Жаклин Уилсон

Девчонки и слезы

Jacqueline Wilson

Girls in tears

Text copyright © Jacqueline Wilson, 2002

Illustrations copyright © Nick Sharratt, 2002

This edition published by arrangement with David Higham Associates Ltd. and Synopsis Literary Agency

Соколинская А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Хорошо иметь подругу. А еще лучше – сразу двух. И чтоб обе – самые близкие. Элли, Магда и Надин учатся в девятом классе. Эту великолепную троицу я придумала всего за полчаса! Я гостила у своей дочери Эммы, и она терпеливо обучала меня пользоваться ее компьютером. У меня нелады с техникой, и я очень медленно усваиваю новые вещи. Из-за непривычного расположения букв на клавиатуре я без конца делала ляпы, и это изрядно расстраивало и даже раздражало.

В конце концов я решила немного развеяться и сочинить какую-нибудь историю про подростков. Я напечатала заголовок – «Три девчонки». Пусть первую девочку зовут Элли, подумала я и напечатала «Элли». Она будет рассказчицей. Элли – веселая, с богатой фантазией и способностями к рисованию. Она совсем не красавица с умопомрачительной фигурой, а самый заурядный подросток и слегка обеспокоена своей полнотой. Я наградила свою героиню маленькими круглыми очками, копной непослушных кудрявых волос – и осталась очень довольна собой.

У Элли, конечно же, должна быть подруга – странноватая девочка-гот. Пальцы словно сами настучали имя «Надин». Пусть она увлекается альтернативной музыкой и одевается во все черное. Надин более отчаянная, чем Элли. Она из тех девчонок, которые могут целый день жевать шоколадные батончики и при этом оставаться тонкой, как тростинка.

Третью девочку – блондинку и хохотушку – я назвала Магдой. Магда помешана на мальчишках, слегка избалованна, но при всем при этом верная подруга.

Вот так. К тому времени как я закончила первую страницу, у меня уже были три героини, я освоила новую клавиатуру и была готова начать повествование.

Об Элли, Магде и Надин вышло четыре книги. «Девчонки и слезы» – четвертая книга из этой серии. Элли, Магда и Надин попадают в истории, которые заканчиваются для каждой из них довольно плачевно. А в какой-то момент они серьезно ссорятся – помирятся ли они снова?

Жаклин Уилсон

1

Девчонки плачут от счастья

В жизни не догадаетесь, что со мною происходит! Я счастлива до беспредела. Хочется смеяться, петь, кричать, и даже тянет всплакнуть. И не терпится поделиться своей радостью с Магдой и Надин.

Я спускаюсь к завтраку, маленькими глотками прихлебываю кофе и грызу гренок, при этом руку аккуратно пристраиваю рядом с тарелкой – пусть все видят!

Жду, когда кто-нибудь обратит на нее внимание. Блаженно улыбаюсь папе и Анне, моей мачехе. Даже посылаю улыбку братцу Цыпе, хотя у него простуда и из носа текут противные зеленые сопли.

– Элли, ты чего скалишь зубы? – гнусавит Цыпа, не переставая жевать гренок с толстым слоем клубничного джема. У нас нет масла, и Анна выдала ему двойную порцию джема. – Хватит на меня пялиться.

– Больно ты мне нужен, Соплюшкин. Можно подумать, на тебя приятно смотреть.

– Ну и не смотри. Я и не собираюсь никому нравиться. – Цыпа так громко шмыгает носом, что мы все морщимся.

– Сынок, дай спокойно позавтракать, – папа легонько шлепает Цыпу газетой «Гардиан».

– Возьми платок, Цыпа, – бросает Анна, не отрываясь от блокнота, в котором она чертит выкройку очередного свитера.

Ладно, может, я чересчур многого хочу от папы и Цыпы, но ведь у Анны глаз наметанный.

– Платки кончились, – победоносно заявляет Цыпа, выдувая из ноздрей пузыри.

– Ой, точно. Вчера не удалось зайти в «Уэйтроуз», – говорит Анна. – Тогда оторви кусок туалетной бумаги.

– Где я ее возьму? – Цыпа вертит головой, точно к нам на кухню вот-вот должны ворваться щенки, как в рекламе, и приволочь рулоны туалетной бумаги. – Мам, ты чего рисуешь? Кролика? Дай посмотреть.

Он тянет к себе лист. Анна не выпускает его из рук. В итоге бумага рвется пополам.

– О боже, Цыпа, я мучилась с этими кроликами с шести утра! Пойди в туалет, возьми бумагу и немедленно высморкайся! Я уже от тебя устала, слышишь?

Цыпа вздрагивает и обиженно сопит. Он выбирается из-за стола и трусливо пятится вон из кухни, в руке – половинка листа бумаги. Он виновато бросает добычу на пол и кидается к дверям, губы у него дрожат. В следующий миг из холла доносится громкий рев.

– Анна, он плачет, – говорит папа.

– Слышу. – Анна берет новый лист бумаги и опять принимается за эскиз.

– Какая муха тебя укусила? Он всего-навсего хотел посмотреть. – Папа складывает газету и встает, на лице его написана мука. – Пойду успокою беднягу.

– Давай, – говорит Анна сквозь зубы. – Он ведь и твой сын тоже, хотя когда он ночью пять раз просыпался из-за заложенного носа, ты, насколько мне помнится, спал как сурок.

– Неудивительно, что у него забит нос, раз ребенок не может высморкаться. Почему, скажи на милость, в доме нет ни носовых платков, ни масла? Я, признаться, полагал, что это предметы первой необходимости.

– Кто бы спорил. – Анна продолжает рисовать, но рука у нее чуть дрожит. – Они появляются словно по волшебству, потому что один из нас каждую неделю таскается в супермаркет.

Это просто невыносимо. Еще немного, и от моего приподнятого настроения не останется и следа. Пальцы на магической руке сжимаются в кулак. Что такое творится с папой, Анной и Цыпой? Почему они никак не уймутся? Неужели папе так трудно пойти Анне навстречу и раз в неделю ходить за продуктами? Неужели Анне так трудно придержать язык? Неужели Цыпе так трудно высморкаться? Почему вместо всех этих элементарных вещей они устраивают дурацкую сцену: папа кричит, Анна вот-вот заплачет, Цыпа орет, будто его режут?

Это я подросток. Это мне положено вопить дурным голосом и истерически хохотать. Но только взгляните на меня. Я Элли Брызжущая Весельем, а все потому, потому, потому, потому…

Я вытягиваю руку и демонстративно растопыриваю пальцы. Анна поднимает голову. Смотрит на меня. Бросает мимолетный взгляд на мою руку. Но ее голубые глаза остаются пустыми. Она ничего не видит вокруг себя, кроме своих дурацких кроликов.

Я подхватываю рюкзак. Прощаюсь с Анной и папой. Они меня едва замечают. Я отыскиваю поникшего Цыпу в ванной на первом этаже и обнимаю его. И совершенно напрасно. Цыпа тыкается мокрым носом в мой школьный пиджак, и на нем остается зеленая слизь. Затем братишка поднимает на меня глаза.

– Элли, ты чего такая добренькая? – спрашивает он подозрительно.

В нашей семье корчить из себя госпожу Добродушие и Ласку – пустая трата времени. С таким же успехом можно вредничать и ныть.

– Хорошо, когда я вернусь, я буду злой как фурия, – шиплю я, скаля зубы и изображая руками, будто кого-то душу.

Цыпа нервно хихикает – видно, он не уверен, шучу я или говорю серьезно. Я протягиваю руку, чтобы взъерошить ему волосы, но он уклоняется. Тогда я улыбаюсь и пулей вылетаю на улицу – у меня нет ни малейшего желания слушать, как Анна с папой ссорятся на кухне.

Папа и Анна ведут себя так, будто терпеть друг друга не могут. Даже жутковато становится. Странно: ведь когда папа только женился на Анне, я ее на дух не переносила. Отдала бы все на свете, лишь бы они разошлись. Я считала ее исчадием ада. Но тогда я была совсем маленькой. Многого не понимала. Мне казалось, что Анна пытается занять мамино место, и за это я ее ненавидела.

Мама умерла, когда я была совсем крохой. Но я до сих пор каждый день о ней вспоминаю. Не то чтобы постоянно, в основном когда на душе муторно. Я люблю мысленно с ней общаться – мне кажется, она мне отвечает. Естественно, я прекрасно понимаю, что сама придумываю эти беседы. Но все-таки на сердце становится легче.

Раньше я думала, что ходить с Анной по магазинам или смотреть по телику «Друзей», прикорнув рядом на диване, – подло и гадко по отношению к маме. От этого я чувствовала себя очень скверно и срывала раздражение на Анне – хотелось ей тоже подпортить настроение. Но сейчас вижу, насколько была глупа. Можно ведь хорошо относиться к Анне и любить свою мамочку. Все проще простого.

В конце концов, у меня есть две лучшие подруги, и я не извожу себя вопросами, кого люблю больше: Магду или Надин. Я люблю их обеих, а они обожают меня – скорее бы им показать, что у меня есть!

Я бегу на автобус – хочется попасть в школу пораньше. Сворачиваю за угол, крутя рюкзаком, и налетаю прямо на блондина, в которого когда-то втюрилась с первого взгляда. Парня Моей Мечты – правда, оказалось, он голубой. Впрочем, и не будь этого, – зачем такому писаному красавцу намного старше меня бочкообразная очкастая девятиклашка с кудлатой головой, которая каждые десять минут краснеет, точно ее мажут румянами?

Ну вот, опять вспыхиваю.

– Привет. Снова спешишь? – ухмыляется он.

– Ой, извини. Стукнула тебя рюкзаком по коленке?

– Вроде того. Но я тебя прощаю. В школу, что ли, не терпится?

От удивления брови у меня ползут наверх. Корчу гримасу:

– Учеба – не моя стихия, примерной ученицей меня точно не назовешь. Просто хочется поскорее увидеться с подругами.

– Завидую я девчонкам – у них всегда есть что обсудить. У парней тоже бывают приятели, но между ними нет настоящей близости. Ну пока, еще увидимся.

– Пока. Постараюсь в следующий раз в тебя не врезаться.

Оставшуюся часть пути я иду пританцовывая и раскачивая рюкзаком. Неужели мы подружимся? Какой же он симпатичный! Несколько месяцев назад я была бы уже на седьмом небе от счастья – парила бы выше звезд, выделывала пируэты среди планет и носилась мимо солнца. Сейчас мне, конечно, приятно, но не более того. Парень как парень. Знаю, у него есть друг – ну и что, у меня тоже есть.

Рассел мне дороже самого распрекрасного принца. Точнее, он и есть распрекрасный принц. Вот так. Я в нем просто души не чаю. А он во мне. Вчера вечером я в этом убедилась. И мне не терпится похвастаться Магде и Надин!

Я мчусь со всех ног, вскакиваю в автобус, приезжаю в школу, а подруг еще нет. Впервые за два с половиной года я пришла раньше их. Определенно, сегодня не совсем обычный день.

Ну же, Магда и Надин! Куда вы запропастились? В классе уже сидят несколько зубрил вроде Анны. Интересно, каково это – быть круглой отличницей и звездой класса? Правда, по рисованию я легко заткну ее за пояс, а все прочее меня мало беспокоит.

Обожаю рисование. Мой папа преподает в художественном училище. Говорят, я пошла в него. Но мне хочется думать, что я пошла в маму. У нее тоже был художественный талант. У меня сохранилась потрясающая книжка с картинками, которую она для меня нарисовала, когда я была маленькой. Это чудесные истории про мышку по имени Мертл. У нее большие фиолетовые уши, маленькая сиреневая мордочка с острым розовым носиком и голубые усики – в тон ярко-синему хвосту.

При мысли о Мертл у меня щемит сердце. Может, нарисовать продолжение маминой сказки? Мне нравится придумывать мультяшных персонажей. Мое любимое творение – слоник Элли, и он чем-то похож на меня, а я уж точно не мышонок по габаритам. Своими пропорциями смахиваю на толстокожего бегемота, впрочем я решила не комплексовать по этому поводу.

В прошлой четверти я сидела на дурацкой диете и чуть не довела всех до ручки. Сходила с ума, если съедала чуть больше ложки творога и листика салата. Бананы я не ем даже сейчас, ведь в каждом из них – семьдесят пять калорий.

Ну наконец-то! В класс вплывает Надин, темные глаза сияют, длинные черные волосы обрамляют белое как мел лицо. Надин удается выглядеть как королева готов даже в школьном свитере и юбке. Правда, сегодня не скажешь, что в ее лице нет ни кровинки. На щеках алые пятна. Это единственный признак того, что Надин не на шутку взволнована. Она изо всех сил старается сохранить маску невозмутимости, но в глазах пляшут колдовские огоньки.

Я машу ей. Но она глядит куда-то мимо меня. В знак приветствия только шевелит пальцами с черными перламутровыми ногтями.

– Слушай, Элли, в жизни не догадаешься, о чем я сейчас тебе расскажу!

Она так тарахтит, что я не могу ввернуть даже словечко, не то чтобы поделиться своей потрясающей новостью.

2

Девчонки плачут, когда подруги говорят обидные вещи

Так себя вести вполне в стиле Надин! Я ее нежно люблю, хотя ей всегда хотелось меня перещеголять. Когда мы были совсем крохами, я не могла нарадоваться своей первой в жизни Барби, самой обычной, без всяких выкрутасов, а Надин получила в подарок коллекционную Барби – Королеву Ночи, с длинными волосами и в красивом темно-синем платье до пола. Куклу полагалось хранить в прозрачной пластиковой коробке, но Надин ее достала, расчесала ее пышные волосы и заставила летать. Синие юбки развевались, когда Королева Ночи колдовала и наводила чары. Моя плебейская Барби не шла с ней ни в какое сравнение. И та отказалась с ней дружить. Сказала, что она глупая, примитивная, не способна сотворить ни единого волшебства и годится разве что в служанки. Так что пришлось моей Барби быть у Королевы Ночи на побегушках и выполнять всю черную работу. Такое положение вещей ее мало устраивало – и меня тоже.

Затем мама Надин обнаружила, что волосы Королевы Ночи все в колтунах, а на юбке дыра – слишком уж энергично она занималась магией. Королеву Ночи конфисковали и заключили в пластиковые хоромы, а Надин на две недели было строго-настрого запрещено с ней играть. Но запрет мало смутил Надин. Она высунулась из окна своей комнаты и стала вопить так, что прохожие останавливались от испуга:

– Помогите! Мама меня заперла и выбросила ключ!

Когда мне исполнилось десять, мне впервые позволили пойти на школьную дискотеку в туфлях на высоких каблуках – Надин заявилась в остроносых сапожках на шпильках. Во время танцев она трижды шлепнулась, но все равно выглядела что надо.

Потом мы перешли в среднюю школу, и стало еще хуже. Надин постоянно меня обгоняла – первые месячные, первый поцелуй, первый бойфренд. Лиам полнейший придурок, но внешне он довольно смазливый, а кроме того, ему восемнадцать. Они расстались, потому что Надин узнала про него кучу гадостей, – и все-таки она вспоминает о нем с грустью. Вернее, вспоминала до сегодняшнего дня.

– Элли, я познакомилась со сногсшибательным парнем! Он очень классный, можно сказать, мой идеал и само совершенство. Кажется, будто я сама его выдумала.

Надин приподнимает одну бровь. У нее это здорово получается. Легкий намек на то, что некоторые придумывают себе бойфрендов и настолько вживаются в свои фантазии, что городят ложь за ложью. Некоторые – вроде меня. Я поддалась соблазну, когда Надин объявила, что встречается с Лиамом. Магде, моей второй лучшей подруге, вообще ничего не стоит закадрить любого мальчишку, на которого она положит глаз. Я чувствовала себя настолько выброшенной из жизни, что наплела им про Дэна, парня, с которым познакомилась во время каникул в Уэльсе и который успел меня изрядно достать. Превратила его в писаного красавца и супермена. Начала врать, и меня понесло. Здорово, что больше не нужно сочинять небылицы. Придумывать байки про Рассела. Тем более теперь… Я смотрю на руку. Широко растопыриваю пальцы.

– Элли, ты меня слушаешь? – спрашивает Надин. – И кстати, зачем ты нацепила это пошлое малышовое колечко?

Голова у меня дергается, точно она влепила мне пощечину. Я отшатываюсь, не веря собственным ушам. Как только у нее повернулся язык! А еще подруга называется. Взять и плюнуть мне в душу. Я смотрю на Надин до тех пор, пока белое лицо и длинные черные волосы не превращаются в пятно.

– Элли, что с тобой? Ты плачешь?

– Ничего я не плачу, – огрызаюсь я. По щекам у меня катятся слезы.

– Элли, я тебя обидела? – Надин обнимает меня за плечи.

Я пытаюсь вырваться, но безуспешно.

– Ну же, Элли, скажи. Я правда не понимаю – ты ведешь себя так, будто я сделала что-то ужасное. Ну, подколола тебя из-за кольца. Подумаешь.

– Ты сказала, оно пошлое, – жалобно бормочу я.

– Но оно действительно пошлое. У нас Наташа носила такое, и у нее весь палец позеленел. Я ей сказала, что у нее гангрена и что ей надо немедленно отрезать палец, иначе сгниет вся рука. Наташа сделала вид, что испугалась, заревела и нажаловалась маме. Но она притворялась, это были не настоящие слезы, не то что у тебя. – Надин протягивает руку и аккуратно вытирает мне глаза.

– У Наташи такое же кольцо? Серебряное, с сердечками?

– Это не настоящее серебро, глупышка. Ты ведь не покупала это колечко, верно? Его прикрепили к обложке нового детского журнала «Влюбленные сердца».

– Да, не покупала, – шепчу я. – Мне его подарил Рассел.

А ведь все было так романтично. Вчера вечером Рассел пришел ко мне домой. Из-за дурацких уроков мы не встречаемся по четвергам – только по пятницам и субботам. К тому же Расселу приходится вставать каждое утро ни свет ни заря, поскольку он разносит газеты.

Газеты… Ах, вот оно что. Он никуда не ходил, не выбирал кольцо специально для меня. Он увидел его в киоске, когда забирал свою порцию газет, и отодрал от журнала комиксов.

– Рассел преподнес тебе бесплатный подарок от «Влюбленных сердец»? – удивляется Надин. Больше она не произносит ни слова. В этом нет надобности.

Ее тон мне неприятен. Ей никогда не нравился Рассел. Может, она чуть-чуть ревнует? Надин постоянно находит себе придурков, которые относятся к ней как к грязи. Рассел добрый, талантливый, умный. Он воспринимает меня как личность, как близкого друга. Он ни разу не пытался зайти в наших отношениях слишком далеко. Надин часто называла его размазней и намекала, что он не способен по уши влюбиться. Ничего подобного. Рассел бывает очень страстным. Вчера вечером, когда мы сидели у меня в комнате, я едва от него отбилась.

Рассел сказал Анне, что принес пастель для проекта по ИЗО. Он и вправду ее принес, и мы прошмыгнули ко мне наверх. Анна была слишком занята и ничего не заметила – она сражалась с Цыпой, стряпала ужин и одновременно колдовала над новой коллекцией свитеров с кроликами.

Мы с Расселом робко сидели на краешке кровати. Он показал, как пользоваться пастелью, хотя на самом деле я рисую такими мелками чуть ли не с семи лет. Потом сделал несколько набросков моего натюрморта с овощами: ярко-красные перцы, желтые початки кукурузы, а для контраста – фиолетовые баклажаны. Получилось очень живописно, но мне хотелось разложить овощи так, чтобы вышел портрет. Из крошечных молодых картофелин можно сделать лицо, из ярко-красных чилийских перчиков – губы, из гороха в стручках – глаза, а из крошечных морковок – волосы.

Я гордилась своей задумкой, но Рассел разнес мою идею в пух и прах. Сказал, что за несколько веков до меня такой натюрморт уже нарисовал какой-то итальянский художник. Может, не стоит ничего придумывать, а просто рисовать обычные натюрморты? Тем более что у Анны нет ни перцев, ни горошка. Единственное, что отыскалось в доме, это несколько крупных картофелин, пожелтевший кочан цветной капусты, завалявшийся в холодильнике, и здоровенная упаковка замороженного горошка. Сомневаюсь, что старый мастер вдохновился бы этим жалким набором.

Рассел стал излагать свой взгляд на построение композиции, и я не сумела подавить в себе раздражение. При этом всеми клеточками я ощущала его теплое тело рядом с собой. Мне нравился его сосредоточенный взгляд, морщинка на лбу, два верхних зуба над полной нижней губой, бархатная кожа… Не удержавшись, я погладила его по щеке, а он повернулся и поцеловал меня. Альбом свалился на пол, пастель покатилась по ковру, но нам было все равно.

Скоро нам стало неудобно сидеть прямо. Как-то само собой получилось, что мы откинулись на подушку и оказались в объятиях друг друга. Формально мы не были вместе в постели, но уж точно лежали на кровати. Было немного чудно, что вокруг царит девчачий беспорядок, за нами на подушке сидит развалившись мой старенький плюшевый мишка. Я закрыла глаза и сосредоточилась на Расселе.

Правда, уши оставались открытыми. Хлопнула входная дверь – наконец-то папа дома, он явно припозднился. Что-то крикнула Анна, и Цыпа заверещал как резаный – не самый романтичный звуковой фон. Затем раздались звуки шагов – это Цыпа неуклюже взбирался по лестнице. Шлеп, шлеп, шлеп. Мы отстранились друг от друга – испугались, что сейчас он ворвется в дверь.

Слава богу, пронесло, а вот папа вполне на это способен, если узнает, что я тут сижу наедине с Расселом.

– Извини! С моим семейством нам не будет покоя. – Я провожу рукой по непокорным кудрям.

– Ничего страшного, я все понимаю. – Рассел играет моими волосами. Берет локон, распрямляет его, а потом отпускает, чтобы он снова завился.

– Не волосы, а кошмар, – жалуюсь я.

– А мне нравятся, – признается Рассел. – Я люблю тебя, Элли. – Он глядит на меня, на лице его играет улыбка. – Ой, чуть не забыл! У меня для тебя подарок.

Он шарит в кармане и вынимает оттуда небольшой круглый сверток в розовой бумаге. Я сразу же подумала про кольцо. А потом усомнилась. Нет, не глупи, Элли, кольцо – это чересчур восхитительно и романтично, а ты встречаешься с Расселом не так уж давно, тем более что сегодня не день твоего рождения и даже не Рождество. Наверное, это какой-то милый пустячок – шоколадка в форме сердечка, значок с надписью «Я тебя люблю» или талисман в виде медвежонка. Но я попала пальцем в небо. В свертке действительно лежало кольцо, красивое, изящное серебряное кольцо с сердечком.

– Ах, Рассел! – только и смогла я произнести, поскольку слова застряли в горле.

– Надень.

На какой палец примерить кольцо? Оно выглядит таким малюсеньким – может, на мизинец? И потом, если даже оно налезет на безымянный, Рассел может подумать, что я воспринимаю все чересчур серьезно и веду себя так, будто мы с ним обручились.

– Сам его мне надень, – предлагаю я.

Рассел потянулся ко мне и надел кольцо прямо на безымянный палец.

Я растаяла. И поклялась никогда не снимать кольцо. Но теперь, сдвинув его поближе к суставу, вижу, что кожа под ним стала грязно-зеленой.

– Ой, мамочки, придется тебе тоже отрезать палец, – шутит Надин, голос у нее мягкий и вкрадчивый.

– Ладно, плевать, пусть оно ничего не стоит. Все равно это колечко мне дороже всего на свете, потому что это подарок Рассела, – произношу я твердо.

И это действительно так – но куда приятнее было бы, если бы Рассел взял свои сбережения, отправился в ювелирный магазин и выбрал кольцо – специально для меня. Но если он отодрал его от обложки детского комикса – это совсем другое дело.

– Ну и отлично, – говорит Надин. – Ладно, давай я тебе дальше расскажу про этого парня. А вот и Магда. Значит, я расскажу вам обеим…

Но тут Надин запинается, и мы обе изумленно смотрим на Магду.

Глаза у нее покраснели и почти приблизились к цвету волос. По щекам градом катятся слезы.

3

Девчонки плачут, когда умирают их домашние животные

Магда никогда не плачет. Это у меня вечно глаза на мокром месте. И не только когда мне грустно. Я часто пускаю слезу, когда смотрю видео. Могу всплакнуть даже над мультиком. Только подумаю, как слониха Джамбо и слоненок Дамбо в отчаянии переплетают хоботы, и глаза у меня начинает щипать.

Еще я плачу от испуга. Помню, в начальной школе рыдала навзрыд, когда на меня кричала учительница. Теперь стараюсь по пустякам не распускать нюни, но до сих пор не переношу, когда на меня орут.

Я ужасно сентиментальная, и меня до слез умиляет всякая трогательная чепуха: котята, младенцы или мальчики, солирующие в хоре. Надин подсмеивается над моей дуростью. Сама она на дух не переносит пушистиков. Но под настроение тоже не прочь пореветь. После разрыва с Лиамом она рыдала часами. Заводила песни о несчастной любви, лежала на кровати в своей черной комнате, и из глаз у нее били фонтаны слез.

Но Магда всегда была живой и жизнерадостной. Она вообще не из породы нытиков. Во всяком случае, она не допустит, чтобы потекла тушь. Магда красится каждый день, даже в школу (хотя нам это и не разрешается). Она из тех девчонок, которые не перестанут прихорашиваться, даже если объявят пожарную тревогу, завоют сирены, а двери будут лизать языки пламени.

Но сегодня на лице Магды нет ни грамма косметики и, похоже, она даже не расчесала свои малиновые кудри.

Я мигом забываю про Рассела и кольцо.

Надин забывает о своем супермене.

Мы бросаемся к Магде. Я обнимаю ее за талию. Надин нежно гладит по спине:

– Что с тобой, Магда?

– Ну же, Магда, не молчи.

– Я ее убила! – рыдает Магда. Она кладет взъерошенную голову мне на плечо и всхлипывает.

Мы с Надин разеваем рты и странно переглядываемся.

– Кого ты убила, Магда? – лепечет Надин.

Надин постоянно грозится кого-то убить. Главным образом, своих сородичей. Чаще всего потенциальной жертвой становится младшая сестра Наташа, но когда Надин овладевает настроение серийного убийцы, она бормочет угрозы в адрес мамы, папы, бабушки и даже тетушек. А вот Магда никогда не отличалась склонностью к убийствам.

– Помадочка, миленькая! – завывает Магда.

Помадка? Мне рисуется безумная картина: Магда молотком лупит по коробке со сливочной помадкой… и вдруг до меня доходит. Помадка – это хомячиха. Точнее, бывшая хомячиха. В начале девятого класса Магда встречалась с парнем по имени Грег. И этот Грег разводил хомяков и других грызунов: мышей, белых крыс, тушканчиков – словом, зверьков с дергающимися носиками и усиками. По словам Магды, комната у него походила на город Хамельн до прихода Крысолова[1]. Когда у Греговой любимой хомячихи Голубушки появилось потомство, он предложил Магде взять одного хомячка. Это и была Помадка. Несколько дней Магда не могла надышаться на свою новую пушистую подружку. Все уши мне с Надин прожужжала про то, что Помадка ест, как умывается и где спит.

А Помадка любила поспать. Магда не подозревала, что хомяки бодрствуют в основном по ночам. Она ожидала, что Помадка будет тихонько сидеть, поджав хвост (понятное дело, это было за пределами ее возможностей), и осваивать всякие трюки. Магда надеялась, что Помадка обучится по команде делать стойку, давать лапу и чистить усики. Но на попытки ее дрессировать хомячиха обращала ноль внимания. Она удирала в свой туннель из рулонов туалетной бумаги и пряталась в глубине, отказываясь вылезать.

Довольно скоро Магда охладела к своей питомице. Разуверилась в способностях Помадки и оставила попытки сделать из нее звезду арены. Рассказы о зверьке прекратились, и у меня полностью вылетело из головы, что у нее вообще есть хомяк.

– Короче, – продолжила Магда, – в автобусе я подсела к Грегу, и он опять стал со мной заигрывать. Я подумала: может, закрутить с ним по-новому? То есть он, конечно, отстойный…

– А то. – Надин закатывает подведенные карандашом глаза (она тоже не признает школьного запрета на косметику).

– Да, но в данную минуту мне не из кого особенно выбирать. – Магда хлюпает носом.

– А у меня совсем наоборот! – восклицает Надин. – Слушай, Мэг, я только что рассказывала Элли, что познакомилась с потрясным парнем. Ну, не то чтобы познакомилась…

Магда так громко всхлипывает, что заглушает Надин.

– Грег спросил, как поживает Помадка. Я ответила, что она почти ничего не делает. Грег был в ужасе. Объяснил, что я дурно ухаживаю за бедной маленькой Помадкой, абсолютно не понимаю ее потребностей, и я почувствовала себя ужасной гадиной. Я держала хомячиху в одиночестве в клетке, лишая любви. Да и клетка у нее не бог весть что. Сейчас продаются многоярусные суперклетки – с горками, туннелями и всякими прибамбасами – настоящий Олтон-Тауэрс[2] для хомяков, а Помадкина клетка – самая обычная, без ничего, и она в ней сидела месяцами одна-одинешенька. Только вообразите, что бы мы чувствовали на ее месте! Грег предложил приобщить Помадку к светской жизни. Притащил мальчика-хомячка, миленького такого скромнягу. Хомяк-мачо мог напугать Помадку, ведь она еще ни с кем никогда не встречалась. Сказал, что если они поладят, то смогут жить вместе и у Помадки появятся детки. Но все пошло наперекосяк… Мы решили познакомить их на нейтральной территории и выпустили Помадку из клетки, я опустилась на пол, а Грег вынул из кармана своего хомяка и… и…

– Он невзлюбил Помадку с первого взгляда и набросился на нее, как дикий зверь? – нетерпеливо подсказывает Надин.

– Да нет, они друг другу понравились. Носики у них задергались. Казалось, над ними витает хомяк-купидон и посылает в их мохнатые грудки любовные стрелы. Это было так трогательно! Мы с Грегом стояли на коленях и наблюдали за ними, как гордые родители. Воздух точно пропитался любовью, и это оказалось заразно. В общем, если честно, я взяла Грега за руку, но чисто по-дружески. А он меня поцеловал. Кстати, он стал целоваться намного лучше. Нежнее. Раньше он присасывался к губам как пылесос…

Мы захихикали – и Магда вместе с нами, хотя в глазах у нее по-прежнему стояли слезы.

– А что потом? – поинтересовалась Надин. – Вы до такой степени увлеклись, что легли на пол и раздавили беднягу Помадку и ее мохнатого дружка в лепешку?

– Вечно ты все опошляешь, Надин, – сердится Магда. – Но то, что случилось, не многим лучше. В общем, как я уже говорила, у нас с Грегом слегка снесло крышу…

– Но ведь не окончательно? – не выдерживаю я.

Надин перестает ерзать и пристально смотрит на Магду:

– У вас это было, Мэг?

– Вы что – идиотки? Да не было у нас ничего. Думаете, я совсем полоумная? Грег, конечно, здорово целуется, но он ведь сопливый школьник. Нет, в первый раз все должно быть по-особому, красиво и романтично, и с парнем, который меня по-настоящему любит…

Я задумываюсь над ее словами.

– Со взрослым и ответственным человеком, – добавляет Магда.

Я со вздохом киваю.

Однако мы отклонились от темы. И мы опять возвращаемся к роману между двумя юными безответственными грызунами – по всей очевидности, весьма скоротечному.

– В конце концов я отпихнула Грега и стала смотреть, как там моя Помадка, но она как сквозь землю провалилась. Хомяк Грега оставался на месте, и вид у него был подозрительно довольный, будто он дал волю лапам и теперь хочет домой к приятелям похвастаться успехами. А Помадка как в воду канула.

Мы с Грегом ползали на четвереньках по всей комнате и звали ее. Грег даже ухитрился подлезть под кровать и извлечь оттуда пару розовых трусиков, которые я потеряла вечность назад. Было ужасно неловко. Но Помадки и след простыл. И тут я заметила, что дверь в комнату слегка приоткрыта – и сердце у меня екнуло.

Грег сунул своего хомяка в карман, и мы отправились искать Помадку – сначала в коридоре, потом в маминой и папиной спальне и наконец в комнатах братьев. Не самое приятное занятие – у них там мусора по колено и жутко воняет. Затем мы вскарабкались на самый верх лестницы, я поглядела вниз и…

– Только не это! – воскликнула я.

– Именно, – всхлипнула Магда. – На нижней ступеньке лежал маленький пушистый комок.

– Может, Помадка решила, что она лемминг, и бросилась в пропасть? – вступает Надин.

– Да помолчи ты, – бросаю я.

– Не думаю, что она хотела покончить с собой. Просто не смотрела под ноги. Бежала по лестничной площадке, огорошенная первым свиданием, и гадала, позовет ли он ее опять или их связь была случайной. Вдруг ковер кончился, и она кубарем покатилась вниз, вниз, вниз. Все-таки я надеялась на чудо – что она выживет, но когда взяла Помадку в руки, голова у нее болталась точно на ниточке и было ясно, что она сломала себе шею.

– Во всяком случае, она не мучилась, – говорю я.

– А что ты сделала с ее телом? – интересуется Надин.

– Надин! – возмущаюсь я. Знаю, она гот, но порой ее просто заносит.

– Я положила ее в лучшую коробку из-под обуви «Пье-а-тер», – торжественно произносит Магда. – И сегодня собираюсь похоронить в саду.

– Отлично! Значит, после школы у нас будут похороны, – вступает Надин. – Мы все наденем черное, я сочиню хомячий реквием, ты прочтешь в память о Помадке стихи, и мы разрисуем обувную коробку так, чтобы она походила на гроб. А ты, Элли, сделаешь Помадкин портрет, закатаем его в целлофан и прикрепим к могильному камню.

Магде идея приходится по душе.

– Еще можно приготовить еду для поминок. Не обязательно как на настоящих похоронах. У нас все будет черное! Можно испечь торт из темного шоколада, он практически черный, и сделать черный вишневый творожный пирог. А еще – поднять по бокалу кока-колы в добрую память о бедняге Помадке, – предлагаю я. И вдруг вспоминаю: – Ой, я не могу. У меня свидание с Расселом.

– Можно устроить похороны сразу после уроков, – говорит Надин.

– Нет, он придет меня встречать, и мы пойдем к нему домой.

– Элли, твой Рассел никуда не денется. А Помадку надо срочно похоронить, иначе она начнет разлагаться, – настаивает Надин.

Магда издает тихий стон.

– Видишь, ты огорчаешь Мэг. Разве подруги не главнее всего на свете? Ты ведь сама нам это сто раз говорила, – не уступает Надин.

– С Расселом все по-другому. Он не просто парень. С ним у нас все серьезно, – отвечаю я, заливаясь краской. Опускаю глаза и смотрю на кольцо.

Наконец Магда замечает мое украшение, рот у нее открывается от изумления.

– Рассел подарил тебе кольцо?

– Ага, бесплатное приложение к детскому комиксу, – язвит Надин.

– Мне все равно, откуда он его взял. Главное – это чувства, – изрекаю я высокомерно. – Мне мое колечко дороже самого большого бриллианта.

Я гордо верчу кольцо на пальце, стараясь не оголять участок кожи, в который въелась безобразная зелень.

И все-таки, по-моему, Надин, если так можно выразиться, грызет зеленая зависть. Наверное, это потому, что с Лиамом вышел прокол. У нас с Расселом любовь. И мы собираемся оставаться вместе до гробовой доски.

4

Девчонки плачут, когда им не нравится, как они выглядят

Рассел дожидается меня возле школы. Я замечаю его, как только мы с Магдой и Надин выходим на площадку. Он машет мне рукой, и я робко машу в ответ. На нас глазеют девчонки. Мне жутко неловко, но вместе с тем я очень горда собой. Классно, что у меня есть бойфренд и что он меня встречает. Рассел выглядит потрясающе, даже в школьной форме.

Моя же школьная форма – конец света. Хотя я очень старалась предстать перед Расселом в лучшем виде, свитер у меня заляпан краской, юбка мятая, туфли в грязи – я так торопилась на ИЗО, что срезала путь через площадку. К тому же утром я не нашла ни одних целых колготок и точно малое дитя натянула носки, которые спадали и на лодыжках морщились гармошкой.

На Рассела пялятся девятиклассницы – оглядывают его с головы до ног и явно сражены наповал.

Но Магда и Надин даже бровью не ведут.

– Элли, ты бы сводила его в парикмахерскую. В этом году уже не носят длинную челку, – бесцеремонно замечает Магда.

– Ты уверена, что он в одиннадцатом? Вид у него какой-то несолидный, – подхватывает Надин. – По-моему, встречаться со школьником – пустая трата времени.

Я знаю, они меня элементарно подкалывают. Без всякого умысла. Но все равно досадно.

– У Рассела чудесные волосы. Я против того, чтобы он стригся. И выглядит он лет на шестнадцать минимум. А сколько лет твоему новому парню, Надин?

– Какому еще новому парню?

Надин напускает на себя таинственность и постукивает по носу.

– Ну, если вам так уж важно это знать… Ему девятнадцать!

– Слушай, Надди! Неужели история с Лиамом тебя ничему не научила? – охаю я.

– Лиам – дурак и ничтожество, а Эллис совсем не такой.

– Эллис?

– Ну да, Эллис Треверс. Правда, классно звучит?

– Тогда скажи на милость, зачем твоему девятнадцатилетнему Эллису девятиклашка? – наседаю я. – По-моему, тут все шито белыми нитками.

– Думай как тебе больше нравится, Элли, мне все равно.

А вот мне нет. Рассел хмурится и машет еще сильнее. Видно, недоумевает, почему я не бросаюсь к нему со всех ног. Но мне важно побольше узнать про нового парня Надин. Она меня просто бесит. Зачем, спрашивается?

– Ему правда девятнадцать? – интересуется Магда.

Видно, ее это тоже раздражает. Ведь она красавица, и это за ней табунами должны бегать мальчишки. Но все, что у нее имеется, – это вялотекущий роман с Грегом, тогда как у меня есть настоящий бойфренд, а теперь и Надин отхватила себе девятнадцатилетнего ухажера…

– Он всего-навсего на пять лет меня старше. Не такая уж смертельная разница, – беспечно отвечает Надин.

Какая досада, что Надин и Магде уже четырнадцать. Мне всего тринадцать. А в школьной форме я выгляжу вообще на двенадцать – и ни на день старше.

– Элли!

Рассел зовет меня. Надо идти. Надин собирается к Магде хоронить Помадку, и она ей все расскажет про Эллиса. Если Магда и Надин будут секретничать, а меня оставят в стороне – я этого не переживу.

Я стою столбом и ковыряю носком туфли землю. Рассел бросает на меня последний сердитый взгляд. Спрыгивает со школьной ограды и собирается уходить. Надо срочно его догнать. Я быстро чмокаю Магду в щеку – в знак извинения, что меня не будет на похоронах. Надин тоже чмокаю, пусть помнит, что она мне названая сестра еще с детского сада, с тех самых пор, как мы вымазали себе запястья вместо крови конфетами «Смартиз». Это намек на то, чтобы без меня не рассказывала про Эллиса.

Хотя Эллис меня сейчас волнует меньше всего. У Рассела такой шикарный вид, что мне даже страшновато встречаться с его отцом. Они живут в другой части города, в элитном районе. Дома там стоят целое состояние. Правда, у Рассела с папой и его подругой Синтией там всего лишь квартира с садом, но все равно это высший класс.

Рассел даже не оборачивается, когда я его окликаю. Я несусь за ним как ненормальная в тяжелых школьных туфлях и еле-еле его догоняю.

– Эй, Рассел, подожди! Что на тебя нашло? – Приходится повиснуть у него на руке, иначе он не останавливается.

– Это ты, Элли? Вот и отлично. Значит, я больше не невидимка? – произносит он с сарказмом.

– Что ты мелешь? Почему ты убежал без меня? Мы ведь идем к тебе, правильно?

– Я тоже так думал, но, по-моему, тебе интереснее торчать возле школы с подругами и трепаться с ними битых полчаса.

– Какие полчаса! Не глупи. От силы полминуты!

– Вы способны чесать языки круглые сутки.

– Мы не чешем языки. Слышишь, Рассел, это мои подруги.

– Не понимаю, что ты в них нашла. У твоей Надин такой вид, будто она висит вверх ногами в пещере вместе с летучими мышами, а Магда…

– Что – Магда? – спрашиваю я резко.

– Она на редкость заурядная – штукатурка, прикид и эти самые… – Рассел очерчивает руками полукружия, намекая на грудь.

– Сегодня она не накрашена, а фигура – это вообще от природы. Хотела бы я иметь такую внешность, как у Магды.

– Я рад, что ты на нее не похожа, Элли. Ты мне нравишься такой, какая ты есть, – наконец-то Рассел смотрит на меня по-человечески. Затем переводит взгляд на мою руку.

– Носишь мое колечко? – голос у него смягчается.

– Естественно, ношу. И не собираюсь снимать.

Не стану же я ему выкладывать про детский комикс. И какая, по сути, разница? Мне все равно, пусть даже кольцо сделано из фольги. Мне оно нравится, потому что я люблю Рассела. Здорово, что он больше не сердится. Он кладет руку мне на плечо и целует в щеку. Раздается идиотское хихиканье и посвистывание. Нас обгоняет стайка семиклашек. Я стараюсь не обращать на них внимания, хотя и заливаюсь краской!

– У тебя чудесная кожа, – замечает Рассел. – Люблю твои розовые щечки.

Весь мир становится розовым. Значит, Рассела не смущает, что я то и дело краснею. Ему это даже нравится. Кожа у меня уж точно далека от идеала. На ней заметны отвратительные черные точки, а нос блестит так, что впору в него смотреться как в зеркало, хотя я на скорую руку и припудрила его в раздевалке (плюс побрызгалась дезодорантом, пригладила щеткой волосы и почистила зубы).

Мы идем как настоящая парочка, Рассел обнимает меня за плечи. Я помещаюсь у него под мышкой, мне там хорошо и уютно.

– Элли, ты такая маленькая, – он стискивает мне плечо.

Мне нравится слышать, что я маленькая. Я сразу себя чувствую крошечным воздушным эльфом, а не унылым и пухлым карликом. До чего же здорово, здорово, здорово, что у меня есть такой бойфренд, как Рассел. Мы встречаемся уже несколько недель, а я все еще не верю своему счастью. Я дотрагиваюсь до кольца. Может быть, мы будем вместе месяцы, годы и в один прекрасный день вместо этого колечка у меня появится настоящее.

Никогда не испытывала ничего подобного – никогда, никогда. Рассел у меня не первый парень, хотя тормознутый Дэн, можно сказать, не в счет. Мы скорее дружили. Пару раз целовались, и все. Иногда нам бывало вместе весело, но с ним я никогда не чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Губы у меня сами складываются в улыбку, и я напеваю про себя имя Рассела.

Он мой сердечный друг, моя вторая половинка. До недавнего времени я не понимала всей степени своего одиночества. Со дня маминой смерти я ощущала внутри какую-то пустоту. Разумеется, у меня есть папа, и я его люблю. Теперь я люблю Анну. И даже Цыпу. Но это совсем другое. У меня есть Магда и Надин, и они останутся моими лучшими подругами до гробовой доски, но бойфренд – это совсем другое. Мы классно общаемся, устраиваем девчачьи посиделки, но сердце у меня не колотится, когда меня обнимает Надин, а пульс не стучит как бешеный при звуке Магдиного голоса. Я очень люблю их обеих, но это не то же самое, что влюбленность.

Понятное дело, я провожу с подругами слишком много времени, и Расселу это надоело. Но ведь достаточно мельком взглянуть на меня, чтобы убедиться – он на первом месте. Первом, и последнем, и на всех промежуточных.

Я еще крепче прижимаюсь к нему, и он целует меня в макушку.

– Прости, Элли, я сорвался, – шепчет он.

– Прости, что заставила тебя торчать возле школы, – шепчу я в ответ.

– Ладно, пошли ко мне, – говорит Рассел, обнимая меня. – Папа и Синтия на работе, так что у нас с тобой в распоряжении почти целый час.

Сердце у меня колотится все сильнее, сильнее и сильнее…

5

Девчонки плачут, когда крадут их идеи

Квартира у Рассела – просто сказка. Огромная – в ней мог бы уместиться весь наш дом. Кругом идеальный порядок. Гигантские кремовые диваны без единого пятнышка. На полках строгими рядами выстроилось богемское стекло. Даже глянцевые журналы на кофейном столике разложены с геометрической точностью. Если у папы Рассела с Синтией когда-нибудь появятся дети, боюсь, их ждет неприятный сюрприз. А окажись здесь Цыпа минут на десять – одни небеса знают, какой кавардак он бы учинил.

– Красиво, – говорю я вежливо, робко ставя свой видавший виды рюкзак на светлый ковер.

– Тоска зеленая, точно мебельный магазин, – тянет Рассел. – Не похоже на дом.

На мгновение он перестает быть бойфрендом двумя годами старше. Выглядит как брошенный ребенок – голова поникла, челка свешивается на глаза. Подхожу и обвиваю его руками. Хочется его утешить, показать, что я его понимаю, знаю, каково это – приноравливаться к вкусам папиной подруги.

Но он неверно истолковывает мой жест. Обхватывает за талию, крепко прижимает к себе и начинает целовать. Запускает руки в волосы, пальцем поглаживает ухо, нежно покусывая мочку, продвигается к шее, к тому месту, где она переходит в плечо. Затем осторожно расстегивает школьную блузку…

– Нет, Рассел, не надо! Прекрати, пожалуйста, прекрати.

Мне ужасно хорошо – только страшновато. Не хочется заходить слишком далеко. И потом – вдруг папа Рассела или Синтия вернутся домой раньше времени и застукают нас на ослепительном кремовом диване.

– Можно пойти ко мне в комнату, – шепчет мне на ухо Рассел.

– Нет! Послушай, я ведь сказала… не хочу.

– Нет хочешь.

– Хорошо, конечно хочу, но все равно не буду.

– Даже при том, что мы любим друг друга? – Рассел берет мою руку в свою и целует кольцо на пальце.

– Вот именно. – Я отстраняюсь от него, одергиваю одежду и стараюсь собраться с мыслями – я вся в жару, руки-ноги дрожат, и я так его люблю, что вот-вот потеряю остаток благоразумия…

Я направляюсь к нему в комнату. Говорю, что мне хочется посмотреть, как он живет. Здесь все выглядит совершенно потрясно, ни капельки не похоже на обиталище недоразвитого школьника – никакого беспорядка: разбросанных носков, липких кружек и засохших объедков. Комната у Рассела суперстильная – на окнах кремовые жалюзи, пол застлан темно-коричневым ковром, на стене висят гитара и плакат с певцом соул. Фантастический письменный стол со скошенной как у парты поверхностью, высокий белый табурет с лампой над ним, краски, пастели, цветные карандаши, стопка блокнотов и альбомов для рисования. Я замечаю наброски очаровательного мультяшного слоненка. Он смахивает на моего слоника Элли, которого я рисую на всех школьных тетрадях и изображаю в конце писем рядом с именем.

– Это слоник Элли.

– Не Элли, а просто слоник, – говорит Рассел.

К верхнему наброску клипсой прикреплен розовый листок, на котором что-то написано. Я к нему приглядываюсь, хотя Рассел пытается меня оттащить, приподнимает волосы и настойчиво целует в шею. Это объявление о конкурсе детского рисунка, в котором также могут участвовать и подростки. Участникам надо придумать мультипликационный персонаж. На основе работ победителя будет снят всамделишный мультик и, возможно, его покажут по телевизору. Среди членов жюри – Никола Шарп! Она мой самый любимый детский иллюстратор – обожаю ее книжки про прикольных фей.

– Вот здорово! Рассел, а почему ты мне ничего не сказал про конкурс? Я тоже хочу поучаствовать.

– Ты опоздала, Элли. Все сроки давно истекли. Я уже послал свой рисунок.

– И кого ты нарисовал?

– Ну, ясно, кого… – бурчит Рассел и указывает пальцем на слонят.

– Но ведь это я придумала! – меня захлестывает возмущение.

– Ничего подобного. У слоника Элли уши гораздо больше, хобот не такой морщинистый и совсем другое выражение.

– А вот и нет. Когда слоник Элли счастлив, он тоже отставляет ногу и высоко задирает хобот, – я тычу пальцем в рисунок Рассела.

– Все счастливые слоны одинаковые, – Рассел легонько щелкает меня по носу. – Не дуйся, Элли. У тебя нет авторского права на всех мультяшных слоников.

Он пытается меня поцеловать, и я ему отвечаю, но без прежнего пыла. Он украл у меня слоника Элли. Моего слоника. Я чувствую себя малышом, у которого отняли любимую плюшевую игрушку. Понимаю, что веду себя по-детски, но мне обидно до слез. И до чего низко с его стороны – ни словом не заикнуться про конкурс. Мы ведь могли бы вместе к нему готовиться. Но теперь это уже не важно. Подам работу самостоятельно. А Рассела даже спрашивать не буду. Вообще ничего ему не скажу.

Рассел пытается уложить меня рядом с собой на темно-коричневую кровать, но у меня пропало все настроение. Настает его очередь дуться. Но когда я начинаю рассматривать книги на полках, он оживляется. У Рассела полно альбомов по искусству, зачитанные издания «Гарри Поттера» и Филиппа Пулмана, полное собрание Терри Пратчетта, «Властелин колец», несколько романов Стивена Кинга, несколько – Ирвина Уэлша и Уилла Селфа и замусоленные выпуски про паровозик Томас. Одним глазком я заглядываю в шкаф и нахожу там несколько потертых плюшевых медведей и армию игрушечных солдатиков в отделении для свитеров.

Когда с работы возвращается Синтия, у нас весь ковер заставлен солдатиками и война в самом разгаре. Вид у Синтии потрясающий – рыжие волосы, изящный кремовый костюм, куча золотых украшений. Очень эффектная женщина, хотя и не первой молодости. Синтия лезет из кожи вон, стараясь нам угодить, – угощает настоящим кофе и американскими шоколадными кексами, задает всякие вопросы для поддержания разговора. Я изображаю саму вежливость, но Рассел не слишком себя утруждает и в ответ только что-то бурчит.

Неужели я была такой же врединой, когда Анна только-только переехала к нам и стала жить вместе с папой? Возможно, еще хуже. Должно быть, Анне жизнь в ту пору казалась сущим адом, тем более что она была всего лишь студенткой. Надо почаще ей помогать. Она много работает и постоянно придумывает новые фасоны свитеров, а папа – типичный ретроград, он, как всякий мужчина, только ворчит, бранится и порой бывает несноснее Цыпы.

В общем, я болтаю с Синтией и помогаю ей готовить ужин. Рассел недоволен – ему хочется поиграть на компьютере, и я обязана составить ему компанию. Он хочет показать, как работают графические программы. Его постоянно тянет чему-то меня учить. Если он такой всезнайка, зачем украл слоника Элли?

Нет, так думать низко. Все это пустяки. Главное, я люблю Рассела, а он любит меня. Когда Рассел зовет меня в третий раз, приходится подчиниться. Я приподнимаю бровь и гляжу на Синтию.

– Пойду погляжу, как он там, – говорю я Синтии извиняющимся тоном.

– Понимаю, – криво улыбается она. – Стоит им щелкнуть пальцем, как мы подскакиваем, как последние дурочки.

Но когда домой приходит Брайан, папа Рассела, становится ясно, кто в семье главный. Синтяя – сплошное очарование и детская непосредственность. Она делает вид, будто во всем потакает мужу и исполняет все его прихоти, однако именно она выбирает вино и смотрит по телевизору свою любимую передачу, а Брайан сменяет ее на кухне и суетится возле плиты.

Поразительно. Интересно, пошел ли Рассел характером в отца? Внешне они очень похожи. У Брайана такие же светлые волосы, длинные и немного растрепанные, такой же прямой взгляд, такие же жесты, такая же походка – возраст выдают только морщинки и двойной подбородок, и весит он куда больше, чем сын.

Брайан вызывает меня на кухню, расспрашивает обо всякой всячине, смеется, шутит и чуть ли не флиртует со мной, что несколько странно. Рассел тоже этим не слишком доволен, он нарушает наш tete-a-tete и вызволяет меня на свободу. Брайан возится с ужином кучу времени, но зато, когда стол наконец накрыт, все оказывается необычайно вкусным. Мы начинаем со свежего инжира и пармской ветчины, за закусками следует большая порция макарон с морепродуктами, а потом самый настоящий пудинг крем-брюле. Мой папа тоже умеет готовить, но только одно блюдо – спагетти. Так что он не балует нас кулинарными изысками.

На столе стоит вино, и мне тоже наливают бокал! Конечно, мой бокал больше смахивает на рюмку, но все равно здорово. Ужин получается точь-в-точь как у взрослых. Дома у нас не бывает таких застолий, в основном из-за Цыпы – он вечно вопит с набитым ртом, причмокивает, когда пьет апельсиновый сок, размахивает ножом и вилкой и все опрокидывает. За столом мы даже толком не разговариваем, какие уж там обсуждения. Брайан и Рассел долго толкуют о политике. Я чувствую себя не в своей тарелке. Понимаю, нужно ввернуть что-то умное, но, если уж начистоту, я мало что в этом смыслю. Конечно, я против уничтожения природы, истребления китов и прочей живности, и, само собой, за мир во всем мире и за уважение к личности вне зависимости от расы, религии и пола, но я вполне отдаю себе отчет в том, что мои политические убеждения довольно путаные.

Синтия рассуждает о женском равноправии, о современном мире и об изменившейся роли женщин. Cпрашивает, чем я хочу заниматься после окончания школы. Отвечаю, что думаю поступить в художественное училище – как Рассел. И мигом понимаю, что совершила оплошность. Брайан сразу же заводится и талдычит о том, что это пустая трата времени – три или четыре года заниматься мазней ради сомнительного диплома. В конце концов станешь учителем рисования.

– Папа Элли преподает в художественном училище, – замечает Рассел резко.

Брайан выглядит смущенным:

– Извини, Элли. Зря я завел этот разговор.

– Ничего страшного. Папа тоже так говорит, слово в слово.

– А мама?

У меня подступает ком к горлу.

– Мама у меня умерла, уже давно. Папа познакомился с ней в художественном училище. И с Анной тоже. Анна – моя мачеха. Она не преподаватель. Она дизайнер, придумывает фасоны детских свитеров. Все началось с работы для журнала по вязанию, а теперь она делает много чего еще для других заказчиков – шерстяные игрушки, взрослые свитера и всякое такое.

– А где она продает свои вещи? На ярмарках? – интересуется Брайан.

– Еще чего не хватало! Все уходит в магазины. В основном детские. На прошлой неделе об Анне была заметка в «Гардиан», а один ее свитер попал в «Харперз» в раздел детской моды, – хвастаюсь я. Замечание о ярмарках задевает меня за живое.

Синтия оживляется, бежит к себе в комнату, отыскивает «Харперз» за прошлый месяц и листает его, пока не находит Аннин джемпер с кроликами, которые нежатся на солнце и грызут морковку, держа ее в лапах точно рожки с мороженым.

– Какая прелесть! Просто чудо! А сейчас она делает взрослую коллекцию? Я закажу ей свитер для отпуска.

Кажется, даже Брайан впечатлен тем, что работы Анны заметили газеты и глянцевые журналы. Действительно круто. Анна очень быстро добилась успеха. По идее, папа должен за нее радоваться больше всех. Но, по-моему, это его даже слегка расстраивает. Профессионалом-то всегда был он – и учил Анну, кстати говоря. А в итоге остался преподавателем, а Анна превратилась в настоящего дизайнера… Неужели именно по этой причине он цепляется к ней в последнее время? Неужели папе завидно?

6

Девчонки плачут, когда дома у них случаются неприятности

Когда Брайан отвозит меня домой, на улице уже почти ночь. Я побаиваюсь, что папа будет сердиться, ведь сегодня самый обычный будний день, а завтра в школу. Делаю глубокий вдох и юркаю во входную дверь. Жду, что вот-вот в переднюю тяжелой походкой выйдет отец и начнет на меня орать. Но в доме стоит тишина. Нахожу Анну в гостиной, она сидит там одна-одинешенька. Не рисует, не рассчитывает выкройки, не вяжет образцы. Не читает и не слушает музыку. Телевизор выключен. Она просто сидит, уставившись в пространство.

– Анна?

Она моргает, словно плохо меня видит.

– Привет, Элли. – Ее голос звучит еле слышно.

– Анна, что с тобой? Что-то случилось?

– Нет, ничего. Все в порядке. Хорошо провела время у Рассела?

В иных обстоятельствах я бы завела долгий разговор «между нами, женщинами» и рассказала бы о квартире Рассела, о мачехе Рассела, о папе Рассела. О Расселе, Расселе и еще раз Расселе. Если бы во рту у меня был счетчик слов, то «Рассел» заняло бы первое место. Но сейчас было не до того.

– Бог с ним, с Расселом, – говорю я твердо. – Что произошло? Где папа?

– Не знаю, – отвечает Анна, и внезапно из глаз у нее брызжут слезы.

Я пристраиваюсь рядышком и обнимаю ее. Анна утыкается мне в плечо, и из груди у нее рвутся рыдания. Обычно Анна очень выдержанная и уравновешенная, и жутковато видеть ее в таком состоянии. Я стараюсь сохранить спокойствие и как-то ее утешить, но сердце у меня бешено колотится, а в голове точно черные летучие мыши крутятся всякие ужасы.

– Он ушел в училище и не вернулся. Я позвонила на кафедру, там никого нет. Позвонила на мобильный – отключен, – рыдает Анна.

– Думаешь, с ним произошел несчастный случай? – шепчу я.

Мысленно я представляю папу на больничной койке, он в коме, вокруг суетятся доктора и медсестры, борются за его жизнь.

– Вряд ли. У него при себе бумажник и записная книжка. Там есть мое имя и номер телефона, мне бы наверняка позвонили.

– Тогда где он?

Бывает, папа задерживается до поздней ночи. У него бзик – выпивать по рюмке-другой со студентами где-нибудь в городе. Порой число рюмок возрастает и их становится три-четыре, если не больше. Но пабы скоро закроются. Уже почти половина двенадцатого. Куда он запропастился?

В мозгу у меня возникает другая картина. Я вижу папу с молодой симпатичной студенткой.

Трясу головой, чтобы отделаться от навязчивого видения. Анна прикрывает рот рукой, в глазах мука. Видно, ее терзают те же подозрения.

– Может, что-то приключилось с кем-нибудь из студентов? Проблемы личного плана? – в отчаянии предполагаю я.

Ну конечно, папа вполне способен завязать шуры-муры с какой-нибудь студенткой. По щекам Анны катятся слезы. Беру носовой платок и вытираю ей глаза.

– Ну, Анна, ну, пожалуйста. Я этого не вынесу, – шепчу я.

– Это выше моих сил, – Анна обхватывает себя руками и раскачивается из стороны в сторону, точно стараясь унять нестерпимую боль. – Элли, как он мог так со мной поступить? Он же знает, как сильно я его люблю, как это больно. За что он меня мучает?

– Анна, милая, – я тяну ее за рукав свитера ее собственной вязки. Она смотрит вниз и теребит черную шерстяную бахрому.

– Конечно, знаю, в последнее время я вся на нервах. Знаю, твоего папу раздражает, что в доме нет ни грамма чертова масла. Меня это тоже раздражает. Но это еще не причина где-то шататься всю ночь.

– Еще не так поздно. Он скоро вернется. И потом – он сердится не из-за масла. И не из-за твоей нервозности. Дело в работе. Анна, неужели ты ничего видишь? Он с трудом переваривает твои свитера.

– Но ведь первое время он меня поддерживал. Знал, что мне скучно валять дурака, особенно после того, как Цыпа пошел в школу. Подбадривал…

– Естественно, пока считал вязание простой подработкой – хобби, позволяющим заработать на шпильки. А теперь ты пошла в гору, стала по-настоящему успешной…

– Даже не знаю, как я буду справляться. Надо расширяться, искать помощников. Кто-то должен присматривать за Цыпой, пока я занята. Я спросила твоего папу, не мог бы он почаще забирать Цыпу из школы. У него же не так часто лекции по вечерам. Но он вспылил и заявил, что он преподаватель, а не приходящая нянька.

– Ясно! Ты задела его за живое.

– Сейчас многие мужчины участвует в воспитании детей наравне с женщинами.

– Да, но папа человек старомодный! Он и так переменился в лучшую сторону. Я имею в виду, когда я была маленькой, он даже спать меня не укладывал. По-моему, его бы хватила кондрашка, если бы ему пришлось вытирать меня после купания или кормить. Мама все делала сама.

– Твоя мама делала все на свете, – всхлипывает Анна. – Я знаю, твой папа ее по-настоящему любил. Я никогда не смогу ее заменить. Да и не хочу этого делать – но знала бы ты, как горько сознавать, что всегда и во всем будешь не самой главной, а только второй, и для него, и для тебя…

– Анна, не расстраивайся! Мама была другой. Папа любит тебя не меньше. И взгляни на Цыпу, он ведь души в тебе не чает. Для него ты главный человек на свете.

– Это уже не так после того, как я на него наорала утром. Пыталась с ним помириться после школы, но он держался со мной так настороженно, точно я могла взорваться в любую секунду. А потом мне нужно было переговорить с тремя дамами, которые будут вязать свитера с кроликами. Я надеялась, что твой папа будет дома и присмотрит за Цыпой, но он не пришел, и я начала волноваться. У одной из вязальщиц не так уж много опыта, так что не думаю, что она справится. Другая на сносях, наверное ей уже не до кроликов. В общем, пока мы обсуждали дела, Цыпа кривлялся, встревал в разговор и довел меня до того, что я на него прикрикнула. Он убежал и спрятался. Я искала его целую вечность и обнаружила под кроватью – он был весь в пыли. Тут еще вот что – у меня вечно не хватает времени на полноценную уборку. Бедный Цыпа плакал и говорил, что я злюка и что он хочет, чтобы к нему вернулась его прежняя мама…

– Ах, Анна! – Я не могу сдержать смех.

Она тоже тихонько хихикает, хотя по щекам у нее по-прежнему катятся слезы.

– Ничего смешного, – продолжает она. – Может… может, надо все бросить – дизайн, вязание? И тогда все станет на свои места. Ведь это несправедливо по отношению к Цыпе. Несправедливо по отношению к тебе и к папе.

– Ерунда! – Я беру Анну за плечи и легонько ее трясу. – Не сходи с ума, Анна! У тебя масса успехов, и это замечательно. И вряд ли ты сможешь бросить работу, во всяком случае не сейчас.

– Если честно, думаю, это сильнее меня. То есть я постоянно устаю, тревожусь, хватаюсь то за одно, то за другое, но знала бы ты, какое это счастье – видеть плоды своих трудов, особенно когда выходит то, что задумывалось.

– Вот-вот. Значит, ты не можешь идти у папы на поводу.

– Я его люблю, вот в чем кошмар. И мы предполагаем, чем он сейчас занят. Как это пережить? – Анна опять заливается слезами.

– Знаешь что, пойдем-ка спать. – Я помогаю ей подняться и веду к двери.

– Что мне прикажешь делать? Одиноко лежать на моей стороне кровати, уставившись в потолок?

Анна рыдает, пока мы поднимаемся по лестнице.

– И как мне себя вести, когда он вернется? Притвориться, что сплю? Я уже шла на такой обман, Элли, только ради того, чтобы сохранить мир в семье, но, боюсь, у меня иссяк запас сил. Слишком обидно и больно.

От грустных мыслей нас отвлекает Цыпа. Он стонет во сне и зовет Анну.

– О боже, – ворчит Анна, но быстренько приводит себя в порядок, вытирает глаза и проскальзывает к нему в комнату.

– Что случилось, Цыпочка? – нежно мурлычет она. – Простуда замучила моего крошку? Сейчас мамочка высморкает тебе носик.

Цыпа что-то гнусавит про злого дядьку, но Анна его успокаивает, говорит, что никакого злого дядьки тут нет и что это просто глупый сон. Я слушаю, как они шепчутся, к горлу подступает дурнота, мне хочется стать такой же маленькой, как Цыпа, – чтобы меня так же легко можно было утешить.

До чего же ужасно – быть взрослой и понимать, что между папой и Анной черная кошка пробежала. Хочется, чтобы мне говорили, как они счастливы вместе, и что мой папа совсем не похож на злого дядьку, и что это ночной кошмар, от которого мы скоро очнемся, и папа станет самим собой и опять будет обнимать Анну, смеяться, насвистывать и сыпать шуточками.

Я долго ворочаюсь в кровати, слышу, как возвращается папа и крадется по лестнице. Жду, напряженно вслушиваясь в тишину. Потом различаю шепот. У меня крутит желудок. Натягиваю на голову одеяло и свертываюсь калачиком, стараясь отгородиться от внешнего мира.

Пытаюсь себе представить, что мама здесь, в моей комнате. Лежит со мной рядом в постели, крепко прижимает к себе и рассказывает сказки про мышку по имени Мертл. Медленно, постепенно переключаюсь на Мертл – вот она резво бегает, брызжа счастьем, голубые усики подергиваются, хвост трубой. Она живет в кукольном домике с мамой-мышкой и папой-мышкой. Папа-мышка удирает и не возвращается, а у мамы-мышки целый приплод мышат и ей недосуг заниматься Мертл. И тогда Мертл прихватывает ночнушку в горошек, щеточку для усов и игрушку-соню, делает большой бутерброд с сыром и отправляется в огромный мир…

Я засыпаю и вижу во сне мышку Мертл и ее приключения. Просыпаюсь ни свет ни заря. Сажусь на кровати и вслушиваюсь. В доме тихо. Не слышно ни плача Анны, ни папиного возмущенного голоса. Только Цыпа посапывает во сне. Я верчу кольцо на пальце, пытаясь понять, кончились ли уже все неприятности или это только начало.

7

Девчонки плачут, когда подруги не посвящают их в свои секреты

Что ж, уроки я так и не приготовила. Достаю альбом для рисования и час с лишним рисую Мертл в разных видах. До чего же здорово изобретать для нее наряды. По-моему, ей больше всего идет джинсовый комбинезон с вышитыми маргаритками. Для полноты вставляю в круглое мышиное ухо сережку в форме маргаритки. Потом экспериментирую с обувью. Примеряю ей бальные туфли, высокие сапожки и девчачьи сандалии из тоненьких ремешков. Вручаю рюкзачок – она сложит в него пожитки, когда уйдет из дома.

Затем я придумываю разные приключения. Подвергаю бедняжку Мертл травматическим испытаниям. (В какие передряги она у меня только не попадает!) Точно героиня мышиной мелодрамы. За Мертл гоняются кошки, охотятся собаки, на нее нападает шайка крысят. Она закатывает пирушку на кухне и чуть было не угождает в мышеловку. У нее нарывает лапка, и ее выхаживает хомячиха (воскресшая Помадка), которая становится ей второй матерью. Она путешествует всю ночь с готической девочкой-крысой, у которой на хвосте целых двадцать колец, и они попадают на рок-концерт грызунов.

Мертл и ее воображаемый мир убаюкивают сознание, и я почти забываю о папе, Анне и их кошмарной ситуации. Слышу, как поднимается Анна, как она принимает душ, как заставляет Цыпу умыться и одеться, но по ее тону не догадаешься, в каком она настроении.

Вдруг все утряслось и встало на свои места? Может, у папы есть веская причина, по которой он отсутствовал полночи? А что, если папа и Анна уже помирились после ссоры? Может, за завтраком они будут не сводить друг с друга глаз – совсем как прежде?

Всегда терпеть не могла, когда папа обнимал Анну за талию, а она прижималась к нему. Но сейчас бы отдала все на свете, лишь бы увидеть, как они сидят, прильнув друг к дружке. Но когда я спускаюсь на кухню, никто не обнимается и не милуется. Анна нежно воркует с Цыпой, кормит его хлопьями с молоком и разрешает посидеть у нее на коленках, пока он ест. Папа стоит возле раковины и пьет кофе из кружки, ни на кого не глядит и не произносит ни слова – словно мы не его семья.

Я смотрю на Анну – у нее воспаленные глаза и белое лицо. Я жутко зла на папу. Как он смеет издеваться над ней, издеваться над нашей жизнью!

– Папа, у меня к тебе разговор. – Я подхожу к нему.

– Что? Слушай, Элли, я тороплюсь. У тебя что-то неотложное? Может, поговорим в другой раз? – Папа ставит кружку на стол и направляется к дверям.

– Да, неотложное, – свирепею я. – Я хочу знать, что происходит. Где ты был прошлой ночью?

– Не надо, Элли, не сейчас, – вступает Анна.

– Почему не сейчас? Что я такого спрашиваю? Так в чем дело, папа? Почему ты так поступаешь? – Я стою напротив него, гордо задрав подбородок и сжав кулаки.

Папа злится, глаза у него недобро сверкают.

– Не лезь не в свои дела, Элли, – бросает он и проходит мимо. – Это тебя не касается.

– Еще как касается! – ору я.

– Не надо при Цыпе, – заклинает Анна, а папа тем временем выходит из комнаты.

– Цыпу это тоже касается, это касается всех нас.

Я бегу за папой в переднюю:

– Папа, ты не имеешь права совсем с нами не считаться. Погляди, до чего ты довел Анну. А все потому, что ей завидуешь!

– То есть, по-твоему, я ей завидую? – спрашивает папа, открывая входную дверь.

– Вот именно. Анна много чего добилась, и ее успехи тебе колют глаза. Типичный мужской эгоизм. Тебе не нравится находиться в тени. Ты не разрешал маме работать, хотя она блестяще рисовала, ведь так?

– Что ты об этом знаешь! – возмущается папа. – Твоя мама не хотела работать. Она хотела сидеть с тобой.

– Пусть так, но бьюсь об заклад, она мечтала устроиться на работу, когда я пошла в школу. Она блестяще владела графикой, совсем как Анна дизайном. Тебе чужие таланты, папа, – как кость в горле. Потому что сам ты посредственность. Ты хочешь, чтобы мы все смотрели тебе в рот и думали, какой ты великий. А ты нисколько не великий. Ты плодишь несчастья, и это единственное, в чем ты преуспел.

– Спасибо, что просветила меня, – сказал папа и вышел вон, хлопнув дверью.

А я осталась стоять в передней, размышляя над тем, надо ли бежать следом за ним.

Быть может, сказанного уже достаточно.

Меня трясет. В переднюю выходит Анна, обнимает меня и уводит обратно на кухню. Наливает мне чашку чая. Цыпа не сводит с нас глаз, ложка с хлопьями застыла в руке, и с нее медленно капает молоко прямо на рукав свитера.

– Ты кричала на папу, Элли! – говорит Цыпа. – Тебе попадет.

– А мне по барабану, – отвечаю я, прихлебывая чай. Зубы клацают о фарфор. Я скашиваю глаза на Анну:

– Извини. Не сдержалась. У меня само собой вырвалось.

– Понимаю, – Анна похлопывает меня по плечу. – Не беспокойся так, Элли. Может, все образуется.

– А если нет? – сомневаюсь я, обнимая мачеху.

Я иду к автобусной остановке и думаю, что будет дальше. Играю в детскую игру – стараюсь не наступать на трещины в асфальте. Загадываю, что если дойду так до школы, то папа и Анна не разойдутся. Когда-то я только и мечтала об обратном. Хотела, чтобы Анна с Цыпой убрались куда-нибудь подальше, а мы бы с папой зажили одни. Но сейчас мне такая перспектива абсолютно не улыбается. Не желаю куковать с папой вдвоем – или втроем, с его новой подружкой. Чувствовать себя изгоем вроде Рассела.

Я с нежностью думаю о Расселе, трогаю кольцо, верчу его на пальце. А вдруг мы навеки останемся вместе и у нас будет собственная квартира. Нам уже никогда не будет одиноко. Ведь я буду знать, что у меня есть Рассел, а Рассел будет знать, что у него есть я…

Прикрываю глаза, шепчу имя Рассела – и чуть было не налетаю на блондина, Парня Моей Мечты. Он ловко уворачивается, отступив в сторону:

– Опаньки! Еще немного – и было бы столкновение!

– Не беспокойся, рюкзак, он же боксерская груша, у меня под контролем.

– Что-то сегодня ты не торопишься. О ком задумалась? О своем парне?

– Может быть. – Я вспыхиваю.

– Настоящая любовь?

– Надеюсь.

Не надеюсь, а даже уверена. Я думаю о Расселе всю дорогу в школу. Вспоминаю вчерашний поцелуй. При мысли о его прикосновениях меня наполняет истома, а ноги становятся ватными. Однако внутренним зрением я вижу, как слоника Элли заставляют выполнять новые трюки для Рассела, а он опускает голову и волочит хобот по земле, потому что он мой и хочет все делать только по-моему.

Мне не терпится поскорее увидеть Магду и Надин. Надо срочно рассказать им про папу и Анну и выяснить, считают ли они, что это очень серьезно.

Еще я хочу посоветоваться по поводу Рассела – узнать, что, по их мнению, я могу ему позволить, а что нет. Мы часто обсуждаем эту тему. У нас даже пронумерованы разные этапы отношений. Когда Надин крутила роман с Лиамом, она добралась чуть ли не до конца списка, зато Магда всегда была на удивление правильной и утверждала, что до поры до времени не собирается позволять своим поклонникам ничего, кроме поцелуев, а вот когда у нее появится кто-то серьезный, тогда и будет видно. Но у нас с Расселом уже все серьезно, и я не могу откладывать решение на потом. Мне нужен совет Магды и Надин.

Когда я прихожу в школу, подруги уже там – сидят на столе рядышком и болтают ногами. Надин что-то шепчет Магде на ухо, и они обе покатываются со смеху.

– Привет! По какому поводу веселье? – спрашиваю я.

Девчонки переглядываются. Надин чуть заметно мотает головой:

– Да так…

– Мы просто дурачимся, – добавляет Магда.

Я пристально смотрю на них, сердце у меня громко стучит. Ничего себе! Получается, у них секреты, а я так – сбоку припека. Но ведь мы всегда все друг другу рассказывали. Мы же лучшие подруги! Внезапно я чувствую себя несчастной детсадовкой, которую не пускают в домик Венди к подружкам.

– Девчонки, что с вами? Это же я, Элли. – Тут до меня доходит: – Это вы надо мной смеялись?

– Не угадала, – отвечает Магда, но в глаза мне не глядит.

– Мэг? Надди? Вы тут умирали от хохота, а потом подняли головы, заметили меня и мигом умолкли. Получается, вы смеялись именно надо мной.

– Не впадай в паранойю, Элли. – Надин соскальзывает со стола, берет рюкзак и достает оттуда щетку для волос. – Если хочешь знать, мы вышучивали одного парня.

– Да? Какого парня? Уж не моего ли Рассела? – Я начинаю злиться.

– Твоего Рассела? Вот как? – переспрашивает Надин. – Элли, ты носишься с этим Расселом как с писаной торбой. Помню, когда я встречалась с Лиамом, ты ко мне постоянно цеплялась и упрекала за то, что я пренебрегаю подругами.

– А помнишь, как ты на меня злилась, когда я встречалась с Миком? А сейчас тебе некогда даже зайти ко мне и помочь прийти в себя после смерти Помадки. Ты мчишься к Расселу.

У меня глаза лезут на лоб. Какая муха их укусила? Надеюсь, дело не пахнет ссорой. Если мы поссоримся, я этого не переживу. Они мои лучшие подруги. Надин и Магда значат для меня больше всего на свете.

Я действительно не пошла к Магде хоронить хомяка – но откуда мне было знать, что они из-за этого так сильно расстроятся? И потом – верится с трудом, что Магда так уж убита горем. Пока Помадка была жива, ей до нее было мало дела. И все-таки меня слегка гложет совесть.

– Как прошли похороны? – спрашиваю я примирительным тоном.

– По высшему разряду, – откликается Надин.

– Ага, Надин соорудила потрясный гроб. Покрасила обувную коробку в черный цвет, а внутрь положила шелковый фиолетовый шарф. Я засунула бедняжку Помадку в черную кружевную перчатку. Она выглядела такой милашкой, хотя от нее уже попахивало. О господи! – Магда скорбно вздыхает.

Я уже начинаю жалеть, что не пошла к Магде.

– Похороны были изумительными, в готическом духе. Точнее, как у викингов – Помадка отправилась под парусом в хомячью Вальхаллу[3].

– Мы собирались выкопать могилу, но у Магды нашлась только старая пластмассовая лопата, и я загубила два ногтя, пока рыла землю, поэтому мы спустили Помадку вниз по реке.

– Мы шли процессией, обе в черных вуалях. Мимо на великах ехали парни, и они стали орать нам всякие гадости, и тогда я их приструнила, объяснив, что у нас похороны. Они смутились и сменили тон, но Надин все равно их отшила.

– Это были малолетки.

– Десятиклассники!

– Ну да, а я что говорю. Малолетки.

– Тебе так кажется, потому, что ты встречаешься с парнем, которому девятнадцать! – не выдерживаю я.

Надин смотрит на Магду. Магда смотрит на Надин. Обе напускают на себя таинственность и глупо ухмыляются.

– Ну, девчонки, кончайте скрытничать. Магда, Нэд. Расскажите, в чем дело!

Но тут в класс трусцой вбегает миссис Хендерсон, уже обутая в кроссовки, и приказывает прекратить болтовню.

Придется ждать более подходящего момента.

8

Девчонки плачут, когда подруги обзывают их жирными

Приходится дожидаться обеда. На перемене нет ни одной свободной минуты. Миссис Хендерсон, учительница по физре, держит нас до упора, и когда звенит звонок с урока, мы все еще носимся по проклятому хоккейному полю. Потом целых пятнадцать минут принимаем душ и толчемся в раздевалке, напяливая на себя одежду. Я тороплюсь поскорее натянуть колготки и делаю зацепку. Волосы вьются мелким бесом и не хотят покоряться, сколько я их ни расчесываю. Меня так и подмывает запустить щеткой в зеркало.

Терпеть не могу свою внешность. Вот у Магды и Надин потрясающие фигуры. Надин тоненькая, гибкая и поразительная. Формы у Магды довольно округлые, но округлости у нее в нужных частях туловища. А у меня они выпирают отовсюду. Ненавижу свой живот, он торчит вперед и вываливается из трусиков, ненавижу толстые ляжки, особенно когда они розовеют после беготни по хоккейному полю.

Может, стоит взять себя в руки и попытаться похудеть? Я не собираюсь морить себя голодом, как в прошлой четверти. Другое дело – сбросить несколько лишних килограммов…

На обед у нас пицца. Я голодна как волк. Проглатываю огромный кусок и заедаю его картофельными чипсами. Затем окончательно разгуливаюсь и выбираю на десерт здоровенную булку с кремом.

Мы с Магдой и Надин идем поболтать в наш любимый уголок, на лестнице возле вагончиков. Устраиваемся рядышком на одной ступеньке, я сижу посередине. Слава богу, кажется, мы опять подруги.

– Мы ведь подруги, верно? – говорю я с дрожью в голосе, обнимая девчонок за плечи.

– Естественно, подруги, психопатка ты наша, – заявляет Надин.

– Ты ненормальная, Элли. Мы подруги до гробовой доски, и ты прекрасно об этом знаешь, – поддерживает Магда.

– Но тогда почему вы от меня что-то скрываете? – Я легонько трясу их за плечи. – Ну же, девчонки, выкладывайте, что там у вас на уме, а не то я сшибу вас лбами.

– Давай, Надди, рассказывай, – говорит Магда.

– Ну… Элли, обещаешь, что не будешь ворчать и читать мне нотации? – спрашивает Надин.

– Естественно, я не могу ничего обещать! С какой стати? Что ты такое натворила?

– Да ничего я не натворила, – отвечает Надин. – Просто… Ну, помнишь, я рассказывала про этого парня, Эллиса…

– Помню. Что у тебя с ним?

– Да ничего. Честно. Мы только пожали друг другу руки.

Магда прыскает со смеху:

– Не больно-то он тебе доверяет, Надди.

– Заткнись, Мэг.

Ну вот, приехали. Опять они за свое. Держат меня за дурочку. Я этого просто не выдержу. Убираю руки с их плеч и собираюсь подняться.

– Элли?

– Ты куда?

– Похоже, я тут лишняя, – ворчу я.

– Ну пожалуйста, Элли!

– Присядь.

Надин тянет меня за руку, а Магда обхватывает коленки, да так крепко, что я всей своей массой валюсь на них. Мы боремся, пыхтим и потом хихикаем. Бессмысленно обижаться, когда ты зажата между двумя хохочущими девчонками и уже не понимаешь, где твои руки и ноги.

Когда мы наконец усаживаемся, Магда выпаливает:

– Надин познакомилась с Эллисом в Интернете!

– Мэг! Ты же клялась держать язык за зубами, – возмущается Надин.

– Почему ты раньше этого не сказала? Интернет! Надди, ты уже совсем спятила?

– Ну вот. Так я и знала! Не зря мне не хотелось тебе ничего говорить. У тебя такое лицо, Элли, будто я совершила нечто из ряда вон.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что познакомилась с ним в каком-нибудь чате?

– Именно в чате! – влезает в разговор Магда.

– Ничего подобного. Мы встретились на сайте «Занаду», помнишь, Элли, я тебе рассказывала. Это такой классный комикс в готическом духе…

– Ну да, помню. Там еще очень приличная графика: окна разной величины и персонажи выступают прямо из черных линий…

– О господи, не терзай нас техническими подробностями. Прибереги их для Рассела, – умоляет Надин. – Мне нравится этот комикс, потому что он интересный и страшный, а героиня – фантастическая девочка с длинными черными волосами и бледной кожей – немного похожа на меня!

– Только ты не разгуливаешь в черном бикини и черных сапогах до ляжек, – подшучивает Магда. – В общем, Элли, Надин познакомилась с этим парнем на сайте «Занаду», и теперь они каждый вечер обмениваются электронными письмами. Вчера вечером после похорон Помадки я почитала их переписку. Эллис потрясающий парень! Ну, слегка развязный, и если уж начистоту – кое-какие вопросы, которые он задавал Надин, выглядят довольно вульгарными, но эти парни…

– А что он спрашивал?

Магда поясняет.

– Надин, надеюсь, ты не стала ему отвечать?

– Слышишь, Мэг, попридержи язык. Элли занудствует, точно моя мамаша. – Надин закатывает глаза.

– Ты ведь ничего не говорила маме?

Глаза Надин превращаются в щелочки:

– Ты что, рехнулась? Конечно, нет. Она бы сошла с ума.

– Ты сама сошла с ума, Нэд! Почему бы тебе не найти себе нормального парня?

– С нормальным умрешь от скуки. Я не такая, как вы. Мне не нужны дураки типа Рассела и Грега.

– Рассел не дурак, – протестую я.

– А вот Грег дурак, – заявляет Магда. – Целоваться он, может, и научился, но как собеседник – пустое место. Не то что Эллис.

– Скажешь тоже!

– Это ты зря. Эллис очень романтичный… Его письма – чистой воды поэзия.

– Захожу утром в Интернет, а он пишет, что сочиняет про меня стихотворение, – хвастается Надин. – Оно называется «Моя девушка Занаду».

– Надин, что это за игры? Он навоображает, что ты ходишь в черном бикини и сапогах до ляжек, придумает про тебя невесть что – как маньяк-извращенец.

– Не смей называть его извращенцем! – Надин вспыхивает. – И потом – что тут такого? Это всего лишь безобидные фантазии.

– Я бы умерла на месте, если бы кто-то представлял меня в таком виде.

– Ну, Элли, такое вряд ли возможно. Ты жирная и выглядела бы нелепо в бикини и высоких сапогах, – выпаливает Надин.

У Магды от удивления отваливается челюсть. Повисает молчание. Я не верю собственным ушам. Допустим, это правда – но как только у нее повернулся язык?! Ноги у меня подгибаются. Глаза щиплет от слез.

– Ну пожалуйста, Элли, присядь, – уговаривает Магда. – И не начинай опять дуться.

– Ты слышала, что она сказала?

– Ага, но она не то имела в виду.

– Она обозвала Элиса извращенцем! – выкрикивает Надин.

– Она тоже не то имела в виду! – пытается утихомирить ее Магда.

Мы с Надин глядим друг на друга. Нет, мы сказали именно то, что хотели. И это не пустяковая перебранка, о которой можно забыть через пять минут. Это серьезная ссора. Нашей дружбе, можно сказать, пришел конец. Действительно конец.

– Пока. – Я удаляюсь прочь с высоко поднятой головой. Спотыкаюсь о ступеньку, в голени что-то хрустит. Становится ужасно больно. Может, по этой причине по щекам у меня текут слезы.

9

Девчонки плачут, когда ссорятся с подругами

Я шмыгаю носом – не хочу, чтобы Надин и Магда видели, как я вытираю слезы.

Надин и Магда. Никто не бежит за мной следом, не обнимает за талию, не шепчет на ухо ласковые слова. Магда решила остаться с Надин. Теперь они лучшие подруги. Но ведь Надин всегда была моей подругой – еще с детского сада. Когда мы поступили в школу Андерсена, я подружилась с Магдой. Надин ее недолюбливала. И мне приходилось быть между ними посредницей, бегать от одной к другой, как при игре «в собачку».

А теперь я просто собачка.

Жирная собачка. Или даже свинка.

Я этого не выдержу. Как можно быть такой гадкой?! Разве она не знает, как сильно я комплексую из-за своей фигуры? Знает, что в прошлой четверти я чуть не стала анорексичкой. Неужели она хочет, чтобы я опять взялась за старое и заморила себя диетой?

Нет, я не позволю плевать себе в душу. Не стану принимать ее слова близко к сердцу.

Легко сказать. Весь день я сижу в классе как истукан, в полном одиночестве. Такое чувство, будто на спине у меня надпись «жирная», которую Надин вывела большими печатными буквами. Нестерпимо больно. В прямом смысле этого слова. Приходится потирать спину. Начинает ныть живот. Его раздуло больше обычного. Мерзкий арбуз, из-за него того и гляди юбка затрещит по швам. Бью по нему кулаками под столом. Боль усиливается. Мерзкое ощущение, будто у тебя сдавливает кишки, до противного знакомо. Начались месячные.

Надо бежать домой, как только прозвенит звонок с урока. На миг я мешкаю – вдруг Надин посмотрит в мою сторону? Но с самого обеда она в упор меня не замечает, хотя мы сидим совсем рядом. Она спокойно складывает рюкзак, не переставая болтать с Магдой. Магда вертит головой, встречается со мной взглядом, в ее глазах тревога. Она улыбается, но ни на шаг не отходит от Надин.

Ну и ладно, не собираюсь здесь торчать в надежде, что они со мной помирятся. Да и не могу. Надо поскорее добраться до ванной и привести себя в порядок. Я оглядываю сзади юбку и торопливым шагом направляюсь к дверям.

– Элли, подожди! – окликает меня Магда. И добавляет: – Что ты ведешь себя как маленькая!

Да как она смеет! Я взрослый ответственный человек и поступаю совершенно здраво. А вот Надин – глупая идиотка. Позволяет абсолютно незнакомому человеку писать ей дурацкие письма. Он может быть кем угодно. И зовут его подозрительно – Эллис. Может, он и на самом деле маньяк-извращенец.

Я ужасно зла на Надин, но в глубине души ее по-прежнему люблю. Не хочется, чтобы она влипла в какую-нибудь историю. Она заявила в лоб, что не собирается меня слушать. Что ж. Может, стоит кому-нибудь все рассказать – маме Надин или ее папе? Нет, не могу. Надин меня прибьет. Они с Магдой перестанут со мной разговаривать до конца жизни.

– Элли! Эй, Элли!

О господи! У школьных ворот стоит Рассел. Я чуть было не прошла мимо него.

– Ой, Рассел, извини!

– О чем задумалась? Уж не обо мне ли?

– На самом деле меня беспокоит Надин, потому что…

– Знаю: потому что ты помешана на ней и на Магде, – раздражается Рассел. – Ума не приложу, зачем ты со мной встречаешься? Таскайтесь везде своей троицей, раз тебе так нравится.

– Если хочешь знать, мы поссорились, – говорю я. – Послушай, я очень волнуюсь за Надин, она совсем спятила и…

– У нее точно не все дома. Выкинь ее из головы, выкинь из головы Магду. Пойдем ко мне. Мы с тобой чудесно проведем время.

– Не могу.

– Почему?

У меня язык не поворачивается сказать, что мне надо домой, в ванную, и чем скорее, тем лучше. Конечно, с бойфрендом положено быть откровенной и говорить обо всем. Мы обсуждаем разные темы, но не эту. Я смущаюсь.

– Я… я не очень хорошо себя чувствую. – Кстати, это довольно близко к правде. – Хочу пойти домой и полежать.

– Полежи лучше со мной, – предлагает Рассел.

– Еще чего!

– Я буду очень нежным. Помассирую тебе лоб, плечи – и другие части тела…

– Прекрати!

Он слишком нетерпелив, и его постоянные притязания уже действуют мне на нервы. Конечно, приятно, что он обо мне заботится и меня любит, но, кажется, единственное, что его волнует с недавних пор, – это как далеко можно со мной зайти. То есть мне нравится, когда мы вместе, но порой хочется, чтобы он воспринимал меня как личность, а не как тело.

Тело меня страшно подводит. В животе что-то давит, и я чувствую настораживающую влагу.

– Извини, Рассел, мне правда надо домой, – выпаливаю я и припускаю со всех ног.

Наконец добегаю до дома – уже на грани нервного срыва. Анна оставила записку, сообщив, что отправилась в город на встречу с покупателем большого сетевого магазина, который хочет торговать недорогими вязаными изделиями для детей, сделанными по ее выкройкам, но в массовом количестве.

«Если дело выгорит, работы существенно прибавится, так что я не уверена, что скажу «да», – разбираю я каракули Анны. – Ты знаешь своего папу и всю ситуацию».

– Разумеется, соглашайся, Анна, – бормочу я. – А на папу не обращай внимания.

Я читаю дальше. Ой, мамочки. Цыпа отправился пить чай к Наташе, младшей сестре Надин.

«Надеюсь, я вернусь к шести, но если задержусь, будь ангелом, Элли, забери Цыпу», – пишет Анна.

Остается надеяться, что она не задержится. Мне совершенно не улыбается идти к Надин, во всяком случае сегодня.

До чего же приятно хоть иногда побыть дома одной. Я долго принимаю горячую ванну, лежу на спине под слоем пены и поглаживаю свое несчастное больное раздувшееся брюхо.

ЖИРНАЯ!

Нет! Не хочу думать о Надин. Или о Магде. Или о папе. Или об Анне с Цыпой. Или о Расселе. Хочу думать о себе.

Я насухо вытираюсь полотенцем, натягиваю свой старенький джинсовый комбинезон и полосатую толстовку, усаживаюсь на кровать скрестив ноги и рисую мышку Мертл. Какие только приключения не выпадают на ее долю, жуть. Она даже бежит в Лондон и поселяется в метро, прячется в туннелях и шмыгает в укрытие всякий раз, когда мимо с грохотом проносится поезд. Ее великолепная голубая шерстка становится черной как сажа, и она теряет кончик хвоста, едва не попав под сапог рабочего.

Но все кончается хорошо. Маленькая девочка выманивает Мертл на платформу, показывая ей бутерброд с сыром. Она заворачивает перепачканную мышку в салфетку, кладет себе в карман и уносит домой, где ее отмывают от сажи, холят, лелеют и дарят ей великолепный новый домик. Опять кукольный, но теперь он похож на особняк и принадлежит только Мертл. Домик обклеен обоями, выдержанными в единой цветовой гамме. На кухне обои голубые с рисунком, как на китайском фарфоре, в гостиной – в голубую розочку, в спальне – темно-синие, усыпанные крошечными серебряными звездочками.

Закончив историю, я нежно поглаживаю Мертл по голове – на последней картинке она уютно устроилась под темно-синим пуховым одеялом. Затем отыскиваю большой конверт и надписываю адрес. Прилагаю записку, в которой объясняю, что не заполнила анкету участницы конкурса, потому что у меня ее нет, и понимаю, что все равно опоздала, но не могли бы они тем не менее пойти мне навстречу и взглянуть на рисунки.

К шести Анна не возвращается. Папы тоже нет. Так что приходится играть роль ответственной старшей сестры.

По дороге к дому Надин я бросаю конверт с рисунками в почтовый ящик. Глупо, но я заметно нервничаю, шагая по чистенькой посыпанной гравием дорожке к входным дверям. Гравий под ногами хрустит – хруст, хруст, хруст. В животе дергает – дерг, дерг, дерг.

Дверь открывает мама Надин, вид у нее слегка ошалелый. Из кухни доносятся взрывы смеха – дети пронзительно хохочут.

– А, это ты, Элеонора. Заходи, дорогуша. Я ждала Цыпину мать.

– Она занята по работе.

– Ясно. Надеюсь, дорогуша, ты пришла забрать своего братца. Он чересчур разыгрался. Не слишком полезно перед сном. Опрокинул на себя апельсиновый сок, пришлось его переодевать. Хотела надеть на него Наташины джинсы и свитер, но у него оказались другие планы.

Тут словно по заказу на кухню врывается Цыпа, за ним гонится Наташа. На ней джинсы и тяжелые Цыпины ботинки, длинные волосы забраны под бейсболку. Мамочки! Цыпа напялил на себя Наташино розовое выходное платье в оборках. К коротким волосам прицеплены розовые заколки, на руках болтаются браслеты, и он ковыляет в туфлях на высоких каблуках с бриллиантовыми бантиками.

– Привет, Эллюха – толстое брюхо! Я твоя сестра Цыплина, а это мой приятель Нат, – пищит Цыпа глупым фальцетом.

Мой брат – маленький трансвестит.

– Цыпа, сними это платье сию минуту. Ты его измажешь, – приказываю я. – И давай собирайся домой, мы уходим.

Цыпа пропускает мои слова мимо ушей. С радостными воплями он проносится мимо и вдруг начинает танцевать канкан, с трудом удерживая равновесие на высоких каблуках. Наташа покатывается со смеху, когда он демонстрирует всем нам, что позаимствовал у нее трусики в рюшках.

– Я с ним сама разберусь, – устало говорит мама Надин. – А ты пока поболтай с Надин. Она в кабинете, работает на компьютере. В последнее время она часто пользуется Интернетом, говорит, он нужен для уроков.

Кто бы сомневался. Мне совершенно не хочется видеть Надин, но не говорить же ее маме, что мы не разговариваем. Я плетусь в кабинет. Надин скрючилась перед экраном компьютера и с глупой ухмылкой читает письма. Она подпрыгивает от неожиданности, быстро свертывает электронную почту и только затем обнаруживает, что это всего-навсего я. Мы глядим друг на друга. Обе заливаемся краской.

– Элли?

– Надин?

Повисает пауза. Что на нас нашло? Мы ведь лучшие подруги, всегда ими были и навсегда останемся.

– Это твоя жирная подружка, – нетвердо говорю я.

– О, Эл, прости меня.

– И меня прости.

Мы бросаемся к друг к другу и обнимаемся.

– Ну мы с тобой и дурынды! – говорю я.

– Это точно. Элли, я не хотела тебя обидеть.

– А ты не думай, что я ханжа и синий чулок, в общем, сама понимаешь… – Я машу в сторону пустого экрана.

– Ясно дело, это немного рискованно. В Интернете полно придурков. Но Эллис не такой, Элли. Он… парень моей мечты. Пишет удивительные вещи. Хочет все-все обо мне знать, а не талдычит только про себя, как Лиам. Не строит из себя крутого. Поверяет мне свои секреты, рассказывает о страхах, признается, что очень стеснительный… Говорит, что если мы встретимся, он будет стоять как истукан и молчать, словно набрал в рот воды.

– Надеюсь, ты не собираешься с ним встречаться?

– Нет-нет, естественно, не собираюсь, – выпаливает Надин. – Да не волнуйся так, Элли. Он очень милый, правда. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Она снова включает компьютер и находит для меня несколько его ранних писем. Они действительно замечательные. Он рассуждает о «Занаду» и о жанре фэнтези, говорит, что целых пять раз читал «Властелина колец», но это книга для мальчиков, а «Занаду» – суперклассная вещь, поскольку рассказывает о девочках, а он любит девочек. Дальше он признается, что у него есть идеал девочки, еще лет с двенадцати – это чудаковатая и скромная девочка-гот, с которой можно поделиться своими переживаниями. Он не хочет забегать вперед и торопить события, но по его ощущению, Надин и есть та самая девочка, только лучше, поскольку она очень красивая, куда симпатичнее актрисы, которая играет Занаду в сериале…

– Потом он переходит к очень личным вещам. Я тебе не покажу, Элли. Я даже Магде не все давала читать.

– Ну Нэд, пожалуйста.

И она уступает. Читаю, а сердце глухо бьется. Умом я по-прежнему сознаю, что это безумие. Какой-то незнакомый тип пишет Надин о глубоко интимных вещах, а ведь ей всего четырнадцать. Но пишет он действительно здорово. Совсем не пошло, а проникновенно, волнующе и романтично. Очень-очень хочется услышать от Рассела что-нибудь в этом роде.

10

Девчонки плачут, когда их не понимают бойфренды

– Ах, Элли, я тебя люблю.

Поцелуи.

– Ах, Элли, я тебя люблю.

Опять поцелуи.

– Ах, Элли, я тебя люблю. Ну пожалуйста.

Уже не только поцелуи.

– Ах, Элли, я тебя люблю. Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Борьба. Обиды. Опять поцелуй. Иногда прощальный. Иногда после него все начинается заново. Становится немного… скучно.

Да ничего подобного! Типун мне на язык. Я люблю Рассела. Он для меня единственный на всем свете. Я ношу его кольцо не снимая. Просто наши встречи протекают по одной и той же схеме. Рассел повторяет те же самые слова – каждый раз, каждый раз, каждый раз.

Уже мечтаю о том, чтобы Рассел взял пример с Эллиса и проявил побольше выдумки. Сочиняю целый альтернативный сценарий и мысленно прокручиваю его в голове – воображаемый Рассел не только говорит, но и делает совершенно восхитительные вещи. По сравнению с моими фантазиями наши поцелуи и объятия кажутся унизительными и жалкими. Ничего не жалкими. Я чересчур привередлива и опять ко всему придираюсь. Нельзя сказать, что я сама веду себя романтично и лезу из кожи вон, чтобы Рассела осчастливить. Ведь он постоянно умоляет меня об одной вещи, и я едва не согласилась, а потом меня разобрал смех. Рассел разозлился, а мне стало еще смешнее, и я уже не могла остановиться.

– Ты всегда такая смешливая, Элли? – раздражается он.

– Я девочка. Все девочки хохотушки. Для них это в порядке вещей.

– Допустим, но некоторые девочки знают, что хихикать не всегда уместно, и умеют проявить немного серьезности.

– Ну и встречайся с ними. – Я начинаю выходить из себя.

– Ты ведь знаешь, что мне никто не нужен, кроме тебя.

Я успокаиваюсь и нежно его целую. Все-таки он милый – временами. Просто меня допекает, что он постоянно ко мне пристает и принуждает делать то, что мне совершенно не хочется. Ну ладно, иногда мне этого хочется не меньше его, все так, но пока я не готова к такого рода отношениям.

– Джули, подружка Джеффа, ему это разрешает. А Джейми и Большой Мак этим занимались с кучей девчонок.

– Слушай больше, – раздраженно бросаю я. – Ты что, обсуждаешь нашу любовную жизнь со всеми своими одноклассниками?

– Конечно, нет! – заверяет Рассел, хотя лицо у него слегка краснеет. – А вот ты наверняка обо всем докладываешь Магде и Надин, так что не будь лицемеркой.

– Ни о чем я им не докладываю. Кое-что рассказываю, но не так уж много, – отвечаю я. – Даже и близко нельзя сравнить с их откровениями. Слышал бы ты, что пишет Надин ее Эллис!

– А как поживает Магда? С кем она сейчас встречается?

– В общем-то, ни с кем. Она собиралась по-новой закрутить с Грегом, но теперь считает, что он бесчувственный. С ее хомячихой произошел несчастный случай – она разбилась насмерть, и Грег хотел дать ей новых хомячков-детенышей, Тофи и Мэлоу, но Магда говорит, что у нее траур и в настоящий момент она не может впускать в свою жизнь других хомяков, она этого просто не выдержит. И с Грегом ей тоже не больно хочется связываться.

– Отлично, – говорит Рассел. – Большой Мак устраивает день рождения, и к нему придут почти все парни из моего класса, а вот с девочками напряженка.

– Магда не такая, – возмущаюсь я. – Знаю я, что за фрукт твой Большой Мак.

– Да нет, все будет прилично, с родителями на горизонте, клянусь. Я пообещал Большому Маку, что мы придем. Мы ведь придем?

– Для начала мог бы меня спросить. Ты мне вообще ничего не рассказываешь, Рассел. Как это было с конкурсом.

– Элли, не будь занудой! Ладно, ладно, понимаю. Извини, надо было тебя предупредить. Но ведь это не последний в жизни конкурс.

– И не смей покушаться на моего слоника Элли. – Я щелкаю его по носу.

– Это не твой слоник. Кто угодно может нарисовать дурацкого слона.

– Только не слоника-девочку с изогнутым хоботом и накрашенными ногтями. Это слоник Элли. Мое творение. – Я щелкаю его чуть сильнее.

– Хватит, юная мисс. – Рассел хватает меня за плечи.

Мы играем в борцов, сначала дурачимся, а затем Рассел опять принимается за свое:

– Ах, Элли, я тебя люблю. Ну пожалуйста.

– Рассел! Тебя заело, смени пластинку.

– Слушай, если выиграю конкурс, поделим приз пополам, раз уж ты настаиваешь, что слоник твое творение.

Как мило и благородно с его стороны! Хотя меня по-прежнему гложет досада. К тому же надоело это бойцовское состязание.

– Хватит, Рассел, мне пора. Надо еще успеть в магазины до закрытия.

– Значит, тебе больше нравится шататься по скучным магазинам, чем быть со мной? – В голосе Рассела сквозит раздражение.

– Я иду туда не ради собственного удовольствия, а за продуктами для всей семьи.

За завтраком я предложила Анне сходить вместо нее в «Вейтроуз», поскольку у нее работы выше крыши. Специально сказала это при папе, чтобы услышать его реакцию.

– Сходим все вместе за покупками в воскресенье, – подает голос папа. – Элли, не смотри на меня такими глазами. Не строй из себя мученицу.

Даже если мы так и поступим, ничего хорошего из этого не получится. Мы больше не ведем себя как семья. Папа и Анна почти не разговаривают друг с другом. Папа едва ли не каждый день возвращается за полночь. Анна трудится как ишак. От беспокойства вид у нее постоянно хмурый, брови насуплены, под глазами черные круги. Цыпа вечно скулит, хотя Анна его балует и покупает лакомства. Он ходит за ней хвостиком, точно маленький. Знаю, что у Анны из-за него душа не на месте, и не хочу, чтобы она тревожилась еще и из-за меня.

Хожу по магазину, хотя этот процесс оказывается еще более скучным и утомительным, чем я предполагала. Не могу найти и половины того, что мне нужно. По сто раз таскаюсь взад и вперед по каждому ряду. Целую вечность торчу в очереди в кассу. Наконец передо мной остается всего одна женщина. Начинаю выгружать покупки из тележки и вдруг чихаю. Нащупываю в кармане носовой платок. О, нет! Носовые платки. Совсем про них забыла.

Опять бегу в торговый зал, громыхая тележкой на разболтанных колесах, и со всего размаха врезаюсь в высокого блондина в белой шапочке и комбинезоне, который ставит в холодильник пакеты с молоком. От неожиданности он роняет из рук пакет, и мы оба замираем – однако пакет выдерживает удар и молоко не разливается.

– Значит, не надо оплакивать пролитое молоко, – говорю я, спрашивая себя, с какой стати он ухмыляется и где я его уже видела. И вдруг до меня доходит. Это ж не просто высокий блондин, а Парень Моей Мечты, тип, на которого я несколько раз налетала по дороге в школу. В буквальном смысле. А теперь опять чуть его не сшибла.

– Извини. Честное слово, я не всегда врезаюсь в людей.

– Только в меня.

– Не знала, что ты тут работаешь.

– Не скажу, что в этом прикиде я чувствую себя Джо Великолепным. – Он сдвигает набекрень свою забавную шапочку. – Но в данный момент работа меня устраивает. У меня свободный год перед университетом.

– Я тоже не буду сразу поступать, – говорю я. – Мы с подружками уже все придумали. Полгода мы вкалываем, а потом полгода путешествуем…

Хочется отправиться в какую-нибудь чудесную страну, например в Австралию. Надин мечтает о чем-нибудь более экзотичном – вроде Индии. А Магда намерена взять автомобиль напрокат и исколесить всю Америку – ну, разумеется, если сдаст на права.

Я выкладываю ему наши планы – он вежливо слушает, а сам наверняка думает: да-да, хотеть не вредно. Затем рассказывает, как целый месяц путешествовал по Европе и останавливался в палаточных лагерях. Я не слишком высокого мнения об отдыхе на лоне природы. Мы тоже ходили в походы по Уэльсу, пока не купили коттедж. Было сыро и гадко, в спальный мешок заползали муравьи, и я почти уверена, что однажды ночью у меня по лицу пробежала мышь. А может, это были мои собственные волосы, но я вопила как резаная.

Рассказываю Парню Моей Мечты про наши летние передряги – он смеется. Вдруг поднимаю голову и вижу Рассела – он стоит и пристально смотрит на нас, хотя мы расстались всего полчаса назад.

– Рассел! Что ты здесь делаешь?

– Не беспокойся. Я не буду вам мешать, – говорит он угрюмо.

– Ладно, пойду дальше работать, – бросает Парень Моей Мечты. Он наклоняется ко мне: – Твой парень? Какой милый.

Но поведение Рассела уж точно милым не назовешь. Он удаляется прочь с такой скоростью, что мне приходится бежать за ним, тележку заносит то влево, то вправо, так что старушкам и мамашам с детьми приходится буквально выпрыгивать из-под колес.

– Рассел, подожди! – в отчаянии ору я. – Что ты здесь делаешь?

– Мне стало стыдно, что я не пошел с тобой в магазин. И я подумал: самое малое, что я могу сделать, это найти тебя и помочь тащить сумки. У меня и мысли не было, что тебе взбредет в голову изображать из себя чудо-женщину из «Вейтроуза».

– Что?! – У меня глаза лезут на лоб.

– Не строй из себя святую невинность, Элли. Я знать не знал, что у тебя шуры-муры с этим парнем в дурацкой шапке, ну, который раскладывает по полкам товар.

Я прыскаю со смеху, отчего Рассел совсем свирепеет.

– Ну Рассел, послушай. Я с ним еле знакома.

– Правда? Он смотрел на тебя такими глазами, что меня чуть не вырвало. Явно втюрился по уши.

– Я знаю только одно – он голубой.

Теперь наступает черед Рассела замереть с открытым ртом:

– Что?

– Он голубой, Рассел. И если ему кто-то и мог приглянуться, так это ты. Он сказал, что ты милый. Очевидно, ты сразил его наповал.

Рассел краснеет:

– Ясно. Ладно. Бывает. Надеюсь, ты ему доходчиво объяснила, что ты моя девушка?

– Ты что – ревнуешь?

– Скажешь тоже. Просто я не хотел, чтобы ты выставляла меня на посмешище.

– Я и не выставляла.

– Ясно.

– Значит, мы снова друзья?

– Мы больше чем друзья, глупышка. – Рассел берет меня за руку и нежно поворачивает кольцо на пальце.

Он доносит мне сумки до самого дома. Анна благодарна нам обоим. Рассел сидит с нами за столом и пьет чай, тут приходит папа, так рано он давно не возвращался. Он тащит огромный пакет с продуктами из «Сейнсбери».

– Папа, а я ходила в «Вейтроуз», – хвастаюсь я.

– Ну, теперь мы обеспечены маслом и носовыми платками, – говорит папа.

– Так или иначе, спасибо. – Анна роется в сумочке. – Сколько ты заплатил? Я верну тебе из денег на хозяйственные расходы.

– Этого еще не хватало. Я что – не могу купить еды? Я пока еще зарабатываю. Может, не столько, сколько ты, но вполне прилично, – отрезает папа.

Безнадежная ситуация. Я-то надеялась, что у нас в семье наконец наступит мир, но они, кажется, опять возненавидели друг друга, хотя в присутствии Рассела и держатся с ледяной вежливостью. Я помогаю Анне разложить по шкафам вторую партию покупок, открываю коробку с носовыми платками, которую принес папа, и опять чихаю. Лишь бы не подцепить Цыпину простуду. У него перестало течь из носа, зато вовсю разыгрался кашель.

Папа и Рассел поддерживают вялый разговор, который окончательно заходит в тупик, когда Рассел заводит речь о том, что Синтия загорелась идеей купить дизайнерский свитер от Анны Аллард. Папа вместо ответа мычит что-то нечленораздельное. Рассел чувствует, что допустил промашку, и переводит тему на конкурс рисунков. У него хватает наглости похвастаться комиксами про слоника.

– Это мой слоник, – бормочу я.

Рассел вздыхает:

– Элли, я тебе уже обещал: если выиграю, приз поделим пополам. Хотя это мой слоник, а не твой.

– Элли с детства рисует маленьких слоников, – замечает папа, отхлебывая чай, который ему налила Анна, а он ей даже спасибо не сказал. – Почему ты сама не нарисовала слоника, Элли?

– Было уже поздно подавать работы, – поясняет Рассел, как будто я из-за собственной нерадивости пропустила все сроки.

– Я все-таки отправила рисунки, – вмешиваюсь я. – Но не слоников, а голубую мышку.

Папа смотрит на меня с удивлением:

– Случайно не мышку Мертл?

– Именно ее.

– Твое очередное творение? – спрашивает Рассел. – Отныне мне запрещено под угрозой скандала еще и мышей рисовать. Может, сразу подашь иск против компании Уолта Диснея?

Пропускаю замечания Рассела мимо ушей. Гляжу на папу. В глубине души надеюсь, что он промолчит. Ничего подобного.

– Мышку Мертл придумала Эллина мама, – говорит папа.

Рассел кидает взгляд на Анну.

– Нет, родная мама.

Анна вздрагивает. Не думаю, что папа хотел ее задеть. Лицо у него смягчается.

– Мертл появилась, когда Элли была совсем маленькой. Дочь не засыпала, пока мама не рассказывала ей сказку про Мертл.

– Мы вместе ее придумали, папа. И я ее всегда рисовала. Сначала копировала мамины работы, а потом делала уже собственные.

– Получается, для конкурса ты передрала мамины рисунки! – возмущается Рассел. – Лицемерка! И ты еще меня упрекаешь, говоришь, что я срисовал слоника Элли. Хотя я ничего не срисовывал.

– Я не копировала маму.

– Ты сама только что сказала, что копировала, мы все слышали, – наседает Рассел.

– Я подражала маме, когда была маленькой. А потом придумала новую Мертл, совершенно другую. Она моя, – отбиваюсь я.

– Ерунда! Ты воспользовалась мамиными набросками, а это называется кражей! – громыхает папа.

Меня так и подмывает его ударить. Анне, кажется, хочется того же.

– Ты несправедлив! Элли создала свой персонаж по мотивам образа, знакомого с детства, – вмешивается Анна. – Разумеется, она ничего не крала. Как ты можешь говорить такое о собственной дочери? Какая муха тебя укусила?

– Я завидую, верно? Так, по крайней мере, думает моя бесценная дочь.

– Папа! Меня, скорее всего, не допустят к этому дурацкому конкурсу. Я послала рисунки слишком поздно. Может, их просто бросят в мусорную корзину.

11

Девчонки плачут, когда сбываются их мечты

Умираю. Вся горю, и при этом меня бьет озноб. Нос заложен, горло дерет, голова болит, в груди хрипит. Я очень, очень больна. Наверняка это воспаление легких. Двухстороннее. Нет, трехстороннее. Погодите, у меня всего два легких. Такое чувство, будто они оба надулись как воздушные шары и вот-вот лопнут.

Все думают, что я заразилась от Цыпы простудой. Но у меня не простуда. Разве при обычной простуде так плохо себя чувствуют? Но, кажется, никому меня не жалко, ни капельки. Вчера папа с Анной заставили меня идти в школу, а ведь это несправедливо. И пустая трата времени. На уроках я не могла сосредоточиться и еле-еле ползала по хоккейному полю. Ладно-ладно, допустим, я не сильна в физре и игрок из меня никудышный, но я едва высидела рисование, свой любимый предмет.

Мы все еще торчим на теме «натюрморты». Мне куда больше нравятся жанровые картины, хотя, кажется, мистер Виндзор из кожи лез вон, чтобы нам было интересно. Он показал нам восхитительные натюрморты испанских живописцев XVII века с кочанами капусты, подвешенными на веревке, а потом развесил настоящую капусту, целую кучу кочанов, и дал задание их нарисовать. Магда ударила один кочан о другой, хотела посмотреть, будут ли они звенеть дон-дон-дон, как подвески, но звук получился глухим, а все веревки перепутались. Господин Виндзор пригрозил, что если мы сию минуту не угомонимся, он отрубит нам головы и подвесит их вместо кочанов.

Мы утихомирились, хотя Магда продолжала ныть, что ей дурно от запаха капусты. Я лично не чувствовала никакого запаха, но мне все равно было дурно. Хотя сначала я очень старалась, капуста у меня вышла похожей на гигантскую зеленую розу, и я приуныла. Нарисовала снизу маленького кролика с открытым ртом, из которого течет слюна – он стоит на задних лапах и пытается подпрыгнуть, чтобы дотянуться до капусты. Магда и Надин похвалили мое творчество, но мистер Виндзор не высказал энтузиазма.

– Мы все знаем, что у тебя богатая фантазия, Элли, и что тебе удаются комиксы, но всякий раз, когда у тебя возникают затруднения, ты рисуешь забавных зверушек, и это уже начинает надоедать.

– Ого! – насмешливо произнесла Магда.

– Хватит, Магда. Девочки, ваша троица меня уже утомила. Если вы будете продолжать в том же духе, я вас разлучу.

– Никто никогда нас не разлучит, – пробормотала Магда, но так, чтобы мистер Виндзор не услышал.

– А теперь, Элли, замазывай своего кролика и внимательно посмотри на капусту. Ты плохо передала текстуру листьев. Они у тебя кажутся дряблыми.

Весь день я еле таскала ноги. У меня даже не было настроения после уроков встречаться с Расселом. Надин собиралась пойти к Магде, они хотели покопаться в гардеробе и выбрать, что надеть на вечеринку к Большому Маку. Надин ни капельки не волнует, какие парни там будут. Она по-прежнему повернута на Эллисе, фанате «Занаду». Он продолжает забрасывать ее письмами по электронной почте. Но она пообещала пойти на вечеринку и оказать Магде моральную поддержку.

– Я тоже тебя поддержу, Мэг, – обижаюсь я.

– Ага, ты будешь весь вечер сидеть в углу и лобызаться со своим Расселом.

– Ничего подобного. Во всяком случае, не весь вечер. И потом – там будут танцы…

– А Рассел умеет танцевать? – интересуется Надин.

Я мрачно смотрю на нее.

– Извини, извини! – выпаливает она.

Мы снова лучшие подруги, но в наших отношениях что-то разладилось. Всякий раз ловя на себе взгляд Надин, я спрашиваю себя, уж не думает ли она: ЖИРНАЯ ЖИРНАЯ ЖИРНАЯ!

Я всегда утверждала, что одинаково люблю Магду и Надин, но в глубине души любила Надин чуть-чуть больше, просто потому, что мы знаем друг друга с четырех лет и съели вместе не один пуд соли. Но теперь мне кажется, что Магда капельку лучше. Надин бывает абсолютно несносной. И ведет себя как конченая сумасбродка. По-моему, надо быть полоумной, чтобы связаться с Лиамом. Когда мы ходили на концерт Клоди, именно она настояла, чтобы мы поехали с этими страшными парнями. А теперь она окончательно слетела с катушек и выкладывает свои секреты абсолютному незнакомцу.

Я было попыталась еще раз ей сказать, насколько это опасно, но она только расхохоталась в ответ. Она все чаще и чаще смеется над моими словами, как будто с тех пор, как у меня появился Рассел, я превратилась в тупицу и страшную зануду. Правда, глупо?

Вчера вечером наша встреча с Расселом прошла не слишком удачно. У меня было мерзкое настроение, а ему приспичило идти в кино на очередной фантастический триллер, в котором полуголые мужчины в шлемах укладывают противников одной левой. В фильме практически не было женских персонажей – только несколько глупых девиц в ночных рубашках, сквозь которые все видно, да злая старуха, которая в конце свалилась в кишащую змеями яму и погибла. По-моему, зрелище было жутким, но Рассел буквально упивался картиной. Его раздражало, что я стонала, вздыхала и ерзала в кресле. Когда сеанс закончился, он прочитал мне целую лекцию про комикс, который лег в основу фильма.

– Элли, тебе это следует знать, раз ты собираешься стать иллюстратором. Комиксы для взрослых – самое модное направление. Никому не нужны книжки с картинками про девочек-мышек.

Я жутко обиделась – и за маму, и за себя – и ушла, даже не поцеловав его на прощание. Правда, и ему не больно хотелось со мной целоваться. Губы у меня потрескались, нос покраснел и из него постоянно текло – все это могло отбить желание у самого пылкого бойфренда. Даже у такого, как Рассел.

Не понимаю я этих парней. То он смотрит сверху вниз, по всякому поводу читает лекции и ждет похвалы. А то смотрит снизу вверх и восхищается точно лучшей девочкой на свете, и все это только потому, что у тебя спереди торчат груди – придаток, которым обладает половина мирового населения.

Хотелось бы, чтобы он стал мне настоящим другом, как Магда или Надин, хотя в последнее время Надин ведет себя совсем не по-дружески. Она всегда отличалась эмоциональной неустойчивостью, с самого детства. Слава богу, хоть у Магды легкий характер и с ней весело. Она слишком зациклена на парнях, косметике и шмотках, но в общем и целом о такой подруге можно только мечтать.

Вчера она притащила мне кусок сырного торта с лаймом, фирменного блюда своей мамы. Я слабо протестовала, говорила, что в нем миллион калорий.

– Элли, это лайм. Сплошной витамин С. Очень полезно при простуде. Этот торт лечебный, так что наплюй на калории.

Так я и поступила. Должна признаться, что с набитым тортом желудком я почувствовала себя куда лучше. Мама Магды блестящий кулинар. Анна тоже прилично готовит, но последние пару месяцев она нас не баловала домашней пищей, только разогревала готовые блюда в микроволновке. Да и откуда у нее время на готовку, когда она занята выше головы. Мама Магды – другое дело. Их семья держит ресторан. Приготовление еды – ее профессия, так что здесь нет никакого противоречия.

А вот у папы с Анной их предостаточно. Слышу, как они переругиваютя на кухне за завтраком, а Цыпа вопит дурным голосом.

Не буду вставать. Сил нет. Я больна. Больна очень, очень, очень тяжело.

Натягиваю на голову пуховое одеяло и, хрипло дыша, сворачиваюсь калачиком в своей темной берлоге. Дремлю, когда вдруг раздается стук в дверь. Выглядываю из-под одеяла. Это Анна с подносом – на нем апельсиновый сок, кофе, круассан и небольшая гроздь винограда.

– Для инвалида, – говорит Анна.

– Ты чудо, – хриплю я, сажусь на кровати и протираю глаза. И вдруг замечаю на подносе письмо.

– От кого бы это могло быть?

– Почерк не Рассела?

– Нет, у него больше завитушек.

Вскрываю конверт. Разворачиваю листок бумаги. Нахожу очки. Читаю. Дохожу до последней строчки и покрываюсь мурашками.

Мне написала сама Никола Шарп, замечательная художница, придумавшая книжки про забавных фей. Когда-то у меня была полная подборка комиксов из серии «Радуга». В четыре года я обожала фею Ультрафиолет и мне хотелось, чтобы вся моя одежда была фиолетовой, вплоть до носков и трусиков.

«Дорогая Элеонора Аллард!

Я член жюри конкурса детских комиксов. Сразу предупреждаю, что ты не победила – у нас еще даже не было итогового заседания. И боюсь, ты не попадешь в список допущенных к конкурсу, поскольку твой рисунок пришел без анкеты и через неделю после того, как истек крайний срок подачи. Лично я считаю, что это не имеет значения, но спонсоры нашего конкурса очень щепетильно относятся к такого рода вещам и настаивают на том, чтобы твой рисунок (как и работы прочих опоздавших) не был допущен к рассмотрению.

При иных обстоятельствах я бы подумала, что это безобразие, и забыла бы всю историю на следующий день, но дело в том, что ты и твоя мышка Мертл не выходите у меня из головы. Я вижу множество детских и юношеских работ, и некоторые из них можно признать удачными, но скажу тебе честно: твоя Мертл – очень оригинальная. Я бы гордилась, если бы выдумала ее сама.

Ты просто создана для работы иллюстратором.

С наилучшими пожеланиями

Никола Шарп»

Я так громко взвизгиваю, что поднос в руках Анны вздрагивает и из чашки выплескивается кофе.

– Элли, дорогая, что стряслось?

– Ах, Анна! – только и могу вымолвить я, заливаясь слезами.

В комнату вбегают папа и Цыпа.

– Что случилось? Ты ошпарилась? – кричит папа.

Анна ставит поднос на стол. Пробегает глазами письмо и бросается меня обнимать:

– Умница! Только взгляните, что Никола Шарп написала о нашей Элли! – она сует письмо папе.

– Никола Шарп! Тетя, которая придумала Фею красной малины, ну ту, у которой изо рта вылетает малина, – для большей наглядности Цыпа показывает, как она это делает.

Папа засыпает меня вопросами, Анна смеется, я плачу, Цыпа раздувает щеки. Все сгрудились в моей тесной комнатенке, будто мы снова нормальная счастливая семья, четверка Аллардов, – но тут папа все портит. Он читает письмо и покачивает головой.

– Неплохо, Элли, – уныло произносит он.

– Неплохо? Это все, что ты можешь сказать? – удивляется Анна. – Невероятно! Никола Шарп выбрала работы Элли из сотен, если не тысяч, рисунков! Разве это не чудо? Только вообрази себе – она написала, что хотела бы сама выдумать мышку Мертл!

– Но Мертл не имеет отношения к Элли, – говорит папа. – Ее придумала Роз.

В комнате повисает тишина. Папа редко говорит о маме и еще реже называет ее по имени. «Роз» он произносит с нежностью и грустью. Анна вздрагивает.

Я пристально смотрю на папу. Такое чувство, будто он разрушил все мое счастье. Опять наваливается гриппозное состояние. Все тело ломит.

– Элли ничего не срисовывала, ты это прекрасно знаешь! – резко бросает Анна.

Папа пробегает глазами письмо Николы Шарп и останавливается на последней строчке. Зачитывает всего одно слово – «оригинальная».

Довольно. Знаю, что папа прав… в каком-то смысле.

Но Анна считает иначе и упорно стоит на своем:

– Понимаю, мои дурацкие свитера тебе как кость в горле, но меня поражает другое: ты настолько мелок, что неспособен даже порадоваться таланту собственной дочери.

Папа вздыхает. Анна вне себя от ярости – тяжело дышит, лицо раскраснелось. Цыпа пугается и хватает меня за руку. Я крепко сжимаю маленькую ладошку, мне необходима его поддержка.

Все коту под хвост. Папа прав. Это не я придумала Мертл. Хотя мне казалось обратное.

Надо с кем-нибудь об этом поговорить. Я звоню Магде. Правда, не сразу, потому что Магда по выходным любит утром поспать. На самом деле, она вообще любит поспать, но в будни мама вытягивает ее из-под одеяла, чтобы она не опоздала в школу. Я жду до полудня в надежде застать Магду в состоянии боевой готовности.

Но, оказывается, я слишком долго ждала. Магда уже ускакала.

– Скорее всего, она у Надин, – говорит мама Магды.

– Понятно. Спасибо.

– Почему бы тебе, дорогая, тоже не пойти к Надин?

Почему? Да потому, что меня туда не звали. Почему они мне не сказали, что встречаются в субботу утром? Мы всегда и везде были вместе. А теперь «вместе» касается только их двоих. Магда и Надин образовали союз у меня за спиной.

Конечно, можно явиться к Надин без приглашения… Но что, если они будут переглядываться, перешептываться и вести себя так, будто я непрошеный гость?

Я этого не переживу. Все происходит слишком стремительно. Кажется, они больше не считают меня своей.

Ну и бог с ними. Я знаю, кому нужна по-настоящему. Кто любит меня больше всех, вместе взятых.

Я дотрагиваюсь до кольца и звоню Расселу.

12

Девчонки плачут, когда их бойфренды оказываются предателями

Наш поход на вечеринку оказался большой ошибкой. Начнем с того, что я терпеть не могу Большого Мака, высокого плечистого увальня с громогласным голосом и вульгарными манерами. А еще – он чересчур много о себе понимает и обожает прихвастнуть. Впрочем, если говорить о материальной стороне жизни, ему есть чем похвалиться. Он живет в огромном четырехэтажном доме в георгианском стиле, более напоминающем мини-дворец. Обстановка – отдельная песня. Кажется, будто ты попал на страницы журнала «Интерьеры».

Мама и папа Большого Мака испаряются в самом начале вечера. Хорошо бы никто не додумался гасить сигареты о китайский фарфор и никого бы не стошнило на турецкий ковер. С учетом количества спиртного такое вполне вероятно. Я ожидала увидеть фруктовый пунш и несколько банок лагера, но кругом стояли батареи водки, и мальчишки заливали себе внутрь прозрачную жидкость, точно это была вода «Перрье». В гостиной собрались в основном парни. Среди них затесалась пара сильно накрашенных малявок, они неуклюже вышагивали на высоченных каблуках. Смой с них косметику – и увидишь, что они еще не окончили начальную школу. Очевидно, это были чьи-то младшие сестры, намеренные не пропустить вечеринку. Немногочисленные девчонки моего возраста подразделяются на две категории – страшилы в крошечных топах с вдетыми в пупки кольцами, которые заливали в себя спиртное с еще большим апломбом, чем парни, и печальные создания в вечерних туалетах, словно сошедшие с картин 1950-х.

Зря я позвала сюда Магду и Надин. Наверняка они на меня станут сердиться. Ну и пусть. Я тоже на них зла – нечего встречаться без меня.

А еще я зла на Рассела. Сижу с ним рядышком в кресле, он демонстративно обнимает меня за плечи, точно напоказ одноклассникам. Подружка. Что-то незаметно, чтобы он мною гордился. А я ведь готовилась к вечеринке самым тщательным образом. Выбирала, примеряла, а потом отвергла три четверти своего гардероба. Даже залезла в шкаф к Анне и примерила ее малиновое бархатное платье. На Анне оно болтается, а меня ужасно обтягивает. И выглядит чересчур парадно.

Я решила, что не стоит особенно наряжаться, и остановилась на большом мягком свитере. Его вязала не Анна, он однотонный, черного цвета, с глубоким острым вырезом, в котором видна ложбинка между грудей. Надо сказать, видна довольно сильно, поэтому я поддеваю вниз черную майку. Попу обтягивают черные джинсы. Всякий раз, когда я их надеваю, они налезают со все бо́льшим трудом, однако пока еще застегиваются. На ногах у меня черные сапожки на каблуках, они немного жмут, но я не отваживаюсь их снять из опасения, что от ног может пахнуть по́том.

Не думаю, что я так уж плохо выгляжу, особенно с учетом того, что у меня еще не прошла эта мерзкая простуда, однако Рассел при виде меня не испытывает большого энтузиазма.

– Привет, Элли. Ты еще не оделась?

– Нет, оделась, – обижаюсь я.

– Ну ладно. Тогда потопали. – Он теребит воротник рубашки.

– Рассел, у тебя новая рубашка? Класс. – Рубашка ничего себе, шелковая, темно-синяя, на мой вкус, слишком яркая и тонкая, но я стараюсь быть великодушной.

– Это Синтия подарила, – шепчет Рассел, дергаясь всем телом. – По-моему, немного безвкусная.

– Да нет, тебе идет.

Я обращаюсь в ожидание.

– А как я выгляжу? Нормально?

– Что? Ах да. Отлично.

Мой внешний вид его явно не впечатляет.

– Ты не находишь, что я… недостаточно элегантна? – спрашиваю я. Мне нужна поддержка. Но я ее не получаю.

– Это же вечеринка. Может, тебе стоило надеть что-то более… яркое?

Меня так и подмывает ему двинуть.

– Я не ношу яркое, Рассел. И что, по-твоему, мне следует на себя нацепить? Бикини в блестках и диадему?

– Ладно, не сердись. Я просто подумал… может, юбку? И туфли на высоких каблуках, ну, чтобы ноги казались длиннее. Ладно, проехали. Пойдем.

Мнусь на месте.

– Что еще?

– Не хочешь взглянуть на письмо Николы Шарп?

– Ты мне его зачитывала по телефону. Поздравляю.

Он чмокает меня в щеку, словно я старая тетка, а он мой племянник.

Просто в голове не укладывается. Я-то ожидала, что Рассел по-настоящему за меня порадуется. А он с трудом что-то выдавливает из себя, когда я хвастаюсь по телефону. Даже не снисходит до того, чтобы подобно папе обвинить меня в плагиате. Когда я замолкаю, сухо бросает «Молодец, Элли» – с такой небрежностью, словно то, что я говорю, пустой звук. Вот если бы Никола Шарп похвалила его, он наверняка бы скакал от радости.

И я за него была бы счастлива. К тому же я не выиграла конкурс, Рассел еще может оказаться победителем.

– Наберись терпения, Рассел, ты обязательно победишь, – шепчу я, прижимаясь к нему. Я стараюсь быть милой в присутствии его друзей.

– Мне не нужно твое снисхождение, Элли, – шипит Рассел. – Давай просто не будем трогать эту тему.

Он склоняется ко мне и целует взасос, его язык едва не проникает мне в горло. Раздаются бурные восклицания и смешки. Я вырываюсь из его объятий.

– Ты чего, Элли? – шепчет Рассел.

– В следующий раз я откушу тебе язык. Ты воображаешь, что сначала можно меня оскорбить, а потом лезть с поцелуями – ради того, чтобы выпендриться перед своими дурацкими приятелями. – Я шепчу чуть слышно, но мои жесты достаточно красноречивы.

– Ого! Похоже, наши голубки поцапались! – орет Большой Мак. Он делает глупые намеки и отпускает идиотские комментарии.

– Совсем как дите малое, – бросаю я.

Я выбираюсь из кресла, подхожу к столу и наливаю себе из бутылки. Водка. Вообще-то я пью водку в первый раз. С большой осторожностью подношу рюмку ко рту. Вкус не такой уж гадкий, особенно если добавить побольше тоника. Точнее, я вообще не различаю никакого вкуса. Я опорожняю рюмку и наливаю себе следующую.

Понятное дело, что это не самый умный поступок, но мне начхать. Я не намерена возвращаться к Расселу в кресло, во всяком случае до тех пор, пока не увижу, что ему стыдно. Но, судя по всему, мои надежды напрасны. Рассел демонстративно меня не замечает – он перекидывается пошлыми шуточками с Большим Маком и его приятелями. Они буквально лопаются от смеха. Детский сад. Возможно, Надин права насчет романов со школьниками.

Похоже, Надин и Магда вообще не придут. Не скажу, что я их осуждаю. Нет, погодите-ка! Из передней доносятся знакомые голоса и бряканье серебряных браслетов Надин. Опоздавшие входят в гостиную – и все присутствующие присвистывают. Лица девчонок заливаются краской, хотя они изо всех сил стараются держаться невозмутимо. Обе выглядят потрясающе. Надин в облегающем черном кружевном топе, прелестной юбке с асимметричными узорами и высоченных сапогах с пряжками и носками как у ведьмы. Магда в красном свитере с открытыми плечами, коротенькой блестящей черной юбке, черных колготках в сетку и черных лодочках на шпильках.

– Это подруги Элли? – удивляется Большой Мак, в голосе его слышится недоверие. – Рассел, ты подцепил не ту девчонку.

Чувствую, как щеки у меня становятся пунцовыми, и наливаю себе еще водки. Рассел не произносит ни слова в мою защиту. Наверное, думает то же самое, что и Большой Мак.

Пропади они пропадом. Возможно, я выбрала не того парня. Все эти мальчишки – полный отстой. Лучше пойду к Магде и Надин, и мы отлично вместе проведем время.

Однако моим планам не суждено сбыться. Надин и Магду со всех сторон обступают парни, Большой Мак впереди всех. Меня оттирают на зады, и я, подскакивая на месте, стараюсь что-то сказать им через головы. Девчонки меня не слышат, и тогда я повышаю голос. Внезапно диск, который играет, останавливается, и получается, что я ору на всю комнату. Все пялятся на меня как на полоумную.

– Элли, ты в порядке? – шепчет Магда, протискиваясь через толпу поклонников и отводя меня в сторону.

– У тебя лицо жутко красное, – добавляет Надин, присоединяясь к нам. – И глаза какие-то странные. Элли, ты что, пьяна?

– Нет. В общем, я выпила рюмку. Может, две.

Я поднимаю рюмку с водкой. Она словно живет собственной жизнью, водка выплескивается через край и, попав на рукав унылого свитера, стекает по джинсам.

– Это водка, – шепчет Надин. Она поднимает бровь. – По-моему, ты выпила больше двух рюмок.

С какой стати Надин устраивает мне выговор?!

– Отстань, Нэд.

– Элли, у тебя язык заплетается! – говорит Магда.

– Ничего не заплетается. Хватит ко мне цепляться. Давайте лучше потанцуем.

– А как же Рассел? – интересуется Магда, бросая взгляд в его сторону. Рассел сидит в кресле набычившись и тоже набирается водки.

– А что Рассел? Я не его собственность и не обязана танцевать только с ним. Тем более что он все равно не любит быстрые танцы.

Это правда. Рассел любит медленную сентиментальную музыку, когда парочка топчется на месте и слегка покачивается, а быстрые бешеные ритмы не его стихия. Конечно, ему не отвертеться, если на него надавить, но он размахивает руками как ветряная мельница и выглядит таким идиотом, что хочется провалиться на месте от стыда. Не хватало еще Магде и Надин увидеть, как он танцует. У них бы волосы на голове стали дыбом.

Я тоже танцую не ахти. Но, в общем, нормально. Попадаю в такт и не слишком шаркаю ногами. Я упражнялась перед зеркалом, и движения у меня выходили если не правильными, то довольно естественными. Хотя по сравнению с другими я профан.

Надин танцует просто поразительно. Она выделывает готические па с абсолютно невозмутимым лицом, словно только что вылезла из могилы. Кладет руки на плоский живот и извивается – невероятно сексуально. Но не так сексуально, как Магда. Магда с трех лет занимается танцами, так что каждое ее движение – блеск. Но главное – это как она смотрит. Она оглаживает себя, потупив взгляд, и вдруг вскидывает голову и глядит из-под ресниц. Встряхивает волосами, и виляет бедрами, и отклячивает попу, и выглядит просто невероятно. Если бы я хлопала ресницами, трясла патлами и крутила мясистой задницей, все мы скончались бы от хохота.

Но сейчас мне не до смеха. Скорее плакать хочется. Вроде бы мы вместе – я, Магда, Надин, но кажется, что они от меня отстранились. Я даже саму себя воспринимаю словно со стороны. Будто стою рядом и наблюдаю за грустной толстухой, которая по своим физическим данным вечно оказывается на последнем месте. Рассел мрачно взирает на меня. Наверное, думает то же самое.

Но внешность не самое главное. Я это знаю, равно как и все остальные. Как только музыка остановится, я расскажу Нэдди и Мэг про Николу Шарп, про то, что ей понравилась мышка Мертл. Нет, мне опять будет не по себе, точно я украла рисунок у мамы. Мне ужасно недостает мамы. Не хочу так сильно по ней скучать, это слишком больно.

Отхлебываю водки – прямо из бутылки. Но лучше не становится. Становится значительно хуже. Ой, мамочки, нужно срочно бежать в туалет. А я понятия не имею, где он. Комната плывет перед глазами. Я не вижу, куда идти. Надо обязательно отсюда выбраться, иначе меня вырвет на глазах у всех…

– Элли?

Рассел подпирает меня сзади. Тянет меня куда-то – с такой силой, что я спотыкаюсь. Но тут Магда подхватывает меня под одну руку, Надин – под другую, и они уволакивают меня из комнаты.

– Рассел, не беспокойся, мы сами справимся.

Очень вовремя они доставляют меня в туалет и караулят снаружи. Когда меня наконец перестает тошнить, они вытирают мне лицо, дают отхлебнуть воды, тащат в спальню – о господи, надеюсь, это не спальня Большого Мака, – укладывают на кровать и укрывают сверху пальто, потому что меня бьет озноб.

– Элли, закрой глаза и спи.

– Ага, поспи, и тебе станет лучше.

– Вы обе такие милые. Вы меня любите, правда? – жалобно лепечу я.

Магда приглаживает мне волосы, а Надин заботливо подтыкает пальто. Они говорят, что любят меня и что они мои лучшие подруги. Лучшие подруги, лучшие подруги, лучшие подруги.

Рассел – мой бойфренд. Ему полагается за мной ухаживать. Он подарил мне кольцо. И где он теперь? Ему на меня начхать. Только на подруг можно положиться, в любых обстоятельствах. Только им можно доверять…

Меня смаривает сон. Проходит время, и кто-то пытается стянуть с меня пальто-одеяло. Я ворчу и вцепляюсь в него изо всех сил.

– Элли, отдай. Мне нужно мое пальто! – шепчет Надин. – Я ухожу домой. Вечеринка – отстой. Меня уже тошнит от глупых школьников.

– А что Мэг? – бормочу я.

– Она остается. Ей, кажется, весело, – отвечает Надин. Голос у нее звучит немного странно. – А ты еще поспи, Элли.

Она наклоняется и обнимает меня. Как здорово, что мы подруги. Жаль, что она уходит. Вот Магда – настоящий друг, не бросает меня на произвол судьбы. Поможет добраться до дома, если мы Расселом будем продолжать друг на друга дуться.

Я нервно кручу на пальце кольцо и стараюсь понять, что к чему. Может, я поступила не слишком тактично? Ведь он не сверхчеловек. Естественно, немного завидует. Может, стоит пойти и с ним помириться? Он поступил со мной низко, но и я была не на высоте.

Ой, мамочки, голова. Я пытаюсь приподняться и в тот же миг откидываюсь на подушку, пронзенная чудовищной болью. К горлу опять подступает тошнота. Никогда, никогда в жизни больше не выпью ни капли водки.

Я лежу как мертвая, пальцы впились в края кровати, комната ходит ходуном. В животе крутит. Ах, нет!

С величайшим трудом я поднимаюсь на ноги и ощупью пробираюсь к дверям. Стрелой проношусь по лестничной площадке, чуть не сшибая прильнувшие друг к другу парочки. В ванную я поспеваю как раз вовремя. Кому-то здесь было плохо, и он устроил чудовищный беспорядок. Надеюсь, никто не подумает на меня.

Я аккуратно склоняюсь над унитазом, и меня тошнит. Как назло, в рот лезут волосы. Кошмар. Неужели меня на них вырвало? Засовываю голову в раковину и ополаскиваю шевелюру. Я вся вымокла, но зато чувствую себя уже не такой пьяной. Дрожа всем телом, вытираюсь полотенцем как можно суше. Надеюсь, мне удастся отыскать свое пальто в куче верхней одежды. Мне оно нужно. Я ухожу домой. С Расселом и Магдой. Надо их найти.

Пошатываясь, я выбираюсь из ванной. Последние пять минут кто-то колошматил в дверь.

– Что ты там делала? Мылась? – спрашивает какой-то парень. Он пялится на мои мокрые волосы. – Точно мылась. Улет!

Я протискиваюсь мимо него и отправляюсь на поиски Магды и Рассела. С осторожностью пробираюсь по лестнице. На ступеньках примостились парочки. Думаю, им не понравится, если я включу свет. Наверное, пока я была наверху, подтянулись еще девчонки. Кажется, Большому Маку и его приятелям подфартило.

Я смутно различаю страстно целующуюся парочку. Они устроились сбоку, и приходится через них перешагивать.

– Простите! – произношу я, перебираясь через неожиданное препятствие. Случайно сапогом наступаю на чью-то руку, кто-то ойкает.

– Прошу прощения, – начинаю я. И теряю дар речи.

Мне знаком этот голос. Знакома эта рука.

Это Рассел.

Мой бойфренд Рассел разлегся на лестнице с какой-то девчонкой и целует ее.

Такое чувство, будто не выключили холодный кран и вода льется мне на голову. Я стою как столб. Он тоже цепенеет.

Девчонка не понимает, что я здесь. Пристраивается поближе к нему. Потом трясет за плечо:

– Эй, Рассел! Ты что, заснул?

Ой, мамочки!

Не верю собственным глазам.

Это Магда.

13

Девчонки плачут, когда им разбивают, разбивают, разбивают сердца

Я спотыкаюсь о них и стремглав несусь вниз по лестнице. Рассел что-то кричит мне вслед. До меня доносятся причитания Магды: «О господи, о господи, о господи».

Продираюсь к входным дверям через толпу подвыпивших идиотов. Сама я тоже подвыпившая идиотка. От свежего воздуха на улице кружится голова, я едва держусь на ногах, но надо бежать. Вдруг они меня догонят, а если я их увижу, заговорю с ними, то просто скончаюсь на месте.

Я и так уже на последнем издыхании.

Ах, Магда!

Моя подруга.

Как ты могла?! Как ты могла с ним целоваться?! Как могла обниматься с ним?! И это после того, как я тебе все уши прожужжала про Рассела и про то, как я его люблю.

Ах, Рассел!

Мой бойфренд.

Как ты мог целоваться с Магдой?! После стольких проведенных вместе недель, после всех нежностей, которые ты мне нашептывал на ухо, стольких клятв, всего, что между нами было. И из всех девчонок выбрать Магду, мою лучшую подругу.

Надин знала. Именно потому и ушла. Ей не хотелось участвовать в этом спектакле. Рассел и Магда. И это после всех гадостей, которые он о ней говорил. Называл вульгарной пустышкой. Может, он втайне в нее влюблен?

О господи. Это ведь была его идея позвать Магду на вечеринку. Может, именно на такой сценарий он и рассчитывал. А то, что я набралась, только сыграло ему на руку. Я и сейчас пьяная, ковыляю в темноте. У меня смутное представление о том, куда я иду. Точнее, нет ни малейшего представления. Сердце ноет и щемит. Не выдерживаю и издаю слабый стон. Женщина, выгуливающая собаку, подозрительно косится и спрашивает, все ли у меня в порядке. Я отвечаю «да», хотя по лицу у меня градом катятся слезы, а душа разрывается на части.

Я-то думала, Рассел любит меня по-настоящему. Думала, ему нравлюсь я, а не Магда. Он подарил мне кольцо. Дурацкое малышовое колечко, которое не стоит ни гроша. Нащупываю его и срываю с пальца, так резко, что даже больно. Швыряю его со всего размаха – оно летит через дорогу и исчезает в темноте.

Мне тоже хочется исчезнуть. Так жить невыносимо. Ничегошеньки у меня не получается. Все наперекосяк. Никому-то я не нужна. Даже папе на меня наплевать. Похоже, мы с Анной и Цыпой ему как ярмо на шее. А еще – я разуверилась в своих художественных способностях, мои рисунки не оригинальны. У меня больше нет Рассела. Он никогда не любил меня по-настоящему, иначе не стал бы предателем. Но самое ужасное то, что я лишилась подруг. У Надин на меня зуб, а Магда… Ах, Магда, Магда, Магда, как ты могла?!

Я рыдаю так, что слезы застилают глаза. Бреду по какой-то улице и то и дело налетаю на прохожих – они что-то говорят, но я пропускаю их слова мимо ушей. Удираю от всех и выскакиваю на проезжую часть. Резко тормозит машина, и кто-то кричит:

– Тебе что – жить надоело?!

Реву еще сильнее и вдруг слышу:

– Безмозглое дитя. Думаешь, у тебя стряслась беда, дорогуша? Ты даже понятия не имеешь, что только что родилась.

Пошатывающейся походкой подходит вонючий бомж, его пес тычется мне в коленки.

Реву что есть мочи и отпихиваю от себя собачью морду. Внезапно кто-то крепко берет меня за руку, приказывает божму убираться подобру-поздорову вместе со своим блохастым псом.

Голос кажется знакомым. Открываю глаза. И вижу Парня Моей Мечты. Он обнимает меня за плечи, вид у него озабоченный.

– Моя маленькая школьница! – произносит он удивленно.

– Твоя школьница? – со смешком бросает один из его приятелей.

– Малявка надралась, – говорит другой приятель. – Брось ее, Кев, с ней хлопот не оберешься.

Трудно поверить, что такого чудесного парня зовут Кевином, но факт остается фактом. Компания отправляется без него в ночной клуб, а Кев остается со мной. Он ловит такси и хочет непременно довезти меня до дома. Я хнычу, что у меня мало денег, может не хватить. Он заверяет, что у него денег целая куча. Тогда я плачу, потому что он такой добрый. Он говорит, что ему интересно изображать из себя прекрасного принца и помогать девицам в беде. Я рыдаю, потому что он для меня прекрасный принц с девятого класса. Он мягко говорит, что весьма польщен, но дело в том, что девушки ему не нравятся. Я продолжаю реветь, говорю, что в курсе, но до сегодняшнего дня мне было все равно, потому что у меня был бойфренд, но на вечеринке я застала его целующимся с моей лучшей подругой.

Кев обнимает меня, гладит по влажным волосам и говорит, что от этой болезни нет лекарства. Мне будет чертовски тяжело, и боль утихнет не скоро, но следует знать, если это хоть как-то может меня утешить, что почти все переживают нечто подобное в четырнадцать-пятнадцать лет. Пустячок, а приятно. Ведь мне всего тринадцать, а он думает, что я старше. Мне по барабану – голубой он или нет. Фантастика, когда такой красивый парень тебя обнимает, гладит по волосам. Но тут я вспоминаю про Магду и Рассела и опять начинаю всхлипывать, и так всхлипываю до самого дома.

Он просит таксиста подождать, поддерживает меня под локоть, пока я иду по дорожке, и стучит в дверь. Открывает папа в халате, он окидывает меня тревожным взглядом. Мне приходит на ум, что сейчас он заметит мое состояние и станет ругать Парня Моей Мечты, и я мямлю что-то насчет того, что он меня спас. Папа просекает ситуацию и благодарит моего сопровождающего, и тогда Парень Моей Мечты (язык не поворачивается назвать его Кевом) целует меня в лоб, желает поскорее прийти в норму и обещает приглядывать за мной.

Это так мило с его стороны – хотя я никогда в жизни не оправлюсь. Ничто в мире больше не сделает меня счастливой.

Когда я оказываюсь дома, папа умоляет меня подробно рассказать, что стряслось. Если я заговорю о Расселе, то скончаюсь на месте, но папа все никак не успокоится и засыпает меня вопросами. Со второго этажа спускается Анна, и я шепчу: «Рассел и Магда». Она прижимает меня к себе и баюкает, точно я Цыпа.

– Бедняжка Элли, – папа похлопывает меня по плечу. – На твоем Расселе свет клином не сошелся. Если начистоту, я всегда считал его мерзавцем и фанфароном, и вот тебе на…

– Замолчи! – прикрикивает на него Анна. – Дело не только в Расселе. Противно, что он был с Магдой.

Рассел и Магда, Рассел и Магда, Рассел и Магда. Будет ли он теперь с ней встречаться? Ждать ее возле школы? Гулять с ней в наших любимых местах и заниматься тем же самым, чем и со мной? Подарит ли он Магде кольцо?

Анна укладывает меня в постель, но мысли продолжают крутиться у меня в голове. Я вспоминаю вечеринку – вот я, пошатываясь, ковыляю по лестнице и вижу их вместе – Рассела и Магду. И опять все сначала, и так всю ночь…

Звонит телефон. Я сажусь на кровати. Сердце бешено стучит. Трубку берет папа. Я слышу его сонный голос. Потом он отрезает со злобой:

– Да, она добралась благополучно, спасибо, не стоит благодарности. Нет, с ней нельзя поговорить. Ночь на дворе. Она спит, и я не стану ее будить. Спокойной ночи.

Я опять начинаю плакать, зажав рот рукой. Надеюсь, папа действительно думает, что я сплю, но в следующую минуту я слышу его шаги на лестнице.

Под дверью раздается шепот:

– Элли? Элли, ты еще не спишь? Можно войти?

Я не отвечаю, но папа все равно входит в комнату. Из-за плача я даже не могу протестовать.

– Милая моя девочка. – Папа присаживается на край кровати и обнимает меня так, что кости трещат. И хотя в последнее время он вел себя с нами ужасно гадко, не могу сдержаться и тоже его обнимаю.

– Ах, папочка, я такая несчастная, – всхлипываю я.

– Понимаю, Элли, понимаю, – папа обнимает меня еще крепче.

– Ты не представляешь, как мне плохо.

– Все я представляю. Мне тоже плохо.

Такое чувство, будто мы перенеслись в прошлое. Мама только что умерла, и единственное, что нам остается, – это держаться вместе и искать утешения друг в друге.

– Это Рассел звонил?

– Да. Анна считает, что я должен был тебя спросить. Ты хотела с ним поговорить?

– Нет, не хотела.

– Так я и думал. Но, может, все равно надо было спросить. В последнее время, Элли, мне трудно найти с тобой общий язык.

– И с Анной.

Папа напрягается, но чувствую, что он кивает, его борода щекочет мне лоб.

– И с Анной, – повторяет он.

– Папа, вы с Анной не разойдетесь? – шепчу я, прижимаясь к его груди.

– Нет! Нет, конечно нет. А почему ты спрашиваешь? Тебе Анна что-то сказала?

– Да нет, ничего она не говорила. Просто вы все время ругаетесь, и ты постоянно поздно приходишь.

– Не волнуйся, мы с Анной разберемся, – произносит папа угрюмо.

– Папа, а когда ты поздно приходишь…

– Послушай, Элли, это сейчас к делу не относится. Давай поговорим о тебе. Мне тебя очень жаль, но учти: я очень недоволен тем, что ты выпила лишнего. Я не возражаю, если ты выпьешь полбокала лагера или сделаешь нескольких глотков вина, но водка – это безумие. Ты могла серьезно заболеть, даже попасть в больницу…

Папа все бубнит и бубнит, а я слабо всхлипываю. Какое мне дело до алкоголя? Больше никогда в жизни не пойду на вечеринку. Вообще не высуну носа из дома. О боже, а что делать со школой? Что со мной будет, если я увижу Магду?

Магда звонит на следующий день. К телефону подходит папа и говорит, что я еще сплю. Магда звонит еще раз – после обеда. На этот раз трубку берет Анна:

– Магда, Элли не хочет с тобой разговаривать.

Но до Магды, кажется, плохо доходит. Мы сидим на кухне и пьем чай, когда вдруг раздается стук в дверь. Условный Магдин стук – три редких удара и два частых. Он похож на фанфары, предвещающие ее приход.

Я чертыхаюсь и вылезаю из-за стола.

– Анна, это Магда. Пожалуйста, скажи ей, пусть уходит.

– Элли, тебе не кажется, что имеет смысл с ней поговорить? – предлагает папа. – Может, стоит ее выслушать? Ты ведь не думаешь поссориться с ней окончательно?

– Ах, папа, не могу я дружить с Магдой, и никогда больше не смогу! – выкрикиваю я и убегаю к себе наверх.

Я приваливаюсь к дверям и на всю катушку врубаю музыку – хочу заглушить звук голосов внизу. Жду, жду, жду. В конце концов приходит Анна и стучит в мою дверь.

– Это я, Элли. Все в порядке. Магда ушла. Она ужасно расстроена. Пыталась мне объяснить, что все произошло из-за ее хомяка.

– Что?! – От ярости у меня даже высыхают слезы. – Неужели Магда думает, что дурацкий сдохший хомяк ее извиняет и дает право обжиматься с моим бойфрендом?

– Фу, Элли, что за отвратительное слово, – журит меня Анна.

– Отвратительно то, чем занимались Магда и Рассел. Отвратительно, отвратительно. Никогда больше не стану с ними общаться.

Не хочется ни с кем говорить, даже с Анной. Я не иду вниз пить чай. Остаюсь у себя в комнате. Валяюсь на кровати. Потом сижу и кулаком луплю по подушке. Плачу. Сплю. Проснувшись, на секунду забываюсь и думаю о Расселе с радостью, тянусь к кольцу – но на пальце ничего нет, и я вспоминаю, что все кончено.

Нельзя вечность прятаться в комнате.

Наступает понедельник. Надо идти в школу, несмотря на простуду.

Утром я долго копаюсь, опаздываю и пропускаю автобус. Ну и ладно. Тащусь пешком. Не хочется в очередной раз врезаться в Кева. Он очень милый, но наверняка думает, что я идиотка.

Еле-еле перебираю ногами. В школу прихожу совсем поздно – староста с журналом опоздавших уже ушла на занятия, значит, меня не оставят после уроков. Впрочем, мне без разницы. Школа кажется глупой и бессмысленной – и бесконечно далекой от моих проблем. Собираюсь уже слинять с уроков – но тут по коридору трусит миссис Хендерсон с огромной корзиной, набитой мячами для нетбола. Она резко останавливается.

– Элеонора Аллард! Тебя не было на перекличке. О боже, девочка, ты сегодня совсем уж припозднилась. Жду с нетерпением, что ты скажешь в свое оправдание.

Я вздыхаю:

– У меня нет уважительной причины, миссис Хендерсон.

Миссис Хендерсон хмурится. Ожидаю, что она накажет меня со всей суровостью. Например, обрушит на голову корзину с мячами. Ведь она грозилась покарать меня без жалости и сострадания. Но миссис Хендерсон бросает корзину. Несколько мячей выпадают и катятся по коридору. Она охает, но не спешит их подбирать. Наклоняется ко мне и заглядывает в глаза.

– Что с тобой, Элли? – мягко спрашивает она.

Ой нет. Не нужна мне ее доброта. Лучше пусть орет и вопит – тогда можно напустить на себя наглый вид, притвориться, будто все по барабану. А если она будет лезть мне в душу, я не выдержу. Глаза у меня наполняются слезами. Нельзя плакать! Только не здесь, не в школе.

Я сглатываю застрявший в горле комок и стараюсь взять себя в руки.

– Ладно, Элли. Вижу, ты не расположена к откровенности. Не волнуйся, я не буду на тебя давить. Только скажи, что-то стряслось у тебя дома? Нелады с друзьями? Личные проблемы?

– Все вместе! – я шмыгаю носом.

– Бедная Элли, – говорит миссис Хендерсон. – Да, тринадцать лет – трудный возраст, знаю. Помнится, когда…

Но тут она спохватывается и опять встряхивает головой:

– Нет. Лучше не признаваться в своих шалостях, а то ты проболтаешься Магде и Надин, и вы подымете меня на смех.

– Не проболтаюсь, – отвечаю я угрюмо. – Мы больше не дружим.

– Ну что ты, Элли! Вы втроем не разлей вода. Твои подруги очень расстроились, что ты не пришла на перекличку. Не волнуйся, вы скоро помиритесь, вот увидишь. А сейчас дуй в класс – ну же, улыбнись.

Я вымучиваю из себя печальную улыбку и сматываю удочки. Поразительно – ужасная Хоккейная Клюшка Хендерсон может быть доброй. Интересно, какая она была в тринадцать лет? Правда, в ее время все было иначе. Вряд ли она поймет, каково нам сейчас приходится. И она сильно заблуждается насчет Магды и Надин. Я с ними не собираюсь больше дружить.

Ладно, возможно, с Надин мы помиримся. Знаю, в последнее время мы не очень ладили, но ведь на вечеринке она повела себя по-людски. Ладно, пусть она немного чокнутая и переписывается по Интернету с незнакомыми типами, зато она не настолько жестока, чтобы целоваться с моим парнем.

Возможно, она так рано ушла, потому что ей было противно смотреть, как Магда путается с Расселом. Может, она теперь с Магдой не разговаривает. Может, мы опять, как в прежние времена, будем дружить вдвоем – Надин и Элли…

Я иду на урок английского, который ведет миссис Мэдли. Надин и Магда сидят в уголке и о чем-то шушукаются. Сразу видно – лучшие подружки. Вот такие дела.

Когда миссис Мэдли заканчивает распекать меня за опоздание, приходится сесть рядом с ними. Магда тут же принимается мне что-то нашептывать. Отодвигаюсь от нее подальше, насколько это позволяет стол, и рукой загораживаю ухо, показывая, что не желаю ничего слушать.

Зато миссис Мэдли все слышит.

– Магда, угомонись, пожалуйста! А теперь внимание. Ваши сочинения по «Джейн Эйр» должны быть безукоризненными. Важен не только литературный анализ. Попытайтесь вообразить себе бедную Джейн в неприметном сером платье гувернантки. Как мучительно ей было смотреть на красавицу и аристократку Бланш Ингрэм, флиртующую с мистером Рочестером!

Воображаю, даже чересчур хорошо. Мне не хочется писать про Джейн Эйр. В моем теперешнем состоянии я не в силах сочинить полстрочки даже про лесника Перси[4]. Краешком глаза вижу, что Магда что-то корябает на листке бумаги. Через несколько минут на стол мне попадает записка. Смотрю на Магду.

– Ну, Элли, пожалуйста, давай помиримся, – она беззвучно шевелит губами.

Почти сдаюсь. Но тут Магда складывает руки на груди в молитвенном жесте и шепчет: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста!», а Надин ей вторит. Получается, они относятся к тому, что случилось, как к глупой шутке. Для них это только игра. Они ведут себя так, будто мы в очередной раз повздорили из-за пустяка – кто из нас съел последний кусок шоколадки или кого назвали жадным поросенком. В таких случаях они разыгрывали подобную пантомиму и все проходило на ура.

Но на этот раз фокус не пройдет. Я разворачиваю записку Магды. Вижу слова «прости», «ошибка», «пьяная», «плакала», «поцелуй». Вспоминаю, как Магда целовалась с Расселом, и понимаю, что извинений уже недостаточно. Магда отняла у меня все. Рассел ей даже не нужен. Ей просто приспичило показать, что она может захомутать любого парня, который ей приглянется.

Ну и черт с ней. Зачем мне такая подруга, как она. Или Надин.

Беру записку, рву ее пополам и швыряю обрывки на пол. Магда краснеет и смотрит на Надин. Я отворачиваюсь с гордо поднятой головой. Подскакиваю на месте, когда миссис Мэдли кричит:

– Элли! Не бросай бумагу на пол!

– Извините, миссис Мэдли. Сейчас я все выброшу туда, куда нужно, – в мусорную корзину.

Сгибаюсь в три погибели, шарю под столом, нахожу письмо и скатываю каждую половинку в маленький плотный шарик. Подхожу к мусорной корзине и их туда швыряю, да с такой силой, что они чуть не выпрыгивают наружу.

14

Девчонки плачут от одиночества

Вот такие дела. У меня больше нет подруг. Нет бойфренда. Я Элли Горемыка, девчонка, которую никто не любит, которая никому не нужна. Глупая толстуха, жалкая и несчастная.

Какой кошмар.

В школе я с трудом сдерживаю слезы – сижу на уроках как пень и стараюсь смотреть прямо перед собой и не обращать внимания на Магду и Надин.

На перемене Надин пытается завязать со мной разговор. Магда маячит где-то рядом. Я иду прямо – мимо нее.

– Элли, пожалуйста, перестань ломаться, – упрашивает Надин. – Слушай, я знаю, ты на нас сердишься, но мы ведь подруги?

– Нет, никакие мы не подруги, – обрываю я.

Магда все слышит. Она подходит ближе.

– Слушай, Элли, я знаю, ты имеешь полное право на меня сердиться, но ведь с Надин ты не ссорилась, – говорит она, и ее рассуждения не лишены здравого смысла.

Но я не готова прислушиваться к здравому смыслу. Мне слишком больно.

– Вы обе мне не подруги.

– Но ведь это только на сегодня. Ты дуешься, потому что я целовалась с Расселом?

– Нет, не только на сегодня. Навсегда.

– Элли, это несерьезно, – вступает Надин. – Тебе просто нравится разыгрывать перед нами драму, ты хочешь, чтобы мы умоляли тебя помириться, валялись у тебя в ногах.

Пожалуй, она угодила в самую точку, но я не могу в этом признаться.

– Нет, серьезно, – упорствую я. – Ты изменилась, Надин. И ты, Магда, тоже. Вот так. Между нами все кончено. Это точка. Ясно?

Удаляюсь. В глубине души надеюсь, что они побегут за мной. Скажут, что им ничего не ясно. Хочется, чтобы Магда лила слезы ручьями, реками, бассейнами, ползала передо мной на коленях, вымаливая прощение. Хочется, чтобы Надин признала, что это безумие – обмениваться секретами по Интернету с абсолютным незнакомцем. Хочется, чтобы они хором заверили, что я их лучшая подруга и что одна мысль о ссоре со мной внушает им ужас.

Но ничего такого не происходит.

Я ухожу одна. Целый день томлюсь в одиночестве. Надин и Магда везде разгуливают под ручку. А я не могу не думать о том, что меня ждет после уроков. Что, если у школьных ворот дежурит Рассел, подкарауливая Магду?

Решаю, что пройду мимо него быстрым шагом и даже не взгляну в его сторону.

Слава богу, в школьном дворе никого нет. Но пока я в одиночестве бреду домой, меня опять одолевают сомнения. Может, Рассел зря не пришел. Почему он так поступил? Не хватило пороху? Вряд ли он боится задеть мои чувства – уж явно не после того, как он половину вечера провел на лестнице, целуясь с Магдой.

Почему он так поступил? Почему сразу не стал встречаться с Магдой? Почему стал встречаться со мной и заставил в себя влюбиться?

Мне жутко одиноко. Впереди меня идет одиннадцатиклассница – под руку со своим парнем. Она ему улыбается. Парень наклоняется и чмокает ее в щеку. Я закрываю глаза. Слишком больно на них смотреть.

Весь остаток пути я несусь как угорелая. Меня посещает безумная фантазия – а вдруг Рассел ждет меня дома. Ему не нужна Магда. Ему нужна только я. Просто ему не хочется устраивать примирение на глазах у всех, особенно на глазах у Магды.

Но дома меня никто не ждет. Там вообще нет ни души. У Анны деловая встреча с клиентами, и она взяла с собой Цыпу. Я предоставлена самой себе, но на сей раз это просто ужасно. Я кругами хожу по дому и не могу задержаться ни в одной комнате. Повсюду стоит жуткая тишина, тихо настолько, что я подскакиваю при каждом скрипе половицы и бульканье в трубе.

Завариваю кофе и грызу печенье – беру второе, третье… Съедаю целый пакет, хотя меня уже подташнивает. На миг меня посещает мысль: а не сунуть ли два пальца в рот? Но я сжимаю кулаки и ударяю ими друг о друга, злясь на саму себя. Никогда в жизни не буду так измываться над своим организмом. Пускай я поперек себя толще – плевать. И больше никаких идиотских диет. С этим покончено. Мне по барабану – пускай я жирная как бочка, а Магда – сексапильная красотка. Ладно, конечно, не по барабану, меня это очень даже волнует, но не в моих силах превратиться в Магду, и если именно она нужна Расселу, мне остается только смириться и принять это как факт.

Я не могу смириться. Что это еще за игры? И почему я не стала с ним разговаривать в воскресенье, когда он позвонил? По меньшей мере, он бы хоть как-то объяснил свое поведение. Я бы знала, на каком я свете.

Может, мне самой ему позвонить?

Нет. Пусть звонит первым.

Он уже звонил. Я не пожелала с ним разговаривать. Но я могу позвонить ему прямо сейчас. Он дома один.

Позвони ему, позвони ему, позвони.

Я мнусь в холле, расхаживаю взад и вперед – и наконец решаюсь.

Гудки идут и идут, и мне кажется, он уже никогда не возьмет трубку, но когда включается автоответчик, он произносит:

– Алло?

Автоответчик продолжает работать, а я слышу еще чей-то голос. Он спрашивает:

– Это Элли?

У меня переворачивается сердце. Это Магда.

Она пошла к Расселу.

О боже! Я этого не вынесу. Молча кладу трубку. Бегу к себе в комнату, бросаюсь на постель и реву, реву. Зачем себя обманывать? Это были не просто пьяные поцелуи. Они начали встречаться.

Внизу звонит телефон. По всей видимости, Рассел набрал 1471 и выяснил, что это я. О боже, зачем только я ему позвонила! Наверное, они сейчас надо мной смеются. Нет, они не такие. На самом деле они не злые. Их мучают совесть и беспокойство. Потому и названивают. Им меня жалко. Вот что самое неприятное. Стоят рядышком возле телефона, покачивают головами, обсуждают бедную старушку Элли и думают, как бы не ранить ее чувства…

Я колошмачу подушку – ненавижу Магду, ненавижу Рассела, ненавижу себя!

Мне страшно, грустно и одиноко. Хочу к маме. Если бы она была жива! Я люблю Анну, она мне как старшая сестра, но это совсем не то, что родная мама. Моя мама.

Я бы отдала все на свете, чтобы она оказалась рядом. Сидела бы, меня обняв и нежно баюкая, поглаживала бы по волосам и нашептывала бы на ухо сказки про мышку Мертл.

Я перестаю плакать, иду в другую комнату и нахожу мамину книжку про Мертл. Мамина Мертл совсем не такая, как моя. Она маленькая, хорошенькая, ласковая. Нарисована нежной пастелью. Мышкины истории спокойные и трогательные, совсем как сказки для малышей. Свою Мертл я раскрасила яркими фломастерами, выбрав самые красивые цвета: фиолетовый, васильковый, нефритовый, изумрудный… Приключения у нее тоже яркие, настоящие мелодрамы. Она совсем другая – но если честно, не подпишусь под тем, что она абсолютно оригинальна.

Беру письмо Николы Шарп и опять его перечитываю. Я уже столько раз его читала, что удивляюсь, как еще не вытерлись чернила. Достаю блокнот и старательно вывожу свой адрес почти каллиграфическим почерком. Вверху страницы рисую картинку: Мертл – художница в свободной блузе с бантом орудует большой кистью.

Пишу Николе Шарп о том, в какой восторг меня привело ее письмо. Рисую Мертл – от радости она перепрыгивает через крошечную луну.

Рассказываю, как много для меня значит ее похвала. Рисую Мертл – она лежит в кроватке и прижимает письмо к груди.

Затем признаюсь, что чувствую себя виноватой. Мертл повесила голову, все ее тело сгорбилось, даже ушки и хвостик поникли. Объясняю, что у моей Мертл есть прототип и что много лет назад мама сочиняла для меня похожие сказки, иллюстрируя их картинками. Мама не могла придумать продолжение, потому что умерла. Мне Мертл досталась по наследству, но я не хочу приписывать себе чужие заслуги и уверять, что придумала ее самостоятельно.

В конце письма добавляю, что мне очень-очень неловко отнимать у нее время, и честно говорю, что обожаю ее иллюстрации. Мертл держит перед собой открытую книгу колыбельных и приветственно машет мышке-хулиганке, бегающей по настенным часам. Затем я ставлю свое имя, вкладываю письмо в большой конверт и надписываю адрес.

Теперь Никола Шарп потеряет ко мне интерес, но все-таки мне станет легче оттого, что я рассказала правду.

Пока пишу письмо и рисую Мертл, я на время отвлекаюсь от своих несчастий. Может, мне еще удастся стать настоящей художницей. Тогда я с головой уйду в работу и меня не будут волновать бойфренды. Возможно, я не заведу себе новых подруг. Буду жить в гордом одиночестве, с утра до ночи рисовать иллюстрации и создавать замечательные книжки с картинками.

15

Девчонки плачут, когда они просыпаются поутру и вспоминают

Не могу сегодня даже думать о школе. Простуда проходит, но за завтраком я постоянно сморкаюсь и чихаю прямо в тарелку с хлопьями.

Папа рассеянно похлопывает меня по плечу.

– Элли, что-то ты расклеилась. Но ничего. Придешь в школу, увидишь Магду с Надин и сразу воспрянешь духом. – Тут он вспоминает: – Ах да, конечно. Но ничего, вы скоро помиритесь.

Когда папа уходит в училище, Анна смотрит на меня с сочувствием:

– Удивительно нетактичный человек. Точно витает в облаках.

В ее тоне звучит столько горечи, что я вздрагиваю:

– Анна…

Но она чуть заметно качает головой и показывает глазами на Цыпу – тот вяло играет с ковбоем из пачки с кукурузными хлопьями, заставляет его скакать галопом по дикой прерии, которую символизирует кухонный стол.

Я чихаю, опять и опять.

– Проклятый кашель, – зачем-то говорю я.

Анна вздыхает и ждет продолжения.

– В груди болит. Голова горячая. Я действительно плохо себя чувствую.

– И все-таки, по-моему, тебе стоит пойти в школу.

– Ну Анна, ну пожалуйста. Пощупай мой лоб. Уверена, у меня температура. Все тело ломит. Хочется одного – лечь обратно в постель.

– Мне тоже, Элли, – устало произносит Анна и трет глаза. – Но у меня гора работы. Надо опять ехать в Лондон, а одному богу известно, куда деть Цыпу. После того раза я не рискну обращаться к маме Надин.

– Слушай, если я останусь дома, то утром поваляюсь в постели, а к обеду взбодрюсь, сделаю уроки, а потом вместо тебя заберу Цыпу из школы. Идет?

– Нет, не идет, – протестует Цыпа. – Я был еще сильнее простужен и все равно ходил в школу. И я не хочу, чтобы ты меня забирала, Элли! Хочу, чтобы ты меня забрала, мама.

Голос у него до жути плаксивый. Он бросает мрачный взгляд на ковбоя и щелчком сбрасывает его с Большого каньона – тот летит вниз, вниз, вниз и шмякается на кухонный пол.

– Не обращай на него внимания, Анна. Он просто пытается нами манипулировать. – Я поднимаю ковбоя и возвращаю его Цыпе. – Вот так. Ковбой из хлопьев выбрался из пропасти! – Не без моей помощи ковбой делает кувырок. – Знаешь что, Цыпа, на обратном пути из школы я расскажу тебе про него интересную историю.

– С драками и стрельбой? – спрашивает Цыпа. Он помешан на оружии, хотя ему не покупают милитаристские игрушки.

– Там будут сплошные потасовки и перестрелки, – обещаю я.

Уловка срабатывает. Мне позволено остаться дома. Возвращаюсь в постель и забираюсь под одеяло. С горя обнимаю подушку – мне одиноко, а моего плюшевого слоника Элли давным-давно выкинули. Чувствую, мне тоже пора на свалку.

Опять засыпаю, и мне снится кошмарный сон про Магду и Рассела. Они скачут вдвоем на прекрасном статном белом жеребце с развевающейся гривой и пышным хвостом. А я трясусь за ними по пыльной дороге на маленьком толстом осле. Пытаюсь заставить его прибавить ходу, и внезапно он мчится галопом – все быстрее и быстрее. Натягиваю поводья, но он не останавливается. Мы оказываемся на краю прерии и падаем в пропасть. Я лечу вниз, вниз, вниз. Просыпаюсь и с трудом ловлю ртом воздух.

До чего же ужасно – опять возвращаться к грустным воспоминаниям. Я долго реву, спрятавшись под одеяло, но затем усилием воли заставляю себя подняться. Споласкиваю несчастные покрасневшие глаза холодной водой и готовлю себе обед. Затем открываю учебник по математике. Я не сделала уже два домашних задания и теперь в полной прострации. Мне всегда помогала Магда, но теперь к ней не обратишься. Иногда в сложных случаях я звонила Расселу, но это тоже не вариант. Видимо, отныне моя судьба по математике быть двоечницей.

Прочитываю первый вопрос, но вижу, что мне с ним не разобраться. Надо еще подготовить проект по истории и выучить французские глаголы, но никак не получается сосредоточиться. В конце концов принимаюсь рисовать. Хочется придумать новые приключения Мертл, но я решаю, что с этой темой покончено.

Машинально вывожу в альбоме каракули. Потом набрасываю пластмассового ковбоя и поселяю его в Кухонную страну. Рисую, как он ловит жуков при помощи лассо и объезжает брыкающуюся мышь, но потом до меня доходит, что эти рисунки тоже вторичны – я ведь не сама придумала пластмассового ковбоя, он лежал в пачке с кукурузными хлопьями. В отчаянии швыряю карандаш, и он летит в другой конец комнаты. Возможно, и художник из меня никакой. Я только и делаю, что копирую чужие идеи.

И все-таки у меня получилась целая куча историй про кукурузного ковбоя, которые можно рассказать Цыпе по дороге из школы. Цыпа идет вприпрыжку рядом со мной и внимательно слушает. Добираюсь до середины новых приключений ковбоя, путешествующего в повозке из спичечного коробка, когда Цыпа вдруг резко останавливается.

– А мама и папа ковбоя тоже едут в поезде? – спрашивает он.

– Ну, наверное, – отвечаю я осторожно.

– У него ведь есть мама и папа?

– Конечно, есть.

– Его мама не умрет, как твоя?

– Разумеется не умрет. И твоя мама не умрет, Цыпа.

– И папа тоже?

– Конечно, нет.

– А что, если… если они разведутся? Папа уйдет и станет жить с другой тетей?

– С какой стати? Кто тебе сказал, что такое может произойти? Папа – вряд ли. Так?

Приключения ковбоя вылетают у нас из головы. Мы возвращаемся к реальности, и она куда более пугающая.

– Папа такого не говорил. Но я слышал, как мама кричала и просила оставить всех в покое, а папа кричал ей в ответ, что с удовольствием.

– Да, но это была просто ссора. Они ничего такого не имели в виду. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Сэм, который сидит со мной за одной партой, говорит, что его мама и папа кричали друг на друга, а потом разошлись. Сэм готов поспорить, что мои родители тоже разведутся.

– Цыпа, твой одноклассник Сэм не всегда прав. А вот твоя старшая сестра Элли права всегда.

– Элли, а вы с Расселом орали друг на друга?

Я останавливаюсь и сглатываю подступивший к горлу комок.

– Очень редко. Пойдем домой, Цыпа.

Прибавляю шаг, и Цыпа бегом нагоняет меня.

– Тебе грустно, Элли? Мама сказала, я не должен к тебе приставать, но мне хочется знать.

– Тут не о чем говорить. Да, грустно, самую капельку. – Преуменьшение века!

– Ты уговоришь Дэна, пусть опять будет твоим бойфрендом? Мне он больше всех нравится.

– Ни в жизнь.

– Ненавижу, когда люди кричат и расходятся. – Цыпа чуть не плачет.

– Я тоже, Цыпа. – Беру его за руку и крепко сжимаю ладонь.

Когда мы приходим домой, я окружаю Цыпу заботой и вниманием – даже подаю к чаю специальную ковбойскую еду. Точнее, ковбойскую в некотором приближении. В моем понимании ковбои питаются бифштексами из мяса бизонов и кукурузной кашей, но окорок и тушеная фасоль – вполне разумная замена.

Я собираюсь поесть попозже, вместе с Анной, но не могу удержаться и подкрепляюсь тушеной фасолью прямо из сковородки. Подтираю остаток соуса кусочками хлеба, когда раздается стук в дверь. Три редких удара и два частых – так стучит Магда.

– О боже. Давай сделаем вид, что нас нет, – прошу я.

– Но ведь мы дома, – возражает Цыпа.

– Тсс!.. Не хочу, чтобы нас услышали, – шепчу я.

– Но ведь это Магда стучит, – вопит Цыпа. – Наш друг!

Он пулей несется к дверям. Я кидаюсь вслед, но не успеваю его перехватить. Цыпа уже распахивает дверь, а я кричу:

– Нет! Не открывай! Цыпа, ты будешь слушаться или нет?

На пороге стоит Магда и покусывает губы.

– Так и есть. Это Магда! – торжествует Цыпа. – А я что говорил? Привет, Магда, заходи!

– Цыпа, угомонись! Отправляйся на кухню и допей чай. – Я придаю голосу максимальную строгость.

– Можно войти? – кротко спрашивает Магда.

– Конечно, заходи! – Цыпа смеется, думая, что она шутит.

– Нет, нельзя, извини, – говорю я.

Цыпа еще сильнее смеется, считая, что я тоже шучу. Затем он замечает выражение моего лица. Цыпа часто ведет себя по-идиотски, но он не дурак. – Элли, вы с Магдой тоже разошлись? – спрашивает он с трагическим видом.

– Вот именно, – отвечаю я.

– Нет, – возражает Магда. – Так нельзя, Элли, ты не можешь бросить всех скопом. Особенно Рассела. Он от тебя без ума, сама знаешь. Слышала бы ты, как вчера он сокрушался, что все испортил, и жаловался, какой он несчастный.

– Но ты ведь постаралась его утешить?

– Да. Нет! Не так, как ты подумала! Я просто-напросто зашла к нему в гости – обсудить, как привести тебя в чувство.

– Вы уже привели меня в чувство в субботу на вечеринке. И больше я не желаю разговаривать – ни с тобой, ни с Расселом. Так что, пожалуйста, уходи. – Я пытаюсь захлопнуть дверь, но она придерживает ее плечом.

– Ты должна понять, Элли. Знаю, тому, что случилось, нет оправданий, но мы все выпили – особенно ты.

– Ого! – восклицает Цыпа. Глаза его широко открыты от удивления. – Ты напилась, Элли? И упала? Тебя тошнило?

– Разумеется, нет, – вру я. – А теперь, Цыпа, марш на кухню. – Я легонько его подпихиваю, чтобы сдвинуть с места. – А ты Магда, пожалуйста, уходи, дай мне закрыть дверь. – Я ее тоже пихаю. Посильнее.

– Но мне надо тебе объяснить.

– Я уже сказала – ничего не хочу слушать.

– Ладно, забудь про меня и Рассела, хотя, если начистоту, твои проблемы не стоят и выеденного яйца. Элли, мне нужна твоя помощь.

Я пялюсь на нее как на чокнутую. Она увела у меня подругу, увела бойфренда – а потом заявляется ко мне домой и требует помощи!

– Это касается Надин. Помнишь этого парня, Эллиса, ну который из Интернета? Так вот. Сегодня вечером она идет к нему на свидание.

– Значит, она глупа как пробка.

– Конечно, глупа.

– Так отговори ее. Ты ведь ее подруга.

– Я пыталась, угрохала целый день, но она меня и слышать не хочет. Уверяет, что ей это нужно. Эллис говорит, что в Лондоне в каком-то кинотеатре показывают первые серии «Занаду», и Надин настроена не упустить такую возможность – увидеть кино, а заодно и его. Она сказала маме, что едет в Лондон вместе с нами, а на самом деле едет сама по себе, и я не знаю, что делать. Не могу же я наябедничать ее маме. И не могу допустить, чтобы Надин встречалась с этим Эллисом возле кинотеатра. Она говорит, что будет там не одна. Соберутся и другие фанаты «Занаду». И вообще ведет себя так, точно это свидание – предел ее мечтаний, а меня гложет ужасное предчувствие, и вся эта задумка кажется сомнительной. Она говорит, что у меня паранойя и мне просто завидно, потому что Эллис замечательный парень. А ты что об этом думаешь, Элли?

– По-моему, Надин совсем чокнулась. Хотя, возможно, Эллис и впрямь такой замечательный. Понятия не имею. Мне это до лампочки. Я не дружу ни с Надин, ни с тобой.

Но на самом деле я кривлю душой. И Магда это понимает.

– Элли, хотя бы на сегодня выкинь из головы меня с Расселом. Давай поедем в Лондон. Я знаю, где они встречаются и в котором часу. Думаю, надо приехать пораньше, взять на заметку всех подозрительных типов и проследить за Надин. Может, сесть в кинотеатре прямо за ней? Хотя, само собой, она не должна нас засечь. Если ты со мной не поедешь, я поеду одна. А вдруг эти уроды ко мне тоже прицепятся? Поехали со мной, Элли. Ну пожалуйста. Пожалуйста.

16

Девчонки плачут, когда им стыдно

Делать нечего. Я говорю «да». Терпеть не могу Надин и еще больше терпеть не могу Магду. В гробу я видела таких подруг. И все-таки в глубине души люблю Надин, люблю даже Магду и хочу дружить с ними до скончания веков.

Отлучиться из дома – целая проблема. Анне я рассказываю замысловатую историю о том, как мы помирились с Магдой и Надин. Говорю, что в честь примирения мы едем в город смотреть «Занаду», и привираю, что нас туда отвезет папа Магды.

Анна скрещивает руки на груди и качает головой:

– Элли, если ты настолько больна, что не можешь ходить в школу, значит, сегодня тебе точно нельзя никуда ехать.

– Но ведь ты не возражала, что я, больная, забираю Цыпу из школы?

– Естественно. Я одобряю чудесное выздоровление, когда оно идет на пользу и позволяет мне честно трудиться. Но прогулка с подругами – дело другое, тут я тверда как камень. И потом, я думала, вы смертельные враги. Особенно с Магдой.

– Я же сказала, мы помирились.

– Ага! Что я тебе говорил, – замечает папа, входя на кухню. Он обнимает меня. От него пахнет масляной краской, и я вдыхаю ее теплый запах. На этот раз не пытаюсь вырваться.

– Папа, ты почти всегда прав, – говорю я.

Анна брезгливо поднимает брови, зная, что будет дальше. Мне стыдно ломать пошлую комедию, однако ситуация чрезвычайная.

– Папа, Магде до сих пор неловко. Она уговорила своего папу вечером отвезти нас в Лондон – там устраивают показ старых серий «Занаду». Можно мне поехать?

– Конечно, можно, – говорит папа.

– Я запретила Элли ехать в город, – вмешивается Анна.

– А я разрешил, – парирует папа.

– О боже! Тебе надо ссориться со мной по каждому поводу? – У Анны из глаз брызжут слезы.

Меня гложет чувство вины, но ситуацией надо пользоваться. Натягиваю куртку, хватаю в охапку сумку – и только меня и видели.

С Магдой мы встречаемся в назначенном месте на станции. На ней красный свитер, короткая юбка и туфли на шпильках, и она притягивает к себе всеобщее внимание.

– Я полагала, суть нашей операции – слиться с толпой и незаметно следить за Надин. Ха-ха-ха. Ну и наряд! С таким же успехом ты могла бы привесить к себе фонарь. А что, если они отправятся гулять? Далеко ли ты уйдешь на своих каблуках? Может, из-за них на вечеринке ты и прилегла на ступеньках? Просто-напросто свалилась с лестницы?

У Магды вид как у побитой собаки.

– Ах, Элли, извини. У меня совсем из головы вылетело, что в субботу я была в этой одежде. О господи… Мне очень стыдно.

– Так тебе и надо. Мне тоже несладко. Ладно, давай забудем про вечеринку и переключимся на поездку в Лондон. А что, если мы встретим Надин на платформе? Прикинемся подругами не разлей вода и скажем, что устраиваем девичник?

– Не встретим. Мы специально едем пораньше. Но… пусть это будет что-то типа девичника. Пожалуйста, Эл, давай помиримся. Я тебе все объясню…

– Предупреждаю тебя, Магда, ни слова больше про проклятую вечеринку.

Но мои просьбы не достигают цели. В поезде она опять заводит свою шарманку, и так продолжается всю дорогу. Я делаю вид, что не слушаю. Затыкаю уши. Магда повышает голос. Пересаживаюсь в другой вагон – она следует за мной. Пристраивается рядышком и цепляет меня под руку, стараясь вжать в сиденье.

– Все равно ты меня выслушаешь, – наседает она.

– Только посмей открыть рот – я тебя выброшу вот в это окно. Неужели трудно понять? Мне адски больно.

– Мне тоже, – признается Магда. Она чуть не плачет. – Я чувствую себя просто ужасно. Я ничего такого не хотела. И Рассел тоже. Все произошло само собой, помимо нашей воли.

– Ага, вас засосала и швырнула друг другу в объятия сила магнетизма, и вы стали целоваться?

– На месте Рассела мог быть кто угодно. Просто он подвернулся мне под руку. И с ним произошло то же самое. Он совсем не хотел со мной целоваться. Я ему даже не нравлюсь, Элли, ты это прекрасно знаешь.

– Ага, и он вел себя так, будто ты вызываешь у него отвращение.

– Он считает, что на большее я не гожусь. – Магда грустнеет. – Так все парни считают. Слушай, мне эта вечеринка стояла уже поперек горла. Я смеялась и шутила, но на самом деле мне было тошно. Я чувствовала себя ужасной дешевкой. Слышала, как парни шептали всякие гадости про старушку Магду. И не знала, куда деваться. Мне нравится наряжаться и выглядеть соблазнительной, нравится, когда парни не могут от меня отвести глаз, все это так – но, похоже, никто не воспринимает меня как личность. Я глотнула водки, но веселее мне не стало – стало еще грустнее. И сделалось себя ужасно жалко. Я пошла в туалет, а потом села на ступеньки и чуть всплакнула – ну почему мне так не везет с ухажерами! Вернее, нет у меня никаких ухажеров. Даже Грег меня бросил, потому что я не позволила ему заходить дальше поцелуев. Потом я вспомнила Помадку и подумала, каково ей было впервые в жизни на свидании. Наверное, она смутилась, расстроилась, выбежала вон из комнаты и вдруг почувствовала, что падает, падает, падает вниз… В общем, водка ударила мне в голову, и я слегка расчувствовалась. И тут как раз Рассел возвращался из туалета и об меня споткнулся. Услышал, как я всхлипываю, подумал, что сделал мне больно, уселся рядышком и обнял меня за плечи, чтобы утешить. Я подвывала, оплакивая Помадку. Он сказал: не подозревал, что у тебя такое нежное сердце, а потом почти расплакался и понес какую-то околесицу про тебя…

– Что за околесицу?

– Тебе лучше этого не знать. Он ничего такого не имел в виду. Просто выпил лишнего…

– Магда. Что. Он. Сказал?

– Ну, что ты считаешь себя пупом земли, потому что эта тетка-художница написала тебе письмо. И что это хамство с твоей стороны – обвинять его в плагиате. Он мечтал стать художником всю свою жизнь и рисует лучше тебя, потому что на два года старше, и куда упорнее, и, может, чуть талантливее от природы.

У меня вырывается грязное ругательство.

– Я же сказала, тебе этого лучше не знать.

– Он мне завидует. Как это низко!

– Ладно, он же парень. А парням не нравится уступать девчонкам.

– Значит, по-твоему, я рисую лучше Рассела?

– А то нет! И Рассел тоже это понимает. Потому-то и болтает всякую чепуху. Ах, Элли, временами ты бываешь такой тупой! В общем, он ныл и скулил, а я ревела из-за Помадушки, почти лежа у него на груди. Если честно, он заменял мне подушку. Потом я пошевелилась, и он пошевелился, и, клянусь, не знаю, что на нас нашло – если помнишь, было темно, хоть глаз выколи, и мы не могли видеть, что делаем, – но стали целоваться.

– Все. Достаточно. Хватит! – не выдерживаю я. А затем спрашиваю: – Но почему вы сразу же не остановились?

– Легко сказать. Это было так приятно, Элли, что я не могла взять себя в руки. Я-то думала, Грег хорошо целуется, но твой Рассел – это фантастика.

– Теперь он больше не мой. Он твой.

– Ничего подобного. Я ему не нужна. Он сходит по тебе с ума, Элли. И хочет тебя вернуть. Так что можешь получить хоть премию Тернера[5] – он даже бровью не поведет.

– Пусть так. Но почему он мне всего этого не скажет?

– Он названивал тебе с самой субботы.

– М-м-м… Пожалуй, ты права. А почему он ко мне не зашел?

– Думаю, не хватило смелости. Твой папа умеет нагнать страху.

– Папа в последнее время почти не бывает дома.

– А если бы Рассел пришел, ты бы стала с ним разговаривать?

– Да. Нет. Не знаю.

Я и впрямь не знаю. Не знаю, что чувствовать, что думать. Не знаю, хочу я его вернуть или нет.

– Я подумаю, – обещаю я Магде. – А сейчас давай решим, что делать с Надин.

У нас в запасе пропасть времени, и мы вполне успеваем выбрать хорошую позицию для наблюдения, но первым делом надо найти кинотеатр. Мы сто раз бывали в Лондоне, но почти всегда нас сопровождал кто-то из старших, и лондонское метро для нас подобно лабиринту. Мы с Магдой мотаемся по Северной линии, уезжаем не в ту сторону, но в конце концов попадаем на площадь Лейчестер. После долгих блужданий и расспросов находим кинотеатр в глухом переулке в районе Сохо.

Название у него самое обычное – в отличие от репертуара. Здесь показывают низкопробное порно. На афишах ни слова про показ «Занаду». Делаю глубокий вдох и робко вхожу внутрь, чувствуя себя совсем маленькой. Спрашиваю девушку за стойкой про «Занаду», но она смотрит на меня как на помешанную.

– Это же телесериал. Мы ничего подобного не показываем. И боюсь, вас не пропустят ни на один сеанс, вы еще недостаточно взрослая.

– Не беспокойтесь, я не собираюсь смотреть ваши фильмы, – говорю я и бросаюсь вон.

– Получается, он наврал Надин, просто хотел вытащить ее на свидание, – резюмирует Магда. – О господи, Элли, какое счастье, что ты рядом. – Она легонько сжимает мне руку. Механически я делаю то же самое.

– Ну что, подождем за углом? – спрашивает Магда.

– Давай пойдем в «Старбакс» на той стороне улицы. Оттуда хорошо виден вход в кинотеатр. Мы сразу же заметим Надин – и его тоже. Любопытно, как он выглядит? Может, про свою внешность он тоже наврал.

– Он сказал Надин, что довольно высокий, темноволосый, с большими карими глазами. Одет как все, но, по его словам, вид у него слегка развязный. Она ожидает кого-то вроде Робби Уильямса.

– Надин глупа как пробка.

Но не успеваю я произнести эти слова, как мимо «Старбакса» проходит умопомрачительный парень лет девятнадцати. Он пересекает дорогу и останавливается возле кинотеатра.

У меня отвисает челюсть. У Магды тоже.

– Ой, мамочки! Это, наверное, он!

– Вылитый Робби Уильямс!

– Какая Надин счастливая, счастливая, счастливая!

– Внешность у него что надо, но, может, он с придурью?

– Я бы согласилась терпеть его причуды.

– А почему он сказал, что в этом кинотеатре показывают «Занаду», когда здесь ничего такого не показывают?

– Может, просто ошибся. В конце концов, не пойман – не вор. Гляди, смотрит на часы. До условленного времени еще минут десять. Ну же, Надин, нельзя заставлять ждать такого парня.

Однако он ждет не Надин. К парню подходит миловидная рыжеволосая девушка в пушистом свитере и обтягивающих джинсах. Они улыбаются друг другу, целуются и направляются в китайский ресторанчик по соседству с кинотеатром.

Мы с Магдой вздыхаем.

Типы, заходящие в кинотеатр, выглядят совершенно иначе.

– Смотри, какой у того грязный плащ, – говорю я. – А вот, гляди, еще один. До чего же старый и противный.

– А вот и юная поросль, – хихикает Магда.

Два прыщавых юнца в бейсболках о чем-то тихо совещаются. Затем надвигают бейсболки на глаза, пряча лица.

– Хотят выглядеть старше, чтобы их пустили. Они примерно наши ровесники. Слушай, а вдруг Эллис – школьник?

– Судя по его посланиям, он довольно эрудирован, – замечаю я.

Мальчишкам дают от ворот поворот. Старый бородач неодобрительно покачивает головой. Он стоит возле афиши и разглядывает полуголых девиц.

– Фу! Гляди, как противно он поглаживает свою бороду! Ненавижу бороды! – восклицает Магда. – Ой-ой-ой! Прости, Элли, забыла, что у твоего папы тоже борода.

– Ничего страшного. Я сама ненавижу бороды.

– Но твой папа художник. Он обязан выглядеть как творческий человек. Все художники бородачи.

– Только старомодные. И штука в том, что он не совсем художник – я имею в виду, он давно уже ничего не пишет…

Я обрываю себя на полуслове. По улице с делано независимым видом, руки в карманах, шагает Надин. Она бледнее обычного и тревожно озирается по сторонам. Смотрит через плечо бородача на афишу и озадаченно хмурится.

Бородатый старикан оглядывает ее с головы до ног – глаза у него становятся масляными. Сегодня Надин вырядилась в готическом духе, но слегка переборщила: глаза густо подведены черным карандашом, волосы распущены и зачесаны назад. Талия стянута широченным черным ремнем на шнуровке, в ушах множество сережек, а на шее болтается здоровенная длинная цепь, свешивающаяся почти до колен.

– Это цепь от унитаза? – хихикает Магда.

– У Занаду такая же. На ней должен висеть ключ к ее сердцу.

– Как ты думаешь, Эллис подберет ключ к ее сердцу? Интересно, он придет?

– Она ужасно нервничает. Эй, мне не нравится, как на нее облизывается этот старикан. Ой, мамочки! Он с ней заговаривает.

Старик что-то долго талдычит Надин. Та выглядит насмерть перепуганной.

– Как ты думаешь, что он говорит? – Магда кипит от бешенства.

– Почему она его не отошьет?

Мы прижимаемся лбами к стеклу, не отрывая глаз от Надин. Старик подходит ближе. Надин прикрывает рукой рот. Он что-то произносит с улыбкой. Затем кладет руку ей на плечо! Надин пытается ее стряхнуть, но старик вцепляется в предплечье. Надин пятится – он не отстает.

– Вперед, Мэг! – командую я.

– Да, самое время ее спасать, – поддерживает Магда.

Мы вылетаем из «Старбакса» и перебегаем дорогу:

– Надин!

– Все в порядке, Надин. Мы здесь!

Надин смотрит на нас так, словно мы свалились с неба. Старик тоже на нас пялится. Вид у него перепуганный, но руки с плеча Надин он не убирает.

– Убери свои руки! – выкрикиваю я, вне себя от гнева.

– Проваливай, грязный старик! – присоединяется Магда.

– Послушайте, Надин – моя подружка. Правда, пупсик? – Он ласково ее поглаживает, от чего меня едва не тошнит.

– Вы годитесь ей в дедушки! Немедленно оставьте ее в покое, или мы позовем полицию и вас посадят за растление малолетних, – угрожаю я.

Старикан явно встревожен. Он пристально смотрит на Надин:

– Скажи им, пупсик.

– Нет, я говорю вам, – подает голос Надин. – Давайте шагайте отсюда. Не желаю иметь с вами ничего общего.

И он уходит. Бредет по улице, сворачивает за угол и пропадает из виду. Надин заливается слезами.

– Ну, Нэдди, не плачь. Все в порядке. Он не вернется, – успокаиваю я ее.

– Не сердись, что мы пришли. Мы очень за тебя волновались. Как только появится Эллис, мы исчезнем.

– Это и был Эллис, – всхлипывает Надин.

– Что?!

– Древний дед?! Эллису девятнадцать.

– Он сказал, что убавил несколько годков.

– Ничего себе «несколько»!

– И он был уверен, что я не уйду. Сказал, что показ «Занаду» отменили, но это не важно: я вылитая Занаду, и мы можем устроить собственное шоу.

– Фу, какая гадость!

– Знаю. Он мерзкий. Страшный человек.

– Ладно, проехали. Пожалуйста, больше с ним никаких контактов. Мы здесь, рядом. Мы о тебе позаботимся.

– Какая же я идиотка, – плачет Надин. – Я сходила с ума по Эллису. А теперь такое чувство, будто его украл этот мерзкий старик. О боже, Элли, ты была сто раз права – и ты даже не говоришь, что меня предупреждала.

– Еще скажу! – Я обнимаю ее.

– Ты лучшая в мире подруга, – говорит Надин и тоже меня обнимает. – И ты, Мэг, тоже. Она подозрительно смотрит на нас двоих:

– Вы уже помирились?

Магда бросает на меня взгляд.

– Конечно, – отвечаю я. – Мы лучшие подруги – до гробовой доски.

17

Девчонки плачут, когда все хорошо кончается

У меня из головы не вылезает старый бородач. Постепенно за его чертами проступает другой человек. Кто-то до боли знакомый. У этого человека папина борода, папины волосы, папины глаза, папино лицо. Как будто мой папа смотрит на Надин масляными глазами.

– Ты чего притихла, Элли? – Магда тормошит меня в поезде. – Мы ведь снова подруги, да?

– Ага.

– А с Расселом ты тоже помиришься? – спрашивает Надин.

– Не знаю, – отвечаю я. – Тут дело не только в вечеринке. Есть и другие причины. И потом – мне сейчас не до парней.

– Мне тоже, – содрогается Надин.

– Я не в счет, – говорит Магда. – Слушайте, время еще детское. Пойдемте ко мне – посмотрим видео. По-моему, Нэд, у меня даже есть первый выпуск «Занаду»! Стянем у мамы творожный торт и закатим пирушку. А потом папа развезет вас по домам. Ну как?

– Отличная мысль, – кивает Надин.

Обе глядят на меня.

– Я бы с удовольствием, но…

– Ох, Элли, ты еще дуешься, так я и знала! – стонет Магда.

– Да не дуюсь я, дурочка, – слегка пихаю ее локтем. – Просто… в общем, мне надо еще кое-чего сделать до того, как вернуться домой.

– Разве посмеяться с подругами не важнее всего на свете? – наседает Магда. Надин вздыхает и подталкивает ее в бок. Губы ее беззвучно шевелятся.

– Правильно! – понимающе кивает Магда. Обе улыбаются. – Правильно, Элли. Приходи завтра или когда захочешь.

Они думают, что я собираюсь пойти к Расселу и с ним помириться.

А на самом деле я даже не знаю, хочу я мириться или нет. Но сегодня у меня другие планы.

Я иду в художественное училище.

Папа меня достал. И я хочу поговорить с ним с глазу на глаз. Он по-прежнему является среди ночи и несет в оправдание какую-то ерунду: мол, задерживается на работе. Разумеется, это вранье. Он где-то гуляет с одной из своих студенток. Как пить дать. В два раза его моложе. Смотрит на нее масляными глазами – точь-в-точь как этот ужасный Эллис. А она наверняка не намного старше Надин.

Я проберусь к нему в кабинет, докажу, что там нет ни души, а потом, когда папа придет домой, выскажу все ему в лицо.

В общем, на станции я прощаюсь с Магдой и Надин и спешу к училищу. Одной идти по улицам страшновато. Мне мерещится, что в темноте притаились незнакомцы и за мной следят. Я сжимаю кулаки и сердито гляжу на них, готовая залепить им прямо по физиономии – пусть только попробуют ко мне пристать. Понимаю, что у меня слегка съехала крыша и на самом деле это самые обычные безвредные люди. Они возвращаются с работы, из паба или просто вышли подышать воздухом, но сейчас все кажутся мне подозрительными, особенно папа.

Я быстрым шагом направляюсь к училищу и пристально вглядываюсь в большое темное здание. Я знаю, где папин кабинет, – на последнем этаже. Свет не горит. Ага! Так он засиживается на работе! Училище погружено во тьму, только на первом этаже светятся окна, там, где расположены мастерские. И вдруг у меня перехватывает дыхание. Папа там! Стоит возле окна, я даже различаю его профиль. Его голова то откидывается назад, то наклоняется вперед. Словно он что-то рассматривает. О боже!

Он в мастерской с какой-нибудь студенткой. Как он может так поступать?! Ведь несчастная Анна ждет его дома и изводит себя.

Я вбегаю во двор и бросаюсь к центральному входу. Он заперт на замок, но за углом есть служебный вход, и он открыт. Вхожу в здание и иду по длинному гулкому коридору. Сапоги зловеще клацают. Пытаюсь ступать на цыпочках, осторожно, как взломщик. Крадусь по лестнице, одолеваю первый пролет. Сердце глухо стучит. Сама не знаю, что за игру затеяла. Что сейчас будет – даже страшно подумать. Может, плюнуть и оставить все как есть? Нет, с неопределенностью надо покончить – раз и навсегда. Я все выскажу папе начистоту. И пусть правда выглядит неприглядно – мне по барабану. Я хочу ее знать. Если мой папа не лучше старого извращенца, мне придется принять это как факт. Но ему тоже полезно понимать, кто он есть на самом деле.

Рывком открываю дверь в мастерскую. Папа от удивления открывает рот. Кроме него, в помещении никого нет! Папа стоит возле холста и рисует. Напротив него – зеркало. Он пишет автопортрет. От неожиданности он подскакивает и пачкает нос краской, которой изображал седую бороду.

– Господи, Элли! Погляди, что ты натворила! Перепугала меня до смерти. Что ты здесь делаешь?

Я смотрю на него, не произнося ни слова.

– Элли, я сто раз тебе говорил: нет у меня никакой тайной возлюбленной. Годы уже не те, мой поезд давно ушел. Студентки воспринимают меня как старого чудика не первой свежести. И они недалеки от истины.

– Никакой ты не старый и не чудик, – мямлю я. Мне ужасно неловко. – Извини, из-за меня ты вымазал нос. Эта краска ведь стирается?

– Не знаю, не знаю. Может, в этом что-то есть. Я и мой новый мохнатый нос.

Я встаю рядом с папой и внимательно рассматриваю портрет. Сразу видна рука мастера. Папа всегда был великолепным живописцем, хотя не писал целую вечность. Он изобразил себя до боли реалистично, передав каждую морщинку, каждый седой волосок. В глаза сразу кидаются появившийся животик, сутулые плечи, старые изношенные ботинки.

На портрете он стоит у мольберта. Взгляд сосредоточен на полотне. Это тоже папин портрет, но совсем другой. На нем папа куда моложе, в стильном черном костюме, с аккуратной бородкой, модной стрижкой и плоским животом. Видимо, он находится на какой-то выставке. Может, собственной. Стоит в толпе поклонников. Среди гостей – Анна и мы с Цыпой. Целый выводок длинноногих девиц чокается шампанским. Престарелые господа в костюмах выписывают чеки, покупая картины за астрономические суммы.

– Ах, папа! – голос мой смягчается.

– Вот так. Печально, правда?

– Это… потрясающе.

Но грустно. Папа понимает, что не добился того, к чему когда-то стремился.

– Картина не шедевр, Элли, но это лучшее, на что я способен. Я работал над ней из вечера в вечер и вложил в нее весь мой талант. Хотя все это отчасти лишено смысла. Мне хочется быть таким, – папа показывает на себя молодого, – а настоящий я вот. Старый завистливый идиот.

– Папочка, извини, у меня это случайно вырвалось. Я ничего такого не имела в виду. И ты мне больше нравишься таким, как сейчас.

– Приятно слышать, Элли, даже если ты просто не хочешь обижать своего престарелого родителя.

– Анна тоже больше любит тебя настоящего.

– Не уверен. Она теперь живет в другом мире. Думаю, я ей изрядно надоел. Может, она еще познакомится с модным и успешным дизайнером…

– Все может быть. Но он ей не нужен, папа. Ей нужен ты. Я знаю. Она из-за тебя страшно переживает. Почему ты нам не сказал, что просто пишешь картину?

– Мне нужно было понять, могу ли я создать что-то по-настоящему стоящее. Не хотелось никого ставить в известность раньше времени – вдруг ничего бы не получилось. Вынужденная необходимость.

– А может, подсознательно ты хотел заставить Анну поволноваться? – предполагаю я.

– Она занята выше крыши и даже не замечает, жив я или нет.

– Ну папочка! Ты ведь знаешь, что это неправда. Ты нужен Анне как воздух. Она тебя любит.

– Я ее тоже люблю, – произносит папа угрюмо.

– Тогда почему бы тебе не пойти домой и не сказать ей это?

– Ладно. Домой так домой. Элли, ты правда считаешь, что картина удачная?

– Я же тебе сказала, папа. Восхитительная!

– Ну ладно… Пожалуй, она не так уж плоха. Но надо над ней еще потрудиться.

– В частности, над волосатым носом.

– Это я исправлю сию минуту.

Папа окунает кисточку в розовато-бежевую краску и водит ею по коричневому пятну.

– Слушай, пап, закрась бороду тоже. Давай поглядим, как ты выглядишь без нее.

– Но я всю жизнь носил бороду, – отпирается папа.

– Даже когда был маленьким?

– А то. Когда я был младенцем, у меня была чудесная щетина, когда я научился ходить, отросла козлиная бородка, а в шесть лет я приобрел полноценную бороду, – смеется папа. – Ладно, ладно, давай ее сбреем.

Он ловко закрашивает бороду. Лицо на портрете выглядит до странности голым, но мне нравится.

– Папа, ты помолодел лет на десять.

– Правда? – Папа поглаживает настоящую бороду. – М-м-м… Может, побриться?

– Посмотрим, что скажет Анна. Может, ей нравится, что ты похож на Санта-Клауса.

– Никто не подденет так, как дочь номер один.

Он делает выпад кистью, прицелившись мне в бок. Я хватаю другую кисть, и мы устраиваем турнир по фехтованию. Какое счастье, что папа опять стал таким, как прежде!

Мы возвращаемся домой вместе. Я сразу отправляюсь в постель – пусть папа с Анной побудут вдвоем. Не знаю, сумеют ли они поладить, но за завтраком они оба кажутся необычайно оживленными.

Перед уходом в училище папа чмокает Анну в щеку. Я поднимаю брови, а она чуть краснеет и застенчиво улыбается.

Почтовый ящик набит корреспонденцией. Цыпа вылетает за порог и приносит охапку писем.

– Скучища, скучища, скучища. – Он бегло просматривает деловые письма и вручает их Анне.

– Мама, почему ты получаешь так много писем?

– Из-за свитеров, дорогой. Может, мне скоро придется нанять личного секретаря – отвечать на письма. И найдем хорошую няню – сидеть с тобой после школы, если меня не будет дома. Надо как-то организовать быт! – говорит Анна.

Цыпа держит в каждой руке по письму.

– Это тебе, Элли. Нечестно, я тоже хочу письмо.

– После школы я тебе напишу письмо от кукурузного ковбоя, – обещаю я. – А сейчас давай поглядим, кто мне пишет.

Беру конверты и перевожу взгляд с одного на другой – сердце у меня часто бьется. Узнаю почерк на обоих. Не знаю, какое письмо открыть первым. Перекладываю их из одной руки в другую, затем распечатываю письмо Николы Шарп. Пробегаю страницу глазами. Внизу она изобразила себя с радужными феями, которые держат ее за руку!

«Дорогая Элли!

Не волнуйся. На мой взгляд, ты самый оригинальный иллюстратор на свете. Очень трогательно, что ты воспользовалась наработками своей мамы и взяла в качестве образца ее мышку, но ты пошла дальше и создала свою Мертл.

Мне очень понравилось, как ты проиллюстрировала письмо. Хотелось бы увидеть и другие твои работы. Если не возражаешь, мы могли бы встретиться. Приезжай во время летних каникул на день-другой ко мне в мастерскую. Я покажу тебе, как рисовать радужных фей, а ты покажешь, как рисовать Мертл.

С наилучшими пожеланиями

Никола».

– Ура! Анна, Никола Шарп пригласила меня к себе в мастерскую! Ее не смущает, что Мертл придумала мама. Она все равно считает меня оригинальным художником.

Я протягиваю ей письмо. Цыпа видит цветную картинку и пытается ее выхватить.

– Осторожно, милый, – говорит Анна. – Это необычное письмо. Смотри, Никола Шарп нарисовала рисунок специально для Элли!

– По-моему, Эллины рисунки лучше! – говорит Цыпа. – Элли, нарисуешь в моем письме кукурузного ковбоя?

– Обязательно, – обещаю я и вскрываю другой конверт. Внутри лежит альбомный лист, сложенный рисунком внутрь.

– Это от Рассела? – спрашивает Анна.

– Наверное.

Дрожащими руками разворачиваю лист. На нем изображено гигантское кольцо, на котором множество раз выгравировано ПРОСТИ. Между словами – крошечные сердечки и цветочки. Наверняка он потратил на рисунок не один час. Кольцо тщательно раскрашено. У каждого цветочка собственный оттенок, красиво блестит золото, отлично выполнен голубой фон.

Под рисунком Рассел написал:

«Дорогая Элли!

Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости. Давай отмотаем время назад и начнем все сначала. Сразу после школы я буду сидеть в «Макдоналдсе», там, где мы с тобой познакомились, и ждать, ждать, ждать тебя.

С любовью

Рассел».

– Ну? – спрашивает Анна. – Ты его прощаешь?

– Наверное, да.

– И что ты теперь о нем думаешь?

– Не знаю.

Анна улыбается.

– А по-моему, знаешь! – Она притягивает меня к себе.

Почти всю дорогу в школу я бегу. Заворачиваю за угол – а там Парень Моей Мечты, спешит на работу.

– Элли! Я так надеялся, что мы опять с тобой столкнемся.

– Ну хоть на этот раз не буквально! Кев, спасибо тебе огромное, что не бросил меня в тот вечер. Ты чудо. Я была никакая. Прости меня, пожалуйста!

– Я даже не спрашиваю, как дела. Ты и твой парень снова вместе, верно?

– Почему ты так решил?

– Потому что у тебя улыбка от уха до уха.

Я сияю весь день. Надин и Магда по-доброму надо мной подтрунивают. С трудом досиживаю до конца занятий. Как только звенит звонок, как заяц несусь по коридору.

– Тише, Элли! Сшибешь с ног малышей! – кричит мне вдогонку миссис Хендерсон. – Если бы ты с такой скоростью бегала по хоккейному полю! Но я рада, что ты опять бодрая и веселая.

Улыбаюсь миссис Хендерсон. Оказывается, старая Хоккейная Клюшка – не такая уж и вредная тетка.

Затем опять пускаюсь в галоп. Выбегаю из школы, еду в город, влетаю в «Макдоналдс» – а там за столиком сидит Рассел. Он с нетерпением оглядывается по сторонам, волосы взъерошены, под глазами черные круги. В руке – альбом для рисования. Мне хочется броситься к нему, но я беру себя в руки, неторопливой походкой подхожу к прилавку и покупаю картошку фри и кока-колу.

Затем присаживаюсь за столик напротив него. Вынимаю блокнот. Начинаю рисовать, периодически кладя в рот маленькие кусочки картошки и прихлебывая кока-колу. Рисую Рассела. Он тоже рисует. Я рисую, как он рисует меня, а он рисует, как я рисую его. Время от времени мы отрываемся от альбомов, и наши глаза встречаются. Не могу сдержать улыбку. Рассел тоже улыбается. Он поднимается со стула и подходит ко мне. Похоже, все начинается заново.

Все будет не так.

Все будет иначе.

Лучше, чем прежде.

Поживем – увидим.

Примечания

1

По известной легенде, однажды в немецкий город Хамельн явился Крысолов и, играя на дудочке, увел в озеро всех мышей и крыс.

2

Популярный увеселительный парк в графстве Стаффордшир.

3

Вальхалла или Вальгалла – в германо-скандинавской мифологии рай для павших воинов.

4

Детский мультипликационный сериал.

5

Одна из самых престижных британских премий в области искусства.

Content

Жаклин Уилсон
Девчонки и слезы

1 Девчонки плачут от счастья

2 Девчонки плачут, когда подруги говорят обидные вещи

3 Девчонки плачут, когда умирают их домашние животные

4 Девчонки плачут, когда им не нравится, как они выглядят

5 Девчонки плачут, когда крадут их идеи

6 Девчонки плачут, когда дома у них случаются неприятности

7 Девчонки плачут, когда подруги не посвящают их в свои секреты

8 Девчонки плачут, когда подруги обзывают их жирными

9 Девчонки плачут, когда ссорятся с подругами

10 Девчонки плачут, когда их не понимают бойфренды

11 Девчонки плачут, когда сбываются их мечты

12 Девчонки плачут, когда их бойфренды оказываются предателями

13 Девчонки плачут, когда им разбивают, разбивают, разбивают сердца

14 Девчонки плачут от одиночества

15 Девчонки плачут, когда они просыпаются поутру и вспоминают

16 Девчонки плачут, когда им стыдно

17 Девчонки плачут, когда все хорошо кончается

Примечания