протягивала мне шанс – единственный шанс, – и не думаю, что следовало от него отказываться.

Через день я ехал в поезде Москва – Питер.

Больница, в которой меня ждала работа, оказалась питерской. В попутчиках у меня были два молодых парня, вроде приятных и симпатичных. Посидели, немного выпили, слово за слово – я рассказал им свою историю…

Матвей опять замолчал, руки его, до этого уже спокойно лежащие на столе, сжались в кулаки, губы превратились в одну тонкую нить, по скулам заходили желваки.

Вика уже догадалась, но все же спросила:

– А потом?

– А потом, – он горько усмехнулся, – я очнулся на скамейке в Бологом. Естественно, без денег, и даже без документов. Хоть бы паспорт оставили, сволочи! Записки с адресом больницы и спасительным телефоном при мне тоже не оказалось. В общем, очутился я в больнице. Только в другой. И не администратором, а пациентом. Я даже не помню, как попал туда. Помню, что остался сидеть на скамейке. Сколько сидел, не знаю. Может, пару дней, а может, и неделю. Оттуда меня и забрали – исхудавшего, с высоченной температурой. Взялись лечить, хотя полиса при мне, ясное дело, тоже не наблюдалось. За каким чертом вылечили?

Матвей опять замолчал.

Молчала и Вика. Ей было о чем вспомнить, услышав об ограблении в поезде. Она думала о том, что, возможно, забрала последнее у той троицы, из своей истории. Она пыталась нащупать в себе раскаяние или хотя бы какую-то нотку беспокойства об их судьбе. Но тщетно – из души ей отвечало только холодное, давно устоявшееся, непоколебимое молчание.

– Вылечили и выписали, – нарушил Матвей Викины воспоминания.

– Куда? – автоматически спросила она.

– В никуда.

Он опять горько усмехнулся и закурил, протянул ей открытую пачку. Вика отказалась. Голова уже кружилась и от выпитого, и от большого количества никотина, и просто от усталости.

– В никуда я и отправился. Сначала сам скитался, потом с Сашкой познакомился. Вдвоем как-то легче стало.

– А почему снова в монастырь не подался?

– Наверное, по глупости. Возомнил, что раз судьба меня оттуда вырвала, то и нечего назад возвращаться.

– А с семьей что?

– А что с семьей? Ничего. Когда до Москвы с Сашкой доехали, всё от местных в поселке и выяснили про судьбу Романа. Я в свою бывшую квартиру наведался, в глаза Татьяне взглянул. Только она меня даже на порог не пустила, да и дети видеть не пожелали. А зачем я им сдался – столько лет ни слуху ни духу. Я потом издали наблюдал. В общем, особых претензий жене и не предъявишь. Нормальные детки получились: сын работает, дочка учится. А сама Татьяна, если и была передо мной в чем-то виновата, так уже, наверное, и поплатилась. Личная-то жизнь не сложилась. Я же ходил, следил. То один кавалер появится, то другой, но никто не задерживается. То ли хватка у нее пропала, то ли кандидата подходящего так и не нашла – я уж не знаю. Только чувствую, что не осталось у меня к ней ни зависти, ни злости…

– Как это – не осталось? Она тебя всего лишила! Детей лишила!

Матвей только отмахнулся, сказал с грустью:

– У меня было достаточно времени поразмышлять обо всем этом. И знаешь, что я надумал? Человека можно многого лишить, но вот детей – практически невозможно. Люди либо смиряются, либо борются. И те, кто борется, как правило, выигрывают. А я опустил руки, я сдался. За это и расплачиваюсь. Я предпочел удалиться. Я не бил во все колокола, не кричал им из всех щелей, что я их отец и люблю их, я не сражался за них каждый день, каждый час, каждую минуту. Да, вспоминал, да, любил, да, страдал. Но упиваться своим страданием легко, и эту легкость не оценит ни один ребенок. Вот и мои не оценили.

– Наверное, еще оценят, – произнесла Вика не слишком уверенно, но ничего другого ей в голову не приходило.

Впрочем, Матвей поддержал:

– Наверное.

Он тряхнул головой и легко, словно и не было этой многочасовой печальной исповеди, сказал:

– Ну, с моей семьей разобрались. Теперь давай поговорим о твоей.

– О моей? – Вика недоуменно пожала плечами. – А что о ней говорить? Дочь страдает всеми прелестями переходного возраста и не забывает напоминать о недостатке внимания со стороны матери, предпочитает проводить время с моим почти бывшим мужем и его почти новой женой. Еще есть Лялькин отец, заглядывающий систематически за подаянием. Вот и вся моя семья, не считая не слишком большого списка бывших, которые уже даже недостойны упоминания.

– Все?

Матвею стало обидно. Он-то думал: «Откровенность за откровенность».

– Ну да. А что тебя так удивляет?

Матвей пошел ва-банк:

– Меня удивляет фотография маленьких близнецов.

Вика ответила равнодушно:

– Какие-то дальние родственники. Ничего удивительного.

А на самом деле – удивляло многое. Удивляло, как она умела врать: честно, открыто, не моргнув глазом, ничем не выдав охватившего ее волнения. Несмотря на это, Матвей не мог отделаться от ощущения, что она врет. Он хотел сказать ей об этом, хотел надавить. Не из любопытства, нет. Не ради себя – ради нее. Знал, что после признания, после разговора, после извержения вулкана воспоминаний всегда наступает облегчение. А боль – тупая, тянущая, длящаяся годами, пусть на какое-то недолгое время, но все же становится легче.

Однако Вика не дала ему ни единого шанса. Быстро встала, сказала, что завтра рано вставать, и ушла в ванную.

Матвей подождал, когда она выйдет, и сделал еще одну попытку:

– И все-таки ты чего-то недоговариваешь…

– Ну да, – она изобразила непринужденную улыбку. – У меня тяжелый период. Важные партнеры тянут с ответом, а еще я сегодня видела бывшего мужа.

– Лялиного отца?

– Нет, другого. И он пока мне тоже ничего не ответил.

– А что он должен ответить?

Она засмеялась:

– Разумеется, «да», Матвей, что же еще?

И перед тем, как окончательно уйти в спальню, сказала:

– Мы обязательно придумаем, как устроить твою жизнь. Только дай мне время, хорошо?

– Хорошо, – согласился Матвей.

И добавил, когда она уже не могла услышать:

– А как устроить твою?

Он тоже ушел в комнату и лег на свой диван.

Только никак не мог уснуть и был уверен в том, что и она не спит, а разглядывает снимок двоих малышей и думает о чем-то очень важном и неразрешимом…

Шли дни. Вика работала, Матвей вел дом.

Иногда заходила Лялька, и с каждым днем ее нападки становились все менее ощутимы. Дошло до того, что однажды она даже пожаловалась Матвею на школьную учительницу и соизволила съесть приготовленный им суп.

Вика возвращалась вечерами все такая же хмурая, усталая и молчаливая. Она ничего не рассказывала, Матвей ни о чем не спрашивал. Но он чувствовал, что скрытая в альбоме и в недрах ее памяти фотография так и осталась стоять между ними.

Вика же ничего такого не ощущала, но каждую ночь, перед тем как уснуть, она доставала снимок малышей из-под подушки, куда он теперь перекочевал, и говорила ласково:

– Спокойной ночи.

11

– Спокойной ночи, – нарочито бодрым голосом пожелал Борис маме и закрыл дверь своей детской комнаты, в которой не ночевал уже лет пятнадцать. Никогда раньше в минуты переживаний и неудач не возникало у него потребности укрыться под родительским крылышком, но в этот раз неуверенность в том, что его поймут, не осудят и примут любое его решение, оказалась слабее внезапно нахлынувшего и не желающего отступать одиночества.

Свой первый развод, несмотря на оставшиеся чувства, Борис, казалось, пережил на удивление легко. Во-первых, он тогда был молод и думал, что все самое лучшее еще впереди. Тогда Борису хотелось свободы, а в крови играли гордость и желание доказать неизвестно кому свою правоту. Теперь же он понимал, что все, что имеет в жизни значение, – это присутствие родного человека рядом с тобой. И если за свою правоту в каком-то дурацком споре надо заплатить его, этого человека, отсутствием в твоей жизни, то грош цена этой правоте, да и, честно говоря, тебе вместе с ней.

Тогда, много лет назад, Борис хоть и переживал, но ощущал при этом приступы какой-то эйфории, свойственной исключительно юности, когда тебе кажется, что все по силам, все еще состоится, а уж самая важная встреча в жизни случится непременно если не завтра, то уж послезавтра точно!

С течением времени представления Бориса о жизни, как у всех нормальных людей, кардинально поменялись. Развод, пусть хорошо обдуманный и определенный, все же не казался началом чего-то нового и интересного, а воспринимался прежде всего как конец. Он не походил на точку отсчета, он напоминал завершение пути – захлопнувшуюся дверь. И Борису, который захлопнул эту дверь собственноручно, было страшно, что другая дверь теперь перед ним не откроется. Было как-то неудобно, дико, неправильно то, что при наличии всех возможностей он к сорока годам так и не обзавелся детьми.

А что теперь? Что, если нужный, тот самый человек так никогда и не встретится? Если судьба уже давала тебе шанс, а ты его не разглядел и упустил, будет ли она настолько благосклонна, чтобы дать и второй? А если нет? Что тогда? Жить в своей берлоге одиноким шатуном или броситься в новомодные поиски суррогатной матери?

Вот уж нет.

Можно только представить, что скажет Родненький и его ненаглядная Ирочка…

А родители? Да что бы ни говорили, этот вид отцовства просто не для него – не для Бориса. Он никого не осуждает, но повторить не решится. Кишка тонка, не дорос, наверное. А скорее всего, просто еще теплится надежда на то, что все еще возможно и естественным путем. Вроде бы он не дурак, не урод и не бедняк. Так что есть шанс, что его еще полюбят больше, чем, например, синхронное плавание…

Борис уговаривал так себя сутками напролет. Умом он понимал, что рассуждает абсолютно правильно, но сердце било тревогу и никак не хотело выбросить из своего ритма паршивое и назойливое «а вдруг?».

Он пытался отвлечься, загружал себя работой. Помимо десертов, взял на себя часть готовки рыбных блюд (поиски нового повара затянулись).

Кроме расставания с Манюней, его тревожила встреча с Викой. Он не мог понять, хочет ли ввязываться в авантюру, предложенную ею. Вернее, понимал, что хочет, но не знал, правильным ли будет такое решение. Он ждал каких-то действий с Викиной стороны. Надеялся, что она придет или позвонит, но она не давала о себе знать, и иногда ему казалось, что случившийся разговор был с ее стороны всего лишь интригующей шуткой, и не более того. Подсознательно Борис воспринял ее предложение как ту самую новую дверь, за которой, возможно, скрывается следующая глава его судьбы.

И вот теперь дверь эта закрывалась, так и не открывшись.

Борису было грустно, страшно и очень одиноко. Он чувствовал себя забытым и никому не нужным. Манюня, уехав на сборы, ни разу не позвонила. В конце концов он не выдержал и послал ей сухое сообщение о своем решении развестись. Телефон тут же запиликал ответом, состоящим лишь из одного слова: «Хорошо».

Ни вопросов, ни удивления, ни сожалений.

Вика не появлялась. И даже Генка, которого Борис огорошил своим решением разойтись с Манюней, хранил молчание. Не было известий и от французских экспертов, хотя присвоение «Ла Винье» звезды Мишлен пришлось бы сейчас как нельзя кстати для поднятия настроения владельцу. Но и французы никак себя не проявляли.

Борис уже почти не сомневался в том, что до его «Ла Виньи» они попросту не дошли. Он чувствовал себя забытым и всеми покинутым. И только мама каждый день исправно звонила и заботливо спрашивала:

– Как дела, сынок?

А он отвечал:

– Все нормально, – и снова впадал в аморфное состояние, чтобы на следующий день снова, как ни в чем не бывало, сказать ей, что все у него замечательно и очень даже хорошо. Но через неделю таких «бесед» мама не выдержала, спросила прямо:

– Зачем ты мне врешь?

– Я?! – Борис по инерции сопротивлялся.

– Не притворяйся, я все знаю, мне Гена сказал.

– Генка?! Ах…

– И не надо на него злиться. У него не было выхода. Я сказала, что, если он мне не расскажет, что происходит с моим ребенком, я расскажу его Ирочке, что на первом курсе он на твоем дне рождения целовался с Наташей Кравцовой. А она, между прочим, на вашем курсе была первой красавицей.

– Точно. И пекла самые обалденные эклеры.

Борис сам не заметил, как заулыбался.

– Так что же случилось, Боренька?

– Мам, я… – слова застряли у него в горле.

Ему показалось, что если он выдавит из себя хоть одно, то жгущая его изнутри лава переживаний прорвется наружу в виде совершенно ненужных и даже немного унизительных для мужчины рыданий. А если учесть то, что в данный момент он стоял у рабочей плиты, а по периметру кухни носилось еще восемь человек, то слезы были бы совсем неуместны. Когда взбиваешь маскарпоне для тирамису, сложно списать внезапную влагу в глазах на репчатый лук.

Борис только и смог сказать:

– Я сейчас приеду.

Приехал. Папа деликатно удалился смотреть какой-то матч Лиги чемпионов, хотя футболом никогда особо не интересовался. Мама, ничего не спрашивая, накрыла на стол, подала тарелку жаренной с грибами картошки, погладила его по голове, сказала ласково:

– Ешь.

Он послушно поел. Тогда так же ласково и тихо она попросила:

– Говори.

Борис поджал губы:

– Не знаю, с чего начать…

– Начни с главного.

И вот тут, совершенно неожиданно для себя самого, он выпалил:

– Я видел Вику.

Мама и бровью не повела, только кивнула, как показалось Борису, удовлетворенно и потребовала:

– Дальше!

– А дальше как-то ничего и не происходит…

– Ты ее видел случайно? В толпе на улице, в пробке из окна автомобиля, в продуктовом магазине?

– Все проще. В своем ресторане.

– И ты, конечно, не подошел.

Борис снова заулыбался. Все-таки это прекрасно, когда есть на свете человек, знающий тебя как облупленного и полностью принимающий именно таким.

– Мне пришлось, – ответил он, подавив невольный смешок. – Она приходила, чтобы поговорить со мной.

– Рассказывай!

– О работе, мам, исключительно о работе.

Борис коротко изложил маме суть Викиного предложения. Когда он закончил рассказ, мама поспешила сделать вывод:

– Маша, естественно, ни о какой Италии и слышать не хочет, и поэтому ты решил развестись.

– Мам, Маша не хочет слышать не только об Италии. Она не хочет ничего слышать о моей работе, независимо от ее местоположения.

– Ты преувеличиваешь.

– К сожалению, нет…

Начав говорить, Борис уже не смог остановиться. Через час мама была в курсе тех подробностей его жизни с женой, о которых он раньше молчал. Договорив, он ждал, что мама, как большинство родителей, начнет его уговаривать подумать, не спешить и сохранить семью. Но его ожидал совсем другой совет.

– Разводись! – твердо сказала мама.

– Ты не шутишь? – Борис не поверил своим ушам.

– Ничуть! Она тебя не любит. Какие могут быть сомнения?!

– Мамуль, ты лучшая! – Борис вышел из-за стола, обнял мать за плечи и крепко поцеловал.

– Останешься? – Мама задавала этот вопрос постоянно. Спрашивала для порядка, заранее зная ответ, но заставить себя не спросить не могла. Но сегодня она услышала то, что всегда хотела услышать.

– А ты знаешь, да, – сказал сын, и она тут же бросилась стелить ему постель, выдавать отцовскую футболку и полотенца.

Борис долго плескался в душе, ощущая прилив сил и радость человека, сомнения которого развеяли в один миг. Ему показалось, что из ванной он вышел другим человеком. Он снова поцеловал маму и сказал:

– Спасибо.

– Да не за что. Если бы ты имел привычку со мной делиться, ты бы знал, что на мать можно положиться. Да и у меня было бы меньше переживаний. Я бы, наверное, тогда не потеряла несколько лет жизни из-за твоего развода с Викой. Но ты же не пожелал поговорить со мной. А теперь я понимаю, что и там, наверное, ты должен был поступить именно так.

Она испытующе посмотрела на Бориса:

– Или нет?

Он расхохотался про себя. Ну, мать! Во дает!

Он покачал головой, поцеловал маму в третий раз, и, закрывая за собой дверь в комнату, сказал только:

– Спокойной ночи.

Как ни странно, ночь действительно получилась спокойной. Борис уснул крепким безмятежным сном ребенка – таким, каким и привык спать в этой комнате.

Ему снилась Италия. То он видел дивные пейзажи: горные озера, зеленые склоны, каменистые водопады, то переносился в большие города с уличными кафе, толпами туристов и дивным запахом печеной моцареллы в воздухе. То вдруг ему открывалась большая кухня, и он замечал себя у плиты, колдующим над очередным шедевром. А в дверь то и дело заглядывал официант и обеспокоенно спрашивал: «Готово?» И вот наконец Борис заканчивал, и нервный официант ставил тарелку на поднос и начинал торжественный выход в зал, будто нес не пиалу с тирамису, а по меньшей мере корону Российской империи. И Борис тоже шел за ним и выглядывал в зал, заполненный красивыми людьми в вечерних туалетах. Официант следовал со своим подносом в центр помещения. Он останавливался у столика и ставил десерт перед женщиной, сидящей спиной. Она неторопливо ела, потом вставала и направлялась к Борису, но из-за гуляющей по залу публики с бокалами ему никак не удавалось разглядеть ее лица. Ему уже казалось, что он потерял ее, как вдруг неожиданно она возникала перед ним и смотрела на него Викиными глазами, и улыбалась Викиной улыбкой, и говорила Викиным голосом:

– Видишь, у нас все получилось.

Этот навязчивый эпизод сознание Бориса демонстрировало ему несколько раз за ночь, и проснулся он с четким решением согласиться на ее предложение.

Любому решению, однако, не помешает дружеское участие, и Борис решил уточнить у мамы:

– А ты что думаешь об Италии?

– Что я думаю об Италии?

Мама оторвалась от сковородки со шкварчащим беконом и некоторое время молчала, пристально рассматривая сына и вертя в руках пластмассовую лопатку. Потом ответила:

– Думаю, что Италия – прекрасная страна.

И снова Борис поблагодарил ее поцелуем, засмеялся и откликнулся:

– Вот и я так думаю.

– Ну и когда уезжаешь? – Мать отвернулась к сковородке: руки ее увлеченно разбивали яйца, а спина напряженно ждала ответа. Борис растерялся:

– Да я не знаю… Вика ничего конкретного не сказала. Я жду, что она объявится – узнать о моем решении, и тогда все обсудим.

– Ну-ну, – теперь не только голос, но и спина выражали явное неудовольствие.

Борис ощетинился:

– А что ты мне прикажешь делать? Искать ее, что ли?

– Ищите, и обрящете! – Мама бухнула перед ним тарелку с яичницей и вышла из кухни, громко хлопнув дверью.

Этот стук повернул внутри Бориса какой-то давно забытый ключик, и… яичница так и осталась нетронутой. Борис сидел над тарелкой и не видел ничего, кроме внезапно открывшейся глазам старой и уже давно пережитой сцены…

– Если ты это сделаешь, то никогда себе потом не простишь, неужели не понимаешь?!

Он стоял перед Викой и разве что не тряс ее за плечи, чтобы хоть как-то остановить ее, удержать от ужасной ошибки.

– Вот именно!

Жена была сильно раздражена. Она с трудом сдерживалась, чтобы не перейти на крик. Глаза ее светились горячим, сумасшедшим светом, решимость сквозила отовсюду: от сжатых до боли кулачков, задранного подбородка, от раздувающихся ноздрей, от вытянутой в струнку спины. Она больше всего в этот момент напоминала Борису курицу, которая беспрестанно кудахчет, не соображая, о чем. Кудахтала Вика все громче, в голосе звучала обида:

– Это ты обязан понять, что я буду до конца жизни жалеть, если не сделаю этого. Такой шанс выпадает один раз!

– Вика, их шанс – это ты. Ты уже столько сделала, и еще сможешь сделать, я уверен. К тому же у тебя есть я, ты можешь на меня рассчитывать, я буду тебе помогать…

– Боря, – она перебила, не желая слушать его аргументов, – я очень тебе благодарна, но ты должен жить своей жизнью, а не решать мои проблемы.

– Что ты несешь?! Я на тебе женился, чтобы решать твои проблемы.

– Ну да! – Она недоверчиво усмехнулась. – Тебе их как раз не хватало.

– Не в этом дело. Просто ты не права, понимаешь?

– Нет! Нет, я не понимаю! – Она все-таки перешла на крик. – Я столько лет старалась, я во всем себя ограничивала. Нет, я ни о чем не жалею, я все правильно делала. Я просто хотела, чтобы у них было все. Я дала себе слово, что у них будет все. И я просто держу его. Это их шанс.

– Шанс? Какой? Потерять семью?

– Не потерять, Боря! Найти! У них будут родители, а это самое главное.

– Приемные родители.

– Это неважно!

– Возможно. Но это будет другая семья, а тебя не будет.

– Пускай! Я переживу.

Она немного успокоилась и заговорила тише:

– Я просто не могу представить, что когда-нибудь они узнают, что их хотели усыновить, а я отказала. Ты думаешь, они скажут мне «спасибо»? Поблагодарят? «Какая ты молодец, дорогая сестра, что лишила нас матери. И не один раз, а даже два».

– Они любят тебя. Им уже не по два года. Я же видел, как они смотрят на тебя, как ждут, когда ты приходишь. И что ты им говорила все эти годы, вспомни: «Вот закончу институт, устроюсь на приличную работу и заберу вас отсюда». А теперь что? Заберут-то их заберут, только чужие люди.

– Не чужие люди, а родители.

– Приемные.

Ее глаза снова сверкнули гневом:

– Я не желаю переливать из пустого в порожнее. Это дело решенное, я уже подписала документы.

– Ты что сделала? – Борис не поверил своим ушам.

Он не ожидал, что она решится на такой шаг, даже не посоветовавшись. Конечно, это ее брат с сестрой, но он все-таки тоже не последний человек в Викиной жизни, все-таки муж родной, как-никак. И живут они вместе уже не два месяца, а два года. И он все о ней знает – по крайней мере, ему так кажется. И доверие между ними всегда было, ведь не просто так она ему знания о травках-муравках доверила. Что же такое случилось, отчего все взорвалось и испарилось в одну секунду?!

Хотя, скорее всего, странного в этом было не так уж и много. Как началось все внезапно, так может и закончиться. В сущности, он женился на милой сердцу незнакомке: легкой, веселой, симпатичной девчонке. Ему было хорошо, и он не пытался рассматривать, что же там такого интересного скрывается за внешней оболочкой. Она его не утомляла, не грузила, не ревновала. Она ничего не требовала, в отличие от девушек, с которыми он встречался раньше. Хотя былые встречи его тоже вполне устраивали. Он не собирался жениться, поэтому легко рвал прежние отношения, как только они становились обременительными, и так же легко вступал в новые, если находил девушку достаточно симпатичной.

Когда судьба свела их с Викой в первый раз, она ему совсем не показалась. Да и кому понравится обтянутый старым ситцевым платьем скелет, валяющийся на полу в голодном обмороке? Вторая встреча тоже была мимолетной. Виделись в цирке, куда приходили на представление к дядюшке друга. Вернее, видел он, она вообще тогда стояла спиной. Дружок спросил дядьку, указав на какую-то девицу:

– А эта крошка из какого номера?

Борис взглянул: вдалеке, у левой кулисы, стояла стройная, худенькая девушка маленького роста. На ней было черное трико, открывающее все достоинства ее хрупкой фигуры. Ноги у незнакомки были длинные, талия узкая, грудь, для такой узкой кости, довольно большая и обтянутая плотной материей, очень волновала его, светлые волосы открывали высокие скулы и были стянуты в высокий хвост. Лица видно не было, девушка стояла боком и смотрела на манеж. Борис так увлекся своими наблюдениями, что даже начал мысленно просить: «Повернись! Повернись! Повернись!» И вдруг услышал голос пригласившего их артиста:

– Так это же моя ассистентка. Вы же сами мне ее и сосватали.

– Это она?

Друг Бориса присвистнул недоверчиво, а потом положил конец всем романтическим грезам, заявив:

– Косметика творит чудеса.

Иллюзионист, правда, возразил:

– Почему косметика? Хорошенькая девочка, даже очень.

Но флер романтики уже бесповоротно увял.

Убедиться в том, что девочка действительно хорошенькая, Борису удалось только через полтора года. Цирковые, опять же через друга, обратились к нему с просьбой организовать в ресторане банкет по случаю премьеры новой программы. Борис был только рад. По договору с начальством тот, кто приводил выгодного клиента, получал процент с прибыли. От банкета прибыль обещала быть немаленькой, и поэтому Борис очень хотел, чтобы цирковые остались довольны. Он готовил, что называется, от всей души – с изюминкой, с музыкой, с полетом. И как только выдавалась свободная минутка, выходил из кухни, чтобы посмотреть на лица в зале: довольны ли, оценили ли?

В один из таких «забегов» в зал он и столкнулся нос к носу с Викой.

– Привет, – с ходу заявила она. – А я тебя искала.

Борис, смешной в своем усыпанном мукой фартуке и съехавшем на один глаз колпаке, не понял, зачем вдруг он понадобился симпатичной незнакомке, одетой в красное обтягивающее платье с почти неприличным декольте.

– Зачем? – спросил он, уставившись единственным открытым глазом куда-то в сторону, стараясь не смотреть туда, куда хотелось взглянуть больше всего.

Борис был высоким, крупным молодым человеком. А девушка, которая остановилась перед ним на расстоянии вытянутой руки, была маленькой, и опусти он взгляд – вполне мог увидеть гораздо больше того, что ему желали продемонстрировать.

– Поблагодарить, – вдруг услышал он неожиданный ответ.

– А…

Он наконец поправил колпак, дунул на выбившиеся из-под него волосы, из-за чего мука с колпака и фартука взвилась вверх и осела на платье девушки. Борис с трудом подавил искушение отряхнуть их.

– Ну, это… Это же работа у нас такая. Я рад, что все понравилось.

Она засмеялась и спросила совсем не обиженно:

– Не узнал?

– Э-э-э… А должен был? – Ситуация превратилась в щекотливую. Борис уже начал мысленно перебирать всех девиц, с которыми когда-то встречался, и пытался вспомнить, что именно случилось у него с этой симпатяшкой, и когда в последний раз он выпивал столько, чтобы не помнить, с кем именно закончил вечер.

– Нет, думаю, нет. – Она снова засмеялась, и у Бориса, что называется, отлегло. Судя по всему, эту девчушку он ничем обидеть не успел. – Не думаю, что, когда мы встречались, я произвела на тебя хорошее впечатление.

– Почему? – Мысленно он тут же обозвал себя идиотом. Нет бы поинтересоваться: где встречались, когда, сколько раз…

– Я здесь все перепачкала, – она показала рукой на пол. – А потом тебе пришлось вызвать мне такси.

И она снова засмеялась.

Получалось у нее это очень привлекательно. Смеялся рот, глаза, губы и тугая, обтянутая платьем грудь тоже вздрагивала от смеха, мешая Борису вспомнить. Но ему все же удалось:

– А-а-а… девушка в обмороке. Значит, ты…

– Я – Вика. Память снова тебя подводит, хотя в тот раз ты даже видел мой паспорт.

Борис развел руками, как бы извиняясь. Она взмахнула своими – мол, не стоит. Помолчали. Потом он задал дурацкий вопрос:

– Ну, и как?

– Что «как»? – естественно, переспросила она, и он поспешил исправиться:

– Как – все. Как дела? Как живешь? Как тебе здесь?

– Дела – нормально. Живу – не жалуюсь. А здесь, не считая последних трех минут, было скучно.

Борис почувствовал, что краснеет.

Прежде за ним такого не наблюдалось. Он легко завязывал знакомства, девушки охотно шли с ним на контакт, и обычно это он вгонял их в краску, а не наоборот. Теперь же он стоял смущенный, чувствуя, как горят уши, и не мог подобрать нужных слов, чтобы эти три минуты не превратились бы для Вики в такие же скучные, как предыдущие.

– Я вообще-то шла в туалет и заблудилась.

Она смотрела чуть насмешливо.

– Вверх по лестнице и налево.

Это он сказал вслух, а про себя снова: «Идиот!»

– Так я пойду? – Она изогнула бровь, но не кокетливо, а вопросительно. Он сообразил, что стоит, занимая весь проход так, что даже такая хрупкая девушка, как она, не может протиснуться мимо, не задев его. Он суетливо посторонился:

– Да-да, конечно.

Она пошла к лестнице, не стараясь усилить произведенного впечатления. Она не замедляла шаг, не виляла бедрами, не поправляла волосы. Борис вдруг подумал, что если бы она все это делала, он, пожалуй, потерял бы интерес к такому откровенному соблазнению. Но она просто задала вопрос – получила ответ, и больше ничего. Такой расклад Бориса не устроил, и он спросил первую ерунду, что пришла в голову:

– А как тебе наша кухня?

– Честно?

Она обернулась у первой ступеньки, слегка закусила нижнюю губу, чуть нахмурила брови, видно, собираясь с мыслями.

– Ну, конечно!

– Мне понравились только фетучини с лососем. И соус там был потрясный.

– Бешамель, – автоматически пояснил Борис.

– Беша… что?

– Бешамель.

– Красивое название, французское, да? А почему такое? Это фамилия?

Вика нравилась ему все больше: любознательная и неравнодушная.

– Ну, да, фамилия. Был такой Луи де Бешамель, вроде метрдотеля при дворе Людовика XIV. Говорят, что по его заказу этот соус придумал знаменитый тогда повар Ла Варен.

– Ничего себе! То есть рецептику уже больше трехсот лет? И соусом этим приправляли яства на версальских приемах?

Она даже присвистнула, а Борис почувствовал себя окончательно покоренным. Девушка не просто знала, кто такой Людовик XIV, но, похоже, помнила, что «король-солнце» правил в семнадцатом веке.

– А фетучини, кстати, я готовил, – похвастался Борис.

– А я в этом и не сомневалась, – не моргнув глазом, ответила Вика. – Знаешь, тебе стоит подумать об открытии своего итальянского ресторана.

Она отпустила перила лестницы и сделала несколько шагов назад, в сторону Бориса.

– Разве что подумать, – он весело хохотнул.

Мысль ее была занятной, но уж слишком смелой. Где он – и где владельцы собственных, пусть даже не ресторанов, а небольших кафешек?! Нет, о таком Борису даже и мечтать не приходилось. Ну, может, и приходилось, но только в самых нескромных снах. А тут – стоит какая-то девица и с полоборота заявляет: мол, он должен замутить собственный бизнес! Может, не такая уж она и умная, как ему показалось сначала?..

– Ты подумай, подумай. Хорошая кухня для ресторана – это, конечно, еще не вся составляющая успеха, но, думаю, процентов семьдесят у тебя в кармане, – продолжила Вика свои рассуждения – глаза чуть прищурены, у переносицы сосредоточенная складка.

– А где взять остальные тридцать? – Борис решил вернуть девчонку с небес на землю.

В это время открылась дверь в кухню, и шефповар смерил их обоих вопросительным гневным взглядом.

– Ой, тебе пора, – громко сказала Вика, легко выдерживая грозный взгляд из кухонных дверей. – Давай про остальные тридцать я тебе расскажу в твой выходной.

Борис даже не заметил, как согласился и записал номер телефона. Его, правда, озадачил строгий наказ: «Могу только в будни после работы, в выходные я занята». Но не встретившись – задачу не решишь, а его этот ребус заинтриговал, да и сама девушка – легкая, непосредственная и очень хорошенькая – тоже заинтриговала.

Он позвонил на следующий же день, еще через день случилось свидание. Ничем, кстати, не выдающееся – цветы, кино и кафе, но Вика отсутствие фантазии ему простила. Она сказала, что ирисы – ее любимые цветы, фильм был потрясающим, а «наполеон» в кафе очень достойным, хотя Борис наверняка готовит лучше.

– Если хочешь, я могу для тебя приготовить, – тут же пообещал Борис, у которого в голове к тому моменту уже зрели «коварные планы» по заманиванию девушки в свою берлогу.

Но осуществились эти планы только через несколько месяцев, когда он – окончательно покоренный – уже сделал ей предложение и думал только о том, как бы поскорее назвать это чудо своей женой. А чудесна она была во всем! Во-первых, как он смог убедиться, Вика не занималась пустой болтовней, свойственной недалеким и взбалмошным девицам. Вика умела слушать и говорить то, что от нее хотели, но не всегда ожидали услышать. Так, ее дальнейшие рассуждения об открытии ресторана, хоть и показались Борису слишком смелыми, но в то же время их никак нельзя было назвать бестолковыми.

– Путей, Боря, может быть много. Главное – решить вот здесь и здесь, – она показывала на голову и сердце, – а возможности найдутся, было бы желание. Банк, конечно, оберет, как липку. Лучше иметь дело со знающими людьми, которые уже поднаторели в этом бизнесе. Они тебе не только ссуду дадут, но и советов дельных целую кучу (им же свои денежки надо вернуть). Но вообще, финансовая независимость – это свобода, а в этой жизни за свою свободу надо держаться. Так что если ты никуда не торопишься, то копи денежки и жди, присматривайся, но только не прозевай свой шанс. А при хорошем раскладе с рестораном можно будет не только здесь замутить.

– А где еще? – От такой вопиющей наглости Борису было и смешно, и грустно одновременно.

Ну вот, теперь она рассчитывает, что перед ней – будущий владелец ресторана, и не где-нибудь, а за бугром! И что она себе думает?! Встречается с ним, как с перспективным молодым человеком? А он – всего лишь повар, и даже не в самом лучшем заведении…

Но Вика в своих мечтах не останавливалась:

– Например, в Италии. Я бы очень хотела там пожить. У меня в институте второй язык – итальянский, и я на нем шпарю уже не хуже английского, так что с личным переводчиком у тебя проблем не будет.

– Успокоила, – кивал развеселившийся Борис.

– Только тебе первым делом надо поменять работу.

Борис и сам об этом подумывал.

Несколько лет на одном месте для простого повара, который хочет выбиться из категории простых, многовато. Надо расти и развиваться, учить новые приемы резки, рубки, готовки, придумывать рецепты и не бояться перемен.

Но то, что Вика первая об этом заговорила, его, как мужчину, немного задело. Еще даже не жена, а уже командует…

Поэтому он обиделся:

– Чем тебе моя работа не нравится?

Вика широко открыла глаза и искренне удивилась:

– Мне? Да я думала, она тебе не по душе. А я хочу, чтобы ты был всем доволен.

Все предыдущие барышни Бориса в первую очередь пеклись о собственном довольстве, а о его – либо и вовсе не задумывались, либо только делали вид, что проявляют заботу. Вика же всегда была готова поступиться собственными интересами. Она не таскала Бориса на слезливые мелодрамы или на концерты поп-звезд, которых любила слушать. Это он заметил по коллекции дисков в ее комнате, куда был приглашен после пары месяцев гуляний под луной и поцелуев у подъезда. Она спокойно смотрела его любимую фантастику, хотя – это было заметно – восторга не испытывала ни от сюжета, ни от спецэффектов. И, присвистывая, аплодировала в ДК Горбунова «Наутилусу» и «Алисе», пусть фанатом рока и не была.

Однажды Борис сказал:

– Тебя ведь не слишком вдохновляют Бутусов, Лукас и Шагал? – Искусство Борис тоже любил особенное.

– Не слишком. – Она не стала смущенно отпираться и строить из себя оскорбленного интеллигента. – А откуда этому вдохновению взяться? У нас в деревне слышали только про Пугачеву, Герасимова и Репина. И, между прочим, это тоже не последние люди в искусстве, так что в моей любви к ним ничего страшного нет. В общем, вряд ли из меня получится великий эстет, но, по крайней мере, некоторое развитие в этой области ты мне обеспечишь.

– Так это, оказывается, корысть? – Борис притворно обижался и грозил девушке пальцем.

– А ты как думал? – отвечала она на полном серьезе. – Я ничего не делаю просто так.

Это он понял, как только услышал ее историю покорения Москвы. Вика опустила из рассказа детали поездки в поезде, и без этих жутких подробностей Борису оставалось только восхищаться. Ему – коренному москвичу, всегда защищенному родительским крылышком, – были неведомы голод и холод. Он не знал, что такое выживать, в прямом смысле этого слова. Да и не хотел знать. Его, привыкшего к комфорту и уюту, страшили перемены, способные этот покой нарушить. А ее уже ничто не могло напугать. Она была классическим примером провинциала, способного утереть нос любому москвичу. И хотя Москва ей еще не покорилась до конца, но у Бориса не было никаких сомнений в том, что город не устоит перед напором этой девушки. И он, Борис, был совсем не против оказать Вике посильную помощь в ее плане захвата столицы. Он, конечно, уже помог несколько лет назад, но теперь хотел существенно расширить границы своей помощи.

Борис сделал предложение. Он сделал его тогда, когда этот шаг делает большинство мужчин, то есть – чувствуя абсолютную уверенность в положительном ответе. И она согласилась, но не так, как ему хотелось бы. Вместо слез радости, жарких объятий и громкого «Да!» он увидел грусть в глазах и услышал тихое, смущенное, такое не похожее на нее:

– Борька, ты можешь потом пожалеть. Ты слишком торопишься.

– Ты что, не хочешь за меня замуж? – Его так задела ее неожиданная реакция, что он без обиняков выдал то, что думал.

– Очень хочу, очень, – она наконец обняла его и поцеловала, – но не все так просто. Ты не знаешь самого главного.

Он понял, о чем она говорит: о своих всегда занятых выходных. Она никогда не придумывала причину своей занятости. Не говорила о сверхурочной работе или о вынужденном посещении библиотеки, хотя он поверил бы всему, что она скажнт. Но Вика только обещала, что объяснит потом, и Борис терпеливо ждал. Он не страдал ревностью и не изводил себя мучительными подозрениями. Он видел, что перед ним девушка, которая делает то, что говорит. И раз обещала рассказать, то непременно расскажет, когда придет время.

И вот оно пришло.

– Ты замужем и у тебя двое детей? – спросил он, больше в шутку, чем всерьез. И, конечно, не ожидал услышать:

– Я не замужем, но детей действительно двое.

– Я не…

Борис, конечно, понимал, что и к двадцати годам девушка может обзавестись двумя детьми, но вот чтобы покорять с ними большой город – это как-то уж слишком!

– Ну, и где они? Брошены на бабушку, пока мама удовлетворяет свои столичные амбиции?

Вика совсем не обиделась на его выпад, за который ему потом, конечно, стало стыдно. Он сказал первое, что пришло бы в голову любому на его месте.

– У них нет ни бабушки, ни мамы. Никого нет, кроме меня. Я – их старшая сестра и одновременно опекун. Они пока живут в детском доме, а на выходные я их забираю. – Она сделала многозначительную паузу и добавила: – Всегда.

В голове Бориса взорвалась пороховая бочка вопросов: «А где родители? Почему ты никогда ничего не рассказывала? Что за дети? Сколько им лет? И почему, собственно, они должны стать помехой его планам?»

Но вместо всего этого он только обнял девушку и сказал, целуя светлые волосы, дивно пахнущие ромашкой:

– Ценное у тебя приданое. Познакомишь?

Вика прижалась к нему теснее и кивнула:

– Конечно.

А потом были и объятия, и поцелуи, и слезы и заявление в ЗАГС…

Конечно, родители Бориса восторга не испытывали, как и любые московские родители, подпорченные тем здоровым цинизмом, который неизбежно появляется в характере практически любого жителя большого города. Нет, они не устраивали сцен и не разыгрывали шекспировских трагедий в стиле «вон из дома, ты нам больше не сын». Они смирились с решением Бориса и принимали непосредственное участие в подготовке к свадьбе, но все же просили сына быть поосторожнее, и неоднократно намекали на то, что, скорее всего, сейчас ему счастье глаза застит, а что его ждет впереди – неизвестно.

– Все-таки вы еще так мало знакомы, Боренька, – робко пыталась отложить намеченное торжество мама. – И у нее непростая ситуация…

– Мама, если бы я знал о ней раньше, я бы женился еще раньше, понимаешь? Я бы только быстрее понял, какой она человек. Не каждый решится на такой поступок.

– Не каждый. Но человек решительный способен на многие поступки. И они могут быть очень разные, Боренька.

– Поживем – увидим.

– Вот и поживите. Расписываться-то зачем? Хотите, мы вам комнату выделим? Твоя детская всегда тебя ждет.

– Мам, я уже три года снимаю квартиру, с чего бы вдруг мне возвращаться?

– Вот увидишь, вернуться придется.

– Почему?

– Не удивлюсь, если твоя молодая жена сама на это намекнет.

– То есть?

– Боренька, она приезжая, а приезжим нужна регистрация.

– Она у нее есть. Как-то ведь она обходилась без меня все эти годы.

– Это сейчас есть – она учится. А закончит, тогда что? На какой площади ее регистрировать?

– Если ты так переживаешь, – тон Бориса стал холодным и чужим, – на вашей ее регистрировать не станем, найдем выход. И не волнуйся: жить с вами она не попросится, ей есть с кем жить.

Мама настроение сына игнорировала, продолжала гнуть свою линию:

– И об этом, Боренька, я тоже хотела с тобой поговорить. Все-таки чужие дети – это чужие дети. Подумай, ты же всегда жил в тепличных условиях. Ты привык, что все – тебе и для тебя. Ты сам не заметишь, как тебя начнет раздражать эта вынужденная забота о внезапно свалившихся тебе на голову малышах…

– Мамочка, у твоего сына появился шанс убить в себе эгоиста, а ты возражаешь, – попробовал отшутиться Борис, но мать только поджала губы и нахмурилась.

Тогда он сказал коротко и резко:

– Это не чужие дети, а Викины. Все, что ее – мое. Понятно? И забота – никакая не вынужденная. Я сам так решил.

– Что ж… – Мама вздохнула, но взглянула на сына с уважением: – Взялся за гуж…

И Борис взялся.

На самом деле никаких сложностей в общении с близнецами у него не возникло. Они были обычные смышленые детишки, обожающие свою сестру. Вика платила им сторицей, копила деньги на гостинцы, и помощь от Бориса в этом вопросе принимала весьма неохотно: говорила, что не хочет перекладывать на его плечи свои проблемы.

А он только смеялся:

– Да я только для этого на тебе и женился. Мне нравятся твои проблемы. Всем бы такие – двое милых ребятишек, уже воспитанных и не орущих по ночам.

Вика благодарно улыбалась.

Жизнь шла своим чередом.

Они проживали ее так, как и должны проживать два молодых, влюбленных друг в друга человека. Учились и работали легко, как бы между прочим, тратя основные силы на познание мира: театры, кино, музеи, концерты, разговоры и споры по ночам до хрипоты. А по выходным – цирк, зоопарк, качели, карусели с детьми или просто битва подушками на диване. В общем, все то, от чего могут прийти в сущий восторг два шестилетних человека.

И Борис, и Вика поменяли работу. Борис устроился в более дорогой ресторан, Вика перешла в бюро переводов. Говорила, что скучает по запаху цирка, но «придется смириться, потому что цирк в их дальнейшие планы не входит».

– А какие у нас планы?

– Ресторан, ты что, не помнишь?

– Ты все это серьезно?

– Вполне. Разве ты об этом не мечтаешь?

– Допустим, – соглашался Борис, хотя подобные желания продолжали его пугать своей смелостью. – Но это – мои мечты. А о чем мечтаешь ты?

– Я хочу жить в Италии, родить дочь и зарабатывать столько денег, чтобы, чтобы…

– Чтобы что?

– Чтобы те придурки в моем поселке, которые советовали мне «не высовываться», сдохли бы от зависти.

– Да они уже и сейчас сдохнут, если узнают, каких ты добилась успехов.

– Это точно! – смеялась. она – Ты – мой безусловный успех.

– В общем, желаний у тебя хватает.

– Ага. Вагон и маленькая тележка.

Она вдруг стала серьезной:

– Только, знаешь, тележка очень важная…

– Говори.

– Я хочу, чтобы близнецы пошли в нормальную школу.

– Отличное желание. И что для этого надо сделать?

Некоторое время она смотрела ему в глаза, не мигая, будто пыталась заранее донести всю важность того, что собиралась сказать.

И сказала:

– Усыновить.

Он не сомневался ни секунды:

– Я не против. Думаю, ты вполне можешь уйти с работы и сидеть с детьми. Мы справимся. И школ тут хороших в округе навалом.

– Борька, ты не понял. Я своих планов никогда не меняю. Не думаю, что сидение с детьми способствует продвижению в карьере, так что сидеть я ни с кем не собираюсь. Я собираюсь пока что обеспечить им хорошее будущее, а для этого надо учиться и работать, а насидеться я еще успею, когда тебе дочку рожу.

– Тогда как? Будем искать няню? Дорого, конечно, но прорвемся. Не могут же такие малыши, да еще привыкшие к постоянному присмотру, сразу стать самостоятельными.

– Не могут и не станут. И не беспокойся – никаких нянь. Тебе надо на ресторан экономить, а не транжирить на моих обормотов. У меня уже все продумано. Есть очень приличный интернат с хорошим контингентом. В программу там входит английский и еще какие-то предметы для творчески одаренных детей. Короче, в отличие от детского дома, туда попасть – счастье. У цирка есть там какая-то квота, и мне обещали помочь по старой памяти.

С каждым новым прожитым днем Борису все больше нравилась собственная жена. Но с другой стороны, те же привлекательные черты – решимость, уверенность, умение пробиться и даже некоторая ушлость – начинали его пугать. Порой он думал, что мама, возможно, была права в своих опасениях. Он уже не был уверен в том, что Вика, идя к своей, только ей ведомой цели, не сможет не переступить через любые препоны на своем пути. Он даже признался:

– Викусь, я тебя боюсь.

Она только расхохоталась и кивнула:

– Правильно. Меня надо опасаться.

– Это почему же?

– Потому что ты обо мне еще многого не знаешь.

– Но я готов рискнуть.

– Хорошо. Я уже говорила тебе, что немного колдую?

Борис расхохотался:

– Ну, конечно! Ты меня околдовала, а я и не заметил.

– Борь, а я серьезно. Хворь могу снять быстро и безболезненно.

– Конечно, милая. Одна проблема – когда ты рядом, у меня ничего не болит.

Она усмехнулась:

– Ну, ладно, не веришь, значит?

Вика тут же включила газ и бесстрашно обожгла себе кисть.

Все произошло так быстро, что Борис не успел остановить ее. Все, что ему оставалось делать, – это вскрикнуть и схватиться за бутыль с подсолнечным маслом, чтобы щедро полить свежий волдырь. Но Вика выдернула руку:

– Стой! Никогда так не делай. Нельзя заливать ожоги слоем жира. Потом лечить бесполезно. Я сейчас суну руку под холодную воду, чтобы снять боль, а ты будешь слушать и делать, что я тебе скажу.

Борис закивал, как болванчик. Поступок Вики казался ему диким и жутковатым, но, с другой стороны, девушка, пусть и по глупости, бесстрашно сунувшая руку в огонь, не могла не вызывать восхищения.

Вика спокойно держала руку под водой, ни разу даже не поморщившись от боли, хотя волдырь увеличивался на глазах. Она четко и быстро руководила действиями Бориса:

– Бери кастрюлю и выливай туда полбутылки масла. Зачем ты его ищешь? Оно у тебя в руках. Ты как вцепился, так и держишь. Вылил? Теперь ждем, когда закипит. А пока иди в комнату, открой шкаф, в моей секции выдвинь нижний ящик, найди воск и тащи сюда.

– Какой воск? – Борис растерянно смотрел на жену, в руке он все еще держал опустевшую бутылку масла.

– Пчелиный, – и бровью не поведя, спокойно ответила Вика.

Борис отправился выполнять распоряжение и через полминуты вернулся с маленькой коробочкой в руках.

– Отрежь примерно тридцать граммов, кинь в кастрюлю и мешай, пока полностью не растворится.

– Готово, – сообщил он довольно быстро.

– Здорово, теперь ставишь емкость в холодную воду и остужаешь градусов до сорока.

Когда и это было исполнено, Вика попросила мужа добавить в смесь холодный куриный желток и щедро нанесла полученную мазь на ожог.

– Завтра и следа не останется, – пообещала она Борису.

– Ну, конечно!

– Вот увидишь, тогда и поговорим.

Вика вела себя настолько уверенно и невозмутимо, что у него не оставалось никаких сомнений в том, что она говорит правду. И все же он не смог сдержать изумленного возгласа, когда на следующий день увидел ее руку совершенно здоровой.

– Класс! – только и смог выговорить Борис. – Так это воск или твое колдовство?..

Она расхохоталась:

– И то, и другое. Но вообще-то в данном случае колдовство могло быть и твоим.

– Как это?

– От ожогов еще хорошо моча помогает. Мог бы пописать на мою руку, и сразу стало бы лучше.

– Ну, это уже слишком! – возмутился Борис.

– Вот эту реакцию я предвидела, поэтому ограничилась воском.

Борис кивнул. Значит, про мочу тоже правда. Ну, ладно…

– С воском мне все понятно. А остальное зачем?

– Что остальное?

– Ну, все эти банки-склянки в твоем ящике. Или ты думала, я не спрошу?

– Я как раз надеялась, что спросишь. Это – бабушкино наследство. Вот она действительно у меня ворожить умела. Могла и заговорить болезнь, и приворот организовать, и порчу навести. Но проделывала все только с теми, кто, по ее мнению, этого заслуживал.

– А ее мнение всегда было правильным? – не удержался Борис.

Вика отреагировала спокойно, лишь плечами пожала:

– Не знаю. Я тогда маленькая была. Думаю, что-то она все-таки натворила такое, о чем жалела, но меня в это не посвящала. Просто раньше она постоянно обещала научить меня всему, что умеет, а потом как отрезало. «Болячки лечить научу, – говорит, – а об остальном забудь». И, как я ни умоляла, все без толку. Эх, Борька, мне бы сейчас бабкины способности, я бы – ух!

И она сделала такое лицо, что Борис только и смог, что выдавить:

– Слава богу, у тебя их нет.

– Да? Ну, может, ты и прав. Хотя, знаешь, я и с травками кое-чему научилась.

– Эта твоя коллекция… – Борис мотнул головой в сторону шкафа, где в ящике хранилось внушительное количество маленьких пузырьков, каждый из которых имел свое название. Вчера он слишком торопился, чтобы успеть прочитать хотя бы одно, но интуиция ему подсказывала, что повторяющихся среди этих названий нет. – Еще с бабушкиных времен?

– Что-то осталось, конечно. Не было, к счастью, у цирковых ни мочекаменной болезни, ни язвы желудка. От этих напастей старые травки и сохранились. А в остальном аптечку приходится пополнять постоянно. Если бы ты только знал, сколько вывихов, растяжений и грыж разного происхождения я успела пролечить…

– Успешно? – Борис и сам уловил в своем голосе нотки сомнения.

– Я не питаю иллюзий, Боренька. Я же сказала «пролечить», а не «вылечить». К перелому сколько травки ни прикладывай – он не исчезнет мгновенно, но с травками срастется значительно быстрее и безболезненнее. Я уж не говорю про восстановительный период. Во время любой реабилитации народная медицина – надежный помощник. И вообще, – она подняла обожженную руку и помахала ею в воздухе, – ты же сам все прекрасно видел, так какие вопросы?

– Есть, однако.

– Задавай!

Следующие два часа они изучали содержимое ящика. Борис думал, что через две-три бутылочки Вике надоест его любопытство, но она говорила и говорила, объясняла въедливо, кропотливо, подробно – так, что не оставалось ни малейшего сомнения: она просто влюблена в содержимое каждой из своих склянок. На втором десятке у Бориса закружилась голова от обилия информации. Он уже успел забыть все, что ему рассказали до этого, и только удивлялся:

– Как ты все это запомнила?

– На практике. Деревня-то была – глухомань глухоманью. Как что случится, так все сперва к бабке бежали, а она уж решала: справится сама или к доктору отправит. Ее попросят, а она сразу меня зовет: «Пошли, Вичка, медсестричкой будешь». Я ей столько раз помогала, что постепенно все и запомнила, понятно?

– Ага. Непонятно только, почему ты после такого опыта в доктора не подалась.

– Ой, тут как раз все проще простого. Бабка моя по сто раз на дню гордо повторяла: «Я не врач, я – ведунья». Так что я и не подозревала, что быть врачом такое уж почетное занятие. Вот ведуньей стать – это да! – Вика захихикала. – Ну а потом появился английский, совсем другие цели, а бабушка умерла… В общем, до нее мне далеко, но кое-что я все же умею.

– Ты это все сама собираешь?

– Травки? Нет. Какие-то примитивные достать легче легкого, но есть особенные, что в России даже и не растут. Такие приходится заказывать у наркодилеров.

– У кого? – Борис поперхнулся слюной и закашлялся. Он даже не мог понять, что его поразило больше: смысл сказанного или спокойный тон, которым жена произнесла последнее слово.

– Да шучу я, Борька, шучу, не дрейфь! Ну, где я – и где наркодилеры? Травки все обычные, в любой аптеке найти можно. К тому же мне ничего такого особенного и не требуется. Так, что-нибудь от головной боли, от усталости, от бессонницы. Короче, набор, необходимый каждому современному человеку.

– И что из твоего арсенала подойдет мне? Голова у меня не болит, сон богатырский, да и сил, к счастью, пока не занимать.

– А для тебя в моем арсенале имеется усилитель вкуса.

– Что еще за химия такая?

– И никакая не химия, только натуральные ингредиенты. Щепоточку в блюдо добавишь – и клиент твой. Как решишься на открытие ресторана, так я с тобой рецептиком поделюсь.

– Ох, и горазда ты сочинять, Вичка! Давай лучше поговорим о чем-нибудь поважнее. Что там с усыновлением? Какие нужны документы от меня? Наверное, надо начинать собирать…

Прошла всего неделя с тех пор, как жена попросила его усыновить близнецов. Борис считал это делом решенным, поэтому ее неожиданная реакция на его вопрос не просто удивила, а даже шокировала.

– Не надо ничего собирать.

Вика произнесла это спокойно, но по лицу ее пробежала мрачная тень, а руки непроизвольно сжались в кулаки так, что костяшки пальцев от напряжения, казалось, прорвут кожу. И Борису стало очевидно: спокойствие было вынужденным и едва сдерживаемым.

– Что случилось? – сразу же спросил он.

– Ничего, – Вика вымученно улыбнулась.

– Нет, ты объясни! Какие-то проблемы? Мы слишком молоды? Нам не дают детей? Но ведь ты же – их опекун! Я ничего не понимаю.

– Боренька, тебе и не надо ничего понимать. Просто мы не усыновляем близнецов, и все.

– Пока не усыновляем?

– Вообще не усыновляем.

Ее голос дрогнул, из глаз покатились слезы, но как Борис ни допытывался, она так и не пожелала объяснить причину столь резких изменений. Ему пришлось довольствоваться лишь обещаниями о том, что очень скоро он все узнает.

Следующие несколько дней Вика вела себя, как прежде. Вернее, старалась вести себя, как прежде. Более равнодушный и менее внимательный к ней человек и вовсе не заметил бы никаких изменений. Но Борис, кроме того, что просто любил свою жену, был еще и от природы чувствительным и наблюдательным человеком. То, что легко укрылось бы от постороннего взгляда, ему буквально бросалось в глаза. Вика, всегда деятельная, энергичная, легкая, утратила естественность, стала походить на механическую игрушку, которую то включали на полную мощность, то вдруг лишали жизни, отключая батарейку.

Внешне ничего не изменилось.

Вика так же ходила в институт и на работу. С таким же упоением рассказывала мужу веселые байки из студенческой жизни, подробности прошедшего дня. По-прежнему искренне интересовалась его делами, радовалась успеху новых, придуманных им блюд, и по-детски просила приготовить что-нибудь вкусненькое.

Она увлеченно и изобретательно занималась с ним любовью и восхищенно шептала (О! Как он любил этот шепот!): «Борька, ты лучший!»

Но все чаще Борис стал ловить себя на ощущении, что жена вроде бы рядом, но будто и где-то далеко. Вика разговаривала с ним, тормошила его, будоражила планами и идеями, не переставая мечтать об открытии собственного ресторана с такой регулярностью, что Бориса невольно начинал раздражать ее напор. И в то же время он не мог отделаться от мысли, что вся ее бурная деятельность, веселое поведение и непринужденная легкость в характере превратились в игру, потеряли искренность. А играет она совсем не для мужа – для себя, словно пытается искусственно оградить свое сердце от каких-то только ей ведомых переживаний. Все чаще он ловил ее задумчивый взгляд, устремленный куда-то мимо него, или видел сидящей на стуле, ссутулившейся и явно расстроенной. Но стоило спросить, что случилось, или сказать, что с ней что-то не то, как она тут же просыпалась, встряхивалась, включалась и продолжала выполнять свою программу по ведению безоблачной жизни, лишенной любых проблем.

– С тобой что-то происходит! – говорил Борис.

Но Вика только отшучивалась:

– Тех, у кого навязчивые идеи, обычно лечат психиатры. Давай-ка я лучше расскажу тебе о секретном ингредиенте.

Именно тогда он стал обладателем тайны, которая превратила его и без того восхитительные десерты в незабываемые.

Но ему отчаянно хотелось узнать другую тайну: понять, что происходит с его женой, и как-то помочь ей.

Борис не мог не догадываться, что это каким-то образом связано с близнецами. Во-первых, Вика, прежде и часа не умеющая провести, чтобы каким-то образом не вспомнить о брате с сестрой (то она говорила, что мультик, идущий по телевизору, – Танькин любимый, то вспоминала, что надо обязательно к выходным купить акварель, потому что она закончилась, а Ванька так любит рисовать), совсем перестала о них говорить. Так резко, будто их никогда и не было в ее жизни. Выходные Вика с Борисом проводили так же бурно и насыщенно, но теперь – только вдвоем, и сколько Борис ни допытывался, почему они не берут с собой малышей, Вика неизменно отвечала:

– Они не могут пойти с нами.

– Почему?

– Потому.

– Что это значит?! – справедливо возмущался он такой скрытностью.

– Боренька, ты скоро все узнаешь, а пока – просто потому, и все.

А потом он узнал.

Точнее, разузнал. Сам отправился в детский дом, и там ему рассказали. Это и надломило их отношения.

Вика так и не смогла простить ему этого обходного маневра, а он так и не понял, зачем она сделала то, что сделала…

Дверь в кухню открылась, и укоризненный мамин голос раздраженно произнес:

– Сидишь? Каша давно в помои превратилась! Я смотрю, у тебя времени много – никуда не торопишься.

– А куда торопиться, мам? Восемь утра. Мне в такое время на работу, к счастью, не надо.

– Вике звони, дурачок!

– Мам, как ты себе это представляешь?

– Обыкновенно. «Привет, как дела? Подумал над твоим предложением. Принимаю».

– У тебя все так просто, мамочка. Тебе, наверное, на пенсии нечем заняться. Соскучилась по школе, решила меня поучить? – Борис встал из-за стола и, виновато улыбнувшись, обнял мать. Таким маневром он сделал попытку выйти из кухни и закончить разговор, но Людмила Яковлевна была опытным противником. Загородив выход из кухни и приняв вызывающую позу «попробуй подвинь», она сказала:

– Проще не бывает, Боренька.

Сердце Бориса ухнуло и полетело куда-то вниз.

Кроме мамы и Вики, никто никогда так его не называл. Друзья в детстве звали Боряком или Боряном, учителя – просто Борей, папа – Борькой, чем всегда раздражал маму. Она считала, что это грубо и безлюбовно, а папа всегда возражал:

– Вот если бы я так называл всех подряд, то был бы хамом. А сына можно. Он зато слышит, что папа – свой в доску дружбан.

– Папа должен быть папой, авторитетом, а не дружбаном, – произносила мама менторским тоном, свойственным педагогам с многолетним стажем.

– А по-вашему, мой многоуважаемый учитель высшей категории, друг не может быть авторитетом?

– Тебя не переспоришь.

Мама поджимала губы, но глаза ее смеялись, и Боренька оставался Борькой.

Прозвища с годами исчезли, Боря превратился в Бориса, а в некоторых случаях – и в Бориса Антоновича. Сам себя он давно воспринимал серьезным, состоявшимся мужчиной, которому не особо нужны все эти уменьшительно-ласкательные сюси-пуси. Даже Машино «Борюня», которое поначалу нравилось, позже стало раздражать. А в последнее время это обращение его и вовсе бесило, хотя он никогда не признавался в этом жене. А вот «Боренька», которое мама и Вика произносили одинаково ласково и просто (как бы подчеркивая свое нежное к нему отношение и нисколько не умаляя статуса того, кого так называли), ему нравилось. Очень нравилось. Нравилось настолько, что сейчас при одной мысли о том, что, скорее всего, он никогда не услышит этого обращения из Викиных уст, ему стало так грустно, что он отступил, снова опустился на стул и сказал все еще стоящей в дверях матери:

– Мам, жизнь – сложная штука, тебе ли не знать?

– Сынок, – Людмила Яковлевна отошла от двери и присела рядом с Борисом, взяла его за руку, – она гораздо проще, чем кажется. Мы сами все усложняем. Постоянно думаем о будущем, гадаем, как будет, что будет, если мы поступим вот так или наоборот – чего-то не сделаем. Конечно, человеку дан разум именно для того, чтобы им пользоваться, чтобы отвечать за свои поступки. Но иногда, поверь, не стоит углубляться в размышления. Надо следовать велению сердца. Просто делать то, что оно говорит, и не думать ни о каких последствиях.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что я не знакома ни с одним человеком, который бы не сожалел о том, что когда-то не послушался своего сердца. И ты, Боря, первый в этом списке. А собираешься наступить на эти же грабли еще раз…

Борис смотрел на мать с изумлением:

– Тебе же никогда не нравилась Вика.

– Она нравилась тебе, а мое дело – сторона. К тому же мне так и не довелось близко с ней познакомиться. Но, знаешь, я часто думала о том, что, когда вы расстались, она повела себя гораздо порядочнее, чем от нее ожидали мы с папой. Значит, она гораздо лучше, чем мы предполагали. Я скажу тебе, что она даже лучше нас. Она была чиста в своих помыслах, а мы – злы и циничны.

– Но ты же все равно не скрывала радости от того, что мы разошлись.

– Да глупая я была тогда, Боренька, не понимала ничего! Я же видела, что ты любишь эту девочку, а любила ли она тебя, просто не знала. Каждая нормальная мать желает своему ребенку счастья. И если ребенок приходит и говорит: «Мне плохо, меня предали, со мной не считаются, меня обидели», – то разве станет мать жалеть обидчика, разве не будет думать о том, что жизнь длинная, и ребенок еще найдет, еще встретит ту, что станет единственной и будет достойной его любви…

– Ведь ты же так любила Манюню.

– Я думала, ты с ней счастлив.

– Я был, наверное.

– Тебе казалось.

– Да, возможно.

Людмила Яковлевна тяжело поднялась со стула, вздохнула, дотронулась до жестких темных волос сына, уже слегка подернутых сединой.

– Послушай, что я тебе скажу, Боренька. Жизнь, конечно, вещь непростая и, бывает, довольно длинная. В твои годы еще можно позволить себе остановиться и подождать у моря погоды. Но я бы не стала рисковать. Ты можешь и не дождаться. Сколько лет прошло с тех пор, как вы расстались?

– Семнадцать.

– Протопчешься на месте еще семнадцать, что тогда?

Борис высвободился из ласковых материнских рук:

– А если ничего не сложится?

– Тогда каждый останется при своих.

– Не понимаю.

– Она же предложила тебе совместный бизнес, или я что-то путаю? – Людмила Яковлевна лукаво подмигнула сыну.

– Мам! – возмутился Борис сквозь смех.

Ишь ты, как ловко маман раскрутила его на откровения, а теперь все свела к тому, что речь, мол, шла исключительно о деловом партнерстве. И не придерешься! Вот ведь мастер дипломатии, знаток психологии. Учитель, что тут скажешь.

– Я уже больше сорока лет мама. Давай, не тяни, соглашайся на авантюру, куда-нибудь да приплывешь.

– Но я не хочу «куда-нибудь».

– Все лучше, чем толочься на месте, – отрубила Людмила Яковлевна, вытащила из кармана халата телефон, положила его перед Борисом на стол и походкой победителя (голова высоко поднята, спина прямая) удалилась из кухни.

Борис взглянул на часы – девять утра – и вздохнул.

Ну кому он может позвонить в такой час?

Эх, была не была! Он набрал мобильный номер Солоницына. Услышав сонное «алло», пустился с места в карьер, даже не извинившись:

– Привет, помнишь ту женщину, что приходила в ресторан неделю назад и искала встречи со мной.

– Еще бы не помнить! – Солоницын хохотнул.

– Ее зовут Виктория Струнова, она – директор компании «La Perla». Они регулярно заказывают у нас десерты. Найди мне телефон офиса.

– Она же оставляла вам визитку.

Еще не хватало признаваться Солоницыну в том, что визитку такой женщины он безвозвратно профукал.

– Я же сказал: найди мне телефон офиса.

– А что, на визитке он не указан?

– А что, ты так пристально изучал ее визитку?

– Я перезвоню, – коротко отозвался Солоницын.

Борис положил трубку перед собой и застыл в ожидании. Он не сводил взгляда с телефона, смотрел на него, как на свою последнюю надежду. Через пятнадцать минут рабочий телефон Вики был ему продиктован.

Борис набрал номер.

12

День не задался с самого утра. Поговорку о том, что понедельник – день тяжелый, Вика, конечно, знала, но не понимала. Понедельники она как раз любила, всегда давала себе обещания начать что-то (новый проект, бег по утрам, интересную книгу) именно в этот день недели и с нетерпением ждала его наступления. По понедельникам она всегда просыпалась полной сил и в отличном настроении. Душа пела, а тело чувствовало себя способным свернуть горы. Вика казалась себе молодой, обновленной и даже счастливой. В понедельник ей, как никогда, верилось в то, что все еще впереди. А может ли быть иначе в жизни почти юной, удачливой и отнюдь не глупой особы? Так она считала по понедельникам, но шли неделя за неделей, и ее мысли и настроение кардинально менялись.

Для Вики самым напряженным, выматывающим и грустным днем уже давно была пятница. Во-первых, она не могла не замечать, что с течением времени у ее все еще нестарого и спортивного организма сил с каждым рабочим днем становилось все меньше. По вечерам уже гудели ноги и голова, по утрам с трудом открывались глаза. Слова «остеохондроз, «давление», «тахикардия», «гормоны» и «холестерин» из просто медицинских терминов перешли в обиходный словарь. Вика уставала и чувствовала себя всем известным цитрусовым, из которого выжали последнюю каплю сока. Во-вторых, пятница была днем чрезвычайно суматошным. Несмотря на то, что в бизнесе было негласное правило – не назначать на вечер этого дня ни важных встреч, ни переговоров, чтобы не было лишней спешки и невнимания (всем хочется побыстрее отделаться от работы и начать отдыхать), дел все равно оказывалось невпроворот. Никто не собирался откладывать решение важных проблем на следующую неделю, и если во второй половине пятницы действительно наступало относительное затишье, то до обеда у Вики постоянно звонили телефоны, приходили люди, проводились совещания и планерки. Мозг вскипал, тело разваливалось, душа плавилась…

Тяжело.

Но было еще и третье. Несмотря на физическую и моральную усталость от беспрерывной работы, в пятницу Вике становилось грустно потому, что приближалась неумолимая передышка от всей этой такой нелегкой, но такой милой ее сердцу суеты. И приходилось вспоминать о том, что впереди выходные – два совершенно ненужных, пустых дня.

Конечно, так было не всегда.

Когда Лялька была маленькой, Вика любила проводить с ней время, с удовольствием брала ребенка и тащила в цирк, в театр, в парк. Они катались на лошадях и роликах, вместе уплетали мороженое и гоняли на велосипедах. А потом как-то все изменилось. Конечно, не в один день. Но Вика упустила момент и теперь не знала, как повернуть время вспять.

Она слишком увлеклась работой, но жалела ли она об этом?

Скорее нет. Ей было интересно.

А Лялька… Она стала вполне самодостаточной личностью. Да, она с удовольствием тратила свое время на Сережу с его новой пассией, но не потому что ей было скучно без них. Во всяком случае, когда Вика теперь предлагала дочери куда-то сходить, та почти всегда отказывалась, ссылаясь на договоренность с друзьями или на количество уроков. А бывало, и просто говорила:

– Неохота. Я лучше дома побуду.

И быть дома Лялька тоже предпочитала одна.

– Давай посмотрим кино, – говорила Вика. – Я купила отличный фильм, получил «Нику».

– Наш, что ли? – Лялька кривилась, как большинство подростков.

– Какая разница?!

– Большая, мамочка, большая.

И поклонница американского кинематографа закрывала дверь в свою комнату.

– Сыграем в «чепуху» или в слова? – предпринимала Вика очередную попытку сблизиться с дочерью.

Лялька делала большие глаза:

– Мам, ты ничего не перепутала? Мне пятнадцать, а не пять.

– А мне почти сорок, и мне интересно играть в эти игры.

– Ясно, – задумчиво кивала дочь. – Значит, правду говорят, что к старости все снова впадают в детство.

Вика не знала, смеяться ей или плакать.

Так или иначе, установить потерянный контакт не удавалось. И складывалось ощущение, что это не Вика делала неправильные шаги, а уже Лялька не хотела идти навстречу.

А тут еще этот жилец, который ее бесил, а мать не желала ни выгонять его, ни объяснять его присутствие в доме. А как объяснить, если у Вики самой не было однозначного понимания происходящего? Она просто интуитивно чувствовала, что Матвей должен находиться там, где находится, и не собиралась ничего менять, хотя зачастую его общество было ей самой неудобно. Все-таки чужой человек, а тем более – мужчина, есть чужой человек. А постоянное тесное общение, случается, начинает тяготить даже родных людей. Что уж говорить о тех, кто друг друга практически не знает, а вынужден жить под одной крышей?!

Хотя в данном случае вынужден был именно Матвей. Ему было некуда идти, а Вика как раз была вольна выгнать его на все четыре стороны. Но не выгоняла. А потому и грустила по пятницам с удвоенной силой.

Надо было придумать повод выйти из дома, чтобы не торчать весь день на одной территории с чужаком, который к тому же из кожи вон лезет, чтобы оказаться хоть чем-то полезным. Нет, в чем-то Вика это старание поощряла. Готовые ужины, чистая квартира – уже немало для работающей женщины. Тем более теперь, когда прежнюю домработницу она попросила уйти (ни к чему всем соседям знать о Викиных семейных неурядицах), а новую еще не нашла.

К тому же в последние несколько дней даже Лялька сменила свой гнев в адрес Матвея на милость. Это случилось после того, как он ненавязчиво помог ей разобраться с интегралами и согласился с тем, что Джастин Бибер – «полный отстой». Когда он похвастался перед Викой своими успехами, она лишь удивленно спросила:

– А кто такой Джастин Бибер?

– Это певец, которого не любит твоя дочь.

– Ну, раз не любит, то не беда, что я его не знаю.

– А ты знаешь, кого она любит?

Вот это Вику и раздражало. Матвей постоянно пытался проникнуть за линию дозволенного, стремился узнать то, что его не касалось, хотел увидеть за внешним внутреннее.

И делал это весьма умело.

Никогда нельзя было угадать, когда и как он предпримет очередную попытку, потому Вика стремилась проводить с ним как можно меньше времени. Казалось бы: выгони его, и живи как раньше!

Что может быть проще?

Но почему-то у нее даже мысли не возникало о том, чтобы попросить Матвея освободить жилплощадь. Как будто она знала, что он живет у нее не просто так, но о точном предназначении этого проживания пока не догадывалась.

Нет, ни о какой «романтике» между ними не было и речи, даже намека на нее не было! Причем не только с ее стороны.

А что, было бы довольно простое объяснение: подобрала себе одинокая баба мужика и приручила, и прикормила. Потом оденет, обует, на работу устроит. В общем, как говорится, «я его слепила из того, что было…». Но у Вики не было замашек Пигмалиона. В мужчинах ее всегда привлекал готовый продукт, а не полуфабрикат. Слепить она, конечно, могла бы, а вот полюбить свое произведение – вряд ли.

Матвей, в свою очередь, тоже не оказывал ей никаких особых знаков внимания. Он проявлял заслуженную благодарность, произносил добрые слова, но не льстил и не заискивал и никоим образом не пытался перевести установившиеся приятельские отношения на другой уровень. Да, он хотел проникнуть в глубины ее души, но из товарищеского интереса или даже из любопытства, а не из каких-либо других побуждений.

А Вика его туда не пускала именно потому, чтобы он оставался ей добрым товарищем, а не близким другом, которому можно и нужно доверять сокровенное. Между ними не раз случались подобные диалоги:

– Ты похожа на Снежную королеву, – говорил Матвей вошедшей в дом Вике.

В светлом пальто, высоких белоснежных ботфортах, с забранными в высокую прическу и скрепленными серебристой заколкой волосами, с загадочной полуулыбкой на лице она действительно напоминала эту героиню Андерсена.

– Возможно, – легко соглашалась Вика. – Но замораживать я никого не собираюсь.

– А зачем кого-то? – тут же выстреливал Матвей. – Ты уже себя заморозила.

Но пуля цели не достигала – Вика молчала.

– Знаешь, мне жутко не хватает Саньки, – однажды за ужином признался Матвей.

– Это который погиб при пожаре?

– Ну да. Вот никого из своих приятелей не вспоминаю так часто, как его. Наверное, потому, что он был рядом в самый тяжкий период. Мы с ним были не разлей вода. Вроде ничего в нем особенного не было. Бомж как бомж, со своей весьма банальной историей, а зацепил меня. До него и друзей-то у меня никогда не было. Школьные друзья-приятели закончились вместе со школой. А в институте, если какие и были товарищи, так я всех после женитьбы за бортом дружбы оставил. Точнее – Татьяна оставила, а я не углядел. Она все боялась, что мне кто-нибудь на нее глаза откроет. Зря. Слепой может прозреть только по собственному желанию. Эх, много мы с Саньком об этом бесед побеседовали, много разговоров поразговаривали! Пусто теперь без него, тошно. Некому душу излить…

Вика только кивнула сочувствующе, но Матвей на этом не остановился:

– А тебе, поди, тоже несладко.

Он осторожно взглянул на нее и наткнулся на ее ответный недоуменный взгляд, но продолжил:

– Никто тебе не звонит, ни с какой подружкой никогда ты не поболтаешь… Одна совсем.

– Откуда ты знаешь, звонит мне кто-то или нет? Меня целый день дома нет.

– Так это днем… А вечера как раз и созданы для задушевного трепа.

– Когда у меня вечер наступает, все нормальные люди давно спят.

– Да? Ну, тогда бы они в выходные нарисовались, люди эти. В гости бы к тебе пришли или к себе позвали.

Вика взбесилась:

– Да с чего ты взял, что мне вообще нужны эти «нормальные люди»?

– А что, разве нет?

– Нет!!!

– А почему?

Вопрос прозвучал настолько естественно, что в тот раз Вика не стала уклоняться от ответа. Сказала честно:

– Меня никогда не привлекала женская дружба, так что трепаться о девичьем мне не с кем, и не жди, что твоя кандидатура меня устроит.

– Слава богу, что не устроит. Не хватало еще, чтобы меня записали в девицы, – отшутился Матвей, понимая, что продолжения от Вики ждать не стоит.

Она молчала не из упрямства.

Просто не считала нужным посвящать его в подробности своего прошлого.

Зачем? Кому оно интересно? В детстве ее лучшей подружкой была бабушка. Она могла рассказать намного больше интересного, чем деревенские девчонки, с утра до ночи висящие на тарзанке и беспрерывно лузгающие семечки. В школе Вику, с ее непонятной тягой к знаниям, тоже считали белой вороной. У большинства одноклассниц мечты сводились к тому, чтобы подрасти, накрасить губы, надеть юбку покороче, отправиться в клуб на танцы и там подцепить какого-нибудь «принца», чтобы потом затащить его в ЗАГС, нарожать детишек, обабиться и осесть в огороде. Были, конечно, и такие, кто собирался учиться дальше, но на Москву не замахивались…

– И в кого она у тебя такая? – то и дело спрашивали соседи Викину мать.

– А бес ее знает, – беззлобно откликалась та. – Дан девке ум, что ж поделать? Не выбьешь ведь.

Это было еще до появления Таньки и Ваньки. Мама тогда любила Вику больше, чем бутылку. А Вика искренне не понимала всеобщего удивления по отношению к себе. Она считала себя похожей на мать, потому что кто, как не мама, всегда кажется собственному ребенку самой умной, самой доброй и самой лучшей?!

Это потом, когда в жизни матери появится отец близнецов и разобьет ей сердце, Вика начнет понимать, что у нее с матерью не так уж много общего. Она, Вика, конечно, мечтала и о любви, и о семье, но никогда не думала, что жизнь ограничивается этой частью существования. Мать же, после того, как ее, беременную, оставил этот козел, «любовь всей ее жизни» (на самом деле – обычный альфонс, нашедший себе партию побогаче, хорошо еще, что бабушка к тому времени уже умерла и не видела этого выбора), словно умом тронулась. Нет, она продолжала ходить на работу и механически выполнять домашние дела. На ней висело трое детей, за которыми она ухаживала, но сердечного тепла им не давала. Вика уделяла брату с сестрой больше внимания, она понимала, что с детьми надо и играть, и разговаривать. Она знала это потому, что помнила те времена, когда мама была другой. Вика надеялась, что после ее отъезда мать опомнится, встряхнется, снова станет прежней и обратит свой взгляд на малышей. Но та обратила взгляд на очередную «большую любовь», которая превратила ее из просто несчастной бабы в опустившуюся алкоголичку.

Впоследствии Вика не раз размышляла о том, насколько правильным был ее отъезд.

Могла ли она спасти мать, если бы осталась, могла ли удержать?

И всякий раз отвечала одинаково: нет, не могла бы.

Вика не пыталась заставить замолчать свою совесть или оправдать себя, обелить в собственных глазах. Она стремилась смотреть на все случившееся без иллюзий – и без иллюзий же отвечала себе на вопрос, что было бы, если бы? А было бы, по ее совершенно трезвому пониманию, примерно следующее: Викино присутствие ничем не помешало бы матери устраивать свою личную жизнь. Совершенно очевидно, что Вике это устройство по душе не пришлось бы. Она бы не стерпела пьяного соседства. Но что она могла бы сделать в своем захолустье? Да и в Москве детей забрали в детдом, но у нее, Вики, была возможность каждые выходные дарить им праздник. А что она делала бы в своей деревне? Покупала бы им кулек карамелек? А на что? Пришлось бы идти работать в магазин. И никакой учебы. И никакого светлого будущего – ни у нее, ни у близнецов. И это еще самая радужная перспектива!

Был лишь один момент, который не давал ей покоя в этих размышлениях. Она не могла отделаться от мысли, что, останься она в деревне, они с близнецами сейчас были бы вместе. И каждый раз она находила для себя слова утешения. Она была убеждена в том, что все сделала правильно. И пусть Борис не разделял тогда ее мнения, пускай отговаривал, Вика верила в то, что выбрала для своей любимой малышни самый лучший путь.

Да, сейчас они далеко, но жалеть не о чем.

Она все сделала правильно.

Хотя, пожалуй, только они могли бы стать теми людьми, с которыми она могла бы трепаться по вечерам. Да, ведь близнецам уже по двадцать три, им с Танюшкой было бы о чем поговорить…

А больше не с кем.

С цирковыми жизнь развела, с институтскими – никогда и не сводила. Девчонки ходили на танцульки и крутили легкие романчики, а Вика сходила замуж.

И не то чтобы она была так уж серьезна. Нет. Просто сначала не было времени, а потом – так сложилось. Борис, за ним практически сразу – Лаврик. Сразу – потому что клин клином. Она не могла не согласиться на предложение, очень хотелось забыться и отпустить. И с кем ей было беседовать по вечерам? Не с Лавриком же!..

Наверное, Матвей прочил ей в собеседники свою кандидатуру, но Вика не рассматривала всерьез его «избирательную кампанию».

Болтать ей было не с кем да и незачем. Хотелось молчать и думать. А еще грустить. И было неприятно от того, что надо искать возможности для осуществления своих желаний. Она бы с удовольствием провела выходные в горизонтальном положении, но Матвей со своими бесконечными расспросами и психологическими приемчиками заставлял ее уходить из дома, изображать какую-то деятельность и, что еще хуже, душевное равновесие.

Вика не была созерцателем. Она не могла пойти в парк и с наслаждением часами наблюдать за тем, как плавают в пруду утки, играют детишки, а гордые мамочки катают по асфальтированным дорожкам коляски с младенцами. Один раз Вика попробовала, но уже через пятнадцать минут ей стало невыносимо. Тогда она начала читать книгу и уснула. Разбудил ее возбужденный гвалт. Уже через несколько секунд она поняла, что люди, сгрудившиеся вокруг, всерьез рассуждают о том, что у нее: инсульт или инфаркт, а кто-то даже успел вызвать «Скорую помощь».

Вот и ходи после этого в парк!

К ее услугам оставались музеи, театры, галереи и кино. Она ходила, но без удовольствия. Все это хорошо, когда тебя подстегивает желание, а когда ты заставляешь себя пойти, положительных эмоций, как правило, не получаешь.

И все же Вике нужен был план под названием «как провести выходные». Его составлением она и занималась, сидя в рабочем кабинете и рассматривая журнал с добрыми советами о проведении досуга. Рекламировали детский спектакль о хромой лошади (здесь Вика даже улыбнулась, уж слишком смешной показалась мгновенно вспыхнувшая в голове параллель), выставку цветов (садовод из нее никакой), кошек (она всегда предпочитала собак) и концерт Джо Кокера.

– Лена, – Вика нажала кнопку селектора, – закажи мне билет на Джо Кокера.

– Хорошо, – нараспев протянула девушка, – значит, вам теперь нужен только один билет…

Хорошо, что она не видела, как Вика в своем кабинете покраснела. Голос начальницы звучал из трубки спокойно и непринужденно:

– Разве я не сказала, что мне нужны два билета?

– Два – так два, – невозмутимо откликнулась секретарь. – Вы думаете, Ляльке понравится этот ваш Кокер? Имя какое-то собачье.

Девушка прыснула и отключила селектор.

Ну вот, приехали.

Даже собственная секретарша не допускает мысли о том, что Вика может пойти на концерт с кем-то еще, кроме дочери.

Пригласить, что ли, Матвея? Во всяком случае, он хотя бы знает, кто такой Джо Кокер.

Нет! Вот еще! Тогда он окончательно утвердится в мысли, что Викина жизнь – сплошное несчастье, если даже на концерт ей не с кем пойти, кроме бомжа. Конечно, можно преподнести это как некий благотворительный жест, но, скорее всего, Матвея такая подача не устроит. Так что пусть сидит дома, с этой своей страстью к психологии и проникновению в чужие души…

Через два часа, когда доставили билеты, Вика так и не решила, куда деть второй. Она, в общем, и не решала. Свободная пятиминутка, когда можно было задуматься и полистать журнал, давно закончилась, и начался обычный пятничный цейтнот. Она успела обсудить с итальянскими партнерами планы по ремонту бюджетного отеля в Вероне, переговорить с архитектором, который уже на две недели задерживал проект закрытого бассейна для комплекса вилл на озере Комо, отчитать начальника финансового отдела за отсутствие сметы по проекту гостиницы в Милане. Естественно, собственных денег на строительство, развитие и реконструкцию отелей у Вики не было. Но она умела получать средства и приумножать их. Под ее имя деньги уже давно выделяли бесстрашно, но тем не менее она продолжала требовать от сотрудников своей компании четкости и организованности. Вика любила повторять, что любая проволочка может стать первой и последней. Мир бизнеса не терпит промашек и недоработок. Финансовые потоки могут прекратиться в любой момент. «Нет денег у меня – нет денег у вас», – предупреждала она сотрудников, и обычно такое предупреждение работало.

Вика часто думала о том, что другой человек на ее месте уже давно сколотил бы бешеное состояние.

Она, конечно, не бедствовала. Шикарная квартира, дорогая машина, внушительный счет в банке и возможность не беспокоиться о достойном образовании для дочери – все это у нее было. Но не было ни домов за границей, ни яхт, ни личных самолетов, да и не нужны они ей. В домах надо жить, на яхтах – плавать, на самолетах – летать на экзотические острова, а у нее на все это не было времени. Ей хватало того, что она имела, а не хватало всегда только одного: работы. Вика жила новыми проектами и, размышляя над каждым новым, думала не только о том, какую прибыль они принесут инвесторам, но и какое удовольствие получит она сама от воплощения в жизнь своей идеи.

И удовольствие это порой даже перекрывало ее финансовые интересы. Вика не раз легко расставалась с собственными деньгами только для того, чтобы реализовать задумку, которая казалась партнерам лишней и необоснованно дорогой. А Вика, чувствуя, что в этом случае будет ощущать легкий флер разочарования от того, что холл украшен менее шикарной люстрой или потому, что каскад бассейнов соединяет всего два чудесных мостика, а не четыре, или от того, что в лобби-баре установили недостаточно мощную кофемашину, всегда предлагала:

– Я готова отказаться от части своих процентов, но вот эта маленькая деталь…

И потеря денег с лихвой компенсировалась восторгом, который она чувствовала всякий раз, заканчивая очередной проект.

На данный момент в стадии завершения находились сразу три отеля, совершенно разные – и по ценовой категории, и по предназначению. Первый – самый масштабный и шикарный – строился недалеко от Рима на берегу Адриатики. В собственниках у отеля числился банк, поэтому в данном случае вопросы творчества давно отступили даже не на второй, а на последний план. Вика на этом проекте выступала только консультантом, которого привлекли лишь для того, чтобы узнать, каким образом быстрее получить прибыль, вкладывая по минимуму. Она неоднократно объясняла на встречах: чтобы сорвать большой куш, необходимо играть по-крупному, но банк, к сожалению, такое заведение, которое постоянно норовит оставить всех в дураках! Где-то хочет недодать, что-то желает недоделать. Такие истории были не для Вики и не про нее. Отель, при строительстве которого сэкономили на каждом возможном миллиметре, готовился открыть свои двери для гостей, и консультант чувствовала облегчение от того, что на открытие ее не пригласили. Ей не хотелось знать о том, что еду в ресторанах отеля станут готовить на самом дешевом масле, а ванные комнаты убирать копеечным очистителем. Все, что скрыто от глаз посетителей, будет работать на обеспечение прибыли хозяина. А банк – тот хозяин, что не упустит ни цента из возможного дохода. Вике такой хозяин всегда казался скучным.

Она предпочитала иметь дело с людьми.

Так, например, как во втором случае, где хозяевами небольшой гостиницы среднего класса в центре Флоренции стали два богатых итальянца, тоже, конечно, готовых удавиться за три копейки, но не собиравшихся, по крайней мере, экономить на салфетках. В этом проекте от Вики зависело многое. Ее компании был доверен выбор архитектора и дизайн внутренней отделки помещений. Здесь ее мнением интересовались по каждому пустяку и охотно прислушивались к любым советам, вплоть до цвета штор в кабинете управляющего. Такая работа была интересной. Эти отели, в которые Вика вкладывала целый ворох идей, она считала своими детищами, пусть даже ей и не принадлежавшими. Подобная работа доставляла ей самое большое удовольствие и приносила именно ту отдачу, ради которой она и трудилась.

Впрочем, проекты, подобные третьему, который близился к окончанию – сеть дешевых гостиниц на окраинах больших городов, – она тоже любила. В этом случае речь шла не о прибыли, а о социальной значимости построек, и Вику особенно занимала финансовая составляющая. Здесь удовольствие можно было получить еще до начала строительства – просто от того, что убедишь кого-то в необходимости раскошелиться на то, что никогда не принесет умопомрачительных дивидендов. Такие проекты Вика по праву считала собственной гордостью и всегда улыбалась, когда думала о том, что малообеспеченные люди, нашедшие пристанище по карману в Риме, Милане или Неаполе, обязаны своим счастьем сумасшедшей русской, которая вместо того, чтобы целиком и полностью заниматься богачами, думает почему-то и о нуждах простых людей.

Честно говоря, заботили Вику, конечно, не столько нужды людей, сколько собственный интерес. Ее подстегивал азарт в нелегкой добыче финансов для реализации подобных идей, а потому и достижение цели в данном случае приносило еще более ощутимое удовольствие.

Три проекта заканчивались, с десяток находилось в разработке, по нескольким работы только начались и проходили переговоры со всеми заинтересованными сторонами. Вику ждали на Сицилии, в Болонье и в Венеции, и она потратила целый час, выстраивая свой график таким образом, чтобы совместить все три поездки в одну. Она как раз собиралась нажать кнопку селектора и попросить секретаря заняться покупкой билетов, когда голос Лены сам сообщил:

– Вам звонят по вопросу нового отеля на Сардинии. Говорят, очень важно.

– Соединяй скорее! – Вика сжала трубку телефона с такой силой, что кожа на костяшках пальцев натянулась до предела. Вика была уверена, что стук ее сердца должен быть слышен на другом конце провода, откуда прозвучало неожиданно лаконичное:

– Я согласен.

– Ты?!

– Да, это я. И я согласен, – подтвердила трубка голосом Бориса. – Только прежде, чем окончательно подписаться под проектом, я хотел бы увидеть место.

– Ты хочешь лететь на Сардинию?

– Должен же я понимать, где буду работать. Ты считаешь такое желание странным?

– Вовсе нет. Оно вполне разумно, только… – Вика замолчала. «Сказать – не сказать?»

– Что «только»?

– Ничего, – решила пока не говорить. – Я тебе перезвоню, хорошо?

– Хорошо. – Согласие Бориса прозвучало несколько растерянно, но ему ничего не оставалось, как попрощаться и положить трубку.

Вика, сидя за своим столом, смотрела на телефон, как на пришельца с другой планеты. Мысли в голове скакали, как лягушки по кочкам, пальцы отбивали взволнованную дробь на подлокотниках кресла.

Наконец они остановились. Голова снова стала ясной, сердце прекратило рваться из груди. Вика взглянула на телефон, как на вполне обычный предмет, и расхохоталась. Она смеялась громко, безудержно, почти истерически. Она смеялась так долго, что в конце концов дверь кабинета открылась, и испуганная голова Леночки взволнованно спросила:

– Вам плохо?

– Нет, – с трудом ответила Вика сквозь выступившие от смеха слезы, – мне хорошо.

Ее голова упала на стол, плечи затряслись, смех превратился в какой-то странный, пугающий рев. Лена простучала каблуками по кабинету, остановилась рядом с начальницей, не решаясь что-либо предпринять, спросила осторожно:

– Викочка Сергеевна, это из-за того, что вы в шкафу прячете, с вами такое, да? Вы только не волнуйтесь, я никому не говорила и не скажу. Вы только должны пообещать мне, что как-то справитесь, прекратите… Хотите, я найду хорошую клинику?

Вика почувствовала себя сумасшедшей.

Во всяком случае, не совсем нормальной, уж это точно. А как может чувствовать себя человек, который не понимает ни слова из того, о чем ему говорят?

– Ты о чем? – попыталась она внести ясность, все еще глупо улыбаясь и думая о том, что со стороны, скорее всего, действительно смахивает на помешанную.

– Я о том, – Леночка перешла на шепот, – что вы держите в своем шкафу.

– А что я там держу? – прошептала Вика в ответ, сделав страшные глаза, и снова глупо захихикала.

– Викочка Сергеевна, вы только не сердитесь, я же от чистого сердца. У меня и в мыслях не было ни о чем таком, понимаете? Ну, чтобы там полицию вызвать, и все такое…

Вика наконец перестала смеяться и, надев серьезное выражение лица, призналась:

– Не понимаю. Я ничего не понимаю. Совершенно. Ты не могла бы, Лена, выражаться яснее?

Лена посмотрела на начальницу так, как смотрят на душевнобольных и, испустив тяжелый вздох, попыталась объяснить:

– Это ведь ваш шкаф, верно?

Она даже подошла к несгораемому ящику и для убедительности постучала по нему кулачком.

– С утра был мой, – с готовностью кивнула головой Вика.

– И ключ от него есть только у вас, правда?

– Правда! – Теперь Вика с трудом сдерживала раздражение. Можно ведь побыстрее и покороче! Но, видимо, Лена считала иначе:

– И все, что там лежит, вы туда и положили, да?

– Ну, конечно! – Вика качнула головой и вопросительно всплеснула руками, ожидая дальнейших объяснений, но Лена лишь укоризненно воскликнула:

– Вот видите!

– Да что я должна видеть?!

– Виктория Сергеевна, – Лена поджала губы и перешла на официальный тон, подчеркивая свою обиду на начальницу, – я никому не скажу, но вы должны пообещать мне, что начнете лечиться.

– От чего лечиться-то, Лен?

Леночка испуганно оглянулась на входную дверь, потом еще более робко взглянула на шкаф и, решившись, прошептала:

– От наркомании.

– От чего? – Вика почувствовала, как глаза покидают свое насиженное место и перемещаются туда, где секунду назад находился лоб.

– Я же видела, как вы прятали в шкаф какие-то травки. И человек этот, странный, к вам ходит все время. Явный асоциальный элемент.

Последнее предложение Лена произнесла, подняв вверх указательный палец, и закрепила сказанное энергичным кивком головы – так, должно быть, делала в таких случаях ее бабушка.

Вике снова стало смешно, но она сдержалась.

В конце концов, девушка не виновата в том, что увидела то, что не должна была видеть. И тип этот, что травки приносит, конечно, вида изрядно потрепанного и далек от интеллигентной наружности, но в законченные наркоманы Вика его записывать бы не стала. Так, наверное, балуется при случае, но ничего серьезного. В его деле надо иметь светлую голову, иначе вместо целебных кореньев можно поганок понабирать и потерять клиентов.

Вика достала из ящика стола ключ и подошла к шкафу. Пара поворотов замка, и взору Лены открылось все содержимое сейфа. В основном там, конечно, лежали бумаги, отчеты и документы. Но одну полку занимали те самые склянки, которые взбудоражили воображение девушки. Вика взяла одну, открыла и насыпала маленькую щепотку содержимого в пустую чашку, добавила туда кипяток и протянула Лене:

– Пей!

Девушка попятилась к двери, мотая головой. Ее глаза расширились от ужаса:

– Я… я не хочу умирать!

Теперь тяжелый вздох испустила Вика. Она поднесла чашку к своим губам и отпила половину, затем снова протянула Лене:

– Да пей же!

На сей раз девушка послушно опустошила чашку, скривилась и спросила:

– А что это? Горькое.

– Обычный пустырник. Успокаивает нервную систему и разыгравшееся воображение.

– А остальное? – Лена жалобно кивнула на шкаф.

– И остальное примерно из той же оперы. Обез– боливающее, успокаивающее, заживляющее. Компания у нас большая, мало ли кому что понадобится.

– Но ведь это не лекарства.

– Нет, это лучше, чем лекарства. Гораздо лучше.

– И в них нет ничего наркотического?

Вика театрально положила руку на сердце и торжественно поклялась:

– Ни кокаина, ни марихуаны, ни конопли.

Лена успокоилась. То ли начальница выглядела убедительной, то ли начал действовать выпитый пустырник. Но какие-то капли сомнения продолжали терзать девушку:

– Но этот человек… Он странный, похож на наркомана.

– И со многими наркоманами ты знакома? – Вика изогнула правую бровь.

– Нет, но…

Вика изобразила рукой пренебрежительный жест. Мол, на нет и суда нет. Разговор окончен.

Но Лена все же выпалила свою мысль:

– Но, по-моему, с такими людьми не стоит иметь дела.

Викины губы вытянулись в одну узкую струну. Практически не разжимая их, она процедила:

– Тебя никто не спрашивает.

Она почти добавила: «Пошла вон!», но сдержалась.

Впрочем, Лена и сама предпочла ретироваться как можно быстрее. Она неожиданно громко хлопнула дверью, и этот хлопок отозвался в Викиной памяти другим почти таким же хлопком, обозначившим конец и разговора, и отношений…

– Что это за тип? – спросил тогда Борис. Спросил резко, даже грубо. Впрочем, имел право. Вовсе не каждому мужчине понравится вернуться с работы и застать в гостях у жены незнакомца.

Застал он их в коридоре. Ничего неприличного. Да и Вика держалась непринужденно и невозмутимо. А зачем волноваться, если не чувствуешь за собой никакой вины? Это она и попыталась объяснить мужу:

– Он не тип. Он – мой курьер.

– Какой курьер? Что он тебе носит?

– Боренька, не нервничай, пожалуйста. Он мне носит травку, вот и все. Собирает по заказу мои целебные травы. Или ты думаешь, я, как ведьма, по ночам, пока ты спишь, летаю на метле по лесам и собираю коренья?

– Вика, он мне не нравится.

– А должен?

– Вик, я не шучу. Возможно, тебе он не приносит ничего противозаконного, но мы не можем утверждать, что он не делает этого для других.

– Мне нет никакого дела до других.

– Мне тоже. Но если его поймают, ты можешь пойти на зону как соучастница.

– За что?!

– Да найдут, за что! Будто ты не знаешь системы. У них тоже есть план, а план надо выполнять. Подбросят к твоим скляночкам еще одну – с героином, и поминай, как звали.

– А ты мне будешь носить передачи? – она попыталась кокетливо улыбнуться.

Борис нахмурился:

– Я не шучу.

Желание кокетничать пропало. Вика вмиг сделалась серьезной и ответила Борису в тон:

– Знаешь, я тоже. И мне бы хотелось услышать ответ. Честный. И прямо сейчас.

Она ждала ответа и отчаянно боялась его услышать.

После истории с близнецами, когда муж так и не смог понять ее поступка, их отношения заметно пошатнулись. Со стороны все казалось прежним. Они так же весело и легко проводили время, строили планы на будущее и обсуждали имена еще не рожденных детей, но что-то неуловимое, какая-то химия безоговорочного доверия и понимания рассеялась безвозвратно. Борис чувствовал себя уязвленным, как мужчина, мнение которого не принимали в расчет. Вика ощущала себя непонятой. Но еще больше непонимания ее обижало осуждение Бориса. Он ничего не говорил прямо, но она чувствовала, что он не просто не понимает ее поступка, а именно осуждает его. Не раз и не два она ловила на себе его взгляд, в котором вместо прежнего любопытства и восхищения теперь преобладали разочарование и упрек.

Наверное, если бы они оба нашли в себе силы и желание все еще раз обсудить, поговорить по душам, стена, которая день за днем возводилась между ними невидимой преградой, могла бы пошатнуться. Но они хранили молчание, будто каждый старался уберечь от другого то, что думал на самом деле.

Жизнь текла по инерции. Довольные в пустяках, они считали себя обделенными в главном. Невысказанные разногласия копились у каждого в душе и вылились безудержной волной и в Викином вопросе, и в ответе Бориса.

– Я не уверен, – коротко сказал он.

Будь Вика менее сильной и более сентиментальной барышней, она бы, наверное, расплакалась, но о ее переживаниях тогда можно было догадаться лишь по слегка побледневшему лицу и чуть более глубокой, чем обычно, складке на лбу.

– Я не уверен, что тебе это нужно, – смягчил Борис свой удар. – Ты прекрасно справляешься без меня.

Он наконец намекнул на то, что его глубоко оскорбило ее единоличное решение по поводу опеки над близнецами.

– А если я когда-нибудь не справлюсь? – Вика глотала не желающие проливаться слезы.

– Сомневаюсь. У тебя надежные друзья.

Он мотнул головой в сторону двери, намекая на незнакомца, недавно покинувшего квартиру.

– Он просто работает на меня. При чем здесь дружба?!

– Вот. У тебя уже есть наемные работники. А я – неудачник. Никак не могу решиться покинуть насиженное место и рискнуть открыть собственный бизнес.

– Я этого не говорила.

– Но ты так думаешь.

– Вовсе нет! Ты еще молод, и я только хочу, чтобы ты не останавливался на достигнутом.

– А ты когда-нибудь спрашивала, хочу ли я этого?

– А разве нет?

– Нет!

Он выкрикнул эту откровенную ложь ей в лицо, а потом, не в силах больше находиться рядом, выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.

В тот вечер он ночевал в своей старой детской, но никто не лез к нему в душу, не докучал с расспросами и не пытался выяснить всю подноготную произошедшего.

И когда к утру он принял решение о разводе, никто не стал его останавливать, никто не советовал подумать и не рубить сгоряча, никто не сказал ему сокровенной фразы: «С любимыми не расставайтесь!»

Конечно, мама поинтересовалась, что произошло, и Борис объяснил ей честно. Он коротко сказал: «Я устал».

И не было в этом никакого обмана – было непонимание того, что уставшему путнику нужна лишь небольшая передышка, глоточек воды или тень от дерева, чтобы передохнуть и собраться с силами для дальнейшего пути.

Вика, наверное, тоже этого не понимала, потому что отпустила Бориса легко. Так, будто и не было у них никаких бессонных ночей, разговоров до утра и мечтаний о несбыточном.

Легкость эта не была показной. Ей казалось, что когда он исчезнет из ее жизни, то заберет с собой и воспоминания о ее поступке. Он был живым укором – он не давал забыть о близнецах.

Но он ушел, а воспоминания никуда не исчезли. Она поняла это быстро, но было уже поздно. Тогда, когда сделанного не воротишь. Вика выгоняла любовь из сердца и мыслей по классическому примеру психологов. Она практически избавила себя от свободного времени: учеба, работа, да мало ли еще найдется в Москве занятий для свободной молодой девушки?

Вика записалась в танцевальный кружок, на кулинарные курсы и зачем-то – в школу авиамоделирования. Она просто успокаивалась, склеивая картонные модели самолетов, не обращая внимания на заинтересованные взгляды сидящих вокруг парней. В этом кружке ее и обнаружил Лаврик, который пришел туда по ошибке, разыскивая курсы пилотирования действующих самолетов, а не картонных.

Поддавшись новому увлечению по велению разума, а не сердца (практичная Вика сразу осознала, какие возможности откроют перед ней отношения с Лавром, но она искренне намеревалась быть хорошей женой и полюбить мужа настолько, насколько получится), она в первую очередь избавилась от всего того хлама, который бередит душу и не позволяет окончательно отпустить прошлое.

Она порвала и выкинула милые записочки, которые Борис, бывало, оставлял ей на холодильнике, она раздала знакомым диски, которые он любил слушать, и книги, которые перечитывал.

Они жили в съемной квартире, и расстаться с интерьером было совсем несложно. Вика снова поселилась в общежитии института. Прожила она там совсем недолго, оказавшись уже через полгода замужем за Лавром. Но пребывание в одной комнате с двумя соседками позволило ей если не забыть Бориса, то хотя бы не вспоминать о нем слишком часто. Она действительно практически забыла, приказала себе не вспоминать, и, уезжая с Лавром в Италию, рассчитывала окончательно распрощаться с тенью первого мужа. Она и простилась.

И лишь однажды острой болью возникло воспоминание.

Это случилось вскоре после переезда в Италию.

Вика собиралась впопыхах. С маленьким ребенком, даже при наличии помощниц, сборы оказались делом нешуточным. Она забыла много нужных вещей и при этом привезла зачем-то целую кучу совершенно бесполезного барахла. К этому как раз относился чемодан со старыми вещами, которые она без стеснения носила несколько лет назад и которые теперь уже не надела бы. И мода прошла, и статус не позволял. На этот чемодан и наткнулась одна из помощниц по хозяйству. Вика, не глядя, попросила женщину забрать все вещи для дочери-подростка. Та благодарно приняла подарок, а на следующий день вернула Вике какие-то бумажки, сказала:

– Вот, нашли в кармане вашего халатика.

Вика взглянула на зажатые уже в ее руке какие-то карточки, и острая боль мгновенно полоснула ее наотмашь.

Это были два билета на концерт Джо Кокера. Два таких маленьких билета, имеющие такое большое значение. Борис подарил их ей на день рождения.

Она долго не могла понять, что это. Очень долго, непростительно долго для человека, изучающего иностранный язык и три раза подряд прочитавшего: «London. June 24 Joe Cocker».

Потом наступило недоверчивое понимание. Спросила шепотом, будто боялась спугнуть смелость собственной мысли:

– Мы едем в Лондон?

– Летим. Только тебе надо паспорт сделать. До июня есть время, а билеты я купил, на всякий случай. Вдруг потом не будет.

И она, конечно, визжала от счастья, и чуть не свалила его с ног от прилива эмоций. А потом все-таки свалила, или он свалился сам, и они бешено целовались, а потом орали хором «You can leave your hat on» так, что им даже стучали соседи сверху.

На самом деле они не были такими уж безумными фанатами Джо Кокера. Слушали, получали удовольствие, подпевали. Билеты Борис купил только потому, что Вика, в очередной раз предлагая ему открыть свой ресторан, сказала, что это гораздо проще, чем попасть на концерт Джо Кокера. А Борис запротестовал и сказал, что концерт – ерунда, попасть туда проще простого.

И, конечно, решил это доказать.

Доказал.

Но они так и не попали на тот концерт. Остались лишь билеты.

Все по-прежнему. Где Вика, а где Джо Кокер…

Тогда билеты безжалостно полетели в мусорную корзину. Но сегодня у Вики было два других. Она наконец перезвонила Борису и сказала всего одну фразу:

– Завтра вечером у входа в Крокус-Сити-Холл. В 18.30, не опаздывай.

Он отозвался сухо, по-деловому:

– Буду.

Она заставила себя перестать думать о Борисе и, нажав кнопку селектора, попросила секретаря снова зайти к ней. Не успела Лена закрыть за собой дверь кабинета, как Вика спросила:

– Значит, он производит гнетущее впечатление?

– Кто? – Лена смотрела на начальницу испуганными глазами. Теперь она очень боялась сказать что-нибудь лишнее и снова оказаться неугодной.

– Этот человек, который приходит ко мне.

– Ужасное. Если бы я могла ему чем-то помочь, я бы, наверное, помогла.

– А если он говорит, что не нуждается в помощи?

– Мало ли кто что говорит…

Лена пожала плечами и без спроса покинула кабинет. Вика не стала ее останавливать. Вернее, она даже не заметила исчезновения девушки. Она осталась наедине со своими мыслями, и ничье присутствие не смогло бы сейчас нарушить этого одиночества.

Она думала долго. Копалась в себе, в собственных чувствах и воспоминаниях, будто хотела найти какой-то только ей ведомый ключик, а отыскав, тут же схватила телефон, набрала номер и, услышав на другом конце холодное, но такое родное «алло», сказала:

– Приезжай!

– Что привезти? – скрипнул стариковский голос.

– Ничего. Сам приезжай.

– Зачем?

– Поговорим.

– О чем?

– Будто бы не о чем?

– Хорошо. Когда?

– Послезавтра, ладно?

– Как обычно, у тебя в офисе?

– Нет. Знаешь, я тебя встречу на вокзале, сообщи мне номер поезда и вагон.

– Ладно.

Человек на другом конце трубки явно растерялся.

– Случилось что?

– Нет. С чего ты взял?

– Случилось, я чувствую.

– Так ты приедешь?

Вика рассердилась. Неприятно, когда тебя видят насквозь.

– Конечно.

– Отлично, тогда до скорого.

Она уже собиралась повесить трубку, но передумала:

– Знаешь, еще что? Ты все-таки привези немного череды и львиного зева. Подсушу к весне, а то потом у Ляльки диатез опять начнется, а снимать нечем.

– Не вопрос.

– Спасибо.

Вика закончила разговор и почувствовала, что подошедшая наконец к концу пятница полностью лишила ее сил.

Она выглянула из кабинета. Стол секретаря был пуст. Лена, верная своим принципам, ускользала, как только часы пробивали семь, если до этого времени начальница не успевала попросить ее задержаться.

Сегодня отсутствие секретаря Вику обрадовало. Она закрыла кабинет изнутри, отключила все телефоны, забралась с ногами на дорогой кожаный диван, закуталась в обнаруженный в шкафу плед и мгновенно провалилась в сон.

В первый раз за неделю она уснула совершенно безмятежно.

Вика была почти счастлива.

Ведь впервые за долгое время она не выполнила давно установленный ритуал. Она не скребла свое тело щеткой до покраснения, изнывая от отвращения, она не перебирала задумчиво свои склянки, тщетно пытаясь придумать действенное снадобье от бессонницы, и не лила безутешных слез над фотографией двух симпатичных, очень похожих друг на друга малышей.

13

Борису не спалось. Он вдоволь поистязал ресторанные плиты, без устали готовя один за другим свои десерты. Когда холодильник наполнился готовыми тортами – и на завтра, и даже на послезавтра, – повар заставил себя остановиться. Никакого секретного ингредиента на сей раз он в свои пирожные не добавлял, но был уверен, что эта партия окажется лучше многих других, сделанных им за многие годы, потому что приготовил он ее с необычно легким сердцем.

Когда он закончил и выключил плиту, на кухне царила необычайная тишина.

Хотя все повара еще были в сборе, никто не гремел ни половником, ни лопаткой, никто не просил ассистентов нашинковать, порубить или подать, никто не кричал официантам: «Готово на тридцать второй!» или «Задержка на двадцать пятый – три минуты!», никто не носился по кухне в поисках соуса, который «вот же, только что стоял здесь!». Все, как один, замерли с удивлением на лицах и смотрели на Бориса так, будто видели впервые.

Он слегка смутился, спросил:

– Что-то не в порядке?

Нахмурился, повторил про себя все свои действия. Возможно, что-то поперчил вместо того, чтобы подсолить? Слишком сильно взбил маскарпоне? Слишком мелко порубил орехи? Перепутал жбаны с кизиловым и сливовым джемом? Высыпал в пудинг слишком много фиников? А может, он забыл надеть халат с колпаком?

Борис провел руками по груди, ощупал голову. Халат был на месте, так же, как и колпак.

– Все в порядке, Борис Антонович, – улыбнулась ему со всей своей мощью Валерия Петровна. – Наверное, лучше и быть не может, раз вы поете у станка.

– Пою?

Борис смутился. Он как-то даже и не заметил, что, оказывается, напевал себе под нос, колдуя у плиты.

– Да, – подхватил старший смены. – И так здорово! Мы и не знали, что вы так хорошо поете.

– Спасибо, – Борис, еще более смущенный, улыбнулся. – Я и не помню, что именно напевал.

– Напевал? – Альберто громогласно расхохотался и передразнил Бориса: – Напева-а-ал. Да ты орал во всю глотку, что-то про хэтон.

– Про какой хитон? – окончательно запутался Борис.

– Альберто, не знаешь английского – не лезь! – строго оборвал итальянца оказавшийся на кухне Солоницын и пояснил шефу: – Джо Кокера вы пели, Борис Антоныч, «You can leave you hat on».

– Ну, – Борис развел руками, – репертуар у меня, по крайней мере, неплохой.

– Да, отличный репертуар, – подтвердил старший смены. – Те, кто не попадет завтра на концерт, останутся довольны и вашим исполнением!

– На какой концерт?

– На Джо Кокера. Он в Крокус-Сити завтра поет.

– Серьезно?!

Борис понимал, что выглядит глупо, но не мог сдержать эмоций. Его глаза смеялись, губы тряслись в дурацкой полуулыбке, а пятки отстукивали ритмичную дробь. Он очень надеялся, что смысл этой дроби остается понятным только ему одному.

Зачем остальным слышать, что душа его разрывается от переполнившего ее счастья?!

Он сорвал с себя рабочую форму и почти побежал к машине, забыв попрощаться с озадаченными подчиненными.

«Домой! Быстрее! Быстрее! Надо уснуть, провалиться в забытье, чтобы завтра наступило быстрее».

Утром, а на самом деле – около двух часов дня – он проснулся свежим, бодрым и полным сил. Он чувствовал себя человеком, пообещавшим начать новую жизнь и взявшимся за дело с утроенной энергией. За три часа он успел превратить разоренное семейное гнездо в уютную холостяцкую берлогу. Вещи Манюни были безжалостно погружены в чемоданы и убраны с глаз. Вместо всего того, что жена называла милыми финтифлюшками (плюшевых мишек, засушенных цветочков и других исключительно женских штучек), он заполнил пространство теми безделушками, что грели исключительно его сердце. Вернул на место репродукцию Дега «В кафе», которую Манюня называла «пошлостью», а ему она всегда казалась образцом сочувствия и милосердия. К тому же краски картины были легкими, светлыми, нежными и передавали Борису умиротворенное, спокойное состояние.

Манюня же утверждала, что эта картина порочна и при одном взгляде на нее портится настроение…

Борис, конечно, предпочитал видеть свою жену в настроении хорошем, так что картину убрал без лишних споров. Так же, как и другую, купленную задешево лет десять назад возле Дома художника. Не было в ней ничего художественно значимого, но сюжет – компания людей, сидящих за красиво накрытым столом и с аппетитом поглощающих пищу – был Борису настолько близок, что эти люди, с удовольствием поглощающие еду, пьющие, смеющиеся, казались ему почти родственниками. Иногда даже он строил догадки: о чем они говорят? Самое интересное, что жена воспринимала эту картину примерно так же, с той только разницей, что исходящий от нее натурализм Манюню изрядно раздражал.

– Мне кажется, я буквально слышу, как они жуют и гремят приборами. А вот этот, кудрявый, отвратительно скребет ножом по тарелке.

Жену буквально перекашивало, она сверлила картину ненавидящим взглядом и добавляла:

– Разве можно проглотить хотя бы кусочек, когда тут – такое?!

Отношения с едой у Манюни и без картины были сложные, так что с кухонной стены сей шедевр Борис беспрекословно убрал, перевесив его в коридор. Но в коридоре картина пугала Манюню цветом: «Слишком темные тона у них за столом. Хочется видеть что-то светлое и воздушное, когда входишь в дом». В таком случае ей должна была бы понравиться на этом месте «Любительница абсента», но Борис не рискнул предложить. В гостиной картина смотрелась, по мнению Манюни, «слишком куцей», а в спальне – «несуразно». Впрочем, по поводу последнего у Бориса не нашлось возражений.

В общем, картина перекочевала тогда в шкаф, зато теперь вновь заняла свое почетное место между оригинальной инсталляцией из штопоров и бутылочных пробок и синей керамической рыбой, которая удачно перекликалась по цвету и тематике с витражными украшениями в виде морских обитателей на стеклах кухонной мебели.

Кстати, витражи Манюню тоже не впечатляли:

– Этим рисуночкам самое место – в ванной. Что они здесь делают? Плавали бы себе там…

– Манечка, всем им самое место – в наших желудках, – протестовал Борис.

Манюня тут же демонстративно засовывала два пальца в рот. Ее тошнило от одного упоминания о креветках, кальмарах или, упаси господи, осьминогах.

Но кухню Борис отстоял.

Он, в отличие от жены, морепродукты любил и грустил от того, что не имеет компании для их «правильного» употребления. С его точки зрения, совместное поедание подобной пищи придавало ей особый романтический привкус. Одному ковыряться в ракушках, подливая в свой бокал холодное «Пино Гриджио», было как-то неправильно и невкусно.

Борис вдруг подумал о том, что Вика наверняка неравнодушна к морским деликатесам. Точно он, конечно, знать не мог. Когда они были женаты, в начале девяностых, единственными подобными продуктами, что свободно лежали на прилавках, были пачки с малюсенькими перемороженными креветками отталкивающего серого цвета. Иногда они позволяли себе эту «роскошь» и с удовольствием лузгали их, как семечки, потягивая пивко. Так что, судя по всему, ни улитки, ни крабы, ни тем более омары не должны были вызвать у Вики отвращения.

Борис решил, что обязательно уточнит это сегодняшним вечером. Может быть, спросит прямо, или создаст удачную тему для разговора: «Не правда ли поздней осенью в Нормандии отменные мидии?», или даже решится и пригласит ее в ресторан после концерта Джо Кокера.

Надо вспомнить: что там хорошего имеется в районе концертного зала? Это в центре он каждую харчевню знает назубок вместе с меню, а с окраинами, конечно, посложнее. Борис залез в Интернет и нашел несколько приемлемых вариантов с хорошей рыбной кухней. Затем он открыл платяной шкаф и долго, как барышня, подбирал себе варианты одежды, перекладывая на кровати костюмы, рубашки, джинсы и свитера. Что, если она будет в вечернем платье, а он придет в джинсах? Или наоборот: она подумает, что Джо Кокер – натура демократичная, на его выступления в вечерних туалетах не ходят, и облачится в спортивную одежду, а он вырядится, как на парад?!

Наконец Борис остановился на паре брюк и нейтральном, спокойном джемпере. Вроде не слишком вызывающе и совсем не помпезно, но почти нарядно.

Он успокоился, но ненадолго. Уже через несколько секунд его начал мучить другой вопрос: надо ли приносить цветы?

Как она это расценит? А вдруг как ухаживания? Ну и что? Разве он не собирается за ней ухаживать?

Ухаживать?! Но ведь они вроде как деловые партнеры – и ничего больше. А при чем здесь тогда Джо Кокер? Кстати, да – при чем?

А может, и ни при чем совсем. Может, ей просто не с кем было пойти? А что, не пропадать же билету. Вика пригласила его без всяких задних мыслей, а он припрется как дурак с букетом…

Ну почему обязательно как дурак? Женщинам не всегда дарят цветы в романтических целях. Поздравляют же коллег, или там начальников, или жен друзей. Почему же он не может подарить цветы своему деловому партнеру? Может, конечно. Главное при этом не покраснеть и не начать заикаться. А это вполне может произойти с человеком, который от волнения не находит себе места. Может, в таком случае лучше обойтись без цветов? Но разве без цветов лучше? Когда это без них, интересно знать, было лучше? Так дарить или не дарить?..

Борис окончательно запутался и не придумал ничего лучше, как взмолиться о дружеском совете.

– Я иду на Джо Кокера с Викой и не знаю, покупать ли цветы, – с ходу объявил он, услышав в трубке бодрый Генкин голос.

– Да обойдется Кокер без твоих цветов, – тут же отшутился Родненький.

– Я про Вику спрашиваю, балбес!

– А что за Вика-то? – задал Генка резонный вопрос. Голос его звучал удивленно. Тоже мне, проблема!. Нравится тебе женщина, хочешь подарить ей цветы – вперед. Не хочешь – не дари, что за вопрос? Во всяком случае, раньше Борису не приходило в голову советоваться с ним по таким пустякам. Но пустяк перестал быть таковым, как только Родненький услышал в трубке неестественно спокойный ответ друга:

– Струнова.

Генка даже присвистнул:

– Она?

– Да. Ирке не говори.

– Это почему? Она же с ума сойдет от радости.

– Вот именно поэтому.

Борис живо представил себе неуемную радость Ирочки Родненькой и то, как она будет эту радость выражать. Особенно яркой в его воображении нарисовалась фигура Ирочки с назидательно поднятым вверх указательным пальцем и надетым на лицо выражением полного и окончательного удовлетворения. Фигура громко и укоризненно изрекла:

– Я же говорила!

И для пущей убедительности еще и потрясла воздетым к небу перстом.

Ирочка была единственной, кто негодовал из-за расставания Бориса и Вики. Она переживала его, как собственную трагедию, называла Бориса идиотом и утверждала, что он совершает непростительную ошибку.

Борис тогда, конечно, раздражался и просил Родненького «унять свою нервную супругу».

Унять не получалось. Ирочка была натурой впечатлительной и очень эмоциональной. Эта эмоциональность поначалу как раз пришлась по нраву Борису. Когда-то, еще до Академии управления, он учился вместе с Ирочкой в техникуме. Он – кулинарному искусству, она – парикмахерскому. Милую большеглазую хохотушку с параллельного потока Борис выделил сразу и начал за нею ухаживать. Но уже после нескольких свиданий он понял, что Ирочки для него было слишком. Она слишком громко и часто смеялась, слишком возбужденно разговаривала, слишком сильно плакала над книгой или душещипательным фильмом, слишком горячо спорила и слишком сильно обижалась по пустякам. Понимание это не помешало Борису пригласить девушку к себе на день рождения – поступить иначе было бы некрасиво. Там Ирочку и заприметил Генка, которому девушка подходила по темпераменту, как нитка к иголке. Родненькому все прошлые девицы казались скучными и неинтересными, а этот заводной, энергичный и кипящий постоянной новизной вулкан сразу привлек внимание. Генка дружил с Борисом со школьной скамьи и никогда не позволил бы себе крутить шашни с девушкой друга. Но Ирочка этого статуса пока не имела, да и сам Борис с удовольствием дал Родненькому зеленый свет.

Уже через полгода Ирочка стала Родненькой, сожалея разве что о том, что невольно разбила Борису сердце. Ни Борис, ни Генка, как настоящие мужчины, ее в этом не разубеждали. Хотя Борису порой это давалось с трудом.

Ирочка, чувствуя за собой вину перед ним, мечтала устроить его личное счастье и сразу же стала прикладывать к этому изрядные усилия. Она постоянно норовила его с кем-то познакомить, подсылала к нему вереницу девиц, без стеснения давала советы по обольщению, хотя трудностей в общении с противоположным полом Борис никогда не испытывал. Но все его пассии Ирочку не устраивали. Наверное, она считала, что ни одна из них не поможет Борису забыть о ней – Ирочке, но, как бы там ни было, она никогда не стеснялась открыто выражать свое мнение:

– Ленка тебя использует. Ты уже зарабатываешь и можешь дарить ей подарочки. Не дай бог на такой жениться – всю жизнь доить будет.

– Катька – завистливая склочница. Останешься с ней – со всеми друзьями перессорит.

– Сашка – девка симпатичная, только жаба.

– Как это: симпатичная, но жаба? – смеялся Борис.

– Так удавится же за копейку! Зачем тебе такая скряга?

Бориса Ирочкины выпады только смешили. Ему казалось, что она страдает манией величия и ревнует: вот есть у нее Генка, а еще неплохо было бы и друга его держать в воздыхателях.

Только потом, когда он встретил Вику, познакомил с нею друзей и услышал от Ирочки: «Девочка очень хорошая, женись», – Борис осознал, что все замечания Родненькой по поводу его прошлых девиц были абсолютно правильными. Просто он не придавал им значения, так как девушек всерьез не воспринимал. Подумаешь, меркантильна, завистлива или прижимиста? Ему же не детей с ними крестить. А в постели эти качества вроде и не мешают…

В общем, Ирочка оказалась прозорлива.

Борису бы вспомнить об этой прозорливости, когда он разводился, но тогда никто и ничто не могло поколебать его решения.

Рубить надо было сразу и навсегда.

В противном случае было бы еще больнее, еще горше. Никакие Ирочкины увещевания о загубленной жизни на него не действовали, в конце концов он даже попросил ее оставить его в покое и не суетиться. Ирочка же продолжала «суетиться» все те годы, которые Борис пребывал во вполне благополучном статусе холостяка. Она постоянно норовила его с кем-нибудь познакомить, подстраивала свидания и чуть не каждую неделю говорила: «Не надо было разводиться – маешься теперь один». И никакие доводы о том, что вовсе Борис не мается, а живет в свое удовольствие, не спасали. Ирочка была непоколебима в своем намерении осчастливить друга.

И не успокоилась, пока не нашла Манюню.

Кстати, сейчас Борис не мог припомнить, чтобы Родненькая когда-то сказала о его второй жене так же коротко, как о первой: «Хорошая девочка. Женись». В отношении Манюни Ирочка высказывалась витиевато: «Наверное, стоит попробовать. Надо дать себе шанс. Она – очень неплохой вариант».

Но и только.

Борис же, который прекрасно помнил, что других претенденток Ирочка сама подбирала, но сама же потом и забраковывала, счел, что ее отзыв о Манюне выше всяких похвал, и решился на ухаживания.

Наверное, к этому времени он просто созрел для того, чтобы снова обзавестись семьей. Манюня нравилась ему, нравилась она его друзьям и родителям. Она была приятной, целеустремленной, воспитанной. Все сочли ее подходящей парой для Бориса, и это сыграло свою роль. Борис женился на ней, даже не задумываясь о том, что на Вике он бы женился даже в том случае, если бы против него восстал весь белый свет.

А ведь тогда практически так и было!

Это только Ирочка со своей телепатией была в восторге от его выбора, Генка же был в высказываниях осторожен, как и в мыслях. Все-таки, как ни крути, а большинство москвичей относятся к иногородним с опаской и не верят в искренность их чувств. Все портят мысли о прописке. Но Генка переживал молча, а родители Бориса тревогу свою, пусть и мягко, но высказывали. Бориса же никакие предостережения не остановили. Он любил, а какое отношение прописка имеет к любви? Он любил, и это видели все, а Ирочка Родненькая, наверное, лучше всех. Потому и упрекала его впоследствии и страшно сердилась на Бориса из-за развода.

И поэтому Борису сейчас совершенно не хотелось выслушивать все Ирочкины эмоциональные монологи, которые захлестнут и ее, и его, и вообще все вокруг, узнай она о том, что он снова общается с Викой. Конечно, Ирочка обрадуется…

– Как раз ее радости я и боюсь, – признался Борис другу.

Генка загоготал и ответил, что тот «правильно делает».

– Так насчет цветов… – Борис вернул разговор в нужное русло.

– А что, я не помню: Вика не любила цветы?

– Почему? Любила.

– Так дари, старик, что за вопрос?!

– Точно?

– Уверен!

– Ладно, спасибо.

– Борь!

– Да?

– Я рад за тебя.

Генка повесил трубку, а Борис почувствовал себя полным идиотом. Он словно посмотрел на себя со стороны и увидел человека, стоящего наполовину одетым в коридоре, сжимающего в руке пиликающий короткими гудками телефон и хранящего на лице блаженную улыбку.

Но улыбаться хотелось…

Хотелось – от осознания того, какими хорошими бывают друзья. Друзья, которые и теребят, и лезут в душу, и пристают с ненужными вопросами, и дают советы, когда их не спрашивают. Но в самый нужный момент вдруг становятся удивительно тактичными и смиряют свое любопытство, и не требуют подробностей, а просто тихо радуются за тебя и всего одним словом, одной интонацией дают тебе понять то, что ты поступаешь правильно. Генка, еще неделю назад засоряющий Борису сознание рассказами о достоинствах Манюни и даже обидевшийся на друга за его решение развестись, теперь о своей протеже даже не вспомнил. Как не вспомнил и об их последнем разговоре с Борисом, который практически вылился в ссору. Вот был разговор – и будто не было его. Исчез, растаял, унося прочь и груз с души, и обиду из сердца.

Вот так и должно быть у настоящих друзей.

Минутное непонимание не должно перерастать в затяжное молчание, иначе грош цена такой дружбе.

С дружбой у Бориса все наладилось. Пора было подумать о любви.

Он надел выбранную одежду, купил красивый букет любимых Викиных коралловых роз и задолго до назначенного времени оказался у входа в концертный зал.

Вика не пришла ни через пятнадцать минут, ни через полчаса, телефон ее отзывался короткими гудками, и гудки эти звучали для Бориса воплощением изощренного издевательства над всеми его рухнувшими мечтами и планами. Наконец она удосужилась прислать смс: «Джо Кокер опять сорвался. Извини».

– Идиот! – обозвал Борис себя самым подходящим эпитетом, выбросил цветы в урну и поехал домой.

Доехать он не успел. Через двадцать минут, окрыленный телефонным звонком, он мчался совсем в другую сторону.

14

– Такой не поступал, – в который раз сочувственно пробормотали Вике в трубку и поспешили отсоединиться.

Она тут же набрала следующий номер, но и там результат оказался таким же. Ни в одной московской больнице сведениями о мужчине средних лет по имени Матвей Куницын не располагали. В морги Вика звонить не решилась, хотя чем больше времени проходило, тем крепче становилась ее уверенность в том, что сделать это все-таки придется.

– Что ты психуешь? – удивлялась заявившаяся домой Лялька, которая застала мать за лихорадочным обзвоном больниц.

– Человек пропал! Ты разве не понимаешь?

– Почему – пропал? Просто ушел. Или ты по-прежнему считаешь, что от тебя уйти нельзя? – вызывающе спросила Лялька, и Вика с трудом удержалась, чтобы не залепить дочери звонкую пощечину.

– Матвей не мог просто уйти.

– Почему это? Я бы на его месте давно уже свалила. Приперся и живет на всем готовом. Пора бы и честь знать.

– Ляль, в кого ты такая злая? – спросила Вика неожиданно спокойным тоном. Неожиданно – потому что в последнее время все Лялькины подростковые эскапады приводили ее в исступление, заставляли взвинчиваться, повышать голос и впадать в крайнюю степень раздражения.

Теперь же чувство беспокойства за судьбу другого человека настолько превалировало над всеми остальными, что Вика не ощущала по отношению к дочери ничего, кроме огромной усталости от их затянувшейся войны.

– Почему это я злая? – Глаза Ляльки сузились и заискрились гневными молниями. Вся она сразу стала некрасивой, обнаружившей самые неприглядные черты угловатого, неуверенного в себе и не слишком смышленого подростка.

– Потому что недобрая, – отозвалась Вика и повесила трубку, которая в очередной раз повторила, что Матвей Куницын в их больнице не значится. – Только о себе думаешь, никакого сострадания не проявляешь.

– А к кому его проявлять? Он же асоциальный элемент.

– И что? Поэтому недостоин сочувствия? И в кого ты такая? – снова повторила Вика, на этот раз повышая тон.

– Что это ты вдруг стала такая жалостливая? Раньше в тебе такого не наблюдалось. А злая я, если хочешь знать, в тебя, больше не в кого.

– Ляль, – Вика почти перешла на шепот, – ты что? Почему – в меня?

– А кто, если не ты, изолировал родную мать и даже не удосужился навестить ни разу?!

– Откуда ты знаешь? – кровь хлынула Вике в лицо.

– Знаю, и все.

Вика молчала. На мгновение она даже забыла об исчезнувшем Матвее, не говоря уже о Борисе, который в эти минуты должен был ждать ее у Крокус-Сити.

Молчала и Лялька, а потом заговорила, как нашкодивший ребенок, хлюпая носом и перескакивая с мысли на мысль:

– Сережа сказал, если хочешь, можешь ехать с нами. А я – что паспорта нет. Он: «Надо поискать», – говорит. Я полезла, а там… Ну, я ничего не поняла сначала, а потом мне интересно стало. Я позвонила, а они говорят: «Что же вы ее не навещаете?»

И Лялька заплакала.

Вика осторожно обняла дочь, погладила по голове и попросила:

– Лялечка, а можно еще раз, и поподробнее?

Девочка кивнула и, немного успокоившись, изложила более связную версию:

– Сережа собирается на новогодние каникулы ехать в Эмираты. Сказал, что я могу присоединиться, если захочу.

– Господи, да зачем ты ему сдалась, если у него любовь-морковь?!

– Мам!

– Ладно, извини, я слушаю.

– В общем, я сказала, что ты, наверное, не отпустишь.

– Еще бы!

– А он посоветовал пока паспорт свой найти, чтобы билеты купить, тур оформить, а потом уже обещал с тобой поговорить, чтобы там – доверенность, и все такое…

– Ну, и?..

– Ну, я и полезла.

– За паспортом ведь полезла, – укоризненно произнесла Вика.

И она, и Лялька прекрасно знали, что паспорта хранились в ящике комода на самом видном месте, а для того, чтобы обнаружить то, на что наткнулась девочка, надо было переворошить целую кучу документов.

– Я просто хотела все посмотреть. Мам! Мам, ты что?!

Лялька испуганно трясла Вику за руки. Та сидела, прикрыв глаза, опустив голову и слегка покачиваясь.

– Мам, тебе плохо?! Мам! – Девочка закричала, и Вика пришла в себя.

– Нет, Лялечка, нет, все нормально. Все хорошо, просто я…

Ну как ей скажешь, что она только что подумала о том, что было бы, обнаружь Лялька написанный Викиным почерком отказ от опекунства двух малышей…

Ляля видела когда-то старый снимок и удовольствовалась историей о том, что это какие-то дальние родственники, дети то ли двоюродной сестры мужа чьей-то невестки, то ли внучатые племянники троюродного дяди, и ни о чем не спрашивала. Нет, спрашивала, как их зовут, а Вика, кажется, ответила: «Не помню».

Вот и весь сказ.

Хорошо, что ту бумагу Вика держала в сейфе на работе.

Домашним о ней знать не следовало.

Надо было и материнские документы туда спрятать. Расхлебывай теперь…

– Ляль, ну, увидела ты счета об оплате пансионата, и что?

– И позвонила туда. Надо же было мне знать, кого ты содержишь.

«Вот как раз этого тебе знать и не надо было».

– Я им сразу заявила, что беспокоит Виктория Струнова, и поинтересовалась, поступила ли последняя оплата. Сказала, что банк мне платежку не прислал.

– Умно!

– А мне сразу и доложили, что моя матушка чувствует себя по-прежнему, и поинтересовались, не хочу ли я приехать ее навестить, а то за десять лет ни разу не удосужилась.

– Так и сказали?

– Нет, конечно. Все очень корректно. Ты же им вон какие деньги платишь. Только живое внимание иногда важнее денег, ты не находишь?

Последние слова Лялька выкрикнула в лицо матери и, судя по всему, вознамерилась вскочить и убежать, оставив за собой последнее слово, не желая выслушивать объяснения.

– Ляля, она больна! – крикнула Вика вслед уже бросившейся к порогу дочери.

Лялька замерла и ответила, не оборачиваясь:

– Разве больной человек недостоин внимания и заботы еще больше, чем здоровый?

– Достоин. Если, конечно, не виноват в своей болезни.

Лялька повернулась и спросила то, что Вика никак не ожидала услышать:

– Как Матвей?

«Ну надо же! Молодец, дочка! Все-таки хороший у меня человек растет, правильный».

– Я не думаю, что он болен чем-то серьезным, и в том, что с ним произошло, есть и его вина, только он за нее уже расплатился с лихвой.

– А бабушка?

– А бабушка все еще платит.

– Мам, а она когда-нибудь расплатится?

В Лялькином голосе было столько детской наивности, столько неприкрытой надежды, столько естественности и простоты, сколько бывает только у ребенка, для которого очевидна вся легкость бытия. Поссорились? Протяни мизинчик и – мирись, мирись, мирись…

По Викиной щеке скатилась слезинка, сначала скупая, одиночная, едва различимая. Потом еще одна, и еще, и вот уже неудержимый поток струился из ее глаз, и единственное, что смогла она прошептать до того, как окончательно поддалась сразившим ее рыданиям, было:

– Я не знаю.

Вволю наплакавшись, Вика вкратце рассказала снова сидевшей рядом дочери, почему не желает ни видеть свою мать, ни что-либо слышать о ней. И тем не менее не избежала укора:

– Но ведь тебя бы не было, если бы не она.

– Знаешь, Лялечка, не знаю, к счастью или к сожалению, но многие считают, что дети ничем не обязаны своим родителям. Я не уверена, что это правильно, но не могу не согласиться с тем, что дети никак не просят родителей себя заводить. Детей рожают и берут на себя ответственность за них. И, наверное, следует это делать просто так, а не для того, чтобы потом опираться на них в старости.

– Разве заботиться о родителях плохо?

– Конечно, хорошо. Но хорошие поступки не всегда равны нашим обязанностям.

– И все же бросать родителей нехорошо.

Вика потрепала дочь по щеке и улыбнулась сквозь еще не окончательно высохшие слезы.

– Согласна. Но ведь я и не бросила. Она живет в комфортных условиях, ни в чем не нуждается.

– Мама, она нуждается в общении! Это гораздо важнее любого достатка, я точно знаю.

У Вики защемило в груди.

Лялька с детской непосредственностью сказала о том, как ей не хватало материнской ласки, обычного общения, разговоров по душам, которые Вика заменяла шмотками, поездками и неограниченными карманными расходами.

– Лялечка, такие, как она, нуждаются лишь в общении с бутылкой, – Вика тяжело вздохнула, – и только.

– Она пьет? – Глаза девочки расширились от обуревавших ее чувств. В них читался и страх, и брезгливость, и сочувствие, и всепобеждающее, неудержимое женское любопытство.

– Сейчас, конечно, нет, но алкоголь уже сделал свое дело. Убитые клетки мозга не восстанавливаются.

– Но она нормальный человек?

Вика покачала головой:

– Я не знаю. Наверное. Честно говоря, это неважно.

– Как это? – Лялька смотрела на мать, недоумевая.

– Так. Ей не было дела до детей, мне нет дела до нее.

– А были еще дети? – услышала Лялька главное.

Вика прикусила язык, тут же тряхнула головой, махнула рукой, выдавила из себя заискивающую улыбку:

– Послушай, доченька, ты же знаешь: как аукнется, так и откликнется. Это мои отношения, и не надо в них вмешиваться.

– А ты никогда не думала, что своими отношениями лишила меня моих отношений? Может, я всю жизнь мечтала иметь бабушку? А ты мне сказала, что она умерла!

Девочка снова вскочила. Руки ее сжались в кулачки, плечи тряслись, кончик носа нервно дрожал.

– У меня же никого нет! Отец не появляется, ни братьев, ни сестер, вот и про бабушку наврали.

– У тебя есть я, – тихо сказала Вика, заранее зная, что вызовет новую вспышку гнева.

Так и вышло:

– Ты?! Ты есть у своих гостиниц, а еще, оказывается, у этого своего Матвея.

Лялька выплюнула это имя с такой ненавистью, что Вика даже испугалась. На секунду она даже подумала, не будет ли лучше действительно забыть про Матвея и заняться собственной дочерью. В конце концов, почему ей так приспичило облагодетельствовать чужого человека, когда рядом страдает родной?..

Она знала почему.

Матвей, подобранный случайно и бездумно, неожиданно оказался единственным, кто за последние годы пожелал проникнуть глубже Викиной внешней оболочки и увидеть внутреннее. Да, он был слишком навязчив, слишком настойчив в своем желании, оно раздражало Вику и заставляло закрываться на все новые засовы, но тем не менее осторожно, по капельке, по зернышку истончало ее броню, делало более мягкой, податливой. Вика, сопротивлявшаяся разговорам и общению, начала хотя бы беседовать с самой собой, думать, пытаться вылезти из той ямы, в которую сама себя загнала.

Со стороны всегда все выглядело так, словно все в ее жизни прекрасно.

А почему нет?

Финансы в полном порядке. Причем финансы независимые, а не такие, как у большинства женщин. Пока тебя любят – пользуйся, а испарились чувства – пошла вон! Нет, с Викой такого не случится, ее тылы надежно обеспечены.

Что еще?

Внешность замечательная. Как говорится, маленькая собачка – до старости щенок. Плюс к природным данным еще и возможность обеспечить и фигуре, и коже должный уход.

Дочка опять же. Конечно, здесь спорный вопрос. Многое в отношениях с Лялькой упущено, но ведь еще не все потеряно. К тому же хороший ребенок растет, правильный человечек: думающий, сочувствующий, а то, что обиды на мать держит, так имеет право. Да и потом – есть ей в кого иметь такой характер!

Со стороны если посмотреть: не на что ей жаловаться. Ребенок не пьет, не курит, не шляется. Ходит по театрам и музеям, книжки почитывает, не то что большинство, которое сидит сиднем и пялится в гаджеты. Серьезный человек. Поступать собирается.

Черт! Наверное, собирается. Нет, ну, конечно, собирается, а куда? Господи, она даже не знает, куда собирается поступать собственная дочь. Дожила!

Сергей определенно в курсе, а родная мать – нет.

«Еще немного, и я перестану отличаться от собственной матери. У той хотя бы была веская причина не замечать нас, а у меня какой наркотик съел все мозги? Работа, работа и еще раз работа? Что я пыталась ею заменить? Любовь?»

Опять же окружающие покрутили бы пальцем у виска – только замуж сходила четыре раза. Между Лавриком и Сергеем был еще муж номер три – ученый, смотревший в микроскоп с гораздо большим интересом, чем на жену. Разбежались они довольно быстро, без взаимных упреков и претензий. Тоже, между прочим, определенный повод для зависти! Не многим удается развестись без лишних нервов, а у Вики всегда все гладко, без скандалов, без битья посуды, без выяснения отношений.

А может, это неправильно? Может, надо было выяснять? Выговаривать и договаривать? Требовать? Ругаться? Судиться? Но вот не получается у нее ни того, ни другого, ни третьего.

На работе – это да, пожалуйста. Это сколько угодно.

В бизнесе женщину без стервозности съедят и не поперхнутся. В офисе Вику за глаза называют Железным Феликсом. Конечно, ей больше пришлось бы по душе прозвище Железная Леди, но, как говорится, что заслужила. Ну не терпит она разгильдяйства и недальновидности! Разве можно ее осуждать за то, что она предпочитает иметь дело с умными людьми? А глупых или провинившихся увольняет безжалостно или штрафует рублем. Сопли надо детям подтирать, а не сотрудникам.

Впрочем, с детьми у Вики тоже не слишком хорошо получается. Так или иначе, на работе ее побаиваются, но уважают и ценят, а вот дома с этим как-то затруднительно…

Что ж, сама виновата.

Не надо было быть размазней. Надо было порой и по кухонному столу кулачком постучать. А то хочешь – живи со мной, хочешь – с другой, а я буду переживать свою отставку молча, чтоб «никто и не подумал, чтоб никто и не поверил».

Да уж, Викуля, проморгала ты мужа, и поздно теперь локти кусать. И не одного, кстати, мужа. Это ведь только Лаврика с его загулами она сама выставила, а остальные уходили по доброй воле, причем все одинаково: практически в одно мгновение, когда ей казалось, что ничто не предвещает.

Ладно, ученый не в счет. С ним как раз договорились мирно. Тут любовная лодка начала катиться под уклон сразу же и бесповоротно.

Но другие – и мужья, и приятели, – начиная с Бориса, ретировались сами, и так быстро, словно терпели, терпели, а потом не выдержали, испив некую последнюю каплю.

Бориса она, конечно, затюкала своим напором. С ним, наверное, можно было и поговорить, и все выяснить, и пообещать, и даже исправить, чтобы потом рука об руку, пока смерть…

Но погубила все проклятая гордость.

Не хотят тебя – не навязывайся!

Да еще и эта история с близнецами. Вика не могла не думать о том, что при любом раскладе тягостное впечатление от произошедшего так и останется между ними недвижимым камнем преткновения. Вика бы все равно продолжала твердить о своем, потом стала бы настаивать, а финал оказался бы таким же – они бы расстались, потратив друг на друга еще больше лет и попортив друг другу еще больше нервов.

Нет, не вышло бы тогда ничего с Борисом.

Ни из нее ничего не получилось бы, ни у него не было бы теперь собственного ресторана.

Он ведь в этом смысле похож на большинство мужчин. Если женщина на чем-то настаивает – принципиально не станет этого делать, а как настаивать перестала – так, глядишь, и задумался, почесал репу и понял, что не так уж она была и не права, а уж если начистоту – так и вовсе права она была на все сто: советы давала дельные, решения предлагала толковые. Так что Борис с Викой точно не зря развелся…

А она с ним?

Да и она, наверное, больше выиграла, чем проиграла. Конечно, можно сидеть и лить слезы о первой любви и всем вокруг рассказывать, что никогда и ни к кому не испытывала она таких чувств, как к первому мужу, но большинство женщин, услышав такое, пальцем у виска покрутят.

Чувства ей понадобились!

У них вон один-единственный на всю жизнь – и не знают, как избавиться. И лодырь, и хам, и пьяница – одно слово: кровопийца. Какие уж тут любовь и романтика?!

А у Вики романтических историй – вагон и маленькая тележка. После Лаврика был итальянец с серьезными намерениями, который даже собирался жениться, но намерения его не выдержали разногласий с явлением под названием «итальянская мама». Несостоявшаяся Викина свекровь считала всех русских проститутками, которые охотятся на карманы иностранцев. И то, что Вика к тому времени прочно стояла на ногах, а сыночек итальянской мамочки числился у русской проститутки ассистентом, не имело никакого значения. Вот ведь была возможность поставить тетку на место, доказать, что ты не верблюд. А Вика опять спасовала. Не хотят тебя – и не надо. Что за нелепое соперничество с мамой? Ей конкуренты не нужны.

В смысле – Вике. Да и маме, естественно, тоже. В общем, обеим. Так что обе остались довольны печальным финалом. Мама осталась при сыночке, Вика – при убеждении, что с итальянскими мужчинами лучше не связываться.

Следующим в списке был Петр – бизнесмен с большим опытом, как рабочим, так и личным. Был он на порядок старше Вики и сразу дал понять, за кем в их отношениях останется последнее слово. С ним она, наверное, начала учиться сдерживать себя. Хотя еще до Петра был один промежуточный и мало чем примечательный вариант. Как хоть его звали? Виталик, что ли? Или Денис? Кажется, все-таки Виталик. Запомнился он только тем, что, перед тем как испариться из Викиной жизни, заявил укоризненно:

– Викусь, да ты прямо танк!

А как еще ей было себя вести, если понравившийся человек (начитанный, образованный и красноречивый) просиживал свои таланты в каком-то заштатном журнале, о присутствии которого в мире СМИ Вика узнала лишь после знакомства с Денисом-Виталиком и забыла о нем тут же после прекращения отношений. Конечно, ей хотелось помочь человеку. Она стала поднимать связи и нашла, что хотела. Уже через неделю у нее был список из возможных вакансий для ее молодого человека в журналах, которые были у всех на слуху.

Нет, она ни на чем не настаивала! Она только отдала ему список, а потом раза три-четыре в неделю спрашивала: «Ты звонил? Ты сходил? А почему нет? А когда пойдешь?» Она считала – он должен непременно воспользоваться свалившимся шансом и носить Вику на руках до конца своих дней, а он…

Он обозвал ее танком и ушел.

Тогда-то она впервые задумалась о том, что руководить прямолинейно можно только подчиненными, а с мужчиной лучше быть похитрее. А не хочешь хитрить – так не руководи…

Вика предпочла бесхитростный вариант, и Петр оказал ей в этом неоценимую услугу. Ему не надо было говорить, как, что и когда делать. Он сам это знал. Он знал, куда следует вложить акции, где лучше всего отдыхать и какие гортензии – древовидную «Анабель» или метельчатую «Натали» – выращивать в саду. Он выдавал готовые решения – Вика им следовала и ни разу не пожалела.

Разве что об одном.

Петр принял решение об окончательном возвращении в Россию, а Вике сказал:

– Это твой шанс развернуться. Здесь не дадут – съедят. Тут ты – иностранка, которую сам бог велел обмануть и оставить не у дел, а там будешь деловым партнером, с которым приходится считаться. К тому же наши деньги дадут охотнее итальянцев. У нас только все начинается, пипл, как говорится, хавает, а они уже привыкли каждую копеечку считать. Они будут год принимать решение о запуске проекта, а приняв, еще два решать, где бы сэкономить и как бы урезать бюджет. А в России какое-то время еще побарахтаешься в свободном плавании.

Так и случилось.

Петр научил Вику барахтаться, но сам в скором времени от нее уплыл в бассейн с более привлекательными рыбками.

Она, привыкшая во всем прислушиваться к нему и следовать его решениям, и такой расклад приняла безоговорочно. У нее к тому времени уже было полно дел куда интереснее, чем отношения, напоминавшие застоявшееся болото.

На работе – вот где кипела жизнь!

Рулить процессом на родине действительно оказалось делом интересным. Настолько, что Вика практически выпала из той части жизни, что называется «дом».

Был Петр – нет Петра, какая разница?

Даже лучше, что его нет.

Советов его умных и дельных, конечно, не хватает, но ведь ей никто не запрещал снять трубку и позвонить, если что-то понадобится. А в остальном – жить по своим правилам гораздо удобнее, чем по чужим.

Вика подумала, что если бы она продемонстрировала Петру характер, он, возможно, так и остался бы в ее пруду. Но нет, она во всем перегибала палку: то командовала без устали, то подчинялась до безрассудства.

Не знала меры.

Вот так же, без всякой меры, окунулась в работу, забыв о доме.

А дома ведь была Лялька, которую тоже вернули из Италии. Это-то Вика и считала ошибкой. Жил бы себе ребенок спокойно с теми же няньками, но в хорошем климате, получал бы образование, взрослел бы. И не был бы свидетелем всех перипетий маминой личной жизни. Да, видел бы маму нечасто, но, возможно, более продуктивно. Вика бы летала в Италию и знала, что едет к дочери, чтобы посвятить время ей. А так – пусть даже Вика являлась домой каждый день, что толку?

Приходила вымотанная, уставшая, и, даже если Лялька еще не спала, то слышала в свой адрес в основном: «Отойди. Не сейчас. Подожди. Как-нибудь потом. Мамочка устала, иди спать!»

И все же у нее, Вики, все совсем не так плохо, уж не хуже, чем у многих других, а может, и лучше!

Жизнь как жизнь.

Безбедная, между прочим, и то хорошо.

А что проблем хватает, так у кого их нет? На Викину долю, кстати, не так уж и много переживаний выпало. Ну, когда-то (сто лет назад) изнасиловали в поезде… И что? Уже все быльем поросло. Из-за чего переживать-то? Из-за того, что до сих пор не избавилась от страха и брезгливости? Из-за того, что моется каждый день до одури? Так ерунда все это. Против страха теперь имеется женское купе. Езжай себе, куда хочешь, без опаски.

Хотя Вика просто предпочитает летать.

А что до брезгливости, так никому еще не помешало каждый день принимать душ. Долго моется? Да сколько хочет, столько и моется. Кому до этого дело? Если только психологам, вроде Матвея, только их оно ни капельки не касается. Она сама себе психолог и врач. Вот помылась – и будто пилюлю приняла. И ей хорошо, и всем неплохо. Так что нет в этой старой истории никакой проблемы.

И от мужчин Вика шарахаться не начала, и удовольствие от секса получала, так о чем переживать-то? О том, что стала еще сильнее духом? О том, что сразу научилась рассчитывать только на себя? Характер закалился, и появилась уверенность в том, что преодолеет любое препятствие. Или, может быть, о том, что ничего не знает о судьбе этих уродов – своих обидчиков? Вдруг она их насмерть отравила? И что? Эти мысли приносят душевные муки? Вот уж нет. Не хватало еще беспокоиться о благополучии подонков! Отравляют они земной шар своим присутствием или нет – не Викина печаль. У нее своих забот хватает.

Какие еще переживания ей выпадали?

История с матерью. Так тоже вроде уже забыла. Лялька вон разбередила душу, вселила червячок сомнения. А до того и не было никаких терзаний.

Сделала и сделала.

И правильно, кстати, сделала. Если бы не этот пансионат, матери, наверное, уже и на свете не было бы. Человек должен помирать в своей кровати, а она сгинула бы под каким-нибудь забором или в овраге, упившись до смерти, и все дела. Или вместо пансионата надо было ее к себе забрать? Окружать вниманием и заботой: не хотите ли домашних пирожков, Нина Петровна? Не желаете ли прогуляться в ЦУМ за новым платьем из модной коллекции? А как вам идея посетить премьеру в МХТ? Игра Табакова просто поразительна! Господи, да мать понятия не имеет, ни кто такой Табаков, ни что такое МХТ. И вообще, с какой стати Вика должна была впускать эту женщину в свою жизнь? Та с легкостью променяла детей на бутылку и мужика – так чего же она хотела за это? Любви и преданности? Нет уж, дудки! Как аукнется…

Вика, конечно, тоже хороша. Лялька ей счет дли-и-инный может выставить. У нее, у Вики, тоже нашлось, на что променять ребенка. Но ведь не на спиртное! И потом – для кого она горбатится, если не для дочери? Будет у Лялечки и образование, и воспитание, и гладко укатанная дорога в будущее. А что до отношений – так поработаем над ними, исправим ошибки, еще не вечер…

Что там еще, с переживаниями?

Отец.

Так, ну здесь ее совесть чиста. Почти чиста. Скоро будет совсем. Это уже вопрос решенный и не стоящий переживаний.

Брат и сестра. Здесь – да. Тут не открестишься.

Это ее вечная боль, которую не забудешь и не уймешь. Прав был Борис, ох, прав, когда говорил, что она сама себе не простит!

Она и не простила.

И мучила себя, и плакала по ночам, и не забывала ни на одно мгновение. Но все-таки, несмотря ни на что, была уверена в том, что поступила правильно. Главное – это их счастье, а она, с ее мучениями, переживаниями и угрызениями – уже дело десятое. Сейчас, конечно, можно было бы рассуждать о том, что она смогла бы обеспечить им светлое будущее, но где гарантия того, что она стала бы той, кем стала, если бы на ее руках оставались двое малолетних детей?

Ну, тянули бы они их с Борисом, ну, подняли бы как-нибудь. По выходным – кафе-мороженое и зоопарк, по будням – семейные ужины (макароны с тушенкой, гречка с котлетами, картошка с селедкой).

На большее вряд ли стоило рассчитывать. Борис бы пропадал в своем ресторане, Вика корпела бы над переводами.

Дома, скорее всего. А как еще? Сразу двое малышей – это не шутка. Думать, что они открыли бы собственный ресторан и жили бы припеваючи? Чушь все это! Скорее всего, Борис, затюканный Викиными мечтами, просто сбежал бы. А если бы не сбежал тогда, то тихо бы ушел как раз сейчас, когда обнаружил бы, что его жена из веселой, легкой, симпатичной, тоненькой девчонки превратилась в уставшую, вечно всем недовольную, потрепанную и утомленную жизнью бабу.

А так – и Вика вполне себе ничего, и Борису, похоже, не на что жаловаться. Нет, правильно она тогда поступила, правильно. И хватит себя терзать!

Но тогда почему так больно? Почему время идет, а боль не проходит, не успокаивается, не отпускает? Ноет и ноет, вертится где-то в кишках острым клинком и выворачивает внутренности наружу. Почему она до сих пор помнит каждое слово из того разговора, каждое свое и его движение?

Помнит все, а так хотелось бы забыть.

Но вместо забытья Вику накрыли воспоминания. Она ясно увидела то, что видела вот уже семнадцать лет практически каждый день.

Вот она – радостная и чуть возбужденная – открывает дверь в кабинет заведующей интернатом. Вику пригласили для беседы, и она ждет, что заведующая сообщит ей, что ее просьба об усыновлении удовлетворена. Или хотя бы скажет, что надо сделать, чтобы ее удовлетворили.

– Здравствуйте! – Вика заявляет о своем появлении громким голосом и лучезарной улыбкой. Она входит и нерешительно останавливается у двери. В кабинете заведующей – пара незнакомых людей, и еще какая-то девушка. При Викином появлении женщина, которая сидит на диване рядом с мужчиной, наклоняется и что-то громко шепчет ему на ухо. Незнакомая девушка обращается к заведующей:

– Синьора Франческа говорит, что она будет счастлива, если Тониа станет такой же красавицей, как ее сестра.

– Станет, конечно, станет, – засуетилась заведующая, вставая из-за стола и бросаясь Вике навстречу: – Проходи, Викуля, проходи. Вот, познакомься: это Франческа и Альберто Унгрезе, а это Настюша – их переводчик.

– Очень приятно, – вежливо кивнула Вика, ожидая, когда же гости покинут кабинет и они с заведующей смогут заняться своими делами.

Ей уже так не терпелось ощутить себя в роли матери семейства!

Но итальянцы и не думали уходить. Они вскочили с дивана, окружили Вику и принялись что-то быстро и громко говорить, возбужденно жестикулируя.

– Они просят вас не волноваться, – начала равнодушно чеканить переводчица, глядя в окно и покачивая лодочкой на ноге. – Они обещают, что сделают все для того, чтобы Тониа и Джованни были счастливы. Вы можете просить все, что хотите. Они согласны на все условия ради счастья этих детей.

– Я… я не понимаю.

Вика беспомощно посмотрела на заведующую:

– При чем тут я? И кто такие эти Тониа и Джованни?

Лодочка упала с ноги переводчицы Насти, и хотя итальянцы смотрели на нее во все глаза, ожидая услышать перевод Викиных слов, переводчица предпочла промолчать, мучительно краснея.

Объяснила заведующая:

– Синьоры Унгрезе усыновляют твоих брата и сестру. Тониа и Джованни – итальянский вариант Тани и Вани.

Вика помотала головой, будто намеревалась вытряхнуть из головы дурной сон:

– Что значит – усыновляют? Бред какой-то! Это я их усыновляю! А этим кто разрешит?!

Заведующая обняла Вику за плечи и с нажимом сказала:

– Ты, милая, и разрешишь.

– Я?! – Вика отскочила, словно ее ошпарили кипятком. – Да ни в жизнь! Вы что, белены объелись?

Из нее вдруг поперла хабалистая деревня. Но ведь было отчего!

Заведующая как ни в чем не бывало прошла и села за свой стол. Посмотрела на Вику внимательным, долгим взглядом, заговорила спокойным, взвешенным, не допускающим возражений тоном:

– Я понимаю твое негодование и даже, в каком-то смысле, разделяю его, но в таких случаях, девочка, надо включать мозг и не давать воли эмоциям. Такой шанс выпадает раз в жизни – не воспользоваться им просто преступление. Они, – заведующая кивнула головой на итальянцев, которые снова притулились на краешке дивана и притихли, – богатые люди, рядом с которыми твои близнецы будут как сыр в масле кататься. Да еще и жить в Италии на Сардинии, поди, плохо?! А здесь что их ждет? Съемная квартира, родители, бьющиеся за копейку, и бесконечные вопросы о том, как это и почему сестра вдруг превратилась в маму. И больше ничего они здесь не найдут, ничего не получат.

– А я? А моя любовь?

– А ты никогда не слышала о том, что любовью сыт не будешь?

– Инга Матвеевна, но ведь они тоже меня любят!

– Конечно, Викочка, любят. Ведь им больше некого любить. Но подумай, им всего по шесть лет. У меня большой опыт работы с детьми, и я тебя уверяю, что через полгода они забудут, как тебя зовут, а через год даже не вспомнят о том, что ты когда-то была в их жизни. И интернат тоже забудут, и русский язык. Да, им положено знать, что они родом из России, но уверяю тебя, для них будет иметь значение лишь то, что они – Тониа и Джованни Унгрезе – живут в своем доме с любящими родителями и горестей не знают.

– Но они могут с таким же успехом жить здесь с любящими родителями!

Вика почувствовала дурноту, она едва сдержала приступ подступившей рвоты и в изнеможении опустилась на подставленный переводчицей, которая все это время молчала, стул.

– Про любовь я уже поняла, – сухо кивнула заведующая. – А что ты мне скажешь про горести? Альберто готов хоть завтра переписать на близнецов половину своего имущества, а это, между прочим, сумма, которая тебе и не снилась. Я уж не говорю о недвижимости. Пять домов в Европе, квартиры в Майами, парк автомобилей и целая куча перспектив. Скажи, пожалуйста, у тебя есть возможность отправить Ваню учиться в Оксфорд, а Таню – в лучший пансион Швейцарии, по окончании которого она будет блистать на венском балу дебютанток и сделает блестящую партию?

– Нет, но…

– Какие могут быть «но»? Какие, я тебя спрашиваю?!

Заведующая перешла на крик.

Вике тогда стало стыдно: чужая тетка так печется, так переживает о судьбе близнецов, а родная сестра уперлась рогом и не хочет пошевелить и пальцем ради их счастья!

Это впоследствии она осознает, что пеклась заведующая о своем вознаграждении, а не о будущем малышей, но сути дела это не меняло. Близнецам действительно делали шикарное предложение, из разряда тех, от которых не отказываются.

Вика тоже не нашла в себе сил отказаться. Дрожащей рукой она подписала все, что от нее требовали. И свой отказ от опекунства, и разрешение на усыновление.

– Можно хотя бы попрощаться? – спросила она, еле сдерживая слезы.

– Не думаю, дорогая, что тебе следует травмировать детей. К тому же, поставив свою подпись на бумагах, ты согласилась с тем, что не станешь искать встреч с близнецами и не будешь принимать какого-либо участия в их жизни. Думаю, тебе лучше уйти.

Уже почти полученные деньги жгли заведующей руки.

– Как скажете, Инга Матвеевна.

Вика встала и тяжело, будто была древней старухой, поплелась к двери. Взявшись за ручку, она обернулась.

Нет, она не хотела, она не собиралась – но запомнила этих людей на всю жизнь.

Он – небольшого роста, чуть полноватый, в костюме-тройке, наверное, от какого-нибудь Армани или Версаче, в начищенных до тошнотворного блеска туфлях. На вид – лет сорок пять, на макушке лысина, на висках седина, выбрит до синевы на загорелых скулах. Она – высокая, крашеная блондинка, немногим младше его, тоже в костюме, но не в деловом. Светлые брюки свободного кроя, бежевый, довольно скромный топ – никакого декольте и плотного облегания, в тон к нему – легкий кардиган: рукав три четверти, летящие полы. И, конечно, туфли телесного цвета на каблуках. На диване небрежно валялась сумочка, вся усеянная переплетенными буквами L и V. Тогда Вика не знала точную расшифровку, но могла догадываться, сколько стоит подобный вензель. Волосы синьоры Унгрезе были уложены в прическу, голова чуть приподнята, плечи расправлены, как у женщины, знающей себе цену.

В общем, пара во всех смыслах достойная.

Вид презентабельный и внушительный.

Только вот глаза у обоих походили на глаза бездомной собаки: вопросительные, умоляющие и благодарные за все же брошенную им нехотя кость.

Эти глаза все и решили.

Они в одну секунду убедили Вику в том, что она все сделала правильно, ибо не бывает в мире существа благодарнее, надежнее и вернее, чем собака, которой человек подарил дом, миску с сосиской и свою любовь. Этой паре нужны были дети, и не было ни малейшего сомнения в том, что они будут ценить подаренное Викой счастье.

Вика ушла и пообещала себе никогда не жалеть о сделанном.

Она и не жалела.

Просто очень скучала по малышам, тосковала и плакала ночами, рассматривая единственную уцелевшую фотографию и повторяя, сквозь слезы на итальянский манер: «Тониа и Джованни, милые мои». Она никогда не задумывалась, была ли ее последующая тяга к итальянскому осознанной или переезд в Италию был насмешкой судьбы?

Жила, как жила.

И, если разобраться, то не такое уж это было и большое переживание. О чем переживать? О том, что малыши (уже сейчас, конечно, не малыши, а вполне взрослые люди, обоим уже за двадцать) счастливы и здоровы?!

Всем бы такие переживания.

Что еще у нее за трагедии были в жизни? Нелепый пожар в деревенском доме? Всем бы такое горе. Сгорела никому не нужная рухлядь. Жертв и пострадавших нет. Жаль только фотографий и других воспоминаний детства, которые Вика не успела оттуда забрать. Да и тоже – беда невелика. Главное, что у тебя в сердце, а без картинок можно прожить. Жили же люди как-то раньше без кадров о своем прошлом!

Жили – не тужили.

А то, что поджигателя не нашли, тоже понятно. Хотели деревенские только участок у Вики купить – с домом-то, пусть и со старым, выходило дороже, а с пепелищем дешевле пустыря получилось. Но Вике тогда не до разборок было: кто сжег, зачем. Нет дома – и не надо. Если бы огонь мог еще выжечь из души воспоминания, было бы совсем хорошо.

Хотя – зачем выжигать? Надо помнить.

Вот бабушка раскладывает по столу коренья и терпеливо объясняет Вике их названия и свойства. А мама притворно злится, называет бабушку ведьмой и требует «убрать эту гадость». Бабушка и ухом не ведет, лишь отзывается беззлобно:

– Дура ты, Нинка. Ведьма – та, кто ведает. Так что – спасибо за комплимент.

А вот еще сцена.

Вика приходит из школы и, бросив портфель на печь, кричит:

– Эй, малышня, айда на горку! Снега навалило выше крыши.

И принимается одевать близнецов, сажает их в сани, тащит через улицу к оврагу. И летят они с горки все вместе, и хохочут, и катаются вдоволь!

А потом возвращаются домой, румяные, счастливые, мокрые. Мать встречает на пороге и командует:

– Галоши – в сени, валенки – на печку, колготы переодеть – и за стол, сейчас пироги с картошкой будут.

И они хором – и малышня, и Вика – кричат громогласное: «Ура!»

Вика шмыгнула носом и смахнула ползущую по щеке слезу.

– Мам, ты чего? – испугалась Лялька. – Да найдется этот твой Лисицын, что ты в самом деле?!

– Куницын, – машинально поправила Вика.

– Да хоть Медвежонкин. С чего ты вообще взяла, что с ним что-то стряслось? Мало ли куда он свалил?

– Лялечка, ему некуда свалить.

– Ну, жил же он где-то до того, как… – Лялька замялась и закончила фразу вполне прилично: – …к нам попал.

– Жил. То ли на свалке, то ли в заброшенном доме.

– А ты там искала?

Дочь спрашивала на полном серьезе, будто Вика целые дни проводила на свалках и в развалинах.

– Издеваешься?

– Хочешь, вместе поищем?

– Этого еще не хватало, тебя по свалкам таскать, – ответила Вика, хотя уже знала, что сама на свалку непременно отправится.

С чего она решила, что Матвей не мог просто уйти? Не предупредил? А с чего он должен был ее предупреждать? Она не желала с ним общаться, норовила уклониться от разговоров, не доверяла ему и не позволяла лезть в душу. Вела себя, как соседка по коммуналке. «Здрасте. Как прошел день? В порядке? Ну, до свидания». Или она ухватилась за него как за соломинку, притащила в дом мужика, которому вроде некуда и незачем уходить, и решила, что этот уж точно никуда не денется? А он поступил, как и все предыдущие: сбежал, потому что Вика успела его достать своей закрытостью, своим невниманием и своей зацикленностью на работе.

Да уж… Вполне мог исчезнуть, не попрощавшись.

Так сказать, оставить ее в покое.

И что теперь? Принять эту версию? А если все-таки что-то стряслось? Добавить еще одну графу в скромный список своих переживаний и изредка вспоминать о том, что так и не удосужилась найти человека? Ну уж нет. Пусть список и небольшой, но новых пунктов она не потерпит.

Искать – так искать!

Вика решительно схватилась за телефон.

– Очередная больница? – тоскливо поинтересовалась Лялька.

Вика качнула головой и, не поздоровавшись, произнесла в трубку:

– Мне нужна твоя помощь! Записывай адрес и приезжай как можно быстрее!

15

Матвей спал и видел во сне яркое солнце.

Оно беспощадно светило, но совсем не обжигало. Матвею было уютно и тепло под его палящими лучами. Он чувствовал себя защищенным и довольным. Таким, каким не чувствовал себя уже давно. Матвей даже сумел удивиться: откуда взялось это ощущение счастья, спокойствия и удовлетворения жизнью?! И тут же получил ответ. Солнце высветило перед ним знакомую картинку: он стоит перед загоном белых медведей в Московском зоопарке, рядом с ним сын, на плечах сидит дочь.

– Смотрите, смотрите, машет! – восторженно кричит Максимка и показывает на высунувшегося по пояс из воды медведя, лапой призывающего почтенную публику бросить ему в вольер какую-нибудь вкусняшку.

– Где? Где? – Ксюша вытягивает шею и, увидев, восторженно хохочет и прыгает на плечах у отца.

А Матвей улыбается, глядя на восхищенные лица детей, и думает: «Вот оно, счастье!»

Неожиданно солнце резко погасло, видение исчезло. Вместо него до сознания донесся какой-то шорох и чье-то перешептывание:

– Сколько можно человеку в лицо светить?

– Да у вас фонарь сломанный, не выключается.

– Сам ты сломанный!

– Это ты права, Викуль, меня давно сломали.

Долгая пауза, а потом опять перешептывание:

– А ты покраснела…

– Не придумывай! Здесь так темно, что ты не можешь видеть.

– А я и не вижу. Я чувствую. Вот-вот, сейчас еще больше краснеешь.

– Эй, взрослые! – прибавился третий голос. – Вы здесь не одни.

– Прости, пожалуйста! – хором ответили первые двое.

– Да ладно, чего уж там, – снисходительно прошелестел девичий шепоток, – любезничайте на здоровье.

«Все, – подумал Матвей, – здравствуй, белая горячка! С чего бы это? Вроде и не пил совсем. Так, стаканчик какой-то бормотухи в соседнем магазине знакомая продавщица налила. Я ведь и не опьянел даже, а тут такое…»

Разговоры между тем продолжались.

– Что делать-то теперь? – поинтересовался детский голос. – Я спать хочу.

– Не знаю, – сказал мужчина, – вы меня сюда притащили, вы и решайте.

– Вы идите, а я подожду, когда он проснется, – произнесла женщина.

– Мам! Как мы тебя тут оставим?! Еще припрется кто-нибудь страшный.

– А по-моему, можно и разбудить этого прынца, – решил мужчина. – Ишь, развалился. Столько хлопот людям доставил – и спит себе без задних ног.

«Ой! Так это же они обо мне! – дошло до Матвея. – И солнце было – не солнце, а луч фонаря. А Ксюша с Максимом откуда? Они что здесь?!»

Он мгновенно открыл глаза и резко вскочил на ноги.

Перед ним стояли Вика с дочерью и какой-то незнакомый мужик. Впрочем, на первый взгляд вполне симпатичный и беззлобный. Смотрел он на Матвея без брезгливости, с неподдельным участием и не без некоторого, впрочем, вполне объяснимого любопытства. Не каждый ведь день обычного человека приводят посмотреть на живого бомжа. А тут, так сказать, бесплатная ночь в музее. Да еще и с экскурсоводом. Шикарно!

Матвей нахмурился и прохрипел:

– Чем обязан?

Какое-то время все молчали.

Лялька была слишком мала, чтобы что-то вразумительно объяснить. Она просто не хотела оставаться дома одна. Ей было и страшно, и любопытно, и просто не хотелось расставаться с матерью, с которой вдруг начали складываться вполне приличные отношения.

Мужчина с Матвеем знаком не был. Что он мог ответить? Ничего.

А вот Вика могла бы, но не знала как.

Сказать, что волновалась? Смешно. Он ей не муж, не любовник и даже не друг, чтобы о нем волноваться. Он либо испугается, либо возгордится, либо просто поднимет ее на смех.

То холодное молчание, то волнения до одури. Цирк, да и только.

Но ведь зачем-то она поперлась на эту заброшенную стройку среди ночи, и провожатого себе вызвонила, да еще и ребенка прихватила, идиотка!

А зачем?

– Почему ты ушел? – выдавила она из себя.

– А почему я должен был остаться? Мы, бомжи, – птицы вольные.

– Я волновалась.

– С какой стати? Не смеши меня!

Чего и следовало ожидать…

– Я думаю, тебе лучше вернуться. Не стоит оставаться на улице…

Вика очень постаралась убрать из голоса привычные начальственные нотки. Но незнакомый мужчина кивнул, соглашаясь с ее утверждением. И даже Лялька тихо добавила:

– Возвращайтесь.

– В качестве кого? Вашего повара? Или, возможно, просто шута? Приятно же приходить домой – а там клоун, который веселит тебя своими вопросами.

Вика закусила губу. Видно было, что она разозлилась и ей стоит больших усилий сдержать себя.

Но все получилось. То, что она тайно обдумывала уже несколько дней, теперь вдруг обозначилось в ее голове четким планом и оформилось в простые слова:

– Поваром ты не потянешь, – она вдруг нежно взглянула на незнакомца, и тот ответил ей понимающим взглядом, – но ты угадал: у нас к тебе деловое предложение.

– Ко мне?

– У нас?

Оба обращенных к Вике мужских голоса звучали одинаково удивленно.

Она сдержанно кивнула в ответ и начала говорить тихо, медленно и весомо, как всегда начинала свои выступления на важных совещаниях:

– Мое предложение на первый взгляд заманчивым не выглядит. Само по себе оно не обещает никакой финансовой прибыли, одни убытки. Но участие в нем, как мне кажется, может оказаться выгодным и полезным для всех присутствующих. Для того, кто еще не знает, могу сообщить, что обладаю, без ложной скромности, большим опытом в строительстве и открытии гостиниц самого разного уровня и профиля. И мне в голову пришла идея об открытии еще одной узконаправленной гостиницы – благотворительного характера.

– И давно она пришла к тебе в голову? – спросил незнакомец не без ехидства.

– Какое-то время назад, – ответила Вика с достоинством. Не говорить же, что только что! – Ты же прекрасно об этом знаешь!

– Я?! – бесхитростно изумился мужчина, и тут же согласился: – Да-да, конечно.

«Ну и штучка, – подумал Матвей, – ушлая какая! Привыкла, наверное, что все под ее дудку пляшут. Играй-играй, а стану ли я танцевать, это еще посмотрим».

– Я поделилась своими планами с партнером, и он сразу же согласился принять участие в проекте. Борис – владелец ресторана и прекрасный повар, так что в любом деле, связанном с тем, чтобы кого-то сытно и вкусно накормить, его помощь будет неоценима.

– Я что-то не понял, – произнес тот, кого Вика назвала Борисом, – ты собираешься открывать гостиницу или кормить голодных?

Вопрос его свидетельствовал о том, что о Викиных планах он, так же как и Матвей, услышал впервые.

– Я собираюсь сделать и то, и другое. Не гостиницу, а приют для бездомных. И бесплатная еда, и медицинская помощь, и реабилитация, и содействие в поиске работы и восстановлении документов, и еще – лечение от алкогольной зависимости. – Вика бросила быстрый, острый взгляд на стоящую поодаль дочь и добавила: – Может быть, я еще не решила.

– Да-а… От клиентов отбоя не будет, – немного ехидно протянул Викин спутник, а Лялька, стоявшая поодаль, вдруг в два прыжка подскочила к матери и заключила ее в объятия:

– Мамочка! Это же здорово! Я буду тебе помогать, ладно? Ухаживать за несчастными, разговаривать с ними, заботиться.

– Хорошо, будешь. Только это не исключает учебы…

– Конечно, нет! Я ведь и поступать собираюсь в медицинский.

Вика, еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть: «Куда?!»

Вот и нашелся ответ на вопрос о том, кем себя видит ее ребенок.

Врачом. Ну, надо же!

Надо будет обучить ее «травяному делу». Диплом дипломом, а народные знания еще никому не мешали. Нет, подумать только: все-таки гены удивительная вещь. Бабка и мать, пусть тайно, но немного умеют врачевать, а внучка, даже не догадываясь ни о чем, всерьез решила заняться медициной! А когда она это решила, интересно? Давно? Или это так – движение души, за которым на самом деле ничего не стоит, кроме безотчетного порыва?

А как это узнать? Так и спросить при этих двоих, признать, что ничего не знаешь о планах собственного ребенка? Хотя, если это только что пришло в голову самой Ляльке, то каким образом Вика должна была об этом догадаться?

А если все не так? Если дочь уже давно мечтает о карьере врача, а мать – ни сном ни духом? Ну и что тут такого? Поступать еще не завтра, еще целый год впереди. Чем сможем – поможем. Так что все как раз вовремя, момент не упущен.

Нет, ну, Лялька, ну, удивила!

С Викиными-то возможностями могла и об Оксфорде мечтать, и о Сорбонне.

Ну, на худой конец, в МГИМО поступить на экономический. Это было бы естественно. Ан нет. Ребенок собрался идти своим путем, не беря в расчет материнские капиталы.

«И как это у меня такая замечательная девчонка выросла, а я даже не заметила? Как такое получилось? Чем я заслужила? Или все-таки заслужила, ведь у плохих родителей не может быть хороших детей? Да нет, может. Еще как может. Мне ли не знать. Хотя, наверное, ни один хороший ребенок свою мать не оставит, как-то недостает мне хорошести, не хватает. А вот в Ляльке ее – хоть отбавляй, гораздо больше, чем во мне. Это у нее, наверное, от отца. Лаврик всегда был добряком, никогда не скупился на помощь, никому ни в чем не отказывал… Так и профукал свое состояние. И никто из побирушек не помог ему в тяжелый момент. А почему? А потому, что это только так говорится, что долг платежом красен, а на самом деле – никто по счетам платить не хочет. Хочешь нажить себе врага – помоги человеку. Быть благодарными умеют немногие, большинство, к сожалению, предпочитает забывать о проявленной к ним доброте».

Ну, да бог с ними! Лаврик и сам хорош, много ошибок на своем пути понаделал. А Вика, если чем и была ему обязана, так за все сполна заплатила. С другой стороны, ей, получается, Лаврика нужно всю оставшуюся жизнь благодарить. За такого-то ребенка!

Вика гладила прижавшуюся к ней Ляльку по голове и молчала, витая в собственных мыслях. Дочь в ее объятиях от усталости и нервного напряжения слегка дрожала. Мужчины наблюдали за этой идиллией, ничем ее не нарушая.

Вика решилась прервать тишину:

– А каким врачом ты решила стать?

Отличный вариант. Могла же Лялька давно определиться с профессией и обсудить это дело с матерью, но могла и иметь затруднения с окончательным выбором.

– Я пока не знаю.

«Повезло. Попала в точку».

– Разрываюсь между гинекологией и клинической психологией.

– Понятные метания, – неожиданно весело вклинился в беседу Борис. – То ли женщин лечить, то ли психов – велика ли разница?

Вика хотела было возмутиться, но почувствовала, как плечи дочери в ее руках вдруг заходили ходуном. Лялька смеялась. Потом она отстранилась от матери и, с интересом взглянув на Бориса, сказала:

– Хорошая шутка.

– А это вовсе не шутка, – честно ответил он девочке, но глаза его светились хитрыми искорками.

– Да? – Лялька притворно удивилась. – Ну, или так.

«А эти двое определенно найдут общий язык», – неожиданно подумала Вика и удивилась тому, что эта мысль доставила ей удовольствие.

– Иди в психологи, – вдруг присоединился к разговору Матвей.

«Ох, сейчас начнется! – подумала Вика. – Лялька и так его в штыки воспринимает, а тут еще и советы: куда идти и что делать. Бунтующий подросток не может перестать бунтовать в одночасье. Теперь девочка снова взбрыкнет, и от всей ее хорошести и следа не останется».

Но Лялька вполне миролюбиво спросила:

– А почему – в психологи?

– А по-моему, душа – это самый интересный орган для изучения. Врачи ведь любят покопаться во внутренностях, а уж в душевных закромах можно обнаружить намного больше, чем, например, в печени или в почках.

Вика смотрела на дочь, а та не сводила с Матвея по-детски широко распахнутых, наивных, доверчивых и вместе с тем необычайно серьезных глаз.

Так же серьезно прозвучал и Лялькин голос, когда она, медленно кивнув, сказала Матвею:

– Спасибо, я подумаю.

«И эту девочку я считала избалованной грубиянкой! Сама заставила ее быть такой, забросила совершенно, притащила в дом какого-то постороннего мужика, и что хотела – чтобы ребенок с него пылинки сдувал? Да, может, ей было просто-напросто страшно. Вот она и убегала к Сергею. И вызывающе себя вела – мне назло. «Привела дядьку? А я твоего дядьку терпеть не собираюсь». А теперь что изменилось? Один разговор по душам – и все сразу наладилось? Да нет. Это только малюсенькое колесико, едва заметная шестеренка, которая привела в движение давно сломанный механизм отношений, а для того, чтобы он исправно работал, нужно на него вылить еще изрядную порцию масла в виде доверия, искренности и внимания. Но время есть. Маслом я запасусь».

– Значит, психологом. – Вика задумалась, сосредоточенно нахмурив лоб. – А знаешь, у меня есть еще одна блестящая идея!

Матвей внимал с интересом, Борис закатил глаза. Он узнавал в девочке свою Вику, наполненную энергией, напором и идеями – исключительно блестящими, разумеется!

Вика ничего этого не заметила. Она смотрела только на Ляльку:

– Пока ты будешь учиться, первый центр как раз наберет обороты. О нас заговорят, узнают, найдутся хорошие спонсоры, и тогда мы сможем открыть второй, уже по твоей направленности. Будешь помогать женщинам, которые подверглись насилию. Тут тебе и психология, и гинекология тоже. Здорово я придумала?

– Ага, – зачарованно кивнула девочка, которая уже видела себя в белом халате: сидит она в кабинете и ведет душещипательные беседы с пациентками…

– С клиентурой тут похуже будет, – снова напомнил о себе Матвей. – Бомжей и алкашей много. На стол и кров мы как мотыльки слетимся. А вот с женщинами проблематичнее. Не каждая захочет снова переживать пережитое.

– Ни одна не захочет, – с грустью согласилась Вика и усмехнулась, – а все равно переживает. И пока не переживет до конца, не забудет. Так что психолог тут необходим, чтобы помочь забыть побыстрее, а не маяться с этим полжизни.

– Я согласен, – Борис тоже решил высказать свое мнение. – Тут нужна будет хорошая реклама. Сарафанное радио, конечно, работает, но не так, как у бездомных и обездоленных. Интимной бедой не каждая захочет делиться.

– Не каждая. Но где одна, там и другие…

– Надо найти хотя бы одну несчастную.

– Я найду.

Вика сама удивилась тому, насколько тихо и грустно прозвучал ее голос.

Лялька ничего не заметила. Скорее всего, воодушевленно строила планы на будущее. Матвей тоже не обратил внимания ни на странно потухший Викин взгляд, ни на изменившееся настроение. А может быть, предпочел не заметить. В конце концов, если твои попытки помочь всячески игнорируют, ты и сам перестанешь навязываться. Сколько можно стучаться в закрытую дверь? Даже если в замке уже повернули ключ, нет никакой гарантии, что в следующий момент, с каким-нибудь твоим новым вопросом или даже случайным взглядом, дверь не захлопнется снова и не замкнется на засов.

А Борис смотрел на Вику во все глаза.

От него ничего не укрылось, и он готов был сделать все, чтобы распахнуть эту закрытую дверь и выпустить из нее того зверя, что доставлял Вике страдания, о которых раньше он не имел никакого представления!

Он смотрел на нее – и думал о том, что эта женщина, которая кажется ему такой родной, почти предсказуемой и хорошо знакомой, на самом деле – все еще закрытая книга, которую он не может себе позволить не прочесть до конца.

«Пожалуйста, позволь мне перелистнуть страницу и начать новую главу», – умоляли его темные, почти черные глаза.

«Давай попробуем», – обнадеживали ее серые.

«И не будет никаких тайн? Никаких недомолвок?» – сомневалась его изогнутая бровь.

«Давай попробуем», – соглашалась ее полу-улыбка.

«Начнем прямо сейчас?»

«Начнем».

«А как?»

«Я не знаю».

«Ни за что не поверю, что у тебя нет плана».

«Ты слишком хорошо меня знаешь».

Вика улыбнулась широко, так, что на щеках появились ямочки, и подтвердила вслух:

– План есть.

Она перевела дух, буквально на секунду, и заговорила четким, не терпящим возражения тоном. Она очень старалась, чтобы голос не звучал слишком твердо, но и излишней мягкости старалась не допустить. Она была хорошим руководителем и знала, как нужно говорить, чтобы тебя слушали:

– Значит, так, вы двое, – она посмотрела на Ляльку и Матвея, – отправляйтесь домой. Тебе, Ляля, надо поспать. Школа, конечно, на завтра отменяется, а уроки нет. А вы, – Вика запнулась, глядя на Матвея, – ты… ты, пожалуйста, проводи ее и накорми, у тебя отлично получается. Ну, и вообще – надо подумать, как воплотить в жизнь мою идею. Учти, мне нужны помощники.

– Учту. – Матвей наконец поднялся с земли и протянул свою грязную руку девочке: – Пойдем!

И Лялька уверенно, без тени брезгливости, без секунды раздумья, так, что Викино сердце в очередной раз переполнилось гордостью, вложила свою маленькую ручку в широкую мужскую ладонь.

– Ляль, – окликнула Вика дочь. – Если вы о чем-то с Сережей договаривались, так ты иди, не стесняйся. Конечно, когда уроки сделаешь. А Матвей и без тебя справится. Я понимаю, что ты к Сергею сильно привязана и тебе сложно сразу…

– Мам, я его последний раз видела в тот день, когда он уходил.

– А… Ну, тогда…Что? Как это – когда он уходил? А ваши каждодневные встречи? А музеи, а театры, а поездка на Новый год?!

– Я все придумала.

Лялька стояла вся пунцовая. Плечи сутулые, глаза опущены в пол.

– А в документы я просто так влезла, из любопытства, – она шмыгнула носом, и Матвей обнял девочку за плечи.

– Придумала? Зачем?

Вика знала ответ, но должна была услышать для того, чтобы помнить всегда – и никогда, никогда не позволить себе забыть об этом.

– Чтобы ты ревновала и обратила на меня внимание.

Лялька снова шмыгнула носом.

Все молчали, немного подавленные этим признанием, но уже через мгновение прозвучал Викин голос:

– Ты все сделала правильно, моя хорошая. Спасибо тебе.

– Правильно? Ты не сердишься? – Лялька подняла глаза на мать, еще до конца не веря услышанному.

– Ни капельки, – подтвердила Вика, и тут же напомнила: – Домой.

– Уже уходим.

Лялька сделала страшные глаза. Матвей подмигнул ей, она ответила ему озорным взглядом: «Ты же понимаешь, почему нас выпроваживают? За дураков держат. Ну, и пожалуйста. Мы и сами рады уйти, чтобы им не мешать».

Вика с улыбкой наблюдала за этим перемигиванием.

Кто бы мог подумать, что наступит такое взаимопонимание?!

Эти двое просто спелись. У Матвея отлично получается договариваться с подростками. Как много потеряли его сын и дочь!

Но если потерять, а потом найти, то все еще не совсем страшно. Я обязательно подскажу им, где искать их пропажу…

Лялька с Матвеем скрылись с глаз, и Борис, не решаясь подойти ближе, просто спросил Вику:

– Каков второй пункт плана?

– Поедем, – Вика качнула головой в сторону выхода.

– Куда?

Что она ответит? «На Сардинию»? «В твой ресторан»? Или просто: «К тебе»?..

– На вокзал.

Значит, все-таки на Сардинию.

И никакой романтики. Один сплошной бизнес, без оглядки на личную жизнь. «Нет, это не для меня. Хватит. Накушался уже ожиданий, недоговоренности и полутонов. Либо все, либо ничего».

– Знаешь, Вик, я передумал. Мне придется отказаться от твоего предложения. Но я могу порекомендовать тебе несколько первоклассных кондитеров. Уверен, что с ними твои гостиницы ждет успех. Так что, наверное, и на вокзал мне ехать не надо. Ты уж как-нибудь сама там, на Сардинии. А с приютом ты классно придумала. Уверен, у тебя все получится. Дело стоящее и благородное. Надеюсь, ты понимаешь, что в данном случае уж точно не имеет никакого значения, кто готовит для постояльцев…

Борис развернулся и направился к выходу.

Старался идти как можно быстрее, чтобы только успеть добежать до машины и скрыть свои мужские слезы за стеклом машины.

– Борь!

Он только прибавил темп.

– Борь! – Ее голос приблизился, и Борис почти побежал.

– Да Борька же! – Ее рука обожгла его руку. – Я хочу познакомить тебя со своим отцом, никакой Сардинии!

– Что? – он медленно повернулся. – Повтори еще раз.

Они стояли друг против друга и держались за руки.

Вика говорила быстро и сбивчиво, она походила теперь не на серьезную бизнес-леди, знающую толк в переговорах, а на юную девочку, которая не знает, как связать вместе спешащие вылететь из ее рта слова.

– Нет никакой Сардинии! Они не захотели… Знаешь, уже неделю. Почти сразу после нашей встречи… Позвонили и – от ворот поворот. Вот так… Кризис, говорят. Я им: «Это у вас в голове кризис, от таких предложений не отказываются». А они только руками разводят: «Извините, мадам. До свидания, мадам». Я и не звонила тебе, зачем? Ты извини, я как-то не подумала… То есть я, конечно, думала, но только не позволяла себе. Ведь столько лет прошло! У тебя – своя жизнь. А потом ты сам позвонил, и я как-то даже не решилась признаться… Я должна была! Но получилось бы: «Спасибо, извини за беспокойство, пока». А мне так не хотелось, понимаешь? И я…

– Подожди, подожди!

Борис взмахнул руками. Конечно, все, что она говорила, было очень важно. Так важно, что еще секунду назад он и представить не мог, что что-то может показаться ему важнее. И все же…

– Ты про отца повтори. Я ничего не понял.

– Поезд из Читы приходит через час на Ярославский вокзал. – Викин голос обрел прежнюю уверенность. – Я обещала встретить.

– Ты ничего не говорила. Да нет, как же, ты говорила… ты ведь говорила, что мать спилась, а отца нет.

– А его и не было.

– Как это? А где же он был?

– В тюрьме сидел, и хватит об этом.

– Нет, не хватит! – Борис дернул рукой, Вика по инерции упала на него. Он схватил ее за плечи, заглянул в глаза: – Рассказывай все!

– Да всего-то я и сама не знаю. В первый раз он сел по какой-то мелочи, когда мне и двух лет не было. Мать сначала терпела, на свидания к нему ездила, посылочки собирала. Наверное, чувства еще не остыли. Да и неудобно ей было: сама сирота, в доме у свекрови живет. Куда идти?

– У свекрови? У тебя же бабушка была любимая – травница, которая тебя всему научила…

– Мне она бабушка, а матери-то – свекровь.

– А я думал… Неважно, а дальше что?

– Потом вернулся, а через месяц снова загремел, какой-то склад с дружками грабанули. Денег взяли – кот наплакал, а позору – всю жизнь не отмоешься. Ну, его опять по этапу, а бабушка сама матери развестись велела. Сказала: «Хватит с нас этого горя. Схорони его, Нинка, будто помер, и живи новой жизнью. Девку вырастим, и не вздумай ей об отце напоминать, комплексы сеять. Похороним его, и народ похоронит, и через пару лет никто и не вспомнит, что Вика – дочь зэка».

Вика замолчала, окунувшись в прошлое, которого боялась, как боятся ступить в топкое болото, которое может засосать и не выпустить из своей вязи.

Борис терпеливо ждал продолжения.

– Ну, вот они и сделали все, чтобы я об отце и не вспоминала. Не только я – вся деревня.

– А он?

– А что он?

– Ему-то никто не запрещал писать вам, искать встреч с вами…

– Как раз запретили. Бабуля и запретила. Сказала она ему: оставь девок в покое и не доставляй им хлопот, он и послушался. А может, и сам решил, что так будет лучше. Он мать любил и хотел, чтобы она нашла человека поприличнее, чем он, который и мне смог бы стать хорошим отцом, – Вика горько усмехнулась. – А в итоге и Танька с Ванькой без отца остались. Неправильно бабушка поступила, нехорошо. Да и мне от этого польза небольшая. Да, не дразнили, но смотрели все равно косо. И желание сбежать оттуда только подогревали. Вот я и сбежала.

– Как ты нашла его?

– Я? Я и не искала. Зачем мне? Я же, как любой ребенок, во всех своих бедах винила кого угодно, только не себя. И его винила. Стал преступником, лишил меня отцовской защиты.

– Это ведь правда.

– Да, но не совсем. Думаешь, там он один такой плохой на нарах оказался? Вовсе нет. Компания у него была, человек пять. Трое вроде холостых, а у четвертого семья. Он возвращался, пару месяцев с ними жил, а потом опять попадался на какой-нибудь ерунде, и снова-здорово: детишки плачут, жена на почту бегает да сухарики сушит.

– И что же в этом хорошего?

– А то, что, когда он возвращался на короткий срок, глаза его детей были самыми счастливыми детскими глазами поселка. А у меня таких глаз никогда не было. – Вика тяжело вздохнула. – Отец нашел меня сам, уже здесь, в Москве, хотел быть хоть чем-то полезным, и я позволила ему помогать мне.

– Помогать?

– Да. Все эти годы он возил мне нужные травы. Знания-то он тоже в свое время от бабули получил. Травы – такое дело, Боренька, абы кому не доверишь.

– Он? Это был он? Тот, кого я видел тогда, много лет назад?

– Да.

Вика опустила глаза.

– Но почему ты ничего не сказала? – Борис резко отодвинул ее от себя, негодуя.

– Ты считаешь, это просто сказать: «Дорогой муж, познакомься, это мой папа – зэк». Вот обрадовались бы твои родители! Мало того что не москвичка, мало того что без образования, мало того что с довеском, так еще и папашка у нее нарисовался не из простых…

– Викуль, – Борис снова взял ее за руки и притянул к себе. – Все гораздо проще, чем кажется.

– Может быть. Но тогда мне было не до признаний.

– А теперь?

Борис внимательно посмотрел на Вику, она ответила ему таким же серьезным, пристальным взглядом.

– А теперь я могу сделать еще одно. Отец приезжает насовсем.

– Хорошо.

– Хорошо? Это все, что ты можешь сказать?

– А разве нужно что-то еще? – Он улыбнулся ей так, как улыбаются несмышленому ребенку, который не может понять очевидных вещей.

– Нет, но…

– Все будет хорошо, Викуль! – Борис снова повернулся к выходу и пошел, спокойно, уверенно ведя за собой женщину. – Не сомневаюсь, что смогу понравиться твоему бате.

– Что? Как ты его назвал? – Вика засмеялась.

Ей было неловко, волнительно, страшно и одновременно очень и очень счастливо. Она оборвала смех и, остановившись на секунду, пробормотала, уткнувшись в широкую спину Бориса:

– Как хорошо, что я тебе позвонила!

– Не смею спорить. – Он мягко потянул ее, и они продолжили путь. – Иногда хорошим рецептам не нужны секретные ингредиенты.

Эпилог

– Мам! – трубка вопила радостным Лялькиным голосом. – Я в списках!

Вика, забыв обо всем, вскочила и радостно потрясла в воздухе правой рукой.

– Простите, – тут же извинилась она перед смотревшими на нее во все глаза людьми.

Их можно было понять: не каждый раз, придя на совещание к серьезному человеку, увидишь такое!

– Дочь в институт поступила, – Вика улыбнулась. – Событие.

– Еще бы!

– Здорово!

– Поздравляем.

– Спасибо, спасибо. Но вернемся, как говорится, к нашим баранам. Итак, Центр готов к открытию, мы все замечательно поработали, без вашей помощи я бы не справилась. Конечно, основная благодарность банку – в вашем лице, Константин Олегович, – Вика взглянула на пожилого импозантного мужчину в дорогом костюме, сидевшего напротив, – за то, что не жалеете средств на благотворительность. Также спасибо за освещение проекта в прессе.

Вика кивнула молодой женщине, сидевшей рядом с банковским акционером, и перевела взгляд на последнего участника совещания – мужчину лет сорока.

– Ну и вам, конечно, Валерий Петрович, за то, что не отказались строить отнюдь не пятизвездочный отель.

Директор строительной компании скромно кивнул в ответ.

– А теперь я хотела бы представить вам тех, без кого наша задумка не сможет осуществиться до конца.

Вика встала, прошла через приемную к двери и, выглянув в коридор, пригласила:

– Заходите!

Трое мужчин гуськом прошли в кабинет, Вика по очереди представила каждого:

– Матвей Куницын. Штатный психолог приюта. Я думаю, все понимают, что его миссия – одна из самых важных.

Присутствующие согласно закивали головами.

– У Матвея есть хороший помощник – его младшая дочь. Она еще молода, пока только окончила первый курс мединститута, но мечтает стать наркологом, и думаю, что мы дадим ей шанс поучиться у опытных врачей, которых, естественно, привлечем к работе.

Вика перешла к следующему члену команды.

– Это Лавр Горельский. Возможно, вам знакомо это имя, – она взглянула на банкира, тот слегка наклонил голову. – Лавр Горельский – наше все. Без него у дома была бы только внешняя оболочка, а благодаря Лавру мы имеем то, что имеем: мебель, сантехнику, освещение, самые разные предметы интерьера и, конечно, медикаменты. Лавр Горельский – завхоз, и хозяйство у него будет большое, я уверена. Так что пожелаем ему удачи.

Все сидящие за столом заулыбались.

А Вика неслась дальше на всех парусах.

– Ну, и, наконец – Сергей Иванович Струнов. Будет лечить пациентов народными средствами. Чтобы не было недомолвок, сразу признаюсь: это мой отец. И, конечно, он попал сюда по блату. Но это не умаляет его достоинств как целителя. Поверьте, я знаю, что говорю.

На лице банкира, конечно, был написан скепсис.

– Мне кажется, Константину Олеговичу не стоит злоупотреблять кофе, – старший Струнов многозначительно кивнул на две пустые чашки, которые стояли на столе возле банкира.

Присутствующие притихли, банкир изумленно изогнул бровь, Вика в волнении закусила нижнюю губу.

– Когда у человека шалит давление, с кофе лучше быть поосторожнее. Я бы посоветовал чаще употреблять чеснок, в случае несильных приступов – опускайте ноги в таз с теплой водой, станет легче. Ну а в сезон можете вдоволь употреблять арбузы, они отлично выводят жидкость из организма и помогают умерить гипертонию.

– Убедили, – хмыкнул банкир, а Вика испустила вздох облегчения. Она хлопнула в ладоши и объявила:

– Раз так – к черту кофе, все пьют чай с восхитительными пирожными!

Она снова направилась к двери и, проходя мимо отца, шепнула:

– Как ты догадался?

– У него на правой руке – браслет от давления, такие еще во времена моей молодости носили.

– Шулер.

– А то! – улыбнулся отец.

Вика выглянула за дверь:

– Доставка из «Ла Виньи» была? Да? Чудесно!

Она снова вернулась к своим гостям:

– Господа, нам повезло. Сейчас мы попробуем самые восхитительные пирожные в мире!

И все, конечно, попробовали.

Нет, не попробовали, а умяли за обе щеки, без устали расхваливая повара и интересуясь адресом кафе, где выпекают такую вкуснятину.

– Это не кафе. Это достаточно дорогой и популярный ресторан, – объяснила Вика и, сделав эффектную паузу, добавила: – Но нам повезло вдвойне, потому что шеф-повар этого заведения и, по совместительству, владелец взял на себя заботу о правильном и сбалансированном питании для наших подопечных.

– Шеф-повар дорогого ресторана будет готовить для бездомных? – Голос банкира, конечно, звучал недовольно. – Не слишком ли большие и неоправданные расходы в данном случае?

– Во-первых, хорошая кухня – это один из отличных способов снизить стресс и поднять настроение. Это вам подтвердит любой психолог.

– Подтверждаю, – тут же встрял Матвей.

– А во-вторых, спешу вас успокоить: маэстро согласился участвовать в нашем проекте безвозмездно!

– И это я тоже подтверждаю, – снова кивнул Куницын.

– Что? Совершенно бесплатно? – не поверил банкир.

– Ну, не совсем, – хмыкнул штатный психолог, а его начальница чуть заметно покраснела. Лавр и старший Струнов заулыбались. – Но к вашим деньгам это не имеет ни малейшего отношения.

– Ну, раз так…

Банкир откинулся в кресле с довольной улыбкой и с явным наслаждением проглотил еще один кулинарный шедевр Бориса.

Через полчаса все разошлись.

Матвей отправился за каким-то очередным учебником по психологии, в котором особый упор делался на адаптацию в обществе социально неустроенных людей.

У Лавра перед открытием было забот невпроворот: все еще десять раз проверить, что-то дозаказать, кому-то позвонить, с кем-то связаться, кого-то куда-то послать…

А Струнов-старший пошел к первому, пока негласному постояльцу приюта. В виде исключения, его бывшей жене Нине позволили прибыть сюда задолго до открытия, и хотя хозяйка заведения пока еще не нашла в себе сил переступить порог палаты собственной матери, она медленно, но верно двигалась в этом направлении, ежедневно интересуясь ее состоянием и передавая ей фрукты и добрые пожелания.

А вчера она даже впервые написала записку – так что ждать Нине осталось недолго.

Она дождется.

Вика осталась в своем кабинете одна.

Ей тоже было чем заняться. Главное при запуске благотворительного проекта – не утонуть в бумагах. И она вовсю работала веслами, стараясь разгрести ворох документов. Через полчаса ее работу нарушил стук в дверь. Не дожидаясь ответа, на пороге возник Борис. Он начал говорить еще из коридора:

– Извини, Викуля, не смог вырваться раньше. Нам присудили Мишлен, и было такое всеобщее буйство, что мне было просто неудобно сбежать…

– Борька! – Вика пересекла кабинет и повисла у мужа на шее, чмокая его куда попало. – Я тебя поздравляю! Ты такой молодец!

– Ты тоже умница. Как все прошло?

– Отлично! Все довольны. Твою кандидатуру приняли.

– Удивила!

– Ты гордись, но не слишком. Лялька звонила. Она поступила!

– Ура!!! – Борис закружил Вику по кабинету. – Молодчина она у нас. Надо бы ей подарок купить…

– Пусть ей Лавр покупает. Ему надо налаживать отношения с дочерью. Меня-то она уже простила, а на него еще дуется.

– Ладно, пускай он покупает. – Борис поставил Вику на пол и разжал объятия. – Но матери новоиспеченной студентки я могу сделать подарок?

– Конечно, – Вика позволила себе царственный кивок.

– Вот.

Борис положил на стол конверт с логотипом авиа– компании.

– Сардиния?! – догадалась Вика.

– Да. Через месяц, когда пройдет первая эйфория после открытия.

– Здорово, Борька, спасибо!

– Это еще не все.

– Нет?..

Борис торжественно выудил из кармана еще один конверт.

– После Италии летим в Лондон.

– В Лондон? – Вика была в британской столице не один раз и никогда не испытывала к этому городу особо нежных чувств. Борис это прекрасно знал, так что же его заставило купить билеты туда, а, например, не в Париж или в Венецию? – А почему?

– У тебя там два дела. Во-первых, сходить наконец на Джо Кокера, – очередной конверт появился на столе, – а еще – обратиться в это агентство.

Борис протянул Вике какой-то буклет.

– Что за агентство?

– Они ищут людей, даже если поиски не совсем законны. И главное, находят. Ты должна их найти, понимаешь, Вика?

Борис говорил нервно, напряженно, стараясь всеми силами души убедить наконец Вику в своей правоте.

– Обещай, что найдешь. Это важно! Знаешь, как говорят: «Ищите, и обрящете».

– Я знаю, Борь, – тихо ответила Вика.

– Знаешь? Хорошо. Ты сделаешь?

Она молчала совсем недолго, а потом прошептала:

– Сделаю.

– Я уверен, ты не пожалеешь. Ты сама почувствуешь, как тебе станет легче. Ну, мы договорились, Викуль, да? Всё, я побежал сейчас к народу, а то меня там ждут с мишленовским фейерверком!..

Он поцеловал ее и исчез за дверью кабинета.

Вика долго стояла посреди комнаты.

Она не знала, радоваться ей или огорчаться, плакать или смеяться. Точно знала она только одно: ни в какое британское агентство она никогда не пойдет. Она вернулась к своему столу, села в кресло, открыла ключом нижний ящик и достала толстый конверт.

– Дурачок ты, Борька, – задумчиво и ласково сказала она. – Во всем правый дурачок.

И высыпала на стол содержимое конверта.

Она делала это уже не в первый раз. На Вику с фотографий смотрели близнецы. Вот они еще маленькие, в первый раз идут в школу. Вот – уже побольше – едят с родителями мороженое в парижском Диснейленде. А вот – уже подростками резвятся в море. Это – школьный выпускной. Танюшка – настоящая красавица! Такая же узкокостная, как Вика, но повыше ростом. И лицо такое открытое, чистое, одухотворенное… Фотография дышит молодостью и красотой так, что девушкой невозможно не любоваться! Ванюшка тоже очень симпатичный. Такой, каким и положено быть юноше. Лицо спокойное, уверенное, взгляд прямой, глаза добрые, улыбка естественная и немного снисходительная. Сразу видно, что все ему по плечу в этой жизни. А на следующей карточке близнецы – уже студенты. Конечно, одного университета. Разве они могут расстаться? Поехали в Саламанку. Отличный выбор. Один из старейших университетов Европы, да и образование там на уровне. Тониа мечтает стать востребованным искусствоведом. Джованни хочет заниматься правом. Они получат образование и вернутся в Италию. Искусство там уж точно на уровне, с юридическими правами, возможно, похуже. Но уж как есть. Пусть пробуют, пусть пытаются. А понадобится – Вика всегда поможет. Не зря же она обзаводилась связями по всей Италии.

А что до личной встречи…

Никогда не говори «никогда».

Вика собрала снимки в конверт, который за столько лет изрядно потолстел и истрепался, и убрала его назад в ящик. Видел бы Матвей этот конверт, сразу перестал бы приставать к ней с дурацкими расспросами. Он, правда, и не особо старается. Понял уже, что она – крепкий орешек.

Вика усмехнулась и, прежде чем снова углубиться в документы своего нового детища, успела подумать: «Как будто у нас нет контор, готовых выяснить для тебя все, что угодно. Неужели ты думал, я смогу жить в неведении? Ты знал, что я не смогу. Ты был прав. Эх, Борька, Борька, так ты меня еще и не узнал до конца! Но ничего. Все у нас впереди».

Вика механически перелистывала бумаги. Она улыбалась.

Стук в дверь заставил ее отвлечься.

– Извините, – нерешительно проговорил молодой человек в смешных очках и бейсбольной кепке. – Я по объявлению о волонтерах. Мне сюда?

– Не совсем.

Вика вышла в коридор и показала ему дорогу:

– В конце коридора направо, а там третья дверь слева. Если Матвея Александровича еще нет, подождите у кабинета.

– Спасибо. – Юноша почти бегом бросился в указанном направлении, на ходу срывая с головы кепку.

Вика посмотрела на свой стол, на углу которого валялись три оставленных Борисом конверта.

– Эй, – прокричала она вдогонку молодому человеку, – you can leave your hat on!

Примечания

1

Намек на известного британского повара Джейми Оливера.

Content

Лариса Райт
История странной любви

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Примечания