Ли Ги Ен

Земля

Предисловие

Писателя Ли Ги Ена называют одним из основоположников современной корейской литературы. Надо признать вполне справедливой столь высокую оценку творчества этого талантливого корейского писателя, большего друга Советского Союза, активного борца за дело сохранения мира между народами.

Популярность Ли Ги Ена завоевана им плодотворной творческой и общественной деятельностью. Ли Ги Ен, как и многие из его сограждан — истинных патриотов, олицетворяет собой человека новой, подлинно демократической Кореи.

Ли Ги Ен начал писать в сравнительно зрелом возрасте. Ему было около тридцати лет, когда появилось его первое литературное произведение «Секретное письмо брату», а за ним «Бедняк», «История крысы» и другие.

Вся писательская деятельность Ли Ги Ена была результатом его тесного общения с народом, из среды которого он вышел, чьим горем страдал и чьей радостью радовался. На долю Ли Ги Ена выпало немало бед и ударов. Испытания закалили его волю, приучили к преодолению трудностей, помогли ему глубже понять жизнь народа — его быт, его чаяния.

Читая роман Ли Ги Ена «Земля», нетрудно убедиться, что только глубокое знание быта и жизни крестьян помогло автору создать эту книгу.

* * *

Работая в области литературы с 1924 года, Ли Ги Ен всегда подчинял свое творчество конкретной задаче показа борьбы бедности и богатства, угнетенных и угнетателей и смело выступал в защиту угнетенных. Однако в своих ранних произведениях Ли Ги Ен еще не мог сделать определенных и ясных выводов, как бороться, какими путями идти. Это был естественный процесс становления писателя, его боевых демократических принципов. Ли Ги Ен происходит из бедной крестьянской семьи, и ему с трудом удалось окончить начальную школу. Чтобы получить среднее образование, надо было иметь средства. А какими средствами могла располагать семья крестьянина-бедняка?

В пятнадцать лет Ли Ги Ен стал свидетелем захвата Кореи японскими империалистами. Произвол местных помещиков усугубился изуверским разбоем японских оккупантов.

Как живут люди в других местах? Везде ли жизнь так несправедлива и жестока? Эти вопросы задавал себе юноша Ли Ги Ен, раздумывая над судьбами своей родины, своего народа. Не простое любопытство, а страстное желание найти правду повлекло молодого крестьянского парня из пригородной деревушки Чхунчхонской провинции в другие края страны.

Что-то горьковское было в этих скитаниях будущего писателя. В течение нескольких лет Ли Ги Ен пешком обошел весь юг Кореи. И везде он сталкивался с беспросветной нуждой народа, с гнетом иноземцев.

В марте 1919 года трудящиеся Кореи впервые решились на открытое сопротивление японским колонизаторам. Из России пришло могучее, свежее дыхание Октябрьской революции и подняло людей на борьбу. Мартовское восстание оставило глубокий след в сознании Ли Ги Ена. В нем пробудилось чувство патриотизма, желание активно помочь своему народу в его борьбе за национальное освобождение. Но что мог противопоставить он всесильным врагам, в руках которых была вся власть?

Стремясь японизировать корейскую интеллигенцию, японские оккупанты ликвидировали почти все учебные заведения в Корее. И чтобы получить образование, Ли Ги Ену пришлось перебраться в Японию, где он изучает западную литературу на курсах и одновременно самостоятельно знакомится с произведениями русских классиков.

Страна победившего социализма, ее литература, ее классическое наследство глубоко волнуют молодого человека. Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, Чехов и, наконец, Горький! В классиках дооктябрьской России Ли Ги Ен видел то прекрасное, удивительное и могучее, на что способна великая литература великой нации. В произведениях Горького молодой корейский патриот находил ответ на многие волнующие его вопросы.

Горький! Вот кто поразил меня и зажег желанием разобраться в судьбах своего народа и писать о нем! — сказал нам однажды Ли Ги Ен в Пхеньяне. — Горький — мой учитель и наставник!

Благотворное художественное и идейное влияние произведений Горького мы видим во многих книгах Ли Ги Ена. Это влияние чувствуется и в романе «Земля».

В 1923 году Японию постигло стихийное бедствие — землетрясение. В пострадавшем Токио начинается погром. Избивают и убивают корейцев… «виновников землетрясений». Спасая свою жизнь, Ли Ги Ен возвращается в Корею.

На родине он видит первые проблески нового. Мартовское восстание 1919 года не прошло бесследно. Оно многим открыло глаза. Росло забастовочное движение рабочего класса. В деревне вспыхивали стычки между помещиками и крестьянами.

Именно эти новые явления побуждают Ли Ги Ена к писательской деятельности. Конечно, не все развивалось гладко на его новом поприще: политическое сознание молодого писателя еще не сформировалось. Только образование в 1925 году Корейской коммунистической партии, а затем создание Корейской ассоциации пролетарских писателей помогло прогрессивным писателям Кореи, в том числе и Ли Ги Ену, найти правильный путь, сделать свое творчество действенным, нужным народу.

Один из организаторов ассоциации, Ли Ги Ен пишет рассказы «Деревня», «Вен Чи Су», «Этика дураков», «Вонбо», «Деревня бумажной фабрики», «Крестьянин Чун До Рюн», а также романы «Сэхва» и «Родная деревня».

Впервые героем корейской литературы становится простой крестьянин, наделенный чертами активного бойца, смело борющийся с произволом, разоблачающий лицемерную политику японского империализма и корейских толстосумов-помещиков. Герой Ли Ги Ена зовет на борьбу и личным примером показывает, как надо бороться.

Деятельность Ли Ги Ена и его друзей привлекает внимание оккупантов. В 1934 году японцы разгоняют Корейскую ассоциацию пролетарских писателей; около восьмидесяти членов ассоциации, в том числе и Ли Ги Ен, попадают за решетку.

Почти два года писатель находился в тюрьме и после освобождения был взят под бдительный надзор полиции. Японские захватчики жестоко терроризируют прогрессивные силы корейского народа. Однако Ли Ги Ен не оставляет литературной деятельности: он пишет роман «Изучение человека» и несколько других произведений. Ввиду того, что вести открытую борьбу с японскими поработителями становится почти невозможно, Ли Ги Ен вынужден покинуть Сеул и поселиться в одной из деревень провинции Канвон.

Освобождение советскими войсками в августе 1945 года страны расковало могучие силы талантливого писателя-патриота. Ли Ги Ен становится в ряды передовых борцов за новую, демократическую Корею, сбросившую ярмо иноземного владычества. Писателя избирают членом Временного народного комитета Северной Кореи и председателем Общества культурной связи Кореи и СССР; одновременно он активно включается в работу Ассоциации работников литературы и искусства КНДР. В августе 1946 года Ли Ги Ен впервые посещает Советский Союз, возглавляя первую делегацию деятелей корейской культуры.

В 1948 году Ли Ги Ен был избран депутатом Верховного народного собрания КНДР, а затем членом Президиума Верховного народного собрания КНДР.

Свой первый роман, написанный в освобожденной Корее, Ли Ги Ен посвящает знаменательному в жизни страны событию — земельной реформе — и называет его «Возрождение». Следом за ним он пишет большой роман о жизни корейской деревни «Земля», печатавшийся в газете «Минчжу Чосён».

Роман «Земля» явился самой популярной книгой после освобождения страны. В этом романе нашли отражение коренные социальные изменения, которые произошли в корейской деревне вслед за освобождением корейского народа от гнета японских колонизаторов и их пособников — отечественных угнетателей-помещиков.

Роман «Земля» охватывает небольшой отрезок времени — всего один год. Но этот год в жизни корейского народа имел огромное значение. События, описываемые Ли Ги Еном, развиваются с нарастающей быстротой. Перед читателем, внимательно следящим за развитием сюжета, взятого из подлинной жизни, раскрываются страницы новой истории корейского народа.

Ли Ги Ен отлично знает то, о чем он пишет. Руками опытного мастера скупо и точно лепит он образы положительных и отрицательных персонажей романа, чьи судьбы переплетаются, взаимно воздействуя друг на друга. Сочными мазками выписан пейзаж, бытовые подробности. Проза Ли Ги Ена чрезвычайно емка, мускульна; роман насыщен тонким народным юмором.

На первых же страницах романа писатель знакомит нас со своим героем — батраком Куак Ба Ви из захолустной деревни Бэлмаыр. Мы застаем Куак Ба Ви на водяной крупорушке. Батрак шелушит хозяйское зерно.

«В работе, в заботах, в хлопотах провел Куак Ба Ви десять лет. Кажется, мог же чего-нибудь добиться человек за десять лет непрестанного труда? Но Куак Ба Ви ничего не добился. Он обрабатывал за год горы хозяйского зерна, а ему доставалась горсточка. Как подумаешь хорошенько обо всем этом, хочется бросить все, уйти от хозяина, самому попытать счастья. Но нелегко было решиться на это Куак Ба Ви. Кроме натруженных рук, он ничего не имел. Ни своего крова, ни семьи…»

Писатель рисует образ рядового труженика, одного из миллионов обездоленных. Куак Ба Ви не сразу стал батраком. В свое время, сделавшись после смерти отца кормильцем семьи, он пытался вступить в единоборство с нищетой: арендовал небольшой участок земли, работал издольщиком, стараясь добиться «трехкратного урожая риса», но ничего не помогало — из собранного урожая на долю Куак Ба Ви доставались крохи.

Чтобы помочь Куак Ба Ви жениться, семья пошла на добровольную жертву. Его сестра Бун И решила наняться на прядильную фабрику — продать себя на несколько лет хозяину фабрики за деньги, на которые можно было бы построить жилище, а тем самым дать возможность жениться Куак Ба Ви. Но вербовщик обманул девочку: она еле-еле смогла зарабатывать себе на пропитание. А тут еще произошла стычка Куак Ба Ви с японцем-надсмотрщиком, и Куак Ба Ви посадили на шесть лет в тюрьму. Выйдя из тюрьмы, он узнал, что умерла его мать и погибла на фабрике сестра. Куак Ба Ви остался один. Он ушел из родной деревни и начал скитаться по чужим селам, нанимаясь батраком в самых глухих местах. Внешне он со всем примирился и выносил даже побои хозяев, терпеливо подчиняясь обстоятельствам.

Такова предистория главного героя романа. Какие силы могли бы вернуть его жизни, освободить от тяжкого и беспросветного гнета? Мог ли в другое время батрак Куак Ба Ви стать на ноги, почувствовать себя человеком, попытаться применить свои недюжинные физические и нравственные силы? Нет, раньше Куак Ба Ви был обречен. Кругом царили зло, несправедливость, безнадежная нищета. Людей, которые могли бы чему-то научить батрака и указать путь борьбы, он не знал. Захолустное село Бэлмаыр стояло в стороне от больших дорог. Такое положение было типичным для всей крестьянской массы Кореи. Не в лучшем положении находился и рабочий класс, жестоко эксплуатируемый японскими капиталистами: корейцев держали только на черной работе, запрещали общаться друг с другом.

Наконец пришла свобода! Корейцы впервые услышали слова: «народ», «демократия».

«Куак Ба Ви тоже еще не разобрался, — пишет Ли Ги Ен, — что означали новые понятия. Но чутье подсказывало ему, что «народ», «демократия» — это великие слова и за ними кроется многое».

Освобождение страны повлекло за собой новое, демократическое переустройство жизни. Японцы были изгнаны. На севере Кореи власть перешла в руки народных комитетов. Была проведена земельная реформа.

Куак Ба Ви неожиданно для себя и для всех окружающих получает участок земли, выделенный из земель его прежнего хозяина — помещика. Если к участку Куак Ба Ви провести воду, можно сеять на нем рис. Но бывший батрак думает теперь не только о себе, а о том, чтобы превратить в плодородные рисовые поля пустырь и болото, окружающие деревню.

Сюжет романа строится в основной своей части именно на этом превращении мечты некогда бесправного батрака в действительность. Но главное в романе заключается в развитии характера Куак Ба Ви. Новое не только предоставило материальные преимущества ранее обездоленному корейскому крестьянину: новое выковало его характер, воспитало волю к борьбе, доверие к своим силам и к силам коллектива.

Новая жизнь приносит Куак Ба Ви семейное счастье. Автор рисует нам трогательную и целомудренную историю сближения двух людей, ставших жертвами социальной несправедливости, — Куак Ба Ви и молодой, но много горя испытавшей женщины Сун Ок.

Жизнь Сун Ок была не менее трагичной, нежели жизнь Куак Ба Ви. Дочь бедных крестьян, Сун Ок стала за долги отца содержанкой богатого помещика Юн Сан Ера. Эта трагедия наложила свой отпечаток на характер Сун Ок. В начале она не хочет и не может верить, что Куак Ба Ви намерен жениться на ней и забыть ее позор. В свою очередь, Куак Ба Ви долго не решается просить руки у полюбившейся ему женщины, все еще считая себя бесправным батраком.

Эти простые, хорошие люди долго не могут привыкнуть к тому, что они полновластные хозяева своей судьбы. Ли Ги Ен мягко рисует взаимоотношения Куак Ба Ви и Сун Ок. В этом тонком психологическом рисунке особенно хорошо видна талантливая рука Ли Ги Ена.

В романе ярко показан труд освобожденных крестьян после проведения земельной реформы. Поднимается целина. Прокладывается канал, подающий воду на поля. Впервые в крестьянском обиходе находят должное применение такие земледельческие орудия, как… борона, мотыга.

В деревне создается первичная партийная организация. Одними из первых в партию вступают Куак Ба Ви и его жена Сун Ок. Организующая роль партии проходит через весь роман.

Новое, демократическое государство повседневно заботится о нуждах трудовых масс. Целинные земли, освоенные крестьянами, на три года освобождаются от сельскохозяйственного налога. Бездомный Куак Ба Ви в первый же год свободной жизни сумел построить себе дом, создать семейный очаг. Земля сулит богатый урожай. Куак Ба Ви и Сун Ок решают отдать часть урожая в фонд государственного строительства.

«Кто был Куак Ба Ви в прошлом? — спрашивает писатель. — Одинокий, горемычный скиталец, нищий батрак. А теперь он своими руками вырастил на своей земле богатый урожай. И если хорошенько подумать, какая это большая честь для бывшего батрака — отдать часть своего урожая в фонд эгукми, в фонд процветания родины, ставшей ему родной матерью!»

Но новое не дается без борьбы. Классовый враг не хочет добровольно сойти со сцены. Автор показывает мироеда Ко Бен Сана, который уговаривает своего великовозрастного внука поджечь склад, где собран рис нового урожая. Внук Ко Бен Сана в темноте ночи с факелом подкрадывается к складу. Стоит только поднести спичку, соломенная крыша склада вспыхнет, урожай погибнет и кулак сумеет продать втридорога свой рис. Но бдительность молодого патриота Дон Су предотвращает вредительство: поджигатель захвачен с поличным, арестован и предан суду.

А жизнь идет вперед! Начинаются выборы. Куак Ба Ви избирается депутатом, едет в Пхеньян на съезд народных избранников, все еще не веря своему счастью.

Ли Ги Ен подробно, может быть даже иногда с излишней детальностью, выписывает картины становления и укрепления новых, демократических порядков, роста общественного самосознания, изменения судеб и характеров людей. Роман о новой жизни зачастую становится как бы пособием для строителей этой жизни. Недаром роман является самой популярной книгой в Корее, а в судьбе Куак Ба Ви и Сун Ок многие корейские читатели видят свою собственную судьбу.

Такую книгу мог написать только человек, тесно связанный со всеми процессами, происходящими в новой Корее, хорошо знающий то, о чем он пишет, кровно заинтересованный в организующем, эмоциональном воздействии литературы на жизнь. В своем романе писатель говорит о злодейских деяниях реакционного Юга — гнезде наемников иностранного капитала, предателей родины, стремящихся через посредство своих агентов остановить ход истории, вернув свои утраченные привилегии и восстановив рабство. В то же время он показывает, что для Севера Кореи наступила пора, похожая на день веселого майского праздника.

Крестьяне Бэлмаыра не поддаются запугиваниям и провокациям. Задуманный Куак Ба Ви план осушения болота и постройки канала осуществляется коллективно. Под руководством трудовой партии село Бэлмаыр постепенно переходит на социалистический путь развития.

Тхуре, или бригады взаимной помощи, приобретают небывалое значение. В новых условиях они становятся как бы прообразом сельскохозяйственной артели. Председателем тхуре избирается Куак Ба Ви — общепризнанный организатор крестьянских масс в борьбе за новую жизнь.

«Только на обширных полях могут полностью проявиться результаты коллективной работы, — говорит один из руководителей трудовой партии Кан Гюн, — повысится производительность труда, будет расти в людях чувство товарищества, укрепится сознательная трудовая дисциплина».

В романе Ли Ги Ена ставится еще одна, не менее важная проблема, разрешенная после освобождения: проблема равноправия женщин. Колониальные захватчики старались всячески принизить женщину, низвести ее до уровня бессловесного животного. Раскрепощение женщины, предоставление ей прав, равных с мужчиной, ярко показано в романе «Земля».

Обширные задачи, поставленные писателем, разрешены убедительными художественными средствами.

Там, где Ли Ги Ен обращается к природе, он умеет поэтически изобразить родные ему красоты пейзажа:

«Голубое небо. Река голубее неба! Крутые, утесы, бросавшие на водную гладь густые тени. Меж утесов вечнозеленые ели. Белый, сверкающий на солнце прибрежный песок. Ивы по берегам реки с длинными до пят зелеными косами. Среди ив с криками носятся птицы. Высоко в небе кругами парит орел. И куда ни кинешь взгляд, всюду поля, поля, поля… Вся низина устлана зеленым шелковистым ковром. И посредине ковра словно стая морских чаек колышется: это, вытянувшись в шеренгу, с веселой песней продвигаются по полю, пропалывая рис, члены тхуре. В поле раззевается знамя. Не придумать картины красочней и величественней!»

Да, нет картины более красочной и величественной, нежели картина благородного человеческого труда. Мы видели в Корее эти запомнившиеся нам трудолюбивые крестьянские тхуре, обрабатывавшие ювелирно разделанные рисовые поля. Мы видели крестьян в национальной белой одежде, шествующих на праздниках с веселыми песнями вновь познанного радостного нового мира! Среди них, мне кажется, мы видели и героев Ли Ги Ена, когда, стоя с ним на трибуне в Пхеньяне, мы смотрели на открытые, улыбающиеся лица крестьян и рабочих, женщин и детей, юношей и девушек свободной Кореи, которую мы теперь называем и героической, ибо ей пришлось взять оружие в руки и идти на поля сражений, чтобы отстоять от новых империалистических захватчиков свои права на свободу и национальную независимость.

Роман «Земля» знакомит советского читателя с дружественным нам народом свободолюбивой, героической Кореи, и ее людьми, вызволенными из гнета мужеством победоносной Советской Армии.

В заключительных строках романа Ли Ги Ен описывает мечты Куак Ба Ви:

«Придет время, и Корея, объединившая и Север и Юг, будет электрифицирована. Из конца в конец пересекут страну многочисленные железные дороги. В крестьянских домах, построенных из кирпича и покрытых прочной черепицей, загорятся электрические лампочки.

Заговорит радио. Вырастут сотни театров, клубов, библиотек, больниц. Пышно расцветет отечественная наука, искусство, культура.

Так будет. Мы верим, что так будет!»

Советский читатель может только пожелать, чтобы мечты Куак Ба Ви поскорее сбылись, ибо это мечты всех честных людей Кореи.

А. Первенцев.

Часть первая

Поднятая целина

Глава первая

Куак Ба Ви

1

Куак Ба Ви работал без отдыха семь дней. И всю вчерашнюю ночь он шелушил хозяйский рис.

Изнурительный многодневный труд дал себя знать: прибравшись на крупорушке, Куак Ба Ви почувствовал страшную усталость. Он глубоко вздохнул и промолвил в сердцах:

— Эх, будь все проклято, долго ли будет это продолжаться? Придет ли когда-нибудь конец батрацкой жизни, заживу ли я так, как люди живут?

Водяная крупорушка шелушила в сутки сто с лишним ду[1] зерна. Здесь Куак Ба Ви работал и прошлой осенью. Солоно ему приходилось… Недаром говорят в народе: горька крестьянская доля — ни единого радостного дня!.. А особенно тяжела участь батрака. Весной, летом, осенью гни в три погибели спину, выжимай из себя последний пот; а закончишь уборку в поле — тяни лямку на крупорушке. Каждое утро, каждый вечер готовь корм для вола, подогревай для него пойло… Да мало ли дел нужно переделать! И за дровами сходить, и воды натаскать, а потом возись еще на кухне… Всех батрацких обязанностей и не перечесть!

В работе, в заботах, в хлопотах провел Куак Ба Ви десять лет. Кажется, мог же чего-нибудь добиться человек за десять лет непрестанного труда! Но Куак Ба Ви ничего не добился. Он обрабатывал за год горы хозяйского зерна, а ему доставалась горсточка. Как подумаешь хорошенько обо всем этом, хочется бросить все, уйти от хозяина, самому попытать счастья. Но нелегко было решиться на это Куак Ба Ви. Кроме натруженных рук, он ничего не имел. Ни своего крова, ни семьи…

Готовый рис ночью или на рассвете по приказу хозяина тайком увозили на подводе, запряженной волами, чтобы скрыть зерно от чужих глаз. Когда работа на крупорушке была закончена, хозяин Ко Бен Сан разрешил батраку один день отдохнуть…

Куак Ба Ви завел вола на скотный двор и привязал его там. И вол устал за эти дни. Куак Ба Ви было жаль его, он обращался с ним ласково, бережно. Вол принадлежал хозяину, но это не помешало батраку привязаться к животному: они вместе делили тяжелую, горькую участь. Оба непосильно работали на хозяина, обоих хозяин плохо содержал и скудно кормил. И вол стал другом человека. Правда, он не мог говорить, но зато был предан батраку и не обижал его. Не то что иные люди… Они вечно обманывали Куак Ба Ви, относились к нему с презрением, словно он человеком не был, и батрак стал недоверчив к ним.

А вол был неспособен обманывать. Нрав у него ровный, постоянный. Одно он умел: работать…

И Куак Ба Ви знал только одно — работу. Характер у него тоже был ровный, спокойный, было в нем что-то неповоротливое, медлительное. Целый год он пахал рисовые поля вместе с волом, полол, занимался уборкой урожая, возил снопы, молотил, а потом шелушил рис на крупорушке. Так день за днем и проходило время, но даже в подневольном непрерывном, однообразном труде Куак Ба Ви находил удовлетворение. Это было то особенное ощущение жизни, которое знакомо только крестьянину.

* * *

С тех пор как в августе прошлого года Корея была освобождена от японского ига, в деревне многое изменилось. Люди, сбросившие со своих плеч бремя многолетней кабалы, ликовали. Были изгнаны исконные смертельные враги корейского народа — японские захватчики, а вместе с ними была сметена вся эта жадная, прожорливая волчья стая: держиморды-полицейские, хапуги-чиновники, сельские и квартальные старосты. Сколько лет эти захребетники разбойничали средь бела дня! Выдумывали все новые и новые налоги, под тяжестью которых стонал простой люд Кореи, изматывали людей кабальным трудом, принуждали их работать на оброке, а молодежь забирали в армию…

Теперь все это сгинуло, ушло в прошлое. Наконец-то народ получил свободу! Правда, порядок наладился не сразу. Вначале в деревне Бэлмаыр наспех были организованы отряд самообороны и комитет самоуправления. Но вскоре их заменил народный комитет, и корейцы впервые узнали новое для них слово «народ» — слово, о существовании которого многие и не подозревали до освобождения страны.

Бэлмаыр — деревня захолустная. Она стоит вдали от городов, среди гор, в глуши, в бездорожье. Река Апкан, вобрав в горах Чомбансан множество ручьев, налилась силой, пробила через горные кряжи путь на равнину и обогнула деревню Бэлмаыр с южной стороны. Народ здесь жил отсталый. Удивительно ли, что иные крестьяне не совсем ясно представляли себе, что такое «демократия». А кое-кто, пользуясь неопытностью только что родившейся народной власти, и сознательно мутил воду, пытался сорвать порядок, сеять анархию. Но народ был сильнее своих врагов.

Куак Ба Ви тоже еще не разобрался в том, что означали новые понятия. Но чутье подсказывало ему, что «народ», «демократия» — это великие слова и за ними кроется многое: это она, демократия, вызволила трудящихся Кореи из-под японского ига, уничтожила зло и несправедливость, ликвидировала положение, при котором честный труженик был обречен на нищенское существование; это она сейчас до основания перекраивала жизнь.

Смысл новой жизни становился для крестьян все яснее и яснее. Креп, набирался сил народный комитет, он действовал все более решительно.

Для Куак Ба Ви было хорошо уже и то, что он не видел ненавистных японцев. Внешне его жизнь почти не изменилась. Она, как и прежде, текла медлительно, размеренно, неуклюже. Куак Ба Ви ничуть не завидовал тем тщеславным и корыстолюбивым людям, которые, пользуясь моментом, проявляли особую прыть в устройстве личных делишек. Наоборот, он презирал тех, кто и после освобождения норовил жить так же нечестно, как при японцах. Они вцепились обеими руками в накопленное ими богатство и прямо-таки бесновались от жадности, стремясь приумножить свои капиталы. Словно в угарном чаду, вконец обезумев, сновали всюду дельцы, коммерсанты, обуреваемые жаждой наживы. Деньги для них были целью и смыслом жизни; мерой золота определяли они достоинство человека. Разве могла быть у подобных людишек совесть? Да, Куак Ба Ви презирал их.

…Страну рассекла 38-я параллель. Предатели, изменники родины превратили юг страны в свой притон. К клике Ли Сын Мана и Ким Сен Су присоединились их прихвостни, бежавшие из Северной Кореи. И люди в Южной Корее остались под властью темных сил и жили так же плохо, как и при японском губернаторе.

Совсем по-другому сложилась жизнь в Северной Корее. Народ получил здесь долгожданную свободу. Повсеместно создавались органы народной власти. 8 февраля 1946 года, в памятный для корейцев день, был образован центральный орган власти — Временный народный комитет во главе с народным героем, вождем корейского народа генералом Ким Ир Сеном. Северная Корея вступила на путь быстрого демократического развития.

Настроение у людей было приподнятое. Они жили в ожидании новых, еще более решительных перемен. Ждал чего-то и Куак Ба Ви, хотя он и не мог бы сказать точно, чего же именно он ждет. В душе его пробудилась смутная надежда на лучшую жизнь, на то, что и он теперь, может быть, сумеет обрести счастье. Почему бы и не так, в конце концов? Ведь иначе пустым звуком остались бы эти новые, всюду и всеми повторяемые слова: «народ», «освобождение».

В начале марта был обнародован закон о земельной реформе. Сбылись вековые чаяния корейских крестьян! Закон стал прочной опорой независимого, единого, демократического государства. Для помещиков этот закон — как гром среди ясного неба, беднякам же он принес беспредельную радость и счастье.

О том, как укреплялась новая жизнь в деревне Бэлмаыр, и будет рассказано в этом повествовании.

2

Земельный участок, выделенный Куак Ба Ви, расположен на равнине. Замечательный участок, такой ровный, удобный, что к нему вполне можно провести воду и даже рис на нем сеять. Так думал Куак Ба Ви, идя на рынок и сгибаясь под тяжелой ношей дров, которые он нес продавать.

Если прорыть канал до южной окраины деревни, вода попадет и на его участок. Против этого, конечно, будут протестовать Ко Бен Сан и Тю Тхэ Ро. Они могут сказать, что, по их расчетам, эта затея невыгодна. Но разве деревня не получит несколько десятков тысяч пхёнов[2] новой земли? Если все сбудется так, как задумал Куак Ба Ви, то окружающие деревню пустыри и огромное болото превратятся в плодороднейшие рисовые поля. Почему до сих пор никто из поселян не подумал об этом? Правда, однажды председатель волостного комитета трудовой партии Кан Гюн, читая крестьянам лекцию, упомянул о болоте. «Если бы вы сумели, — сказал он, — превратить обширную болотистую равнину в рисовые плантации, для всей деревни наступила бы зажиточная жизнь! При японцах вы, конечно, не могли осуществить орошение этого участка, но теперь вам предоставлена свобода, и вы должны умело ею воспользоваться». Слова Кан Гюна глубоко запали в душу Куак Ба Ви. Втихомолку, тайком от других, он исследовал окрестности болота и не переставал думать о том, как поднять целину, приспособить ее под посевы риса.

Ему было известно происхождение болота. Он помнил, как в критический момент войны, перед самым освобождением Кореи, японцы начали вырубать девственные леса в районе инчонского ружейного завода. Для переброски из этого района лесоматериалов необходимо было построить новые мосты и шоссе. Понадобился строительный материал, и японцы, не раздумывая, вырубили сосновый лес, расположенный в низине, у деревни Бэлмаыр.

План японцев был прост: проложить шоссе до реки Апкан, огибающей деревню, и сплавлять лес по этой реке. Но осуществить этот план им не удалось: японская армия была наголову разбита советскими войсками, и незадачливым воякам не пришлось сплавить ни одного бревна.

Лес у деревни Бэлмаыр был загублен напрасно. На его месте образовалось болото. Но, как говорится, нет худа без добра: ведь теперь болото может стать рисовым полем, и, таким образом, все обернется на пользу крестьянам!

Куак Ба Ви поднял голову и взглянул в сторону реки и болота. В самом деле, здесь и труда-то пришлось бы положить не так уж много! На этой стороне реки — поднять целину под рис, а на речушке, что течет за поселком, — соорудить плотину. Речка, правда, разделяется сейчас на два рукава. Но разве трудно слить их в одно русло, перекрыв один из рукавов плотиной? Так оно прежде и было, пока однажды, во время большого наводнения, из этого русла не образовалось два. В меньшем при сухой погоде воды совсем не бывает: она скапливается в нем лишь во время сильных дождей.

В половодье эта речушка вступает в спор со своим головным руслом, проходящим у подножья горы; она словно старается отнять у своего старшего брата первенство, вобрать в себя как можно больше воды. Но как только полая вода спадет, речка пересыхает: русло ее лежит выше русла основного рукава.

В старом русле глубина достаточна для того, чтобы вода могла не менять своего течения. Но на одной особенно крутой излучине образовалась пробка и вода под сильным напором выталкивается в новое русло, которое, ответвляясь от основного, проходит за деревней.

Немое и упорное состязание между двумя руслами речки напоминало борьбу, которую постоянно вели друг с другом соседи-помещики Ко Бен Сан и Тю Тхэ Ро. Каждый старался добиться для себя большей власти, большего почета, захватить побольше земли… И враждующие между собой русла речки словно следовали примеру тех, кто владел ими: одно не хотело давать воду другому, а другое старалось как можно больше урвать воды у первого…

Каждый год в половодье горный поток приносил на низину ил и песок и пядь за пядью покрывал ими землю. Но помещики смотрели на это равнодушно, как на далекий пожар.

А Куак Ба Ви думал и думал о том, как бы превратить этот заброшенный пустырь в плодородное поле. Ведь если бы удалось перекрыть плотиной русло, то, право, какие чудесные плантации получили бы его односельчане! Потом окружить низину дамбой. А по дамбе и на берегах реки посадить деревья… Тогда не пришлось бы горевать о вырубленном лесе! Так Куак Ба Ви пришел к мысли о создании вокруг деревни полезащитной полосы.

Погруженный в размышления, Куак Ба Ви не заметил человека, идущего ему навстречу. Лишь когда человек приблизился к нему вплотную, Куак Ба Ви узнал Кан Гюна, сына Кан Са Гва. Куак Ба Ви опустил дрова на землю.

— Здравствуйте, уважаемый Кан!

— Здравствуйте, Куак Ба Ви! — Кан Гюн приветливо улыбнулся, протянув Куак Ба Ви руку. — Дрова продавать идете?

Кан Гюну в эти дни не сиделось на месте; он ходил из деревни в деревню: нужно было как следует подготовить посевную кампанию.

Обут Кан Гюн был в крепкие рабочие башмаки; ноги плотно облегали гетры; в руке он держал небольшой портфель, Кан Гюн положил портфель на обочину дороги, достал из кармана портсигар.

— Как к севу готовитесь? Думаю, в этом году вы снимете неплохой урожай…

— Я тоже так думаю. Но надо же как-нибудь до урожая продержаться: вот я и ношу дрова на рынок. Выручу денег — куплю что-нибудь из продуктов. — Куак Ба Ви устало улыбнулся.

— Ясно! Огонек у вас найдется?

Кан Гюн присел и предложил Куак Ба Ви сигарету. Куак Ба Ви сел рядом с Кан Гюном, положил сигарету на колени, вытащил кресало, высек огонь и дал прикурить Кан Гюну.

— Вам надо бы семьей обзавестись. Одному хозяйство вести нелегко. Так ведь? — сказал Кан Гюн.

— Так-то оно так… Да сейчас некогда об этом думать. О другом моя забота… Помните, вы как-то раз о болоте говорили? Вот хорошо бы поднять его, под рис приспособить…

— Ах, вот вы о чем!.. Дельная идея! Я все время занят был, не успел изучить хорошенько этот вопрос… А как вы думаете, при подаче воды на поля помех не будет?

Куак Ба Ви удивленно и вместе с тем одобрительно взглянул на Кан Гюна. Ему понравилось, что Кан Гюн так живо подхватил его мысль.

— Какие же тут могут быть помехи?.. Наверху соорудим плотину; через деревню, с юга, проведем канал. Местность здесь низкая, вода свободно пойдет на поля.

— Верно, Куак Ба Ви. Все это действительно так. Но потребуется людская сила — и немалая…

— Ну, это не страшно, справимся, народ поддержит! — уверенно проговорил Куак Ба Ви. — Вот только помещики запротестуют, а то хоть сейчас приступай к делу!

— Какие же это помещики?..

— Ко Бен Сан и Тю Тхэ Ро. Заранее можно угадать, что они скажут: новый канал рыть нельзя, потому что вода течет в их каналы и только они могут распоряжаться ею.

— Как бы не так! Это совершенно их не касается. Дело только в том заключается, можно ли превратить это болото в рисовые плантации и увеличить количество зерна, собираемого вашими крестьянами? Пойдет ли сюда вода из канала?

— В этом и сомневаться нечего! — горячо воскликнул Куак Ба Ви. — Прошу вас: будет свободное время — пойдемте вместе со мной, осмотрим местность… Тогда вы сами во всем убедитесь.

— Отлично! В ближайшие же дни сходим. Правда, сейчас еще трудно сказать, выйдет ли что из этого. Но похвально, очень похвально, что вы первый из всех над этим задумались. Ну, извините, что задержал вас!

Кан Гюн поднялся с земли. Куак Ба Ви крепко пожал протянутую ему руку и сказал смущенно:

— Хвалить меня не за что. У таких крестьян, как я, только и заботы, чтобы побольше земли под рис получить, урожай увеличить. Сами знаете: местность здесь гористая, земли, пригодной для посевов, мало.

— Что ж, если есть такая возможность, постарайтесь поднять целину и снять в этом году урожай побогаче… А теперь торопитесь: вам еще дрова продать нужно. Желаю успеха!

— Спасибо. Доброго вам пути!

3

В тот день, когда в Бэлмаыре был организован сельский народный комитет, в деревню пришел Кан Гюн. Он объяснил крестьянам, как нужно вести собрание, рассказал им о значении земельной реформы.

В президиум были избраны и бедняки и середняки. Но больше всех привлекал внимание собравшихся Куак Ба Ви. И неудивительно: ведь совсем недавно он был бесправным батраком! Впрочем, и для остальных было непривычно сидеть в президиуме, на виду у всех. Они смущенно поглядывали друг на друга, украдкой посматривали в зал и озадаченно улыбались. Видя это, односельчане подбадривающе пересмеивались.

— Поглядите-ка на нашего Куак Ба Ви! Он сегодня на седьмом небе! — вдруг воскликнул кто-то из сидящих в зале. Все весело рассмеялись. Этот добродушный смех, шутливые реплики свидетельствовали о том, как радостна для крестьян теплая, сердечная обстановка, в которой они очутились впервые в своей жизни.

Земельная реформа воодушевила крестьян. Перед ними раскрылись широкие горизонты — они могли строить теперь новую, прекрасную жизнь: И в деревнях появились новые, беспокойные люди — первые побеги нового. И среди них — Куак Ба Ви. Долго бездомным бобылем скитался он по белу свету. Но получив земельный участок, Куак Ба Ви стал заботиться не о себе одном. Его волновала судьба всех односельчан, он только и думал о том, как болотную равнину превратить в плодородное поле.

После разговора с Куак Ба Ви, Кан Гюн — в который уж раз! — задумался над тем, что несет крестьянам народная власть. Это были радостные размышления. Он обогнул деревню и направился к плотине, сооруженной в верховьях реки Апкан. Ему хотелось самому убедиться в том, выполним ли план, предложенный Куак Ба Ви.

* * *

В своей деревне Куак Ба Ви слыл силачом. Но даже и ему с трудом давался подъем на перевал. У Куак Ба Ви вся спина вспотела. Крупные капли пота выступили на лбу. Уже наступила ранняя весна. Хотя попрежнему дул холодный, до костей пронизывающий ветер, все же чувствовалось, что зима на исходе.

В Южной Корее пахота сейчас, наверное, в самом разгаре. А здесь не тронулся еще лед на реке Апкан, и на вершине горы Сансанбон белеет снег. Но видно было, что весна близка, хоть и слабы признаки ее приближения. На склоне оврага, обращенном к солнцу, чуть зазеленела, наливаясь соками, трава…

Взобравшись на перевал, Куак Ба Ви снял с плеч дрова, достал кривую трубку и, набив ее табаком, с наслаждением выпустил клуб сизого дыма. К спине, взмокшей от пота, прокралась прохлада. Куак Ба Ви распахнул верхнюю блузу — пусть обвевает холодком его разгоряченное тело! Захотелось пить, и он отправился к знакомому роднику; там из щелей горных утесов текла ключевая вода, и Куак Ба Ви жадно припал к ней губами… Эх, до чего ж свежа!

Перевал не особенно высок, но с него открывался вид на всю окрестность. Меньше чем в пяти ли[3] от перевала находится рынок. Сейчас до него, казалось, рукой подать… Чуть поодаль от рынка расположен волостной центр. Поселок огибала небольшая речка. Видны были только отдельные дома — остальную часть поселка закрывал высящийся перед ним холм Ансан.

Куак Ба Ви снова взвалил на спину свою тяжелую ношу. Ноша его была обычно вдвое больше, чем у других. И на этот раз он нагрузил на себя целую гору дров! Человека за ними совсем не было видно: казалось, дрова сами движутся по дороге.

Дрова Куак Ба Ви славились на всем рынке. Вязанку он приносил большую и цену назначал сравнительно высокую. Но люди покупали у него охотно: знали, что потом с лихвой окупятся их затраты — хорошие это были дрова!

Хоть груз и был тяжел, Куак Ба Ви за все десять ли отдохнул лишь раз. От перевала до рынка он шел без передышки.

На рынке уже собрались продавцы дров. Их диге[4] были расставлены в один ряд. Знакомые из окрестных деревень встретили Куак Ба Ви веселыми возгласами:

— Эгей, Куак, дрова пришел продавать?

— А вы уж тут как тут? — Куак Ба Ви положил свою огромную охапку рядом с другими.

— Дров в этом краю — хоть отбавляй. Кругом леса, и хозяйки часто сами ходят за дровами. На рынке — это товар неходкий, разве что зимой торговля идет побойчее. Дрова здесь дешевле, чем в большом городе; даже такая вязанка, как у Куак Ба Ви, стоит не так уж много.

Куак Ба Ви, с каким-то сожалением взглянув на свое диге, почесал в затылке и огорченно пробормотал:

— Нет, одной торговлей дровами, видно, не проживешь. Ни один покупатель не заглядывает. Э-эх!..

— Да ты же только сейчас пришел! — улыбнулся молодой продавец дров Чен Сек. — А мы давно уж здесь сидим сложа руки и ждем у моря погоды…

В это время к торгующим дровами подошла девочка лет пятнадцати. Все взоры устремились на нее, и в каждом светилась просьба: у меня купи!..

Девочка указала рукой на самую большую вязанку.

— Чьи это дрова?

— Мои! — с плохо скрываемой радостью ответил Куак Ба Ви и шагнул навстречу девочке.

— Несите их к нам.

Куак Ба Ви был немало озадачен тем, что девочка взяла дрова, даже не справившись о их цене.

— А сколько заплатите?

— Сколько стоят дрова, столько и заплатим! — засмеялась девочка.

— Дом-то твой далеко отсюда?

— Да нет, совсем рядом.

Ответы девочки успокоили Куак Ба Ви, и он последовал за покупательницей. Настроение у него было чудесное. Еще бы! На рынок пришел последним, а дрова продал первым! Когда Куак Ба Ви с девочкой подошел к ее дому, он увидел женщину, возившуюся на огороде перед домом. Женщина сажала овощи.

— Тетя, я купила дрова!

Женщина с усердием вскапывала грядки и, видимо, вся была поглощена работой. Неподалеку от нее стояла корзиночка с семенами. Услышав голос девочки, женщина поняла голову, положила на грядку мотыгу и направилась навстречу пришедшим. Она была среднего роста, не очень полная, с добрым открытым взглядом. И в фигуре ее, и в лице было что-то привлекательное. Куак Ба Ви она показалась даже красивой.

Испытующе взглянув на Куак Ба Ви, женщина спросила:

— Сколько же вы просите за дрова?

— Пятьдесят вон[5]. Думаю, с меня этого хватит! — ответил Куак Ба Ви, не снимая диге.

— Пятьдесят вон? Хорошо. Сбросьте, пожалуйста, дрова во дворе.

Она отряхнула с рук землю и зашагала впереди Куак Ба Ви во двор.

— Заходите сюда!

Куак Ба Ви вслед за женщиной и девочкой вошел во двор. Он сложил дрова возле кухни. Женщина вынесла ему из дома пять бумажек по десять вон.

— Может быть, отдохнете немного?

Получив деньги, Куак Ба Ви хотел сейчас же уйти, но дружеское приглашение хозяйки остановило его.

— Спасибо!..

Он присел на землю рядом со своим диге и собрался было закурить, но женщина вновь приветливо обратилась к нему:

— Зайдите лучше сюда, на террасу.

— Что вы! Мне и тут хорошо.

Набивая свою кривую трубку, Куак Ба Ви спросил:

— Уже овощи сажаете?

— Да, хотелось бы посадить немного ранних овощей.

— И хлеб сеете?

— Сею немного — на участке за домом.

Женщина не была похожа на крестьянку. То, что она возилась с овощами, еще можно было понять; но узнав, что она и хлеб сеет, Куак Ба Ви удивился.

Построенный в виде буквы «Г», покрытый черепицей дом был прочный, добротный. В доме чисто, уютно… И чистота эта, и добротность многое говорили о характере хозяйки. Если бы это была праздная, избалованная деньгами и положением женщина, Куак Ба Ви, может быть, сразу ушел бы отсюда. Но ее слова о том, что она занимается земледелием, расположили его в пользу женщины.

— Где вы живете? — спросила хозяйка.

— Я-то? Я живу за перевалом, в деревне Бэлмаыр.

Куак Ба Ви вытряхнул из трубки табак, постучал ею о каменный фундамент дома и поднялся.

— В Бэлмаыре?.. А правду ли говорят, будто в вашей деревне какой-то батрак получил землю? Есть у вас такой человек?

Женщина тоже встала; она вопросительно смотрела на Куак Ба Ви и весело улыбалась.

В дни земельной реформы о Куак Ба Ви говорила вся волость. Слыханное ли дело; батрак, последний человек в деревне, получил землю, стал самостоятельным хозяином! Слухи об этом дошли и до женщины, купившей у Куак Ба Ви дрова, и ее немало удивило событие, происшедшее в Бэлмаыре. Когда она узнала, что ее собеседник из Бэлмаыра, ей захотелось расспросить его обо всем поподробнее.

— Это правда, живет у нас такой человек. Всю жизнь батрачил он на чужих людей… Зовут его Куак Ба Ви.

— Да, да, — прервала его женщина, — кажется, именно так его называли: Куак Ба Ви… Говорят, он одинок, работал батраком; участок ему выделили из земли его хозяина. Так ведь?

— Да, есть такой человек… — Куак Ба Ви украдкой следил за выражением лица хозяйки. Вот ведь штука какая: оказывается, есть на белом свете люди, которые интересуются судьбой безвестного батрака. Куак Ба Ви не понимал, почему женщина так пытливо расспрашивает его, но был тронут ее участием.

Лишь обиды да унижения приходилось ему выносить до сих пор. Даже деревенские мальчишки, завидя Куак Ба Ви, показывали на него пальцами и кричали: «Вон идет Куак Ба Ви», — бесцеремонно называя его по имени[6]. А раз уж дети так относились к нему, то чего же было ждать от взрослых? От тех, кто имел свой угол и был мало-мальски обеспечен?

Но Куак Ба Ви не роптал, не жаловался и не заискивал ни перед кем. Лишения он переносил молча. А если видел, что кто-нибудь испытывает нужду, первым шел на помощь.

Вот и теперь: он представил, как трудно приходится женщине, растившей и хлебные злаки, и овощи, и решил, что следует помочь ей.

— Что вы сажаете? Может, помочь вам немного? — И, не дожидаясь ответа, Куак Ба Ви вышел со двора.

— Ну, что вы, не нужно! Кое-какую мелочь хотела посадить, — улыбнувшись, сказала хозяйка и пошла вслед за ним.

Положив диге около изгороди, Куак Ба Ви направился в огород. Дом стоял в конце тупика, и приусадебный участок был довольно обширный, почти в целое денбо[7]. Здесь можно сажать не только овощи. Почва плодородная: жирный, добротный чернозем. На участке перед домом было вскопано немного земли для посадки ранних овощей. В корзиночке, стоявшей меж грядок, лежали бумажные мешочки с семенами лука, редьки, салата; из-под мешочков виднелись зерна фасоли и кукурузы. Приход Куак Ба Ви прервал работу женщины как раз в то время, когда она начала разделывать грядки.

— Хорошая у вас земля. Вы сюда хотели сажать все эти семена?

— Да начала уж было…

— Так. Ну, я принимаюсь за грядки. Девочка, есть у вас лопата?

Девочка вопросительно взглянула на тетку, не зная, что ей делать.

— Да не нужно… Я сама как-нибудь справлюсь, — все еще стесняясь, отговаривала Куак Ба Ви женщина.

Но Куак Ба Ви настаивал на своем, и Ин Сук — так звали девочку — пришлось сбегать за лопатой.

— Землю возделывать — дело не легкое, — сказал Куак Ба Ви. — Сколько приложишь труда, столько и урожая получишь!

Когда девочка принесла лопату, Куак Ба Ви, поплевав на ладони, начал вскапывать грядки шириной в целый аршин. Движения его были размашисты, он легко продвигался вперед. Женщине земля казалась твердой и упрямой, как глина: она быстро натерла мозоли на руках. А под лопатой Куак Ба Ви земля словно мягче стала и легко поддавалась лопате, входившей в землю, как нож в масло. Хозяйка и ее племянница стояли в стороне, молча наблюдая за работой Куак Ба Ви и дивясь его ловкости и силе.

— Если сюда картошку посадите, богатый урожай будет! Советую побольше посадить картошки.

— Я так и хотела…

— А сдобрить землю навозом да подбавить сюда минеральных удобрений — и можно получить десять с лишним семов[8] картошки.

— Неужели такой участок столько может дать?

— Если хорошо удобрить, можно снять больше. Кто гонится только за тем, чтобы площадь расширить, тот не настоящий земледелец! Ведь земля обманывать не умеет. Проведешь одну прополку — она тебя одним урожаем одарит, а два раза прополешь — урожай куда богаче будет! Не так ли?

— Это-то, конечно, так.

Не прошло и получаса, а Куак Ба Ви вскопал уже грядок пять. Грядки были прямые, ровные — любо смотреть! Куак Ба Ви работал быстро, но ничуть не устал и вскапывал землю с прежней легкостью. В глубине души женщина восхищалась этим рослым, налитым здоровьем, сильным крестьянином. Она и за целый день не сумела бы сделать столько, сколько он сделал в какие-то полчаса. Да, нужно быть таким, как он, чтобы обрабатывать землю! А она, как ребенок, только вид делает, что работает. Стыдно и подумать об этом…

— Ну, хватит, — остановила она Куак Ба Ви, — отдохните. Пришли дрова продавать, а сами наработались досыта. Передохнете, пообедаете у нас, а потом уж и пойдете по своим делам.

— Нет, не до отдыха мне: спешу. — Куак Ба Ви, отряхнув руки, вышел с огорода.

— Подождите хоть немного — я сейчас обед приготовлю!

Женщине неудобно было ни с чем отпускать человека, который так много сделал для нее.

— Меня там, в деревне, работа ждет! — Куак Ба Ви перекинул за спину пустое диге.

— Тогда хоть покурите у нас, Ин Сук, принеси-ка табак, который мы по карточкам получили! Он там, на полке.

— Сейчас, тетя! — Ин Сук проворно вбежала в дом.

— Не стоит хлопот, хозяйка! У меня свой табак есть… — Куак Ба Ви снова опустил диге на землю и вынул из-за пазухи кисет с табаком.

4

Раскурив трубку, Куак Ба Ви опустился возле диге на землю и возобновил прерванный разговор.

— Так вот, хозяюшка, вы спрашивали меня о Куак Ба Ви, который живет в Бэлмаыре?

— Да, меня эта история заинтересовала. — Сун Ок вопросительно взглянула на Куак Ба Ви.

— А ведь я и есть Куак Ба Ви! — и он широко улыбнулся.

— Что вы говорите! Неужели это правда? — воскликнула она с удивлением.

— Да, я тот самый батрак.

— Я вас совсем другим представляла! — Сун Ок от растерянности не знала, что и сказать. Ее выручила Ин Сук, которая вернулась из дому с пачкой табаку, упакованного в белую бумагу.

— Вот, — сказала Сун Ок, — закурите-ка из этой пачки… А может, все-таки зашли бы к нам в дом?

О Куак Ба Ви она знала только понаслышке. Но неожиданно увидев его, она почему-то несказанно обрадовалась этой встрече и долго не могла успокоиться.

— Я к вам случайно забрел, дрова продать. Вижу вас впервые. И кажется мне, нелегко вам обрабатывать землю… Не женское это дело!

Почувствовав во рту горечь от табака, Куак Ба Ви сплюнул.

— Да я уж года три с землей вожусь… За это время узнала, какая это работа. Занятие не из легких. И я бы могла взяться за дело не хуже людей, да сил не хватает. Тяжелую работу не могу выполнять. Мужчина — он бы справился… Надо бы рисом заняться. Тоже, конечно, трудно — особенно, пока с рассадой не управишься. Зато потом легче… Куда легче, чем на суходольном поле! И урожай соберешь богаче.

— Ваша правда. Суходольное поле пропалывать тяжело. А прополоть его не раз, и не два нужно…

— Да ведь и поливной рис в прополке нуждается… Я вот смотрела: не умеют у нас рис полоть. Там, где издавна занимаются рисоводством, поля мотыгами пропалывают. А здесь — просто руками…

— И это верно. Я решил с этого года мотыгой пользоваться. Поливным рисоводством у нас мало занимаются, дело это развито слабо. Ведь для рисового поля чем глубже вспашка, тем лучше… Когда пропалываете рис, глубже рыхлите почву, у самых корней. Тогда удобрения лучше усвоятся. На разрыхленной земле стебли вырастут хорошие, крепкие. А у нас — взмутят воду на поле и дальше идут. Откуда же урожая ждать?

Собеседники разговаривали оживленно, с увлечением. Может, потому, что глубокий смысл таило в себе слово «земля». А может быть, за словами о земле скрывались и иные волновавшие обоих чувства.

— Все это так, — вздохнула Сун Ок. — Вы правы, трудно одной со всем управляться. Понадобится тебе, к примеру, вола нанять. И оплатить я его могу, как нужно, и кормить не хуже других. А не сразу наймешь. Трудно в городе с людьми договариваться. А все почему? Потому что женщина… — Сун Ок грустно усмехнулась. Она с неожиданной для себя доверчивостью изливала душу перед незнакомым человеком, с горечью жаловалась ему на трудности своей жизни, и — удивительное дело! — на душе у нее от этого становилось легче. — Глупые мы, не умеем ничего… не знаем, как поступать, что делать.

Куак Ба Ви, слушая Сун Ок, сочувственно кивал головой.

— Думаю, коль решишь по-настоящему заняться земледелием, — продолжала Сун Ок, — то надо свой плуг иметь, своего вола. Тогда не придется перед людьми унижаться. Может, теленка купить да выходить его? — Сун Ок улыбнулась.

— А почему бы и нет? Как только решите это сделать — дайте мне знать; я вам помогу.

— Что вы… Если бы мы в одной деревне жили… А так… Я ведь обо всем этом так, к слову сказала.

— Да не думайте, что вы меня хоть чуть стесните! Для такого дела у меня всегда время найдется.

— Спасибо на добром слове…

— Ну, пора идти. Отдохнул достаточно. Спасибо…

— Это я вас должна благодарить за работу. Табак-то не забудьте захватить. Не могу ж я вас ни с чем отпустить. Будете мимо идти — заходите…

— Спасибо. Табак-то есть у меня.

— Ну, я очень прошу… Возьмите…

Сун Ок просила так настойчиво, что Куак Ба Ви ничего не оставалось, как взять табак и положить его в карман блузы.

— Счастливо вам оставаться! Извините за беспокойство.

— Что вы, какое же тут беспокойство?

Куак Ба Ви вскинул диге на спину и вышел со двора.

А Сун Ок долго еще стояла, задумчиво глядя ему вслед.

— Тетя, как он работал-то хорошо! — раздался звонкий голос Ин Сук.

— Да, девочка… Он хорошо работал…

Сун Ок находилась словно в забытьи, и в голосе ее слышалась грусть, когда она отвечала племяннице.

— Как хорошо было бы, если б такой человек жил у нас!

— Да, — рассеянно отозвалась Сун Ок. Мысли ее витали сейчас где-то далеко.

— Но почему он совсем не смеется? Один раз только засмеялся… И то чудно как-то… Он на вола похож, правда? — Ин Сук весело захохотала, припомнив, какое серьезное, угрюмое лицо было у их гостя. Сун Ок метнула на девочку сердитый взгляд.

— Ну что ты болтаешь? Разве можно так говорить о взрослых? Давай-ка лучше посадим семена поскорее и — домой. Бабушка уж проголодалась, наверно.

— Да… — упавшим голосом сказала Ин Сук. Она опустила голову, всю ее веселость как рукой сняло. Они пришли на огород.

— Ты сажай вокруг грядок кукурузу и фасоль, а я высажу овощи. Ой, а грабли-то мы с тобой забыли захватить!

— Я сейчас принесу! — Ин Сук вприпрыжку побежала за граблями.

Сун Ок ступила на землю между грядками, вскопанными Куак Ба Ви. Она смотрела на грядки, а перед глазами у нее стоял образ Куак Ба Ви, только что с такой легкостью работавшего на ее огороде. Прежде она собиралась кое-как разбросать семена. А теперь, когда Куак Ба Ви — человек, о котором она столько наслышалась, — вскопал ей такие чудесные грядки, Сун Ок не хотелось уже сажать овощи как попало. Приятно было вложить в его труд долю своего труда. Вот мужа бы ей такого — доброго, сильного! Как радостно, как легко было бы обрабатывать с ним вдвоем землю, какой счастливой жизнью зажили бы они! Поймав себя на этой мысли, Сун Ок покраснела…

Ин Сук принесла грабли. Вынув из корзинки и передав Сун Ок пакетики с семенами, она привязала корзинку к своему поясу и начала высеивать вокруг грядок фасоль и кукурузу.

Сун Ок сажала в грядки семена ранних овощей, засыпала их землей и разравнивала землю — словно причесывала ее граблями.

Время незаметно подошло к полудню. Возвещая приближение обеденного часа, за оградой самозабвенно прокричал петух.

Погода была пасмурная. Налетал порывами холодный, сырой ветер. С рынка еще доносился шум: скрипели, тарахтели на выбоинах запряженные волами подводы; скрипу их вторили чьи-то восклицания, возбужденные выкрики.

Улица, в конце которой находился дом Сун Ок, вела прямо к реке. По обеим сторонам были расположены ларьки и магазины, а дальше беспорядочно разбросаны дома; одни были покрыты железом и черепицей, а другие — соломой и выглядели как деревенские избы. Каждый дом имел небольшой приусадебный участок.

Волостной центр, о котором идет речь, нельзя было назвать ни деревней, ни городом. Он был чем-то средним между ними: городом, похожим на деревню, или деревней, похожей на город.

За городком высилась гора, густо поросшая лесом. Городок огибала маленькая речка. И в какое время ни взглянешь на этот городок, на гору, на речку — всегда откроешь новую, необъяснимую прелесть в здешнем своеобразном, пейзаже.

Когда корзинка с пакетиками опустела, раздалось завывание сирены, оповестившей горожан о том, что настал час обеда.

— Уже двенадцать, — сказала Сун Ок, разгибая спину. — Ну, хватит. Пойдем домой.

Прихватив с собой лопату и грабли, Сун Ок и ее племянница направились в дом. Через минуту Ин Сук показалась в дверях с глиняным кувшином на голове: девочка пошла за водой.

5

Куак Ба Ви родился в семье бедного крестьянина. Рано лишившись отца, он и его сестренка росли, окруженные посильными заботами матери, единственной кормилицы семьи.

Когда еще был жив отец, он взял в аренду плохонький участок земли, и семье удавалось кое-как сводить концы с концами. После смерти отца крохотное хозяйство совсем развалилось. Тяжким бременем легли на плечи овдовевшей женщины увеличивающиеся с годами проценты ростовщикам, налоги, расходы на покупку удобрений; плечи ее согнулись под этим бременем. Продав ветхий чиби, она с трудом смогла расплатиться с долгами. А потом отняли у них и землю: как же, мол, вы будете ее обрабатывать, если вам даже жить негде? Суров для бедняка закон жизни: коль нет у тебя ничего, ложись и помирай.

Конца не было видно заботам да горестям вдовы: нужно кормить и одевать детей, искать пристанища. После долгих мытарств семья пристроилась, наконец, в чужом сарайчике. Куак Ба Ви было тогда всего тринадцать лет, а ему уже пришлось взяться за работу: он стал прислуживать в доме хозяйки, у которой они жили. Мать с десятилетней дочерью стирали чужое белье, мололи зерно, гнули спины на рисовых плантациях, весной ходили за намулем[9]. Так вот и перебивались со дня на день. Всех лишений, которые выпали на их долю, и не перечесть! Голод у них был столь же частым гостем, как у богачей — рисовая каша… Об одежде и говорить нечего: круглый год ходили они в лохмотьях. Зимой обходились без верхней одежды, одеваясь в рубище из холста. И летом тот же грубый холст покрывал их плечи. Бедняк и нищета — побратимы…

Вдова часто и горестно думала: «Хоть бы поскорей сын подрос да нанялся в платные батраки — все бы принес в семью немного денег!»

Порой она приходила в отчаяние; бывали у нее такие минуты, когда она просила бога забрать к себе ее душу; часто причитала, жалуясь на судьбу:

— Если уж пришел срок отцу вашему помереть, так пускай бы хоть ваш старший брат в живых остался! Ему бы сейчас тридцать лет было! А они вас, сиротинок, оставили на руках у матери, а сами умерли… Горе мое горькое!

Женщина осыпала мертвых упреками, а слезы текли и текли по ее ввалившимся щекам. Маленькому Куак Ба Ви становилось жалко мать, и он, как мог, утешал ее:

— Не надо так говорить, матушка… Скоро я вырасту большой, а вы будете жить в покое и довольстве.

Рожденный в бедности, выросший в бедности, еще в детстве успевший принять на себя жестокие удары немилосердной судьбы, Куак Ба Ви твердо решил пробить себе путь к счастью.

Но два года работы Куак Ба Ви на чужих людей ничего не принесли его семье. Правда, теперь он стал получать хоть немного денег. Но если в семье кто-нибудь заболевал, нужно было платить за лекарство, иногда приходилось покупать хоть немного крупы, — и так почти весь годовой заработок Куак Ба Ви исчезал бесследно в несколько дней. Куак Ба Ви снова залезал в долги…

На четвертом году тяжелой, голодной жизни Куак Ба Ви надумал бросить батрачество и попытать счастья, взяв в аренду участок земли для посевов. О жилье и думать пока не приходилось: не такая уж большая беда, что они живут в чужом сарайчике.

В шестнадцать лет Куак Ба Ви выглядел сильным, крепкого сложения юношей и в любой работе не уступал взрослому. Крестьянскую работу он с детства знал хорошо; здесь не было ничего, с чем бы он не справился.

Но никто не хотел сдавать землю в аренду сыну вдовы, жившему вместе с сестрой и матерью под чужим кровом. И не потому, что земли было мало.

Рисовые плантации здесь арендовали крестьяне и из чужих деревень, жившие за десять ли отсюда. Лучшими, плодороднейшими участками владели те, кто возделывал поля руками батраков. Много хорошей земли имела вся местная чиновничья свора: волостные писари, чиновники уездной управы, полицейские.

Землю нагло захватывали японские сельскохозяйственные компании и крупные помещики, прожигавшие доходы в столице. А крестьяне утрачивали и без того жалкие остатки самостоятельности и попадали в кабалу к богачам.

Потому и было так трудно Куак Ба Ви получить клочок земли в аренду, хотя селяне знали его как хорошего работника.

Сосед Куак Ба Ви, писарь Пак, сам арендовавший большой земельный участок, воспользовался удобным случаем и предложил часть арендованной им земли Куак Ба Ви. За это тот должен был отдавать писарю более половины своего урожая. У Пака был такой вид, словно он шел на огромную жертву для Куак Ба Ви, хотя в выгоде оставался только Пак: никто не хотел арендовать его землю за такую высокую плату. Другие землевладельцы, определяя урожай в десять семов, запрашивали за такой участок не больше пяти, но хитрый писарь назначил плату в семь семов, уверяя что Куак Ба Ви может снять с его участка три урожая в год, то есть не менее четырнадцати семов. Но Куак Ба Ви не мог снять с участка больше десяти семов, и, таким образом, у него после расплаты с писарем осталось бы всего около трех семов риса. «Трехкратного урожая» в четырнадцать семов он не мог вырастить при всем желании: этого не удавалось даже самым умелым и опытным рисоводам.

Куак Ба Ви понимал, что его безбожно обкрадывают, но ничего другого, как взять на кабальных условиях участок земли, ему не оставалось. Ведь ему никто не дал бы в долг ни зернышка риса. Таков удел многих безземельных крестьян: арендуя землю, попадать в кабалу, в липкую паутину долгов… У Куак Ба Ви иного выхода не было.

Полный решимости выжать из земли все, что можно, и, приложив все силы, добиться «трехкратного урожая», он надеялся выйти победителем из этой неравной борьбы с нищетой. «Посмотрим еще, чья возьмет!» — утешал он себя.

С ранней весны Куак Ба Ви начал готовиться к севу. Вставал на рассвете и до завтрака собирал в деревне навоз. За навозом ходил он даже в город, дважды в день вышагивая по двадцать ли. В дальних горах он собирал дрова и продавал в городе. Делал из соломы мешки и веревки, чтобы и их сбыть потом за гроши. Куак Ба Ви брался за любую работу, если она сулила хоть какой-нибудь заработок.

Мать и сестра старались помочь ему, чем могли. Так втроем и трудились они день-деньской, надрывая силы, сдирая ногти на руках и ногах, как сказано в корейской поговорке.

Настал день сева. Почва на участке Куак Ба Ви удобрена была куда лучше, чем у других. Всей семьей выравнивали они рассаду, заботливо ухаживали за ней, чтобы потом бережно высадить ее в землю. Другие пропалывали свои участки по два, по три раза, а семья Куак Ба Ви провела четыре прополки.

Добрый уродился рис на участке Куак Ба Ви: высокий, буйный.

Осенью при обмолоте риса выяснилось, что Куак Ба Ви все же удалось снять с поля (если считать и рис, обмолоченный еще полузеленым, чтобы прокормить семью) «трехкратный урожай». Но часть этого урожая нужно было отдать за занятую под высокие проценты крупу, за семена, за удобрения. Две трети урожая забрали себе писарь Пак и помещик. И Куак Ба Ви остался ни с чем: из собранного им урожая он получил всего-навсего около трех семов.

Четыре года потел Куак Ба Ви над злосчастным клочком земли и успел накопить за это время одни лишь долги. Писарь Пак на следующий же год увеличил арендную плату еще на один сем, и как ни умолял его Куак Ба Ви скостить хоть немного, Пак остался непреклонным, да еще уверял к тому же, что продешевил. Деваться Куак Ба Ви было некуда. Выбиваясь из последних сил, он выращивал каждый год по три урожая, но толку от этого было мало: семья попрежнему бедствовала.

Куак Ба Ви исполнилось девятнадцать лет. Глядя на него — сильного, статного, — мать сокрушенно качала головой и сетовала, что никак не может его женить. Каким было бы для нее счастьем дожить до той поры, когда она будет качать внука, есть обеды, приготовленные снохой… Но о женитьбе сына сейчас и думать было нечего. И без того еды не хватало, а тут еще лишний рот в семью! И не было никакой надежды выбиться из нищеты, стать на ноги… Мать горько вздыхала, хотя Куак Ба Ви и уверял, что все обойдется и что жениться он всегда успеет.

Как раз в это время нашлась и невеста для Куак Ба Ви. Крестьянин из соседней деревни, не вылезавший из беспросветной нужды, задумал сбыть с рук свою пятнадцатилетнюю дочь. Прослышав, что Куак Ба Ви — умелый, хороший земледелец, он предложил юноше породниться с ним. Видели бы вы, как всполошилась мать Куак Ба Ви! Она места себе не находила от радости. Надо было спешить: мать боялась, как бы не сорвалось это сватовство.

Сестренке Куак Ба Ви тоже очень хотелось, чтобы ее брат женился. И, посоветовавшись с матерью, Бун И решила помочь ему в этом. По деревням ходил вербовщик, нанимал работниц на прядильную фабрику. Многие из подруг Буи И завербовались на работу. Почему бы и ей не последовать их примеру? За каждую работницу вербовщик давал триста вон. Это очень большие деньги. На них можно купить чиби. И тогда Куак Ба Ви мог бы жениться.

Когда о намерениях сестры рассказали Куак Ба Ви, он рассердился. Ради его женитьбы продать сестренку? Да он и слышать об этом не хочет! Мать со слезами уговаривала сына — пусть он успокоится, ничего особенного в этом нет: ведь и другие семьи посылают девушек на фабрику. По словам вербовщика, там просто замечательно. И заработок неплохой, и учить девушек обещают, так что с фабрики, как уверял вербовщик, они вернутся домой совсем другими людьми! И матери, и Бун И хотелось верить словам вербовщика. Чуть не на коленях просили они Куак Ба Ви отпустить сестру на фабрику, и он согласился.

Итак, маленькая сестренка Куак Ба Ви, Бун И, уехала от родных в незнакомый город, за триста вон продав себя в рабство, а Куак Ба Ви на вырученные от этой постыдной продажи деньги купил себе чиби и женился. Мать была счастлива…

Куак Ба Ви работал не покладая рук. Жалкий участок поглощал все его силы. Молодой арендатор старался, как мог. Но нужда, видно, навечно поселилась в их доме!

Больше года Бун И не давала о себе знать. Мать утешала себя тем, что Бун И писать, наверно, некогда…

Но вот однажды она получила долгожданное письмо. В нем не было ничего утешительного. Бун И писала, что вербовщик обманул их, что она еле зарабатывает себе на скудное пропитание и чувствует себя очень плохо, не всегда даже может подняться, чтобы пойти на работу, а долги у нее растут и болезнь, наверно, свалит ее, и она так и не выйдет за фабричные ворота, не увидит больше белого света… Безнадежностью, печалью веяло от каждой строчки письма.

Прочитав письмо, мать растерялась. Что же им теперь делать? Для того чтобы вызволить дочь с фабрики, нужно сначала расплатиться с долгами. А оставить ее там — значит похоронить Бун И… Было от чего прийти в отчаяние! Дни и ночи мать проводила в слезах; память вновь и вновь вызывала перед ней образ любимой дочери.

Вскоре матери стало совсем плохо; она слегла. Куак Ба Ви все эти дни был молчаливым, угрюмым. Он, казалось, знал только одно: работать, работать и работать… На самом же деле ему не давали покоя думы о сестре, но как он ни ломал голову, выхода найти не мог.

Закончив в начале зимы сбор урожая, Куак Ба Ви отправился в город, где работала его сестра. Чтобы увидеть сестренку, он прошел пешком около двухсот ли.

Все оказалось так, как и описывала сестра. У Куак Ба Ви защемило сердце, когда он взглянул на нее… Давно, верно, не видела она солнечного света — на ее изможденном лице выступили желтые пятна, ввалились щеки, когда-то по-детски пухлые, румяные.

Бун И, положив голову на грудь брату, плакала навзрыд; Куак Ба Ви отвернулся в сторону, чтобы скрыть слезы. Он утешал сестру, поглаживая дрожащей рукой ее волосы:

— Не кручинься, сестренка… Перетерпи как-нибудь еще годик, я все сделаю, чтобы забрать тебя отсюда… Приедешь домой, и заживем все вместе, как прежде…

Это были не пустые слова. Про себя Куак Ба Ви давно уж решил вызволить сестру с фабричной каторги.

Вернувшись домой, Куак Ба Ви стал напрягать все силы, чтобы заработать хоть немного денег. Но все напрасно. Он с удовольствием занялся бы каким-нибудь ремеслом, но для начала опять-таки нужны деньги, а их у Куак Ба Ви не было, и к кому ни обращался он за помощью, все отказывали ему. Еще год проработал он у писаря, но больше трех урожаев получить с участка не удавалось. Да если б и удалось, это не улучшило бы дела: писарь все равно набил бы цену за землю. Нужда заставляла Куак Ба Ви все туже и туже затягивать пояс. А тут еще больная мать таяла на глазах…

Что теперь будет с Бун И? Она, наверно, так ждет Куак Ба Ви, который обещал принести ей избавление…

А он ничего не мог поделать. Если бы он бросил сейчас дом, семья умерла бы с голоду. Длинной, безрадостной чередой тянулись горькие дни, похожие друг на друга, как капли осеннего дождя…

В один из таких дней Куак Ба Ви пропалывал карту рассады[10]. И надо же было в этот день прийти сюда японцу из местного начальства! Японца сопровождал волостной писарь. Они явились к Куак Ба Ви проверить, все ли у него в порядке. Окинув карту придирчивым взглядом, японец знаком подозвал к себе Куак Ба Ви и визгливо закричал на него (писарь, служивший толмачом, с трудом мог разобрать, что кричал японец):

— Почему канал у тебя прорыт не по правилам?

— Как же не по правилам… Все как полагается…

— Как полагается… Что ты тут мне городишь? Будто я не вижу, что он узок! — Японец вступил на карту и, топча ногами рассаду, пошедшую уже в рост, прошел к каналу. — Вот какая должна быть ширина! Понятно тебе, дубина?

Японец вернулся к Куак Ба Ви и начал ругать его на ломаном корейском языке. В глазах крестьянина вспыхнул гнев… Но Куак Ба Ви сдержал себя, молча проглотил обиду. И ничего не случилось бы, если бы японец, излив свою злобу, тут же ушел с участка. Но японец и не думал угомониться. Выдернув сорняк и тыча им в лицо Куак Ба Ви, он продолжал с прежней яростью:

— Полюбуйся-ка, ты, пень! У других людей — рассада, как рассада, а у тебя что? Я тебя спрашиваю: что это такое?

— Да это же сорняк, а не рассада…

— Ты еще спорить вздумал! Я тебе покажу, дураку, как надо выращивать рассаду! — И японец хлестнул зажатым в кулак сорняком по лицу крестьянина. Колючие стебли задели глаза Куак Ба Ви. Он не мог уже больше владеть собой и, разгневанный, бросился на японца.

— Ты что ж, сволочь, глаза мне хочешь выколоть?

Он схватил японца за горло и швырнул его в канаву. Японец упал вниз головой; барахтаясь в грязи, он кричал что-то; писарь растерялся, смотрел на захлебывающегося японца испуганными глазами и не мог двинуться с места.

Куак Ба Ви усмехнулся и, повернувшись, зашагал домой.

Что сделано, то сделано. Теперь нужно было ожидать самых худших последствий.

Вечером за Куак Ба Ви пришел полицейский.

В полицейском участке Куак Ба Ви допрашивали несколько дней подряд. Потом дело его передали в местную прокуратуру. Суд приговорил Куак Ба Ви к двум годам тюремного заключения — за саботаж и за нападение на должностное лицо во время исполнения им служебных обязанностей.

Но вскоре его снова вызвали на допрос. Теперь Куак Ба Ви обвинялся уже в убийстве. Как на грех, японец, болевший до этого туберкулезом, приняв устроенную ему крестьянином холодную ванну, слег в постель и через несколько дней умер. Всё приписали Куак Ба Ви: он, мол, нанес японцу тяжелые увечья, избил его до потери сознания… К прежнему сроку прибавилось еще четыре года.

Такая уж, видно, судьба у бедняги: прежде писарь все набавлял и набавлял ему арендную плату, а теперь японцы, возводя одно обвинение за другим, утроили Куак Ба Ви наказание за преступление, которого он не совершал.

Шесть лет тюрьмы стоила бедняку его минутная несдержанность. Но в тюрьме Куак Ба Ви многое понял и многому научился.

Отбыв срок наказания, Куак Ба Ви вернулся в родную деревню. Печальные вести ждали его на родине: мать умерла, умерла на фабрике и сестренка, так и не увидев белого света; жена вышла замуж за другого.

Горю бедняка не было предела. И ненавистью наполнилось его сердце. Теперь, когда Куак Ба Ви видел японцев или даже только слышал о них, он сжимал кулаки и скрежетал зубами. Порой Куак Ба Ви хотелось убить первых встречных японцев, а потом и с собой покончить…

Ах, если б кто научил его, как отомстить этим извергам!

Куак Ба Ви покинул деревню, в которой родился. Начались его скитания по чужим селам. Он выбирал самые глухие, самые захолустные места. С пустым диге за плечами, угрюмый, молчаливый, шагал он из деревни в деревню… Он со всем смирился; даже побои выносил теперь терпеливо. Десять лет батрачил Куак Ба Ви у разных хозяев и наконец осел в деревне Бэлмаыр.

Ни одного из своих обещаний не удалось выполнить Куак Ба Ви. Обещал сестре вызволить ее с фабрики, но так и не осуществил этого. Обещал обеспечить матери счастливую, спокойную жизнь — и ничего не мог сделать для нее… Мать и сестра умерли, так и не дождавшись светлых дней, и Куак Ба Ви чувствовал себя виновным в их безвременной смерти… Он понял: что ни делай, все к худшему, и, махнув на все рукой, пустился в безрадостные скитания с диге за спиной да с неистребимой ненавистью к японцам в груди.

Беспросветной, безрадостной была первая половина жизни Куак Ба Ви.

Глава вторая

Помещик

1

Спустя несколько дней после опубликования закона о земельной реформе крестьяне окрестных сел устроили в волостном центре многолюдную, торжественную демонстрацию. Колонны демонстрантов лились по центральной улице городка, направляясь к рыночной площади.

Услышав радостный шум, Сун Ок выскочила из дому. Она добежала до главной улицы и остановилась, пораженная невиданным зрелищем: через город шли бесчисленные колонны крестьян, около домов толпились высыпавшие на улицу горожане.

Тысячи, десятки тысяч крестьян проходили перед Сун Ок, потрясая над головами серпами, лопатами, мотыгами; тут и там слышались громкие возгласы:

«Да здравствует вождь корейского народа Ким Ир Сен, давший нам землю!»

«Землю — тем, кто поливает ее своим потом!»

«Да здравствует единая, независимая Корейская республика!»

Возбужденные, торжественные лица крестьян были озарены изнутри неведомым доселе светом. Многоцветные плакаты, лозунги покачивались над колоннами. Воздух дрожал от ликующих возгласов. Пришло, наконец, счастливое время и для крестьян. Прозябавшие прежде в нищете, они могли теперь свободно, как хозяева, идти по своей земле в одном тесном строю! Общая радость передавалась и тем, кто вышел посмотреть на демонстрантов. С волнением следили они за шествием крестьян. Это была поистине величественная картина!

У Сун Ок заблестели на глазах слезы — слезы радости. Ей хотелось сойти с тротуара, встать в ряды демонстрантов и идти вместе с ними — пусть влечет ее за собой могучая волна всенародного ликования!

Ей близки были чувства этих крестьян, простых корейских тружеников. Долгие годы находились они в кабале у японцев и у собственных помещиков, отдавали им плоды своего труда. О жизни крестьян Сун Ок знала не понаслышке: она на себе испытала ее тяготы.

Тен, отец Сун Ок, был бедным крестьянином. Он арендовал небольшой участок земли в Каштановой роще, неподалеку от городка. Когда земля перешла к перекупившему ее помещику Юн Сан Еру, бедняк счел за счастье, что новый хозяин не отобрал у него участок. Он так рад был этому, что не заметил надвигавшейся на него беды. Мог ли он предвидеть, что новоявленный «благодетель» отнимет у него единственную дочь, сделает ее своей содержанкой?..

Прослышав, что у Тена красавица-дочь, Юн Сан Ер пришел к нему с полицейским и за долги увел Сун Ок с собой. Тен не перенес свалившегося на него несчастья, не выдержало его старое сердце: он заболел и вскоре умер…

Сун Ок неотрывно смотрела на праздничный поток демонстрантов. Она вспоминала о печальной кончине отца и тайком вытирала слезы. Каждый раз, когда доносился до нее торжествующий клич «мансе!»[11], — перед взором ее вставал образ отца; ей казалось, что и он идет в рядах демонстрантов и вместе с ними кричит «мансе!»

Ах, если бы чуть-чуть пораньше пришло освобождение! Тогда бы и отец был жив, и она не стала бы содержанкой помещика.

Как жаждал отец получить землю, как холил он свой крохотный участок! Из-за этой земли все и стряслось: Сун Ок попала в чужие руки, преждевременно умер отец.

Спазмы невыплаканных слез сжимали горло Сун Ок. Молча смотрела она на проходящих мимо нее демонстрантов. Вдруг кто-то коснулся ее плеча.

— Что же ты, Сун Ок, не кричишь «мансе»? Тебе ведь тоже дадут землю!

Обернувшись, Сун Ок увидела рядом с собой старую Кэгутянь. Пустая это была женщина, проныра, сплетница; за это ее так и прозвали[12]. Она часто заходила к Сун Ок, лебезила перед ней, расточала сладкие речи; такой умнице, такой красавице давно бы уж замуж надо, а у нее, у Кэгутянь, есть как раз хорошая партия на примете. И уж на что подходящая! На что выгодная!

Непрошенная сваха вызывала у Сун Ок чувство брезгливости.

Взглянув старухе в глаза, Сун Ок с усмешкой спросила:

— Что, и ты посмотреть пришла?

Кэгутянь пропустила мимо ушей вопрос Сун Ок. Кривя тонкие, злые губы, она затараторила:

— Вот оно как, красавица… У Сон Чхам Бона сейчас словно покойник в доме… Все вверх дном перевернулось, все плачут — и мужчины, и женщины… А тебе горевать нечего. Землю получишь… То-то хорошо будет! Я бы на твоем месте прямо плясала от радости! Ха-ха-ха!

— Вот и плясала бы — кто ж тебе мешает?

— Ну, мы-то с землей вовек не возились… Нам земли не дадут.

— А разве плясать можно только тем, кто землю получит? Весело тебе — и пляши на здоровье!

— Как можно так говорить, Сун Ок! Без земли какое уж веселье! Сегодня на вашей улице праздник.

— Земля… Да разве только в ней дело? Мне и без того радостно! Могли ли мы при японцах такое увидеть?..

— Вот-вот! Я и говорю: пляши да кричи «мансе!»… Ха-ха-ха!

Кэгутянь нагло посмеивалась, не обращая внимания на окружающих; в голосе ее чувствовалась явная издевка. Посмотрим, мол, как ты, Сун Ок, будешь возделывать землю, когда ее получишь! Нет, милая, как была ты содержанкой, так ею и останешься… Ишь, что вздумала: земледелием заниматься!

Старой своднице не давала покоя мысль, что Сун Ок может получить землю. Ведь если б не эта земля, Сун Ок вынуждена была бы снова пойти в содержанки. Кэгутянь чувствовала себя так, будто у нее прямо из рук вырывают драгоценности.

Поведение Сун Ок ставило старуху в тупик. После того как Юн Сан Ер, прежде довольно часто захаживавший к Сун Ок, перестал посещать ее дом, она поостыла к своему покровителю. Но зачем ей понадобилась эта проклятая земля? Разве она не может прокормить себя и свою родню более легким способом? Да будь Кэгутянь на месте этой зазнайки, она уж не выпустила бы из своих когтей такую жирную добычу, уж поубавила бы богатства Юн Сан Ера! И жила бы сейчас безбедно, беззаботно, да и родственникам своим обеспечила бы вольготную жизнь! Не всякой женщине подваливает такое счастье. Хорошо могла бы устроиться Сун Ок, будь она поумнее. А ее — ишь ты! — на земледелие потянуло! Ничего иного и нельзя было ждать от глупой деревенской бабы! Ей стол накрывают к обеду, а она его ногами опрокидывает!

Кэгутянь, конечно, не было до всего этого никакого дела… Но она чувствовала себя задетой за живое. Если уж тебе представляется возможность стать богатой, пользуйся ею да живи себе припеваючи! Но попробуй пойми эту ломаку! Охота же ей, как последней мужичке, работать в поле, обдирать все ногти на руках и ногах. Вот уж дура так дура!

Поведение Сун Ок не одобрял и Юн Сан Ер. Когда он еще изредка навещал Сун Ок, то, наблюдая, с каким увлечением она, ее мать и Ин Сук мотыжат картофель, брезгливо морщился.

— Ты что, и самом деле решила превратиться в мужичку? Каждый день работаешь на огороде! Сколько раз нужно тебе говорить, что пора бросить это дело!

Не разгибая спины, Сун Ок отвечала:

— Да вам-то что? Вы только и знаете, как, не работая, есть за чужой счет… Вам никогда не понять, какое это удовольствие возделывать землю.

Ответ Сун Ок приводил Юн Сан Ера в бешенство.

— Что я тебя, девка, для этого взял к себе? Копаться на огороде — занятие деревенских мужиков! Поняла?

Порой Юн Сан Ер принимался разыгрывать роль сердобольного человека. С показным сочувствием он начинал убеждать Сун Ок, что женщине работать вредно, что от работы она поблекнет раньше времени, испортит себе фигуру и нежные ее руки станут грубыми. В уговорах Юн Сан Ера сквозило оскорбительное для Сун Ок желание хозяина сберечь принадлежащую ему вещь.

Сун Ок взялась за землю не только из желания помочь своей матери и племяннице обработать их участок. Ей хотелось стать независимой. Сун Ок опротивела унизительная роль игрушки помещика. Ей было стыдно, что она живет лишь для забавы хозяина, ради утоления его грубых желаний.

Вспоминая о своем прошлом, Сун Ок испытывала чувство тошнотворной гадливости. Пустая, беспутная жизнь! Какая радость в том, что она нарядно одевалась, ела досыта? Быть содержанкой — как это унизительно!

Всю ночь Сун Ок не сомкнула глаз, перебирая в памяти нескладно прожитые дни…

* * *

По земельной реформе у Юн Сан Ера конфисковали всю землю, но участок, купленный им для Сун Ок, остался за нею. И Сун Ок радостно было сознавать, что земля, которую она обрабатывает, не подарок помещика, а принадлежит ей по праву. Государство сделало ее законной владелицей и участка, и дома, в котором она живет. И Сун Ок ясно поняла великий смысл земельной реформы; она познала ее справедливость на собственном опыте и была безмерно благодарна новой власти. Благодарна и за то, что ей выделен был участок, и за то, что новая, народная власть помогла ей осмыслить жизнь, ее правду. У Сун Ок на многое открылись теперь глаза.

Почему на свете устроено так, что одни живут в довольстве, не ударив для этого пальцем о палец, а другие день-деньской трудятся и все-таки не могут себя прокормить? Бедняки называли это «судьбой». Но правильно ли это?

«Землю — тем, кто поливает ее своим потом! Крестьянам, которые ее пашут!» — эти простые слова заставляли задуматься о многом. Сун Ок постигла глубокий смысл лозунга новой власти: «Кто не работает, тот не ест!»

Кэгутянь, конечно, не могла все эго понять. При каждой встрече с Сун Ок старуха приставала к ней с льстивыми уговорами:

— Замуж, замуж бы тебе, красавица! Зачем надрываться на тяжкой работе, когда есть другие ходы и выходы? Жила бы себе в холе, в богатстве, в спокойствии.

Сун Ок отмахивалась от пристававшей старухи. Она еще не встретила человека, за которого с охотой пошла бы замуж. Да и вообще как-то не думала о замужестве… А с другой стороны, ей ведь еще и тридцати нет! Не может же она на всю жизнь остаться одинокой?

Может быть, она хранила верность Юн Сан Еру?.. Нет, ее сейчас и содержанкой-то не назовешь. Посещения Юн Сан Ера стали редкими; да и раньше он уделял ей не так уж много внимания. Ему в этих краях принадлежали большие угодья земли и леса; приезжая сюда по делам, он задерживался ненадолго. В Сеуле, по слухам, у него есть еще одна содержанка — с ней он и проводит почти все свое время…

Наезжая в городок, Юн Сан Ер останавливался в гостинице «Тэсон». Поговаривали, что он покровительствовал дочке содержателя гостиницы. Но теперь наезды эти почти прекратились: после освобождения Кореи Юн Сан Ер совсем перебрался в Сеул. И Сун Ок вовсе не хотелось, чтоб он оттуда вернулся.

Однажды, когда Сун Ок сидела у себя дома одна, погруженная в свои мысли, к ней снова наведалась Кэгутянь: чесать языком — ее любимое занятие.

— Вот живешь на белом свете и о каких только удивительных делах не услышишь! — начала старуха, закатив глаза и сложив руки. — Говорят, в деревне Бэлмаыр крестьянин один… Эх, имя-то его я и забыла! Как его?.. Вспомнила: Куак Ба Ви! Так вот, всю свою жизнь ходил этот Куак Ба Ви в батраках. Жил бобылем. А теперь — нате! — получил земельный надел. Да еще чью землю-то: помещика, у которого он батрачил! Каково, а? Что ты на это скажешь, красавица? — Старуха насмешливо сощурила глаза.

— Одно могу сказать: хорошее дело! — сказала Сун Ок и, желая досадить непрошенной собеседнице, шутливо добавила: — А не выйти ли мне за этого бобыля замуж?

Старуха всплеснула руками и покатилась со смеху:

— Ха-ха-ха! За батрака! За голоштанника? И это после того, как ты отказалась от жениха из богатого дома?

— Что ж тут такого? Не велика беда, что он батрак, если мы понравимся друг другу. Чем же это плохо — с батраком жить? Ведь земля-то теперь у него есть! — все тем же шутливым тоном продолжала Сун Ок.

— Так-то оно так, да все же лучше подыскать себе подходящую пару. Почему это тебе понадобилось выйти замуж именно за батрака?.. Посуди сама: может ли сравниться какой-то батрак с человеком богатым, солидным? Правду я говорю, красавица.

Кэгутянь говорила с самым серьезным, участливым видом, как доброжелательница, дающая разумный совет заблуждающейся, не понимающей своего счастья женщине. Но чем больше поучала она свою собеседницу, пытаясь заставить ее прислушаться к «голосу разума», тем большее возмущение поднималось в душе Сун Ок.

— Что ты меня все пугаешь: батрак, батрак! Не всю же жизнь он будет батраком! Он получил землю, станет самостоятельным земледельцем, обзаведется семьей. И заживет так же хорошо, как и другие. Нечего смеяться, что он батрак. Никто не знает: может, придет такое время, когда и батракам откроется широкая дорога!

— Ха-ха-ха! Так тебе и в самом деле понравился батрак? Может быть, хочешь, чтобы я тебе сосватала какого-нибудь батрака? — Кэгутянь залилась пуще прежнего, довольная, что так удачно сострила.

Но Сун Ок не смеялась. Сердитое лицо ее слегка покраснело.

— Ну, что ж, сосватай! — сказала она, чтобы позлить старуху.

— Трудно тебя понять: то ли ты правду говоришь, то ли шутишь! Возьмись за ум, послушай меня: выходи замуж за того человека, о котором я тебе говорила, и ты будешь счастлива, обеспечена на всю жизнь, — не унималась Кэгутянь.

Видя, что старуха вновь села на своего любимого конька, Сун Ок оборвала ее:

— Я серьезно говорю: просватай меня за батрака! — и Сун Ок задорно рассмеялась.

Кэгутянь сердито поднялась и, бормоча что-то себе под нос, не прощаясь, ушла.

Сун Ок с облегчением вздохнула. Вот уж сколько месяцев — с осени прошлого года — Кэгутянь пытается навязать ей эту «хорошую партию». Человек, которого сватала она Сун Ок, был двоюродным братом помещика Сон Чхам Бона и в свое время руководил деятельностью одного финансового объединения. Жених, правда, немолод, говаривала Кэгутянь, ему около пятидесяти лет, но зато человек солидный, состоятельный. Не беда, что у него конфисковали землю, — он сумел сохранить довольно большой капитал, который сколотил, занимаясь в прошлом коммерцией. Правда, у «жениха» имелась законная жена, но это одно только название — уж очень она стара. И если б Сун Ок согласилась войти в его дом, она стала бы в нем полновластной хозяйкой. У него единственная цель — обзавестись наследником!.. И он уж постарается, чтобы между его женой и Сун Ок не было никаких споров и ссор.

Кэгутянь говорила обо всем этом с видом человека, сулящего своему ближнему золотые горы. Она уверяла, что доводится «жениху» какой-то дальней родственницей, но по всему было видно: ей в случае удачного сватовства обещан жирный кусок.

Когда Кэгутянь впервые заговорила о замужестве, Сун Ок не сочла даже нужным отвечать старухе, а только посмеивалась про себя: уж если бы она решила всю жизнь быть содержанкой, так осталась бы лучше с Юн Сан Ером… А тут — вон что ей предлагают: идти в содержанки к другому! Молчала б уж Кэгутянь, не говорила бы ей таких глупостей… Впрочем, она только этим и живет.

Муж Кэгутянь торговал лекарствами. А его старая безобразная жена ходила целыми днями по соседям да чесала язык. Во всей окрестности не было такого человека, который не знал бы старую сплетницу.

Вспомнив о разговоре с Кэгутянь, Сун Ок задумалась. Кто бы мог предположить, что она встретится с тем самым Куак Ба Ви, о котором Сун Ок впервые услышала от старухи.

2

Вот и в деревне Бэлмаыр был образован сельский народный комитет.

Помещик Ко Бен Сан не мог понять, что пришло другое время. Он мерил все на старый аршин и не хотел мириться с новым положением. Он сидел у себя в доме и, в бессильной злобе кривя губы, угрожая кому-то, рычал:

— Бездельники! Что могут сделать путного эти людишки? Что может значить сельский комитет? Ровно ничего! Пустое слово! Они не хотят считаться с самыми достойными людьми деревни… Подождите, придет время, и мы еще посмотрим, что вы запоете.

После того как в городе состоялась мощная крестьянская демонстрация, Ко Бен Сан целый день не мог найти себе места. Растерянный, встревоженный, он заглянул вечерком к соседнему помещику Тю Тхэ Ро. Но и сосед не мог сказать Ко Бен Сану ничего утешительного.

Ко Бен Сан владел в деревне десятками тысяч пхёнов рисовых и других полей. Кроме того, у него и в других деревнях имелись большие земельные участки, которые он сдавал в аренду. И вот эту землю у него отнимают! Забыв былую вражду к соседу, Ко Бен Сан горько жаловался.

— Если и дальше так будет, то я прямо не знаю, что и делать. Как можно прожить с такой большой семьей одним тем, что дает земля при моей усадьбе, которая у меня еще осталась? — говорил Ко Бен Сан голосом умирающего. — У вас-то дела не так уж плохи. Получше моих… У вас около усадьбы много земли; она за вами и останется. А у меня почти вся земля находится в окрестных районах, и я сдавал ее в аренду. И если у меня все это отнимут, что же со мной будет?

Тю Тхэ Ро тоже потерял немало земли. Но сейчас, слушая Ко Бен Сана, он злорадно усмехался, про себя: ему доставляла утешение мысль, что сосед его потерял земли больше, чем он.

— О таких, как Сон Чхам Бон, который живет в городе, и говорить нечего! — продолжал Ко Бен Сан. — Ведь недаром сказано: какой палец ни укуси — все равно больно… С каким трудом досталась ему эта земля! Эх! — Ко Бен Сан горько вздохнул. — Тут и сказать нечего!.. Когда сравниваешь его положение со своим, поневоле начинаешь думать, что дела наши не так уж печальны, иного выхода ведь нет… Правду говорят, что Сон Чхам Бон вслед за старшим сыном собирается перемахнуть на Юг?

— Да, поговаривают…

В недавнем прошлом Ко Бен Сан немало выручал от земли, сдаваемой им в аренду. Крупорушка его пропускала за весну и осень огромное количество зерна. И все-таки он всегда плакался перед людьми; все ему казалось мало… Недаром он по всей окрестности прослыл последним скрягой.

Рядом с кухней у него был устроен громадный подземный лабиринт, где находились склады для хранения риса. Таких складов было у Ко Бен Сана три или четыре; и каждый раз, когда ему нужно было взять оттуда зерно, он приносил лестницу и сам спускался по ней за рисом. С каждым годом у него накапливалось все больше риса. Тайком от соседей он продавал его людям из других волостей и на вырученные деньги покупал землю. В этом он видел единственный смысл своей жизни. А теперь настало такое время, что ни продавать, ни покупать землю нельзя было, и Ко Бен Сан горько сокрушался об этом. В жадности он нисколько не уступал жившему в уездном центре Сон Чхам Бону — одному из самых скупых людей в уезде.

Жителям уезда памятен был такой случай. Несколько лет назад, когда стопка водки стоила пять фун[13], Ко Бен Сан собрался со своими друзьями в трактирчик. Все пили водку, и Ко Бен Сану тоже захотелось пропустить рюмку-другую. Но пить одному было как-то совестно, а угостить приятелей скупость не позволяла. Повздыхав, покряхтев, он после тяжких раздумий предложил приятелям:

— Эх, давайте-ка соберем по пять фун да выпьем по рюмке водки!..

С тех пор его прозвали «Сборщиком пяти фун».

* * *

Кроме помещиков, все население Кореи восторженно приветствовало закон о земельной реформе. Ее благотворные результаты испытали на себе прежде всего бедные крестьяне.

Сельский народный комитет, вымерив и установив общее количество земли, распределил ее по количеству членов семей между безземельными и малоземельными крестьянами.

Пак Чем Ди, кроме суходольной земли, которую он прежде арендовал у Сон Чхам Бона, получил еще семь мадиги[14] рисового поля.

— Есть ли на свете люди счастливее нас! — говорил Пак Чем Ди. — Вот возьмите хотя бы Куак Ба Ви. У него не было ни крова, ни земли. А теперь этому батраку выделили участок из земель его хозяина. А сколько таких крестьян в Корее!

Вечером в доме Пак Чем Ди собрались его сыновья — Дон Су и Дон Ун — и дочь Кан Нани. Настроение у всех было чудесное. Дон Ун, заложив руки за голову и глядя в потолок, затянул шуточную песенку, которую они всегда певали на досуге.

— Вот и мы получили землю! — певуче заговорила своим звонким голоском Кан Нани. — Если мы хорошо будем обрабатывать свои участки — как мы заживем! Ты ведь охотно займешься рисоводством, Дон Ун?

— Да разве только один он? У меня тоже руки чешутся! — вмешался в разговор старший брат, Дон Су.

— Давайте сегодня же начнем вывозить навоз в поле!

— Подождите, ребята, не торопитесь! Послушаем, что скажет завтра отец!

Безысходная нищета была прежде уделом семьи Пак Чем Ди. Земли своей они не имели; жили в ветхом, покосившемся домишке. Суходольный участок, который можно было за день вспахать сохой, давал им, в лучшем случае, один сем чумизы да десяток маров[15] бобов. Половина урожая уходила на арендную плату. А в годы войны, под видом многочисленных налогов, у них отбирали почти весь урожай. Не видно было конца нищете и лишениям…

Пак Чем Ди послал на заработки своего первенца Дон Су, едва ему исполнилось девять лет. Мальчуган косил траву и на своей хрупкой детской спине разносил ее — тяжелую, налитую соком — хозяевам, имевшим волов. Невесело прошло его детство. Три года назад Дон Су мобилизовали на угольную шахту Пукхэдо. Он вернулся домой лишь после освобождения Кореи. И Пак Чем Ди думал: «Бог милостив, не дал сыну умереть на этой шахте от голода и непосильного труда».

В семье Пак Чем Ди было пять пар здоровых рабочих рук. Была бы только земля, они хорошо обработали бы ее и жили бы не хуже других. Но никому раньше не было дела до того, что им нужна земля, что они не могут жить без нее.

После долгих мытарств Пак Чем Ди удалось арендовать у Сон Чхам Бона горный участок размером в один харукари[16]. С большим трудом вымолил он у помещика этот участок. Сколько кур да яиц перетаскал Пак Чем Ди, сначала чтобы умилостивить помещика, уговорить его дать землю, а затем из опасения, как бы Сон Чхам Бон ненароком не передумал и не отобрал ее обратно!

После уплаты аренды у Пак Чем Ди оставалось от урожая так мало, что его семье еле-еле хватало на полгода. Чем только они ни занимались, чтобы прокормить себя! Жена пустилась даже в торговлю… Но ничего не помогало, семья жила впроголодь.

Жена частенько ругала Пак Чем Ди, называла его безмозглым тупицей, упрекала в неумении жить. Но это были несправедливые упреки. Правда, Пак Чем Ди, по своей простоте и прямодушию, нередко попадал впросак. Но не в этом был корень зла. Ведь не только Пак Чем Ди — почти все крестьяне бедствовали и, как ни старались, не могли выбиться из нужды. Смех, радость, веселье были редкими гостями не только в доме Пак Чем Ди. Зато нужда и голод не оставляли крестьянских домов. Ничем не баловала крестьян судьба-злодейка: не матерью, а злой мачехой была она беднякам. Без устали карабкались они по крутизнам жизни — и все новые перевалы, один выше другого, вставали на их пути. Устав, измучившись до предела, они махали на все рукой и, словно в тяжелом сне, тянули трудовую лямку. Так вот и жили: не зная радости, потеряв надежду, всякую веру в свои силы. Порой они пытались утешать себя тем, что в трудностях и состоит радость жизни, что есть какой-то смысл и в их унылом существовании. Радуйся, мол, тому, что живешь, трудишься, что есть у тебя семья… Но это были тщетные попытки обманутых людей уверить себя, что они не обмануты.

Вконец разорили корейскую деревню японские хищники. Двойной, тройной гнет иноземных и своих захребетников согнул в три погибели корейских крестьян. Выращенный ими рис отбирали японцы. Крестьяне разводили шелкопрядов — и коконы сдавали японцам; сеяли мак, коноплю, табак — и сдавали японцам. Иного выхода не было: их принуждали это делать, и они это делали. Их единственная вина заключалась в том, что они трудились не покладая рук. За это их обрекали на голод и нищету. А те, кто ничего не делал, кто сидел сложа руки — помещики, чиновники, коммерсанты, — бесились с жиру.

Жизнь корейского крестьянина походила на хилую травинку, придавленную тяжелым камнем. Но и эти забитые, раздавленные ростки жизни тянулись навстречу солнцу и дождям.

Печальны были песни крестьянина — песни о горькой судьбине; вздохом и стоном отзывалось все, что ни срывалось с его уст.

Нет слов, чтобы рассказать об этом, и в повествовании моем читатель найдет лишь слабый отзвук глубокой трагедии, которую пережил при японцах корейский народ.

И вот была проведена земельная реформа… Она дала крестьянам землю, сделала их подлинными хозяевами деревни. Кто мог ожидать, что все так перевернется на свете! Раньше сыновья Пак Чем Ди не могли и мечтать о рисовом поле: все жилы вытягивала из них работа на горном каменистом участке. А теперь у них было и поливное рисовое поле, и суходольное; это вселяло бодрость, придавало им силы… Они чувствовали себя сытыми, хотя им пока и не приходилось есть досыта.

3

В день распределения земли деревня Бэлмаыр бурлила, как кипящий котел.

Крестьяне не находили себе места, волновались: что-то даст им земельная реформа? Ходили слухи, что крестьянам-арендаторам передадут те участки, которые они прежде арендовали, что батракам тоже выделят землю из помещичьих угодий.

И как же ликовали крестьяне — особенно бедняки и батраки, — получив земельные наделы! Радостным был этот день для Куак Ба Ви, Пак Чем Ди, Квон Чир Бока, Ко Сен До, Тю Тхэ Вона, Хван Гап Сана, семьи Сун И…

Вместе с другими членами сельского комитета Куак Ба Ви утром ходил определять размер подлежащей распределению земельной площади.

Он не хотел, чтобы ему выделяли участок из земли его хозяина. Но члены комитета считали свое решение самым справедливым. И Куак Ба Ви пришлось согласиться с ними.

После того как земля была распределена между крестьянами, новые хозяева, до глубины души взволнованные всем происшедшим (ведь такое им и во сне не снилось!), отправились в поле взглянуть на свои участки. Они знали эту землю как свои пять пальцев, но прежде они окидывали ее безучастным взглядом: это была чужая земля, — а теперь она принадлежала им, и нельзя было ею не залюбоваться!

Много лет Куак Ба Ви пахал и перепахивал хозяйскую землю, но особенно горячих чувств она в нем не вызывала: что ж, земля как земля. А теперь та же самая земля казалась ему драгоценной. Он взял горсть земли и растер ее ладонями в порошок — ни единой песчинки! Она была нежна и мягка, как рисовая мука, из которой готовят чальток[17]. Если эту землю хорошо обработать, она даст огромный урожай. Как подумаешь обо всем этом, плясать хочется!

Куак Ба Ви безмолвно смотрел на землю. И в его воображении вставали высокие, налитые спелым зерном злаки. Густолистая кукуруза… А рядом сочная картофельная ботва в полном цвету… Увесистые, тучные бобовые стручки покачиваются на ветру. А чуть поодаль склонили набок тяжелые головы чумиза и гаолян. При каждом порыве ветра растения шумно кружатся в неудержимом зеленом хороводе.

Куак Ба Ви с трудом пришел в себя. Он глубоко вздохнул — в ноздри ударил пряный запах земли. Он взял еще горсть земли и попробовал ее на язык…

Прибежал на свой участок и Пак Чем Ди.

Он совсем потерял голову: с разбегу ворвался на середину поля, упал на землю и стал целовать ее. Если бы воскресли его умершие дети, и то он не испытал бы такого счастья, какое переживал сейчас.

— Слышишь, земля?.. Ты теперь моя… моя! Скажи-ка мне, земля, что это такое нынче стряслось?..

Он поднялся на ноги и продолжал, обращаясь к рисовому полю:

— Ты слышишь, земля? Хозяин-то у тебя переменился! Теперь я твой хозяин… И вот тебе мой наказ: слушайся меня во всем! А уж я тоже в долгу не останусь — все сделаю для тебя, чего ни пожелаешь! Наготовлю удобрений из травы и навозцу подброшу… Только и ты уж не подводи меня: подари с каждого мадиги по три сема риса!

Трудно было скрыть Пак Чем Ди обуревавшую его радость. Едва войдя во двор, он во весь голос закричал своей жене:

— Слышишь, старуха? И нам землицу выделили! Пойди-ка полюбуйся ею!.. Семь мадиги земли отрезали для нас у Сон Чхам Бона! Ха-ха-ха!..

Жена Пак Чем Ди, готовившая на кухне ужин, выскочила, заслышав голос мужа, во двор — и остолбенела: муж ее стоял посреди двора и, словно пьяный, разговаривал сам с собой.

Но еще больше поразило ее известие, которое принес с собой Пак Чем Ди. Поле! Им выделили поле!.. Тут было от чего всполошиться. Она набросилась на мужа с расспросами:

— Ой, неужели правда? Нам дали землю?..

— И еще какую землю! Не земля — чудо!.. А ну-ка, хозяюшка, пойди поклонись полю.

— Поклониться полю? Да разве оно живое?.. — Старуха вытирала мокрые руки о подол платья, а сама вся тряслась от смеха.

— Иди, иди в поле! — продолжал уговаривать ее старик. — Иди и поклонись ему. И не один раз поклонись, а два или три!

— Ну что за околесицу ты несешь! Неужели ты бил земле челом?

Она снова засмеялась: старик ее совсем, видно, выжил из ума!

— Я не только поклонился земле… — сказал Пак Чем Ди.

— Вот как! А что же ты еще сделал?

— Поцеловал землю!..

— Ха-ха-ха! Ты что это — взаправду?

— Да говорю ж тебе: поклонился и поцеловал. Ведь для нас земля — это заветный талисман…

— Так-то оно так, старина… Да разве нужны земле наши поклоны да поцелуи? Нам нужно государство благодарить, которое дало нам эту землю!

Старуха хоть и смеялась над мужем, но сама была взволнована не меньше его. Голос у нее дрожал, в глазах стояли слезы.

— Государству мой первый поклон, — сказал Пак Чем Ди. — Но и землю… Любить и уважать нужно землю! Большие урожаи даст она нам!..

— Ну, если так, то и я пойду поклонюсь земле!..

Старуха поспешно выбежала со двора. Такой быстрой и проворной она была только в молодости. Зачарованная, она остановилась у рисового поля… А потом, словно невеста на свадебном пиру, чинно и торжественно положила на лоб обе руки, опустилась на колени и низко поклонилась на все четыре стороны.

4

Куак Ба Ви прямо с поля пришел в дом своего хозяина.

Ко Бен Сан, мрачный и грозный, сидел, насупившись, у себя в доме. Он дышал тяжело и прерывисто, словно запыхавшийся вол.

В последние дни Ко Бен Сана мучила бессонница; у него совсем пропал аппетит. Прошлую ночь, как и предыдущие, он не сомкнул глаз. Утром он еле поднялся с постели: болела голова, во всем теле чувствовалась ломота и усталость. И сегодня он был не в духе. Ворчал, покрикивал недовольно, свирепо сверкал на всех глазами. Он вымещал свою злобу на домашних, как будто они были во всем виноваты.

Целыми днями он ломал голову: что же делать? Какой выход можно найти из положения, в которое он попал? Неужели он навсегда потерял свою землю?.. У него было немало земли: и в деревне Бэлмаыр, и в других районах он отдавал ее в аренду крестьянам. Как же так можно — взять да и отнять у него всю землю?..

Ко Бен Сан вздыхал сокрушенно, но ничего не мог придумать. И это бесило его еще больше.

Будь у него не земля, а движимое имущество, он бы продал все и удрал на Юг. Но землю не продашь и не заберешь с собой. А до других ему мало дела. Пускай у них отбирают землю. Только бы его оставили в покое.

Он вновь и вновь возвращался к своим невеселым мыслям. Что же — сидеть сложа руки и спокойно наблюдать, как твоей землей распоряжается мужичье?..

Землю за его спиной распределил между крестьянами сельский комитет. Скажите пожалуйста, власть!.. А кто сидит в этом комитете? Бывшие батраки да нищая голытьба — голь перекатная. Их раньше и за людей-то не считали. А теперь, видите ли, они распределяют между такими же нищими чужую землю. Сидят на пиру у богатого хозяина и делят его же добро… Неслыханное дело! Ко Бен Сан в бессильной злобе бил себя в грудь. Ведь он даже не мог вслух высказать того, что накипело у него на душе. Стоит только заикнуться обо всем этом, и его сразу же назовут реакционером, врагом народа. А молча проглотить обиду… Нет, это свыше его сил! Как молчать, когда сердце разрывается на части?

Немудрено, что Ко Бен Сан потерял аппетит и сон.

С утра, до завтрака, он успел сходить к Тю Тхэ Ро, чья участь была не лучше.

Ко и Тю издавна враждовали между собой. Они никак не могли договориться, чей род знатней. Вокруг них объединялись столь же непримиримые к «врагу» и кичащиеся своей родовитостью многочисленные родственники. Ко Бен Сан и Тю Тхэ Ро были как бы вождями этих семейных групп.

Земельная реформа сравняла и помирила их, заставила забыть о своей вражде. Теперь они часто навещали друг друга, советовались, как сохранить за собой свои земли. Общее «несчастье» сблизило помещиков, и они думали теперь об одном.

Придя к Тю Тхэ Ро, Ко Бен Сан завел разговор о том, что больше всего его сейчас волновало.

— Да, кум, слышали: сегодня, говорят, в нашей деревне будут распределять землю? Вы не хотите сходить посмотреть?..

— А! — раздраженно отмахнулся Тю Тхэ Ро. — Нас же туда не приглашали. Нечего нам там делать!

Он яростно попыхивал трубкой, словно вымещая свою злость на табаке.

— Так-то оно так… А все-таки не мешало бы нам посмотреть, что они там… что там эти сукины дети делают!

— Смотреть — только душу тревожить! — зло ответил Тю Тхэ Ро. — Посидим лучше дома.

— И правда, кум… Но что же нам делать теперь? — Ко Бен Сан тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку. Тю Тхэ Ро, вытряхивая пепел, постучал трубкой о пепельницу и сказал:

— М-да… Слышал я… тутовые поля вдруг становятся морями… Но чтоб такое было… Кто же мог предвидеть, что мир перевернется вверх дном!

— При японцах никто не отнимал землю у помещиков.

— Того времени не вернешь… А теперь бесятся от радости те, кто арендовал у нас землю.

— А кто им мешал приобретать землю? Богатство и бедность — удел человека, предрешенный богом. Разве виноваты мы в том, что у них нет земли? Напрасно они точат на нас зубы.

Ко Бен Сан еле сдерживал накипающую в нем ярость.

— Говорят, эта проклятая Демократия, — усмехнулся Тю Тхэ Ро, — приплыла к нам на корабле «Освобождение». Она проводит земельную реформу. Скажите на милость, что это за штука такая — Демократия?

— Ума не приложу, кум! Болтают, она укажет всем путь к замечательной, богатой жизни!

— К богатой жизни! Чего же она тогда лишает людей богатства?

— Да говорят, помещики эксплуатируют крестьян, и поэтому нужно отнять у них землю…

— Хм… эксплуатация! Какой чортов сын придумал это слово?.. Вы не знаете?

— Да все она же, Демократия. Она уверяет, что помещики выжимали из крестьян последние соки. — Горько усмехнувшись, Ко Бен Сан снова уставился в потолок.

— Так что же, Демократия совсем хочет нас угробить? Ну, допустим, мы немножко прижимали арендаторов… Но ведь первыми-то показали пример крупные помещики. — Тю Тхэ Ро сердито пожевал сухими губами. — Мы только следовали их примеру… Так ведь?

— Ну да!.. А они считают, что все помещики одинаковы. Но сейчас нам о другом следует подумать: как из всего этого выкарабкаться?.. В народе говорят: пусть хоть небо обвалится, выход всегда найдется! Думаю, что и мы найдем лазейку. Не стоит падать духом, кум! Поживем — увидим…

Тю Тхэ Ро с жадностью ухватился за слова Ко Бен Сана, как утопающий хватается за соломинку. Он оживился, в глазах его засветилась надежда.

— А что, вы уже придумали что-нибудь?..

— Дело в том, что в Сеуле сейчас находится старший сын Сон Чхам Бона. Он, верно, кое-что сможет для нас сделать. На днях в Сеул поехали люди; они поговорят с ним и потом вернутся обратно. Надеюсь, с добрыми вестями.

— Вот оно что! А я об этом и не подумал!..

Тю Тхэ Ро начал успокаиваться.

— То-то! — важно сказал Ко Бен Сан. — Но прошу — никому ни слова! Об этом я только вам сказал.

— Не беспокойтесь, кум. Все будет в порядке. Мне остается только поражаться вашему уму! — похвалил Тю Тхэ Ро своего соседа.

— А я вам удивляюсь. Я ведь и впрямь подумывал: а не худо бы нам сходить да посмотреть на все… Но вы меня убедили, что никакой надобности в этом нет. Так и быть: не пойдем!

— Конечно. Зачем нам туда идти? Людям на смех!

— Верно, кум… Ну, будьте счастливы. Мне пора трогаться.

— Подождите-ка немного. Вы, наверно, не завтракали. Вот и позавтракаем вместе.

— Нет, кум, спасибо, спешу. Да и аппетита у меня нет. В последние дни ничего не ем. Подумать только, что творится на белом свете! Говорят, сны видят только тогда, когда спят… А тут…

— М-да… — только и мог произнести Тю Тхэ Ро.

Вернувшись домой, Ко Бен Сан прилег отдохнуть. От завтрака он отказался.

Вечером стало известно, что все земли уже распределены. Комитет роздал малоземельным и безземельным крестьянам и те участки, которые раньше принадлежали Ко Бен Сану. Один участок достался, по жребию, его батраку, Куак Ба Ви.

Когда Ко Бен Сан услышал об этом, его глаза перекосились от бешенства. Батрак отнимает у хозяина землю! Да как еще земля держится после этого! «Ну, ничего, пусть он только придет, сволочь: я ему ноги переломаю!» — Он метался по комнате, словно свинья, объевшаяся барды.

И вот Куак Ба Ви, и не подозревавший, что его хозяин находится в таком состоянии, вернулся в свою каморку в доме Ко Бен Сана.

Он сразу заметил что-то неладное. Вид хозяина не предвещал ничего хорошего.

После продолжительного тяжелого молчания Ко Бен Сан поднял голову и свирепо взглянул на Куак Ба Ви.

— Послушай, ты!..

Уже по первым его словам можно было догадаться, что он раздражен до предела и вот-вот набросится на Куак Ба Ви.

— Слушаю, хозяин…

— Где ты пропадал?

— На собрании был…

— Все митингуете!.. Ну, что там с распределением земли? Закончили?

— Да, все уже закончено.

— И ты тоже получил свою долю?

— Получил…

— А где получил? Чью землю? — выкатив глаза, закричал Ко Бен Сан. — Ты не тяни, ты мне прямо ответь: это правда, что тебе выделили участок из моей земли?

— Да, это правда, хозяин. Комитет решил, что будет правильнее, если мне дадут именно эту землю…

— Так… — зашипел Ко Бен Сан. — А почему же это правильнее, объясни-ка ты мне!

— Да ведь я не арендовал землю… Я у вас в батраках жил. Вот и решили дать мне ту землю, на которой я работал.

— Ну, предположим, все это так… Но ты-то… ты почему согласился? Отказался бы от земли — вот и делу конец… Ты ведь сам видишь, Куак Ба Ви, дом мой приходит в полный упадок, — вдруг заискивающе сказал Ко Бен Сан. — Содержать семью стало трудно… Вот и помог бы мне! Ты ведь член комитета; тебе могут дать и другую землю. Куда лучше этой!

— Вряд ли это выйдет, хозяин. Такое уж решение: батракам давать землю их хозяев.

— Да не все ли тебе равно — эта земля или другая?.. Важно ведь, чтоб она была, — правда? Так или иначе, земля от тебя не уйдет!.. Будешь ты и с землей, и с хлебом… Вспомни, Куак Ба Ви, сколько лет прожили мы под одной крышей! Я как хозяин, а ты… как мой гость! Неужели же ты не пойдешь теперь на небольшую уступку? А, Куак Ба Ви? Ты ведь одинокий. Угла у тебя своего нет. Тебе трудно будет заниматься хозяйством. А я бы помог тебе — дал бы продуктов до следующего урожая… Жил бы ты, как и прежде, в моем доме; обрабатывали бы мы потихоньку землю. А, Куак Ба Ви?..

Ко Бен Сан бросил на Куак Ба Ви беглый испытующий взгляд и захихикал.

— Выслушайте-ка теперь меня, хозяин, — сказал Куак Ба Ви. — Сколько же еще можно идти на уступки? Я и так всю жизнь только уступал да уступал… Больше не могу, хозяин. Вы мне что предлагаете — остаться у вас в батраках? Да я как только вспомню, что перетерпел в этом доме, так волосы дыбом становятся… Нет уж, хозяин! Теперь ваш черед уступать. Вы ведь как жили?.. Другие — хоть умирай с голоду, а мне, мол, до этого дела нет, лишь бы мое добро было цело!.. Вы и сейчас хотите, чтоб только вас не трогали, а на других вам наплевать!.. Куда вы собираетесь девать все ваше добро, накопленное с такой жадностью? На что оно вам?

Куак Ба Ви решил выложить хозяину все, что накопилось у него на душе за долгие годы батрацкой жизни.

При первых же словах батрака Ко Бен Сан изменился в лице; у него затряслась нижняя челюсть.

— Да что ты говоришь, подумай! Когда же я так жадничал?

— Всю жизнь, хозяин… Не жил бы я в вашем доме, не видел бы все своими глазами, люди еще могли бы подумать, что я вру. А ну, вспомните-ка! Прошлой осенью вы нашелушили тысячу с лишним маров риса. Куда вы все это девали? Сколько крестьян голодало у нас в деревне, а дали ли вы кому-нибудь хоть один мар? И это не жадность? И я еще говорю неправду?..

Слова Куак Ба Ви задели помещика за живое. Но он уже не кричал теперь — боялся, как бы кто не услышал их разговора, принявшего для Ко Бен Сана опасный оборот, а только шипел злобно:

— Что ты болтаешь, негодяй! Замолчи сейчас же!

— Нет, хозяин! Раз уж зашел такой разговор, я вам все выложу!.. Хватит и того участка, который вам оставили. И вы должны поблагодарить нас за него… — Гнев, ожесточение звучали в словах Куак Ба Ви.

Ко Бен Сан с минуту молча смотрел на Куак Ба Ви.

— Так, по-твоему, я жаден… Ну, ладно, не хочешь вернуть мне землю — не надо… Но как ты смеешь дерзить мне? — Видя, что Куак Ба Ви не уломаешь, Ко Бен Сан снова пришел в ярость. — Как у тебя язык поворачивается говорить мне все это?.. Ты уж совсем потерял голову. На кого ты надеешься, негодяй?

Куак Ба Ви усмехнулся и пожал плечами.

— Ни на кого не надеюсь… Это вы надеялись всегда на свое богатство… Важничали, похвалялись им… А таких, как я, и за людей не считали.

— Ого!.. Посмотрите-ка, люди, каким стал у нас Куак Ба Ви! Но каким бы ты ни стал, ты не должен так говорить со мной! Подумать только — отобрал землю у своего хозяина и еще читает ему нравоучения!.. Ах ты, сволочь этакая!

Ко Бен Сан уже не сдерживал себя: он кричал во все горло. Размахивая дымящейся трубкой, он бросился к Куак Ба Ви. Куак Ба Ви выступил вперед и крепко сжал кулаки.

— Нечего вам кричать, хозяин!.. Ваше время прошло! И я сейчас не тот Куак Ба Ви, с которым при японцах всякий мог делать, что ему угодно!

— Ага, значит, теперь ты кичишься да похваляешься! Думаешь, пришло твое время? Ну, это мы еще посмотрим! Посмотрим, чья возьмет! — истерически выкрикнул Ко Бен Сан. — Вон из моего дома, негодяй! Видеть не хочу твою поганую рожу! Нечего мне тут с тобой рассуждать!

— Не беспокойтесь, хозяин, я сейчас уйду. Даже если б вы и уговаривали меня остаться, я все равно ушел бы.

— Ну, конечно… Как только вышла у хозяина последняя риса горсть, из дома вон гость… Ну, иди, иди… Что ж до платы за твою работу, то я пока ничего не могу сказать. Надо еще подсчитать, сколько ты у меня забрал денег.

Куак Ба Ви смерил Ко Бен Сана презрительным взглядом, круто повернулся и, с сердцем хлопнув дверью, вышел на улицу.

Он решил пойти в дом к матери Сун И. Когда он рассказал о том, что произошло между ним и хозяином, все, кто был в доме, сочувственно закивали головами.

— Что и говорить, с таким, как твой хозяин, трудно поладить, — сказал отец Сун И. — Ну что ж, Куак Ба Ви, оставайся у нас…

И Куак Ба Ви поселился в семье Сун И; утром следующего же дня он понес на рынок дрова, чтобы заработать хоть немного денег.

5

Ко Бен Сан хотел одурачить Куак Ба Ви и выудить у него свою землю, а получилось так, что он разоблачил себя перед всей деревней. И главное, некому было пожаловаться, излить накопившуюся в душе горечь. События последних дней вконец расстроили Ко Бен Сана; он заметно похудел.

Однажды он вызвал к себе своего двоюродного брата Ко Хан Сана и заперся с ним в одной из комнат.

— Вот что, брат, — сказал он Ко Хан Сану, — у тебя тоже положение не лучше моего. Можем ли мы допустить, чтобы у нас отобрали собственную землю? Любой ценой мы должны вернуть ее обратно!..

Ко Бен Сан искоса следил за тем, какое впечатление произвели на брата его слова. Услышав унылую речь своего прижимистого братца, Хан Сан усмехнулся.

— Все это верно… Но ведь земля конфискована у помещиков по закону. Как же можно вернуть ее?

— А вот как… Положение действительно скверное; но если есть хоть какая-нибудь возможность, мы должны использовать ее до конца. Надо действовать, а не сидеть сложа руки… Или ты хочешь, чтоб я спокойно смотрел на все это: на, мол, бери мое добро, делай с ним что хочешь?.. Так, что ли, по-твоему? Нет, это не годится… А теперь слушай внимательно, что я тебе скажу. Мы будем писать жалобу.

Хан Сан удивленно поднял брови: этого он никак не ожидал услышать.

— Кому же вы собираетесь писать жалобу?..

— Понятно, кому. Кто распределял землю? Сельский комитет. Туда мы и напишем. Как я ни ломал голову, ничего другого не мог придумать. Я уж советовался по этому поводу с Тю Тхэ Ро; он со мной согласен. Но я хочу услышать твое мнение. — Ко Бен Сан вплотную придвинулся к брату и вопросительно заглянул ему в глаза, словно все зависело только от него.

— Что ж, — раздумчиво сказал Хан Сан, — может, что и выйдет из этого.

— Вот я и прошу тебя составить жалобу. Да напиши так, чтоб любого за сердце тронуло. Правда, Тю Тхэ Ро говорит, что унизительно для нас подавать жалобу мужикам. Да разве можно с этим считаться: ради дела на все пойдешь. Верно я говорю?..

— Правильно! Я напишу жалобу от вашего имени и от имени Тю Тхэ Ро.

— Вот-вот. Подписи-то солидные.

Ко Бен Сан весь сиял от радости, словно ему уже вернули землю.

— Посиди-ка у меня еще немного… Поговорим, пока обед будут готовить. Вместе и пообедаем. Расскажи мне, — он заговорщически понизил голос и вперил в брата испытующий жадный взгляд, — как дела на Юге?

— Да говорят, там помещики могут и сейчас покупать и продавать землю сколько душе угодно, как при японцах. Там все по-старому.

— Так и должно быть! Где ж это видано, чтобы отбирали собственную землю?!

— Говорят, один пхён рисового поля стоит там больше ста вон! И цена на землю все растет!

— Сто вон! Погоди, погоди… Это значит, что, скажем, за сто пхёнов я мог бы выручить десять тысяч вон, за тысячу пхёнов — сто тысяч вон, а за десять тысяч пхёнов — миллион! Подумать только: за мою землю — целый миллион!.. И эту землю у меня отбирают!

У Ко Бен Сана от жадности сузились глаза, приоткрылся рот, перекосилось все лицо, когда он представил себе, какое богатство ускользает из его рук.

— Да если даже и скинуть половину, все равно — пятьсот тысяч вон получается! — сказал Хан Сан. — И будь ваши земли на Юге, деньги были бы у вас в кармане.

— Ну, как мне себя не чувствовать обиженным, брат! — продолжал сокрушаться Ко Бен Сан. — Добро бы отобрали у меня землю да дали бы за нее выкуп, заплатили бы по той цене, какая сейчас на Юге… Сидел бы я тогда себе смирненько и не вмешивался в их дела… Но где же тут правда, когда у тебя забирают всю землю и ничего не платят! Разве можно с этим примириться? Нет, при японцах нам, помещикам, жилось куда вольготней! Правда, во время войны немного налоги беспокоили. А все же — какая благодать была…

— Теперь понимаете, брат, почему на Юге помещики поддерживают правительство Тэхан[18]? Почему они за Ли Сын Маном идут? Он ведь гнет прежнюю линию.

— И правильно делает! А у нас тут какие-то законы выдумывают! Ну, это им так не пройдет! Так ты, брат, постарайся, поискусней составь жалобу.

— Только для вас, брат! Все силы приложу.

Придя к себе домой, Ко Хан Сан принялся сочинять жалобу. Долго он пыхтел над ней, напрягая все свои умственные способности. В творческих муках прошла вся ночь. И вот перед нами плод его напряженного, упорного труда.

ЖАЛОБА

Мы считаем своим всенепременнейшим долгом заявить об абсолютной несправедливости того недопустимого факта, что по земельному закону Северной Кореи у нас безвозмездно конфисковали землю и распределили ее не только между бедными крестьянами, но даже и между батраками, не приняв во внимание, что мы обладаем документами, непреложно подтверждающими бесспорный факт, что мы являемся подлинными хозяевами земли, коей нас лишили под предлогом, что мы сдавали ее в аренду. При распределении земли были игнорированы права помещиков и вопрос был решен односторонне, в пользу арендаторов. Как известно, богатство есть удел, дарованный богом, и человек не вправе восставать против закона, установленного испокон веков. Во вселенной все и вся имеет световую и теневую стороны, и, следовательно, там, где есть богатство, — неизбежна бедность, и, наоборот, там, где нет бедности, — не может быть и богатства. В учении святейшего Чжудя утверждается, что материальное неравенство есть закон природы, что в нашей суетной жизни господствует высшая предопределенность и не в нашей воле изменять существующий порядок. Даже святой — и тот смиренно склоняет голову перед волей природы.

Ввиду всего вышеизложенного мы готовы признать земельную реформу, если она необходима для развития демократии в Северной Корее, и, подчиняясь этому добродетельному мероприятию, проводящемуся во имя улучшения условий бренной жизни беднейших крестьян, мы соглашаемся пожертвовать половину законно принадлежащей нам земли и просим лишь о том, чтобы за владельцами было оставлено право выбирать любую половину из той земли, что должна быть разделена между ними и крестьянами.

Йо-нара[19].

Заявители: Тю Тхэ Ро,

Ко Бен Сан.

Когда Ко Хан Сан принес жалобу, Ко Бен Сан попросил прочитать ее вслух. Он слушал очень внимательно, а затем с радостным возбуждением ударил себя по колену и весело воскликнул:

— Вот это жалоба! Хорошо написал! Только среди нашей родни могут быть такие таланты: куда этим Тю тягаться с нами!.. Теперь я пойду с нашей жалобой к Тю Тхэ Ро, попрошу, чтобы он приложил к ней свою печать, а потом передам ее в сельский комитет. Там откажут — обращусь в уезд. Я до самой провинции дойду! Не могу я стерпеть такую несправедливость! И если жалоба поможет и нам возвратят землю, то можешь не беспокоиться, брат, ты свое получишь… Я посоветуюсь с Тю Тхэ Ро, и мы придумаем, как нам лучше отплатить тебе за услугу.

— Вам виднее, брат. Делайте так, как сочтете лучше.

— Ну, не будем терять времени; я побежал к Тю Тхэ Ро… Ох, я ведь тоже должен приложить печать!

Ко Бен Сан вскочил как ошпаренный, торопливо достал из кармана мешочек с печатью. Печать была старая, Ко Бен Сан пользовался ею еще при японцах, и поэтому на одной стороне ее было выгравировано «Господин Такаяма». После освобождения Кореи он выгравировал на оборотной стороне свою настоящую фамилию.

Ко Бен Сан положил заявление на ладонь, поплевал на печать и со всей силой прижал ее к бумаге. Руки у него дрожали…

Впопыхах Ко Бен Сан не заметил, что приложил печать не той стороной, где красовалась его корейская фамилия, а той, откуда смотрел на мир «господин Такаяма»[20]. Не подозревая, какую он совершил оплошность, Ко Бен Сан выскочил на улицу и торопливо направился к дому Тю Тхэ Ро.

Глава третья

Сказание о современном Хын Бу

1

В доме Пак Чем Ди настроение у всех сегодня праздничное. Угроза голода не так страшит семью: до осени они как-нибудь протянут, а там снимут обильный урожай. Не придется больше туго затягивать пояс.

Мрак сменился для них солнечным утром. Через пропасть беспросветного отчаяния им перекинули мост надежды.

Правда, на ужин у них была нынче только вареная соя, но сейчас это не огорчало их.

Жена Пак Чем Ди заняла этой зимой конопли на два куска холста и вместе с дочерью Кан Нани всю зиму теребила волокно. Если они выткут два куска холста, один кусок останется у них. Это все же лучше, чем сидеть сложа руки.

Коноплю теребили вручную. Ногти у них на пальцах покривились, вывернулись и на коленках появились мозоли: конопляные нитки скручивают ладонями на коленях.

После ужина они, как обычно, зажгли лучину и сели за работу. Пак Чем Ди, пристроившись в дальнем углу комнаты, попыхивал трубкой, а Дон Су и Дон Ун уселись возле светильника, сменяя догоравшие лучины. До полуночи сгорало много лучин. А заготовить лучину — нелегкое дело!

Надо запасти много смолистых сосновых дров и потом мелко-мелко расщепить их. Кропотливая это работа, да что же делать? Купить керосин пока было не на что: деньги в доме не водились.

Жена Пак Чем Ди оторвалась на миг от работы и проговорила, обращаясь к мужу:

— Послушай-ка, старик, на рисовом поле надо бы нам посеять юк-у[21]. Там суглинок: какой бы рис ни взошел — гнить не будет.

— Я тоже так думаю, юк-у для этого поля больше подойдет, чем гуфун.

В разговор вмешался Дон Су, недовольный выбором сорта семян.

— Так-то так, да об одном вы не подумали. Если на поле попадет холодная вода, не погубит ли она урожай? По-моему, хорошо бы вырыть возле поля колодец побольше; тогда вся холодная грунтовая вода соберется в этот колодец!

— Неплохо придумано! — Пак Чем Ди одобрительно взглянул на сына. — Вы что, дети, были уже на нашем поле?

— Вчера вечером мы туда все вместе ходили, — ответила за всех Кан Нани.

— Молодцы! Но колодец потребует большого труда. Осилим ли мы такую работу?

— Осилим, отец!.. Мы уже не маленькие. И вот увидишь, как все отлично получится: когда на поле не хватит воды, будем брать воду из колодца!

Вся семья с жаром обсуждала, как лучше возделать поле, увеличить урожай.

— На верхней плантации стоило бы высадить квансан. Туда, видимо, придется подавать холодную воду.

— Ну, квансан! У квансана заусеницы большие, хорошего урожая он не даст! — сказал Дон Су.

— Не хотите квансан, так посеем там жирный рис[22]. А? — вопросительно взглянув на мужа, предложила жена Пак Чем Ди.

— Вот хорошо-то было бы! — с живостью откликнулась Кан Нани. — Давайте побольше посеем жирного риса!..

— А зачем его много, сестренка?.. Ты уж, смотрю я, размечталась о чальтоке?

— Ох, как хочется вдоволь поесть чальтока! А ты бы, Дон Ун, тоже, наверно, не отказался, а?.. — И Кан Нани залилась веселым, заразительным смехом.

— Ладно уж, наготовим чальтока и досыта тебя накормим. В этом году хорошо поработаем, и у нас будет жирный рис.

— Правда, мама?.. — Кан Нани оставила на коленях коноплю и радостно захлопала в ладоши.

Взглянув на сияющее, счастливое лицо дочери, мать вдруг почувствовала, что на глаза у нее навертываются слезы. Бедная девочка, как измучило ее постоянное недоедание, как исстрадалась она без сытной пищи! Все это, правда, осталось в прошлом, и все-таки воспоминание о несчастной доле детей отозвалось в материнском сердце острой болью.

Словно угадав невеселые мысли своей жены, Пак Чем Ди перевел разговор на другую тему:

— Послушаешь тебя, старуха, и невольно придет на ум песня о Хын Бу[23]. Помнишь, как он тыкву распиливает? Распилил одну, а оттуда так и посыпался рис! И первым делом наварил Хын Бу полный котел каши и накормил своих детей…

Старику не случайно вспомнилась старая песня; в судьбе Хын Бу и впрямь было что-то сходное с судьбой Пак Чем Ди.

Жена его, проворно собрав коноплю и положив ее на полку, подсела к мужу и взяла его за плечи.

— Ах, муженек, ты так хорошо поешь эту песню!.. Давай-ка я начну барабанить, а ты спой нам ее…

Кан Нани тоже оставила работу и принялась упрашивать отца:

— Правда, отец, спойте нам песню о Хын-Бу!

Ну, как тут было отказаться старому Пак Чем Ди? Он и сам был не прочь сегодня немного повеселиться.

— Так и быть, пусть будет по-вашему, раз уж выдался сегодня такой радостный день… Только как же это петь без единой стопки сури[24]?

— Ладно, старик, потом как-нибудь выпьешь. Сегодня и так хорошо!..

— Тогда приготовься, мать!

Кан Нани выбежала в кухню и тотчас вернулась оттуда с корытом, наполненным водой. В воде плавал вверх дном черпак из кабачковой корки. Мать, аккомпанируя песне мужа, ударяла по этому черпаку: барабанила. Когда все нехитрые приготовления были закончены, Пак Чем Ди начал знаменитую песню о Хын Бу.

— Ну, так вот… Распилили, значит, Хын Бу и его жена первую тыкву, и из нее посыпался рис. Они так обрадовались, что даже пила в их руках заиграла, запела.

Пак Чем Ди закончил вступление, и жена его, улыбнувшись мужу, воскликнула: «Хой-са, хо-о-орошо!» и ударила по черпаку.

Пак Чем Ди громко запел:

Шрыы-рын, шрыы-рын, сык-сак!..[25]

Новая тыква распилена,

Раз! — и расколота на-двое!..

Сколько в ней шелка и золота,

Их не сочтешь и не смеряешь!..

Замерли оба от радости;

Начал Хын Бу пританцовывать,

Песню завел он веселую:

«Деньги, да где ж пропадали вы?..

Вы ль это, деньги, что можете

Сделать счастливым несчастного,

Сделать несчастным счастливого?

Те ль это деньги — взгляните-ка?!»

Пак Чем Ди вошел в азарт; приподняв над головой одну руку, он вдохновенно, высоким голосом, выводил мелодию, а старуха в такт песне била по черпаку, рассыпая звучную дробь… Чудесная это была песня! В ней — и радость крестьянина, у которого сбылась мечта, и жалость к несчастным, обманутым людям. Песня так увлекла, захватила и слушателей и исполнителей, что вся семья Пак Чем Ди забылась на мгновение, поддавшись ее магическим чарам. Кан Нани не терпелось: казалось, вот-вот сорвется она с места и плавно пойдет по кругу, выгибая руки, выбивая ногами такт…

Пак Чем Ди не выдержал и пустился в пляс.

Пляшут Хын Бу и жена его,

Пляшут вкруг тыквы-волшебницы,

И обвивает жена его

Стан свой парчою чудесною…

Пак Чем Ди понизил голос и, словно шаман при изгнании злого духа, начал перечислять скороговоркой:

Кофта парчовая, черная,

Черная юбка парчовая,

Черная муфта парчовая,

И для иголок подушечка

Тоже парчовая черная;

И на белье тонкотканное,

И на чулки тонкотканные.

На поясок на узорчатый

Тоже достало парчи!..

Так наряжалась хозяюшка,

В доме — черным все черно у них!..

И, поглядев на жену свою,

Молвил Хын Бу: — Королевою

Хочешь одна быть нарядною?

Дай-ка и я приоденуся!..

— Что ж за одежду ты выберешь?..

— Раз уж в парчу ты оделася,

Тоже в парчу наряжуся я!

Только не нужно мне черную!

Будем мы оба как вороны -

Как нас тогда отличить?

Дай-ка мне лучше ты желтую…

Миг — и Хын Бу наряжается

В желтое, в желтое, в желтое.

Может теперь он похвастаться

Желтой парчовой накидкою,

Желтой парчовой рубашкою,

Желтые — даже штаны!..

Чудо!.. Парча на крестьянине

Радужно переливается;

В этом наряде сверкающем

С желтым он схож соловьем!..

Пак Чем Ди и его жена сами были похожи в ту минуту на сказочных героев песни, которую они с таким увлечением исполняли.

Их песню прервал приход Куак Ба Ви. Он шел в дом матери Сун И, но, заслышав веселый шум у Пак Чем Ди, решил завернуть на огонек. Он только что выпил чашку вина, и голова у него немного кружилась. Войдя в комнату, он прямо от порога пустился в пляс, чувствуя неодолимое желание выказать радость, переполнявшую его сердце.

— Хо-о-рошо!..

Песня, дробь барабана, веселый танец — что за великолепное было зрелище!

Куак Ба Ви не умел танцевать, и, глядя на его неуклюжие движения, Пак Чем Ди покатывался со смеху.

Плясун наконец остановился, присел там, где танцевал, и — словно только что пришел в себя — спросил, недоуменно оглядываясь вокруг:

— Я вижу, в этом доме сегодня семейное торжество! По какому случаю, друзья?..

Пак Чем Ди рассказал ему о радостных событиях этих дней, о том, как хорошо стало им теперь жить…

— Вон оно в чем дело! Ну, а я сегодня малость выпил… Плохо, что ты-то совсем сух, Пак Чем Ди!

— Ничего, мне и так весело.

— Ну, тогда продолжай свою песню, а я вам еще станцую!

— Так и быть, Куак Ба Ви!.. Я спою сейчас нашу крестьянскую песню. Ты, жена, бей в барабан, а ты, Куак Ба Ви, танцуй! Идет?

— Насчет меня не беспокойся!.. Затягивай-ка поскорее песню!

Пак Чем Ди скова запел:

Слушай меня, хлеборобы!

Слушай меня, хлеборобы!

Ныне пришла к нам свобода —

Будет богат урожай,

Э-хе-я, наш урожай!

Слушай меня, хлеборобы!

Слушай меня, хлеборобы!

Дал Ким Ир Сен нам землицу -

Счастливо мы заживем!..

Э-хе-я, как заживем!

Слушай меня, хлеборобы!

Слушай меня, хлеборобы!

Снимем большой урожай мы -

Пусть расцветает страна,

Э-хе-я, наша страна!..

Песня эта была вдохновенной импровизацией Пак Чем Ди, она понравилась всем и еще больше подняла настроение. Куак Ба Ви танцевал, не жалея башмаков, со всем усердием, на какое был способен.

— Песня о Хын Бу не напомнила ли вам о крестьянах Северной Кореи? — спросил он.

— Это верно, напомнила, — сказала жена Пак Чем Ди. — Только Хын Бу ласточки принесли чудесные тыквенные семена, а мы и без ласточек стали богатыми!

Попыхивая своей трубкой, в разговор вступил старик Пак Чем Ди:

— Да, дорогие… Мы, крестьяне, никому не делали зла… Мы работали в поте лица и получали за это от помещиков и японцев пинки да пощечины. Так и Хын Бу. Он тоже гнул спину в три погибели, надрывал последние силы. И над ним тоже издевались… Вот и выходит — одна у нас с ним судьба!.. Помните, на собрании сельского комитета докладчик говорил то же самое.

— Хорошо он говорил!

Слова Пак Чем Ди заставили Куак Ба Ви вспомнить свою жизнь. Что он видел в прошлом? Шесть лет тюрьмы… Гибель сестры и матери… Измена жены… Десять лет одиноких скитаний по чужим селам… Батрачество… И не такие ли, как Ноль Бу, погубили семью, искалечили жизнь Куак Ба Ви? Ах, если бы умершие могли воскреснуть! Как они радовались бы сейчас вместе с ним!.. Острая боль сжала сердце Куак Ба Ви.

Казалось бы, что общего между земельной реформой и старинной легендой о Хын Бу? Но в этой легенде отразилась жизнь народа. Ноль Бу — кровопийца-помещик; он и ему подобные грабили, притесняли, угнетали простых честных тружеников, вроде Хын Бу… Это была правда. И эта правда была близка и понятна корейским крестьянам, увидавшим свет новой жизни.

Освобождение Кореи открыло им путь к счастью. Земля была большим богатством, чем то, которое получил Хын Бу, распилив свои тыквы. В легенде богатство пришло к одному человеку, а тут все крестьяне Кореи стали свободными тружениками. Сбылась их давняя, заветная мечта.

Воспрянув от векового сна, крестьяне поняли, что они работают теперь на самих себя, на свою родину, строят под руководством своего вождя Ким Ир Сена новое государство; они поняли, что чем самоотверженней они будут трудиться, тем счастливей и зажиточней будет жизнь, тем краше, богаче будет страна.

2

В детстве Пак Чем Ди пристал к бродячим музыкантам. К четырнадцати годам исколесил с ними многие южные провинции: Чолла, Кёнсан, Чхунчхон. Он выучился песням Юга и, хотя прошло уже много времени, не забыл этих песен и нередко распевал их. Однажды он попал из-за этого в неприятную историю.

Это было в позапрошлом году. Пак Чем Ди, как обычно, отправился в волость, чтобы получить паек по карточкам. Но ему отказали, и Пак Чем Ди возвратился домой с пустыми руками.

Полновластным хозяином волости был крупный помещик Сон Чхам Бон. Он пользовался покровительством японцев; большие связи в генерал-губернаторстве имел и его старший сын, член провинциальной управы.

Младший сын Сон Чхам Бона пошел по коммерческой линии. Используя связи и положение своего брата, он распоряжался в волостном продовольственном пункте выдачей основных продуктов питания — риса, сои и чумизы. Кроме того, он занимал по совместительству должность инспектора отряда местной самообороны.

Захватническая война японских милитаристов, прикрываемая пышными и лживыми лозунгами, вконец разорила Корею. Выкачав сырье и продовольствие из страны, японцы ввели повсеместно карточную систему. Это тяжело отразилось на положении корейского населения, которое и без того бедствовало. Даже в деревнях стало туго с продовольствием. Японцы отобрали у крестьян почти весь урожай и посадили их на паек.

Выдачей продовольственных карточек ведала волостная управа. Продовольственный пункт мог отказать в выдаче продуктов. Так и получилось с Пак Чем Ди. Сыну Сон Чхам Бона было известно, что Пак Чем Ди арендует у его отца землю, и он не дал старику продуктов, да еще накричал на него: у тебя, мол, есть участок, обойдешься и без пайка.

Паек выдавали три раза в месяц на десять дней вперед. В дни выдачи у продовольственного пункта вырастала огромная очередь. Получить продукты можно было лишь в порядке живой очереди, и поэтому каждый старался прийти пораньше. Впрочем, этот порядок существовал не для всех. Уличные и квартальные старосты, те, кто проживал в волостном центре и числился в отряде местной самообороны, — словом, все японские прихвостни пропускались вне очереди. А старики и женщины, пришедшие сюда за сорок-пятьдесят ли, оттеснялись в самый хвост. Мизерный паек они получали только под вечер, а то и вовсе не получали и, измученные, с пустыми руками, возвращались в голодные деревни далеко за полночь.

Паек выдавался только взрослым — по два хопа и два дяка[26] риса на человека. Да и что это был за рис! Одно только название: в крупе было две трети примесей.

И за горстью такого риса люди приходили в волость издалека и считали себя счастливыми, если им выдавали его.

В продовольственном пункте придирались к каждой мелочи: то карточки не в порядке, то число не сходилось. Люди, получающие пайки, должны были постоянно находиться возле лавки; здесь то и дело проводилась перекличка; отлучишься на минуту — и тебя вычеркнут из списка. А то лавчонку и совсем закроют, заявив, что крупы больше нет. Изнуренные женщины с детьми за спиной, одичавшие от голода старики целыми днями простаивали у лавки под нещадно палящим солнцем в надежде получить хоть что-нибудь. А кончалось все тем, что на лавчонке вывешивалось роковое объявление: «Сегодня пайки выдаваться не будут». И голодные, усталые люди разбредались, понурив головы, по проселочным дорогам. Иные из женщин, присев возле лавки на землю, плакали навзрыд, умоляя заведующего продовольственным пунктом:

— Ой, господин наш добрый, пожалейте нас, бедных, спасите нашу жизнь! Мы уже третий день голодаем! Как же мы можем ждать еще десять дней? Сделайте милость, не откажите в помощи!

Но сын Сон Чхам Бона был неумолим. Он самодовольно ухмылялся: перед этими зависящими от него людьми он чувствовал себя властным и сильным.

— Ну, чего ты ревешь? Да хоть всю ночь здесь проплачь, все равно ничего не получишь! «Голодаем!» Кто тебе велит голодать?.. Ну-ка, убирайся отсюда! Я одно и то же повторять не люблю!..

Жесток и безжалостен был отпрыск помещика Сон Чхам Бона — под стать японским колонизаторам. Никто не решался вступать с ним в спор: люди боялись впасть в немилость и вовсе лишиться права на получение пайка.

Налоги выжимали из крестьян все, что у них было, и они брели из дальних глухих деревень в волость, чтобы встретить здесь лишь оскорбления и попусту потерять время, особенно дорогое в страдную пору. Это было похоже на то, как если бы человек отдал кому-нибудь принадлежавшую ему грушу, а потом стал на коленях умолять, чтобы тот бросил ему хоть объедки. Но этот пример не передает, конечно, всего трагизма жизни корейских крестьян: действительность была во сто крат тягостней.

Налоги росли с каждым днем. Даже в страдную пору уездная и волостная управы облагали крестьян непосильной данью. Каждый крестьянин обязан был поставлять властям несколько сот кванов[27] смолистых сосновых сучьев, несколько десятков кванов коры ясеня и липы, несколько кванов дикой виноградной лозы, пять кванов сушеных госари и доради[28], несколько кванов лечебных растений: бокрен, ченчун, санса. И это еще не все! В поставки входили: конопля, стручки клещевины, перец, чеснок, куры, яйца, свиньи, волы, мешки, веревки из рисовой соломы, котлы для производства древесного угля и даже соломенные башмаки.

Японцы ввели налог на дочерей, работавших на городских предприятиях. Желая облегчить налоговое бремя, крестьяне, у которых были дочери, старались поскорее выдать их замуж.

Крестьян то и дело мобилизовали на всякого рода работы, надолго отрывая их от хозяйства; призывали в так называемую «армию помощи родине».

Властями был издан однажды приказ о поголовном истреблении собак в Корее. И по деревням, по проселочным дорогам начали шнырять живодеры в поисках уцелевших собак.

Корейская земля, все ее природные богатства, домашние животные, растения и даже дикие звери были подвластны жадным захватчикам, дравшим семь шкур с живого и мертвого.

Привольно жилось лишь японским холуям, сельским и квартальным старостам: им выдавались специальные пайки и денежные награды, они были вовсе освобождены от налогов. Особо «отличившиеся» получали звание «передовых старост». И они лезли из кожи вон, стараясь угодить своим хозяевам. А жертвами их рабского усердия снова оказывались простые крестьяне.

Ободрав крестьян как липку, японцы обещали выдавать им по карточкам продовольственные пайки. Но это был сплошной обман. На бумаге — все жители Кореи могли получать продовольственные карточки. На деле — продовольствием обеспечивались в первую очередь прояпонские элементы, а сельским жителям сплошь и рядом отказывали в пайках. Да и из рабочих далеко не все могли воспользоваться карточками. Получалось так, что сытый ел в три горла, а голодный был обречен на верную смерть.

Если бы Пак Чем Ди лебезил перед японцами и угождал им, он наверняка пришел бы домой не с пустыми руками.

Нередко бывало, что крестьянин, когда дома не оставалось ни крупинки риса и неоткуда было достать его, видя, что его жена и дети обречены на медленную голодную смерть, в отчаянии кончал жизнь самоубийством.

На северной окраине Бэлмаыра жил бедный крестьянин Ко Се Бан. Он арендовал у Сон Чхам Бона жалкий клочок суходольной земли. Земля эта не могла прокормить семью, и Ко Се Бану приходилось батрачить у богатых хозяев. Наступил июль, самый тяжелый для крестьян месяц — «месяц голода», как называли его в деревнях. К этому времени у крестьян ничего уже не остается от прошлого урожая, а до нового еще далеко. Кое-какие ранние злаки, которые удавалось собрать крестьянам, приходилось целиком отдавать в уплату налогов.

Попав в беду, Ко Се Бан попытался наняться к кому-нибудь в батраки, но в его услугах никто не нуждался: в эту пору мало кому требовалась рабочая сила.

Молодая жена и малолетние дети Ко Се Бана, опухшие от голода, уже несколько дней неподвижно лежали на кане[29].

После долгих раздумий Ко Се Бан решил сходить к писарю Сону, который ведал в волостной управе выдачей карточек. Выслушав Ко Се Бана, Сон дал ему понять, что он мог бы, конечно, выдать карточки, но только в том случае, если Ко Се Бан оценит его, Сона, усердие…

Вернувшись из волости домой, Ко Се Бан захватил свинью, которую он держал про черный день, и отвел ее на рынок. Продав свинью, он купил на закуску мяса и водки для Сона. Получив взятку, Сон выдал, наконец, Ко Се Бану карточки. Как бедняга обрадовался тому, что он сможет принести в дом хоть немного риса!

Но когда он явился на продовольственный пункт, сын Сон Чхам Бона вытаращил на него глаза.

— Ну, люди, видать, совсем потеряли совесть! Ты ж арендуешь землю да еще батрачишь. Что у тебя, денег нет? За каким чортом ты сюда пришел? Ступай, ступай отсюда, нет тебе никаких продуктов!

Ко Се Бан опешил от неожиданности. Несчастье свалилось на него как снег на голову. Он понял, что пайка ему не видать, и, понурив голову, отправился домой…

А как уговаривала его жена не продавать свинью… Ведь это было все, что у них оставалось. Последняя их надежда, последнее подспорье. Жена заботливо выхаживала свинью: если бы они получили от свиньи поросят, то смогли бы продержаться некоторое время и без карточек…

Но этот проклятый писарь Сон спутал все карты! Придя от него, Ко Се Бан начал с жаром убеждать жену, что свинью необходимо продать. Можно ли думать о будущем, если они вот-вот умрут с голоду!..

Жена возражала Ко Се Бану, но он стоял на своем. И ей пришлось уступить мужу, уверявшему ее, что уж кто-кто, а он-то сумеет добыть карточки, и тогда они будут обеспечены.

И вот — ни свиньи, ни продуктов…

Ко Се Бан побежал к писарю и рассказал ему о случившемся. Писарь только руками развел: что же он может сделать, если Ко Се Бану отказали на продовольственном пункте? Куда только девалась самонадеянность писаря Сона, его похвальба и уверения, что он-де все может, что все зависит только от него! Видно, эту самонадеянность следовало подогреть новыми подношениями, да денег у Ко Се Бана больше не было.

Отчаяние охватило Ко Се Бана.

С каким лицом он придет домой, что скажет жене? Если бы на деньги, истраченные на угощение писаря, он купил крупы, это хоть немного поддержало бы семью. Дома жена и дети ждут его с продуктами… Ему живо представилось, как жена утешает плачущего голодного ребенка, с каким нетерпением поглядывает она на дверь…

И гнев переполнил его сердце. Всю эту сволочь, всех этих Сонов надо уничтожить, стереть с лица земли! Кто, как не Сон и ему подобные, виноват в несчастьях Ко Се Бана?! Он сжал кулаки; на глазах у него выступили слезы. Это были не рабские слезы обиды — протест и возмущение горели в его глазах.

Незаметно зашло солнце. Из горных ущелий выползли сумерки.

Ко Се Бан шел, ничего не видя перед собой, шел в каком-то исступлении, и слезы все текли и текли по его щекам. Он чувствовал себя глубоко виноватым перед своей семьей.

Вдруг он остановился, и на лице его появилось выражение решимости. Нет, ему нельзя прийти домой с пустыми руками! Грош цена человеку, который не в силах прокормить свою жену и детей! Что толку из того, что он вернется домой?.. Нет выхода бедняку в этом мире вопиющей несправедливости!

Ко Се Бан круто свернул в сторону и через мост, что находился к югу от рынка, направился к сопке, у подножия которой сверкал, словно зеркало, большой пруд. На берегу пруда одиноко стояла старая развесистая ива… Здесь, у этой ивы, проходили обычно гулянья; в день майского праздника Дано[30] под деревом собирались юноши и девушки; привязав к иве качели, они с веселым смехом и песнями качались на них. Посещал иногда это место и Сон Чхам Бон с уездными чиновниками, приезжавшими в волость по служебным делам. Они устраивали здесь пикники и целыми днями предавались разнузданному, пьяному разгулу.

Ко Се Бан в молодости тоже приходил сюда со своими сверстниками; ах, как это весело было — взлетать на качелях под самые облака!..

Ко Се Бан взобрался на дерево; привязал один конец своего пояса к суку, к которому прежде привязывались качели, и, сделав из другого конца петлю, накинул ее на шею.

Труп Ко Се Бана, качавшийся на иве, обнаружили лишь на следующий день.

Ранним утром Кэгутянь пришла на пруд полоскать белье. Сначала она ничего не заметила — старуха торопилась, боясь, как бы кто не застал ее у пруда: стирать белье здесь запрещалось. Случайно взглянув на иву, Кэгутянь увидела, что на дереве висит какой-то человек… Она поднялась и с мокрым бельем в руках подошла поближе…

Да, это человек. Язык у него вывалился, а глаза были выпучены так страшно, что Кэгутянь с криком «Ой, боже мой!» отскочила от дерева и, не оглядываясь, со всех ног припустилась в поселок.

— Ой, люди, добрые люди, у пруда человек повесился! Ой, горе, горе мне бедной, не видать мне теперь богатства: мне первой попался на глаза этот повешенный! Ужас! Ужас!.. Язык у него высунулся на добрые пять аршин! Я в себя прийти не могу; видите — дрожу вся. Тьфу, тьфу!..

Она плевалась, качала головой и тараторила без умолку. Размахивая мокрым бельем, она направилась к своему дому. Услышав причитания Кэгутянь, люди, находившиеся на рынке, обгоняя друг друга, побежали к пруду.

В числе любопытных был и Сон — писарь карточного бюро волостной управы. Он сразу узнал Ко Се Бана, который вчера умолял выдать ему карточки, принес мясо и угощал водкой в трактире…

Покойник смотрел на толпившихся у ивы людей страшными, выпученными глазами, словно угрожая кому-то… Сон почувствовал страх перед мертвецом и поспешил уйти от пруда. Даже и после смерти лицо Ко Се Бана сохраняло выражение неудовлетворенной мести.

К иве вскоре пришли судебный врач и полицейский. Они осмотрели труп и послали за женой умершего.

Весь предыдущий день и всю ночь жена Ко Се Бана провела без сна. Смутная тревога томила ее. Она все думала: почему муж так долго не приходит домой?..

И вот утром ей сообщили, что ее муж повесился. Бедная женщина совсем обезумела. Она через силу поднялась с кана и выбежала из дому. Когда она, шатаясь от горя и слабости, добежала до пруда, ей указали на покрытое дерюгой мертвое тело, тело ее мужа. Она обессиленно опустилась на землю рядом с трупом, над которым уже вились мухи, обняла его слабыми руками и, глотая слезы, зарыдала. Мертвый Ко Се Бан лежал с попрежнему выпученными глазами, словно проклиная этот мир. Жена решила прикрыть ему веки. И только после этого мертвец, точно успокоившись, сомкнул глаза…

Весть о гибели Ко Се Бана дошла и до сына Сон Чхам Бона, который находился в это время на продовольственном пункте.

— Идиот! — процедил он сквозь зубы. — Надоела жизнь — пошел бы к себе домой да там и повесился… Так нет же, выбрал себе местечко позаметней!..

Сын Сон Чхам Бона полагал, что бедные не имеют права умирать там, где им хочется.

3

В былые времена мать Сун И тайком гнала самогон. Младший сын Сон Чхам Бона частенько захаживал к ней вместе с полицейскими. Они обедали у нее обычно в воскресные дни, когда им удавалось вырваться из города. Самогонщица всячески старалась угодить им: то приготовит к обеду лапшу с приправой, то курицу. Волостные и уездные чиновники, приезжавшие в командировку, также охотно посещали ее дом.

Младший сын Сон Чхам Бона хорошо знал, что она имеет земельный участок и другие побочные доходы. Но он никогда не отказывал ей в выдаче продовольственных пайков.

Ходила молва, что в молодости, когда мать Сун И торговала водкой, она находилась в довольно близких отношениях с Сон Чхам Боном. Сын Сон Чхам Бона слышал об атом и порой подтрунивал над самогонщицей. Спьяну, оставшись с ней один на один, он в шутку называл ее «мачехой». И она не обижалась на его шутки, боясь перечить своему покровителю. Да и в шутках-то ведь была большая доля правды…

Семидесятилетний Сон Чхам Бон слыл по всей округе завзятым скрягой и бабником. Из жадности он избегал женщин, на которых нужно было тратить много денег, охотнее довольствуясь «подзаборными» встречами.

Еще в молодости он твердо решил: никаких содержанок, никаких лишних трат. Он категорически возражал против намерения своего старшего сына приобрести автомашину, заявив, что машина — такая же роскошь, как содержанка. Капитал, говорил он, имеет цену лишь тогда, когда он пущен в оборот, и употреблять его на покупку дорогой вещи — по меньшей мере преступление!

Сон Чхам Бон долго ломал голову над тем, как, не истратив ни гроша, удовлетворять свою похоть. И выход, простой и удобный, был наконец найден.

Как только к нему в дом заходила торговка водкой или рыбой, он, если она была недурна собой, зазывал ее в комнату. Договорившись с нею о цене, он предлагал ей вместо денег рис. Когда та соглашалась, Сон Чхам Бон вел ее в амбар с рисом. Ключи от амбара он всегда держал при себе. К удивлению торговки, он отмерял ей лишний мар риса и после этого начинал уговаривать ее присесть ненадолго, немножко отдохнуть…

Торговки, знавшие повадки старого распутника, придя к нему домой, вызывали хозяина и без лишних слов направлялись с ним в дом, а потом в амбар. И торговля шла у них бойко. Бывало и так, что у тех женщин, которые чаще других заходили к Сон Чхам Бону, появлялся на свет отпрыск, и тогда новоявленная мать приходила к Сон Чхам Бону и, доказывая ему, что отец ребенка — не кто иной, как Сон Чхам Бон, грозила публичным разоблачением его проделок, если только он не окажет ей помощи… И Сон Чхам Бону приходилось скрепя сердце раскошеливаться и покупать своей «подруге» домик или клочок земли.

Сон Чхам Бон завоевал в округе славу самого хитрого и безжалостного притеснителя своих арендаторов. Одна арендная плата его не устраивала: он брал взятки с тех, кому давал землю в аренду.

Сон Чхам Бон придирался к своим арендаторам по каждому пустяку. Не понравится ему арендатор или покажется вдруг, что он недостаточно почтителен или предан своему хозяину, — и Сон Чхам Бон тут же отбирал у него землю и передавал ее другому. Поэтому арендаторы наперебой старались угодить помещику, ублажая его всяческими подарками. Если в руки арендатора попадала какая-либо редкостная вещь, он спешил подарить ее хозяину.

Однажды один из арендаторов Сон Чхам Бона увидел на рынке на редкость большую свежую рыбу. Крестьянин купил ее по очень дорогой цене и принес Сон Чхам Бону. Жадный помещик, как он всегда делал в таких случаях, начал лицемерно выговаривать дарителю, зачем он, мол, истратил попусту такие большие деньги. Но подарок не преминул принять, внутренне одобряя поступок арендатора: «Правильно, так и должно быть, а то бы я тебя…»

Как только крестьянин ушел, Сон Чхам Бон вызвал слугу и приказал ему:

— Сейчас же отнеси эту рыбу на рынок!.. И продай подороже! Рыба кашу ворует: с рыбой всегда больше каши съешь!..

На рынке оказался в тот день другой его арендатор; он купил проданную Сон Чхам Боном рыбу, и рыба снова попала к помещику. И Сон Чхам Бон вновь приказал слуге продать рыбу. Злополучная рыба в третий раз очутилась у помещика и в третий раз была продана на рынке.

Может, все это и выдумка; но как бы то ни было, анекдот о злосчастной рыбе и жадности помещика до сих пор гуляет по всей округе.

Младший сын Сон Чхам Бона нисколько не уступал в жадности своему отцу; и не трудно догадаться о причине, по которой он отказал в пайке Пак Чем Ди. Что для него бедный крестьянин?.. Какая от него могла быть прибыль? А раз так — значит, нечего с ним и разговаривать.

Как нам известно, Пак Чем Ди ушел с продовольственного пункта не солоно хлебавши. На обратном пути он встретил своего приятеля и зашел с ним в трактир выпить по чарке вина. Он выпил натощак (в этот день у них в доме не было ни крохи съестного) и сразу же опьянел… Да еще вдобавок и невеселые мысли полезли в голову. Неужели его жена права, и он и впрямь — тупой, безмозглый человек?.. За что судьба все время наказывает его?.. Ох, невесело жить на белом свете!.. Под действием винных паров и горьких раздумий Пак Чем Ди затянул песню, в которой изливал всю свою тоску и горе. Он подходил уже к мосту, по которому совершил последний путь несчастный Ко Се Бан, как вдруг кто-то сердито окликнул его:

— Эй ты, подойди-ка сюда!

Пак Чем Ди испуганно обернулся на голос и увидел начальника полиции Нодяки. Хмель мигом выскочил из головы крестьянина. Пак Чем Ди подошел к Нодяки и низко-низко поклонился ему. Он не мог понять, чем так разгневал начальника полиции, но знал, что слабый всегда виноват перед сильным, и поэтому заискивающе сказал:

— Виноват, господин начальник! Уж вы меня извините…

— Ты что же, не знаешь, какое сейчас время? Быстро подойди сюда, сволочь ты этакая!

— Слушаю вас, господин начальник… Вы спрашиваете — какое сейчас время? Вечер, господин начальник.

Не успел Пак Чем Ди закрыть рот, как полицейский отпустил ему здоровенную затрещину и закричал еще сердитей:

— Дурак! Повтори-ка еще раз, что ты сказал? Сейчас вечер, говоришь? Так ты думаешь — я не знаю, что сейчас вечер, собака ты этакая… — И он еще раз ударил Пак Чем Ди по лицу. Закрыв пылающее от побоев лицо обеими ладонями, Пак Чем Ди снова начал смиренно извиняться:

— Ой, господин начальник, простите… виноват… Сжальтесь надо мной…

Начальник полиции Нодяки славился своей жестокостью. Лучше не попадаться ему в руки — дешево не отделаешься!.. Видя, что крестьянин дрожит от страха, Нодяки криво усмехнулся и, вперив в Пак Чем Ди острый, как нож, свирепый взгляд, поучающе проговорил:

— В такое тревожное для нашей родины время ты осмеливаешься распевать песни!.. Солдаты и офицеры славной императорской армии, не зная ни сна, ни отдыха, проливают на фронтах свою кровь, а ты, сволочь, развлекаешься песнями?! Если уж тебе так хочется петь, пой такую песню… — Он выпятил грудь и хриплым голосом, отбивая такт ногой, запел японскую военную песню. — Понял, дурак?.. А прощать вас, негодяев, нельзя! Ну-ка, пойдем со мной в участок!..

С этими словами Нодяки ударил Пак Чем Ди сапогом по коленям и, схватив его за шиворот, поволок к городу.

— Простите меня, господин начальник!.. — взмолился Пак Чем Ди. — Куда мне, дряхлому старику, петь такие песни.

— А «Гагокку синмино дигаи» ты знаешь?..

— Как вы сказали, господин начальник?.. «Вкус прокисшего мясного борща?..»[31]

— Какой еще борщ ты выдумал? Что за чепуху ты мелешь!

Нодяки совсем рассвирепел. Он осыпал крестьянина пинками, толкал его в спину, торопя в участок.

— А ну, шевели ногами, сволочь!

Пак Чем Ди никак не мог понять, за что на него свалилась такая напасть. Он не отвечал на вопросы Нодяки, чтобы не разжечь еще больше гнев полицейского, которому ничем нельзя было угодить.

В полицейском участке Пак Чем Ди заставили встать на колени и подвергли длительному допросу. После допроса Нодяки заявил крестьянину, что он должен заплатить пятьдесят вон штрафу или отсидеть пятьдесят дней в тюрьме.

— Хорошо, господин начальник, — тяжело вздохнул Пак Чем Ди, — завтра я принесу вам деньги.

Только после этого Нодяки отпустил его. Закрыв за собой дверь полицейского участка, Пак Чем Ди остановился в раздумье. Он все еще никак не мог осмыслить, что же произошло с ним в этот вечер. За безобидную песню так издеваться над человеком, с таким остервенением бить его?.. Он сокрушенно покачал головой и тронулся в путь. Когда дома он рассказал обо всем жене, она всполошилась.

— Да ты, видать, совсем с ума спятил! Ишь, что ему взбрело в голову — песни петь! А я — то ждала тебя, ждала, и все думала: почему ты опаздываешь? Верно, за пайком стоишь… Эх, нескладный ты человек!..

Пак Чем Ди молча выслушал упреки жены. Что он мог ей ответить? В ушах у него все еще звенел сердитый голос Нодяки. Горькая обида душила старика. Он даже подумал: «А не пойти ли мне да не повеситься ли, как повесился Ко Се Бан?..» Несчастный бедняк вспомнился ему, когда он, возвращаясь из полицейского участка, переходил злополучный мост…

Пак Чем Ди постарался отогнать мрачные мысли, вышел из дому и начал в поисках денег обходить дворы своих соседей. Нелегкое дело — занять пятьдесят вон, но еще труднее вернуть такой долг. Старшего сына Пак Чем Ди, Дон Су, забрали тогда на шахты в Пукхэдо, а младшего зачислили в так называемый «молодежный отряд», и ему приходилось через день ходить в волостной центр на строевые занятия. В доме — хоть шаром покати: ни единой крупинки риса. Карточки, с трудом приобретенные через сельского старосту, отобрали у Пак Чем Ди на продовольственном пункте. Положение было незавидное… И не запой Пак Чем Ди песню, не приключись с ним неприятной истории по дороге из города, он, может, пошел бы тогда по стопам Ко Се Бана: мост, у которого остановил Пак Чем Ди полицейский, вел как раз к пруду…

Пак Чем Ди занял у соседей пятьдесят вон и на следующее утро отнес их в полицейский участок.

Проклятая жизнь — даже песню нельзя спеть! Придет ли такое время, когда можно будет свободно распевать песни?

И в августе прошлого года это время пришло. В день освобождения Кореи Пак Чем Ди пел так, как не пел за всю свою жизнь. Он, можно сказать, напелся в этот день досыта.

Со смехом рассказывал он соседям о своей встрече с полицейским, как о давно минувшем деле. Когда его просили что-нибудь спеть, он отшучивался:

— Да что вы ко мне пристали! Мои песни дорого стоят. Пятьдесят вон каждая! А вы хотите, чтобы я вам задаром пел!..

Глава четвертая

Поднятие целины

1

До освобождения Кореи отец Кан Гюна, Кан Са Гва, держал небольшую аптеку, а Кан Гюн, помогая отцу в хозяйстве, обрабатывал приусадебный участок.

Несмотря на то, что оба трудились не покладая рук, семья не могла выбиться из нужды.

Конечно, будь Кан Са Гва, как другие торговцы, выжигой и дельцом, веди он свое дело так, как подобает завзятому коммерсанту, он, может быть, и сколотил бы кое-какое состояние.

Но совесть и честь врача и фармацевта не позволяли ему продавать лекарства дороже того, что они в действительности стоили.

Он вообще считал, что медицина не должна иметь никакого отношения к коммерции, что из такого благого дела, как помощь больным, преступно извлекать прибыль… Сам он с удовольствием раздавал бы свои лекарства бесплатно, но тогда семье не на что было бы жить. И все же бедным селянам он отпускал лекарства бесплатно или в долг. И если долг ему не отдавали, он не напоминал о нем.

Аптекарь был одним из популярнейших людей на селе; и поэтому Кан Гюна, сына аптекаря, знала почти вся округа. Множество людей приходило в аптеку, и Кан Гюн со многими успел там познакомиться. Он знал Юн Сан Ера, заходившего к отцу Кан Гюна за пантами и женьшенем; знал и Сун Ок.

Японцы пригрели Юн Сан Ера. Он занимался коммерцией, но, конечно, не так, как отец Кан Гюна: ловко и хитро плел Юн Сан Ер свою паутину.

Лет семь-восемь назад он перекупил у лесного ведомства лес в горах Чомбансан и вместе с японцем-ростовщиком Сакамото безжалостно вырубил его. Лесоматериалы и дрова они продавали в Сеуле.

На своем участке Юн Сан Ер наладил производство древесного угля.

У Юн Сан Ера были прочные связи в волостной управе и полицейском участке; за него стояли горой и начальник уездной полиции, и уездные чиновники. Никто не мешал ему в деле стяжания богатств.

Местность, где он развернул свою деятельность, была довольно захолустной, и дешевая рабочая сила имелась здесь в избытке. Разорившиеся крестьяне, рабочие, выброшенные на улицу, шли работать на его участок за грошовую заработную плату.

На вырученные деньги Юн Сан Ер приобретал новые земли и сдавал их в аренду. Юн Сан Еру и в Южной Корее принадлежало немалое количество земли и несколько промышленных предприятий. Он был членом многих акционерных обществ.

По мере того как возрастало его состояние, он становился все более надменным и высокомерным. Его пьянило сознание собственной власти.

Приезжая из Сеула, он редко заходил к Сун Ок; почти все свое время он проводил в пьяных оргиях с местными чиновниками в гостинице «Тэсон». Вскоре он совсем переселился в эту гостиницу, куда его привлекало то, что он мог успешно ухаживать за хозяйской дочкой.

Но вот наступило пятнадцатое августа 1945 года — день освобождения Кореи.

Местные жители, вооруженные вилами и дубинками, напали на полицейский участок, и японцы в страхе перед надвигающейся грозой ударились в паническое бегство. Юн Сан Ер перепугался не меньше японцев. Бросив на произвол судьбы все свои земельные угодья и лесной участок с заводом, производящим древесный уголь, он вместе со старшим сыном Сон Чхам Бона, главой уездной и членом провинциальной управы, тайком бежал в Сеул. В компании с ними удрала на Юг и дочь хозяина гостиницы. Во-время они унесли отсюда ноги, иначе не пощадил бы их, японских прихвостней, безжалостно сосавших кровь народа, грозный, справедливый народный гнев!

После бегства Юн Сан Ера Сун Ок вздохнула свободно и облегченно, словно у нее вырвали больной зуб.

Кан Гюн хорошо знал, сколько горя принес ей Юн Сан Ер, и он сочувствовал этой тихой, скромной женщине, над честью которой так нагло надругался богач.

…Пробил час народного возмездия.

Разгромив полицейский участок, крестьяне бросились к дому Сон Чхам Бона. Они искали сыновей помещика. Старшего они не застали, но зато им удалось захватить младшего. Они выволокли его на улицу и крепко высекли на глазах у всего народа. Подобной же участи подверглись все, кто работал в волостной управе или в полиции и особенно жестоко обращался с населением.

Многие чиновники, чувствуя за собой немалые грехи, поспешили убраться подальше. Среди них был и писарь Сон — тот самый Сон, что довел до самоубийства Ко Се Бана.

Жена Ко Се Бана все это время лелеяла в сердце мечту о возмездии. И вот, наконец, настал такой день, когда она могла отомстить за мужа!..

Она первой ворвалась в дом писаря; но самого Сона уже не застала. Тогда она выместила свой гнев на его семье: избила всех, кто находился в доме…

Только после этого она немного успокоилась и вернулась домой.

* * *

Кан Гюн после разговора с Куак Ба Ви об осушении болота отправился к месту предполагаемых работ и лично обследовал и низину, и тот участок, где должна была сооружаться плотина.

Тщательно все изучив, он пришел к выводу, что если селяне горячо возьмутся за дело, уже этой весной можно будет поднять целину. Кан Гюн посоветовался с председателем волостного народного комитета и с товарищами из крестьянского союза, и его план принял уже более конкретные очертания.

Беседуя с жителями Бэлмаыра, Кан Гюн старался увлечь их идеей осушения болота, и в то же время он пробовал исподволь выведать, каковы настроения крестьян, что они думают по поводу его плана.

По мнению Кан Гюна, в деревне, где ощущалась острая нужда в земле, вряд ли могли найтись противники этого плана. А если бы и нашлись, то разве только из числа помещиков, у которых конфисковали землю. Да и помещики выступили бы против предложения Кан Гюна совсем не потому, что оно каким-то образом ущемляло их интересы, а просто из принципа, со злости. Осушение болота сулило даже некоторые выгоды помещикам: их плантации были расположены выше целины, которую предполагалось поднять, и, следовательно, вода, подаваемая на новые пахотные земли, должна была бы пройти через плантации помещиков. Но их звериная злоба ко всему, что исходило от новой власти, была так велика, что в порыве этой злобы они не считались с собственными интересами.

Кан Гюну подвернулся в это время удобный случай поговорить с крестьянами.

* * *

Ким Мен Бэ, живший в деревне Бэлмаыр, считался зажиточным крестьянином. Нужда обходила его дом.

Весной прошлого года у Ким Мен Бэ умерла мать. И на днях он должен был отмечать годовщину со дня ее смерти.

В этом краю существовал своеобразный обычай: с особенной пышностью устраивать похороны и столь же пышно отмечать траурные годовщины.

Надо сказать, что похороны, так же как и бракосочетания молодых людей, не достигших определенного возраста, были здесь явлением обычным.

Крестьяне изо всех сил старались, чтобы траурные торжества проходили как можно пышнее, они вкладывали в это дело все свои скудные средства.

И стоило только пройти по округе слуху, что у кого-нибудь умер родственник или кто-нибудь собирается отмечать траурную годовщину, как в дом, где свершалось столь знаменательное событие, набивалась масса народу. Люди не ленились пройти пешком по десять ли ради того, чтобы присутствовать на траурных пиршествах. Свое соболезнование приходили выразить как знакомые, так и почти, а то и совсем незнакомые люди. О родственниках — близких и дальних — нечего и говорить!..

Работа на полях замирала на это время: крестьяне бросали любое дело, каким бы неотложным оно ни было, и спешили в дом, где должна была состояться траурная церемония.

Влекло их туда не только стремление показать свои добрососедские чувства и отдать долг вежливости, но и желание попировать, хоть один день вдоволь поесть да выпить. Они знали, что селянин, дом которого посетила смерть, обычно ничего не жалеет, для того чтобы как следует угостить гостей. Если умирал родственник у какого-нибудь богатея, тот резал несколько волов, тратил огромное количество риса, наполнял самогоном большие глиняные кувшины. Столы у него ломились от множества всяких яств.

Чем пышнее, обильней, богаче трапеза, тем больше гостей. Они целыми толпами появляются в доме с раннего утра, рассаживаются за столами и, захмелев, начинают вспоминать о покойном, воздавая ему хвалу и честь. Многие из гостей по нескольку дней не уходят из хозяйского дома; вместе с хозяевами они совершают все обряды, какие полагается совершить, и, конечно, пьют, не переставая, самогон и поедают все, что стоит на столах.

Расходы на трапезы велики и у богачей, и у простых крестьян. И, казалось бы, устройство таких трапез должно было разорить крестьян… Но на деле этого не получалось. Обычай не позволял прийти на траурное пиршество с пустыми руками. Гости приносили хозяину деньги. Пожертвования бывали различными; каждый жертвовал, сколько мог, и лепта бедняка часто не превышала одной воны. Но бывали и такие гости, чей вклад равнялся десяти, а то и двадцати вонам. Поэтому, чем больше собиралось гостей, тем больший доход был у хозяина.

Истратив на устройство траурной трапезы уйму денег, богатый хозяин получал от своих гостей несколько тысяч вон.

Хозяева победнее также из кожи вон лезли, стараясь не отстать от местных богатеев. За последнее время у гостей прибавилось и хитрости и расчетливости: они держали себя на пиру, как торговцы на ярмарке. Чем богаче было угощение, тем охотнее они лезли в карман, тем больше выкладывали денег.

Перед домом, где идет пиршество, восседал обычно писарь, который вносил в толстую тетрадь имена гостей и проставлял против имени гостя сумму, которую тот пожертвовал. Богачи сажали у ворот своих домов по нескольку писарей. Рядом с большими столами, за которыми пристраивались писари, стояли несгораемые шкафы. И казалось, что здесь не дом, погруженный в траур, а бухгалтерская контора.

Несколько лет назад у Сон Чхам Бона умерла старая жена, и он закатил богатейшее траурное пиршество. Прослышав об этом, жители города хлынули к нему, как на воскресную ярмарку. Они входили в дом, отвешивали в знак своего глубочайшего соболезнования низкий поклон и усаживались за столы. Всегда скупой и жадный, хозяин на этот раз был щедр. Гостям выносили лапшу, рисовый хлеб, самогон, фрукты, вафли. Насытившись и опьянев, гости, кряхтя, лезли в свои карманы и огрубевшими пальцами отсчитывали деньги. Довольные угощением, они вручали писарю вместо одной воны — две или три.

* * *

Кан Гюн хорошо знал Ким Мен Бэ. И он вместе с председателем волостного крестьянского союза решил пойти к нему на трапезу, устроенную в память покойной матери. Ведь там они могли бы узнать между делом мнение бэлмаырских крестьян насчет поднятия целины: у Ким Мен Бэ должна была собраться чуть ли не вся деревня.

Дом Ким Мен Бэ стоит на отшибе, у подножия горы, на берегу речки (ее северного русла, огибающего деревню). Кан Гюн и председатель крестьянского союза прошли через Бэлмаыр, перебрались по мосту через речку и не торопясь направились вдоль берега.

На берегу речки теснились ивы, почек на их ветвях не было еще видно, но ивы уже отливали зеленоватым цветом. Ветви чуть покачивались и словно перешептывались друг с другом о чем-то тайном, заветном… Не о приближении ли весны?..

Слышно было, как журчит подо льдом вода…

Острая, как клинок, вершина горы Чомбансан, казалось, подпирала собой лазурный небосвод. На склонах гор чернели там и тут крестьянские полосы, а чуть повыше белел снег… Горы были словно в морщинах…

У подножья гор протекает река Апкан. По эту сторону реки расположена деревня Бэлмаыр. А вдалеке высятся горные хребты. Здесь-то вдоль берега речки и начинается болотная низина.

Кан Гюн взобрался на старую дамбу и, окинув взглядам расстилающееся перед ним болото, стал объяснять председателю крестьянского союза, что он предлагает в этом месте сделать:

— Там соорудим большую плотину и перегородим речку. Нижнее русло речки можно использовать под рисовые плантации. Видите, вон стоят особняком три чиби? Мимо них пройдет оросительный канал.

Кан Гюн поднял с земли камень и, размахнувшись, далеко забросил его.

— Заметили, куда упал камень? Тут и пророем канал.

Председатель крестьянского союза, слушая Кан Гюна, одобрительно кивал головой. Но, видно, у него оставались еще сомнения — он обернулся к Кан Гюну и спросил его:

— А хватит ли нам воды? Ведь чем больше будут расширяться рисовые плантации, тем больше ее понадобится.

— Это только от нас зависит!.. От того, сумеем ли мы без потерь использовать всю воду. Речку надо перекрыть наглухо. Вода в ней будет при любой засухе.

— Это хорошо… Ну что ж, давайте приступим к работе. Нужно этой же весной высадить на новых полях рис!..

— Вы, значит, согласны? Вот это чудесно! Представляете, сколько у нас прибавится рисовых полей…

— Если все это, — председатель крестьянского союза обвел рукой низину, — обратить в рисовые поля, деревня будет иметь новый земельный массив размером… Сколько примерно здесь получится? Двадцать денбо?..

— Пока трудно точно определить. Мы еще не мерили. Но мне кажется, что выйдет побольше… Да прибавьте к этому еще суходольные поля. После того как работа будет закончена, на них тоже можно сажать рис!

— Верно, будут еще суходольные поля! — обрадованно сказал председатель крестьянского союза.

— Ну, да!.. Я уже показывал вам, где будет проходить канал. Все земли, лежащие по обеим сторонам канала, надо превратить в рисовые поля. А участки, расположенные выше канала?.. Их ведь тоже можно использовать под рис. Видите — вон посередине поля торчит валун?.. Подать туда воду — вполне возможное дело, и тогда чем же это не рисовая плантация? Только придется там немножко сравнять землю, чтобы вода ровно распределялась по всем участкам…

— Смелый план!.. Это даст нам еще десяток денбо! И выходит, что мы этой же весной будем иметь несколько десятков денбо новых рисовых плантаций! Оч-чень хорошо!

Увлеченные разговором, Кан Гюн и председатель крестьянского союза шагали по берегу, останавливаясь изредка и оглядывая окрестности.

2

Они вернулись к мосту и, перейдя его, направились к дому Ким Мен Бэ.

Это был большой дом под черепичной крышей; он состоял из десяти комнат. На краю просторного двора находились банакан[32] и маленький сарай. Между сараем и банаканом высился огромный стог соломы.

Прямо во дворе расстелены циновки и поставлены столы. Людей здесь сегодня, как муравьев в муравейнике! В числе гостей были и женщины, и дети, и старики, и молодежь. Прибрели и собаки, почуявшие, что тут будет чем поживиться.

В углу одной из комнат накрыли стол для покойницы[33]. В комнатах — полным-полно гостей. Перед каждым стоял маленький столик на низких ножках, и гости усердно воздавали должное стоявшим на столах яствам.

У ворот сидел писарь с ручкой наготове и регистрировал гостей, вносящих пожертвования. Кан Гюн передал заранее приготовленный конверт с деньгами председателю крестьянского союза; тот добавил к деньгам Кан Гюна свои и сунул конверт писарю.

Вступив во двор, они увидели, что хозяева и их родственники в траурных одеждах, с траурными клюками в руках стоят на коленях, грудью опираясь на клюки, и разноголосо, с завываниями, причитают:

— А-и-го, а-и-го![34]

Кан Гюн и председатель крестьянского союза вошли в комнату, где был накрыт чхенхон, и отвесили ему низкий поклон. Выйдя из комнаты, они обменялись поклонами с хозяевами.

Человек, прислуживавший в доме, отвел их в переднюю комнату. Тут были места для самых почтенных, уважаемых, старейших людей деревни. Старики потеснились, многие встали со своих мест, приветствуя вошедших и приглашая их садиться.

Среди стариков находился и Ко Бен Сан; держа в одной руке чашку с лапшой, он ловко орудовал деревянными палочками. Увидев Кан Гюна и председателя крестьянского союза, он поставил чашку на стол и, приподнявшись, церемонно поклонился им.

— Милости просим, почтенные господа! Рады вас приветствовать… Преуспеваете ли вы в вашей высокой работе?

— Спасибо, все в порядке. Вы не беспокойтесь о нас, садитесь и кушайте.

— Раз уж начали, придется продолжать! — с деланной учтивостью ответил Ко Бен Сан.

Кан Гюн и председатель крестьянского союза выбрали себе места и сели за стол. Гости наперебой приветствовали их.

— Здравствуйте!

— Милости просим…

— Очень рады…

Кан Гюн закурил и окинул взглядом помещение. Глиняные стены комнаты были голые, не оклеенные даже газетами. На полу постлана циновка.

Невообразимая теснота царила здесь: комната была небольшая, а людей в ней находилось несколько десятков. Гости уписывали лапшу, со свистом втягивая ее в рот, аппетитно причмокивая. На каждом из низеньких столов были расставлены и разложены блюдце с вафлями, два куска мяса, блюдце с кимчи[35], пол-яблока, по два сырых каштана и персимона, блюдце с рисовым хлебом, чашка лапши. Прежде чем гость приступал к еде, ему подносили чарку вина. Выпив ее, гость принимался за лапшу, а потом переходил к другим блюдам.

Наевшись до отвала, гость вставал из-за стола, уступая место другому, вытирал кулаком жирные губы и лез в карман за деньгами.

Зная, что цены на продукты сейчас высокие, гости не скупились и извлекали из карманов по пять, по десять вон.

Не было среди гостей человека, который попытался бы отделаться одной воной.

Обслуживающий гостей человек, получив от них деньги, относил их писарю.

Кан Гюн, покуривая, молча наблюдал за этой процедурой.

К этому времени для него и председателя крестьянского союза вынесли отдельные столы. Желали ли хозяева оказать им особое почтение или была на то другая причина, но столы накрыли для них побогаче, чем для остальных гостей, и, кроме того, перед ними оказался чайник с чистейшим рисовым самогоном.

Ко Бен Сан налил им самогона и, состроив елейную, притворно любезную улыбку, протянул рюмку Кан Гюну.

— Говорят, сначала надо выпить, а потом уже знакомиться…

— Что вы, что вы! — замотал головой Кан Гюн. — Вы постарше, вы и должны выпить первым!

— Да мы только что выпили. Теперь ваш черед!

Кан Гюн продолжал настаивать на своем, и Ко Бен Сан, сделав такой вид, будто он через силу уступает просьбе Кан Гюна, поднес рюмку к губам.

— Боюсь, не опьянеть бы!

И он опрокинул рюмку в рот.

Отведав водки, Кан Гюн и председатель крестьянского союза налегли на лапшу.

Гости, пившие вино, пронюхали, что в передней комната появился рисовый самогон. Вытянув шеи, они с самым умильным выражением на лице поглядывали в сторону Кан Гюна и его соседа.

Тот из гостей, кому перепадала рюмка-другая самогона, блаженно ухмылялся и кончиком языка облизывал губы.

— Эх, до чего хорош! Поминки, что надо…

И он тянулся с деревянными палочками в руках к соседнему столику за закуской.

В комнате стояла такая духота, что легко было осоловеть и без водки. Гости раскраснелись от жары и самогона. По лицам струился обильный пот. Над головами низко висел густой табачный чад, смешавшийся с запахами самогона, еды, глины и пота.

Кан Гюну было очень жарко; он то и дело доставал платок и вытирал лицо. Покончив с лапшой, он вышел на улицу. К нему подошел хозяин дома.

— Что же вы так рано из-за стола встали? Посидите еще немножко; выпейте сури…

— Спасибо, куда уж там пить!.. Нет, нет, не уговаривайте, не могу больше… Жарко у вас. Я хочу чуть-чуть освежиться…

Вслед за Кан Гюном вышел во двор и председатель крестьянского союза. Ему тоже долго пришлось отговариваться от настойчивых просьб хозяина.

— Ну, хорошо, — сдался, наконец, хозяин. — Будь по-вашему. Только вы не уходите, погуляйте пока по двору…

— Да, мы немножко прогуляемся…

Во дворе за низенькими столами сидели бэлмаырцы. Кан Гюн узнал среди них Тю Тхэ Вона, Квон Чир Бока, Хван Гап Сана, Ко Сен До. Были здесь крестьяне и из соседнего хутора: Тё Дэ Мо, Сен Дар Хо, Чен Сек и другие. Когда Кан Гюн подошел к ним, люди повскакали со своих мест и с некоторой застенчивостью приветствовали его. Отовсюду посыпались приглашения:

— К нам, к нам подсаживайтесь! Для вас всегда найдется местечко! Выпейте с нами вина!

— Спасибо, мы уже пили. Вы на нас не обращайте внимания, угощайтесь на здоровье!

Присев возле Сен Дар Хо, Кан Гюн вынул кисет с табаком. К нему потянулся с чаркой вина в руках Чен Сек.

— Вы там одни пили… Это не считается! Раз уж вы пришли к нам, то должны теперь и с нами выпить.

— Да не могу, дружище; здесь уже места нет. — Кан Гюн, смеясь, показал на живот.

— Ну, хоть немножко, хоть чуточку выпейте. Не то обидите нас…

Кан Гюну пришлось согласиться, и он, морщась, выпил чарку вина.

— Хе-хе… Вот это дело! Ну что за человек у нас Кан Гюн!.. — Чен Сек был страшно доволен тем, что Кан Гюн принял от него чарку. — Сидит запросто с деревенщиной, пьет водку… А где же ваш приятель? — он оглянулся, ища глазами председателя крестьянского союза.

— Наговариваете вы на себя, — смеясь сказал Кан Гюн, — кто же это называет вас деревенщиной?

— А разве это не так? Кто же мы, как не деревенские мужики! Послушайте-ка, — выражение лица Чен Сека стало серьезным, — правду ли говорят, что мы новую целину поднимать будем?

— Это только от вас зависит, — ответил Кан Гюн, обрадовавшийся случаю поговорить с крестьянами на волнующую его тему (за этим он, собственно, сюда и пришел). — Ничего невозможного в этом нет, надо только крепко, по-настоящему взяться за дело!

— О нас-то что говорить! — вмешался в разговор Ко Сен До. — Поднять целину!.. Кто же от этого откажется? На такое дело все пойдут!

— Ну, положим, не все… — возразил Тё Дэ Мо. — А вот такие, как мы, — крестьяне, у которых мало земли, — наверняка согласятся!

— Да почему ж только такие, как мы! А другим не нужна лишняя земля? Вряд ли найдется чудак, который станет возражать.

— Ты, видать, мало знаешь, потому и говоришь так. Да такие отыщутся даже среди тех, кто сейчас вместе с нами находится в этом доме…

— Верно говорит Тё Дэ Мо! — горячо воскликнул Чен Сек. — Иные не так себе счастья желают, как другим горя!.. Они-то и будут нам вредить! Правда ведь, Тё Дэ Мо? — и Чен Сек, гневно насупив брови и стиснув зубы, взглянул в сторону передней комнаты. Оттуда послышался в это время сердитый голос Ко Бен Сана. Видно, и там шел разговор о поднятии целины.

— Вам, я думаю, понятно, — сказал Кан Гюн. — Если удастся поднять целину, для деревни настанут лучшие времена. Осушение болота, поднятие целины нужно не отдельным лицам, а всей вашей деревне, всем ее жителям!

— Как же этого не понять! Если все это, — Квон Чир Бок взмахом руки указал на лежащее внизу болото, — превратить в рисовые поля, до чего ж это было бы замечательно! Будь у нас побольше землицы…

Но общего согласия среди крестьян пока еще не было. Кое-кто из гостей с сомненьем покачивал головой, шушукался с другими. Возможно-то, мол, это возможно, да только в том случае, если крестьяне будут единодушны. А пока… Как быть, например, если воспротивится один из хозяев головных узлов канала, от которых должна пойти вода на плантации?

Разговор этот услышал вернувшийся к гостям председатель крестьянского союза. По двору прокатился его громкий бас:

— Да при чем здесь хозяева головных узлов! Земельная реформа лишила помещиков особых прав на воду!

Кан Гюн знаками показал ему, чтобы он говорил поспокойнее.

— Он прав, — мягко проговорил Кан Гюн, — хозяева головных узлов канала здесь ни при чем. Все зависит только от нас. Мы должны объединить наши усилия, сколотить крепкий коллектив. И тогда нам некого и нечего бояться!

— Так скорее к делу!.. — Чен Сек встал и обратился к гостям: — А ну-ка, кто тут из вас против?

Со всех сторон послышались возгласы:

— Да кто же против этого пойдет!

— Что мы, не понимаем, что ли…

— Ведь это нам рисовых полей прибавит!

— Согласны, согласны!

— Значит, решено! — заключил Чен Сек. Он обернулся к Кан Гюну и председателю крестьянского союза. — Только нам понадобится и ваша помощь!..

— Кто-то прервал его:

— Стойте-ка… Если мы поднимем целину, сколько ж это пхёнов земли нам даст? Десятки тысяч?

— Десятки тысяч? Нет, поднимай выше, тут не меньше ста тысяч пхёнов будет!..

— Сто тысяч! Ого-го!..

— И такой подарочек мы только от одного болота получим!..

— А если еще нижнее русло сравнять?

— Ну, тогда…

— Посчитайте-ка, — предложил Кан Гюн, — если у нас прибавится сто тысяч пхёнов земли, значит целых сто хозяйств могут получить под рисовые плантации по тысяче пхёнов. Добавьте сюда суходольные поля. Таких полей еще несколько десятков тысяч пхёнов наберется. Вот уже и больше ста хозяйств обеспечено рисовыми плантациями! И все это сверх того, что досталось вам по земельной реформе. А теперь представьте: сколько это принесет вашей деревне риса! Вот она, зажиточная-то жизнь!

Гости заметно оживились.

— Что правда, то правда…

— Больше ста хозяйств!.. Выходит, почти все селяне землю получат!..

— Здорово!..

— Да о чем тут толковать! — Чен Сек в сильном возбуждении вскочил на ноги и закричал, словно бросая кому-то вызов: — Надо поднимать целину! Я твердо решил взяться за это дело и не отступлюсь от своего, пусть хоть небо расколется на куски!

Из дома один за другим выходили закончившие трапезу гости; они присаживались на циновки, присоединялись к общему разговору. А разговор завязался живой и волнующий.

— Выслушайте-ка меня, люди! Ну, превратим мы болото в рисовые поля… Вообще, это дело хорошее… Но поля-то, вообще, могут быть и плохими!

Мнение это было высказано бородачом Ким Се Боном, которого в селе прозвали «Вообще» за частое употребление этого слова.

— Сказал тоже! — усмехнулся Тё Дэ Мо. — Там веками стоял сосновый лес; земля на болоте плодородная, черная как уголь. Выкорчуем корни, и тогда такие поля получатся — лучше не надо!

— А нижнее русло! Там ведь чистый песочек! Хорошего поля из него никак не выйдет.

— А мы сделаем вот что, — сказал Тю Тхэ Вон, — сравняем суходольные поля, лишнюю землю перенесем к руслу и засыплем его.

— Верно! — поддержал его Ко Сен До. — Кстати, ведь поля твоего старшего брата находятся как раз возле канала, который мы пророем? Подравняйте их малость, снесите холм, и они сгодятся под рис!

— Ого! Сколько ж тогда у тебя рисовых полей будет? — обращаясь к Тю Тхэ Вону, воскликнул Квон Чир Бок. — Поле, что лежит перед твоим домом, тоже можно в два счета превратить в рисовое! Канал-то как раз через него пройдет?..

— А ты не завидуй! Что ты только о других говоришь? Канал пройдет и возле твоего дома… У самой изгороди… — Тю Тхэ Вон сощурил в улыбке глаза. — Так что ты сможешь засеять рисом не только поле, но и свой приусадебный участок!..

— У всех теперь будут рисовые поля… Наконец-то и для нас солнце засветит!

Живое участие в разговоре принимали даже такие зеленые юнцы, как Ко До Чи, Хван Гап Сан; они страшно волновались и то и дело вставляли свои реплики:

— Верно!

— Правильно!

— У всех будут рисовые поля!..

— Обождите-ка! — Тю Тхэ Вон поднял руку. — Давайте обмозгуем, что получится. Начнем с верхних участков… Значит, сначала идет поле моего брата; потом твое, Чир Бок, потом то, что перед моим домом… Ну, кого я еще пропустил? Да, ты тоже, Гап Сан, сможешь возделывать на своем поле рис; только срой бугор… Под рис подойдут и приусадебные участки Пак Чем Ди, матери Сун И… Да мы все наши приусадебные участки рисом засеем! Вот это ловко!

— А где овощи сажать?

— Будет рис — будут и овощи.

— Овощи — ерунда. У меня руки чешутся поскорее за дело взяться, — горячился Чен Сек. — Я хоть с завтрашнего дня готов!

— Какой ты нетерпеливый! Стоишь у колодца и требуешь кипятку! Подожди немного…

— Что тут ждать да откладывать! Раз решили, значит нужно начинать!

Крестьяне наперебой высказывали свои соображения, спорили, то соглашаясь, то возражая.

Ко Бен Сан сидел в стороне и, устремив бессмысленный взгляд куда-то вдаль, прислушивался к разговорам. Вдруг он поднялся с циновки и, что-то ворча про себя, поплелся прочь со двора. Лицо у него было хмурое, недовольное…

Не будь здесь Кан Гюна и председателя крестьянского союза, Ко Бен Сан набросился бы на крестьян с бранью и сумел бы убедить их в бесполезности этой затеи…

Но вступить в открытую схватку с Кан Гюном он боялся: чувствовал, что ему не устоять. Поэтому он молча покинул двор, с намерением сейчас же, не откладывая, пойти к Тю Тхэ Ро и попробовать вместе с ним восстановить против крестьянской затеи хозяев головных оросительных узлов.

* * *

Как только вопрос о поднятии целины в Бэлмаыре был решен, волостной народный комитет выделил своих людей для обследования места работ. Выслушав подробный отчет, председатели волостного народного комитета понял, что нужно приступать к делу без промедления.

Крестьяне уже начали весенний сев. Им трудно будет одновременно работать на полях и поднимать целину. А не худо бы урожай с новых плантаций получить в этом же году.

Председатель созвал заседание волостного народного комитета. Обсудив вопрос о поднятии целины, комитет решил: начать работы в ближайшие же дни.

Возглавить работу, имеющую большое значение не только для деревни Бэлмаыр, но и для всей волости, должен был волостной народный комитет. Председатель призвал все общественные организации оказать всемерную помощь бэлмаырцам, начавшим наступление против нищеты.

3

На следующий же день состоялось внеочередное собрание волостного комитета трудовой партии, возглавляемого Кан Гюном. Все члены комитета собрались к семи часам вечера, и Кан Гюн открыл собрание. Он огласил повестку дня, на которой стоял только один, но первостепенной важности вопрос о поднятии целины в Бэлмаыре. Собрание должно было заслушать отчет о вчерашнем заседании волостного народного комитета, дополнить предложения комитета своими предложениями и вынести соответствующую резолюцию.

После единогласного утверждения повестки дня Кан Гюн произнес вступительное слово:

— Товарищи! Я собрал вас сегодня, чтобы наметить и обсудить мероприятия, связанные с подготовкой, организацией и проведением работ по освоению в Бэлмаыре новых земель. Мы обследовали место работ, выяснили, как смотрят на все это сами крестьяне. Теперь уже окончательно определилось: мы должны и можем поднять целину! И особая ответственность возлагается на нас, членов трудовой партии. Наша задача — принять самое активное, самое деятельное участие в практическом осуществлении решений волостного народного комитета. Согласно повестки дня слово для доклада предоставляется товарищу Сен Дар Хо из деревни Бэлмаыр.

Сен Дар Хо поднялся на трибуну и начал свой доклад:

— Как вам известно, товарищи, в нашей деревне насчитывается больше ста шестидесяти хозяйств. А посевная площадь, включая сюда и участки, расположенные на горных склонах, не превышают ста пятидесяти денбо. Если же не считать горных участков, а брать только рисовые плантации и суходольные поля, находящиеся на равнине, наберется лишь несколько десятков денбо. Мало! Очень мало! На каждое хозяйство приходится меньше одного денбо. Прежде все мало-мальски плодородные земли принадлежали помещикам. А крестьянам оставались лишь жалкие клочки, вырванные у гор. Склоны на горах, сами знаете, каменистые; иметь землю на горах — это все равно, что ничего не иметь! После земельной реформы в деревне произошли коренные перемены. У наших крестьян стало гораздо больше земли. Но сравните положение наших крестьян с положением крестьян в равнинных районах, и вы увидите, что земли у нас все же мало. Не хватает нам земли!.. Прежде мы и мечтать не смели об осушении болота. А теперь, когда вся земля стала нашей, мы должны превратить болото в плодородные поля.

Собравшиеся слушали доклад Сен Дар Хо с напряженным вниманием. Когда он сел на свое место, послышались шумные, одобрительные аплодисменты.

— А теперь, товарищи, — обратился к собравшимся Кан Гюн, — перейдем к прениям.

— Дайте-ка мне слово! — попросил с места председатель крестьянского союза.

Он начал с того, что одобрил доклад Сен Дар Хо.

— Вчера мы вместе с Кан Гюном были на поминальной трапезе у одного из крестьян. Народу собралось много, и вскоре завязался интересный разговор. Нам удалось узнать, что думают о поднятии целины сами крестьяне. Теперь мы не сомневаемся, что они нас горячо поддержат. Реальны ли наши планы? Уложимся ли мы в сроки? Во всем этом надо хорошенько разобраться, товарищи! Возникнут трудности… Как мы будем их преодолевать? Прежде чем приступить к делу, мы должны выработать четкий план и серьезно все изучить и подсчитать. Мне кажется, что Сен Дар Хо упустил все это в своем докладе.

Председателя союза сменил на трибуне секретарь производственной кооперации волости.

— Я не буду повторяться. Поднятие целины — дело важное. И мы, партийцы, должны невозможное сделать возможным! Это наш долг.

С каждым новым выступлением напряжение в зале все возрастало. Лица у собравшихся становились все более сосредоточенными, серьезными, в глазах у каждого можно было прочесть взволнованность, горячий, живой интерес.

На трибуне появился Ким Юн Гын, руководитель местной организации союза молодежи.

— Здесь немало говорили о том, что поднятие целины даст большую дополнительную посевную площадь крестьянам Бэлмаыра, страдающим от недостатка земли. Но только ли в этом дело, товарищи? Ну, а если бы земли у нас было достаточно, разве мы отбросили бы мысль об осушении болота? Вопрос о поднятии целины нужно рассматривать с точки зрения развития сельского хозяйства всей страны.

Дорогие товарищи! Славный вождь нашего народа Ким Ир Сен говорил: «За тридцать шесть лет своего господства японские милитаристы растоптали, разграбили нашу страну; они драли с народа три шкуры. Что они нам оставили в наследство?.. Деревни запутаны в долгах; заводы, транспорт, другие промышленные предприятия разрушены до основания. Нам приходится начинать сначала, восстанавливать все своими руками. Если чего нам не хватает — будем экономить; если чего у нас совсем нет — будем производить. Везде и всюду мы должны проявлять творческую инициативу. Это необходимо». Призыв вождя нашел горячий отклик у всего нашего народа. И наш долг — всемерно поддержать этот призыв! У нас не должно быть места колебаниям и сомнениям, мы должны с творческим дерзновением и энтузиазмом, самоотверженно, прилагая максимальные усилия, трудиться и бороться во славу нашей родины. И, как всегда, наше место, место членов партии, — в первых рядах!

Поднятие целины является составной частью той грандиозной работы, которая проводится в Корее во имя демократического преобразования страны. Нельзя откладывать этого дела. Я думаю, пора уже нам перейти от общих слов к обсуждению того, что конкретно нужно сделать, чтобы успешно провести и закончить в срок осушение болота и поднятие целины!..

Горячими аплодисментами приветствовало собрание предложение Ким Юн Гына.

После него выступил молодой член партии, прозванный за свой маленький рост «Карликом».

— На днях я ходил в Бэлмаыр и, все осмотрев, пришел к следующему выводу. Работу по поднятию целины следует, мне думается, разделить на три части. Во-первых, нужно осушить болото. Во-вторых, до самого болота (хочется уже сказать: бывшего болота!) прорыть оросительный канал. И, в-третьих, надо соорудить на речке более мощную плотину, чем та, которая сейчас имеется, чтобы вся вода пошла на новые плантации. Справившись с этими задачами, мы можем с уверенностью сказать: мы победили!

Мне хотелось бы отметить вот что. Осушить болото, провести канал — дело не такое уж сложное. Гораздо труднее соорудить плотину. Работать придется и в воде и под водой… Здесь одной физической силой всего не сделаешь. Перед нами неизбежно встанут сложные технические задачи. Чтобы облегчить их решение, нужно строить не новую плотину, а расширить и укрепить старую.

Слово взял профсоюзный работник товарищ О.

— У меня, товарищи, есть такое предложение. В ближайшие же дни надо собрать крестьян-активистов. Они выберут на своем собрании подготовительный комитет, который возьмет на себя руководство всеми мелиоративными работами. Объем работ, как выясняется, будет довольно большой. Одним жителям Бэлмаыра всего не осилить. И мы должны помочь делу, созвав объединенное собрание представителей общественных организаций волости, которое должно решить вопрос о помощи бэлмаырцам. С этим решением, предварительно подготовив все для того, чтобы можно было немедля приступить к работе, мы пойдем в Бэлмаыр, организуем там митинг крестьян и, подробно ознакомив их с нашими планами, сообщим, какую помощь собираются оказать им из волости. Это поднимет дух крестьян, вселит в них веру в успех дела!..

Член союза молодежи товарищ Ю поддержал эти предложения и уточнил их:

— По-моему, эти два собрания — собрание крестьян-активистов из Бэлмаыра и объединенное волостное собрание — нужно созвать в ближайшие же два дня. И, думается мне, нам следует опираться прежде всего на молодых активистов.

— Правильно! — вставил с места председатель крестьянского союза. — И вот что я еще хочу предложить: пусть все это возьмет на себя председатель волостного комитета партии Кан Гюн!..

Предложение председателя крестьянского союза было принято единогласно.

Кан Гюн поднялся со своего места, оглядел собравшихся.

— Больше желающих выступить нет? Тогда разрешите мне сказать несколько слов. Все выступавшие здесь товарищи горячо поддержали план поднятия целины в Бэлмаыре. Товарищ Ким Юн Гын совершенно справедливо подчеркнул, что важную роль должны сыграть здесь мы, партийцы. Да и не только в этом деле, но и во всех больших и малых делах, во всех мероприятиях, проводимых нашей партией и правительством во имя демократического развития страны, во имя строительства самостоятельного, независимого государства, во имя улучшения благосостояния трудящихся — всюду и всегда мы должны находиться в авангарде и воодушевлять других своим примером!

Первоочередной, неотложной задачей членов нашей партийной организации является сейчас успешное проведение работ по поднятию целины в Бэлмаыре. И я уверен, что в выполнении стоящей перед нами задачи мы покажем себя достойными высокого звания членов трудовой партии! Можно не сомневаться в том, что мы добьемся успеха!

После того как Кан Гюн закончил свое выступление, работник волостной производственной кооперации Ким Су Чер зачитал проект резолюции:

«Собрание волостного комитета трудовой партии, заслушав и обсудив доклад товарища Сен Дар Хо по вопросу о поднятии целины в Бэлмаыре, решило:

В целях скорейшего завершения мелиоративных работ:

1. Созвать собрание крестьян-активистов деревни Бэлмаыр и выбрать на нем подготовительный комитет по проведению намеченной работы.

2. Провести собрание представителей всех общественных организаций волости и обсудить на нем вопросы об организации агитационно-разъяснительной работы среди крестьян, о взаимопомощи, о своевременном удовлетворении нужд крестьян, занятых на работе по поднятию целины, о трудовой мобилизации (в волостных масштабах).

3. Организовать в деревне Бэлмаыр митинг крестьян, на котором должно быть принято следующее решение: не позднее… апреля приступить к работе по поднятию целины.

Март 1946 года

Волостной комитет трудовой партии».

Проект резолюции был принят единогласно. Кан Гюн дал каждому из членов комитета определенное поручение, и на этом собрание закончилось.

Два члена союза молодежи, выделенные агитаторами, тотчас же, не откладывая дела в долгий ящик, отправились в Бэлмаыр. Беседуя с крестьянами, они терпеливо разъясняли им, какие выгоды сулит бэлмаырцам поднятие целины. Все крестьяне горячо одобрили проект поднятия целины. Помещикам же эта затея стала поперек горла. Но, понимая, что они не в силах помешать народу строить новую жизнь, помещики притаились, прикрывая свое враждебное молчание подчеркнутым безразличием.

За один вечер агитаторам удалось установить, кто как относится в деревне Бэлмаыр к плану поднятия целины. В этом им немало помогли Сен Дар Хо и Куак Ба Ви.

Вернувшись в волость, агитаторы доложили обо всем виденном и слышанном Кан Гюну.

Кан Гюн поручил председателю крестьянского союза провести в Бэлмаыре собрание крестьян-активистов; сам же он взялся созвать представителей общественных организаций волости. Все волостные общественные организации единодушно поддержали решения волостного комитета партии; желание принять активное участие в общей работе изъявили и члены женского союза.

Окрыленный первыми удачами, Кан Гюн, посоветовавшись с председателем волостного народного комитета, решил на следующий же день организовать в Бэлмаыре митинг.

В этот день Кан Гюн поднялся с постели рано и, наспех перекусив, вышел из дому. Он зашел к председателю крестьянского союза и председателю волостного народного комитета. Вскоре все трое шагали к Бэлмаыру.

Прежде всего они заглянули к матери Сун И, чтобы переговорить до митинга с Куак Ба Ви.

4

Удивительна была та внимательность, которую проявляла теперь к бывшему батраку мать Сун И! Прежде она и знаться с ним не хотела, относилась к Куак Ба Ви с нескрываемым высокомерием.

Но времена переменились: Куак Ба Ви получил землю и вдобавок стал членом сельского народного комитета.

Мать Сун И прошла, как говорится, огонь и воду. Она считала себя женщиной практичной и опытной. Если бы в прежние годы Куак Ба Ви мог купить у нее хоть рюмку водки, она постаралась бы завязать с ним добрососедские отношения. Сейчас ей казалось выгодным оказывать Куак Ба Ви знаки внимания, и она оказывала их. Мало ли что может случиться? Куак Ба Ви, того и гляди, напакостит ей, если ему что не понравится; а потому — будем-ка с ним предупредительны. Такова уж была житейская философия этой женщины: она всюду и во всем видела только выгоду или убыток.

Мать Сун И со всей старательностью, на которую она была способна, готовила Куак Ба Ви обед. Она снизошла даже до того, что сама стирала ему белье…

Куак Ба Ви в душе посмеивался: чудно устроен этот мир; как все резко может измениться! Но это не мешало ему испытывать к семье Сун И чувство благодарности.

Когда Кан Гюн спросил у матери Сун И, где сейчас Куак Ба Ви, она с оттенком почтения повторила его вопрос:

— Вам нужен член сельского народного комитета Куак? — и провела гостей в соседнюю комнату.

Переговорив с Куак Ба Ви, Кан Гюн и его спутники отправились к председателю сельского народного комитета. Они поручили ему собрать крестьян Бэлмаыра на митинг.

Председатель сельского народного комитета, вызвав к себе нескольких активистов из сельской молодежи, попросил их оповестить крестьян о митинге и предупредить, что должны собраться все главы хозяйств без исключения. Он знал, что в деревне могут найтись и такие, которые станут всячески отговариваться: они, мол, не охотники до собраний да митингов, у них и дома работы по горло.

Когда собралось человек сорок, председатель сельского народного комитета объявил митинг открытым. На трибуну поднялся председатель волостного народного комитета.

— Товарищи, мы собрались на простую, дружескую беседу… Обсудим вопрос о поднятии целины, об осушении болота в Бэлмаыре и наметим план работы. Вам лучше других известна история болота, которое лежит за вашей деревней, — лежит безо всякой пользы, никому ненужным пустырем… А земля там, товарищи, — вы это тоже знаете — очень плодородная. Стоит только освоить ее, и деревня получит прекрасные рисовые плантации. Вот и подумаем с вами, что нужно сделать, чтобы этой же весной посеять на новых полях рис. Смелей, друзья, говорите все без утайки!

Некоторое время крестьяне молчали; на их лицах была написана нерешительность; они выжидающе поглядывали друг на друга.

Ли Сен Бан сказал:

— Целину поднять можно. А как на это посмотрят хозяева головных узлов?.. Ведь надо будет прорыть новый канал… А он заберет немало воды.

— Теперь никто из хозяев головных узлов не волен распоряжаться водой. Да они ничего и не теряют!

Объяснение Кан Гюна не удовлетворило, видимо, одного из крестьян — Тен Тхэ Су, известного бэлмаырского балагура. Он замотал головой и запальчиво возразил:

— Пусть так, пусть новый канал никому не помешает! Да ведь его прорыть надо! А кроме канала — мало ли еще дел?.. Ой-ой-ой, сколько! Новую плотину соорудить — раз, болото расчистить — два, корни выкорчевать — три… Да разве все перечтешь! Откуда ж мы столько сил возьмем? А у нас пахота на носу!..

Тен Тхэ Су был известен в деревне не только как зубоскал и балагур, но и как крепкий хозяин. Земли ему хватало, и он вполне мог обойтись и без болота… Поэтому-то к поднятию целины он отнесся равнодушно.

Некоторые из крестьян закивали головами в знак согласия с Тен Тхэ Су:

— Да, да, трудно нам будет… Не осилим мы этого.

Ко Сен До, словно споря с самим собой, раздумчиво произнес:

— Дело-то, конечно, стоящее… Да только работы слишком много…

Слово взял Сен Дар Хо. Он яростно напустился на маловеров.

— Что вы каркаете: не осилим, не осилим… Любите языком попусту молоть! Работа еще и не начата, а вы от нее уже прочь шарахаетесь!.. Этак мы даже и с пустяковым делом не справимся!

— Да ведь сколько рабочей силы понадобится? — прервал его Хван Чем Ди. — А у нас ее не хватает! И одним нам не справиться. Вот если б организовать трудовые отряды…

С места поднялся председатель волостного народного комитета.

— Нет, товарищи, ни о каких трудовых отрядах не может быть и речи. Придется нам обойтись своими силами. Кто получит новую землю, кто будет ее возделывать? Разве не вы?.. Так напрягите же силы, товарищи! Если каждый двор выделит по одному человеку, вот вам уже и тридцать человек! А от иных хозяйств выйдут на работу и по два, по три работника. Человек шестьдесят-семьдесят наверняка наберется. Этого, конечно, мало, со всей работой они не управятся… Но что нам мешает обратиться за помощью к рабочим, к жителям волостного центра? Они не откажут нам в поддержке! Вот и выходит, что вопрос с рабочей силой не так уж неразрешим, как кажется на первый взгляд! У многих бэлмаырцев уже сейчас, в начале весны, с продуктами туговато. И это понятно: земли вы не имели. Аренда, сами знаете, от нужды не избавляет!.. И те, кто испытывал в прошлом лишь нужду да лишения, должны понять необходимость поднятия целины!.. Ведь крестьяне, которые будут возделывать новую землю, станут полными ее хозяевами, навсегда разделаются с нуждой! Кто каждой весной выковыривал из земли чикпури[36]? Корейский крестьянин! Кто сдирал с деревьев кору, чтобы сварить из нее скудную похлебку? Корейский крестьянин! Какой была ваша жизнь при японцах? Как вы ни старались, как ни надрывали силы, а из нужды выбиться не могли; голод был вашим вечным спутником. Пришла пора расстаться с ним. Вы получили в свою собственность землю; вы трудитесь сейчас на самих себя. Вы стали хозяевами своей жизни! Демократический строй Северной Кореи обеспечит вам возможность жить по-человечески. Разве вы не хотите этого? Так можем ли мы отказываться от своего счастья? А поддержать вас… что ж, за этим дело не станет! «Плачущему ребенку дают грудь», — так говорят в народе. Временный народный комитет Северной Кореи, поощряя начинания, подобные тому, которое мы собираемся провести в Бэлмаыре, издал закон, по которому целинная земля, поднятая крестьянами, в течение трех лет не будет облагаться никакими налогами!

Крестьяне внимательно слушали председателя волостного народного комитета; последние его слова заставили их заметно оживиться.

Один из крестьян робко поднялся со своего места.

— Мы очень благодарны вам за вашу заботу, господин председатель волостной управы. Так оно и должно быть… У нас же народное государство; как же может оно не пойти навстречу нуждам бедных крестьян?

— Вот тоже выдумал: господин председатель волостной управы! — вмешался в разговор Тё Дэ Мо. — Где ты увидел его? Волостной управы давно уже нет, а ты все свое: господин да господин. Если тебе не хочется вылезать из бедности, никакое государство тебе не поможет!.. Слышал, о чем здесь говорили?.. Надо хотеть жить счастливо и зажиточно! — Тё Дэ Мо толком не разобрался в том, что говорил его сосед, но это не помешало ему раскипятиться и начать разносить крестьянина. — Вопрос ясен. И нечего переливать из пустого в порожнее! Целину поднимать надо, и мы ее поднимем.

Тё Дэ Мо поддержала молодежь:

— Конечно, поднимем! Если захотим, то и любую трудность преодолеем!

— Да разве есть что-нибудь труднее этого дела! — сердито возразил Ли Се Бан. — Ишь разошлись, пустомели! Языком-то и гору можно свалить!..

Но молодежь не сдавалась:

— А что? И свалим!.. Только нужно сил не пожалеть!

— Верно! Будем беречь силы — ничего не сделаем; а поднатужимся, так и гору свернем! Главное — начать. Удачное начало — половина дела…

— Ну, не знаю. Уж коли вы такие прыткие, попробуйте-ка сами повозиться с болотом…

Ли Се Бан больше не спорил; с обиженным видом он отошел от молодежи.

— Ну и хитер! — усмехнулся Тё Дэ Мо. — Мы будем, значит, работать, а ты посматривать? Так, что ли? Видно, земли у тебя хватает… Конечно, куда такому барину вместе с нашим братом черной работой заниматься!

— Да ведь я не говорю, что ничего не выйдет! — защищался Ли Се Бан. — Я только сказал, что трудно будет.

— Ха-ха-ха! Боишься, все-таки, что тебя обойдут!? Нечего тогда и болтать зря!

— Что ж, если кто хочет в стороне оставаться, пусть его остается!.. Палками подгонять не будем!

Ли Се Бана подняли на смех, а ответить на дерзость дерзостью он не мог: он сам поставил себя в смешное положение, и ему пришлось молча проглотить обиду.

— Да, все зависит только от нас! — продолжал Те Дэ Мо. — Пускай людей у нас наберется не так уж много, пускай некоторые отлынивают. Нам придет на помощь вся волость, и мы наверняка добьемся успеха. Ведь сумел же в старые времена регент Тэвонгун построить императорский дворец в Сеуле! Да какой дворец!.. А мы что — хуже?..

— Какой же ты, однако, пустобрех, — не выдержал Ли Се Бан. — Весь мир готов языком завоевать! У кого слова впереди дела идут, тот наверняка на месте будет стоять.

Собравшиеся встретили его слова веселым смехом:

— Вот чудак-человек! Да ты пошевели мозгами, что ж тут невозможного?

— Если все вместе возьмемся, перед нами ничто не устоит!

— Ха-ха-ха!..

— Ну, посмеялись, и довольно! — остановил односельчан Сен Дар Хо. — Давайте ближе к делу… Если нет других предложений, будем голосовать.

— Больше нет желающих выступить?.. — обратился к собравшимся председатель волостного народного комитета. — Может, кто еще хочет поделиться с нами своими соображениями?

— Дело ясное, — сказал Куак Ба Ви. — Надо поднимать целину. Есть среди нас такие, которые во всем сомневаются. Работа, мол, будет трудной… А я думаю, пустое они городят! Не так уж все страшно, как они расписывают! Самый трудный участок я беру на себя. И работать мы будем только с теми, кто захочет работать. Сил у нас хватит. Как говорит поговорка: «Надо сначала измерить, чтобы узнать, длинно или коротко…» А заранее нечего труса праздновать…

В голосе Куак Ба Ви звучала уверенность человека, знающего свое дело. Это подбодрило крестьян.

— Верно говоришь!..

— Так и порешим!

— Тогда перейдем к голосованию! — предложил председатель волостного народного комитета. — Кто за то, чтобы как можно скорее приступить к поднятию целины, прошу поднять руку…

Не успел он закончить, как собравшиеся дружно вскинули руки. Лишь пять-шесть человек сидели неподвижно.

— Кто против?

Против никого не было. Ли Се Бан до последней минуты колебался, к кому присоединиться, и кончил тем, что воздержался от голосования.

— Итак, решение о поднятии целины принято. Для того чтобы обеспечить делу прочный успех, нужно будет провести кое-какие подготовительные работы. Я предлагаю образовать исполнительную комиссию, которая всем этим и займется. Как ваше мнение, товарищи?

— Правильно!..

— Да, это неплохо было бы…

— Тогда начинайте выдвигать кандидатуры. Какие у кого есть предложения?

Один из крестьян выступил вперед:

— Так как Бэлмаыр состоит из нескольких хуторов, то надо выбрать по два, по три человека от каждого хутора. По-моему, от хутора Твигор пусть войдут в комиссию Сен Дар Хо и Тё Дэ Мо, от хутора Анмаыр — Ко Ин Хо, Пак Юн Гын, а от хутора Бэденмаыр — Куак Ба Ви, Квон Чир Бок и Тю Тхэ Вон. Всего семь человек.

Поступило предложение избрать исполнительную комиссию в составе семи человек. Есть другие предложения?

— Пусть так и будет.

— Итак, избрана исполнительная комиссия в составе семи человек. Комиссия должна сегодня же приступить к работе. А теперь разрешите поблагодарить вас, товарищи, за то, что вы, несмотря на свою занятость, пришли на это собрание и приняли в нем активное участие. Никто больше не хочет выступить? Собрание считаю закрытым. Пожелаем же себе успеха, товарищи!

Собравшиеся проводили с трибуны председателя волостного народного комитета бурными аплодисментами.

Крестьяне начали расходиться. В помещении остались только члены исполнительной комиссии, председатель сельского народного комитета, председатель волостного народного комитета, председатель крестьянского союза и Кан Гюн. Они долго еще совещались о том, как лучше организовать работу по поднятию целины, тщательно обсуждали каждую мелочь.

Пообедав в деревне, Кан Гюн, председатель крестьянского союза и председатель волостного народного комитета отправились в обратный путь. Их вызвался проводить Куак Ба Ви — они должны были пройти как раз мимо хутора, где он жил.

— Ну, все получилось как нельзя лучше. Учтите, — обратился Кан Гюн к Куак Ба Ви, — всю ответственность за работу мы возлагаем на вас!

— Можете не беспокоиться, все будет в порядке. Работу мы закончим в срок! — уверенно ответил Куак Ба Ви.

5

С того дня, как Ко Бен Сан побывал на траурной трапезе и услышал там толки крестьян о поднятии целины, он не знал ни сна, ни покоя. А тут еще пришли люди из волости и провели в Бэлмаыре собрание, не подумав даже пригласить Ко Бен Сана! Как будто его и не существовало на свете!..

Эта вопиющая несправедливость привела помещика в бешенство!

— Скоты! Безмозглые идиоты!.. Они решают деревенские дела, не спрашивая ни у кого ни совета, ни разрешения… Совсем перестали считаться со мной, главой села, хозяином головного узла канала! Да их за это четвертовать мало! Ну погоди же, сволочь голоштанная!..

Он громко, надрывая голос, выкрикивал ругательства, как будто кто-нибудь мог услышать, как он мечет громы и молнии!.. Все было против него, и он чувствовал свое бессилие перед надвигающимися событиями; он понимал, что бэлмаырцы теперь не с ним, а с волостными руководителями. Но признаться в этом открыто было слишком горестно. И он всячески старался перетянуть людей на свою сторону. Он собрался было переговорить с хозяевами головных узлов, посеять в их умах сомнения, но даже на них нельзя ныне надеяться; мало среди них таких, которые поддержали бы Ко Бен Сана, он сам прекрасно сознавал это. Ко Бен Сан пользовался среди бэлмаырцев слишком плохой славой, чтобы вот так легко и без раздумий люди могли пойти за ним…

Земельная реформа в несколько дней уничтожила, разметала, вышвырнула вон как ненужный мусор все, что накапливалось, создавалось, укреплялось годами: неоспоримый авторитет, богатство, права, власть помещика! Мог ли кто знать, что все так обернется?!

Ко Бен Сан долго раздумывал, кто мог бы выступить против планов крестьян, и наконец вспомнил об одном из хозяев головных узлов канала.

— Ко Сен До! Ну, конечно, Ко Сен До. Надо будет сходить к нему. Отец его сейчас болен; вот я и скажу, что пришел наведаться о здоровье старика… Неудобно, правда, явиться к больному с пустыми руками… Ну, да так уж и быть, дам ему немного рису — одного мара будет вполне достаточно! Пожалуй, это лучший выход.

По лицу Ко Бен Сана расплылась широкая, довольная улыбка.

И он немедленно отправился в дом Ко Сен До. Не успев еще войти в комнату, Ко Бен Сан, прямо с порога, начал расточать сладкие речи:

— Как брат[37] себя чувствует?.. Я давно собирался проведать его, да все никак времени не мог выбрать…

Мать Ко Сен До, увидев Ко Бен Сана, всполошилась и радостно всплеснула руками:

— Ой, батюшки, кто пришел-то к нам!.. Вот уж не ожидали! Заходите, заходите, старик рад вам будет…

Больной полулежал в постели, опираясь спиной на подушку; его парализованная рука непрерывно тряслась. Лицо у него опухло, пожелтело; дыхание было тяжелым и прерывистым; он глядел перед собой потухшим, бессмысленным взором. Казалось, в нем едва теплится жизнь.

— Как здоровье, брат?

— Э, и не говорите!.. — слабым голосом ответил больной. — Спасибо, что пришли навестить. Жить-то мне уж недолго осталось…

Ко Бен Сан сочувственно покачал головой.

— Да, плохо дело… Какие же лекарства вы принимаете?

— Да что там лекарства! — вмешалась старуха. — От лекарств никакого толку нет. Мы его чхимом пользуем[38]. Пока помогает. Говорят, так и дальше надо.

— М-да!.. — вздохнул Ко Бен Сан. — Болезнь, как вор: подкрадывается незаметно… Нелегко вам, верно, приходится… Ведь вы уже несколько месяцев подряд хвораете?.. Плохо, плохо дело… А как у вас с питанием?

Внимание Ко Бен Сана было прямо-таки трогательным!.. Он достал кисет с табаком и, закурив, оглянулся вокруг.

Маленькая убогая комнатушка. Низкий потолок. Земляной пол кое-как прикрыт клочками старой, изодранной циновки… Воздух в комнате спертый, тяжелый и густой, словно пар, поднимающийся из котла.

Вторая комната, в которую вела отсюда дверь, выглядела так же, как и первая. Здесь трудно было высидеть и минуту…

Постель, на которой лежал больной, можно было назвать постелью, лишь покривив душой: на голом полу было положено кое-какое тряпье, и больше под больным ничего не было.

— Вы спрашиваете, как с пищей? Плохо. Пьет только рисовый отвар; одним этим и спасается… Но где ж сейчас рис найдешь?

— Трудно, трудно, — опять закивал головой Ко Бен Сан. — Я слышал, правда, что для таких больных отвар из чумизы полезней рисового. — Ко Бен Сан обрадовался найденному им выходу: подсунуть чумизу вместо риса. — И мне хотелось бы помочь вам. Как я могу оставаться в стороне, когда брат в таком тяжелом положении? Если бы я еще не знал вас, — тогда другое дело… Но ведь мы же не чужие друг другу! Так что пришлите-ка ко мне немного погодя ваших внуков, я дам им мар чумизы… А где сын ваш? Что его не видно?

— Вышел куда-то… Значит, целый мар чумизы? — старуха не верила своим ушам. — Чем же мы заслужили такую честь?.. Ой, спасибо вам; осенью мы с вами расплатимся!..

Но Ко Бен Сан вошел уже в роль благодетеля и решил щедро выказать всю доброту своей души, словно желая опровергнуть сложившееся о нем мнение.

— Пустое вы говорите, не надо мне никакой отплаты. Неужто семьи одной фамилии ничем не могут между собой поделиться?.. И стесняться тут нечего! Так не забудьте смотрите: обязательно пришлите ко мне внуков.

Больной, наконец, понял, что Ко Бен Сан собирается оказать им благодеяние; он поблагодарил его тихим голосом. И все тряслась, тряслась у него рука…

Неожиданно в комнату вошел Ко Сен До. Он очень удивился, увидев Ко Бен Сана.

— Это вы, дядя? Как это вы здесь очутились?

— Да вот брата пришел навестить, узнать, как он себя чувствует. Давно мы с ним не виделись… Да и тебя хотелось повидать. Плохо, плохо с братом… Со временем он, конечно, поправится, а сейчас… Вам-то, верно, тоже нелегко?

— Об этом и говорить нечего! С тех пор как отец слег, вся жизнь опостылела!

Ко Сен До прошел в соседнюю комнатушку и присел там, подогнув под себя ноги.

— Ну-ну, нечего голову вешать! — подбадривающе сказал Ко Бен Сан. — Болезнь у твоего отца известная, он вполне может вылечиться… Жалко, я до сих пор никак не мог к вам выбраться. Отец твой, говорят, принимает только отвар? Одним отваром здоровье не восстановишь. Я говорил твоей матери, чтобы прислала ко мне твоих детей: я дам мар чумизы.

— Неужели правда? Очень вам благодарен!

— Не стоит… Кстати, мне с тобой поговорить нужно. Сегодня у вас собрание было?

Ко Сен До подозрительно поглядел на Ко Бен Сана.

— Да, было…

Услышав утвердительный ответ, Ко Бен Сан изменился в лице и раздраженно проговорил:

— Ты, кажется, тоже из ихнего комитета… так что должен был там присутствовать. Напрасно ты связался с этой сволочью! Смотрите, как бы всем вам шеи не сломать! Тебя-то я, конечно, понимаю… Полей рисовых у тебя мало, вот ты и радуешься, что тебе выделят долю из новой земли. Ну и правильно, ну и радуйся; удивительного тут ничего нет!.. Только стоило бы подумать, братец: а откуда вы столько сил возьмете, чтобы поднять эту целину? А? С ума вы все посходили, что ли? Допустим, что целину вам удастся поднять. А где воду возьмете?.. Ведь той, что у нас есть, и сейчас еле-еле хватает… А в засуху и совсем туго приходится! Если вы ее на новые поля пустите, с чем старые останутся? Ты сам себя собираешься обокрасть! Ты получил по реформе пять мадиги рисового поля, которые прошлый год арендовал. Значит, стал таким же хозяином одного из головных узлов канала. А вода из канала на твое поле почти и не попадет: всю ее заберут новые поля… Вот ты и пораскинь мозгами, выгодно ли тебе поднимать новую землю?.. Может ведь и так получиться: в одном месте залатаешь — в другом порвется… Мой тебе совет: ковыряйся себе помаленьку на том поле, что тебе выделили, и не зарься на кусок пожирнее… Не связывайся ты с этими… выдумщиками… Понял? У тебя ведь родня есть. Я всегда готов помочь тебе. Дам тебе продуктов до нового урожая. А ты… ты только вот что сделай: обойди всех хозяев головных узлов, поговори с ними, разъясни им, что против них замышляют недоброе. Я тоже закину кое-кому пару слов… И если мы объединимся, то сможем дать достойный отпор этим идиотам!

Тягучими, сладкими как мед были фарисейские речи Ко Бен Сана. Ко Сен До слушал его сочувственно, но в его глазах читалась нерешительность.

— Так-то оно так… Да ведь на собрании решили уже, что будем поднимать целину. Как же теперь идти против этого?.. Неловко…

— Что тебе собрание? Мало ли что оно решило! Если хозяева головных узлов будут против, остальные не могут с ними не посчитаться.

— Так ли это?

— А то как же! Что такое Демократия? Я, правда, и сам толком не знаю, но говорят, что эта Демократия не разрешает ни одного дела делать, если против хоть один человек.

— Да…

Ко Сен До, встревоженный словами Ко Бен Сана, все еще не мог решить, как ему поступить. На собрании он с готовностью поднял руку, голосуя за поднятие целины; он искренне одобрял это дело… Но и Ко Бен Сан как будто прав… Землю, которую собираются ему выделить из поднятой целины, можно назвать журавлем в небе. А земля, полученная по реформе, у него в руках. Вдруг все обернется так, что он из-за этой затеи не сможет хорошо обработать свою землю. Правильно говорит Ко Бен Сан — как с водой быть? На собрании, правда, толковали о воде, но Ко Сен До плохо разобрался в этом.

— Ну, я пошел! — Ко Бен Сан с трубкой в руке направился к двери. — Так не забудь, значит, послать ко мне сыновей. Отец твой очень в поддержке нуждается: плохи, плохи, у него дела… И чего только не делается на белом свете!..

Ко Сен До и его мать проводили Ко Бен Сана до самых ворот.

— Что с ним такое случилось? — сказала по возвращении мать Ко Сен До. В голосе ее слышались и удивление и радость. — Целый мар чумизы решил нам отвалить!.. Вот уж чудеса, так чудеса! Верно посмотрел на больного, и у него жалость проснулась к людям…

— Нет, мама, тут что-то не то… Ко Бен Сан даром ничего не делает…

— Пусть так, но все же — как не поблагодарить его, ведь он сам вызвался нам помочь?.. Что же это внуков-то до сих пор нет? — Старуха была рада тому, что в доме будет хоть мар чумизы, и ей не терпелось послать к Ко Бен Сану своих внуков, ушедших на рынок продавать дрова.

А Ко Сен До не особенно радовала неожиданная щедрость Ко Бен Сана. Этот скопидом ни за что ни про что не даст мар чумизы.

По совести говоря, Ко Сен До с удовольствием бы отказался от этого неожиданного подарка. Перед глазами Ко Сен До неотступно маячил мешок с чумизой. Притвориться ничего не понимающим и принять ее или отказаться?

Ко Сен До прикидывал и так и этак, но никак не мог найти правильного решения.

Вернулись домой До Чи и его младший брат. Они продали дрова, и в диге у них лежала завернутая в тряпицу чумиза. Передали чумизу бабушке. Та отнесла ее в комнату и вышла к внукам с пустым мешком.

— Сегодня, детки, вы могли бы и не покупать чумизы. У нас только что был Ко Бен Сан; он сказал, чтобы вы зашли к нему за чумизой… Он дает нам целый мар чумизы!

Братья недоумевающе переглянулись.

— Только поторапливайтесь: Ко Бен Сан ждет вас…

— Постой-ка, бабушка… Про какую это чумизу ты толкуешь?.. Может, ты мне объяснишь, отец, что за чумизу дает нам Ко Бен Сан?

До Чи уставился на отца непонимающим взглядом.

— Да я и сам толком не разобрался… Знаю только, что Ко Бен Сан обещал дать нам чумизы…

— Так, так… — До Чи начал уже кое о чем догадываться. — А о чем он тут говорил с вами?

— Да о всяком… Доказывал, что не к чему поднимать целину… Мы тоже хозяева головного узла и должны быть заодно с Ко Бен Саном.

— Ишь чего захотел!.. Как бы не так! — До Чи чуть не подпрыгнул от возмущения. — Ну, а ты, отец, что ему ответил?..

— Я-то? Да ничего особенного… Нет, нет, я ему ничего не обещал! Он так ни с чем и ушел…

Ко Сен До набил свою кривую трубку табаком и присел на крыльце.

— Бабушка, не надо нам его чумизы! — решительно произнес До Чи. — Ко Бен Сан наверняка затаил что-то недоброе; из-за одного мара чумизы мы можем попасть в грязную историю. Вы думаете, так просто он что-нибудь дает? Непохоже это на Ко Бен Сана. Тут что-то другое! Ко Бен Сан никак не может прийти в себя после земельной реформы: она вышибла у него почву из-под ног, лишила его прежней силы… Вот он и заманивает теперь в свои сети бедных родственников, чтобы привлечь их на свою сторону. Нашел дураков! Мы теперь тоже кое-что понимаем!

До Чи был полон возмущения и решил выложить все, что накипело у него на душе. А бабушка этого возмущения не понимала. Трудно ей было понять До Чи. Она пыталась даже уговорить, успокоить внука:

— Что ты кипятишься? Разве мы просили чумизу у Ко Бен Сана? Он сам увидел, что дедушка болен, пожалел его и предложил нам чумизы, чтоб мы готовили из нее отвар для больного. Если мы не примем подарка, Ко Бен Сан обидится…

— Ты, бабушка, коль не знаешь, в чем дело, лучше не вмешивайся… Жили мы до сих пор без его чумизы — проживем и дальше. А насчет отвара для дедушки не беспокойся: добудем и отвар.

— Да знаю, знаю, что добудете… Вы ведь у нас молодцы: всю семью кормите… — Старуха добродушно улыбнулась.

— Не в чумизе дело, сынок, — вступил в разговор Ко Сен До. Он счел за лучшее придерживаться нейтралитета; для него еще не ясно было, на чьей стороне правда, и взгляд его, устремленный на сына, выражал сомнение. — Ко Бен Сан уверял, что с целиной у нас ничего не выйдет. Вот над чем надо подумать…

— Почему это не выйдет?.. Если бы Ко Бен Сан знал, что ничего не выйдет, он не дал бы нам не то что мара — ни одного дэ[39] чумизы! Даже если бы мы его на коленях об этом просили. Кто-кто, а ты, отец, должен знать, что за птица Ко Бен Сан! В том-то и штука, что Ко Бен Сан боится — как бы наше дело не увенчалось успехом! Он расщедрился потому, что ему хочется впутать нас в свои темные делишки.

— Пожалуй, твоя правда, сынок, — сказал, подумав, Ко Сен До.

Бабушку, видно, тоже проняли слова внука. Больше она не заговаривала о чумизе, обещанной Ко Бен Саном.

В избу вошла жена До Чи с корытом на голове. Она носила в корыте рыбу на рынок. Старуха радостно кинулась ей навстречу:

— Ой, заждалась я тебя! А ну-ка, давай сюда, что там у тебя есть…

— Сейчас, сейчас, бабушка.

Сноха сняла с головы корыто и поставила его на пол. Ей удалось сегодня продать всю рыбу, и из корыта выглядывали увесистые мешочки с рисом, фасолью и соей.

— Откуда ж ты все это достала? — всплеснула руками старуха. — Какая же ты умница!

— Видишь, бабушка, — сказал До Чи, — продукты у нас и так будут… И нечего нам унижаться перед богачом: мы не нищие, чтоб принимать милостыню.

Нельзя было не признать, что внук рассуждал разумно, и семья Ко Сен До решила отказаться от чумизы Ко Бен Сана.

А Ко Бен Сан и не подозревал о том, что происходило в это время в доме у Ко Сен До. Он терпеливо дожидался, когда сыновья Ко Сен До придут к нему за чумизой. Начало уже заходить солнце, а До Чи и его брата все еще не было. Ко Бен Сан стал терять терпение. Что ж это они не идут?.. Обеспокоенный тем, что Ко Сен До не дает о себе знать, он решил отправить к нему с чумизой своих детей. Но Ко Сен До не принял подарка: дети Ко Бен Сана принесли чумизу обратно. Все планы Ко Бен Сана рушились.

— Кто же сказал вам, что им не нужна чумиза?

— До Чи сказал. У нас, говорит, продуктов хватает: можете, говорит, унести свою чумизу назад…

— Ах, чтоб его молнией поразило! И он, оказывается, заодно с этими мерзавцами!.. Подумать только, что делается на белом свете! Вот времечко-то: и родню перестали признавать! Ну, погодите же, негодяи!..

Ко Бен Сан весь исходил желчью. Да и как тут не прийти в бешенство? Что он ни делает, к кому ни обращается, всюду терпит только стыд и позор.

6

Взбудоражившее бэлмаырцев решение о поднятии целины было вторым после земельной реформы крупным событием в их жизни.

Велика была радость крестьян: еще бы, им прирежут теперь лишний кусок земли! Но никто, пожалуй, не радовался так, как До Чи.

Его отец, Ко Сен До, доводился дальним родственником Ко Бен Сану; родство их восходило к девятому колену. Но Ко Сен До был бедняком, и Ко Бен Сан относился к нему хуже, чем к чужому. Ко Сен До и другие бедные родственники Ко Бен Сана, если им приходилось туго, предпочитали обращаться за помощью к чужим людям, чем к скряге Ко Бен Сану.

Ко Бен Сан любил побахвалиться своей родовитостью и тем, что у него многочисленная родня, среди которой он всегда может найти себе сторонников. Родственники Ко Бен Сана только плевались, слушая его похвальбу. Что он сделал, чтобы прославить свой род, чем помог своим родственникам? Да ровно ничем! Наоборот, прикрываясь родовой связью, он старался за их счет утолить свою ненасытную жадность. Зная повадки Ко Бен Сана, родственники презирали его.

Вот уже десять лет прошло с тех пор, как Ко Сен До овдовел. После преждевременной смерти жены Ко Сен До его семья впала в еще большую нужду. На руках у него остались малые дети да старики. За ними требовался уход; нужно было, чтоб кто-то занимался хозяйством. И Ко Сен До оставалось одно: снова жениться. Но кто пошел бы в такой бедный дом? В ветхий чиби из двух комнатушек?

Бедность, теснота царили в доме Ко Сен До. Он был вынужден отдать старшую дочь на мидменури[40] и остался с тремя сыновьями, старухой-матерью и семидесятилетним отцом. Семья кое-как сводила концы с концами.

Завтрак и ужин готовила мать, едва передвигавшая ноги. Уже по одному этому можно было судить, какой тягостной была у них жизнь. Вскоре слег в параличе отец, и Ко Сен До совсем бы повесил голову, если бы к этому времени не появился в доме новый член семьи — сноха, жена До Чи, женщина добрая и работящая. Она вошла хозяйкой в бедный чиби, где ничего не было: ни единого снопа риса, ни полена дров; двор был пуст, как у бедняги учителя. Но это сноху не испугало. С первых же дней своей жизни в доме Ко Сен До она столкнулась с лишениями и трудностями; но она была неприхотлива, не роптала, не жаловалась. Она навела в доме порядок, избавила старуху-мать от хлопот по кухне. Ко Сен До не мог нарадоваться на нее. Нужно родиться под счастливой звездой, чтобы заполучить такую жену!.. Повезло До Чи!

Весной прошлого года Ко Сен До отдал своего старшего сына на дерильсави[41] в дом вдовы Цой Ко Сен До думал хоть немного поправить этим положение семьи, влачившей жалкое, полуголодное существование. В семье одним лишним ртом меньше, а До Чи представлялась возможность жениться.

У вдовы Цой имелся участок земли, и она ни в чем не испытывала недостатка. Как потом выяснилось, вдова Цой заманила До Чи к себе в дом не без задней мысли, но До Чи и в голову не приходило, что вдова преследовала корыстную цель. И он попался в ловко расставленные сети.

У вдовы Цой был взрослый сын и молоденькая дочка. Вдова вместе с сыном обрабатывала землю, гнала самогон. Жили они безбедно, а после того, как сын женился, дела пошли еще лучше.

Вдова Цой сумела сколотить довольно приличное состояние. Немалую роль в этом сыграл священник из Большой церкви, втайне помогавший вдове: он предоставил ей земельный надел, принадлежавший церкви.

Неожиданно сына вдовы, Пяк Сура, мобилизовали в трудовой отряд; земля осталась без хозяина, рабочих рук в доме не хватало. Вдова Цой была вынуждена отказаться от рисового поля; она решила передать его Ко Сен До, а он взамен должен был отдать ей на дерильсави своего сына. Ко Сен До, подумав, что он может одним выстрелом убить двух зайцев, согласился на предложение вдовы.

До Чи перешел в дом вдовы Цой. Невеста его была еще сопливой девчонкой, и До Чи помогал вдове по хозяйству, обрабатывал ее землю.

Но вот японцы были изгнаны из Кореи, и Пяк Сур вместе с другими бэлмаырскими парнями вернулся в родные края.

Незадолго до возвращения сына отношение вдовы Цой к До Чи резко переменилось. До Чи сначала не заметил перемены, а заметив, не обратил на нее внимания: ему трудно было представить, что есть на свете дурные, коварные люди; он еще мало знал жизнь. После того как Пяк Сур вновь начал жить в доме своей матери, происки вдовы Цой против До Чи усилились. Пяк Сур замыслил вернуть себе рисовые поля.

— Вот что, До Чи, — сказал он ему однажды. — То рисовое поле, которое обрабатывает сейчас твоя семья, было прежде моим. Пока я находился в трудовом отряде, вы, конечно, могли им пользоваться; но теперь я вернулся, и оно снова должно перейти ко мне. С будущего года обрабатывать поле буду я. И для тебя я кое-что сделаю: когда ты женишься на моей сестре, я дам вам возможность жить отдельно от нас, и у вас, возле вашего нового дома, будет свой участок земли.

Наивный До Чи поверил всему, что говорил ему Пяк Сур. Он согласился на все его условия. Пяк Сур предложил До Чи сходить вместе с ним в волость и оформить там соответствующие документы.

— Только давай поторопимся. Того и гляди позарится кто-нибудь на поле, и останемся мы оба с носом.

— Ладно, шурин, пусть будет по-твоему. Только ты не оставь уж нас своими заботами.

— Об этом можешь не беспокоиться!..

Заручившись согласием, Пяк Сур вместе с До Чи и сельским старостой на следующий же день отправился в волость и переписал рисовое поле на свое имя. До Чи без тени подозрения поставил на акте о передаче земли Пяк Суру свою подпись.

Вдове Цой и ее сыну удалось отнять у Ко Сен До землю, но они не остановились и на этом.

Стояло позднее лето. Рис был уже прополот. Оставалось только дождаться, пока он созреет, и снять урожай.

В один из предосенних дней До Чи вернулся домой сильно уставшим: он с утра работал в поле. Поужинав, он прошел в свою каморку, повалился на постель и тут же заснул.

До Чи не помнил, долго ли он проспал; но только он почувствовал сквозь сон, как что-то сдавливает ему горло. Он в испуге открыл глаза. В комнате было темным-темно. До Чи смог лишь разглядеть, что какой-то человек сидит на нем верхом и тянет к себе веревку, обвивающую его шею. Петля так захлестнула ему горло, что трудно было дышать.

Он не мог сначала понять, что это за чертовщина с ним приключилась, но потом — по одежде, по тяжелому дыханию — узнал в сидящем на нем человеке вдову Цой. А рядом с постелью стояла его невеста и изо всех сил тянула к себе другой конец веревки.

Так вот что они надумали — удушить своего будущего родственника!.. Яростью, исступленной злобой переполнилось сердце До Чи.

— Ты что, старуха, с ума спятила?

Он рывком приподнялся на постели, сильным ударом свалил на пол вдову Цой и вскочил на ноги. Вдова упала на спину и истошно заголосила:

— Ой, люди добрые, спасите! Спасите!.. Убивают!..

Было далеко за полночь, поблизости никого не было. Тогда и дочь присоединила к голосу матери свой визгливый голос; она верещала, что есть силы, чтобы могли услышать соседи. В комнату ворвался Пяк Сур; лицо его выражало притворную тревогу:

— В чем дело? Что случилось?

Понемногу начали собираться соседи. Вдова и ее сын поведали им страшную историю о том, как До Чи ночью с петлей в руке пробрался в комнату, где спала вдова, и попытался ее удушить. Каждое их слово дышало возмущением. Слыханное ли дело — покуситься на жизнь своей благодетельницы!.. Да можно ли после этого держать у себя в доме такого разбойника! Нечего сказать — пригрели змею за пазухой!..

До Чи стоял, понурив голову… Он не знал, что ему и сказать — слишком уж наглой, бессовестной была ложь, которую на него возвели… Человек он был смирный, тихий, кроткого и спокойного нрава; по застенчивости даже мало разговаривал с людьми.

Все это было хорошо известно соседям, и, слушая вдову Цой, они просто не верили своим ушам… Да может ли это быть, чтобы тихоня До Чи пошел на такое дело?.. Тут что-то неладно… Но никто не решался выступить в защиту До Чи; хорошо зная До Чи, соседи в то же время слишком хорошо знали и вдову Цой. Попробуй-ка, скажи против нее хоть одно слово — она накинется на тебя как коршун, обругает на чем свет стоит, разнесет в пух и прах. А тебе и заикнуться не даст в ответ!.. Нет, с ней опасно было связываться.

До Чи начал было робко оправдываться, попытался защититься от нападок вдовы, но открытого сочувствия так ни в ком и не встретил.

Это еще больше окрылило вдову, и она, войдя в раж, вытолкнула До Чи из комнаты и прокричала ему вслед:

— Убирайся с глаз долой! И чтоб ноги твоей больше у меня в доме не было!

До Чи был возмущен до глубины души; он сам сознавал, что больше оставаться в этом доме ему нельзя. Переступив порог, он обернулся и твердо сказал:

— Хорошо, я уйду. Но только с таким уговором: я у вас обрабатывал поле и осенью половину урожая возьму себе. А не согласитесь — худо вам будет…

До Чи ясен стал теперь их замысел. Приближалось время сбора урожая, и вдове с Пяк Суром захотелось избавиться от До Чи. Не сумев найти удачного предлога, они решили разыграть сцену покушения на убийство. Заводилой в этом деле была вдова Цой; но и у Пяк Сура было рыльце в пушку. Он, как говорится, подливал масла в огонь, во всем поддерживая свою мать, и из кожи вон лез, силясь показать ей, что в хитрости ей не уступит.

Пяк Сур считал себя хозяином земли, обманом отобранной у Ко Сен До, и не видел ничего предосудительного в том, чтобы получать с Ко Сен До даже арендную плату.

После освобождения Кореи арендная плата на землю была установлена в пределах трех седьмых урожая. Общественные организации строго следили за соблюдением этих условий. Так было, во всяком случае, в районах, расположенных к востоку от перевала Тэквалрен. Но края, где находилась деревня Бэлмаыр, представляли собой глухое захолустье; жизнь здесь текла во многом по старинке.

Сообщение с центром было настолько плохое, что даже об освобождении Кореи узнали в этих краях лишь через несколько дней.

Но, как мы уже рассказывали, и жители здешней волости поняли, что пришло новое время, и, высоко подняв тхэкгыкки[42] и громко скандируя: «Да здравствует независимость Кореи!», — напали на волостную управу и полицейские участки. Японцы, врасплох застигнутые шквалом народного гнева, не знали, в какую нору спрятаться. Глава уездной управы убежал вместе с японцами. А председатель волостной управы и его заместитель не смели показаться на глаза людям.

В уезде, в волости и в деревнях начали создаваться новые органы самоуправления.

Советские войска, высадившиеся в Вонсане, прошли через волость в начале августа. Всех японцев, не успевших удрать, собрали в волостном центре и под конвоем советских войск отправили в Чхорвон.

Уездные и волостные органы управления несколько поочистились, обновились, но в них все же оставалось еще много чиновников, работавших там и при японцах. Бывшие сотрудники финансовых отделов, волостные писари, учителя и многие другие служащие, заискивавшие прежде перед японцами и старавшиеся подладиться к установленному ими режиму, теперь кричали на всех перекрестках о своих заслугах перед народом и силились выдать себя за истинных демократов и патриотов.

Вот потому-то Пяк Сур сумел с помощью сельского старосты отнять у Ко Сен До рисовое поле, да еще и взыскал с него за аренду половину урожая. Получилось так, что До Чи, начиная с весны, даром работал у вдовы Цой. А семья его, в поте лица своего трудившаяся на своем рисовом поле и лелеявшая надежду, что в этом году у них в доме будет вдоволь рисовой каши, вынуждена была отдать половику урожая Пяк Суру, который палец о палец не ударил для того, чтобы вырастить этот урожай. Пяк Сур настоял на том, чтобы поделить поровну даже солому.

Земельная реформа вернула рисовое поле До Чи. Поумерил бы Пяк Сур свой аппетит да не погнался за арендной платой, превышающей три седьмых урожая, и ему, может быть, удалось бы оставить землю за собой.

Но земельная комиссия, разобравшись в тяжбе Пяк Сура и До Чи и выяснив, что Пяк Сур в нарушение установленной нормы получает завышенную арендную плату, решила отобрать у него рисовое поле и передать его тому, кто это поле обрабатывал.

Так До Чи вновь обрел утерянное. Он был несказанно рад. В это же время произошло в его жизни и еще одно радостное событие: в январе этого года До Чи женился.

Сестра покойной матери, проживавшая в местечке Янгу, сосватала ему восемнадцатилетнюю девушку из бедной семьи. Свадьбу им пришлось отпраздновать очень скромно, но это не могло помешать их счастью: они крепко полюбили друг друга.

7

Куак Ба Ви продолжал носить на рынок дрова. Без устали трудился он на своем участке, полученном по земельной реформе. Он приступил уже к весенней пахоте; вспахав половину поля, посадил на нем ранний картофель. Куак Ба Ви никого не просил о помощи, стараясь обойтись своими силами. Он вынужден был, правда, занять у соседа вола, но за это целый день отработал на поле соседа. Удобрений у него хватало: он купил несколько кулей навоза да в запасе был мешок птичьего помета.

Однажды, продав дрова, Куак Ба Ви возвращался с рынка домой. Проходя около дома Сун Ок, он вдруг вспомнил, что в прошлый раз, когда был у Сун Ок, обещал ей помочь посадить картофель. Все это время он ждал, не подаст ли она сама весточки, но Сун Ок ничем не давала знать о себе. Куак Ба Ви захотелось проведать, как обстоят у Сун Ок дела, и решил завернуть к ней.

Сун Ок в этот день как раз сажала картофель. Вместе с матерью она доставала из мешка картофельные глазки;´ и, посыпав золой лунку, сажала их. Сун Ок была так поглощена работой, что не заметила прихода Куак Ба Ви.

— Здравствуйте, Сун Ок! — сказал Куак Ба Ви. В голосе его слышалась укоризна. — Нехорошо вы поступаете: обещали сказать мне, когда начнете сажать картофель; я жду-жду, а от вас никаких вестей…

Услышав голос Куак Ба Ви, Сун Ок подняла голову и улыбнулась растерянно и смущенно. Она сама не знала почему, но приход Куак Ба Ви обрадовал ее.

— Здравствуйте… Присаживайтесь, отдохните с дороги.

— Да я еще и устать не успел. А вы ответьте лучше — почему молчали?.. Я-то думал помочь вам, а у вас, оказывается, работа уж в полном разгаре!.. Думаете сегодня все посадить?..

— Да, хотелось бы сегодня посадку закончить. Я работников наняла…

— Сколько?

— Да вот, — она кивнула на огород, — одного с волом — он пашет у меня, а другой будет таскать на поле удобрения.

— Ну что ж, лишние руки, я думаю, не помешают?

— Что вы!.. Мы уж сами как-нибудь обойдемся.

Мать Сун Ок внимательно разглядывала гостя.

— Это тот самый человек, дочка, который вскопал нам грядки для овощей?

— Он самый, мама… Он вот опять хочет помочь нам… Да только не стоит вам себя утруждать; вы лучше отдохните у нас немножко, а потом домой пойдете…

— Ничего, ничего, хозяюшка. Мы люди свои; стесняться нечего. Я только что дрова продал; отправился было восвояси, да о вас вспомнил… Дай, думаю, зайду к Сун Ок, посмотрю, как она там живет, как у нее идут дела.

Куак Ба Ви приладил у себя на спине пустое диге и принялся вместе с работником таскать на поле навоз.

Другой работник успел уже вспахать землю перед домом и перешел на участок, расположенный за домом.

Несмотря на то, что Сун Ок наняла двух работников, она боялась, как бы не задержаться с посадкой картофеля. Когда же ей вызвался помочь Куак Ба Ви, она успокоилась: теперь не было никаких сомнений, что они во-время закончат посадку.

Как только Куак Ба Ви взялся за дело, у всех работа пошла живее. Он всех заразил своим трудовым задором. Повязав голову платком, Сун Ок начала посадку картофеля: выравнивала вместе с Ин Сук борозды, сажала в них семена и засыпала землей. Одно только ей не давалось: она никак не могла заставить себя размешивать навоз с землей — ее сразу начинало тошнить. Зато все другое она делала охотно, с каким-то увлечением. Куак Ба Ви уговаривал ее отдохнуть, поберечь силы, но она и слушать ничего не хотела.

В то время как они сажали картофель, мать Сун Ок подносила им семена.

Лишь тогда, когда Сун Ок и Ин Сук увидели, что время близится к полудню, они ушли с поля домой, чтобы приготовить работникам обед. Это тоже было нелегким делом. Нужно достать где-нибудь сури, настряпать всяческих закусок, да побольше, повкуснее. Кроме того, следовало заготовить корм и для вола.

Куак Ба Ви любую работу выполнял и хорошо и споро. После ухода Сун Ок и Ин Сук он вместе с работником, таскавшим удобрения, занялся посадкой картофеля. Работник, идя впереди, засыпал в борозды удобрения, а Куак Ба Ви, следуя за ним, бросал в них семена и, ловко орудуя своими крепкими и тяжелыми ногами, засыпал семена землей.

Огород перед домом они засадили до обеда.

Сун Ок сегодня особенно постаралась, и обед вышел на славу. Куак Ба Ви любил не только работать — он любил и хорошо поесть.

Здоровый и сильный, он работал за троих, но зато и аппетит у него был поистине богатырский. За обедом он выпил три чарки вина, а потом принялся за суп из морской капусты. Положив туда рисовой каши, он в мгновение ока опорожнил огромную чашку с супом и начал уписывать кашу, заправляя ее редиской и горьким красным перцем.

Ин Сук, вошедшая в комнату с чашкой холодной воды, разинула рот от удивления, увидев, как Куак Ба Ви расправляется с кашей. А Сун Ок подумала: «Изголодался, бедный. Кормится, видно, по чужим людям…» Она вынесла Куак Ба Ви еще чашку каши.

— Кушайте на здоровье; чего-чего, а каши у нас хватит… — Но Куак Ба Ви был сыт.

— Спасибо, хозяюшка, больше не могу! Слишком много вина выпил!

Работники, сидевшие вместе с Куак Ба Ви, поглядывали на него с одобрительным удивлением.

— На аппетит ты, видно, не можешь пожаловаться!..

— Да уж, за обедом меня не догонишь! — засмеялся Куак Ба Ви.

— Ну и в работе ты не из последних. И поработать и покушать мастак… Давай познакомимся, что ли. Как тебя звать-то?..

Только сейчас, за столом, произошло их несколько запоздалое знакомство.

Старика, который вместе с Куак Ба Ви таскал на поле навоз, звали Ким Дян О; он был соседом Сун Ок. Другого работника, Цой Сун Дора, Сун Ок не знала: его привел с собой Ким Дян О.

После обеда они отдохнули немного и снова принялись за работу. Им оставалось посадить картофель на том участке, что лежал за домом.

Старик Ким Дян О, как и прежде, продвигался вдоль поля и раскидывал удобрения, а следом за ним шел Куак Ба Ви; он сажал семена и засыпал их землей, разравнивая ее ногами.

Вышла в поле и Сун Ок с племянницей. Заняв отдельную борозду, они попытались действовать так же, как Куак Ба Ви, но ничего у них из этого не получалось. Трудно было бросать в землю семена так, чтобы они ложились на одинаковом расстоянии друг от друга, а еще труднее оказалось не останавливаясь, на ходу засыпать семена землей. Ноги у обеих были маленькие — ни дать ни взять огуречные семечки! Разве загребешь ими землю?..

Сун Ок с восхищением смотрела, как работает Куак Ба Ви, и у нее вырвалось невольное восклицание:

— Ой, до чего же ладно все у вас получается! Вот нам бы так!.. Где это вы всему обучились?

— Что тут особенного, — застенчиво ответил Куак Ба Ви. — Дело привычное… Сызмальства мы только этим и занимаемся. Куда б это годилось, если бы крестьяне не умели обращаться с землей?

Работа у мужчин спорилась. А у Сун Ок болела спина, ей то и дело приходилось выпрямляться, растирать ноющую поясницу.

За последнее время и она, правда, многому научилась. Год назад прополка овощей шла у нее хуже, чем у ее семидесятилетней матери. Старуха, несмотря на свой преклонный возраст, и сейчас работала ловко, умеючи. А Сун Ок, хоть и родилась в крестьянской семье, но навыка к труду у нее не было. В детстве она посещала начальную школу, свободное от занятий время проводила за шитьем да вышиваньем. Потом, по воле судьбы, Сун Ок стала содержанкой помещика… Откуда же могла взяться у нее трудовая ухватка?

Сейчас она уже не была такой беспомощной.

Правда, нежные руки ее огрубели, на ладонях появились мозоли. Но она чувствовала себя и телом, и душой поздоровевшей. Сун Ок радовалась счастливым переменам в своей жизни и жизни всего народа.

Посадка картофеля была закончена задолго до захода солнца.

Между картофельных борозд Сун Ок посадила кукурузу и фасоль, под картофель отвела половину поля; остальное она оставила для риса, сои и других злаков.

Поужинав, работники разошлись по домам. Собрался в путь и Куак Ба Ви. Мать Сун Ок предлагала ему остаться, говорила, что сейчас уже поздно и лучше было бы, если б он переночевал у них, а рано поутру не спеша тронулся к себе в Бэлмаыр. Но Куак Ба Ви не сдавался на ее уговоры. Сун Ок попросила Ин Сук принести из дома пятьдесят вон.

— Вот, возьмите за работу… Даром никто не работает…

— За какую такую работу? Что вы говорите? И слышать ничего не хочу! Вот поработаю когда-нибудь у вас по-настоящему, тогда и сам не откажусь от платы. А это разве работа?..

Куак Ба Ви наотрез отказался от денег, простился с хозяевами и вышел со двора.

Проводив работников, Сун Ок прибралась во дворе и вошла в дом. После шумного трудового дня дом выглядел сейчас каким-то опустевшим; тягостная тишина царила в нем. Три женщины одиноко сидели вокруг мигающей керосиновой лампы — они казались осиротевшими, покинутыми… Мать Сун Ок, пристроившись в углу комнаты, курила трубку…

С уходом Куак Ба Ви не только дом опустел, Сун Ок и в душе ощущала непонятную пустоту.

— Я прилягу, мама… Что-то спина у меня ноет после работы…

— Еще бы ей не ныть, дочка! Приляг, родная, отдохни…

Сун Ок свернулась клубочком на кане, возле матери. Ин Сук подложила ей под голову подушку.

Но уснуть Сун Ок не могла. Перед взором ее неотступно стоял образ Куак Ба Ви.

Глава пятая

Гнусные происки

1

Куак Ба Ви, как мы знаем, познакомился с семьей Сун Ок случайно, продавая дрова. Ему понравилась эта трудовая семья. Он видел, с каким усердием и упорством возделывает она свой участок, и это расположило его к Сун Ок и ее семье.

Теперь всякий раз, приходя с дровами на рынок, Куак Ба Ви на обратном пути заглядывал в дом Сун Ок. Когда они нуждались в топливе, он приносил им дрова, продавая их по той же цене, что и на рынке.

Знакомство их становилось все более дружеским.

Вездесущая Кэгутянь не могла этого не заметить. Она разнюхала, что Куак Ба Ви частенько заходит в дом Сун Ок, приносит ей дрова, помогает по хозяйству. Вспомнился ей и разговор с Сун Ок во время крестьянской демонстрации. Сун Ок вступилась тогда за Куак Ба Ви и строго-настрого наказала Кэгутянь не отзываться при ней дурно о батраках. Кэгутянь решила, что тут дело нечисто. Сун Ок, видать, завела роман с этим голодранцем… Злобная усмешка искривила губы старухи. Сколько стараний приложила она, чтобы заставить Сун Ок выйти замуж за Сона — двоюродного брата Сон Чхам Бона! А та — вон что выкинула! Нет, этого она не простит Сун Ок…

Порхая, словно сорока, из дома в дом, Кэгутянь на своем длинном хвосте разносила сплетню… Чего только не наговаривала она на Сун Ок!.. Она-де заарканила Куак Ба Ви, теперь их водой не разольешь… Иначе, с чего бы Куак Ба Ви стал работать у них на огороде, таскать им дрова?..

Кэгутянь зашла к хозяйке гостиницы «Тэсон» и на все лады принялась поносить перед ней Сун Ок. Это-де женщина легкого поведения — сейчас она путается с бывшим батраком; Кэгутянь приврала для пущей убедительности, что кто-то видел, как Куак Ба Ви выходил утром из дома Сун Ок. И он тоже хорош! Прилип к юбке этой грязной бабы, которая была прежде содержанкой Юн Сан Ера! Кэгутянь старалась обелить помещика. По ее словам выходило, что Юн Сан Ер, приехав несколько лет назад в эти края, чтобы закупить землю и лесные угодья, собирался было жениться на Сун Ок, обеспечить ей счастливую жизнь. Но он быстро раскусил эту распутную женщину. Ему не хотелось попасть впросак, и он, не будь дураком, бросил Сун Ок. Случись все иначе — зачем бы ему было бросать Сун Ок? Она не оправдала его ожиданий; Юн Сан Ер разлюбил ее и влюбился в дочь хозяина гостиницы. Вот как оно все было. Это теперь всякому ясно.

Кэгутянь была связана давней дружбой с матерью Сун И. Однажды мать Сун И зашла к ней за лекарством от катара желудка; Кэгутянь задержала ее и начала нашептывать ей на ухо были-небылицы о Сун Ок и Куак Ба Ви. А чтобы ее слушали, она, прикинувшись доброй и бескорыстной, отказалась даже от денег за лекарство. Прощаясь со своей старой подругой, Кэгутянь сказала с усмешкой:

— Куак Ба Ви у тебя живет? Ты растолкуй ему, в чем тут заковыка. Вразуми его, глупого… Разве пара ему бывшая содержанка? Да еще чья?.. Ре-ак-цио-нера!.. Наживет этот батрак с ней неприятностей. Уж если ему так захотелось жениться, подыскал бы себе вдову. Он теперь получил землю; все его превозносят как лучшего хлебороба… Если он захочет, может даже и на девушке жениться. Не пойму никак — чего он привязался к этой бабенке? Я-то ее хорошо знаю. Она из тех, что любят пожить за чужой счет. А как высосет из тебя все — только ее и видели! И оглянуться не успеешь, а она уж другого обирает… Ха-ха!..

Кто не знал Кэгутянь, мог подумать, что она принимает искреннее участие в судьбе Куак Ба Ви.

Кэгутянь приобрела ярую приспешницу в лице жены содержателя гостиницы, женщины недалекой и сквернейшего характера. Превознеся до небес свою дочь, удравшую вместе с Юн Сан Ером в Сеул, она всячески поносила Сун Ок. Сун Ок давно уже порвала с Юн Сан Ером, но хозяйка гостиницы не прекратила нападок на бывшую соперницу своей дочери. Она написала дочери длинное письмо, чернящее Сун Ок, и отослала его в Сеул с контрабандистом.

Всячески разжигая травлю Сун Ок, Кэгутянь преследовала корыстные цели. Расчет ее был прост. Нужно распустить слухи, компрометирующие Сун Ок, и добиться того, чтобы Куак Ба Ви перестал с ней встречаться. Женщине с дурной репутацией вряд ли удалось бы выйти замуж за честного, порядочного человека. И тогда ей поневоле придется согласиться стать содержанкой Сона. А этого как раз и добивалась Кэгутянь.

Велика власть денег с древнейших времен! За деньги Кэгутянь служила Сону; из-за денег она обливала грязью Сун Ок, хотя у нее не было с Сун Ок никаких личных счетов. Не работая, любыми средствами обеспечить себе вольготную жизнь — такова была немудрая житейская философия Кэгутянь. Старуха была порождением старого мира и являлась типичной представительницей людей с исковерканной душой.

Сун Ок не знала, как выпутаться из положения, в которое она попала. Как доказать, что все случившееся с ней произошло не по ее вине? Тяжело, горько было у нее на душе…

А Кэгутянь не успокаивалась. Однажды она зашла к Сун Ок и застала ее работающей на огороде. Кэгутянь как бы случайно завела с ней разговор о Куак Ба Ви.

— Помнишь, Сун Ок, я говорила с тобой о холостом батраке из Бэлмаыра?.. Куак Ба Ви выделили поле из хозяйской земли… И вот ходит теперь слух, что понравилась ему одна девушка и он женился на ней. Права ты была: нечего смеяться над батраками… Настало, видно, и для них золотое времечко!..

Кэгутянь ехидно хихикала, и в ее усмешке, в манере говорить, растягивая слова, было что-то лисье.

— Что я тебе говорила?.. Вот и к крестьянам пришло счастье! — весело ответила Сун Ок, но сердце у нее похолодело от этой вести.

Сун Ок давно уже не видела Куак Ба Ви, и ее томила неведомая прежде тоска. Она объясняла отсутствие Куак Ба Ви тем, что он был занят в поле: наступило время весенней пахоты.

Но она, как видно, ошибалась. После слов Кэгутянь многое стало понятным Сун Ок. У Куак Ба Ви теперь новая семья… Ну хорошо, пусть женился. Но почему же он ни слова не сказал об этом? Это огорчало Сун Ок больше всего.

Прошло еще несколько дней. Сун Ок навестила соседка, жена Ким Чем Ди, и пересказала ей все, что слышала от Кэгутянь… Сун Ок была так ошеломлена, что долго не могла вымолвить ни слова. Так вот кто распространяет по городу грязные слухи!

Для Сун Ок все стало ясным, как день.

Черня Сун Ок, Кэгутянь действовала в трех направлениях. С одной стороны, она расписывала Сун Ок перед горожанами как женщину грязную, легкомысленную, дурного поведения… С другой — она все делала для того, чтобы слухи о Сун Ок дошли до Куак Ба Ви: это должно было отбить у него охоту захаживать к Сун Ок. Наконец, Кэгутянь наговаривала Сун Ок всяческие небылицы о Куак Ба Ви.

Чувство возмущения охватило Сун Ок. Ей захотелось тут же побежать к Кэгутянь, выместить все обиды последних дней, заставить старую сплетницу упасть на колени и вымаливать у нее, Сун Ок, прощение. Но Сун Ок быстро остыла и махнула на нее рукой: с такой не стоит связываться!.. Нет, лучше уж ее не трогать.

Но сама Сун Ок не знала теперь покоя. Она была бессовестно оклеветана, и мысль об этом не переставала терзать ее сердце. К Кэгутянь она испытывала теперь еще большее отвращение.

За что они мучают ее?.. Уж лучше б вонзили нож в ее грудь, перенести это ей было бы легче, чем наветы и клевету.

Вот что значит побывать содержанкой у богача. Ничем не смыть позорного пятна! Нашелся бессовестный человек, пустил по городу грязную сплетню — и нельзя теперь показаться на глаза людям.

Как устоять перед этой несправедливостью? Кому пожаловаться, перед кем выплакать свое горе?.. Сун Ок не решалась рассказать о нем даже самому близкому человеку — матери… Да если бы и рассказала, разве ей стало бы легче?..

А Кэгутянь совсем обнаглела. Она вновь заявилась к Сун Ок. Оставалось только удивляться «хладнокровию» и «выдержке» этой гадины!

Кэгутянь принесла с собой — чего никогда еще с ней не случалось — пачку курительного табака «Долголетие». Положив табак перед матерью Сун Ок, она, как всегда, затараторила:

— Ох, и дел-то у меня особых нет, а занята так, что не могу даже на минутку забежать к вам, справиться о вашем здоровье. Вот получила я табак по карточкам — курите на здоровье, матушка… Скромное, правда, у меня подношение, да уж, сделайте милость, не откажитесь принять.

— Напрасно это вы… — забеспокоилась мать Сун Ок. — Оставили бы лучше себе.

В комнату вошла Сун Ок: она протирала в чулане глиняную посуду. Увидев Кэгутянь, Сун Ок приняла непринужденный вид.

— Вот кто, оказывается, у нас в гостях-то!.. Как это ты надумала заглянуть к нам?

— Ах, ты здесь, Сун Ок… А я думала — ты куда-то вышла… — Кэгутянь льстиво захихикала. — Так меня, так, Сун Ок; давненько я у вас не была…

— Я уж и то гадала: почему это ты долго не заходишь?.. Не обиделась ли на нас?

— Да что ты, Сун Ок, чем же ты могла меня обидеть?.. Мастерица же ты на выдумки, девушка. Хи-хи-хи!..

— Девушка? С каких же это пор я стала девушкой? — В голосе Сун Ок послышалось раздражение.

— А чем же не девушка? Ведь зеленым-зелена еще!..

— Вот как?.. Ну ладно, оставим это… Мне все-таки интересно: что привело тебя в наш дом? Ты ведь любишь уверять, что вечно занята, всегда в заботах и хлопотах… По какому же делу ты к нам пришла? Да еще не с пустыми руками! Хотя табак-то, верно, обратно заберешь…

Не отрывая от Кэгутянь насмешливого взгляда, Сун Ок придвинула к ней табак.

Заметив, что Сун Ок побледнела и во всем ее облике появилось что-то угрожающее, Кэгутянь порядком струхнула, но мгновенно поборола свое замешательство. Уж чего-чего, а коварства да лживости ей не занимать! Она была похожа сейчас на зверька, попавшего в капкан и надеющегося вырваться из него хитростью. На лице Кэгутянь появилось выражение оскорбленного достоинства и наивного удивления.

— Разве мы чужие, Сун Ок? Разве я не могу подарить твоей матушке какую-то пачку табаку? Если нужно будет, я подарю что-нибудь и получше. Не так ли, матушка? — обратилась она к матери Сун Ок с елейной улыбкой.

Лицемерие Кэгутянь вывело из терпенья Сун Ок; она не выдержала и резко оборвала старуху:

— Ну что ж, хорошо, что пришла, я и сама хотела с тобой повстречаться. Есть у меня к тебе один вопрос… Что это ты мелешь обо мне повсюду?

Только теперь Сун Ок решила присесть; голос у нее слегка дрожал; что-то грозное, неумолимое чувствовалось в ее взгляде. Кэгутянь заюлила, извиваясь по-змеиному, стараясь отвести от себя удар:

— Ах, вот ты о чем! Да мало ли что болтают!.. Живешь ты одиноко, вот и даешь повод для всяческих кривотолков. Сама знаешь: людей хлебом не корми, только дай языком почесать! А ты не обращай на них внимания; пусть у тебя в одно ухо входит, а в другое выходит. А то ведь, коли всей этой грязью уши себе забьешь, и оглохнуть можно. Правда ведь, матушка?..

Но Кэгутянь не удалось избавиться от неприятного разговора; Сун Ок не отставала:

— Ну, а что же все-таки болтают? Ты расскажи, а мы послушаем… Я такого наслушалась, что до сих пор в ушах звенит.

— Да что я знаю? Я почти ничего и не слышала… Выходи замуж, тогда и ты ничего не услышишь. Это ведь самый простой способ рты всем заткнуть. Ха-ха-ха!..

— Ты опять за свое! Когда ты отстанешь от меня со своим сватовством!.. — Сун Ок пристально, с ненавистью взглянула на Кэгутянь.

— Да разве я тебе зла желаю? Выходи замуж — и делу конец!

— Спасибо тебе, что о других печешься… Да только говорят, что сплетни-то про меня ты распускаешь!

В глазах Сун Ок был вызов: она решила объясниться со сводней до конца. Кэгутянь так и подскочила, всем своим видом выражая крайнее изумление.

— Что за глупости! Кто это тебе наговорил про меня?

— Глупости, говоришь? А ну-ка, Ин Сук, сходи за нашей соседкой, женой Ким Чем Ди. Скажи, что у меня неотложное дело к ней есть. Да побыстрей, милая!..

Ин Сук, которая сидела до этого возле двери, прислушиваясь к разговору, проворно вскочила на ноги и выбежала на улицу.

— Сейчас мы выясним, кто в чем виноват!.. — угрожающе сказала Сун Ок. По всему видно было, что добром все это не кончится. — Поживешь на белом свете, чего только не наслушаешься!

— Вот уж не ожидала, Сун Ок!.. Случайно зашла в гости, а тут целый допрос учиняют! Даже соседку зовут!.. Неужели она так прямо и сказала, что это я распускаю о тебе сплетни?..

— А вот придет, ты у нее и спроси. Кто-нибудь из вас двоих сплетничает! Уж я изловлю эту дрянь, которая треплет по городу мое имя!.. Она, видно, меня за дурочку считает, вот и распустила язык! Думает, на меня все что угодно можно наговаривать! Как бы не так! — голос Сун Ок звучал гневно и резко.

Не больше чем через минуту в дом явилась в сопровождении Ин Сук жена Ким Чем Ди.

— Что такое стряслось? Зачем позвали? Наградите или накажете?.. — начала соседка еще с порога сыпать веселыми шутками.

— Заходи, заходи, соседушка! — приветливо пригласила ее Сун Ок. — Скорее всего, награду получишь.

Кэгутянь сидела сама не своя. Она с трудом дождалась, пока Сун Ок закончит говорить.

— Что это ты ходишь по людям да зря языком мелешь? Когда это я говорила что-нибудь плохое о Сун Ок? — При этих словах Кэгутянь подморгнула жене Ким Чем Ди. Та не понимала еще, за что набросилась на нее Кэгутянь, и растерянно оглядывалась по сторонам.

— Присядь, соседка, — сказала Сун Ок, — и расскажи все по порядку. Помнишь, о чем ты мне на днях говорила?.. Так вот, соседка, прошу тебя, скажи нам честно, не кривя душой: от кого ты все это слышала? Только это мне и нужно, а там уж я как-нибудь сама разберусь.

Тут только жена Ким Чем Ди уяснила себе, в чем дело; она кивнула на Кэгутянь.

— От кого же еще такое услышишь? От нее вот!

Кэгутянь изменилась в лице и с угрожающим видом двинулась на жену Ким Чем Ди.

— Да как ты смеешь?! Когда же я говорила тебе об этом?

Жена Ким Чем Ди тоже приняла воинственную позу.

— А разве ты не говорила возле колодца, что Куак Ба Ви ума лишился?.. На что, мол, сдалась ему бывшая содержанка, что хорошего он в ней нашел?.. Не говорила ты этого, да? А кто говорил, что если уж Куак Ба Ви приспело жениться, пусть лучше выбрал бы себе вдову?

— Ты меня живой в гроб загнать хочешь!.. Да если бы я все это говорила, разве я решилась бы сюда зайти?.. Говорить-то я говорила, да совсем другое. Ходят, мол, слухи, что Куак Ба Ви частенько навещает Сун Ок. Значит, душа у него к ней лежит… Но вряд ли у него что выйдет: он не знает еще, какая у нас Сун Ок упрямая!.. Сколько раз я пыталась засватать ее богачу Сону, так нет же, уперлась — и ни с места! Твердый у нее характер!.. Вот о чем я толковала!.. А вовсе не о том, что Сун Ок бывшая содержанка и что для Куак Ба Ви лучше будет жениться на вдове. Нечего на меня напраслину возводить: не выйдет!

Кэгутянь перестала тараторить и снова подморгнула жене Ким Чем Ди. Но та только усмехнулась.

— Погоди, балаболка, дай мне сказать. Если что-нибудь человеческое в тебе осталось, признайся-ка, как перед смертью: правда, мол, насплетничала я на Сун Ок. Ведь не одна я — многие твою болтовню слышали! Теперь отпираться! Нет, милая, легко не отделаешься!.. Да что ты мне все подмаргиваешь?

— Ну, совсем баба с ума спятила! Что же мне — и моргнуть нельзя?.. Это мое дело: хочу — моргаю, хочу — нет! Моргать ты мне не запретишь! Мне не в чем отпираться, пустое городишь! Это тебе поменьше надо язык распускать!..

В Кэгутянь так все и клокотало от злости. Убедившись, что ее подмаргивания не действуют и вряд ли удастся привлечь на свою сторону жену Ким Чем Ди, она ринулась в наступление. Но жена Ким Чем Ди, всегда спокойная и ровная, рассердилась не на шутку.

— Это я — то пустое горожу?.. Да я все это из твоего же поганого хайла слышала! Совести в тебе нет! Ты, видать, на своем веку не одного человека живьем сожрала! Она еще отпирается! А ну-ка пойдем к матери Сун Гира: ты ведь при ней все свои сплетни выкладывала!..

Поднявшись с места, жена Ким Чем Ди схватила Кэгутянь за шиворот и потянула кофту с такой силой, что оборвала все тесемки[43] на ней и разодрала ее. Пачка «Долголетия» раскрошилась под ногами жены Ким Чем Ди, и табак рассыпался по всему кану.

— Ой, люди добрые, посмотрите, она избивает меня! Ты что ж, сволочь, думаешь, я тебя испугалась? Как бы не так! Я тебе покажу, старая лиса, как стравливать людей!.. Врешь ты все!

Кэгутянь совсем разошлась; она с визгом набросилась на жену Ким Чем Ди. Женщины вцепились друг другу в волосы.

— Ах, вот ты как! — завопила жена Ким Чем Ди. — За волосы хвататься? А ну, отпусти сейчас же!.. Ишь ты! Чесала, чесала языком, а теперь на других сваливать!

Женщины яростно тузили друг друга. Потом наступила передышка. Схватка утомила обеих; они стояли друг против друга, тяжело дыша, устало перебраниваясь. Жена Ким Чем Ди подобрала распустившиеся волосы. Вид у Кэгутянь был смешной и жалкий: кофта спереди разодрана, порвана местами и юбка. Истерзанная, растрепанная, она походила сейчас на сумасшедшую. Отдохнув немного, жена Ким Чем Ди возобновила атаку:

— Раз я все равно уж руки о тебя запачкала, доведу дело до конца. Я тебя проучу, стерва, отважу от пакостей!.. Ты что прячешься? Пойдешь со мной или нет? — Она схватила Кэгутянь за руку.

— Ты опять драться, старая кляча? — взвизгнула Кэгутянь. Взъерепенившись, она налетела на свою противницу, стала бить ее ногами, кусать и царапать. Схватка возобновилась с новой силой. Посмотреть на них со стороны — ни дать ни взять — петухи дерутся!

Ин Сук, Сун Ок и ее мать стояли в стороне и молча смотрели на драку. Сначала Сун Ок растерялась: она не ожидала такого оборота и не пыталась даже разнять дерущихся. Спохватившись, она решила положить конец разгоревшейся у нее в доме потасовке.

— Если у вас чешутся руки, ступайте на улицу и деритесь хоть на смерть! — Сун Ок невольно усмехнулась.

— Да я же и тащу ее на улицу! А она, стерва, стоит и ни с места. Ну, мы еще посмотрим, чья возьмет!.. Я ее заставлю выйти.

Жена Ким Чем Ди схватила Кэгутянь за волосы и поволокла к двери. Добравшись до выхода, она уперлась ногами в порог и с такой силой рванула Кэгутянь за волосы, что та вылетела из комнаты во двор и распласталась на земле.

— Караул! Спасите! Убивают!.. Старика моего… старика сюда позовите!..

Кэгутянь в бессильной ярости колотила кулаком по земле, вопила во весь голос, перемежая истошный крик с судорожными всхлипываниями.

— Ах ты, гадина! — не унималась жена Ким Чем Ди. — Да не то что твой старик, пусть хоть твой прадедушка воскреснет да прибежит сюда, все равно ты от меня так просто не отделаешься! Что ты в чужом доме шум поднимаешь? А ну, вставай, пошли, куда я говорю!.. — Она схватила ее за руку и поволокла за собой, словно падаль. У Кэгутянь уже не было сил сопротивляться.

Кэгутянь была хилая, слабая. Да и откуда взяться у нее силам, если всю свою жизнь она прожила праздно, не ударив палец о палец. А жена Ким Чем Ди — женщина здоровая, крепкая. С самого детства знала она крестьянский труд, а выйдя замуж, выполняла самые тяжелые полевые работы. Она лет на десять старше Кэгутянь, но и четверо таких, как Кэгутянь, не могли бы одолеть ее.

К месту драки начали собираться любопытные. К счастью, среди случайных соглядатаев не было видно пока ни знакомых, ни соседей. Сун Ок велела Ин Сук закрыть ворота на запор, а сама стала подметать пол; вместе с пылью она вымела и крошки табаку, рассыпавшегося по кану.

Собираясь к Сун Ок, Кэгутянь не ожидала, что дело примет такой плачевный оборот. Она считала Сун Ок женщиной слабохарактерной. Спокойной, нерешительной казалась ей и жена Ким Чем Ди. И вот какую беду накликала она на свою голову!

А все настойчивость Сона… Упрямый и сластолюбивый, Сон, обуреваемый желанием завладеть Сун Ок, умолял Кэгутянь устроить хоть одну встречу — и тогда уж он ничем не поступится, щедро оплатит ее хлопоты… У Кэгутянь загорелись глаза от посулов Сона; она решила во чтобы то ни стало уговорить Сун Ок. И начала плести свою хитрую сеть… А что из этого вышло? Птичка в сети так и не попалась, а сама Кэгутянь опозорилась на весь город, все ее планы лопнули, как мыльный пузырь.

Будь это до освобождения Кореи, жена Ким Чем Ди не решилась бы поднять на Кэгутянь руку! Правда, она и прежде не церемонилась со сводней, но муж Кэгутянь был торговцем, коммерсантом, а это что-нибудь да значило!.. А теперь этих «коммерсантов» и за людей не считают. Прошло их время!

* * *

Сун Ок разбирал смех, когда она глядела со стороны на дерущихся женщин. Но оставшись одна, она задумалась и поняла, что ославленной-то после всей этой истории останется только она, Сун Ок… Хорошо, конечно (и Сун Ок было весело при этой мысли), что соседка надавала Кэгутянь крепких тумаков и хоть немного вразумила эту обнаглевшую старую ворону. Но на чью голову падет теперь позор? На голову Сун Ок… Ведь причиной-то этой драки была она…

А больше всего мучила Сун Ок весть о женитьбе Куак Ба Ви… Она поверила, что так оно все и случилось: Куак Ба Ви, наслушавшись сплетен, нашел другую и женился… Сун Ок чувствовала себя несчастной: все осмеяли ее, все обманули…

Что скрывать — давно уже свило себе в ее сердце прочное гнездо чувство любви. С каждой новой встречей с Куак Ба Ви чувство это разрасталось, пускало крепкие корни, рождало тоску и жажду встречи.

Оно завладело всем существом Сун Ок.

Только в последние дни Сун Ок поняла это. Мысль, что Куак Ба Ви услышал эти грязные сплетни и женился на другой, терзала ее. Сун Ок ощущала в своем сердце острую, исступленную боль, и горький ком стоял у нее в горле день и ночь. Душу не вывернешь наизнанку… Разве могут понять другие, что делается у тебя в душе? А раскройся пред людьми, расскажи им обо всем — навлечешь на себя еще больший позор. Кто ей теперь поверит? Слепой, упав в воду, ругает ручей… Сун Ок не уподобится этому слепому. Нет, она сама во всем виновата. Что было, то было: Сун Ок прожила свою жизнь содержанкой. Если б она не была содержанкой, разве посмел бы кто-нибудь распускать о ней грязные слухи? Всеми покинутая, осмеянная, Сун Ок изведала всю горечь унижения затравленного человека. Она поняла, что содержанка — самое низшее существо в человеческом обществе. Содержанка — это не человек, а вещь. Жила с одним мужчиной, он бросал ее — переходила к другому, а потом — к третьему. И люди не видели разницы между содержанкой и гейшей — женщиной, которая служила средством развлечения для подгулявших мужчин. Содержанка в представлении «порядочных» людей была женщиной грязной, продажной, и они позволяли себе унижать, оскорблять, осмеивать ее.

Содержанка — это не то, что вдова. Вдова, потеряв мужа, может, если ей вздумается, вторично выйти замуж. А содержанка живет подачками чужого мужа; и если этот муж умирал, она не имела права надеть по нему траур, быть верной ему и после смерти, выбрать себе нового мужа. У нее был один путь: вновь идти на содержание к чужому мужу.

Всю жизнь неотступной, неотвязной тенью следует за содержанкой ее позорное прошлое… Если на тебе лежит клеймо содержанки, его нельзя ни выжечь, ни смыть.

Сун Ок понравился Куак Ба Ви, но она и виду не подала, что он ей нравится. Стало быть, для сплетен об их близости не было никаких оснований. Но о Сун Ок знали, что она была когда-то содержанкой, значит, ей каждое лыко в строку. За это и уцепилась Кэгутянь.

Если Сун Ок найдет себе человека по душе, если она выйдет за него замуж, все равно когда-нибудь всплывет на поверхность ее проклятое прошлое! Муж будет укорять ее, что она была содержанкой. Ее может упрекнуть и Куак Ба Ви. Как избавиться от этого позорного пятна? Оно исчезнет только вместе с ней…

Как смотреть людям в лицо, если они так плохо о ней думают?.. Сун Ок окинула мысленным взором всю свою прошлую жизнь, и горячий стыд обжег ее щеки! На что ей надеяться? Как жить? Нужно покончить со всем этим, умереть, уйти, навсегда уйти от мирской суеты!

И Сун Ок твердо решила покончить с собой. Ей своей жизни не жалко… Но как будут жить без нее старая мать и маленькая Ин Сук? Ради матери Сун Ок была готова на все. Она жила для матери, трудилась для нее…

Но разве из-за одной матери тягостно ей решиться на свой последний шаг? Корея, ее любимая родина, свободна; крестьяне получили землю, народ торжествует… Как трудно умереть, не разделив всеобщей радости! Труженики Кореи плечом к плечу идут вперед, к светлому будущему, строят новую, счастливую жизнь… Только ей нет места на земле, она должна умереть… При мысли об этом невыразимая боль сжимала ее сердце.

И все это только из-за того, что на ней навечно отпечаталось позорное клеймо: «содержанка», «бывшая содержанка», «бывшая содержанка помещика, реакционера, прислужника японцев».

Когда Сун Ок вспоминала об этом, кровь приливала к лицу, ее сжигало чувство стыда и унижения.

Но не ошибается ли она, думая спастись, умертвив себя?.. Достаточно ли одной только смерти, чтоб искупить вину, оправдать себя и хоть после смерти быть равной с людьми?

Привыкшая ложиться спозаранку, мать Сун Ок после ужина выкурила трубку и, прикорнув на кане, уснула. Ин Сук ушла к себе в комнату и тоже, наверно, спит. Они работали на огороде с утра и сильно утомились. В обычный день легла бы спать и Сун Ок…

Она неслышно подошла к постели матери, склонилась над ней и прошептала, глотая слезы: «Мама, прости меня, прости свою непутевую дочь… У меня нет другого выхода, мне осталось только умереть. Вот я и решила, мама, раньше тебя уйти из этого мира… Прости!»

Сун Ок простилась с матерью и, ничего не видя перед собой, поспешно вышла из дому, боясь, что еще минута — и она не сможет уйти, что ее удержит от этого шага чья-то сильная рука.

Серебряный серп ущербного месяца блестел на небе. В ночной тишине слышался только звенящий говор речки Апнэ. Налетал порывами прохладный ветер, освежая пылающее лицо Сун Ок.

Ничего не видя, не ощущая, не слыша, она продолжала свой путь.

Большой пруд, расположенный у крутого, скалистого горного склона, и днем отливал темно-синим цветом: сразу видно было, что он глубок.

Вот и хорошо. Ей нужна глубокая вода. Не случайно ноги привели ее сюда!

Проходя мимо одинокой ивы, стоящей на берегу пруда, Сун Ок вдруг остановилась, и страх исказил ее лицо. Ей вспомнился Ко Се Бан, повесившийся на этой иве. Перед глазами Сун Ок встало страшное лицо мертвеца: вывалившийся язык, выпученные глаза… Она подняла голову и увидела ту самую ветвь, на которой висел Ко Се Бан. Это была страшная, ужасная смерть! Он покончил с собой из-за клочка земли, из-за горстки риса!

Сколько людей, не изведав жизни, не успев расцвести, погибли преждевременно, доведенные до отчаяния кровожадными помещиками.

Вот и Сун Ок должна умереть из-за этой земли. Если бы у ее отца был клочок земли, разве стала бы она содержанкой?

Сейчас ей ничего уж не было страшно, ее глаза горели лихорадочным огнем.

Земля! Ты родила меня, ты опозорила меня, насмеялась надо мной! Теперь ты принимаешь меня обратно в свое лоно.

Сун Ок двинулась вперед. Походка у нее была твердой и решительной. Добравшись до вершины горы, она начала спускаться, пробираясь между черными утесами, к пруду. Месяц излучал тихий, спокойный свет. Он отражался в темной зеркальной глади пруда; от него шли по воде серебряные блики; и, казалось, он оброс серебряной бородой и приветливо улыбается Сун Ок, приглашая ее в свое холодное царство…

Сун Ок на миг оторвала взгляд от этой магической улыбки и подняла глаза к небосводу. В его лазоревой глубине мерцало бесчисленное множество звезд. И они тоже словно манили, звали Сун Ок к себе: «Скорей, скорей, мы рады принять тебя!»

На востоке, заслоняя небо, высилась величественная гора Чомбансан.

Все в этой ночной, полной красоты и величия картине словно указывало ей, оскорбленной и униженной, на этот пруд, пруд отчаяния и кошмаров…

Сун Ок дико вскрикнула и, закрыв лицо руками, бросилась в воду.

С шумным всплеском разбежались во все стороны круги, разбивая зеркальную гладь воды, и у прибрежных утесов запенились волны.

2

В этот день Кан Гюн вместе с землемером отправился в Бэлмаыр. Он решил вымерить площадь поднимаемой целины и обсудить с членами исполнительной комиссии, возглавляемой Куак Ба Ви, ряд мер, которые нужно было провести, прежде чем вплотную приступить к делу. Сен Дар Хо, Квон Чир Бок, Тю Тхэ Вон и еще несколько крестьян помоложе вызвались помочь землемеру. Они помогали ему устанавливать вехи и вытягивать измерительную ленту. Кан Гюн поднялся вместе с ними до самого верховья речушки. Речку преграждала плотина; она была сооружена кое-как и никуда не годилась. Но если ее укрепить, достроить, то можно будет подавать на поле столько воды, сколько душе угодно!

Нынешний оросительный канал обрывался у рисовых плантаций Ко Бен Сана и Тю Тхэ Вона — как раз там, откуда начинались крестьянские поля. Предполагалось продолжить его, прорыть новый канал — до того места, где кончалась деревня; тогда все прилегающие к нему участки можно было бы превратить в рисовые поля. По плану, канал проходил позади чиби Квон Чир Бока, через приусадебный участок Тю Тхэ Вона, мимо поля Куак Ба Ви и приусадебных участков Пак Чем Ди и Сун И.

И как это прежде никто не додумался до такого простого дела!

Когда подходило время очистки узловых каналов, между крестьянами возникали споры только о том, кто должен работать больше, кто меньше.

И они порешили, что те, у кого больше рисовых полей, должны и работать больше. Но хозяева головных узлов, чьи поля примыкали к каналу, старались свалить всю работу на тех, чья земля находилась дальше от воды.

Они считали узловые каналы своей собственностью и распоряжались ими, как хотели. Тем, кто не принимал участия в очистке головных узлов и не становился, таким образом, пайщиком, воды не давали вовсе. Это лишало возможности приобретать здесь рисовые плантации пришлым людям. Их не принимали в число пайщиков, не допускали на их поля воду. Несколько лет назад один сеулец, не зная, как трудно здесь с водой, купил у Тю Тхэ Ро крупный земельный участок. Но ему так и не удалось вступить в пайщики, и, оставшись без воды, он вынужден был перепродать участок и ни с чем вернуться обратно.

Как уже рассказывалось, Ко Бен Сан, действуя через своих родственников, намеревался помешать поднятию целины. С этой целью он и зашел к Ко Сен До, но его интрига с позором провалилась: этот проклятый До Чи по всей деревне трубил теперь о темных происках Ко Бен Сана.

Не поддержали его и другие хозяева головных узлов. И помещик решил на время отказаться от своих планов, притаиться.

Многие бэлмаырцы, в течение долгих лет притерпевшиеся к произволу помещиков, неограниченно властвовавших над ними, и сейчас побаивались Ко Бен Сана, сторонились его. Кан Гюн знал об этом и однажды сказал крестьянам:

— Поймите, что река теперь не может быть собственностью отдельных лиц. Вся земля национализирована, а значит, и вода — общее достояние. Никто из хозяев головных узлов не сможет помешать нам рыть новый канал. Не выйдет! В интересах крестьян и всего народного хозяйства нашей страны — как можно больше увеличивать посевные площади, создавать изобилие продуктов! И тот, кто пытается тормозить строительство новых каналов, поднятие новых плодородных земель, сам того не сознавая или же с умыслом вредит общему делу!..

Тю Тхэ Вон согласился с Кан Гюном.

— Истинная правда! Новый канал никому не будет в убыток. Правда, новый канал займет угол поля моего брата, но это не имеет значения. Канал и у меня займет часть земли, но зато я смогу засеять рисом всю нижнюю половину поля! Так что мы ничуть не пострадаем от этого!

— Разумная речь! — сказал Кан Гюн. — Что значат такие мелочи по сравнению с тем, что может дать нам канал. Эта стройка государственного значения! Так мы и должны ее рассматривать.

— Верно! Коль в деревне дела пойдут на лад, так и государству будет польза! А ежели каждый будет стараться урвать себе кусок побольше, мы никогда с места не сдвинемся!..

— Живем, как в темном лесу… Оттого и одолевает нас жадность, — усмехнулся Пак Чем Ди. Квон Чир Бок утвердительно закивал головой:

— Темные мы… Возьмите нашу деревню… В ней сто шестьдесят хозяйств! А много ли крестьян в начальной школе училось? Раз, два и обчелся!..

— Настали иные времена, товарищи! — торжественно заговорил Кан Гюн. — Теперь для всех открыт широкий путь к зажиточной, культурной, счастливой жизни! Вот и у вас, кажется, организована школа для взрослых…

— Есть, есть. И у нас теперь темноте приходит конец!

— По всей стране закладываются основы великих демократических преобразований! Мы засеваем добрым семенем духовную ниву, смело поднимаем новые земли…

— Что правильно, то правильно! Мы теперь куда сильнее стали. Самое трудное для нас соорудить плотину. Но и с ней мы справимся, ежели за это возьмутся такие силачи, как Куак-сан[44], — попытался сострить Тю Тхэ Вон по адресу бывшего батрака.

— Я знаю, товарищ Куак — человек большой силы! Только зря вы, товарищ, употребляете это японское «сан». Разве в корейском языке не найдется подходящего слова?

Тю Тхэ Вон покраснел до корней волос.

— Как же нам говорить? Мы привыкли при японцах к этому «сану»… Каким же другим словом заменить его?

— Человека постарше можно называть «сонсэн», сверстника — «хён», а младшего — «гун»[45]. Да что вы, друзья, родной язык забыли?

— Верно, «сан» — это чужое слово!

— Вот я и говорю… Куак-сан… виноват, Куак-хён — ой-ой-ей, какой силач! Он, как соломинку, может поднять каменный утес! Недаром у него и имя такое — Ба Ви[46].

— Что вы пустое болтаете! — застенчиво отмахнулся Куак Ба Ви. — Какой я силач?!

— А что — не так разве? Никто и не знает, сколько в нем силы таится. Разве при японцах он мог ее показать?

— Тогда ему силу скрывать приходилось! Прознали бы про нее японцы — загнали бы на смерть… А сейчас незачем скрывать Куак Ба Ви свою силу.

— Святые слова! — согласился Кан Гюн. — Сейчас каждый из нас должен все свои силы, все свои способности отдать на благо родины, народа!

— А ну-ка, Куак Ба Ви, — не унимался Тю Тхэ Вон, хватая Куак Ба Ви за руку, — покажи Кан Гюну свою силушку! Тогда о тебе вся волость заговорит!

— Да что ты прилип: сила, сила… Мало ли у кого что есть! — Куак Ба Ви рассерженно вырвал свою руку.

— Действительно, что вы к нему пристали? — поддержал Куак Ба Ви Пак Чем Ди. — Вот начнем работу, тогда его хоть отговаривай, он все равно покажет, на что способен… Вовсю развернется!.. Сами знаете: ежели есть что у человека за душой, он до поры до времени и виду не подаст; будет себе помалкивать да отнекиваться.

— Это ты верно говоришь! А те, у кого ничегошеньки нет, бахвалятся, нос дерут. Возьмите хоть меня, дурака…

Все рассмеялись.

— Ну, ладно, пора кончать, товарищи! — сказал Кан Гюн. — Немало тут было хорошего сказано! Я бы еще с вами с удовольствием поговорил, да тороплюсь в другое место.

Распростившись с крестьянами, Кан Гюн тронулся в путь. Вместе с Сен Дар Хо он зашел на хутор Твигор и, закончив там свои дела, направился в волость. Время было позднее; бэлмаырцы уговаривали Кан Гюна переночевать у них в деревне, но он отказался: завтра с утра он должен был побывать в других деревнях.

Кан Гюн торопливо шагал по горной дороге. Когда он добрался до перевала, стало совсем темно, только тонкий серпик луны излучал бледный, призрачный свет… Домой Кан Гюн все равно уже опаздывал; спешить теперь было некуда. Кан Гюн свернул самокрутку и, попыхивая ею, медленно спускался с перевала. Он думал о работе по поднятию целины, о Куак Ба Ви. И получалось так, что поднятие целины и Куак Ба Ви сливались в его сознании в одно неразрывное целое.

Задумавшись, Кан Гюн незаметно для себя подошел к мосту. Проходя через мост, он поднял голову, и его взгляд упал на Большой пруд. При слабом свете месяца ему показалось, что в воде кто-то плещется… Что это? Обман зрения или рыба гуляет! Но в следующее же мгновение он явственно различил на поверхности воды что-то белое… Он догадался, что это человек, и побежал к пруду; на воде распласталась женская юбка. Кан Гюн, не раздумывая, прыгнул в воду, ухватил край юбки и легко вытащил обессилевшую утопленницу.

Женщина была без сознания. К счастью, прошло, видимо, немного времени, как она бросилась в воду! Ведь еще минуту назад она барахталась в воде…

Опустив женщину на землю, Кан Гюн припал ухом к ее груди. Тело было еще теплым; тихо, устало билось сердце…

Кан Гюн успокоился немного. Только теперь он взглянул на женщину внимательней и оторопел: это была Тен Сун Ок, Сун Ок, которую он еще сегодня видел живою! Кан Гюн обнял женщину за плечи и, встряхивая, стал спрашивать ее:

— Сун Ок, вы ли это? Очнитесь, Сун Ок, придите в себя! Ну, Сун Ок!

Он просил все громче, словно голос его мог заставить Сун Ок очнуться. Ему показалось, что прошло страшно много времени, пока Сун Ок подала первые признаки жизни. Вот она слабо вздохнула. Кан Гюн снова осторожно потряс ее за плечи и обрадованно забормотал:

— Очнитесь, очнитесь, Сун Ок! Это я, Кан Гюн… Что с вами случилось?

Сун Ок с усилием приоткрыла глаза… Бессмысленный взгляд ее долго блуждал вокруг и, наконец, остановился на Кан Гюне. Она слабо вскрикнула, и глаза ее снова закрылись.

— Да очнитесь же, Сун Ок! Пойдемте домой… Давайте-ка, я подниму вас, Сун Ок!

Он взвалил неподвижное тело на спину и поспешил домой.

В первую минуту Кан Гюн решил было направиться к дому Сун Ок. Но тут же передумал: Сун Ок нуждалась в немедленной помощи врача, а отец Кан Гюна, Кан Са Гва, был знаком с тибетской медициной.

От пруда до дома Кан Гюна расстояние было немалое, но Кан Гюн быстро одолел его. Еще в средней школе он славился как хороший спортсмен.

Ничего не объясняя домашним, Кан Гюн на ходу прокричал встревоженным голосом, чтобы ему поскорее открыли дверь. Поднялся переполох. Все, кто был в доме высыпали во двор. И только теперь им стало ясно, что случилось большое несчастье. Родные Кан Гюна бережно взяли Сун Ок на руки и, уложив ее на кан, укрыли теплым одеялом.

В комнату вошел Кан Са Гва и проверил у Сун Ок пульс. Состояние ее не внушало опасений. Уходя к себе в комнату, Кан Са Гва предупредил домашних: как только больная придет в себя, нужно дать ей лекарство.

Лежа на теплом кане под ватным одеялом, Сун Ок постепенно согрелась; к ней медленно начало возвращаться сознание. Сначала у нее было такое ощущение, будто ее отяжелевшее тело падает куда-то в бездну, и чуть затеплившееся сознание вот-вот готово было погаснуть снова… Прошло немало времени, прежде чем она смогла вымолвить: «Воды!..» — и чуть приподняла веки. Она силилась понять, где находится, как попала сюда, и не могла.

Сидя вокруг Сун Ок, родные Кан Гюна с неослабевающим вниманием следили за каждым ее движением. Они страшно обрадовались, услышав ее голос, и закричали наперебой:

— Воды, воды! Скорее, воды!..

— Сейчас, сейчас! — Жена Кан Гюна проворно выскочила, принесла чашку воды и поднесла ее к губам Сун Ок.

Та с трудом сделала глоток и снова потеряла сознание.

Потом Кан Гюн принес лекарство и дал его Сун Ок.

Через несколько минут она почувствовала, что ей становится жарко и сбросила с себя одеяло. На этот раз Сун Ок уже окончательно пришла в себя. Открыв глаза, она удивленно оглянулась вокруг и прошептала:

— Боже мой, где я?..

— А зачем тебе знать, где ты? Лежи себе спокойно, да и все тут! — мягко проговорила мать Кан Гюна.

— Мне лучше стало… Извините, что столько хлопот наделала вам. — Сун Ок, с трудом преодолевая слабость, села на кане. — Сейчас я пойду домой…

Но старушка и слушать ничего не хотела.

— Да ты в своем уме? Куда ты пойдешь на ночь глядя? Ты еще в себя не пришла! Лежи, лежи; нельзя тебе подниматься.

— Меня, наверно, мама ищет, — сказала Сун Ок, укладывая распустившиеся волосы, — я пойду все-таки…

— Вот заладила: пойду, пойду! Никуда ты не пойдешь! Смотри — у тебя и одежда еще не высохла! Переночуй у нас, отдохни… Тебе обязательно надо отдохнуть!

— Как быть? — задумчиво произнес Кан Гюн. — Она сильно беспокоится за мать… Но может ли она идти? Обождите минутку, я у отца спрошу. — С этими словами Кан Гюн вышел из комнаты. Он направился в комнату отца и в дверях столкнулся с ним: заслышав громкий разговор, тот решил узнать, в чем дело.

— Отец, Сун Ок хочет домой. Сможет она идти?

— Так она, значит, уже пришла в себя? Отлично!

Войдя в комнату, Кан Са Гва еще раз пощупал пульс Сун Ок.

— Ну, если уж ты так рвешься домой, — иди, — сказал он. — А ты, Кан Гюн, проводи ее до самого дома.

— А ничего с ней не случится в дороге? — с сомнением поглядывая на мужа, спросила старуха.

— Ничего страшного, я думаю, не случится. Когда придешь домой, Сун Ок, полежи еще в теплой комнате.

Сун Ок поднялась с кана, и Кан Гюн, поддерживая за плечи, вывел ее на улицу; вся семья провожала их до ворот; вслед им летели советы и напутствия: чтобы Кан Гюн вел Сун Ок осторожно, чтобы они благополучно добрались до дома… Сердечное внимание, какое оказывали ей домашние Кан Гюна, их теплое, дружеское участие тронули Сун Ок.

— Спасибо вам всем… Заходите как-нибудь к нам, — коротко попрощалась она с семьей Кан Гюна.

Немного пройдя, Кан Гюн спросил:

— Может, вас под руку взять?

— Нет, нет, не надо… Я хорошо себя чувствую, — успокоила его Сун Ок, хотя она шла, пошатываясь от слабости, и ноги слушались плохо.

— Эх, плохи наши дела! Вы замерзли совсем. Так мы и до завтра не дойдем! Давайте-ка опять ко мне на спину!

Сун Ок не сопротивлялась, только лицо ее горело от стыда, от сознания своей беспомощности…

Кан Гюн бежал что есть силы. Он чувствовал, что сейчас легче нести Сун Ок, чем по дороге с Большого пруда: это был живой человек, а не бессильно обвисшее тело в мокрой одежде.

Подойдя к дому Сун Ок, Кан Гюн толкнул ногой ворота. Они оказались незапертыми. Кан Гюн вошел со своей ношей во двор.

В доме, видимо, не спали. На террасе горела керосиновая лампа. Из комнаты доносились тихие голоса.

До сна ли было сейчас матери Сун Ок? Пробудившись в полночь, она увидела, что дочери дома нет. Она разбудила Ин Сук и вместе с ней принялась искать дочь. Но не так-то легко глубокой ночью найти человека, исчезнувшего бог весть куда!

Увидев дочь на спине у Кан Гюна, старуха испуганно вскрикнула и в одних ватных чулках подбежала к ней.

— Боже мой, что с тобой случилось?!

Припав к дочери, она зарыдала; кулаками размазывая по щекам слезы, горестно заплакала и племянница.

Сун Ок с помощью Ин Сук с трудом поднялась на крыльцо и слабым голосом предложила Кан Гюну:

— Зайдите, пожалуйста, в комнату…

— Я пойду домой. А вам полежать надо, успокоиться. Берегите себя!

Кан Гюн повернулся, собираясь уйти, но Сун Ок задержала его:

— Прошу вас, зайдите… Только на одну минутку! Мне нужно кое-что сказать вам.

В голосе ее слышалась мольба, и Кан Гюн остался.

— Если так, зайдемте… Только вам нужно сначала переодеться. Вы переодевайтесь, а я покурю здесь…

Сун Ок быстро сменила одежду. Она вышла к Кан Гюну и, попросив Ин Сук оставить их, сказала ему:

— Я готова. Зайдите.

— Сейчас… Но вы ведь очень устали. Не лучше ли вам сначала отдохнуть?

— Спасибо, мне стало лучше.

Кан Гюн вошел в комнату и, в знак почтительности к старшей, вежливо обратился к матери Сун Ок:

— Вы, наверно, сильно перепугались?

— До сих пор опомниться не могу!

Действительно, глаза ее блуждали, руки тряслись.

— Что же вас так огорчило, Сун Ок? — ласково спросил Кан Гюн. — Вот уж никогда бы не подумал, что вы можете решиться на такое!..

Сун Ок тяжело вздохнула.

— Вы знаете, какие обо мне ходят слухи? Лучше умереть, чем жить с таким позорным клеймом.

Сун Ок говорила сквозь слезы; она с новой силой почувствовала всю горечь, всю унизительность своего положения.

— Стоит ли обращать внимание на пустую болтовню ничтожных людишек.

— Слишком уж несправедливо все это! Я не в силах была вынести… Они поносят меня, клевещут! А вы сами понимаете: женщине в моем положении оправдаться трудно… Вот я и решила… — голос Сун Ок задрожал; она с трудом удерживала рыдания.

— Понимаю, Сун Ок… Но разве можно так узко смотреть на вещи! Вся эта чепуха не стоит вашей жизни… Поговорите с этой сплетницей, и вы убедитесь, что она так же гнусна и подла, как гнусны и подлы сплетни, которые она распускала.

Кан Гюн глубоко переживал горе Сун Ок и от всей души старался утешить ее.

— Ох, как это несправедливо, обидно!.. — Сун Ок больше не сдерживала себя, слезы ручьями лились из ее глаз.

— Не нужно так отчаиваться, Сун Ок! Не обращайте внимания на тех, кого и за людей-то считать нельзя!..

— Я решила покинуть этот постылый мир… Но судьбе было угодно, чтобы вы в эту минуту очутились рядом и спасли мне жизнь. Видно, человек по своей воле и умереть не может… Но теперь я решила — да, твердо решила, — жить! И мне захотелось поклясться в этом тому, кто вернул меня к жизни…

— Вот и хорошо, Сун Ок! Поймите, что это преступление — решиться уйти из жизни, когда вся жизнь пошла по-новому, когда страна наша стала свободной и народ наш прилагает все свои усилия, чтобы построить светлое, счастливое будущее!..

Кан Гюн оживился; голос его звучал возбужденно, страстно.

— Еще одно хотела я сказать вам, — смущенно произнесла Сун Ок. — Я хочу, чтобы вы стали моим братом… Я недостойна быть вашей сестрой… Но если бы вы стали считать меня родной сестрой, как бы я была счастлива!

— Благодарю вас, Сун Ок, — серьезно сказал Кан Гюн. — Пусть пока и без кёри-наммэ[47] но мы будем уважать и любить друг друга, как брат и сестра. Считайте, что с этой минуты мы с вами из одной семьи…

Глубокий вздох вырвался из груди Сун Ок:

— Я так одинока!

В этом непроизвольном горестном вздохе сказалось все отчаяние человека, потерявшего последнюю надежду в жизни… Кан Гюн понял Сун Ок и поспешил успокоить ее:

— Если хотите, Сун Ок, то завтра же мы и устроим кёри-наммэ… У моего отца как раз день рождения; вот вы и приходите к нам завтра утром… И мы перед нашими родителями свяжем себя родственными узами. Хорошо? — С этими словами Кан Гюн встал со своего места.

— Ой, неужели все это правда? Значит, завтра мне можно прийти к вам? — обрадованно воскликнула она, но тут же горячий стыд обжег ее щеки. Как предстанет она перед родителями Кан Гюна?

И Сун Ок тихо промолвила:

— Стыдно, неудобно мне…

— Ничего в этом неудобного нет. Вы устали, Сун Ок… Ложитесь-ка поскорей да отдохните хорошенько.

— Спасибо. Я сейчас лягу…

Мать Сун Ок встала, чтобы проводить Кан Гюна, но он остановил ее.

— Сидите, сидите, я сам дорогу найду!

— Не знаю уж, как и благодарить вас за дочку… — взволнованно произнесла мать Сун Ок. Только теперь она поняла, что дочь ее собиралась утопиться и Кан Гюн спас ей жизнь.

— Что вы, какая тут может быть благодарность!

Вскоре Кан Гюн был уже у себя дома.

Глава шестая

О парне, выжигавшем древесный уголь

1

Поджидая сына, Кан Са Гва вел со своей женой неторопливую беседу.

Сноха сидела возле распахнутой настежь двери и в почтительном молчании слушала разговор старших.

Ее семилетний первенец лежал, прикрытый одеяльцем, рядом с бабушкой и спал крепким сном.

Кан Са Гва давно уже перешагнул за шестой десяток, но для своего возраста он был крепким, бодрым и красивым. Старик отличался крупным телосложением, носил длинные пушистые усы и бороду, как у легендарного Хо Ми Су, славившегося необычайной красотой. Когда Кан Са Гва садился, подогнув одну ногу под себя, а другую положив на колено первой, и начинал громко читать книгу, его можно было принять за представителя аристократии.

Да так оно, собственно, и было. В молодости он стремился сделать себе карьеру; ходил на кваго[48]. Но вскоре разочаровался в той жизни, какую вел, и решил жить иначе.

В тот год, когда Япония аннексировала корейское государство, Кан Са Гва оставил город и перебрался в родную деревеньку, поближе к могилам предков. Он занялся земледелием, открыл у себя в доме школу и все свое свободное время отдавал обучению деревенской детворы. Но школа эта продержалась недолго: японцы запретили обучать корейских детей на родном языке. Тогда Кан Са Гва, наняв батрака, полностью посвятил себя земледелию, но и из этого ничего путного не вышло: продуктов всегда не хватало, семья бедствовала, попытки поставить хозяйство на ноги терпели полную неудачу.

Лет десять назад Кан Са Гва вынужден был переселиться в края, где жил сейчас. Он открыл на новом месте аптеку; она кое-как и кормила семью.

Кан Са Гва превосходно знал иероглифическую письменность и обладал каллиграфическим почерком. Особенно красиво писал он иероглифические стихи[49].

Это был человек старой закалки. Но он сумел разбить скорлупу консерватизма, шагал в ногу со временем, горячо поддерживал все новое, передовое.

В былые времена в глухих краях, вроде того, в котором проживал Кан Са Гва, немало находилось людей, закосневших в убеждении, что можно прожить и не учась. Кан Са Гва пошел против течения и дал возможность единственному своему сыну окончить среднюю школу в Сеуле.

К японцам старик питал неистребимую ненависть. Бывало, выпьет с приятелями рюмку-другую сури и начнет бить себя в грудь и сетовать на то, что эти безмозглые корейские баре погубили страну, отдав ее на съедение иноземным захватчикам.

Он и в глушь забился потому, что в деревне было меньше японцев и дышалось свободнее.

Когда в августе прошлого года его сын Кан Гюн, возглавлявший отряд самоуправления, захватил полицейское отделение и заставил японцев сдаться, старый Кан Са Гва, на глазах у которого все это произошло, испытал несказанную радость.

— Так им и надо, мерзавцам! Ага! Что я вам говорил? Как ни злобствовали, как ни бесчинствовали японцы, не удалось им покорить наш народ! Что посеешь — то и пожнешь. Если уж быть королем тому, у кого больше силы, давно бы королями у нас были волы!.. Ну, вот я и дожил до счастливых дней; теперь можно и умереть спокойно… Как мечтал я увидеть — пока жив — их позорный конец! И вот исполнилось мое желание…

С этими словами, возбужденно размахивая руками, он обошел тогда всю улицу.

Корея была освобождена, но тридцать восьмая параллель разрезала живое тело страны. Старика волновали эти события. Он говорил, что для корейского народа наступила пора испытаний. Пройдя через эти испытания, народ разовьет в себе национальное самосознание и станет самостоятельным и независимым. Решающую роль сыграют демократические преобразования, свершаемые в Северной Корее. Таким образом, как выражался Кан Са Гва, проявится для корейского народа «закономерность круговорота вселенной». В горниле этих испытаний родятся подлинные патриоты страны. В соответствии со своими не лишенными оригинальности взглядами Кан Са Гва все происходящие в стране крупные политические события: проведение в жизнь решений Московского совещания трех министров, создание центрального органа власти во главе с Ким Ир Сеном, закон о земельной реформе — рассматривал как явления неизбежные и естественные.

Кан Са Гва и сейчас начал было излагать жене свои умозаключения, но старуха плохо слушала мужа: ее тревожило другое. Она, наконец, не выдержала и прервала философствование Кан Са Гва неожиданным вопросом:

— Послушай, что же это такое с ней случилось?.. Как это можно — бросить на произвол судьбы бедную мать и решить распрощаться с белым светом?

— Это ты о Сун Ок?.. Стало быть, была какая-то причина. Женщины — народ упрямый, логики у них не спрашивай. От них можно ждать и не таких глупостей.

— Ладно, пусть будет по-твоему. — Старуха улыбнулась, обнажив беззубые десны. — Но разве просто так, ни с того ни с сего, кончают с собой? Нет, тут что-то было…

— Эх-хе-хе, бывает ведь и так, что женщины лишают себя жизни, поссорившись из-за пустяков со своими мужьями.

— Об этих не стоит и говорить! Это — нищие духом. Но ведь Сун Ок не такая… Хоть и была она содержанкой…

— То-то и оно! Недаром говорится, что красивых судьба не балует… Вот и Сун Ок тоже не повезло: не нашлось для нее хорошего мужа!.. Но унижения и муки, перенесенные Сун Ок в молодости, не пропадут зря: ее ждет лучший удел… Ей ведь и сейчас не поздно выйти замуж. Уверен, что вторая половина ее жизни будет счастливее первой!..

Кан Са Гва не занимался гаданием, но иногда в шутку любил предсказывать людям их судьбу.

— Ну и ерунду же ты городишь, старик!.. — всплеснула руками жена Кан Са Гва. — Да как она может выйти замуж за другого! Сун Ок — женщина порядочная, добродетельная; ей следует до конца дней своих блюсти верность первому мужу.

— Какой же он ей муж? Ради кого должна она всю жизнь оставаться одинокой? Она же не женой была, а содержанкой… В древние времена такое, говорят, было: когда министр Хван, издавший закон о запрещении вторичного замужества, возвращался из дворцовых апартаментов домой, каждый его след был наполнен кровью… Вот что об этом думали в древности… Так как же мы, современные люди, должны на это смотреть? Я тебе больше скажу: если уж считать преступлением вторичное замужество, тогда мужчина, берущий себе, помимо жены, содержанку, — вдвойне преступник!

— Так-то оно так… Да разве мужчину можно сравнивать с женщиной!

— А почему бы и нет?

— Грех говорить такие вещи, старик! Да еще при молодых, — она оглянулась на сноху. Старуха так ничего и не поняла из того, что говорил ей Кан Са Гва. Она только усмехалась, слушая его рассуждения: умничает, мол, старик…

— Время идет вперед, — сказал Кан Са Гва, — а мы на старом месте топчемся. Видать, отжили мы свое, старуха.

— Нет, нет, что там ни говори, я никак не могу с тобой согласиться!

— Да разве ты не знаешь, что во многих странах женщины равноправны?

Так за спорами, разговорами коротали старики часы ожидания. Беседу их прервало появление Кан Гюна.

2

На следующее утро к Кан Са Гва пришла Сун Ок со своей матерью. Она принесла с собой свинины и бутылку яктю[50].

Старики знали уже от Кан Гюна, почему Сун Ок решила покончить с собой; рассказал он им и о том, что Сун Ок пожелала стать его сестрой. Поэтому с утра все в доме были на ногах и с нетерпением поджидали прихода Сун Ок.

Когда она, наконец, явилась, ее встретили дружески, с радостью.

Сун Ок, в соблюдение правил старинной традиционной церемонии, в первую очередь поклонилась земным поклоном родителям Кан Гюна, как бы показывая себя испытующему взору стариков: достойна ли она стать их дочерью. Потом Сун Ок обменялась церемонными земными поклонами с Кан Гюном и его женой. И, наконец, Кан Гюн и его жена отвесили глубокий, торжественный поклон матери Сун Ок.

На этом церемония была закончена. Все начали рассаживаться за столами, накрытыми к завтраку.

Сун Ок, жену Кан Гюна и детей усадили в соседней комнате, оставив открытой дверь в комнату, где разместились остальные.

Кан Са Гва, выпив рюмку водки, заметно повеселел.

— Выпьем же, дорогие друзья! Сегодня день моего рождения. И еще одно радостное событие случилось сегодня, так что у нас двойной праздник. По этому случаю — выпьемте, сестра моя (Кан Са Гва повернулся к матери Сун Ок) и жена моя (он взглянул на жену), еще по рюмочке горькой!..

Он разлил водку по рюмкам.

Жена Кан Са Гва так вся и сияла от радости.

— Не знаю, как вы, сестрица, — смеясь, обратилась она к матери Сун Ок, — а я совсем не умею пить водку!

— А я, думаете, умею? Тоже не умею!..

Завтрак прошел в веселых, дружеских разговорах.

После завтрака Кан Са Гва (лицо у него стало красным от выпитого вина) закурил трубку и проговорил, обращаясь к Сун Ок:

— Теперь ты, Сун Ок, вошла в нашу семью. А раз так, то мы можем говорить обо всем открыто, без утайки, как близкие с близкими. Мы со старухой вчера долго толковали о тебе… Ты человек чистой души, Сун Ок; как же могла ты так легко отказаться от жизни? Нет, неправа ты, дочка… Ну, ушла бы ты из этого мира — думаешь, люди переменили бы о тебе мнение?.. Смерть-то не сделала бы тебя лучше. Жизнь совершенствует человека! Раз уж он появился на свет, он должен стать полезным. А если уж придется умереть, то умирать надо во имя высокой цели, а не из-за каких-то ничтожных мелочей. Как это теперь говорят… Не стоит приносить себя в жертву старым, феодальным предрассудкам… Так ведь, сынок?

— Правильно, отец! — почтительно согласился Кан Гюн.

— Подумайте, мужчине прощается, если он имеет несколько содержанок, а когда молодая женщина, у которой в жизни нет лучшего пути, вторично выходит замуж, она, видите ли, совершает тяжкое преступление!.. Я говорю не о тебе, Сун Ок, а так, вообще… Все это исходит из старой, гнилой феодальной морали, которая женщину низводила до положения рабыни, а мужчину ставила над ней господином. Но ведь сейчас наступила иная жизнь! У нас вот провели земельную реформу: нет теперь ни помещиков, ни арендаторов… И нельзя нам оставаться в плену старых предрассудков! Ты, Сун Ок, стыдясь своего прошлого, решила броситься в пруд. В таком случае Юн Сан Ер должен был бы уже трижды покончить с собой! Вот как!

Сун Ок слушала Кан Са Гва молча, низко опустив голову. Старик прикурил потухшую трубку от хваро[51] и, затянувшись, продолжал:

— Ох, и сильна же еще над нами власть старых обычаев! Я вот сколько раз говорил сыну: не стесняйся, кури в моем присутствии! Так нет же, не осмеливается курить при отце! Новый он человек, а держится за бессмысленный обычай, за привычку. Раньше ведь как было? В старину курили бамбуковую трубку. У какого-нибудь важного барина трубка была такой роскошной и длинной, что с ним обычно ходил слуга, который нес кисет и трубку. Да и дома трубку ему зажигал и подносил слуга или приказчик. Эту вот громадину, действительно, младшему неудобно было курить при старших… Почему водку можно пить вместе со старшими, а табак курить нельзя? Ведь сын уже взрослый человек. Но бывает, сидишь с ним, беседуешь о чем-нибудь, и вдруг он встает и уходит. Оказывается: покурить захотелось!.. Из-за этого проклятого табаку ему приходится и работу бросать, и разговор прерывать — даром терять время. Что особенного, если ты при мне закуришь? Попробуй уговори его, упрямца!

Старик сокрушенно покачал головой и вздохнул. Все весело расхохотались. Жена Кан Са Гва взглянула на мужа.

— Вот беспокойный старик! Ну, стоит ли расстраиваться из-за такой мелочи?

— Хе-хе… Мелочей нет, женушка. Из самого малого дела может вырасти большое!

— Если вы так настаиваете, отец, — сказал Кан Гюн, — вашей воле я перечить не буду. С этого дня я буду курить при вас.

— Давно бы так! Сейчас же и закури! Я тебе приказываю!

Кан Гюн, вынужденный уступить упрямому старику, достал из кармана портсигар. К слову сказать, его уже давно мучило желание покурить и он только ждал удобной минуты, чтобы выскочить во двор.

Пересев на другое место, Кан Гюн закурил и повернулся спиной к отцу. Увидев это, жена Кан Гюна прикрыла лицо рукой и беззвучно рассмеялась. Посмеивались потихоньку и дети, тайком показывая на отца пальцами.

Кан Са Гва улыбнулся и спросил:

— Не хотите ли послушать одну старую-старую сказку?

— Что это ты вдруг надумал: сказками забавляться! — воскликнула жена Кан Са Гва.

— День сегодня необычный, радостный… Вот и вспомнилась сказка. — Он взглянул на Сун Ок. — Тебе тоже не вредно послушать.

— Расскажите, мы с удовольствием послушаем, — робко произнесла Сун Ок.

— У одного богача было три дочери… Да что это с табаком? Все гаснет и гаснет. — Старик прикурил от хваро.

— Да не тяни! — торопила его жена.

— Ну вот. Две старшие дочери вышли замуж, а младшая осталась со стариком.

Как только Кан Са Гва приступил к рассказу, из соседней комнаты выбежал внук и взобрался к нему на колени.

— Однажды позвал богач к себе дочерей и говорит им: хочу я задать вам один вопрос. Отвечайте на него честно и прямо.

Жена Кан Са Гва, которая сидела, подперев подбородок кулаком, усомнилась:

— Как же это замужние-то дочери в доме очутились? Может быть, по какому особому случаю отец созвал их к себе?

— Видимо, так… Вот отец спрашивает старшую дочь: «От кого зависит счастье твоей жизни?»

— Какой странный вопрос — без начала и без конца! Как же на него можно ответить? — Жене Кан Са Гва не терпелось узнать, куда гнет старик, и она торопила его.

— А ты послушай дальше… Старшая дочь задумалась над необычным вопросом отца… А потом ответила: «Счастье моей жизни зависит от государя». Услышав этот ответ, отец одобрительно кивнул головой и сказал: «Ты права».

— Вон оно как! Интересно…

Отец обратился с таким же вопросом к средней дочери… После минутного раздумья средняя дочь ответила, что своим счастьем она обязана родителям. Ее ответ очень понравился отцу; он хлопнул себя по колену и воскликнул: «Правду сказала, дочка — твой ответ еще вернее».

— Теперь, значит, осталась только младшая дочка! Ой, что-то она скажет?..

Жена Кан Са Гва слушала, как завороженная; она так и впилась глазами в своего мужа, словно желая поскорее вытянуть из него продолжение рассказа…

— Дошла очередь и до младшей дочки… На вопрос отца она, не задумываясь, ответила: «Счастье моей жизни зависит от меня самой».

— Ха-ха-ха!.. Вот ответы!.. Попробуй, придерись к ним!

Думая, что рассказ закончен, жена Кан Са Гва засмеялась дребезжащим старушечьим смешком.

— Да погоди ты, старуха! Все это присказка, а сказка только начинается!.. — Кан Са Гва сердито запыхтел своей трубкой.

— Разве еще не конец?

— Послушай — узнаешь… Ну так вот, — продолжал Кан Са Гва. — Выслушав ответ младшей дочери, отец сердито зачмокал губами и сделался туча-тучей. Он-то думал, что она ответит так же благоразумно, как и старшие дочери, а она вон что брякнула, дурочка: счастье, мол, от нее самой зависит!

Кан Са Гва засмеялся, а жена, вопросительно взглянув на мужа, недоумевала:

— А какие же еще могут быть ответы, кроме этих трех?

Сун Ок и ее мать тоже, видимо, захватил рассказ Кан Са Гва: они смотрели на старика, не отрывая глаз.

— А вот видишь, он все-таки рассердился… Богач отпустил всех дочерей, и они разошлись по своим комнатам. После этого он позвал к себе своего приказчика и говорит ему: «Возьми слуг и немедленно отправляйся в горы провинции Канвон, найди там самого что ни на есть безобразного, самого грязного угольщика! Даю тебе сроку пять дней». Кто посмел бы ослушаться такого грозного барина?.. Приказчик и слуги отправились в лесные дебри Канвонских гор.

— Вот несчастье-то! — всплеснула руками жена Кан Са Гва. — Что ж теперь с ней, бедной, будет? — Старуха не на шутку перепугалась за младшую дочь.

— … Прошло пять дней. Приказчик возвратился и приволок с собой такого урода, какого и свет не видал: парень весь зарос волосами и был черен, как одон[52].

Сун Ок начала догадываться, что старик неспроста рассказывает свою сказку. Он вкладывал в нее, видимо, какой-то тайный смысл. Сун Ок стала еще внимательнее слушать Кан Са Гва.

— … В доме богача поднялся переполох. Все от мала до велика с тревогой ждали: что же задумал богач. Подозвав к себе парня, он оглядел его с ног до головы и сказал: «Ничего, сойдет».

— Ой, что же с ней будет?! — вырвалось у старухи.

— … Богач позвал свою жену и говорит ей: «Хочу я нашу младшую дочь выдать замуж вот за этого парня». Услышав это, жена чуть в обморок не упала. Вся семья переполошилась. Пришли к богачу сыновья, дочери, все родственники и даже прислуга. Упали они перед ним на колени и стали слезно молить его, чтобы он переменил свое решение. Но сердце богача осталось глухо к их мольбам. Тогда они отправились к несчастной младшей дочери и уговорили ее броситься перед отцом на колени и вымолить у него прощение. Но и это не помогло: богач был непреклонен. Он тут же приказал выгнать дочь вместе с угольщиком из дома.

— Вот упрямец!..

— … И никто не мог переломить упрямство старика. Чем больше его упрашивали, тем пуще гневался он на свою дочь. «Отстаньте от меня! Она обязана только самой себе… Стало быть, с любым женихом устроит свою жизнь счастливо!..» Жена богача, убедившись, что муж ее твердо решил поставить на своем, бросилась к дочери и, обняв ее, горько запричитала: «Ой, дитятко мое ненаглядное, что же теперь с тобой станется?» Наконец и дочь разгневалась на отца и стала утешать свою мать, приговаривая: «Не плачьте, матушка… Все будет хорошо. Я впала у батюшки в немилость: он выгоняет меня из дома. Ну что ж, таков мой удел! Я подчинюсь своей судьбе, поеду с этим парнем…» И, вытерев слезы, она начала собираться в дорогу.

На жену Кан Са Гва сказка оказывала прямо-таки магическое действие. Тревожась за судьбу младшей дочери, она не могла спокойно сидеть на месте.

— Какой ужас! Да что он, рехнулся?

— … Угольщик никак не мог понять, зачем его затащили сюда, что от него хотят эти люди? Он все ждал, что ему скажут об этом. Наконец он, потеряв терпение, стал спрашивать каждого встречного, зачем его взяли сюда, за что его так мучают? Но люди отказывались сказать ему правду. «Подожди еще немножко, — говорили они, — скоро сам все узнаешь». Вот однажды барин вызвал парня к себе. Бедный угольщик думал, что уже пришел ему конец, и, весь дрожа, предстал пред грозным владыкой. Но богач только оглядел его внимательно и, не сказав ни слова, велел удалиться. Долго парень ломал себе голову, что же все это значит, но так ни до чего и не додумался. На следующее утро ему сказали, что он должен следовать за свадебным паланкином. В паланкине, как вы уже догадываетесь, сидела младшая дочь богача. Весь дом высыпал на улицу. Люди хватались за ручки паланкина, рыдали во весь голос, словно провожали девушку в последний путь. А парень, все еще ничего не понимая, стоял, как ему велели, за паланкином и молча смотрел на все это.

— Да и где же ему было понять, бедняге! — воскликнула жена Кан Са Гва. Пока главным действующим лицом рассказа была дочь богача, старуха жалела ее; как только Кан Са Гва заговорил об угольщике, она стала столь же горячо сочувствовать парню.

— … Слуги подняли паланкин на плечи и понесли его в горы к ветхому чиби, где жил угольщик. Только после того, как слуги разошлись, оставив его одного с дочкой богача, парень понял, что он-то и есть ее жених. Ома попросила угольщика присесть и выложила ему все как было: что с ней приключилось и как она стала его невестой… Не откладывая дела в долгий ящик, они назначили день свадьбы.

— Видали, какая тыква свалилась парню с неба! — ликовала жена Кан Са Гва.

— … Перепугавшийся вначале парень, думавший, что ему конец пришел, несказанно обрадовался, выслушав рассказ девушки. Дочь богача имела при себе драгоценности, да и мать, жалеючи ее, подсунула ей немало денег. Употребив часть из них на свадебные расходы, они на скорую руку сыграли свадьбу и уже на третий день стали законными супругами…

— Ха-ха… Глядите-ка, как все хорошо у них обернулось!

Рассказ мужа все больше и больше интересовал жену Кан Са Гва.

— … У этого парня не было никого, кроме стариков-родителей. Они диву давались, видя, какое счастье им привалило, и не верилось им, что все это наяву, а не во сне происходит. Как они беспокоились о своем единственном сыне, которому было уже под тридцать, но которого они никак не могли по своей бедности женить. Они даже хотели отдать его на дерильсави… А теперь — вот чудо! — их сын женился на дочери богатого барина! Об этом они и мечтать не смели. И сноха у них просто клад. Непривередлива, скромна, старательна… Она охотно хлопотала по хозяйству, с чуткой дочерней заботливостью ухаживала за свекром и свекровью. Мужа любила и во всем помогала ему.

— Добрая душа! — не утерпела, чтобы не вставить словечко, старуха.

— … Однажды усадила она мужа рядом с собой и стала внушать ему: «Ты теперь человек семейный; есть у тебя жена, родители… И нужно нам жить не хуже людей. Верно я говорю?» — «Верно», — отвечает муж. «А раз так, — говорит жена, — то послушай меня: нельзя всю жизнь в темноте жить да работать как вол ради куска хлеба. Должен ты начать учиться. С сегодняшнего дня я буду обучать тебя грамоте. Только будь прилежным, старательным…»

— Ну и умница же она, чорт побери!.. — изумилась жена Кан Са Гва, и все весело рассмеялись.

— … Муж медлил с ответом. Ему и мимо школы не приходилось ходить, не то что учиться! Он сидел, опустив глаза, да почесывал затылок. Трудную задачу задала ему жена. А она, заметив его нерешительность, продолжала: «Если человек захочет — все сможет! Послушай моего совета». С этими словами она достала чхендямун[53] и разложила его перед мужем.

— Да как же можно не послушаться такой жены! — воскликнула жена Кан Са Гва.

— … Время шло; парень под благотворным влиянием жены изменился к лучшему. Теперь трудно было узнать в нем угольщика — он выглядел настоящим сенбе[54]. И вот снова жена завела с ним разговор. «Теперь, говорит, я научила тебя всему, что знала сама. Ты стал грамотным человеком. И я больше ничем не могу помочь тебе. Поэтому вот тебе мой совет: поезжай в город, найди учителя, какого сочтешь нужным, и учись у него столько, сколько необходимо… О семье и хозяйстве не беспокойся: я управлюсь». Надо сказать, что у них уже подрастал всеобщий любимец — сынишка.

— Какая занятная сказка! Ну, и что же дальше?

— … Муж согласился. Как ни горестно ему было расстаться с женой и любимым сыном, он решил тронуться в путь-дорогу. Может, загорелась в нем охота к учению, а может, хотелось ему сдержать слово, которое он дал жене: что он постарается стать настоящим человеком. На прощанье жена сказала ему: «Ступай и учись так, чтобы потом можно нам было, как равным с равными, встретиться с моей родней». Слова жены глубоко запали ему в душу.

— Нет, что ни говори — угольщик тоже был человек необыкновенный! — не удержалась от похвалы жена Кан Са Гва.

— … Раз он с такой решимостью покинул родной дом, ясно, что не мог он вернуться домой ни с чем!.. Парень прошел пешком не меньше тысячи ли и разыскал самую высшую из всех высших школ. Называлась она дохак[55]. Он провел в этой школе пять лет, и все это время не знал ни сна, ни отдыха: все силы отдавал ученью. Закончив школу, парень почувствовал себя довольно сильным в науках. Как раз в эти дни прошел слух, что осенью будут проводиться кваго. Парень вернулся домой и поведал жене о своем намерении принять в них участие. Жена обрадовалась этому, дала на дорогу денег с избытком и от всего сердца пожелала мужу счастливого пути. И парень отправился в Сеул на кваго…

— Какой молодец!..

— … Он был к тому времени очень образованным; и, разумеется, с успехом выдержал кваго. Больше того: он занял первое место. Случайно взглянув на одного из экзаменаторов, парень узнал в нем своего тестя.

— Какое совпадение!

— … А тесть ничего не подозревал… Лишь после того, как он поздравил бывшего угольщика с «чханвонгыпте»[56], ему сказали, что это и есть тот человек, за которого он отдал свою младшую дочь. Он был страшно рад и тут же велел вызвать дочь в Сеул. Посмотрев на дочку, которую он когда-то выгнал с этим парнем из дома, богач задумчиво проговорил: «А ты была права, счастье человека зависит от государя, родителей и от самого человека. Этого я тогда не понимал». С тех пор больше всех своих детей он любил и уважал свою младшую дочь и ее мужа.

На этом Кан Са Гва закончил свое повествование. Жена его, зачарованная сказкой, долго не могла прийти в себя… Наконец задумчиво промолвила:

— Да… Вот какие бывают дела… Ох, и чудесная же это была девушка!..

Время за рассказом пролетело быстро и незаметно.

— Так-то, — назидательно сказал Кан Са Гва, — все зависит от того, как учить и воспитывать человека, и от того, конечно, как он сам все это будет воспринимать. Героями не родятся. На роду не написано: этот — низкий, а этот — благородный… Не встреть угольщик эту девушку, остался бы угольщиком до конца своих дней.

— Что верно, то верно… Нет таких семей, где бы только богатыри или богачи родились.

Сун Ок, внимательно слушавшая Кан Са Гва, невольно задала себе вопрос, не кроется ли в этом рассказе скрытый намек, обращенный к ней…

Глава седьмая

Глупцы

1

Ко Бен Сан и Тю Тхэ Ро первое время надеялись, что из затеи с поднятием целины в Бэлмаыре ничего не выйдет. Но на помощь бэлмаырцам пришла вся волость, и теперь можно было не сомневаться, что крестьяне поднимут целину.

Сорвались и попытки Ко Бен Сана настроить против поднятия целины хозяев головных узлов.

А тут еще прошел слух, что Куак Ба Ви женится на Сун Ок, и это окончательно взбесило помещика.

Куак Ба Ви был ненавистен Ко Бен Сану: он никак не мог забыть о том, что ему пришлось отдать землю своему бывшему батраку! Куак Ба Ви, которого прежде Ко Бен Сан, чувствовавший себя в деревне неограниченным властелином, не считал, как и остальных селян, за человека, поднялся над ним да к тому же еще женится на бывшей содержанке известного сеульского богача!

Ко Бен Сан от злости скрипел зубами и грозил про себя: «Я не я буду, если не выгоню вас из деревни! Посмотрим, долго ли вы здесь продержитесь…»

С тех пор как Куак Ба Ви ушел из дома Ко Бен Сана, последнего обуревало жгучее желание отомстить Куак Ба Ви; сейчас это желание вспыхнуло с новой силой, и он, весь дрожа от душившей его злобы, рысцой побежал к Тю Тхэ Ро — кроме него, в деревне не было никого, с кем бы Ко Бен Сан мог поделиться своим горем. Ему так не терпелось поскорее насолить своему бывшему батраку, что он, едва поздоровавшись с Тю Тхэ Ро, с первого же слова заговорил о Куак Ба Ви:

— Слыхали новость? Говорят, Куак Ба Ви женится на бывшей содержанке богатого сеульца!

— Слышал, слышал! Везет парню!.. Всю жизнь батрачил, одиноким бобылем скитался по белу свету. А теперь и землю получил, и жену-красавицу отхватил!

— Где у нее глаза?.. Выйти замуж за голодранца, у которого за душой ни гроша! В своем ли она уме? Неужели лучше не могла найти?

У Ко Бен Сана глаза налились кровью, вздулись жилы на шее.

— Хе-хе… Раз уж получилось такое дело — значит, нашла она в нем что-то себе по душе. Она, я слышал, решила земледелием заняться. Вот ее выбор и пал на Куак Ба Ви: хозяин-то он — что надо!

— Ну, пусть даже так… Да только мало ли у нас хороших хозяев? На какого чорта ей именно Куак Ба Ви понадобился? У нас же в деревне и Ко Сен До не женат, да и, кроме него, холостяков хватит. Это чорт знает что!

По мере того как Ко Бен Сан все больше раздражался, Тю принимал все более безразличный и даже какой-то насмешливый вид; он слушал Ко Бен Сана, издевательски ухмыляясь.

— Хе-хе… Не нам судить, почему она Куак Ба Ви выбрала… Ко Сен До сравнивать с ним нельзя! Кто пойдет в дом Ко Сен До тянуть лямку да с больным возиться? Кстати, как старик себя чувствует, не слыхали?

— Все хуже… Помрет, видно…

— М-да, плохо дело… И вдобавок ко всему, живут они бедно…

Но Ко Бен Сан упрямо долбил свое:

— Нет, спятила, видать, девка! Послушайте, а вдруг она переберется сюда и они будут жить в одной деревне с нами? Большего позора и не придумаешь! Я этого не переживу! Надо принять какие-нибудь меры, чтобы помешать их переезду!

— Да какие тут могут быть меры! Каждый хочет работать на своем участке и жить подле него. Разве запретишь им это?

— Надо запретить! Послушайте-ка, что мне в голову пришло… Давайте помешаем этим голодранцам поднять целину. Тогда и Куак Ба Ви не будет здесь жить…

Ко Бен Сан не мог успокоиться. Он чувствовал, что один он в поле не воин, и ему хотелось привлечь на свою сторону Тю Тхэ Ро. Но Тю Тхэ Ро не поддержал Ко Бен Сана.

— Как мы можем им помешать и почему Куак Ба Ви должен покинуть деревню?

— Нет, вы только послушайте… На прошлом собрании эта сволочь, Куак Ба Ви, похвалялся, что они поднимут целину во что бы ни стало. А если у них все сорвется, Куак Ба Ви убежит от стыда подальше…

— Это может быть и так, но что мы можем сделать, раз собрание решило…

— Коль поднимутся против этого дела хозяева головных узлов, то ни волость, ни уезд ничего не смогут поделать. Нам, хозяевам, будет причинен ущерб, и мы…

— В том-то и дело, что они не хотят никому причинять ущерба. Какой предлог мы можем найти? Ровно никакого.

— Предлог всегда найдется! Канал, к примеру, заденет угол вашего поля…

— Это не предлог. Они могут обойти мое поле. Надо выбросить из головы всю эту дурь. Нас опять поднимут на смех, как с этой жалобой. — При воспоминании о несчастной жалобе, состряпанной двоюродным братом Ко Бен Сана, у Тю Тхэ Го запылали гневом глаза и он отвернулся от собеседника.

— Какой там смех? Ведь мы еще не знаем решения по нашей жалобе?

— Какого же решения можно ждать от таких голодранцев, как ваш Куак Ба Ви! — Тю Тхэ Ро уже не скрывал досады. — Чепуху городите!

— Да что вы сердитесь. Говорят: хоть ползком, лишь бы добраться до Сеула!

— Шли в Сеул, а попали в болото. Я и тогда не особенно одобрял вашу затею. И дернул меня чорт послушать вас, приложить свою печать. Почему вы приложили печать с японской фамилией?

— Не может быть! — Ко Бен Сан выпучил глаза от удивления и растерянности. — Неужели я приложил печать той стороной, где была моя японская фамилия?

— Об этом вам лучше знать — вы же подписывались… По вашей милости и я всеобщим посмешищем стал.

— Как это я мог оплошать? — упавшим голосом сказал Ко Бен Сан. — Кто же вам об этом сказал? Тю Тхэ Вон?

— Если бы только он! Все об этом говорят… А жалобу написали как? Японские слова вляпали! Люди, говорят, падали от смеха, когда ее читали. Уж до чего все это глупо было состряпано! Как я влип в эту историю, — ума не приложу. — У Тю Тхэ Ро гневно раздувались ноздри, лицо перекосилось.

— Тогда нужно будет забрать ее обратно… И переписать заново… А я — то думал, что она ловко составлена.

— Еще пару раз так составите — и можно в гроб ложиться… Забирать ее не придется: мне ее сегодня на дом принесли. С отказом.

Тю Тхэ Ро открыл шкаф, извлек оттуда злополучную жалобу и швырнул ее Ко Бен Сану. Подхватив на лету бумагу, Ко Бен Сан первым делом взглянул на подпись. В конце заявления действительно красовалась оттиснутая печатью японская фамилия «Такаяма».

— Э-эх!.. Где только глаза у меня были! — Ко Бен Сан сокрушенно покачал головой. — А где ж тут японские слова?

— А кто их знает. Говорят, где-то в хвосте приписаны. И зачем вы их туда втиснули, для приправы, что ли? — иронизировал Тю Тхэ Ро.

— В хвосте? Тут написано «йо-нара» — «на этом заканчиваем». Да ведь мы же давно привыкли писать так в заявлениях! Эти олухи, видать, не разобрались как следует, — собравшись с духом, попытался отбиться от обвинений Ко Бен Сан.

Но Тю Тхэ Ро продолжал наседать на него:

— Где же вы видели такое корейское слово? Это же чисто японское слово!..

— Верно, словцо-то японское… — растерянно пробормотал Ко Бен Сан. — Я и тогда подозревал это, но мы так привыкли к нему… Но что же из того? Подумаешь, какое-то лишнее словцо в конце заявления написано! Это ровно ничего не значит…

— Ну кто же станет сейчас употреблять подобное словцо да еще ставить печать с японской фамилией?

— Да, нехорошо получилось… Ну, чорт с ней, с жалобой! Не будем больше о ней говорить, — заискивающе сказал Ко Бен Сан; видно было, что ему не хотелось ссориться с Тю Тхэ Ро. — Раз мы получили отказ, тем больше у нас оснований препятствовать поднятию целины!

— Нет уж, увольте!.. Оставьте меня в покое, а то потом опять сраму не оберешься!

— Да что это вы сразу духом пали? Лошадь, вон, на четырех ногах, и то спотыкается! Нет, мы еще повоюем! Любыми средствами должны мы вернуть нашу землю! Попробуем то, попробуем сё… Авось что-нибудь да и выйдет. Так ведь? — В голосе Ко Бен Сана слышалась униженная мольба.

— Если мы будем идти к своей цели вслепую, на ощупь, наверняка угодим в трясину! Хотя, признаться, я тоже только о том и думаю, чтобы вернуть землю.

— То-то! Нам нужно действовать заодно. Будем мутить хозяев головных узлов, а там…

— Э, сказки все это! — продолжал упираться Тю Тхэ Ро. — «Заодно», «заодно»!.. Если б от этого «заодно» мог быть толк, мы давно бы видели результаты.

— И результаты будут! Кто заварил всю эту кашу? Чужефамильцы! А если мы с вами объединим людей наших фамилий, — ого-го, как пойдут дела!

— Легко сказать: объединить две фамилии! Да у нас людей одной фамилии не объединишь! Переменились люди, это уже не та покорная беднота, какой она была раньше… Что сейчас родство? Пустой звук! Одни — помещики, другие — арендаторы… Каждый упирается в свое корыто. У каждого свой интерес! Тут уж ничего не поделаешь.

— Да, скверно устроен мир!

Горько сетуя на это, Тю Тхэ Ро принял опечаленный вид человека, который ничего не может противопоставить надвигающимся силам нового времени. Мрачное настроение собеседника передалось и Ко Бен Сану.

— Что же нам делать? — уныло спросил он.

— Не я виноват в том, что у нас ничего не выходит. Языком ворочать легче всего: «объединимся», «будем действовать заодно»! На словах-то одно, а на уме другое. Разве с такими людьми можно сделать что-нибудь серьезное? Потому-то я и говорю: ничего у нас не получится!

— Чорт возьми! Какая муха вас укусила? Кто это говорит одно, а думает другое? — вскипел Ко Бен Сан. Он чувствовал сейчас себя так, словно пришел избавиться от болезни, а его наградили еще одной!

— По правде говоря, вся ваша фамилия такая. Что тут греха таить! Какие штучки вы при японцах проделывали! А в прошлом году, после освобождения Кореи, кто из кожи лез вон, чтобы насолить нам? Не кто иной, как вы, Ко Бен Сан!

Кровь бросилась в голову Тю Тхэ Ро при одном воспоминании об исконной вражде между двумя фамилиями, нередко приводившей к крупным скандалам. Ко Бен Сан всячески притеснял Тю Тхэ Ро. Совсем недавно Ко Бен Сан вновь пошел на грязную уловку: он подговорил Тю Тхэ Ро написать вместе с ним жалобу, а сам, по слухам, тайком от Тю Тхэ Ро ходил к председателю сельского народного комитета и в крестьянский союз… Что ему там понадобилось? Почему он скрыл это от Тю Тхэ Ро? Тут дело было нечисто: ясно, что Ко Бен Сан опять замышлял какую-то каверзу против Тю Тхэ Ро!..

При напоминании о прошлой междуродовой грызне и Ко Бен Сан, в свою очередь, пришел в ярость и открыл ответный огонь:

— Если уж на то пошло, вы тоже хороши! Сколько раз вы нам пакостили! Чорт возьми, что теперь вспоминать, на чьем поле сидели когда-то птицы!..

Ко Бен Сан с шумом вытряхнул трубку. Он напоминал сейчас взбесившуюся лошадь, вставшую на дыбы и ржущую сердито и грозно.

— А кто первый начал? — не унимался Тю Тхэ Ро. — Кто первый собрал всех своих родственников и напустил на нас? Кто в августе прошлого года устроил в деревне празднество в честь освобождения Кореи и заколол вола?! Ваши люди съели вола, с утра жарили на углях сердце и почки и хлестали сури, а платить заставили нас! Это справедливо, по-вашему? Дело это прошлое, и я вовсе не к тому говорю, чтобы деньги назад потребовать. Но раз уж вы задели меня, знайте, что и вы не без греха!

— Какие вы глупости говорите! Я же ничего не знал! Я сидел дома, вдруг прибегает мальчик от старосты… Я и пошел… Оказалось, в деревне вола закололи. Ну, пришлось мне отведать малость мясца. А вы говорите, что все это я подстроил! — Голос у Ко Бен Сана был слащавый, вкрадчивый, а глаза бегали, как мыши, и казалось — вот-вот вырвется у него изо рта поток грязной, злобной брани…

— А кто старостой-то был?.. Ваш же родственничек! Нечего сказать — хорошо вы тогда сделали! Волов в деревне держали про запас, а вы закололи их да сожрали… На чем теперь пахать? Вместо вола людей придется впрягать в соху.

Тю Тхэ Ро брызгал слюной, напирая на своего противника. Во время этой словесной перепалки они похожи были на вцепившихся друг в друга кота и собаку: Тю Тхэ Ро — ни дать ни взять взъерошенный, разозленный кот, а Ко Бен Сан — поджавшая хвост дворняжка.

— На чем пахать будут, мне дела нет… А вот в отношении вас можно припомнить немало проделок, — запальчиво возразил Ко Бен Сан. — Кто каждый год будоражил людей, поднимал скандалы, когда приходила пора чистить большой канал? Вы начинали твердить, что канал проходит ниже ваших полей, что вы прекрасно можете обойтись и без него. А зачем вам все это было нужно? Да чтобы от чистки канала отлынивать. Разве это дело?.. Люди уговаривают вас, пока язык не устанет, просят, грозят — и только тогда ваши родственнички на работу выходят! А как они работают на канале? Не смотрел бы! Солнце еще в зените, а они уж домой улепетнуть норовят! Это хорошо, по-вашему?

— Кому вы все это говорите? На себя оглянитесь! Помните, как-то мы решили соорудить водопровод из досок и проложить его под каналом, чтобы можно было ключевые воды, протекающие ниже канала, пустить на рисовые поля? От каждого хозяина головного узла всего и требовалось-то по три доски! У вас тогда леса ой-ой-ой сколько было! Но ваши люди так и не дали ни одной щепки. А вода-то, судя по вашим же словам, прежде всего вам пригодилась бы! Ваши поля лежали ниже канала!.. Ведь вверх, против течения, вода никак не могла пойти. Что ж ваши люди тогда волу хвост крутили?..

Тю Тхэ Ро рассердился не на шутку: ударяя трубкой о кан, он изо всей мочи орал на Ко Бен Сана. Ко Бен Сан начал заискивающе оправдываться, словно вор, пойманный с поличным:

— Да какое же мне дело до других людей? Я свою долю внес…

— Называется «внес»! Хотел отделаться какой-то лучиной!

— Да ведь все равно в дело пошло… Что теперь переливать из пустого в порожнее?

— Ах, «из пустого в порожнее»! До других вам дела нет! А какое вам дело: женится Куак Ба Ви или не женится? Какое вы имеете право выселять его из деревни? Мир теперь другим стал! Теперь их власть пришла, их время…

— Да кто ж это, чорт бы его побрал, говорил, что его выселить нужно? Если уж этот Куак Ба Ви так вам нравится, — возьмите да и выдайте за него вдову из своего дома!

— Что?! Ах ты сволочь поганая!.. — Тю Тхэ Ро от ярости даже задохнулся. — Так ты со мной разговариваешь? Сам выдай за него вдову из своего дома!

Ко Бен Сан как ужаленный вскочил со своего места и, размахивая руками, с пеной у рта, полез на Тю Тхэ Ро.

— Это я — сволочь? Да как ты посмел так обозвать меня? Кто ты такой, в конце концов?

— Я ношу барскую фамилию «Тю»! А вот хотел бы я знать, кто ты такой? Что это за фамилия такая — «Ко»?.. Не твой ли это предок вот в этих лесах торговал древесным углем, а потом вышел из лесных дебрей и приобрел себе клочок земли? Ну не наглость ли, имея такого предка, кичиться своей фамильной родовитостью?!

— Смотри, куда гнет, старый чорт! Зато наши предки никогда не прислуживали в барских домах. Ведь все ваши «Тю» — это поколение сеульских рабов!

Перебранка разгоралась все пуще; противники перерыли могилы всех своих прапрадедов, разобрали каждого по косточкам и все косточки облили грязью… На шум стали собираться крестьяне. Они весело посмеивались, наблюдая за ссорой: наконец-то «друзья» свели счеты!

2

В деревне Бэлмаыр, состоявшей из нескольких хуторков, насчитывалось немногим более ста шестидесяти хозяйств и около тысячи жителей. Из них только единицам удалось посещать начальную школу, все остальные были неграмотны.

Ко Хан Сан, двоюродный брат Ко Бен Сана, считался человеком образованным: он окончил начальную школу. Это он составил для помещиков витиеватую жалобу, блеснув своими знаниями.

До освобождения Кореи Ко Хан Сан принадлежал в деревне к числу власть имущих: он был сельским старостой. Крестьяне терпеть его не могли за назойливость и алчность. Когда Корея была освобождена советскими войсками, крестьяне разжаловали Ко Хан Сама. Он не растерялся, однако, сумев устроиться старостой десяти хозяйств, которые и представлял в сельском народном комитете. Но в конце прошлого года его выставили и отсюда.

Много всяких историй можно было бы рассказать о Ко Хан Сане. Одна из них произошла минувшей весной, незадолго до освобождения Кореи.

Пользуясь своей властью старосты, Ко Хан Сан безбожно лихоимствовал, брал без зазрения совести взятки, обманывал людей.

Шин Се Бан был человек кроткого, доброго нрава. Прежде он жил в другой деревне, но так как оттуда ему далеко было ходить на свое рисовое поле, расположенное в местечке Мульаре, он переселился в Бэлмаыр. Шин Се Бан попросил Ко Хан Сана устроить перевод его двенадцатилетнего сына из волостной школы в школу, находящуюся в Мульаре. Ко Хан Сан взялся помочь с условием, что Шин Се Бан выделит ему часть своего рисового поля. Крестьянин по простоте души принял слова Ко Хан Сана за шутку и угостил его сури, считая, что этого достаточно… Казалось бы, на этом все и кончилось. Но не тут-то было! После того как мальчик был переведен в другую школу, Ко Хан Сан заявился к Шин Се Бану и стал с пеной у рта кричать на крестьянина, обвиняя его в том, что тот не выполнил своего обещания. Он пригрозил, что если Шин Се Бан не выделит ему участок земли, то он отправит его старшего сына в трудовой батальон. Шин Се Бан не на шутку перепугался. Ведь если заберут старшего сына, он один не справится с работой в поле… Он попробовал было урезонить расходившегося Ко Хан Сана: это, мол, уж слишком; это переходит всякие границы — кто же за такой пустяк согласится отдать целый участок рисового поля? Ко Хан Сан оставался глух к мольбам крестьянина. Прекрасно понимая, что это грабеж средь бела дня, Шин Се Бан все же был вынужден передать старосте землю, которую тот требовал… Правда, после земельной реформы случай этот получил огласку, староста был изобличен в лихоимстве и участок у него отобрали обратно.

Славившийся по всей округе как плут и выжига, Ко Хан Сан таким же нечестным путем в свое время прибрал к рукам немало крестьянских земель. И никто не смел поднять против него голос: крестьяне побаивались этого злого, коварного человека, имевшего большие связи в волости и уезде.

Среди родни Тю Тхэ Ро не было даже и такого грамотея. Ни один из родственников Тю Тхэ Ро не умел расписаться. Они твердо знали только одно: если хочешь иметь доход, — возделывай землю… И, выбиваясь из последних сил, с утра до ночи работали в поле. Темные, невежественные люди гнули спину в три погибели, стараясь добиться большего достатка, чем у родственников Ко Бен Сана. Из кожи вон лезли, чтоб привлечь на свою сторону полицейских чиновников и с их помощью дать отпор проискам Ко Бен Сана и его родни. Всякий раз, когда сменяли старых полицейских и ставили на их место новых, родственники Тю Тхэ Ро подносили им рис и мясо. Трудно было утолить аппетит полицейских, нещадно грабивших население. Однако полицейские не отказывались и от самых скромных даров: и петрушка — овощ!.. Они лживо заверяли родственников Тю Тхэ Ро, что те смело могут на них положиться. В то же время они поддерживали тайные сношения с враждебным лагерем. Обдирая родственников Ко Бен Сана, полицейские обещали стоять за них. Родовая вражда была выгодна чиновникам, и они умышленно раздували тлеющий огонь вражды.

Однажды, примерно за год до освобождения Кореи, был такой случай. Во время осенних поставок японцам зерна нового урожая Ко Хан Сан, будучи старостой, распределил их между дворами так, что основная тяжесть пала на родственников Тю Тхэ Ро. Взбешенный явной несправедливостью, Тю Тхэ Ро отправился в волость и пожаловался на старосту председателю волостной управы. Но что он мог ждать хорошего от председателя, который был в одной шайке с Ко Бен Саном?

Скрепя сердце, Тю Тхэ Ро и его родственники выполнили несправедливые поставки и поклялись отомстить своим врагам. Они выделили из своей среды людей, которые денно и нощно следили за вражеским станом. Ко Бен Сан, не подозревая, что за ним постоянно наблюдает бдительное око, однажды рано утром развязал мешки с рисом, который он выделил для поставок, и смочил рис водой. В тот же день об этом было доложено в волостное полицейское управление. Полиция на этот раз не решилась замять мошенническую проделку помещика. Ко Бен Сана и двух его сыновей вызвали в полицейский участок и учинили допрос. Проверка обнаружила, что рис действительно был обильно смочен. Ко Бен Сана арестовали и отправили в полицейское управление. Дело пахло тюрьмой. Эта страшная весть подняла на ноги весь дом Ко Бен Сана; домашним его пришлось истратить немало денег, чтобы вызволить помещика из беды.

Дорого обошлась Ко Бен Сану его жадность!

Ко Бен Сан догадывался, что донос в полицию — дело рук родни Тю Тхэ Ро. Но точно он ничего не знал, да если бы и знал — ничего не смог бы поделать: факты свидетельствовали против него.

Родственники Тю Тхэ Ро перешептывались о происшедшем втихомолку: они боялись, как бы, узнав правду о доносе, Ко Бен Сан в отместку не подложил им свинью…

Их, впрочем, успокаивало, что Ко Бен Сан был пойман с поличным, а главное, что своей наглостью и жадностью он восстановил против себя не только родственников Тю Тхэ Ро, но и остальных селян: он являлся предметом всеобщей ненависти. У Тю Тхэ Ро и его родни было на кого опереться в случае надобности.

Ко Бен Сан и сам чувствовал, что он со всех сторон окружен лютыми, непримиримыми врагами.

А тут еще объявился и «внутренний враг». Ко Хан Сан под предлогом необходимых расходов по освобождению своего двоюродного брата нещадно обирал жену и сыновей Ко Бен Сана. Выжатых у семьи Ко Бен Сана денег ему с лихвой хватало на то, чтобы таскаться по трактирам, пьянствовать, заказывать себе самые дорогие блюда.

А потом, когда Ко Бен Сан был освобожден из-под стражи, Ко Хан Сан содрал и с него за свои хлопоты порядочный куш.

Мошенники и стяжатели, они не щадили не только «врагов», но и свою же родню. Брат обирал брата, сын обманывал отца, и каждый старался урвать кусок побольше. Едва только дело касалось наживы, они грызлись между собой, как собаки, рыча и раздирая друг друга в клочья. Тут уж некогда было разбираться, кто старше, кто моложе, кто отец, кто сын. Любящие родственнички неистово тузили друг друга, обливали потоками грязной брани. Здесь, глядишь, дядя сцепился с племянником из-за воды, а там два брата в азарте денежной игры наставили друг другу фонарей…

А придет день, встретятся у кого-нибудь на поминках все близкие и дальние родственники и начнут, строго соблюдая ритуал старшинства, вежливо, с подчеркнутой учтивостью отвешивать друг другу низкие земные поклоны…

И смешна и трагична эта фальшь.

3

В доме Ко Бен Сана под одной крышей живут люди четырех поколений. Матери Ко Бен Сана в этом году перевалило за восемьдесят, но у нее до сих пор целы все зубы, чувствует она себя довольно хорошо и любит вмешиваться во всякие хозяйственные и кухонные дела. У Ко Бен Сана было три сына и две дочери. Дочерей рано выдали замуж; поженились и все три сына, включая и младшего, четырнадцатилетнего. У старших сыновей появились уже дети. Одного из внуков, самого взрослого — ему исполнилось тринадцать лет, — женили в прошлом году, и в январе этого года жена его, которая была на три года старше мужа, родила сына.

По этому случаю весь дом ликовал. Больше всех радовались Ко Бен Сан и его мать: первый обзавелся правнуком, а вторая — праправнуком!..

Второму внуку только в этом году исполнится четырнадцать лет, но ему уже просватали Гым Сук, дочь Ю Чем Ди с хутора Твигор.

Ко Бен Сан говорил, что раз Корея освобождена, нужно строго соблюдать старые национальные корейские обычаи. Пусть внук его мал и ни в чем еще не разбирается — надо, непременно надо женить его нынешней же осенью!

Дети кишели в доме, как муравьи в муравейнике! Когда семья садилась за обед, это было поистине замечательное зрелище: в большое деревянное корыто доверху накладывалась дымящаяся рисовая каша, и большие и малые устраивались вокруг корыта и принимались за еду…

Ко Бен Сан унаследовал состояние от матери, которая слыла в свое время кровожадной ростовщицей, беспощадно обиравшей арендаторов. По наследству передался Ко Бен Сану и ее характер.

Все, что Ко Бен Сан снимал с полей, которые возделывала его семья, шло на питание семьи, а арендную плату, получаемую с крестьян, он обращал в деньги и покупал на них новую землю. Как паук, ткал он свою паутину; владения его постоянно расширялись, рос и доход с земли, которую он отдавал в аренду. В получении арендной платы он любил точность: если кто-нибудь задерживал ее взнос, Ко Бен Сан не давал ему спуску.

В захолустье до последнего времени сохранился старый гнусный обычай: женить несовершеннолетних детей. Несколько лет назад здесь считалось обычным делом сочетать брачными узами десятилетних (а то и моложе!) ребятишек. Сейчас времена другие, изменились и люди, но обычай этот сохранился здесь и по сей день.

Это вызвано было прежде всего теми условиями, в которых находились здешние крестьяне. Трудно было беднякам собственными силами возделывать истощенные горные участки: не хватало рабочих рук. А откуда их взять? Вот и пошло: если была у кого маленькая дочка, он брал на дерильсави какого-либо парнишку, и тот в качестве будущего зятя жил при доме бесплатным работником. Дочерей старались как можно раньше выдать замуж: из маленькой слабой девочки работница бывает никудышная, а в семье — лишний рот, следовательно, и лишние расходы. Пословица говорит, что дочь — «изящный вор»: это хрупкое и нежное создание причиняет семье только ущерб! И крестьяне торопились избавиться от «изящных воров».

Девочек можно отдать на мидменури, но выгоднее было взять мальчика повзрослее на дерильсави. Крестьянин, имевший сына, наоборот, предпочитал обзавестись снохой постарше: она и работать могла бы, да и детей рожала.

Все здесь определялось материальными условиями. Родители позажиточнее не спешили выдавать дочерей замуж очень рано. А с сыновьями дело обстояло как раз наоборот.

Если дочери по бедности приходилось выходить замуж рано, то сыновья — по той же бедности — долго оставались неженатыми. Жених, по здешним обычаям, должен был оплачивать все расходы, связанные со свадьбой. К тому же родители невесты требовали порой возмещения убытков, причиненных им… воспитанием собственной дочери!

Крепко засело в головах людей представление о дочери как о чужом человеке, который рано или поздно уйдет из дома и станет работницей в чужой семье. Зачем же ее долго дома держать? И девочек превращали в товар, который можно было купить, продать, обменять на рис, холсты и всякое другое добро…

В обеспеченных домах не было необходимости отделываться от дочерей, зато сыновья женились рано: у них хватало средств и на свадьбу, и на выкуп невесты.

Взять хотя бы Ко Бен Сана. Он без промедления переженил своих сыновей и внуков и извлек из этого двойную выгоду: в доме появились хорошие работницы, а те долго не заставили ждать и народили детей. А дети — это тоже будущие работники…

У Ко Бен Сана издавна заведен такой порядок: на третий же день после свадьбы сноха принималась за работу по хозяйству, начинала заниматься на кухне стряпней.

Бывало, малолетний муж упирался, не хотел заходить в комнату к жене, тогда его всей семьей загоняли туда, как поросенка в свинарню, и насильно заставляли провести ночь с женой.

Уже через два-три года, а иногда и через год жена дарила ребенка, и в доме наступало всеобщее ликование.

А вот в семье Пак Чем Ди или Ко Сен До сыновья по бедности долго не могли жениться. Сыновья Пак Чем Ди так и ходили пока в холостяках, а сын Ко Сен До — До Чи — женился, как мы знаем, совсем недавно.

Глава восьмая

Второе рождение

1

Профсоюзный комитет и волостной комитет трудовой партии помещались в особняке, принадлежавшем прежде японцу Сакамото. Этот красивый, уютный домик под красной черепичной крышей стоял на большой дороге, у самого въезда в волостной центр. Прилегающий к дому участок был огорожен аккуратным, даже изящным деревянным забором. Во дворе чисто; посередине двора разбиты нарядные клумбы, а по бокам высятся вечнозеленые деревья, бросая на землю густую, прохладную тень…

Лет двадцать назад Сакамото прибыл сюда с пустыми руками. Ловкий японец учредил письмоводительскую контору — составлял для неграмотных горожан письма, заявления, петиции; занялся ростовщичеством. В последнее время Сакамото на паях с Юн Сан Ером торговал лесом. Вскоре он сколотил солидный капиталец — несколько сотен тысяч вон. Тогда-то и выстроил Сакамото этот особняк.

Из сеней дома в двух направлениях расходятся коридоры. Первая комната с правой стороны занята была японцами под контору. Комната — довольно просторная, со вкусом обставленная богатой мебелью, — скорее напоминала роскошную гостиную, а не деловую контору. Сакамото обычно восседал в мягком кресле за большим, внушительного вида столом. Он чувствовал себя здесь полновластным царьком. Перебирая бумаги и ростовщические векселя, он лихо щелкал деревянными костяшками счетов.

Возле стола стояло круглое, отполированное хваро; на нем всегда можно было увидеть кипящий чугунный чайник с крышкой, приподнимаемой паром.

В особняке находились теперь новые хозяева, но пышное убранство дома оставалось прежним и невольно заставляло вспоминать о той безмятежной, вольготной жизни, которую вел здесь японец.

Один из работников профсоюзного комитета сам когда-то принимал участие в строительстве этого особняка; он за гроши работал под началом японского десятника. Это было всего лишь десять лет назад… Сакамото, строя этот дом, думал, наверно, что проживет здесь чуть ли не вечность, и вершил делами по своему усмотрению. Но рухнули его надежды: пришлось ему удирать отсюда так, что только пятки засверкали…

И в дом пришли те, кто строил его. Японцу это и во сне не могло привидеться!

В прежние времена в конторе японца бывал и Кан Гюн: он заходил сюда, чтобы занять денег у Сакамото. Могло ли ему тогда прийти в голову, что он будет когда-нибудь сидеть за этим столом как руководитель волостного партийного комитета!..

Среди членов профсоюза заводских рабочих почти не было. В профсоюз входили рабочие местных кустарных предприятий, крупорушек, каменщики, столяры, угольщики.

Район отсталый: не шумели здесь заводы, не дымили фабрики. Лишь в шестидесяти ли отсюда, ближе к Ендону, находился железный рудник; на нем работало несколько сот рудокопов. Но из-за дальности расстояния он был слабо связан с волостью.

Работать здесь было нелегко. Но нельзя же и сидеть сложа руки. Теперь, когда в Пхеньяне образован центральный орган народной власти, по всей Северной Корее проведена земельная реформа, невиданными темпами восстанавливается и развивается народное хозяйство, огромные задачи встали и перед населением этого края.

Уходя, японцы разрушили почти все, что могли разрушить. Работа транспорта, рудников, промышленных предприятий была полностью парализована. Глухое захолустье окончательно потеряло связь с центром.

Для того чтобы снова ввести бездействующие предприятия в строй и приступить к строительству новой жизни, нового государства, требовались неимоверные, исполинские усилия.

Кан Гюн хорошо понимал это. Он был одержим сейчас одной мыслью: ускорить расцвет этого края, как можно скорее двинуть вперед дело развития местного хозяйства, идти в ногу со всей страной, семимильными шагами устремившейся в будущее!

Поэтому и подхватил он с таким энтузиазмом намеченный Куак Ба Ви план осушения болота. Он отдавал сейчас этому делу все свои силы.

В один из горячих дней, когда Кан Гюн, сидя у себя в кабинете, намечал план дальнейшей работы, к нему зашли председатель волостного народного комитета и староста второго квартала.

— Ну, что нового скажете? — приветливо кивнул им Кан Гюн.

— Есть одно дело, по которому надо посоветоваться, — медленно заговорил председатель народного комитета, и по лицу его расплылась широкая улыбка. — Вот староста рассказал мне, будто жители его квартала недовольны тем, что Сун Ок получила земельный участок. Ходят там всякие разговоры…

— Какие же это разговоры ходят?.. — Это было для Кан Гюна настолько неожиданно, что он взглянул на старосту с недоумением.

Староста, низенький, коренастый, проговорил тоненьким голоском:

— Видите ли, в чем дело… Если уж ты получил землю, то обрабатывай ее сам. А Сун Ок нанимает работников. Об этом-то вот у нас и говорят.

— Кто это держит наемных работников? Насколько мне известно, Сун Ок обрабатывает землю своими силами! — с заметным раздражением проговорил Кан Гюн, подозрительно поглядывая то на одного, то на другого.

— Поговаривают, что Куак Ба Ви у нее работает, — сказал староста.

— Что вы чепуху городите! Какой же Куак Ба Ви наемный работник? Он иногда продает дрова на рынке и по пути находит к Сун Ок, чтобы помочь ей в работе…

Кан Гюн весело рассмеялся. Поначалу он было встревожился: уже не случилось ли опять что-нибудь с его сестрой? Но, выслушав старосту, успокоился.

— Видите ли… — замялся староста, — Куак Ба Ви всю жизнь батрачил. А теперь ему дали участок, ну и обрабатывай свою землю! Зачем бы ему заботиться о чужих участках, работать за других? Как ни кинь, нехорошо получается. Выходит, Сун Ок не может сама справиться со своим участком, возделывает его с помощью батрака, а это противоречит закону о земельной реформе. Так все говорят…

— Ну хорошо… А сами вы как думаете? — Кан Гюн холодно взглянул на старосту, и тот сразу осекся.

— Да я… Дело, по-моему, все-таки нечистое…

— Так, так… Ну, а ваше мнение? — обратился Кан Гюн к председателю народного комитета.

— Думаю, староста перегибает малость… Нельзя сказать, что здесь нарушен земельный закон… А все-таки мне думается, тут что-то неладно. Если бы они мужем и женой были, тогда другое дело! Ха-ха-ха! — председатель народного комитета добродушно захохотал; лицо его покраснело от смеха.

— А мне кажется, — твердо и решительно сказал Кан Гюн, — что вы оба перегибаете! По-вашему, выходит, что друзьям уж нельзя и помочь друг другу? У крестьян издавна существует такая помощь, особенно в страдную пору! Да, Куак Ба Ви помогал Сун Ок, но это еще отнюдь не значит, что он у нее батрачил! Батрак — это человек, постоянно живущий в доме своего хозяина, на его харчах… За это он на хозяина и работает! А Куак Ба Ви был когда-то батраком, а теперь наравне со всеми получил землю, стал ее полноправным хозяином! Возьмем теперь Сун Ок… Она занималась вместе с матерью земледелием; поэтому ей и передали участок. Трудно им порой бывает, особенно в разгар сева. Вот Куак Ба Ви и помог им. Что же в этом плохого? Разве можно товарищескую помощь назвать батрачеством? Только чувство низкой зависти, желание очернить честного человека могло породить эту подлую клевету!

— Так-то оно так, — продолжал стоять на своем староста. — Но все-таки, уж ежели им хочется вместе обрабатывать землю, не лучше ли сойтись да и жить под одной крышей? Куак Ба Ви холост, Сун Ок одинока… Что им мешает пожениться? Тогда всем слухам да пересудам сразу конец!

Кан Гюн вскочил с места и гневно произнес:

— Послушайте-ка! Не так давно кто-то распустил гнусную сплетню, что Куак Ба Ви якобы спутался с Сун Ок; потому-то он-де и ходит к ней, работает на ее участке. Женщину довели до того, что она бросилась в Большой пруд. Хорошо, что я оказался там случайно, вытащил из воды полумертвую и с трудом отходил ее. А то бы не видать ей больше белого света. А теперь судачат о том, что Сун Ок должна жить с Куак Ба Ви, иначе она, видите ли, нарушает закон! Да что вы, совсем ее погубить хотите? Что вам от нее надо, скажите, пожалуйста?

Кан Гюн так и кипел от возмущения; он даже стукнул кулаком по столу.

— Да ведь не я говорил… — воровато озираясь, заискивающе стал оправдываться староста. — Люди болтали об этом. Вот я и решил посоветоваться с вами…

— Кто же это болтает? А ну, пришлите-ка его ко мне, я ему скажу пару ласковых слов! — Кан Гюн обернулся к председателю народного комитета. — Так как же все-таки, по-вашему? Прав я или нет?

— Разумеется, правы!.. — смущенно проговорил председатель. — Я не знал ничего. — Он сокрушенно покачал головой, достал кисет с табаком и, свернув самокрутку, закурил… — Значит, не спаси вы ее, так бы она и погибла?..

— На волосок от смерти была! Она мне все рассказала и потом в знак благодарности попросила меня, чтобы я стал ей названым братом. Я не мог отказать ей в этом, и теперь мы брат и сестра, по обычаю наших отцов. Теперь она говорит, что начнет жить новой жизнью. Да, товарищи, — заключил Кан Гюн свой рассказ, — Сун Ок — женщина одинокая, зла никому не делала, и все-таки нашлись люди, которые задумали доканать ее своими сплетнями! Может, из зависти, может, из корысти… Вы же знаете, прежде эти пороки усиленно прививали людям. И необходимо вытравлять их из сознания! Пришло новое время, а значит, и чувства у нас должны быть новые. Сейчас каждый из нас может жить хорошо только тогда, когда всем будет хорошо! Подумайте как следует, что получилось бы, ежели бы мы не сумели вырваться из плена старых предрассудков и стали грызться друг с другом? Трагическая участь ждала бы наш народ; мы снова попали бы под чужеземное иго! Разве можно допустить это? Посмотрите кругом: дел у нас край непочатый, а кое-кто, вместо того чтоб налечь на работу, занимается праздными разговорами. О чем только они думают, не понимаю!

Кан Гюн говорил тихо, укоряюще, и собеседники чувствовали себя неловко. Староста согласно кивнул головой:

— Да, да, ваша правда. Темные мы еще люди, потому все так и получается…

— Я вас очень прошу, товарищ староста, активней ведите среди людей разъяснительную работу! Я уж догадываюсь, кто это распускает грязные сплетни, занимается травлей своих соседей. Если ваши разъяснения не помогут, приведите этих людей ко мне, я сам с ними потолкую. Они должны понять, что сплетни эти им даром не пройдут!

— Раз такое дело, какие могут быть разговоры! — с живостью откликнулся староста, — я ведь и сам-то не понимал многого…

— Я вижу: заняты вы… Не будем вас больше задерживать!.. — сказал председатель народного комитета. Он поднялся со своего места и протянул Кан Гюну руку.

— Нет, нет, хорошо, что вы пришли…

— Вы уж извините нас за беспокойство! — сказал староста.

Кан Гюн обменялся с ними рукопожатиями и проводил их до дверей.

2

Ни староста, ни председатель народного комитета не знали об истории, происшедшей с Сун Ок. До них дошли сплетни, распускаемые Кэгутянь, и они приняли все на веру.

Кэгутянь после трепки, которую задала ей жена Ким Чем Ди, не угомонилась. Наоборот, она еще больше возненавидела Сун Ок… Все, что можно было выдумать и наплести о Сун Ок, она уже выдумала и наплела. Источник ее «творчества» явно иссяк. Тогда она решила перенести огонь на Куак Ба Ви и начала нашептывать соседям, что Куак Ба Ви, мол, работает у Сун Ок батраком.

Соседки Кэгутянь прекрасно знали, что это была за птица. Но они привыкли жить, не замечая собственных грехов, и с удовольствием судачили о чужих. Любили почесать язык — в этом они находили возможность хоть ненадолго отвлечься от повседневных безрадостных хлопот. Бывало начнет какая-нибудь из соседок рассказывать смешную историю, и женщины, слушая ее, развеселятся, раскудахтаются, забыв на время о житейских делах… Не все ли им равно, правду говорит соседка или врет. Не хотелось им задумываться над тем, где ложь, а где правда… Куда проще и легче слушать и поддакивать да заливаться веселым смехом…

Найдись среди женщин хоть одна, глубоко знающая жизнь и имеющая самостоятельный взгляд на вещи, она непременно вступилась бы за Сун Ок, одернула сплетниц. Но среди соседок Сун Ок таких женщин не оказалось.

Вот и вышло в конце концов так, что женщины подхватили пущенную о Сун Ок сплетню, а староста и председатель народного комитета поверили бабьим наветам.

Теперь их так мучил стыд, что хоть сквозь землю провались. В то же время они восхищались Кан Гюном: они поняли, какая это сложная и трудная работа — руководить массами.

Кан Са Гва, узнав от сына историю Сун Ок во всех подробностях, сказал, задумчиво поглаживая бороду:

— Сун Ок… Большой души человек! Другая бы на ее месте и внимания не обратила на все эти пересуды, только усмехнулась бы. А Сун Ок вон на что решилась… Чуткая, чистая у нее душа — легко ее ранить.

— Верно, отец. Сун Ок — женщина особенная… Дай ей возможность учиться, она далеко пойдет!

— Учиться ей и сейчас не поздно. Ты, сынок, как партийный руководитель, обязан вывести ее в люди, сделать из нее настоящего человека. К тому же ты теперь брат ей. Не оставляй ее…

— Слушаю, отец. Постараюсь по мере моих сил, — почтительно ответил Кан Гюн.

— Одной ей после всей этой истории очень трудно будет! Пусть твоя жена сходит к ней и пригласит ее к нам в гости. Ей надо поразвлечься немного…

— Да жена-то в хлопотах все… Может, вы, мама, сходите?

Кан Са Гва взглянул на свою жену и рассмеялся.

— Да она и в молодости-то дальше двора ни шагу. Никакая демократия ее характер не изменит! Ха-ха-ха! Кстати, сейчас демократию зачастую неправильно толкуют. А ведь дело-то простое… В старину говорили: для властелина — превыше всего народ, а для народа — превыше всего жизнь. А жизнь есть труд. Люди не могут жить без труда! Демократия — отечество трудящихся. Вот тебе самое простое объяснение! Подлинная демократия — это мир справедливости, в котором кривда не может рядиться в обличив правды. Все люди равны, все занимаются полезным делом; все хорошо едят, одеваются…

— Продолжайте, продолжайте, отец, я слушаю…

— Скажи мне, сын, как бы ты строил такой мир? — Кан Са Гва вопросительно взглянул на сына.

— Говоря в общих словах, — медленно сказал Кан Гюн, — нужно прежде всего переделать все заново! Под руководством народного правительства, опираясь на широчайшие народные массы, создать народно-демократическую республику!

Кан Са Гва, прикуривая трубку, спросил:

— А знаешь ли ты, что такое «принцип»?

И, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Вот сейчас у нас часто можно услышать слово «принцип». Слово это — «чжунен» — исстари существовало в нашем языке, и первоначальный его смысл таков: быть принципиальным — значит быть справедливым. Нужно любое дело решать разумно, справедливо… Многие люди путают кривду с правдой, решают вопросы однобоко, это и есть беспринципность! Почему династия Ли потерпела крах? Потому что так называемые правители драли с народа три шкуры — больше они ничего не хотели знать. Появились всяческие партии вроде «Ророн», «Сорон», которые грызлись между собой из-за теплых местечек, нисколько не заботясь об интересах государства. Возьми тогдашнего знаменитого мудреца У Ам. Он тоже был односторонен. Из всего учения чжудяхан[57] он сумел извлечь лишь обрывки идей, так и не добравшись до истинной его сущности. До конца дней своих жил он чужим умом! Даже святой отец Юль Гок при всей его мудрости не смог предупредить бедствий, в которые повергли страну незадачливые правители! Они только и думали о том, как бы захватить власть да устранить противника. Попирая высокие святые принципы, эти правители обрекли государство на гибель.

— Я внимательно выслушал вас, отец. В старом иероглифическом учении я, конечно, слабоват. Только мне кажется, что теория чжунен — это отголоски религиозной, идеалистической философии. Она в корне и «принципиально», — Кан Гюн улыбнулся, — отличается от диалектического материализма.

— Трудно мне с тобой спорить: я в марксизме плохо разбираюсь!

Отец и сын взглянули друг на друга и весело расхохотались.

Неожиданно в дверях показалась Сун Ок в сопровождении жены Кан Гюна. Она, оказывается, пришла сегодня к жене Кан Гюна и сидела с нею в соседней комнате.

— Здравствуйте! — поклонилась Сун Ок.

— Как это ты надумала прийти к нам? Ты, наверно, еще не оправилась от болезни?

С этими словами жена Кан Са Гва поднялась со своего места, пошла навстречу Сун Ок, и, взяв ее за руку, потянула в комнату.

— Заходи, заходи! — кивнул ей Кан Са Гва. — Легка на помине: мы только что о тебе говорили!

Усаживаясь, Сун Ок отвечала на вопросы, сыпавшиеся на нее со всех сторон:

— Спасибо, мне теперь лучше. Брат, — обратилась она к Кан Гюну, — а вы что сегодня дома сидите? Отдохнуть решили? Я беспокоилась, что не застану вас здесь.

— Я на минутку забежал пообедать… У вас случилось что-нибудь, сестричка?

— Да нет, все в порядке… Я только хотела попросить что-нибудь почитать. Голова болит от лежанья без дела…

— Почитать захотелось… Что бы такое тебе дать? Книг-то у меня здесь нет…

— Это хорошо, дочка, что к книге потянуло, — вступил в разговор Кан Са Гва. — Сейчас всем нужно больше читать, всем нужно учиться: и молодым и старым, и мужчинам, и женщинам… Мне-то в свое время пришлось зубрить никому ненужные иероглифы. Сколько раз учитель бил меня по ногам прутьями! А теперь кому они нужны, эти иероглифы? Советую тебе читать новые, современные книги. Прости, Сун Ок, что сразу не спросил, — спохватился Кан Са Гва, — обедала ты?

— Только что из-за стола.

— А то отобедай у нас! — предложила жена Кан Са Гва и обратилась к снохе. — Сбегай-ка в столовую да принеси оттуда лапши.

— Нет, нет, не нужно… — отмахивалась Сун Ок. — Приносите, не приносите — все равно есть не буду!

— Ну тогда посиди, отдохни, а вечером поужинаешь имеете с нами. Дел-то теперь у тебя спешных нет.

— И верно, Сун Ок, — поддержал жену Кан Са Гва. — Оставайся у нас ужинать. Правда, ничего особенного у нас нет…

— Да не нужно мне ничего! Я пойду сейчас: меня мать ждет.

— Какую же тебе книгу дать? — спросил Кан Гюн.

— А я и сама не знаю. — Сун Ок улыбнулась. — Полегче что-нибудь.

— Если хочешь легкую книгу, — сказал Кан Са Гва, — возьми чхендямун. Если с толком читать, он покажется интересным!

— Только сейчас говорили, что иероглифы никому не нужны, а теперь чхендямун предлагаете!

— Верно, маху дал… Иероглифы отжили свой век. Они недоступны народу, — пустился в разглагольствования Кан Са Гва. — У нас есть своя, корейская грамота… Мы изучали чужеземные письмена и забывали родной язык! Жили чужим умом, а к чему это привело? К тому, что нас поработили японцы… Изучать иностранные языки надо лишь тогда, когда хорошо изучишь свой собственный!

— Ох, отец, и сильно же вы ненавидите японцев! О чем бы ни заговорили, сведете к японцам…

— А кто же из корейцев их любит?.. Вспомните историю. Чего только не перетерпела Корея от японских нашествий! Одно нашествие Имдин чего стоит! Мудрый Юль Гок предупреждал, что над страной нависла угроза, что нужно сформировать стотысячную армию. Не послушались его доброго совета: зачем, мол, нам такая огромная армия? Вот и поплатились за это. Все произошло так, как говорил Юль Гок; нашествие Имдин было одним из самых страшных! Не будь полководца И Чунг, Корея, может быть, уже тогда оказалась бы покоренной японцами! И что ж вы думаете — научил чему-нибудь наших правителей этот горький опыт? Как бы не так! Они попрежнему и в ус не дули, зубрили иероглифы! Как говорят, и тигр не страшен, если ты не пал духом. А незадачливые правители растерялись и предали нашу страну японцам. Разве могут такие любить родину!

Дождавшись, когда отец закончит, Кан Гюн встал со своего места.

— Я подберу кое-какие книги, и ты, сестра, потом возьмешь их у меня со стола. А сейчас тороплюсь, извини.

— Спасибо, брат, я возьму книги. — Сун Ок тоже поднялась и попрощалась с Кан Гюном.

После ухода сына Кан Са Гва продолжал:

— Мы, Сун Ок, теперь свои люди, стесняться нам нечего. Я знаю, что толкнуло тебя на отчаянный шаг. И мой совет тебе: не оглядывайся на прошлое, не думай о нем. Живи по-новому и смотри вперед, только вперед! Все вокруг обновляется! И души наши должны обновиться. Не обращай внимания на пустомель, пускай себе мелют. Помнишь, как в притче говорится? Забрел тигр в голую степь, вздумал там поселиться, да не дали ему житья степные зайцы! Решил дракон жить в мелком пруду, да не дали ему житья болотные лягушки! Так вот и тебе не дают житья люди, подобные лягушкам… А по сути дела, их самих жалеть надо: убогие душонки! Эх, Сун Ок, родись ты в другое время да не в нашем захолустье — замечательный человек из тебя вышел бы! Ну, ничего, ты свое наверстаешь…

— А ведь прежде-то, отец, самая лучшая из женщин ставилась ниже самого худшего из мужчин…

— Вот это и есть феодальный предрассудок. Люди с такими взглядами считали: мужчине — почет и уважение, а женщине — срам и унижение. Чиновнику — почет и уважение, а простым людям — нищета и подчинение… Пришел конец этим старым предрассудкам, теперь люди должны воспитывать в себе новые взгляды на жизнь.

— Да, да, отец! Хотя я и многого не понимаю, но мне кажется, что только такой путь и верен!

— Весна пришла к нам, дочка. Феодальная собственность на землю тормозила развитие нашей страны, сковывала народную инициативу. Земельная реформа не только обеспечит крестьянам зажиточную жизнь, но и заложит прочную основу для строительства нового, демократического, независимого государства, даст мощный толчок развитию народного хозяйства. Так-то, Сун Ок… Крестьяне у нас составляют восемьдесят процентов всего населения. Работали они прежде на лиходеев-помещиков, влачили нищенское существование… Могла ли наша страна двигаться вперед, ежели у нее такие гири на ногах висели? Она была обречена на гибель. Спас нас от гибели наш великий сосед, Советский Союз! Красная Армия освободила Корею из-под японского ига; под мудрым руководством Ким Ир Сена мы провели в Северной Корее земельную реформу и вступили на новый путь — путь славных побед! Сравни-ка нашу жизнь с жизнью в Южной Корее! В чудесное время ты живешь, Сун Ок: все вокруг расцветает. А ты хотела уйти от нас… Разве так можно?

Сун Ок слушала старика молча, низко опустив голову, и в памяти ее снова встало недавнее прошлое…

— Человек еще не свободен от ошибочных представлений! А ты понатужься, освободись! Что значит твое прошлое в сравнении с тем, что ждет тебя в будущем? Я верю, что ты больше не совершишь такой ошибки, верю, что ты возродилась к новой жизни! Так ведь, Сун Ок? Похорони свое прошлое и смело, ни перед чем не сгибаясь, иди навстречу новому!

Сун Ок была тронута словами старика; она тихо ответила ему:

— Я слушаю, отец…

Жена Кан Са Гва, устав, видимо, от разглагольствований мужа, бесцеремонно попросила его:

— Послушай, муженек, а не пойти ли тебе в другую комнату? Беда с ним: если уж заговорит о чем, конца-краю нет его речам! У меня уж голова от них заболела. Дай нам передохнуть; пусть молодые промеж себя о чем-нибудь потолкуют…

— Хе-хе… Если уж я вам так надоел, могу и выйти… Только хочется мне, чтоб вы поняли: то, о чем я говорил — не пустая болтовня!

Он с трудом встал с кана. Сун Ок поднялась вместе с ним. Ей жаль было, что он уходит.

— Что же вы уходите, отец? Хорошо вы говорили, я это запомню навсегда…

— Сиди, сиди, дочка… Станет скучно, я зайду к нам.

Когда Кан Са Гва ушел, его жена вздохнула с явным облегчением. Она усадила Сун Ок и невестку рядом с собой, и они втроем занялись обычными бабьими разговорами…

3

Сун Ок и прежде хорошо знала семью Кан Гюна. Она часто заходила сюда за лекарствами, и между ней и домашними Кан Гюна установились теплые, дружеские отношения. После того как Сун Ок стала сестрой Кан Гюна, семья его еще больше, теснее сблизилась с ней. Сун Ок стала у них в доме желанной гостьей. Это утешало бедную женщину, мучительно переживавшую свое одиночество.

Как уже говорилось, Сун Ок была уроженкой этого края, но жила она поначалу не в волостном центре, а в Тигровой пади. Отец ее, Тен, имел там несколько жалких клочков суходольной земли. Семья с трудом сводила концы с концами: урожая не хватало даже для того, чтобы прокормить семью.

Однажды весной старик Тен и его сын, задумав поднять целину в горной ложбине, подожгли небольшой участок кустарника. За этим делом их застал лесничий. Он отвел обоих в полицейское управление, где их избили до полусмерти и выпустили лишь через несколько дней, наложив большой денежный штраф.

Это окончательно выбило Тена из колеи, а тут случился еще неурожай… Жизнь стала невыносимой, и они решили покинуть Тигровую падь.

Всей семьей пришли они к знакомому крестьянину, жившему в Каштановой роще, неподалеку от волостного центра. Сердобольный крестьянин уступил им под жилье свой сарай. С помощью этого крестьянина старик Тен засеял весной крохотный участок суходольного поля; потом ему удалось получить в аренду небольшое рисовое поле. Они выкормили поросенка, развели шелкопрядов, появились у них и куры. Вся семья трудилась, не щадя себя, чтобы поставить на ноги расшатанное хозяйство… Уже на третий год жизни в Каштановой роще они срубили себе маленький чиби.

Но вот двадцатилетнего сына Тена неожиданно забрали в трудовой батальон, а через некоторое время пришло извещение о его смерти. Беда за бедой сваливалась на эту семью.

Тяжесть утраты оказалась непосильной для Тена; у него совсем опустились руки. Он сгорбился, ушел в себя, стал нелюдимым и походил на человека, потерявшего рассудок.

Матери Сун Ок приходилось не легче, чем мужу, но она крепилась и, оплакивая втихомолку сына, старалась утешать Тена. Это ли помогло или что-нибудь другое, но старик приободрился.

Сун Ок была теперь единственной отрадой стариков. Они мечтали: подрастет дочка, подыщут они ей жениха, и он им заменит погибшего сына. Старики крепко надеялись, что Сун Ок скрасит остаток их жизни.

Хоть и в глуши родилась Сун Ок, она с детства отличалась светлым умом и миловидной наружностью и походила на выросший в горных ущельях чудесный цветок чиндальлэ.

Пересиливая нужду, старики устроили Сун Ок в волостную начальную школу. Способная девочка училась с большой охотой, стараясь не пропустить ни одного урока, хотя ей и далеко было ходить в школу, находившуюся в пяти ли от дома.

Школу она окончила успешно. Но учиться дальше не смогла: у стариков не было возможности определить ее в среднюю школу. Сун Ок стала помогать матери по хозяйству, а в свободное время училась шитью и вышиванью.

Старики начали подумывать о женихе. Уже от некоторых домов засылали сватов. Но женихи не нравились Сун Ок, и старики терпеливо ждали благоприятного случая.

В это время как снег на голову свалилась на них беда: арендуемая ими земля перешла в руки Юн Сан Ера. Новый хозяин в неурожайный год хитро опутал их долгами; расплатиться они не смогли, а этого-то только и ждал сластолюбивый богач, которому приглянулась дочь бедняка: Сун Ок стала содержанкой Юн Сан Ера.

Дальнейшее читателю уже известно.

Земельная реформа словно ключевой водой смыла с жизни всю грязь. Земля не принадлежала больше помещику. Теперь это ее, Сун Ок, данная ей государством, законная собственность! И земля, казалось, переродилась, обновилась, как и сама Сун Ок.

Но когда Сун Ок вспоминала о погибшем брате, об умершем с горя отце, о тех унижениях, которым она подвергалась, живя на положении содержанки Юн Сан Ера, слезы начинали душить ее. Жестоко, несправедливо обошлась с ее семьей судьба…

* * *

Куак Ба Ви в эти дни с головой ушел в работу. Он заготовлял дрова на лето, заканчивал сев. Но больше всего его занимала подготовительная работа по поднятию целины. Занятый по горло, он никак не мог выкроить время, чтобы сходить в волость. Когда мать Сун Ин передала ему все, что слышала от Кэгутянь, Куак Ба Ви вскипел и сгоряча решил немедленно докопаться, откуда идут эти грязные слухи. Но потом подумал, что, ввязавшись в эту историю, он только подольет масла в огонь, еще больше навредит Сун Ок, и немного поостыл. Он чувствовал себя в чем-то виноватым перед Сун Ок.

Мысли его были заняты сейчас одним: как лучше, быстрее и успешнее провести и закончить работу по поднятию целины.

Ему казалось, что труднее всего расчистить и вспахать целину: нужно удалить мелкий колючий кустарник, выкорчевать корни деревьев, сравнять землю и только тогда уж приступать к ее вспашке.

Но попробуйте-ка вспахать ее обыкновенной сохой: вряд ли что из этого получится! В почве густо переплетены тонкие древесные корни; сеть эту не разорвать сохой. Тут нужно было что-то придумать. Вот Куак Ба Ви и ломал голову над тем, как поднять целину, затратив как можно меньше людской силы.

Правда, среди селян находились и такие, которые считали, что поднятие целины — дело не спешное, что придется прекратить работу на время сева и прополки и продолжить ее лишь ранней осенью.

Но Куак Ба Ви не мог с ними согласиться. Раз уж дело начали, нужно его закончить, чтобы этим же летом снять с новой земли урожай. Мечта эта захватила Куак Ба Ви, и он весь отдался работе, черпая в ней неведомое ему доселе чувство радости — радости и за себя и за других.

Однажды Куак Ба Ви с утра отправился в волостной комитет трудовой партии, чтобы повидаться с Кан Гюном. Случилось это спустя несколько дней после того, как Кан Гюн спас Сун Ок.

— Заходите, заходите, Куак Ба Ви! — радушно приветствовал друга Кан Гюн, несколько удивленный его неожиданным визитом. Он привстал навстречу Куак Ба Ви и, поздоровавшись с ним, пригласил его присесть. — Ну, докладывайте, что у вас случилось?

— Посоветоваться мне кое о чем надо.

— Так, так… Рассказывайте, я слушаю.

— Особенного ничего нет… Просто нужно, чтобы в кузнице выковали для меня железную борону.

Куак Ба Ви вопросительно взглянул на Кан Гюна, словно желая узнать, что Кан Гюн думает на этот счет. Кан Гюн не сразу понял, о чем идет речь.

— Борону? Железную борону?..

— Ну да, борону. Вы не знаете, что такое борона? — улыбнулся Куак Ба Ви.

— Да нет… Значит, железную борону. А я — то думал… — Тут только Кан Гюн понял, чего от него требует Куак Ба Ви, и весело рассмеялся. — Зачем это вам понадобилась железная борона?

— Думаю, она нужна будет, когда мы станем поднимать целину…

— А так ли уж она необходима?..

— Очень необходима! Я уже обо всем поразмыслил… Мы пустим сначала по целине пал… Потом надо будет выкорчевать из земли корни… Если тонкие корни кайлами да лопатами вытаскивать, много рабочей силы потребуется. Их там тьма-тьмущая! Вот я и придумал: перед тем как пахать землю, пройтись по ней разок-другой железной бороной. Она разрежет мелкие корни, а с большими — хлопот куда меньше!

Кан Гюн не верил своим ушам; он смотрел на Куак Ба Ви широко раскрытыми глазами.

— Да кто же сможет справиться с такой тяжелой бороной? Какая сила ее потянет?

— Об этом уж я позабочусь. Вы только сделайте так, как я прошу. В борону впряжем две пары волов.

— А управлять ею кто станет? Я слышал о вашей силе, но вряд ли и вы управитесь с такой бороной. — Кан Гюн с сомнением покачал головой.

— Управлюсь! Зубья бороны мы сделаем трехгранными; переднее ребро должно быть острым, как лезвие ножа… Перед такими зубьями не устоит ни один корень! Землю проборонуем вдоль и поперек. А потом уж и начнем ее пахать. Не сомневайтесь, все будет в порядке. Только помогите мне соорудить борону!

Кан Гюн попрежнему смотрел на Куак Ба Ви недоверчиво.

После минутного молчанья он сказал с улыбкой:

— Ну, если уж вы беретесь управиться с такой бороной, покажите на чем-нибудь свою силу.

— Значит, пока не увидите мою силу, не поверите мне? — рассмеялся Куак Ба Ви.

— А то как же! — шутливо сказал Кан Гюн. — А вдруг вы не осилите эту борону? Тогда и деньги и время даром пропадут!

Куак Ба Ви порывисто поднялся с места и оглянулся вокруг в поисках подходящего предмета. Взгляд его остановился на огромном, тяжелом хваро.

— Хотите я это хваро одной рукой подниму?

— Ну-ка, ну-ка!.. — смеясь подзадорил его Кан Гюн. — Попробуйте! Если поднимете — сейчас же пойдем в кузницу!

Не успел Кан Гюн закончить фразы, как Куак Ба Ви подошел к хваро, взялся одной рукой за его край и легко, без натуги, поднял высоко над головой.

4

В эту минуту послышался голос Сун Ок:

— Брат, вы у себя?

Она приоткрыла дверь и увидела Куак Ба Ви, который все еще держал в одной руке увесистое хваро. Их глаза встретились. В первое мгновение оба заметно растерялись. Минутная эта растерянность не ускользнула от внимательного взгляда Кан Гюна, и, желая подбодрить обоих, он весело проговорил:

— Заходи, заходи, сестричка! Кстати пришла. Куак Ба Ви своей силой похваляется… Видела, как он хваро поднял? А ну, Куак Ба Ви, поднимите еще разик… Может, все это только обман зрения? Ха-ха-ха!

Сун Ок никак не ожидала встретить здесь Куак Ба Ви. Она принесла Кан Гюну книгу «Что такое демократия», которую у него брала, и хотела взять другую. Встреча с Куак Ба Ви и обрадовала и смутила ее.

— Да чего ж опять-то поднимать? Думаю, хватит…

Куак Ба Ви. отошел в сторону и присел на стул. Чувство неловкости сковывало его, и он держался как-то неуклюже.

Куак Ба Ви ничего еще не знал о том, что произошло за это время с Сун Ок. Если бы он знал, как мучило Сун Ок его отсутствие, он давно пришел бы к ней, подал руку помощи — сильную руку друга. Ведь если бы Сун Ок погибла, до конца жизни не зажила бы в его сердце кровоточащая рана.

Кан Гюн каким-то чутьем понимал, что обоим сейчас тяжело; ему хотелось отвлечь их. Весело усмехаясь, он спросил Куак Ба Ви:

— Почему же это хватит? Сестренка моя еще не видела!

— Нет, я видела, — улыбнулась Сун Ок.

— Ну, если видела, тогда, конечно, довольно. Товарищ Куак Ба Ви, откуда у вас такая исполинская сила? Может быть, это хваро только на вид так тяжело и громоздко, а? А ну-ка я попробую…

Кан Гюн встал из-за стола и с ухватками завзятого тяжелоатлета подошел к хваро.

— Правда, братец, попробуйте, — предложила Сун Ок. — Ежели и вам удастся поднять, значит, вы тоже силач!

Кан Гюн ухватился рукой за хваро, поднатужился, но тяжелая посудина даже не сдвинулась с места.

— Э, нет, братец, вам не осилить! — весело рассмеялась Сун Ок.

— Сдаюсь, сдаюсь! — Кан Гюн отнял руку. — Видно, это хваро одних любит, а других нет… Ишь, не захотело мне поддаться! А товарищ Куак поднял его, как перышко!

— Да уж, наверно, оно меня любит! — улыбнулся Куак Ба Ви. Ему приятно было: он сумел показать свою силу перед Сун Ок. Видя, что она развеселилась, он принял это на свой счет.

А Кан Гюн вдруг стал серьезным и обхватил хваро обеими руками. На этот раз ему с трудом удалось оторвать хваро от пола.

— Ха-ха-ха!.. Его, оказывается, и двумя руками не поднимешь, а товарищ Куак одной справился! Не командовал ли товарищ Куак партизанским отрядом? Эх, и богатыри же там были!

— Нет, не пришлось, — с сожалением сказал Куак Ба Ви. — Да что вы все меня хвалите: силач, силач… Ничего тут особенного нет. Вы скажите лучше, верите ли вы, что я смогу управлять железной бороной?

— Теперь не сомневаюсь! Слышал я раньше, что Куак Ба Ви обладает большой силой, но, признаться, никак не ожидал увидеть такого богатыря.

— Братец, раз вы проспорили, вам и за борону платить, — подхватив шутливый тон, сказала Сун Ок.

— Кто будет платить, это не так важно… Первым делом ее надо заказать. Куда же вы прежде свою силу расходовали? Неужели не гонялись за японцами в маньчжурских степях?

— Не достоин я был, видать, этого… Всю жизнь в чужих людях пробатрачил, — неохотно отозвался Куак Ба Ви. Он не любил говорить о своем прошлом. Родом он был не здешний, и никто из бэлмаырцев ничего не знал о нем.

— Ну что ж, пошли в кузницу, — сказал Кан Гюн. — Пусть борону закажет тот, кому с ней придется возиться.

И они вышли из комитета. Сун Ок бережно держала в руках новую книгу.

— Я пойду домой, брат, — сказала она.

— Домой? Ну хорошо, иди… А если мы попозднее зайдем к тебе с Куак Ба Ви — угостишь нас?

— А как же! — весело ответила Сун Ок. — Обедом угощу!

— Шучу, шучу. Сегодня нам вряд ли удастся выбрать время… А в другой раз — непременно! Так что — берегись!

И попрощавшись с Сун Ок, они направились к кузнице. По дороге Куак Ба Ви сказал:

— А я и не знал, что вы брат и сестра!

— Мы только недавно породнились. — Кан Гюн чему-то улыбнулся и пристально взглянул на спутника.

— Недавно?.. — пробормотал Куак Ба Ви; он ничего еще не понимал. — Ну, да, конечно… То-то я раньше об этом не слыхал…

— Товарищ Куак, вы, верно, и не знаете, как мы стали братом и сестрой?

— Нет, не знаю…

— Не знаете и о том, что Сун Ок пыталась утопиться?

— Как? Сун Ок хотела утопиться? Где, когда? — взволнованно вскричал Куак Ба Ви. Он остолбенел. В его глазах был страх. Кан Гюн впервые видел его таким ошеломленным, встревоженным.

— Совсем недавно это было. Несколько дней назад… Помните, когда я в последний раз приходил к вам в Бэлмаыр? Вот тогда ночью все и случилось…

И Кан Гюн в немногих словах рассказал Куак Ба Ви обо всем. Выслушав его рассказ, Куак Ба Ви пришел в крайнее смятение. В груди сильно колотилось сердце.

— Вот оно что! А я ничего и не знал… Вот беда-то!

— Так, значит, вы ничего о Сун Ок и не слышали?

— Слышал… И о себе кое-что слышал. Поэтому в последнее время и не заходил в ее дом.

— Все это вранье, грязные сплетни! Может быть, ей всего неприятнее было, что вы перестали к ним наведываться. Мой вам совет: заходите к ним попрежнему, как будто бы ничего и не было…

— Я не знал, я совсем ничего не знал…

Мысль о том, что он-то, может, и был причиной попытки Сун Ок покончить с собой, невыносимо жгла его. И ему захотелось сейчас же пойти к ней и рассказать начистоту все, что накипело у него на душе.

До самой кузницы они шли молча, погруженные в свои думы. В кузнице Куак Ба Ви объяснил, какая нужна борона:

— Зубья сделайте покрупнее деревянных. Внизу они должны быть трехгранными, с острым передним ребром… А головку выкуйте четырехгранную. Так она прочней будет держаться в деревянной перекладине… Перекладина получится толщиной, наверно, в добрых два чи[58]… Зубьев нужно штук десять и чтоб все — один к одному!

— Что это вы удумали? — спросил кузнец, удивленный необычным заказом. — Зачем вам железные зубья понадобились?

— Стало быть, так нужно… Делайте, как я говорю. И железа не жалейте. Заплатим столько, сколько запросите.

Кузнец посмотрел на странного заказчика с недоумением, но услышав, что работа будет щедро оплачена, поспешно согласился:

— Как говорите, так и сделаем. Ну, и зубьев же будет! Одному и не утащить! — не переставал удивляться кузнец.

5

На следующий день Куак Ба Ви, захватив огромную вязанку дров, отправился в город. После разговора с Кан Гюном он решил, что ему нужно объясниться с Сун Ок, покаяться в своей вине перед ней.

Как-то неловко идти к ней с дровами, но еще неудобней явиться с пустыми руками. Дрова, все-таки, были предлогом…

Ин Сук, возвращаясь от колодца, первой увидела Куак Ба Ви. Она поклонилась ему и, войдя в дом, объявила:

— Тетенька, сильный дядя дрова несет.

Сун Ок проворно отворила дверь и выглянула ка улицу. Действительно, к дому приближался Куак Ба Ви с большой вязанкой дров.

— Здравствуйте! Дрова продавать пришли?

Внешне Сун Ок держалась спокойно, но в сердце ее бурлила радость.

— Да нет, кое-какие дела были… По пути дров принес вам.

Куак Ба Ви сбросил вязанку на землю и, отдуваясь, стоял у ворот.

— Спасибо, мы вам заплатим… Заходите в комнату!

— Скажете тоже… Дрова у меня не покупные, сам заготовляю… Никаких денег мне не нужно.

— Как так не нужно?! Да оставьте вы свои дрова. Я скажу Ин Сук, чтоб она их убрала. Заходите, пожалуйста.

— Благодарствую… Мне идти надо…

— Ну, отдохните у нас немного… Покурите…

Сказано это было так приветливо, дружески тепло, что Куак Ба Ви ничего не оставалось, как пройти вслед за Сун Ок в комнату.

— А мать, видно, вышла куда-то?..

— Наверно, к соседям ушла… Она сейчас вернется.

Сун Ок принесла табак и спички и протянула их Куак Ба Ви.

— Вы уж простите меня, что я так долго не заходил к вам, — хмуро сказал Куак Ба Ви.

— Верно, очень заняты были. Большое дело вы затеяли!

Куак Ба Ви набил трубку; Сун Ок зажгла спичку и дала ему прикурить.

— Что вы… Я сам… — смущенно проговорил Куак Ба Ви, но все же взял из ее рук горящую спичку и прикурил. — Вы говорите: занят был?.. Это правда. Только не по этой причине я у вас не был… Я вчера впервые узнал обо всем от Кан Гюна. Никак не ожидал, что все так могло обернуться!

— Да, не удалось мне… — Сун Ок печально опустила голову.

— Как это можно так умереть! Ходили кое-какие слухи; я и решил больше не тревожить вас. Навредить вам боялся. А виноватой вас никогда не считал! Подумать только — так оклеветать, очернить невинного человека! — возмущался Куак Ба Ви.

— Что на людей пенять? Видно, участь моя такая. Зачем же вы сегодня пришли, да еще с дровами. Опять ведь могут начаться всякие сплетни!

Сун Ок говорила уже не стыдясь, без смущения открывая свои затаенные чувства.

— Ну и пусть болтают! Стоит ли бояться сплетников? Я до сих пор не могу успокоиться, что дал себя обмануть этим грязным людишкам. Как только вчера услышал я от Кан Гюна про все это, решил встретиться с вами и объяснить, что дело обстоит совсем не так, как вам показалось. Простите меня… — Куак Ба Ви взглянул на Сун Ок с чувством сострадания.

— Не вы, а я должна просить у вас прощения. Поверьте мне, больше так не будет… Я постараюсь не обращать внимания на все эти пересуды.

Она взглянула на Куак Ба Ви. Глаза ее сияли.

— Если мои посещения вам не будут неприятны… я попрежнему стану бывать у вас! — взволнованно проговорил Куак Ба Ви. — Думаю, что так, как прежде, больше не получится.

— Ну, наперед трудно загадывать! — засмеялась Сун Ок. — Во всяком случае, я теперь не хочу умирать…

— Умирать!.. Как у вас язык поворачивается говорить такое… — Куак Ба Ви побледнел. И страх, и немую мольбу увидела в его глазах Сун Ок.

— Нет, я не то хотела сказать. Прежняя Сун Ок умерла… Сейчас перед вами другая Сун Ок. Теперь, в новом мире, я родилась снова. И хочу жить новой жизнью!..

На глаза у нее навернулись слезы, но это были не слезы горечи и боли, а светлые жемчужины надежды — надежды, окрыляющей и возрождающей человека. В эту минуту глаза Сун Ок, наполненные слезами, напоминали озера, подернутые легкой туманной дымкой в предутреннюю пору. Но вот-вот взойдет над ними яркое, радостное солнце и изумрудная вода заиграет тысячами радуг!..

Куак Ба Ви, погруженный в какую-то думу, сидел молча, попыхивая трубкой. Вдруг он поднял голову и взволнованно заговорил:

— Правда, Сун Ок! Я ведь тоже как бы заново родился… Новую жизнь принесла нам земельная реформа…

— Да, да! Земельная реформа… поднятие целины! — Голос у Сун Ок слегка дрожал. Она улыбнулась мечтательно и нежно… Может, впервые за всю жизнь она так улыбнулась. — Да, да, правда!.. Мы, новые люди нового мира, должны раз и навсегда порвать с прошлым. Мы его похоронили навеки!

Куак Ба Ви утвердительно закивал головой:

— Разве до освобождения Кореи у таких, как мы, была жизнь?

— Мужчинам все же легче было. А нам, женщинам… — Вспомнив свою осмеянную и растоптанную жизнь, Сун Ок вновь опечалилась.

— И мужчинам нелегко приходилось. Беднякам всегда трудно… Не будем больше об этом говорить!

— Верно! Не будем!

Слова Куак Ба Ви словно пробудили Сун Ок от тяжелого сна. Да, они не должны оглядываться назад. Вот и Куак Ба Ви говорит, что он чувствует себя возрожденным.

— Как у вас с бороной дело?

— Вчера заказали; нужно сходить узнать, как у них там работа подвигается…

— Посидите еще… Поужинаете с нами, а потом уж и пойдете.

— Нет, нет, Сун Ок, мне нужно идти! — Куак Ба Ви, собираясь встать, потушил трубку.

— Куда вы так торопитесь? Сейчас я позову брата; посидите, поговорите еще…

— Поздно уж, Сун Ок…

— Боитесь тигра встретить? Ха-ха!.. Да вы, наверно, и не знаете, что мы породнились с Кан Гюном?

— Слышал, слышал… Он мне сам сказал…

— Кстати, брат вчера спрашивал, будет ли угощение. Кто это там? Мама пришла! — Сун Ок, радуясь, как ребенок, выбежала навстречу матери. — Мама, у нас гость!..

Когда мать Сун Ок вошла в комнату, Куак Ба Ви встал и почтительно поклонился ей:

— Здравствуйте… Как ваше здоровье?

— Сидите, сидите, чего встали, — замахала старуха руками и, в свою очередь, осведомилась: — У вас все ли благополучно?

— Да что со мной может случиться?.. Все, вроде, в порядке.

— Что-то давно вас не видно. Ну, да сейчас время такое: страдная пора…

— Да, занят был немного… Так уж получилось.

— Садитесь поудобнее да поближе к нам…

Пока мать разговаривала с Куак Ба Ви, Сун Ок вышла к Ин Сук, которая складывала во дворе дрова, и попросила ее:

— Ин Сук, сбегай-ка к дяде и скажи, чтоб он на минутку зашел к нам… Скажи, что, мол, пришел дядя из Бэлмаыра.

— Я мигом! — девочка проворно выпорхнула со двора, но Сун Ок снова окликнула ее и шепнула ей на ухо:

— Передай так, чтоб никто не слышал. Понятно?

Узнав, что придет Кан Гюн, Куак Ба Ви не стал больше отговариваться.

Он сидел, глубоко задумавшись. Что происходит с ним? Оказывается, он сам не знал себя. В нем рождался новый Куак Ба Ви. В последнее время он заметил в себе появление качеств, о существовании которых прежде и не подозревал. Он менялся изо дня в день и становился другим человеком. Он как бы вновь нашел себя. Прежде он был угнетен, загнан, растоптан. И вот теперь он распрямлял могучие плечи; непокоренный, гордый, вышел из тьмы прошлого к яркому свету новой жизни и во всеуслышание заявлял, что он не погиб, он жив, он пришел в этот мир жить, трудиться и бороться!..

Эго возрождение принесла с собой земельная реформа, новая жизнь. Она, подобно вешнему солнцу, победила лютую зиму, развеяла холод и мрак старой жизни, и на горных склонах родных гор буйно расцвела молодая зеленая поросль.

Разве в былые времена посмел бы Куак Ба Ви рассиживать здесь и разговаривать с людьми — с хорошими людьми! — как равный с равными. А сейчас вот он чувствует себя в семье Сун Ок так хорошо, словно среди близких родных… Он не стыдился своего неприглядного внешнего вида, и то, что он притащил сюда на своей спине дрова, теперь уже казалось ему не унизительным, а достойным делом. Из могучего народного корня, веками придавленного свинцово тяжелыми пластами тьмы, нищеты, голода, потянулись к свету зеленеющие ростки. Это была новая жизнь корейских крестьян, новая жизнь Куак Ба Ви…

Задумчивый, он вышел во двор, чтобы помочь Сун Ок сложить дрова.

— Что вы, не нужно, я сама управлюсь, — запротестовала Сун Ок. — Подите, отдохните…

— Ничего, я не устал… Если вам трудно, я и печь растоплю…

Чего бы только ни сделал сейчас Куак Ба Ви, чтобы облегчить жизнь Сун Ок! И это было не минутное увлечение, а крепкое чувство человека большой души, так долго не знавшего тепла, дружбы и любви. И ощутив это всей глубиной сердца, он готов был протянуть Сун Ок любящую руку, которая не дрогнет никогда. Это было накопленное десятками лет одиночества, окрепшее за эти годы, не шлющее преград на своем пути, всепобеждающее чувство любви.

Куак Ба Ви до сих пор не знал настоящей любви. Он сторонился женщин, жил, как живет вдова, давшая обет верности покойному мужу. И вот теперь, незаметно для него самого, в сердце его пробудились таившиеся под спудом чувства. Куак Ба Ви понял, что он сильно и крепко полюбил Сун Ок.

Ин Сук вскоре вернулась; она не успела войти во двор, как Сун Ок спросила ее:

— Ну как, придет?

— У него какое-то собрание, как только кончится — придет!

— Сходим, девочка, в магазин. А вы, — обратилась она к Куак Ба Ви, — бросайте работу и идите в комнату. — Сун Ок стесняло, что он все работает и не хочет отдохнуть.

— Вы обо мне не беспокойтесь. Занимайтесь своими делами…

Сложив дрова, Куак Ба Ви подмел двор.

Сун Ок и Ин Сук вернулись из магазина и принялись готовить ужин. Куак Ба Ви сидел в комнате и вел неторопливую беседу с матерью Сун Ок.

К закату солнца пришел и Кан Гюн. Он еще со двора весело прокричал:

— Что это у вас сегодня происходит? День, что ли, какой особенный?

Сун Ок радостно выбежала навстречу Кан Гюну.

— Заходите, заходите скорей! Что, кончилось собрание? Мать Сун Ок и Куак Ба Ви, выглянув из комнаты, приветливо поздоровались с Кан Гюном.

— Хе-хе… Когда ж это вы пришли сюда, товарищ Куак? Ин Сук прибежала ко мне и говорит: пришел дяденька из Бэлмаыра… Я, глупая голова, сначала не понял; спрашиваю ее: какой такой дяденька?.. А она мне: тот самый, который очень сильный. Ну я и догадался, что это Куак Ба Ви!..

Веселый рассказ Кан Гюна заставил всех рассмеяться.

— Я по пути зашел, — смущенно сказал Куак Ба Ви, — думал было сходить в кузницу и вот…

— И хорошо сделали, что пришли! Нас Сун Ок еще вчера обещала угостить. Сегодня, видать, она намерена исполнить свое обещание.

Кан Гюн прошел в комнату и, усевшись на кан, проговорил громко, взглянув лукаво в сторону кухни:

— Только хотелось бы мне знать: в честь чего все это? А?

— Как в честь чего? — отозвалась из кухни Сун Ок. — Зашел к нам Куак Ба Ви, вот я и решила вас пригласить…

— Хе-хе… Понятно, понятно… Значит, главный гость — товарищ Куак, а я представляю, так сказать, вспомогательные резервы… — продолжал подтрунивать Кан Гюн.

Сун Ок вышла из кухни, держа в руках стол, накрытый к ужину. Чего только она ни наготовила! Тут была и яичница, и жареная рыба, и вареная свинина, и маринованный салат кимчи, и еще много всякой всячины. Весь стол был тесно уставлен закусками.

— Ого, да вы настоящий банкет решили закатить!.. Куда нам столько закусок? Вот это угощение!

— Вы уж простите: так неожиданно все получилось — я ничего хорошего не сумела приготовить… Выпейте-ка немножко сури.

Сун Ок налила сури в три рюмки и скромно отошла в сторону.

— Матушка, возьмите-ка рюмку… И вы, товарищ Куак… — С этими словами Кан Гюн поднял свою рюмку.

— Я так много не могу! — Мать Сун Ок выпила половину рюмки и поставила ее на стол.

— Допейте хотя бы эту рюмку!

Сун Ок направилась к кухне.

— Кушайте, кушайте, дорогие гости… Меня там дела ждут…

Мать Сун Ок, допив рюмку, вышла. За столом остались только Кан Гюн и Куак Ба Ви. Наперебой угощая друг друга, они, рюмка за рюмкой, опорожнили весь чайник с водкой. Сун Ок принесла второй чайник сури, предложила выпить еще, и Куак Ба Ви не стал отказываться. Оба были уже навеселе… Неудивительно, что после такой солидной выпивки Куак Ба Ви с удовольствием съел полную чашку рисовой каши, хотя Сун Ок, зная его аппетит, нарочно выбрала посудину побольше.

Когда гости поднялись из-за стола, была уже глубокая ночь. Куак Ба Ви вместе с Кан Гюном зашли в кузницу и, вызвав кузнеца, наказали ему, чтобы он поторопился с работой.

Кан Гюн предложил Куак Ба Ви переночевать у него, но тот не поддавался никаким уговорам; простившись с Кан Гюном, он направился в Бэлмаыр.

Хорошо шагать по дороге ночью — воздух свеж и прохладен! Куак Ба Ви казалось, что он первый раз за всю свою жизнь чувствует себя таким окрыленным, счастливым.

Этот день еще больше сблизил Куак Ба Ви с семьей Сун Ок.

6

На другой день Куак Ба Ви подыскал подходящее дерево для перекладины и шесты, которые нужно было прикрепить с двух сторон к бороне, приготовил инструменты и принялся выдалбливать в дереве гнезда для зубьев, которые спешно ковали в кузнице.

Наконец зубья бороны и перекладины были готовы и пригнаны друг к другу. Борона походила на гигантский гребень. Поглядывая на нее, крестьяне качали головами:

— Какой же человек сможет управлять такой махиной?

Имя Куак Ба Ви стало известно по всей волости. Когда он пришел в кузницу за зубьями, то всех удивил своей силой. Куак Ба Ви расплатился с кузнецом деньгами, которые дал ему Кан Гюн, взвалил связку зубьев на плечи и отправился в партийный комитет. Он шел медленно и слышал позади себя удивленные возгласы:

— Откуда это у нас такой силач взялся? И что он думает делать с этими зубьями?

— Кто он такой?

Прохожие останавливались у кузницы, расспрашивали кузнеца о Куак Ба Ви.

— Почем я знаю! — отмахивался кузнец. — Говорят, Куак Ба Ви какой-то…

— Ах, вон оно что! Это, верно, тот самый Куак Ба Ви, который живет в Бэлмаыре.

— Ну да, раньше он батраком был, а теперь получил землю…

Дни стояли теплые. На горных склонах, обращенных к солнцу, стаял снег; обнажилась черная мякоть земли. Река Апкан освободилась ото льда: он остался лишь в тени крутых обрывов. Растаял снег и на вершине Чомбансан.

Крестьяне закончили пахоту под посев ранних злаков.

Куак Ба Ви в эти дни не находил себе места: ему не терпелось поскорее приступить к поднятию целины. Он решил еще раз посоветоваться с Кан Гюном; поэтому из кузницы пошел прямо в партийный комитет.

Увидев зубья бороны, Кан Гюн только рот разинул. Он попытался было поднять с земли тяжелую связку, но ему удалось только чуть-чуть сдвинуть ее.

— Никак не могу понять, товарищ Куак: как вы будете такой громадиной бороновать землю? Да еще целину!..

Куак Ба Ви был огорчен, что Кан Гюн продолжал сомневаться в осуществимости его замысла.

— Попробуем, — нехотя отвечал он, — не выйдет, тогда придется о чем-нибудь другом подумать.

— Как бы то ни было, завтра мы испытаем вашу барону в работе. Пусть и крестьяне готовятся.

— Я пойду сейчас, предупрежу их… Так, значит, завтра прошу пожаловать к нам в Бэлмаыр.

— Ждать себя не заставим!.. Со мной, наверно, приедут председатель уездного народного комитета, председатель, крестьянского союза и представители партий и общественных организаций. Смотрите, Куак Ба Ви, не осрамитесь: о вашей бороне теперь все уже знают!..

— Об этом можете не беспокоиться! — уверенно произнес Куак Ба Ви и, взвалив на спину зубья, тронулся в путь.

Проводив Куак Ба Ви, Кан Гюн обошел общественные организации, предупреждая их, что не ради пышности и парадности они пойдут в Бэлмаыр, а для того, чтобы воодушевить бэлмаырцев, которые так недавно изнывали в помещичьей кабале, показать им, что вся волость поддерживает их начинание.

Придя в деревню, Куак Ба Ви попросил членов исполнительной комиссии созвать крестьян из всех хуторов и стал с ними совещаться о том, как лучше организовать и провести работу. Они решили, захватив с собой лопаты, кайла, ломы, собраться на следующий день у дома Сун И и, дождавшись людей из волости, выйти вместе с ними на болото.

Так и сделали. С утра к дому Сун И стал стекаться народ. Пронюхав об этом, приплелся сюда и Ко Бен Сан.

Завидев Ко Бен Сана, некоторые из пожилых крестьян почтительно поклонились ему:

— Здравствуйте!

Крестьяне помоложе, в том числе и Куак Ба Ви, отнеслись к появлению Ко Бен Сана с подчеркнутым равнодушием. Его словно и не замечали…

Ко Бен Сан был чем-то рассержен. Гордо выпятив грудь, заложив руки за спину, он едва заметным кивком головы отвечал на приветствия односельчан. Пройдя к крыльцу, он присел на ступеньку и, гневным взглядом окинув собравшихся, прорычал:

— За каким чортом вы тут собрались?..

Никто не ответил на его вопрос. Налитыми кровью глазами он оглядел крестьян и, выбив трубку о ступеньку крыльца, начал набивать ее табаком.

— Что же вы молчите, словно воды в рот набрали? — все больше повышал он голос. — Кто это хочет рыть посреди деревни канал, поднимать целину?

И на этот раз никто не ответил помещику. Крестьяне молчали не из страха перед Ко Бен Саном, а из неприязни к нему. Они словно сговорились между собой наказать спесивого старика своим молчанием.

Куак Ба Ви в это время осматривал борону, проверяя, все ли в порядке. Тягловая сила уже готова. Двух волов привели из хутора Анколь, одного дал Квон Чир Бок; не пожалела коровы мать Сун И. Волы были привязаны к столбам; один из волов, почуяв корову, сердито вращал глазами, вертелся вокруг столба, а корова, пережевывая жвачку, спокойно лежала на земле.

Ко Бен Сан, пожирая глазами Куак Ба Ви, рявкнул:

— Что вы, онемели, что ли? Эй, Куак Ба Ви, правду говорят, что все это затеял ты?

— Чего эго я такое затеял? — Куак Ба Ви повернулся к Ко Бен Сану и мужественно, спокойно выдержал злой взгляд помещика.

— Чего, чего! Зачевокал! Я спрашиваю тебя, зачем вы здесь собрались!.. Говорят, одна паршивая овца все стадо портит. Вот и у нас нашлась такая сволочь, которая всю деревню в болото тащит! Ну, скажи, пожалуйста, кто ты такой есть, чтобы других за людей не считать! Отвечай, мерзавец!

Ко Бен Сан окончательно разошелся и, размахивая трубкой, лез на Куак Ба Ви.

— Я не знаю, кто это других за людей не считает. Кто вам дал право ни за что ни про что ругать людей? Пора вам бросить такие повадки!

Куак Ба Ви держался спокойно, с достоинством.

О каких таких повадках ты толкуешь, чортов сын? Я тебя еще раз спрашиваю: кто ты такой есть, чтобы, не посоветовавшись с односельчанами, рыть какие-то каналы как тебе вздумается?!

— Раз люди собрались здесь, стало быть, с ними советовались… Вы уж скажите прямо: захотелось вам свою злобу на мне выместить. Мол, Куак Ба Ви малый робкий, бессловесный: все стерпит, все примет… Кто, как не вы, во время раздела земли бесновался и орал, что Куак Ба Ви отнял у вас землю? А теперь опять ко мне пристаете… Ну, допустим, что все это я затеял. Какое вам дело до этого? Жалуйтесь… У вас опыт есть!

Среди молодежи послышался смешок.

— А кто у меня отнял землю, если не ты? А теперь тебе понадобилось превратить ее в рисовое поле, вот ты и заварил всю эту кашу! Правду ведь я говорю, люди?

— Пусть будет по-вашему! Скажем, мы действительно хотим превратить суходольные поля в поливные, рисовые. Скажем, мы и впрямь хотим поднять целину. Что же в этом плохого? А вы и вам подобные стараетесь помешать нам, вставляете палки в колеса! Какого чорта вы сюда притащились да язык распускаете? Прошло ваше время!..

— Обрадовался, мерзавец, что теперь твое время? Да пусть хоть весь мир перевернется, вы должны считаться со старшими! Есть же и сейчас какие-нибудь законы… А ну, пойдем в полицию, там разберемся! Посмотрим еще, чья возьмет!

Как ни кричал, как ни бесновался Ко Бен Сан, никто его не поддержал. Это разозлило его еще больше. Он весь дрожал от бессильной злобы.

— Эка, что вспомнил! Где вы сейчас найдете полицию? Ловко придумал! Не отправиться ли вам сейчас к японскому императору со своей жалобой? Нечего тут время попусту терять! Вот сейчас подойдут люди из волости, с ними и говорите сколько душе угодно. А с нами разговаривать — толку мало!

Но не так-то легко было отделаться от Ко Бен Сана. Он попрежнему продолжал кричать на Куак Ба Ви:

— Ага, хочешь теперь все на власть свалить? Нет, это тебе так не пройдет! Это твоя затея! Как не увертывайся, а я тебя поймаю!

Ко Бен Сан был так смешон и жалок, что Куак Ба Ви не удержался от усмешки:

— А старик-то, видать, проглотил утром какую-то дрянь. Потому и обливает все здесь помоями… Сидел бы себе спокойно дома, лучше было бы.

— Ну, а если я не желаю спокойно дома сидеть? Говорят, ты обладаешь большой силой. А что ты со своей силой можешь мне сделать?

— Да кто вам сказал, что я собираюсь что-то с вами сделать? Я только посоветовал вам не заниматься здесь пустой болтовней. Вот и все.

— Болтовней? — взвизгнул Ко Бен Сан. — Я этого так не оставлю! Он мне еще грубить начинает!

Ко Бен Сан истерически кричал, метался по крыльцу и бил себя в грудь. К толпе крестьян подошел его старший сын Ко Мен Су. Увидев, до какого состояния дошел отец, он подскочил к Куак Ба Ви и ударил его по щеке.

— Ах ты, дрянь этакая! У тебя нет никакого уважения к старшим. Да как ты смеешь говорить такие слова моему отцу?

Ко Мен Су, приняв воинственный вид, упорно лез драться. Куак Ба Ви молча смотрел на Ко Мен Су, словно изумляясь его выходке, а потом вышел вперед и спокойно сказал:

— Да откуда ты взялся, сморчок? Ну, погоди у меня… Я терпел, пока твой отец нес всякую околесицу; но тебе-то я так не спущу! А ну-ка, попробуй, ударь еще раз!

— А что, испугаюсь, думаешь? Я не из робкого десятка!

Ко Мен Су снова было набросился на Куак Ба Ви, но тот взял его за шиворот и поднял высоко над головой.

Повиснув в воздухе, Ко Мен Су дрыгал ногами и руками, стараясь вырваться из рук Куак Ба Ви и в то же время норовя ударить его. Но Куак Ба Ви вытянул могучие руки и так высоко поднял Ко Мен Су, что ему никак не удавалось дотянуться рукой до лица своего противника. Куак Ба Ви слегка придавил ему горло. Лицо Ко Мен Су побагровело, он задыхался и, казалось, глаза вот-вот выскочат из орбит.

— Что же ты не бьешь меня, как обещался? А? Я ведь не бегу от тебя, стою спокойно. Раз навсегда заруби себе на носу: с такими силенками нельзя на людей руку поднимать! Понятно?

Ко Мен Су выбился из сил: он жадно ловил воздух широко раскрытым ртом и был похож сейчас на курицу, которой свернули шею.

К Куак Ба Ви подошел Пак Чем Ди.

— Отпусти ты его, а то еще подохнет чего доброго.

Куак Ба Ви самому и смешно и жалко было глядеть на Ко Мен Су; он опустил его на землю. Ко Мен Су присел на корточки, бессмысленно озираясь вокруг. Потом, словно придя в себя, он закричал пронзительно: «Ай-ай-ай!» — повалился на спину и схватился за грудь руками. К нему подбежали, подняли его с земли.

Свидетели этой сцены не могли надивиться страшной силе Куак Ба Ви. Смертельно перепуганный Ко Бен Сан молча смотрел бессмысленными глазами куда-то в сторону.

В это время в сопровождении Кан Гюна к дому подошли люди из волости. Среди них была и Сун Ок.

Глава девятая

Целина поднята

1

Бэлмаырцы радушно встретили гостей, наперебой их приветствуя:

— Здравствуйте, дорогой председатель!

— Здравствуйте, дорогие гости!

Председатель уездного народного комитета вышел вперед и, обращаясь к крестьянам, спросил:

— Кто здесь Куак Ба Ви?

— Я! — Куак Ба Ви выступил из толпы.

— Ага, это вы, значит, и есть? Рад познакомиться с вами. От имени уездного комитета благодарю вас за инициативу, проявленную вами в деле поднятия целины!

— Да что вы… Я ничего особенного и не сделал, — смутился Куак Ба Ви. Они пожали друг другу руки.

Гости подошли к бороне и с любопытством рассматривали ее. Иные пытались оторвать борону от земли, но тут же, безнадежно махнув рукой, отходили в сторону.

— Как ею бороновать будут? Это ж только богатырю под силу!

— Может, попросим хозяина поднять ее?

— Не стоит: мы сейчас ее в работе увидим…

— А ну, товарищи, пошли на целину, — торопил людей председатель уездного комитета. К нему подошел Куак Ба Ви.

— Товарищ председатель, у меня к вам просьба есть… Нашлись среди селян люди, которые выступают против поднятия целины. И я думаю, пока не приступили к работе, нужно все это выяснить.

— Кто же это тут против?

— Я только что с одним спорил. — Куак Ба Ви оглянулся. — Да где же он? Эй, Ко Бен Сан! Зачем ты мне одному попусту говорил, скажи вот прямо самому председателю!

Но напрасно Куак Ба Ви искал Ко Бен Сана и его сына: они словно в воду канули. Завидев приближающихся гостей, они незаметно выбрались из толпы и улизнули домой, опасаясь неприятностей. Куак Ба Ви, не знавший еще об их бегстве, недоуменно смотрел по сторонам.

— Да они только что здесь были…

— Как только увидели волостное начальство, так и пустились наутек, — с усмешкой ответил Тю Тхэ Вон.

— Удрали, значит? — усмехнулся Куак Ба Ви. — Видать, не особенно храбрые… А спорили, грозились!

— Э, не обращайте на таких внимания! Пошли на целину, к каналу!

— Пошли, товарищи! — махнул крестьянам рукой Куак Ба Ви. Крестьяне, подхватив инструменты, нестройной шеренгой двинулись к деревне. Куак Ба Ви поднял на спину диге с железной бороной и, подстегивая волов, тронулся за крестьянами.

Трасса будущего канала начиналась от рисовых плантаций Ко Бен Сана и шла по направлению к низине.

Вдоль трассы были расставлены вехи — столбики, показывающие направление и глубину канала. От столбика к столбику была протянута соломенная веревка.

Куак Ба Ви спустил борону на землю и обратился к крестьянам:

— Начнем, товарищи! Отсюда вот и будем копать!

Кан Гюн выступил вперед:

— Товарищи, мы приступаем к работам по поднятию целины! Следует отметить эту торжественную минуту. Предоставляю слово председателю уездного народного комитета.

Окруженный плотным кольцом крестьян, председатель взволнованно начал:

— Дорогие селяне! В этом году, пятого марта, в Северной Корее была проведена земельная реформа. Сбылись вековые мечты корейских крестьян. Навсегда ликвидирован класс помещиков; вместе с ними упразднена и арендная система. Крестьяне стали полновластными хозяевами земли.

По сравнению с жителями равнин, у вас тут, товарищи, земли маловато. И поэтому ваша первоочередная задача — расширять посевные площади, особенно посевные площади риса. Ваш почин помогает успешному решению этой задачи.

Потому-то партия, общественные организации и органы власти готовы оказать вам всемерную помощь!

Если найдутся люди, которые попытаются помешать развитию сельского хозяйства, демократическому строительству в нашей стране, мы будем рассматривать их как вредителей, реакционеров. Я уверен, товарищи, что среди вас нет таких людей.

Товарищи! Приближается время сева. Вам трудно сейчас приходится. И все же я убежден, что вы успешно, в срок закончите поднятие целины и в этом же году снимете с новых рисовых полей обильный урожай. Я уверен, что вы проявите себя горячими патриотами, активными строителями новой Кореи, что деревня ваша выдвинется в число передовых!..

Поглядите, товарищи, как живут наши братья в Южной Корее!.. До сих пор население Юга изнывает под тяжким игом. Не жалея жизни, борются там простые люди против лисынмановской клики и американских империалистов, борются за установление нового, демократического строя, за земельную реформу.

Мы с вами счастливые люди, друзья! Завоеванное нами счастье мы должны закрепить и упрочить самоотверженным трудом!

Когда председатель уездного народного комитета закончил свою речь, председатель крестьянского союза трижды ударил кайлом землю в знак того, что работа начата.

Среди крестьян царило шумное оживление. Разобрав инструменты, они приготовились вскапывать землю.

— Обождите, товарищи! — остановил их Куак Ба Ви. — Давайте я пройдусь сначала бороной… Тогда вам легче будет копать.

Он взялся за ручки бороны и, подняв ее, прошел вперед. Гости удивленно зашептались:

— Ну и силища у него, однако!

— А ну-ка, начинай, Куак Ба Ви, — раздались из толпы подбадривающие голоса.

Куак Ба Ви умелыми движениями впряг в борону волов и погнал их вдоль соломенной веревки. Острые зубья бороны ушли глубоко в землю. Куак Ба Ви подстегивал волов, и зубья врезались все глубже и глубже. Тонкие борозды тянулись вслед за бороной.

Когда измерили, оказалось, что зубья уходят в землю больше чем на вершок. Правда, земля здесь была мягкой, рыхлой. А после боронования она стала совсем податливой, и крестьяне легко вскапывали ее лопатами и кайлами.

Во время работы крестьяне восхищенно переговаривались:

— Смотри-ка, как ловко все у него получается! А мы-то думали ничего не выйдет!

— Такой бороной управлять под силу одному Куак Ба Ви! Мы бы не справились…

— Мы-то? Нам не то что управлять, а и поднять-то ее не по силам.

Куак Ба Ви прошел уже позади дома Квон Чир Бока и вступил на приусадебный участок Тю Тхэ Вона.

2

Гости из волости шли следом за Куак Ба Ви. Они внимательно наблюдали за его работой. Дойдя до своего участка, Куак Ба Ви остановился. Он решил перейти теперь на низину. Бороновать рыхлое поле всякий может. Вот ежели ему удастся пройти с бороной по целине, где густо переплелись корни кустарников и деревьев, тогда можно считать, что он добился настоящего успеха.

Для начала Куак Ба Ви выбрал в низине место поровнее. Он с силой вонзил борону в землю и стал подстегивать волов. В первые минуты ему пришлось туго. Корни кустарников наматывались вокруг зубьев, мешали продвигаться вперед. Если зубья бороны слишком глубоко уходили в землю, волы не в силах были сдвинуть ее с места.

Куак Ба Ви на ходу устранял помехи и вскоре так приспособился, что дело пошло на лад.

Он то посильнее подстегивал волов, то крепче нажимал на борону. Временами на пути попадались толстые корни.

Тогда Куак Ба Ви приподнимал борону, и зубья проскакивали над корнями.

Люди с восторгом встретили триумфальное шествие Куак Ба Ви; они громко кричали «мансе!» Сун Ок ликовала вместе со всеми и тоже кричала «мансе!»

Председатель уездного народного комитета перед тем как уйти сказал Куак Ба Ви:

— Отлично работаете! Уверен, что бэлмаырцы под вашим руководством закончат работу в срок!

Куак Ба Ви до глубины души был взволнован тем, что на него возлагают такую огромную ответственность.

Крестьяне первой бригады вырубали деревья, палили кустарник, выкорчевывали пни. Вторая бригада рыла канал. А Куак Ба Ви один на один со своим неуклюжим детищем, заменявшим тракторный плуг, бороновал расчищенные участки низины.

Вскоре гости из волости тронулись в обратный путь. Сун Ок, не привыкшая к быстрой ходьбе, отстала. Увидев, что Сун Ок не успевает за остальными, Кан Гюн пошел рядом с ней.

— Что, ноги болят, сестренка?

— Побаливают немножко, — смущенно отозвалась Сун Ок.

— Я совсем забыл об этом! Ну, ничего, мы пойдем тихонько.

Когда они добрались до перевала, остальные гости ушли уже далеко вперед.

— Отдохнем немного, — предложил Кан Гюн.

— Пожалуй, отдохнем.

Сун Ок дышала тяжело, на лбу ее блестели росинки пота, лицо пылало. Нерастраченной молодостью веяло от нее! Очень хороша была Сун Ок в эту минуту.

Кан Гюн выбрал камень поудобней, пристроился на нем, вытер платком пот с лица и, закурив самокрутку, сказал:

— Мне нужно, сестренка, поговорить с тобой кое о чем. Все подходящего времени не было, а теперь — в самый раз… Присаживайся!

Сун Ок села рядом с Кан Гюном и вопросительно взглянула на него.

— Я слушаю вас, братец.

— Семья твоя обеспечена, за нее ты теперь можешь не беспокоиться. Но сама-то ты что собираешься делать?

— Что делать? Не понимаю я вас что-то. — Сун Ок покачала головой.

— Как жить собираешься? Попрежнему в одиночестве или думаешь замуж выйти?

— Куда там замуж! — Сун Ок загадочно улыбнулась и опустила голову.

— Значит, решила жить одна… А есть ли в этом необходимость, Сун Ок? Если найдется человек по душе — почему не выйти замуж?

— Да что вы мне все про замужество толкуете! — засмеялась Сун Ок. — Стара я для этого…

— Э, рано в старухи записываться: тебе еще и тридцати нет!.. А я бы на твоем месте не упрямился, Сун Ок. Да, да, выходи-ка ты замуж… Каково мне, брату твоему, видеть, что ты в молодых вдовах прозябаешь! — рассмеялся Кан Гюн.

— Что вы, братец, какая же я молодая вдова… Не нужно так говорить!.. — Сун Ок покраснела до корней волос; улыбку с ее лица как ветром сдуло.

— Я пошутил, Сун Ок… Но насчет молодости-то я прав! Еще не поздно тебе выйти замуж! Пусть хоть вторая половина твоей жизни будет счастливой!

Сун Ок низко опустила голову. Переборов стыд, она сказала:

— Вы правы, братец… Да только где же такого человека найдешь?

Кан Гюн молча попыхивал самокруткой.

— А ты помнишь, сестра, рассказ моего отца — о парне, который выжигал древесный уголь? — спросил Кан Гюн, и тайный смысл угадывался в его словах.

Сун Ок молча кивнула головой.

— Вот я и советую тебе, — снова засмеялся Кан Гюн, — остановить свой выбор на одном таком парне…

— Что ж это за парень? — голос Сун Ок слегка дрогнул. — О ком вы говорите?

— А ты сама знаешь, о ком. Он частенько к вам в дом захаживает. Я говорю о Куак Ба Ви!

Сун Ок совсем растерялась и еще ниже опустила голову. Кан Гюн взглянул на Сун Ок, как бы желая узнать, какое впечатление произвели на нее его слова, и продолжал:

— Не думай сестренка, что я шучу… Я с тобой говорю вполне серьезно. Куак Ба Ви, мне кажется, не только могучий человек, — у него сильная воля, большой характер. Он далеко пойдет! Ты не смотри, что в прошлом он батраком был… Теперь он — хозяин всей страны! Вместе вы будете счастливы. Куак Ба Ви полон неистощимой энергии; ты сама видела, как близко к сердцу принимает он интересы родной деревни, с каким энтузиазмом работает по поднятию целины.

Кан Гюн говорил серьезно, взволнованно, а Сун Ок все ниже и ниже опускала голову; она выслушала брата молча.

— Неужели же я, твой брат, плохое тебе посоветую? Я тебе добра желаю, сестренка! Такие люди, как Куак Ба Ви, если только показать им правильный путь, станут со временем героями труда. Куак Ба Ви тоже одинок, как ты. Подумай, легко ли ему жить в одиночестве? Да и тебе не сладко приходится… Кто мешает вам сойтись и начать вместе строить счастливую жизнь? Что же, подобно двум одиноким ивам вы так и будете только издали, с берега на берег, смотреть друг на друга да печально покачивать головами? А молодость-то проходит, Сун Ок. Разве тебе не жаль ее? Вы же хорошо знаете друг друга. Нечего тут долго и говорить! Скажи, Сун Ок, что ты думаешь о Куак Ба Ви.

— Что я думаю? — Сун Ок подняла голову и взглянула на Кан Гюна. На глазах у нее были слезы…

— Нравится ли тебе Куак Ба Ви?

— Н-не знаю…

Сун Ок уклонилась от прямого ответа. Она напоминала сейчас девушку, которая и боится и стыдится, впервые собираясь вступить в брак.

— Сестра, нечего тут стыдиться. Скажи мне откровенно: нравится тебе Куак Ба Ви или нет?

— Если бы все это зависело от того, что я думаю!

— А как же! Куак Ба Ви и спрашивать нечего. Ха-ха! Простым глазом видно, что ты ему нравишься! — Заметив, что Сун Ок погрустнела, Кан Гюн снова взял шутливый тон.

— Нет, нет, не говорите мне больше ни о чем, братец! Это вопрос серьезный, надо все хорошенько обдумать… С маху такие дела не решаются.

— Согласен; подумай хорошенько… Только смотри: сватом-то буду я!..

— Поймите меня правильно, братец! Вы даете мне хороший, искренний совет. Как же я могу пойти против? Но мне сейчас стыдно, неудобно выходить замуж. Совсем недавно, наслушавшись всяких сплетен, я с горя решила покончить с собой. И вдруг — замуж… Люди могут подумать, что я вовсе и не хотела топиться, а разыгрывала оскорбленную невинность. Как представишь себе все это… — Наконец-то Сун Ок осмелилась поделиться с братом своими самыми сокровенными, затаенными мыслями.

Дрожащей рукой теребила Сун Ок тесемки на кофточке. Она была похожа сейчас на колеблемый ветром нежный цветок.

— Да что там говорить! Это одно к другому ровно никакого отношения не имеет.

— Как не имеет? Если мы поженимся, все будут считать, что я кривила душой, опровергая грязные слухи.

— Ты забываешь, Сун Ок, что обстоятельства в корне изменились! Ложные слухи, рассчитанные на то, чтобы очернить тебя, оскорбляли тебя, и ты решилась на отчаянный шаг. Но теперь-то вы открыто, официально связываете себя брачными узами! Кто же решится упрекать вас? А если даже и найдутся люди, которым захочется языки почесать, что ж тут страшного? Волков бояться — в лес не ходить! Злые люди оклеветать могут любого человека, особенно если он идет против старых предрассудков, строит новую жизнь. Пойми, Сун Ок, мы переживаем сейчас переломный момент. Новое побеждает старое. Но старое не хочет сдаваться без борьбы: издыхая, оно сопротивляется изо всех сил, отбивается от нового, пытаясь облить его грязью!

Слова Кан Гюна, казалось, убедили Сун Ок. Но она все еще колебалась. В душе ее боролись противоположные чувства, она еще не могла прийти к ясному решению.

— Я подумаю, братец…

— Подумай. Торопиться нам некуда. Подумай хорошенько! Но только помни: старая Сун Ок лежит на дне Большого пруда! А в мир пришла новая Сун Ок, которую ничто не связывает с прошлым. Куак Ба Ви тоже словно заново родился. И вот два новых человека заключают между собой брачный союз, чтобы жить новой жизнью. Что же в этом дурного? Какие тут могут быть кривотолки?

— Все это правда… Но прошлое так настойчиво воскресает порой в моей памяти! Иногда даже… тянет снова…

Сун Ок закрыла лицо руками и зарыдала. Кан Гюн перепугался; встряхивая ее за плечи, он обеспокоенно спрашивал:

— Сун Ок, что с тобой? Может, я что не так сказал? Тогда прости…

— Нет, нет… Не в этом дело…

Слушая Кан Гюна, Сун Ок вновь вспомнила о том, как она жила прежде, вспомнила, что лучшие ее годы прошли в унижениях, в позоре, пусто и бесцельно. И острая боль понизила ей сердце, а в горле застрял горький комок. Кан Гюн догадывался о причине ее слез. Некоторое время оба сидели молча и смотрели перед собой.

Как бы подпирая своей вершиной лазурный небосвод, высилась окутанная вечерним сумраком гора Чомбансан.

По ущелью неслась река; синей лентой обвивала она склоны горы и спускалась в деревню Бэлмаыр. Там, внизу, ярко горели костры, клубами уходил в вечернее небо дым… С перевала можно было разглядеть работающих в низине крестьян и среди них — Куак Ба Ви с его богатырской бороной. Волы, тянувшие борону, двигались медленно: видно, порядком устали.

— Я хочу, чтобы ты поняла, сестренка, — тихо и серьезно заговорил Кан Гюн. — Личное наше счастье зависит не только от нас… Если страна цветет, если множатся ее успехи, то и народ живет хорошо и счастливо. Разори гнездо — и тебе уж не разыскать ни одного уцелевшего яйца. Когда страна порабощена, растоптана, может ли народ быть счастливым? Мы боремся сейчас за новую Корею. Только в этой борьбе человек и может найти свое счастье. В ней, в этой борьбе, должны участвовать и ты, и я, и многие, многие другие! Тебе нельзя отставать от людей, Сун Ок… И я знаю: ты будешь и работать и бороться — рука об руку с нами. Ты поняла меня, Сун Ок?

— Поняла! Хорошо поняла!

В голосе ее чувствовалось и волнение и какая-то решимость.

3

Весть о поднятии целины в Бэлмаыре быстро облетела всю округу и взбудоражила крестьян всех окрестных деревень. О самом Бэлмаыре и говорить нечего: у всех только и разговоров было, что о целине. Даже древние старики приходили в низину посмотреть, как идет работа. И с каждым днем строительство принимало все более широкий размах.

В первое же воскресенье в Бэлмаыр пришли, как это и намечалось, работники волостного народного комитета, профсоюзов, союза молодежи, крестьянского союза, женского союза и школы. Даже пожарная охрана послала людей на воскресник. Всего собралось больше ста человек. Каждый принес свои инструменты и обед в сумках.

Среди женщин находилась и Сун Ок. Сначала она застеснялась было идти вместе с представительницами женского союза: ну кто она такая, чтобы они взяли ее с собой? Но Кан Гюну удалось убедить ее, что ничего неудобного в этом нет и что, наоборот, будет очень хорошо, если она отправится в Бэлмаыр и поможет крестьянам; и Сун Ок, осмелев, присоединилась к женщинам.

Разговор с Кан Гюном глубоко запал ей в сердце. Она сильно переменилась за последние дни. Сейчас она была не той Сун Ок, которая, прячась от чужих глаз, тайком пробиралась к Большому пруду. Освобождаясь от прежних предрассудков, она становилась новым человеком, широко расправляла крылья навстречу восходящему солнцу…

Тьма рассеялась, и перед ней распахнулась ясная, прозрачная, манящая даль. Сун Ок глядела вперед широко раскрытыми глазами. Она чувствовала, как в ней ключом била новая сила дерзания, сила жизни. И ее сердце наполняла надежда, такая же светлая и необъятная, как эта даль.

Кан Гюн спас ее и разбудил в ней надежду на счастье, помог понять новую жизнь. Но только ли Кан Гюн? А Куак Ба Ви?

Почему с самого начала земельной реформы Сун Ок заинтересовалась судьбой бывшего батрака? Может быть, потому, что в ней было много сходного с ее судьбой? А потом, когда Куак Ба Ви стал навещать их, Сун Ок увидела, что это хороший, отзывчивый человек. Она полюбила Куак Ба Ви и теперь боялась потерять его, особенно после разговора с Кан Гюном. Ее мучила необъяснимая тоска, беспокойство. Новые, незнакомые прежде чувства проникли в сердце Сун Ок.

Да, она любила его! Все в нем привлекало ее: богатырская мощь, суровая молчаливость, горящие живые глаза… Правда, внешне он казался мужиковатым, но это не роняло его в глазах Сун Ок.

Идя в Бэлмаыр, Сун Ок радовалась случаю снова увидеть Куак Ба Ви, полюбоваться его могучей рабочей хваткой. Ей хотелось еще раз убедиться: можно ли, как говорил ей Кан Гюн, надеяться на него.

Сун Ок хранила эту тайну и боялась, как бы люди не разгадали ее. Она и сегодня пришла сюда для того, чтобы еще раз увидеть Куак Ба Ви.

Люди, пришедшие на воскресник из волости, разделились на группы и приступили к работе.

— Э, нет! Так не годится, товарищи! — остановил их Кан Гюн. — Людей нужно распределить по участкам. Товарищ Куак, подойдите-ка на минуточку…

Вместе с Куак Ба Ви он распределил между людьми работу. Профсоюзные работники и члены союза молодежи — как люди более сильные — были поставлены на рытье канала, сооружение плотины. Крестьяне помоложе — Тю Тхэ Вон, Ко Ин Хо, Квон Чир Бок, Пак Юн Гын, Сен Дар Хо — выкорчевывали пни, вырубали кустарники, убирали с поля тяжелые камни. Женщинам досталась работа полегче. Отдельные участки были отведены и членам исполнительной комиссии во главе с Куак Ба Ви. Он бороздил землю своей богатырской бороной. А Пак Чем Ди и Тё Дэ Мо вырубали топорами корни огромных пней. Одновременно они руководили работой на всех участках.

Русло речушки было местами глубиной в человеческий рост. Носильщики таскали сюда землю с холма и засыпали русло. У холма, вытянувшись в одну линию, стояли землекопы и наваливали землю на носилки.

Работа шла дружно, слаженно, споро.

Между носильщиками и землекопами разгорелось соревнование. К каждому землекопу было прикреплено два носильщика. И землекопы и носильщики старались не отставать друг от друга. Землекоп спешил поскорее насыпать в диге землю. Подхватив наполненное землей диге, носильщик тут же убегал, чтобы не дать землекопу передышки, а землекоп торопливо заполнял землей следующее диге, чтобы не дать передышки носильщику.

И тем и другим приходилось нелегко, зато и результаты сказались сразу.

На женском участке не было такой организованности, работали разрозненно, каждая сама по себе: одни носили в подолах верхних юбок мелкие камни и сбрасывали их в русло, другие выравнивали лопатами бугры.

Сун Ок была в паре с женой Ким Чем Ди. Бросив несколько лопат земли, она с непривычки уже запыхалась. Дела у женщин шли куда хуже, чем у мужчин: работали они вяло, без огонька, без задора. Мужчины начали подсмеиваться:

— Эй, что ли это вы отстаете? А ну-ка, пошевеливайтесь! Не хотите ли с нами соревноваться?

Сун Ок было обидно слышать иронические замечания мужчин. Выйдя, наконец, из терпения, она обратилась к жене Ким Чем Ди:

— Послушайте, а не попробовать ли и нам работать так, как работают мужчины?

— Разве нам угнаться за ними? Мы и диге-то таскать не сможем. — Жена Ким Чем Ди безнадежно махнула рукой.

— Ну, хорошо. С диге мы, пожалуй, и действительно не сладим. Но разве нельзя придумать что-нибудь другое? Разве так можно работать — курам на смех!

— Ничего тут не придумаешь!

— Знаете что, сходите в деревню и принесите два самтхеми[59].

Жена Ким Чем Ди с сомнением покачала головой.

— Ну, дадут нам самтхеми, а что мы с ними будем делать?

— Об этом не беспокойтесь… Было бы хорошо, если бы вы нашли железные самтхеми. Может, Кан Гюну сказать об этом?

Жена Ким Чем Ди побежала разыскивать Кан Гюна. Вскоре она вернулась с двумя самтхеми, сплетенными из толстых железных прутьев.

— Вот, принесла… Я до сих пор не могу понять, что вы такое придумали?

Увидев самтхеми, Сун Ок оживилась.

— Ну, вот и ладно! Теперь давайте распределим между собой работу. Мы встанем в два ряда и будем передавать из рук в руки самтхеми. Последняя в ряду высыплет землю в яму и возвратит пустой самтхеми обратно… А две или три из нас должны копать землю и насыпать корзины. Так оба самтхеми все время и будут ходить по рукам. И тогда мы, как и мужчины, тоже сможем соревноваться: пусть те, кто копает землю, постараются обогнать в работе женщин, передающих друг другу самтхеми!

— Эта штука мне знакома! — воскликнула жена Ким Чем Ди. — Я на золотых приисках видела. Давайте-ка попробуем. Это здорово придумано!

И жена Ким Чем Ди показала, как золотоискатели таким же вот способом достают из ям землю на промывку.

Женщины не сразу поняли суть предложения и продолжали стоять в недоумении.

— А ну, быстренько, — торопила их Сун Ок, — становитесь в ряд. Так… А вы, — обратилась она к одной из женщин, — насыпайте в самтхеми землю!

Женщина мигом наполнила самтхеми землей.

— Теперь давайте его сюда! — Сун Ок кинула жене Ким Чем Ди пустой самтхеми, приняла вместо него самтхеми, наполненный землей, и передала его женщине, стоящей рядом. Самтхеми быстро пошел по рукам, и через минуту женщина, замыкающая ряд, опрокинула корзину в яму. Пустой самтхеми двинулся в обратный путь.

— Так вот в чем дело! — одобрительно закивали женщины. — А мы-то думали: на что нам эти самтхеми?

Женщины не сразу научились быстро и проворно передавать самтхеми из рук в руки и часто роняли его на землю. Постепенно они приноровились, и работа пошла споро и весело. Когда кто-нибудь из женщин, не удержав, выпускал корзину из рук и рассыпал землю, подруги заливались звонким смехом и начинали подшучивать над виновницей. И каждая старалась не отстать от своей соседки. А если кто отставал, в воздухе звенел веселый женский смех.

— Ого! У женщин, пожалуй, лучше нашего дело идет! Так мы можем и в хвосте оказаться, — шутили носильщики, увидевшие, как хорошо, слаженно, с веселым задором работают женщины.

— А что вы думаете? Посмотрим еще, чья возьмет! — отзывались женщины.

Люди сновали по всей низине, как муравьи в муравейнике. Это была величественная картина трудового героизма!

До обеда все работали без передышки. И замечательнее всего было то, что никто не принуждал их к этому. Каждый трудился здесь, как на своем собственном поле; считал, что он занят своим кровным делом. Время летело незаметно.

Кан Гюн вместе с работниками волостного народного комитета рыл канал. Лишь только выдалась минута отдыха, он пошел посмотреть, как работают женщины. Придя на их участок, Кан Гюн восхищенно воскликнул:

— Ай да молодцы! Кто же это придумал?

— Сун Ок, — с гордостью ответила жена Ким Чем Ди.

Заглянул сюда и Куак Ба Ви; он тоже похвалил работу женщин. Взвесив в руках железный самтхеми, Куак Ба Ви покачал головой.

— Э, такой самтхеми для женщин тяжеловат… Я вам сделаю из деревянных прутьев.

— Вот хорошо бы! А то и впрямь тяжеловато… Много земли сюда не насыплешь: тогда самтхеми совсем не поднять!

Сун Ок, сама того не желая, оказалась во главе женской бригады.

Обеденный перерыв продолжался один час. В домах Пак Чем Ди и Сун И, расположенных ближе всех к месту работы, кипятилась в больших чугунных котлах вода. Женщины носили кипяток в низину, разливали его по чашкам, и люди запивали им холодную кашу. Сун Ок и жена Ким Чем Ди тоже разносили кипяток. Они подсели к женщинам и принялись за обед только тогда, когда наполнили кипятком все чашки.

Мать Сун И приглашала Кан Гюна и волостных работников к себе домой. Но Кан Гюн наотрез отказался и распорядился, чтобы все обедали прямо в поле, вместе с крестьянами.

4

Куак Ба Ви научился в совершенстве управлять бороной. Прежде чем он приступал к работе, на целине выкорчевывали крупные корни, вырубали кустарник и небольшие деревья. И только после этого Куак Ба Ви проходил по расчищенной земле со своей бороной. Там, где корни переплетались особенно густо, он бороновал землю вдоль и поперек.

Бригада, занятая на рытье канала, успела довести его уже до участка Тю Тхэ Ро. Помещик молчал. Не ерепенился и Ко Бен Сан. Куак Ба Ви, видимо, изрядно напугал его.

Другая бригада сооружала на берегах реки дамбу. Каменщик Ли Се Бан выкладывал дамбу камнем.

Вместе с корнями деревьев крестьяне вытаскивали из земли большие камни. Они уносили их с поля. Если камень попадался слишком уж увесистый и сидел глубоко в земле, его оставляли на месте, приговаривая со смехом: этот камень подождет Куак Ба Ви…

Ежедневно в низине и на других участках работало тридцать-сорок человек. Особенно много народу собиралось здесь в воскресные дни, когда на подмогу крестьянам приходили люди из волости и уезда.

Работа по поднятию целины продвигалась быстро. Каждый день бывал в Бэлмаыре Кан Гюн, воодушевляя людей, организуя воскресники. Люди работали дружно, не жалея сил. Из дома Пак Чем Ди ежедневно выходили на работу трое: сам Пак Чем Ди и двое его сыновей. Не отставал от него и Ко Сен До, тоже выходивший на работу вместе со своими сыновьями.

Куак Ба Ви всех увлекал своим трудовым порывом. Темп работ рос, и Куак Ба Ви не отставал от него, все больше «выжимая» из своей бороны.

Крестьяне, прежде с усмешечкой поглядывавшие на гигантскую борону, убедившись в великой пользе замечательного изобретения их односельчанина, стали внимательнее присматриваться к работе Куак Ба Ви. Авторитет его стал неоспоримым.

Люди, действующие порознь, — сыпучий песок. Объединившись, они обретают удивительную мощь. Коллектив — великая сила.

Неожиданно все работы пришлось прекратить: погода испортилась, выпал густой снег. Климат в горах капризен; случается, что и в мае на землю обрушивается холодный град.

В этом году всю первую половину апреля стояли теплые, погожие дни. За одну ночь все переменилось: весна уступила место зиме.

Еще с вечера поднялся сильный ветер, нагнал на небо черные тучи. Вскоре разбушевалась вьюга. Из-за горных хребтов Чомбансана порывами налетал холодный ветер, выдирал кустарник, шумел, свистел, бесновался в горных ущельях… Казалось, всю вселенную заволокло серой мглой.

Люди, работавшие на участках, озабоченно поглядывали на темное, застланное плотными тучами небо, и с первыми порывами вьюги разошлись по домам.

Снег шел всю ночь. Утром земля выглядела преображенной. Все вокруг покрылось белым одеянием. Местами нанесло большие сугробы снега. На голых ветвях деревьев белел, словно цветы фруктового дерева мэхва, пушистый иней.

На следующий день снег перестал, но холодный, пронизывающий до костей ветер продолжал дуть.

Ко Бен Сан ликовал: дождались, безбожники, небесной кары! Втайне он все еще надеялся, что поднятие целины почему-нибудь да сорвется.

Но как бы ни был своенравен горный климат, весенний снег не мог надолго покрыть землю.

«Небесная кара» принесла крестьянам неожиданный подарок…

В этот день рано утром сыновья Пак Чем Ди, Дон Су и Дон Ун, поднялись на северный склон сопки, чтобы поставить там силки на диких птиц. Было холодно, братья дыханием согревали замерзшие руки. Снег местами доходил до колен. Но все это не пугало сыновей Пак Чем Ди, выросших в этих краях и хорошо знавших местность.

Когда здесь внезапно выпадает снег, птицы в поисках корма покидают лесные чащи и подлетают поближе к селениям. В силки попадают в это время фазаны и другие птицы. После большого снегопада в окрестности забредают даже дикие кабаны. Крестьяне выходят на охоту за кабанами и козулями и домой возвращаются с добычей: в глубоком снегу кабаны и козули быстро бегать не могут, охотник легко настигает их и оглушает дубиной.

И на этот раз Дон Су и Дон Ун, поднявшись на сопку, обнаружили диких кабанов. Случилось это так. Братья взбирались по склону сопки с разных сторон, намереваясь поставить силки в отдалении друг от друга. Высматривая куст потенистей и погуще, Дон Ун забрался в заросли дикого виноградника. Вдруг в зарослях послышался шум, и что-то большое черное выскочило из кустов и бросилось в сторону. Это была самка дикого кабана; за ней мчалось несколько кабанят.

Дон Ун изрядно перепугался. Утопая в глубоком снегу, он побежал вверх по склону с истошным криком:

— Ка-ба-ны! Дикие кабаны-ы-ы!..

Дон Су, находившийся на противоположном склоне сопки, увидел бегущих на него животных. Он вылез из кустов и припустился навстречу кабанам, тоже закричав:

— Дикие кабаны-ы!

Застигнутые врасплох Дон Уном, животные повернули обратно, но, встретившись с Дон Су, растерянно остановились, словно обдумывая: куда им теперь бежать. Через минуту они неслись уже вниз по склону оврага.

Дон Ун и Дон Су взобрались еще выше и стали кричать во все горло. Путь кабанам на сопку был прегражден, а внизу их легко можно было изловить.

Кабаны, видно, еще вчера пришли на сопку, чтобы спокойно переждать снегопад в густой заросли виноградника.

Словно разгадав замысел людей, пытающихся направить их бег к деревне, где кабанам явно не поздоровилось бы, инстинктивно почуяв опасность, кабаны круто повернули и помчались не в сторону реки, а вдоль по склону, туда, где стоял Дон Су.

Заслышав крики Дон Су и Дон Уна, крестьяне выбежали из домов. Увидев кабанов, они наспех схватили дубины и копья и устремились к сопке.

Дон Су и Дон Ун, таким образом, гнали кабанов с вершины сопки, а крестьяне шли на них от речки.

— Вон они, кабаны!

— Да загоняйте же их! Загоняйте!..

Бежать по снегу трудно, движения у людей неуклюжие… Хорошо еще, что было не скользко.

Крестьяне пересекли низину и, миновав реку, вступили на склоны сопки.

Они образовали цепь и двинулись на кабанов.

Одни, сломя голову, бежали у подножья сопки, другие — по склону, третьи — к вершине. Дон Су и Дон Ун, взобравшиеся выше всех, следили за тем, куда направляются кабаны, и криком сигнализировали охотникам.

Куак Ба Ви обогнул сопку снизу, чтобы первым столкнуться с кабанами. Он не только обладал огромной силой, но и бегал быстрее других. Перепрыгивая с камня на камень через рытвины и ямы, он, как легендарный крылатый тигр, несся вперед. Уже через несколько минут ему удалось, поднявшись на середину склона, опередить животных.

Самка кабана, не подозревая, какая ей грозит опасность, перемахнула через обрыв и спокойно направилась как раз туда, где ее ждал Куак Ба Ви. Заметив перед собой человека, она хотела было повернуть назад, но Куак Ба Ви в несколько прыжков очутился возле нее. Тогда кабаниха, увидев, что попала в западню, ринулась на Куак Ба Ви, намереваясь сбить его с ног, подмять и тем самым расчистить себе дорогу. Ей, видно, показалось, что одного-то человека она осилит легко.

Когда разъяренное животное бросилось ему навстречу, Куак Ба Ви даже обрадовался: он все боялся, как бы кабаниха не ускользнула от него.

Крестьяне, выбежав из домов, захватили с собой что попало. Пак Чем Ди и отец Сун И вооружились, например, длинными, большими копьями. А Куак Ба Ви в спешке сорвал со стены увесистый серп. Он предполагал, что сможет расколоть этим серпом череп хищному животному. Но когда Куак Ба Ви увидел, что на него напала огромная кабаниха, он переменил свое решение. Отпрыгнув в сторону, он сильным и ловким движением вонзил серп в пасть животного и вскочил ему на спину.

Кабаниха начала яростно метаться, стараясь сбросить с себя седока. Но чем больше она бесновалась, тем сильнее тянул к себе серп Куак Ба Ви, и острие серпа все глубже и глубже вонзалось в ее пасть.

Кабаниха мотала головой, вертелась на месте, но ей никак не удавалось освободиться от серпа. Одной рукой Куак Ба Ви крепко держал ручку серпа, другой схватился за ухо животного, чтобы не свалиться с его спины. Он находился в полной безопасности; сидеть на спине кабанихи было даже удобно: словно верхом на большом воле.

Серп распорол ее пасть почти до самого уха. Животное истекало кровью, но все еще продолжало метаться из стороны в сторону. Вдруг, споткнувшись, обессилевшая кабаниха упала на снег. Воспользовавшись минутой, Куак Ба Ви спрыгнул с ее спины и вынул из пасти серп. Она поднялась на ноги и снова бросилась на Куак Ба Ви, но он с силой ударил ее серпом между ушей. Кабаниха, видимо, совсем обессилела: она не решилась больше нападать на человека и пыталась бежать. Она бежала, пошатываясь, с трудом волоча ноги по снегу, и Куак Ба Ви легко нагнал ее. Он нанес ей серпом несколько сильных ударов в шею, и животное не могло уже больше двигаться. Куак Ба Ви схватил его за задние ноги и поднял над землей. Кабаниха крутила головой, силясь укусить Куак Ба Ви, но он ловко увертывался. Заметив чернеющий среди снега огромный камень, Куак Ба Ви, собрав все силы, грянул кабаниху о камень.

В это время невдалеке показались остальные охотники. Кабанята, потеряв мать, разбежались в разные стороны. Двух из них закололи копьями Дон Су и Дон Ун; четырем удалось скрыться.

Взвалив кабанов на плечи, охотники спустились в деревню. Все были в отличном настроении. Запоздалый снег помог им поймать и убить трех кабанов, общий вес которых не уступал весу большого вола!

Кабаньи туши заполнили весь двор. Крестьяне начали советоваться: что же делать с кабанами? Одни, ссылаясь на то, что погода еще не разгулялась и работать все равно нельзя, предлагали наварить кабаньего мяса и вдоволь полакомиться. Другие настаивали на том, чтобы одного из двух убитых кабанят продать и на вырученные деньги купить сури. Куак Ба Ви придерживался на этот счет иного мнения.

— Каждый по-своему прав. А не подумать ли нам вот о чем. Мы поднимаем целину. Нам помогают люди из волости. Видели, сколько людей в воскресенье к нам пришло? Ради нас они отказываются от воскресного отдыха! Мы им очень обязаны… И раз уж попались к нам в руки кабаны, не лучше ли будет угостить кабаньим мясом и гостей, которые столько делают для нас? Завтра как раз воскресный день. Закатим-ка мы обед на всех, кто завтра у нас соберется! Пусть хоть по чашке мясного супа достанется каждому! И гости будут довольны, и нам приятно будет… Что вы на это скажете, а?

Куак Ба Ви испытующе взглянул на односельчан.

Пак Чем Ди одобрительно закивал головой:

— Твоя правда, Куак Ба Ви! Дело ты говоришь! Я думаю, по настоящему-то надо бы целиком подарить им этих кабанов! Кто же будет против, ежели мы поделимся с гостями нашей добычей?

— Правильно!.. Очень хорошо!

Крестьяне поддержали Куак Ба Ви. Кое-кому и хотелось поспорить, да поневоле пришлось промолчать: кабанов обнаружили сыновья Пак Чем Ди, а не будь Куак Ба Ви, вся охота сорвалась бы.

— Хорошо-то оно хорошо… Да жаль, что не придется отведать сури… — заметил Тю Тхэ Вон, любивший выпить.

— Сури — это было бы неплохо. В волости, говорят, хороший самогон есть. Ну, ничего не поделаешь, сури можно и потом как-нибудь выпить.

— Да, сури придется пока отложить на другой раз.

— Так как же все-таки быть с кабанами? — спросил отец Сун И. — Может, мы сначала мясо сварим, а после уж и обмозгуем все как следует?

— Мясо нам завтра понадобится, куда с ним торопиться! — сказал Квон Чир Бок.

— Верно, Квон Чир Бок, — поддержал его Куак Ба Ви. — Торопиться нам некуда. А вот дать знать обо всем Кан Гюну нужно сегодня же! Так и так, мол, принес нам снегопад необыкновенный подарок!

— Вот это правильно; давайте, скажем Кан Гюну, какой у нас сегодня праздник! — согласился, наконец, и Тю Тхэ Вон, вынужденно улыбаясь. — С ним, и вправду, стоит посоветоваться.

— Кто же сходит за Кан Гюном? — оглянулся вокруг Пак Чем Ди.

— Я схожу! — вызвался молодой До Чи.

— Ну, ступай. Значит, пойдешь в волость и скажешь Кан Гюну, что мы убили сегодня диких кабанов и что очень просим его прийти к нам. Вместе с ним и возвращайся.

— Хорошо!

До Чи бегом пустился домой и, наспех позавтракав, пошел в волость.

Кан Гюн как раз намеревался в этот день идти в Бэлмаыр: ему хотелось выяснить, как отразился снегопад на строительстве канала. Услышав, что бэлмаырцы убили трех кабанов, Кан Гюн быстро собрался и вместе с До Чи отправился к бэлмаырцам.

Войдя во двор к Сун И, он увидел кабанов; один из них прямо-таки поражал своей величиной. По дороге в деревню До Чи рассказал Кан Гюну, как они охотились на кабанов, но Кан Гюну не терпелось узнать обо всем поподробней.

— Кто же это убил такую громадину? Чем?

— Большого кабана Куак Ба Ви прикончил! Серпом!

— Ого! Ну, товарищ Куак, ты действительно богатырь! В одиночку, без оружия — сладить с таким кабаном!

— Уж и не говорите! Мы втроем еле управились с молодыми кабанами. А он один пошел на кабаниху! Схватил ее, да и трахнул о камень!.. — восхищенно проговорил Тю Тхэ Вон.

Хозяин и хозяйка пригласили Кан Гюна зайти в дом.

— Заходите, погрейтесь, холодно сегодня…

— Спасибо. Как вы думаете — растает за день снег? Ежели не растает, тогда ведь и завтра работа сорвется!

— Сегодня прояснится, — пообещал кто-то из стариков, вошедших вместе с Кан Гюном (молодежь осталась во дворе и шумно делилась впечатлениями дня). — За день наверняка растает. Весенний снег долго не удержится!

— Товарищ Кан Гюн, — сказал Куак Ба Ви, — вы уж извините, что мы вас побеспокоили… Надо было посоветоваться с вами. Мы вот убили кабанов и теперь не знаем, что с ними делать. Как вы думаете, придут завтра к нам люди из волости? Мы хотим угостить их…

— Если погода установится и вы снова приступите к работе, люди из волости у вас будут. Только напрасно вы это… С таким трудом убили, а теперь хотите другим отдать!

Кан Гюн сам был гостем, и ему неудобно было советовать крестьянам угощать кабаньим мясом гостей.

— Зря вы это говорите! — вмешался Тю Тхэ Вон. — Мы, наоборот, очень обеспокоены, что угощение будет бедное. Подумать только: без единой стопки сури!

Тю Тхэ Вон никак не мог расстаться с мыслью о выпивке.

— Ну что ж, если вы так решили, мне остается только поблагодарить вас. Но я думаю, нет смысла оставлять всех кабанов на завтра. Пусть те, кто их поймал, поделят между собой мясо, а что останется — пойдет на обед.

Кан Гюну очень хотелось, чтобы охотники, убившие кабанов, получили хоть какое-нибудь вознаграждение за удачную охоту.

— Нет, нет… Если вы не возражаете, мы сварим немного мяса и попируем сегодня… А без вас пировать — нет никакого интереса.

— Верно, оставайтесь с нами, погуляем как следует! — послышалось со всех сторон.

— Сегодня мне некогда, товарищи; я очень тороплюсь. Завтра все вместе пообедаем. Я сейчас сообщу в волость, что работа возобновляется.

— Мы будем ждать вас, товарищ Кан Гюн! Когда вы придете, все уже будет готово…

При одной мысли о завтрашнем пиршестве многие проглотили слюну.

Кан Гюн был рад происшествию с кабанами: как будто с неба свалились! Попробуй купить их — отдашь побольше тысячи вон! Да и где их сейчас купишь?

А теперь и селяне, и гости смогут полакомиться вкусным обедом. А главное, укрепится дружба между людьми из волости и бэлмаырцами.

Кан Гюн докурил самокрутку и собрался уходить.

— Чуть не забыл! — удержал его Пак Чем Ди. — Товарищ Кан Гюн, отведайте свежей кабаньей крови!

— Вот хорошо, что напомнил! — спохватился Куак Ба Ви. — Правда, отведайте, товарищ Кан Гюн. Она, верно, еще теплая…

— Свежей крови? Да я ее никогда и не пробовал!

— А теперь попробуете. Это замечательная штука! — уговаривал Пак Чем Ди. — Прежде богачи, чтобы попить свежей кабаньей крови, нанимали охотников и уходили вместе с ними в горы. И редко находили ее. А тут подвернулся такой удачный случай! Вы для нас много потрудились; кабаны нам для того и попались, чтоб мы могли поддержать ваше здоровье! Отведайте, непременно отведайте!

— Я молод, мне и без нее хорошо! Это уж вы, старики, пейте… Пусть и Куак Ба Ви отведает…

— Что вы! — испуганно воскликнул Тю Тхэ Вон. — Если он еще сильней станет — не миновать беды! Отойди, отойди, Куак Ба Ви!

Крестьяне весело расхохотались.

— Мы-то выпьем, за нас вы не беспокойтесь, — сказал Пак Чем Ди. — Вперед вы должны отведать.

И Пак Чем Ди направился было домой за трубочкой, через которую высасывают кровь.

— Не ходите никуда, — остановил его отец Сун И, — у нас есть!

Он вынес из дома трубочку.

— Выйдем во двор, Кан Гюн, — предложил Пак Чем Ди, — и возьмем кровь у молодого кабана. У молодого-то она лучше, чем у старого.

Вслед за Пак Чем Ди все высыпали во двор.

Сун И принесла нож. Пак Чем Ди воткнул его в шею молодому кабану и быстро всунул туда трубочку.

— Идите сюда, — позвал он Кан Гюна, — попробуйте!

Кан Гюн колебался, испытывая чувство брезгливости.

Уступая настойчивым упрашиваниям крестьян, он подошел к кабану. Преодолевая отвращение, несколько раз глотнул из трубки теплую густую кровь. Потом передал трубку Пак Чем Ди и вскоре ушел в волость.

5

Назавтра, действительно, день выдался солнечный. Стаял почти весь снег.

В домах у Пак Чем Ди и Сун И всю ночь варилось в котлах кабанье мясо. Еще с вечера пришли разделывать кабанов почти все, кто принимал участие в охоте: Куак Ба Ви, Тю Тхэ Вон, Квон Чир Бок, До Чи, Хван Гап Сан и другие.

Мяса оказалось много, его с лихвой хватило бы на грандиозный обед. Туша кабанихи была так велика, что целиком не влезла в огромный котел, и ее пришлось разрубить пополам.

Куак Ба Ви подал мысль организовать небольшой оркестр из народных музыкальных инструментов. Раньше таких инструментов в деревне было много, но японцы забрали их как «цветные металлы». Уцелели только у тех, кто догадался зарыть их в землю.

Хван Чем Ди должен был играть на сансэ, Пак Чем Ди — на ходеке[60], Тю Тхэ Вон и Квон Чир Бок — бить в большие барабаны. К маленьким барабанам вызвались встать Хван Гап Сан, До Чи, Чен Сен и Дон Су. Плясать должны были Дон Ун и Доль Мени.

Рано утром музыканты вышли в поле и заиграли, призывая людей к работе.

Бэлмаырцы, заслышав музыку, в изумлении выбежали на улицу.

С музыкой работать было веселей.

Пришли люди из волости, больше двухсот человек! В числе двадцати женщин, направленных сюда женским союзом, была Сун Ок. Гости сообщили: в поле, к обеду, принесут четыре ведра сури. Больше всех обрадовался этой вести Тю Тхэ Вон.

Вынужденную однодневную передышку бэлмаырцы использовали для домашней работы. Кто сходил в лес по дрова, кто сплел соломенную обувь. А Куак Ба Ви приготовил из прутьев корзины для женщин.

Инициатива Сун Ок была охотно подхвачена женщинами: придуманным ею способом пользовались не только те, кто приходил на воскресник из города, но и местные крестьянки. И работа пошла живее.

Куак Ба Ви очень хотелось облегчить труд всех женщин. Но прежде всего, конечно, он думал о Сун Ок… Она не пропускала ни одного воскресника. Это и радовало и огорчало его. Ему приятно было видеть Сун Ок, но он беспокоился, как бы не надорвалась она на тяжелой работе, не поранила себя чем-нибудь, не заболела…

Сун Ок приходила в Бэлмаыр не только по воскресеньям, но и в будние дни, когда сюда наведывался Кан Гюн, и работала в низине вместе с крестьянками.

И с каждым днем все ясней, все сильней она чувствовала, что неудержимо растет в ее сердце горячая привязанность к Куак Ба Ви…

* * *

После того как пришли люди из волости, стало еще оживленнее. Снег растаял, и влажная земля легко поддавалась лопатам. Все работали с энтузиазмом.

Куак Ба Ви, как и прежде, вздымал землю своей гигантской бороной. А в редкие минуты отдыха, оставив борону, обходил другие участки и всегда оказывался там, где было трудно. Вот людям не удается вытащить из земли засевший там большой камень — и они зовут на помощь Куак Ба Ви. Обхватив камень обеими руками, он поднатуживался, камень послушно выходил из земли, и Куак Ба Ви уносил его на край поля. Иногда люди никак не могли выдернуть толстый сосновый пень — и снова звали Куак Ба Ви. Он бросал на время свою работу, шел к злополучному пню и усмехнувшись: «Эх, сколько вас тут, а не можете вытащить пустяковый пенек!..» — ухватисто брался за пень руками и, поднапрягшись, с треском выдирал его из земли. Люди только головами покачивали, дивясь его силе. Он словно лишь теперь получил возможность показать ее в полной мере.

— Силе Куак Ба Ви нет предела! Может, ты в детстве женьшень ел?

— Что-то такое он наверное в детстве съел! Иначе откуда же у него такая сила? — поддержал шутку Кан Гюн.

— Не то что женьшень, — усмехаясь, отвечал Куак Ба Ви, — а и каши-то порой не было!

— Кашу-то мы ели. А почему же мы не такие сильные?

— Это у него по наследству. Не всем же быть силачами!

Популярность Куак Ба Ви росла. О его необыкновенной силе говорила вся округа. Даже те, кто прежде смотрел на него свысока, теперь почтительно кланялись ему. Находились среди жителей волости и такие, что специально приходили на воскресник, чтобы посмотреть на Куак Ба Ви.

Росла слава Куак Ба Ви. Быстрее шла работа по поднятию целины.

Сегодня люди работали с особенным оживлением. Там и тут раздавались веселые возгласы, шутки, смех, песни.

На участке, где разравнивали русло ручья, мужчины-носильщики стали соревноваться с женщинами. Они вихрем носились взад и вперед со своими диге. А женщины старались как можно быстрей передавать из рук в руки корзины с землей. Женской бригадой уверенно руководила Сун Ок. То и дело слышался ее звонкий голос:

— А ну, поживей! Не роняйте самтхеми!

На рытье канала тоже шло соревнование: каждый изо всех сил старался раньше других закончить работу на своем участке. Вместе со всеми работал здесь, обливаясь потом, и Кан Гюн.

Пак Чем Ди и Тё Дэ Мо ходили неразлучной парой. Они выкорчевывали пни.

Председатель волостного народного комитета, человек тучный, неповоротливый, с трудом согнув свое туловище тяжело дыша, бил кайлом по твердому, каменистому грунту.

— Ну, и земля попалась!.. Прямо как назло… Ну да ничего, мы еще посмотрим, чья возьмет! — бормотал он сквозь стиснутые зубы и со всей силой вонзал кайло в землю; когда оно ударялось о камень, вспыхивали искры и слышался звонкий металлический звук: дин-дин-н!

Кан Гюн и староста второго квартала беззлобно подшучивали над запарившимся председателем волостного народного комитета.

— Ха-ха! Недаром у нас говорят, что каждая вещь ищет своего хозяина! Земля знает, должно быть, что вы человек недюжинной силы: вот и подсунула вам самый тяжелый участок… По силе и работа!

— Верно, верно… Попадись, к примеру, нам такой крепкий грунт — мы бы ввек с ним не справились! Поэтому — то он именно вам и подвернулся!

— И не говорите! Этот грунт человека убить может! — отвечал председатель и изо всех сил ударял кайлом, стараясь не отставать от соседей.

Солнце поднималось все выше, а день становился жарче, словно горячая схватка людей с непокорной природой накаляла воздух, растопляя снег и лед, еще оставшиеся на берегах речки.

Холодный ветер, бушевавший еще вчера утром, совсем затих.

К месту работы набежали маленькие дети. Стараясь помочь старшим, они бросали в огонь кустарник и выкорчеванные пни, разводили всюду костры, чтобы взрослые могли прикуривать от них. Но курить было некогда. Все так увлеклись работой, что не заметили, как подошло время обеда. Звонкие удары по железу возвестили об обеденном перерыве.

Как только работа прекратилась, загремела музыка. Широкая мелодия сансэ переплеталась со стройными звуками ходека. Барабаны рассыпали громкую дробь. И усталости как не бывало! Музыка развеселила людей, сами заходили ноги, руки, плечи…

Молодые парни Хван Гап Сан, До Чи, Дон Су, вертя в руках маленькие барабаны, кружились на одном месте; рядом с ними отплясывал Дон Ун.

Заслышав музыку, люди, присевшие было покурить у костров, с шумом окружили музыкантов и танцоров. Дети пробрались сквозь толпу поближе к кругу.

А женщины собирали в это время обед. Одни резали мясо, другие приготовляли кандян[61]. Особенным мастерством в этом деле отличались мать Сун И и жена Пак Чем Ди. Засучив рукава, они сновали туда и сюда и со всем успевали справляться. Среди молодых женщин, готовивших обед, были жены Квон Чир Бока, Хван Гап Сана, До Чи, Тю Тхэ Вона и девушки Сун И, Кан Нани и Тен Сук. Им помогали женщины, освободившиеся от работы.

Нелегкое это дело — приготовить обед на несколько сот человек!

Сун Ок и жена Ким Чем Ди наблюдали за тем, чтобы обед был подан по всем правилам. Они вынесли циновки и расстелили их во дворе, собрали чашки и ложки, разложили закуски.

Мать Сун И, привыкшая торговать самогоном, захватила горшки с сури. Она решила показать свое искусство.

— Сури, продаю сури, кому сури! — звонко выкрикивала она. — Эй, эй, заходите сюда, выпейте по рюмке крепкого сури! Пусть каждый выпьет по рюмке!

Возле нее стоял огромный таз с нарезанным мясом и потрохами и чашка с кандяном, лежали палочки, чтобы люди могли выпить и тут же закусить.

Но люди, завороженные музыкой, стояли, сбившись в тесный круг, словно и не слышали выкриков матери Сун И.

Танцы в разгаре. Охваченный порывом, Ли Се Бан прямо с кувалдой в руке выскочил на середину круга и стал весело отплясывать. Вслед за ним вышла вдова Ко Се Бана. Придерживая подол юбки, она закружилась вокруг Ли Се Бана. А музыка становилась все зажигательнее, и пляшущие в порыве усердия откалывали все коленца, какие только знали.

Мать Сун И, видя, что на нее никто не обращает внимания, подошла к танцующим.

— Ой, ну и славно же! Так и быть, спляшу и я!

Сняв с головы платок и размахивая им в воздухе, она маленькими шажками вошла в круг. Танцевала она хорошо: научилась еще в молодости, когда торговала сури.

— Эх-хе-я, хор-ро-шо!..

Рады земельной реформе мы;

Землю она подарила нам;

Риса посеем мы вволюшку,

Будем богаты и счастливы!

Чье ж это благодеяние?

Новая власть это сделала,

Наш генерал Ким Ир Сен!..

Мать Сун И двинулась в такт музыке по кругу, и все горячо захлопали ей. Ли Се Бан и вдова Ко Се Бана разошлись еще пуще. И люди восторженно смотрели на пляшущих.

Вдруг посреди танца, буйного, как вихрь, вдова Ко Се Бана ничком упала на землю. Музыка сразу оборвалась. Все решили, что у вдовы закружилась голова. Она лежала и плакала навзрыд, била по земле руками, причитала горько:

— А-и-го! Почему ты покинул нас, не дожил до такого праздника! А-и-го!..

И люди поняли, что вспомнила вдова среди веселья своего несчастного мужа, которого невзгоды довели до петли.

Мать Сун И бросилась к ней и, приподняв, начала уговаривать:

— Полно, перестань… Ну, что ревешь? Плачем ты его все равно не воскресишь! Лучше мы выпьем за него по чашке сури!

Но и у матери Сун И на глазах навернулись слезы.

Музыка кончилась, и люди пчелиным роем поспешили к месту, где их ждал обед. Они расселись за обеденными столиками: старики — со стариками, молодые — с молодыми, женщины — с женщинами.

У каждого столика стоял огромный глиняный горшок с дымящимся супом. Те, кто не пил сури, получили суп первыми.

— Эх, и хорош же суп! Ну и горяч…

Держа чашки в руках, дуя на суп, люди отпивали по нескольку глотков… Потом, развязав свои котомки, они доставали паб[62], высыпали его в суп и с аппетитом принимались за еду.

Любители выпить толпились вокруг матери Сун И. Дождавшись своей очереди, крестьянин выпивал рюмку сури, брал несколько ломтиков мяса и, закусив на ходу, возвращался к своему столу.

Если кому недоставало стакана или рюмки, мать Сун И наливала сури прямо в крышку от посудины с пабом.

Под влиянием веселой музыки и хмеля, за аппетитным обедом изрядно уставшие люди приободрились, почувствовали себя помолодевшими.

Пожилые крестьяне и почетные гости сидели отдельно от всех. Им как старшим приносили сури в чайниках. Из крестьян здесь были Пак Чем Ди, Куак Ба Ви, Хван Чем Ди, Ко Ин Хо, Тю Тхэ Вон, Те Дэ Мо и Ли Се Бан; из гостей — Кан Гюн и председатели волостного народного комитета, союза молодежи, женского союза, уездного и волостного крестьянского союзов.

Тю Тхэ Вон пристроился к этой компании под предлогом незаменимости: никто лучше его не умел разливать сури.

— Ну что ж, давайте выпьем по рюмочке! — он налил всем сури и первую рюмку поднес председателю волостного народного комитета.

Мать Сун И, разделавшись с сури, разливала теперь гостям горячий суп.

Тё Дэ Мо, как всегда, подшучивал над Ли Се Баном:

— Ты, кажется, на собранье-то выступал против поднятия целины, зато отплясывал сегодня лихо. Как говорится: кисет из холста, да узор шелковый… Ха-ха-ха…

— Когда ж это я был против? Просто я думал, что мы этой работы не осилим, и струхнул малость, — оправдывался Ли Се Бан, поднимая рюмку с водкой.

— Вы очень хорошо плясали! Выпейте и мою долю. — Кан Гюн пододвинул Ли Се Бану свою рюмку.

В это время к столу подскочила мать Сун И; она отобрала у Тю Тхэ Вона чайник с сури и сердито затараторила:

— Ну, а ты сюда чего подсел? Усы отрастил и думаешь, что уже старик! Сури вкуснее, когда его разливает женщина!

С этими словами она по кругу, начиная с гостей, принялась разливать сури.

— Плесни и мне! — и Тю Тхэ Вон подставил пустую рюмку.

— Подождешь; дай сначала гостям налить.

— Ха-ха… А дорого стоит твое сури!

— А ты как думал? Вон у этого дяди, — мать Сун И, смеясь, взглянула на Пак Чем Ди, — каждая песня пятьдесят вон стоит!

— Правда! Дядя Пак Чем Ди, спойте вашу любимую песню «Хынтхарен», которая стоит пятьдесят вон!

— Какую там песню! — махнул рукой Пак Чем Ди и поморщился от крепкого сури. — И сейчас, лишь вспомню об этом, — зубами скриплю! Нет, уж давайте лучше послушаем, как Хван Чем Ди припаял ручку изнутри!

За столом расхохотались:

— Как это изнутри?

— Что ты чепуху-то мелешь! — покраснев и улыбнувшись смущенно, сказал Хван Чем Ди. — Ничего такого и не было…

— Как же это не было? Ладно уж, не отпирайся. Раз люди просят — надо им рассказать. Вот послушайте-ка… Хван Чем Ди в молодости был бродячим паяльщиком. Только такие дураки, как я, не могли ничего придумать, ковырялись в земле да гнули на богатеев спину. А Хван Чем Ди был человек умный, способный: сумел стать паяльщиком. Забрел он однажды в какую-то деревню, идет и кричит: «Кому паять, кому паять; паяю все, что под руку подвернется: крышку чугуна, крышку сковороды, крышку чашки, крышку горшка!» Словом, перечислил он все крышки, какие только бывают. И вот вынесла какая-то женщина крышку от бронзового горшка с оторванной ручкой. И попросила, чтоб он припаял ручку попрочнее, и снаружи и изнутри. Хван Чем Ди припаял ручку изнутри и стоит ждет, пока выйдет к нему хозяйка… Ха-ха-ха! Нет, прямо невозможно удержаться от смеха!..

— Ну как же это можно ручку припаять изнутри? Это, верно, все шутки?..

— Какие там шутки! Самая что ни на есть быль!

Пак Чем Ди все поглядывал на Хван Чем Ди, вызывая его на разговор.

— Да, было такое… — ответил, наконец, тот. — Женщина эта была скряга… Ну, я и получил с нее двойную плату: за то, что припаял ручку изнутри, и за то, что снова ее оторвал! Ха-ха-ха.

— Была б она из бедной семьи, — продолжал Хван Чем Ди, — я, конечно, этого не сделал бы. Но видно было по ней, что дом у них с достатком. А она скряжничала… Нужно, говорит, хорошенько припаять, попрочней, покрепче, и снаружи, и изнутри… Ну, я разозлился, да и припаял ей ручку к обратной стороне крышки… Пришла она за крышкой, а я, приняв притворно спокойный вид, показываю ей свое мастерство. Она так и ахнула и принялась меня распекать. Я ей и говорю: да вы же сами просили припаять и снаружи, и изнутри. А ручка-то одна. Вот я и решил, что изнутри будет лучше. Чем я виноват? Мой невозмутимый вид поубавил ей пылу. «Я, говорит, не о том толковала». — И попросила, чтоб я оторвал ручку и приделал ее снаружи. Я и потребовал плату за то, чтобы оторвать ручку! — Хван Чем Ди залился веселым смехом.

Кан Гюн, слушая рассказ Хван Чем Ди, вспомнил о невеселом прошлом корейских крестьян и подумал: «Сколько счастья принесла им земельная реформа! Это видно хотя бы на примере деревни Бэлмаыр».

— А демократия все-таки вещь хорошая! — словно в ответ его мыслям сказала мать Сун И. — При ней можно прожить, не обманывая других…

— Конечно, хорошая! — горячо воскликнул Куак Ба Ви. — И мы должны отдавать все свои силы, все знания и способности строительству счастливой и зажиточной жизни народа!

— Это вы правду говорите… Вы, Куак Ба Ви, отдаете силу, другие отдают способности, третьи — знания… А я — то что могу отдать? Ничего у меня нет…

— Как же нет! Вы нам хорошо станцевали. И этого достаточно.

— Да что танцы! Танцевать всякий умеет… Нужно отдать общему делу самое дорогое и хорошее… Кому что, а мне больше всего нравится работа Куак Ба Ви. Выпейте-ка еще рюмочку, Куак Ба Ви!

— А вы бы, по нашим старым обычаям, спели, пока он пьет, застольную песню!

— Ну, как можно при демократии петь застольную песню? — испуганно сказала мать Сун И, чем рассмешила всю компанию.

После сури приступили к обеду.

К этому времени многие уже кончили обедать и поднялись из-за столов. Молодежь, меряясь силами, открыла борьбу, затеяла игры во дворе.

Сун Ок подсела обедать к женщинам, хотя Кан Гюн вместе с председателем женского союза и приглашали ее к своему столу.

После обеда, передохнув немного, все вновь принялись за работу.

В следующее воскресенье в Бэлмаыр приехали на грузовиках сто рудокопов с рудника Ендон. Привычные к такому труду, они умело, искусно орудовали кайлами и лопатами.

Глава десятая

Весенние побеги

1

Бэлмаырцам осталось соорудить большую плотину, распланировать новые рисовые плантации и окружить их небольшими земляными валами. О превращении суходольных полей в поливные должны были позаботиться сами хозяева.

Плотину соорудили за три дня.

Куак Ба Ви первым вышел на работу. Музыканты каждый день носили с собой свои инструменты и в свободное от работы время веселили людские сердца.

Сперва бэлмаырцы срубили большие ивы, стоявшие на берегу реки. Наделав из них крепких кольев, они плотной стеной вбили их там, где река была особенно глубокой. Связав ивовые прутья, крестьяне опустили их в воду и сверху положили на них большие, увесистые камни. Камней понадобилось немало. Куак Ба Ви выдирал из земли камни и легко, словно рисовые кули, переносил их к плотине. Если камни были слишком уж велики, он приволакивал их, перекатывая с боку на бок. Куак Ба Ви работал за троих, и другим совестно было трудиться рядом с ним в полсилы.

Работы и на целине, и по сооружению плотины быстро продвигались к концу. Дело шло как по маслу.

Уже в начале мая, на пятнадцать дней раньше срока, бэлмаырцы завершили стройку.

Самоотверженно работая, крестьяне с помощью общественных волостных организаций преодолели все трудности и еще раз доказали, что для раскрепощенного народа нет ничего невозможного. Торжественно и радостно был отпразднован пуск воды!

В этот день в Бэлмаыр вместе с Кан Гюном и Сун Ок пришли представители волостной общественности. Сун Ок слышала, как все восхваляют Куак Ба Ви, и чувство гордости за друга переполняло ее сердце.

Отзвучали приветственные речи. Народ решил, что честь пуска воды должна быть предоставлена тому, кто больше других отличился при поднятии целины. Куак Ба Ви уверенно закрыл шлюз, вода с шумом хлынула в новое русло и вскоре поднялась почти вровень с берегами.

Молодые парни бежали по берегу, обгоняя воду, и кричали: «мансе!» Следом за ними шли и остальные. Вода все прибывала и прибывала.

— Да здравствует Временный народный комитет Северной Кореи! — воскликнул Кан Гюн.

— Да здравствует вождь корейского народа Ким Ир Сен! — провозгласили собравшиеся.

После окончания работ по поднятию целины крестьяне, которые смогли обратить суходольные поля в поливные рисовые, договорились действовать сообща. Деревня Бэлмаыр, располагавшая прежде в основном суходольными полями, становилась теперь рисосеющей.

Целина была распределена в день пуска канала. Кан Гюн посоветовал крестьянам делить землю по трудодням и по числу работников, участвовавших в стройке.

Пак Чем Ди предложил выделить Куак Ба Ви двойную долю, но тот наотрез отказался:

— Нет, не нужно! Я могу половину участка, доставшегося мне по земельной реформе, обратить в рисовое поле! Так что нет никаких причин давать мне больше других. Землю надо разделить поровну, чтобы никому не было обидно!

И крестьяне разделили землю так, как советовал Кан Гюн. На каждого участника стройки пришлось больше тысячи пхёнов рисовых плантаций. А в хозяйстве Пак Чем Ди, работавшего втроем с сыновьями, прибавилось несколько тысяч пхёнов плодородного рисового поля!

Крестьяне торопились закончить сев на целине. Нужно было вспахать землю, пустить на нее воду, высадить рис. Словом, работы по горло.

Куак Ба Ви замочил в воде один сем риса, полученного по семенной безвозвратной ссуде из волости, и высадил его на рассадном участке Пак Чем Ди. Он мог, правда, подыскать участок для рассады и на своей новой рисовой плантации, но побоялся, как бы целина не подвела его и не испортила рассады.

Покончив с этим делом, Куак Ба Ви приступил к пахоте.

2

Начало мая… Даже в горах стояла теплая весенняя погода. На черных, обращенных к солнцу склонах начали цвести урюк и тутовник.

Рано утром Дон Су, наточив серп, взвалил диге на плечо и отправился на сопку Апсан за дровами. Проходя мимо дома Сун И, он заглянул во двор. Навстречу ему с заливистым лаем выбежала маленькая дворняжка. Видно было, что она сторожила пустой дом. Где же Сун И? Куда она могла уйти? Дон Су очень хотелось узнать это. Но он тут же повернул в сторону реки Апкан и продолжал свой путь.

Вот гора Чомбансан и шумящие пороги на реке Апкан. Знакомый с детства, любимый край! Задумчиво оглядывая родные места, Дон Су медленно вошел на мост, перекинутый через реку.

И вдруг со стороны верхнего течения услышал: кто-то стирает белье и бьет вальком!

Дон Су обернулся и взглянул в сторону, откуда доносились до него размеренные звуки. «Так вот ты куда забралась, Сун И!» Дон Су, увидев девушку, несказанно обрадовался, словно не видел ее несколько лет. Он крадучись, на цыпочках, подобрался к ней сзади. Ему хотелось напугать ее.

Сун И, поглощенная стиркой, ничего не замечала. В розовой шелковой кофточке, в длинной черной юбке она была в эту минуту необыкновенно хороша! Обнять бы ее, крепко прижать к груди… Сердце Дон Су было полно любви.

Выбрав маленький камешек, он бросил его в реку. Камешек пролетел мимо Сун И, бултыхнулся в воду, брызнув водой девушке в лицо. Дон Сун, не снимая с плеча диге, присел на землю.

— Какой это паршивец брызгается? — сердито оглянулась Сун И, обеими руками вытирая с лица капли воды, и увидела Дон Су. Он поднялся с земли и, поправляя съехавшее на бок диге, рассмеялся:

— Стоит ли из-за пустяков так безжалостно ругать человека!

Сун И, подумавшая сначала, что это озорничает кто-нибудь из мальчишек, неожиданно увидев Дон Сун, покраснела.

— Разве можно так баловаться? Я не виновата, что ругнула тебя. По заслугам досталось!

Сун И улыбалась. Дон Су захотелось еще раз увидеть ее улыбающиеся губы, и он продолжал шутить:

— Простите, пожалуйста! Я, грешный, совершил перед вами тягчайшее преступление! Нижайше прошу не казнить, а миловать! — Дон Су, не снимая диге, низко поклонился Сун И.

— Ладно уж, на этот раз прощаю.

Сун И залилась звонким смехом. А влюбленный Дон Су продолжал:

— Шутки в сторону, Сун И. Не пойдешь ли со мной на Апсан?

— Куда?..

— На сопку Апсан. Я видел там много-много дэдэка[63]. Я помогу тебе выкопать его… Согласна?

— Если я захочу, то обойдусь и без твоей помощи! — Сун И состроила пренебрежительную гримасу.

— А что особенного в том, если я помогу тебе? Ведь между друзьями…

— Фи! Какой ты мне друг? Проходи, проходи своей дорогой! Не мешай мне стирать белье!

Сун И фыркнула, но Дон Су казалось, что за напускным презрением она прячет любовь к нему.

Сун И снова взялась за валек.

— Не упрямься, Сун И, — умолял Дон Су, — приходи на сопку… Я хочу серьезно поговорить с тобой.

— Если есть что сказать, говори здесь! — Сун И поглядывала на Дон Су смеющимися глазами.

— Нет, здесь нельзя… Да и времени нет. Мне наедине нужно… Я тебе правду говорю! — с жаром уверял Дон Су.

— Опять начнешь баловаться. Мне не нужно такого баловства! — покачала головой Сун И.

— Клянусь, никогда больше этого не будет! Придешь?

Дон Су уговаривал ее до тех пор, пока не завидел на дороге прохожего. Он перепугался и поспешно покинул Сун И, а она принялась быстро орудовать вальком.

Пройдя мост, с которого он увидел Сун И, Дон Су затянул протяжную песню, с которой крестьяне обычно ходят в горы. На речных порогах ревела вода; сквозь этот рев доносился стук валька, эхом отдаваясь на южном склоне сопки и словно аккомпанируя его задумчивой, унылой песне.

Песня все удалялась, и когда ее совсем не стало слышно, Сун И выжала белье и прошлась по белому прибрежному песку. Потом она присела, вытянув ноги. Желтый мотылек порхал над ее головой. На ивах набухали почки. Ветви уже зазеленели, пустили новые побеги, налились влагой… Был бы ножик — Сун И смастерила бы из ветки свирель и завела бы песенку.

Ей почему-то хотелось плакать… Что это с ней случилось?

На зеленом фоне горы Чомбансан зыбко, золотисто переливался пропитанный речной сыростью воздух. По берегам реки буйно зеленела трава, земля оделась в изумрудный наряд. Высоко в лазурном небе пел жаворонок, рассыпая серебристую трель. Солнечные блики играли на прозрачной воде. Легкий, напоенный ароматом ветерок обвевал лицо, нежно щекотал виски.

Сун И взяла в горсть чистый белый песок. Сожмешь его в руке, и тонкие струйки льются меж пальцев. Как это смешно!

«Пойдешь или не пойдешь?» — не давал ей покоя чей-то настойчивый голос.

Два брата, Дон Су и Дон Ун, с давнего времени жили по соседству с ней. С детства они встречались изо дня в день; это связало их крепкими узами дружбы. Было в этих простых, всегда веселых, ровных характером парнях что-то такое, что притягивало к ним Сун И.

Нравился ей медлительный, спокойный, честной души парень Дон Су. Привлекал и светлый ум, веселый нрав Дон Уна.

Вернувшись, Сун И никого не застала дома. Мать, должно быть, ушла посудачить, побалагурить с соседками. Сун И разыскала цапку, корзинку и пошла добывать дэдэк. Правда, ей не столь хотелось искать дэдэк, сколь не терпелось узнать, почему Дон Су хотел видеть ее.

Дон Су был на три года старше Сун И. В этом году он стал настоящим мужчиной: серьезным, спокойным. Он любил и умел работать. За что ни возьмется, терпеливо и настойчиво доведет дело до конца. На него можно положиться.

А Дон Ун (он старше Сун И всего на год), наоборот, непоседлив, проворен и ловок. Односельчане за ловкость любят его.

Кто же из них лучше? Сун И часто, сама того не желая, задумывалась над этим.

— Послушай, Сун И, — сказал ей однажды Дон Ун, — ты за кого собираешься выйти замуж? Вон сколько парней в нашей деревне! Или думаешь найти себе жениха в других краях? Решай поскорей, Сун И! Не мучай дорогих родителям сыновей…

Сун И покраснела и, застенчиво смеясь, отвечала:

— Какое тебе дело — кто за кого замуж выйдет?

— А, может, я тоже не прочь бы записаться в твои женихи? Боюсь только — отвергнешь меня!

Он ухмылялся, но что-то сердечное слышалось в его словах.

— Что ты болтаешь? — Сун И стала серьезной и сердито взглянула на Дон Уна.

— Честное слово, если я тебе не нравлюсь, выходи замуж за брата… Или и он тебе не подходит?.. Или подходит? Я угадал?

Дон Ун захохотал, а Сун И накинулась на него и начала колотить обеими руками.

— Ой, ой, больно! Серьезно же говорю, больно! — убегая от нее, кричал Дон Ун, а она с раскрасневшимся лицом гналась за ним и приговаривала:

— Я для того и бью, чтоб больно было! Будешь еще так говорить?

Она нагнала его, и снова посыпались на Дон Уна удары ее маленьких кулачков.

— Не буду, не буду! Значит, не угадал? Ха-ха-ха! А и противно же смотреть, как стареет в одиночестве такая красавица!

Дон Ун вырвался из ее рук и убежал так поспешно, что Сун И на этот раз не могла догнать его.

Сун И восемнадцать лет. Рослая, красивая девушка, она все чаще ловила себя на мысли: что ждет ее впереди?

Мать не разрешила ей даже учиться в вечерней школе для взрослых. Видимо, подыскивает жениха. Она беспокоится, что не находится подходящей партии ее дочери. А какие женихи жили в соседнем доме! Но о них мать даже и не заикалась. Очень уж они бедны. Если бы они жили в таком же достатке, как семья Сун И, тогда ее мать, может, отнеслась бы к ним по-иному…

Но вот после реформы соседи получили большие участки земли; больше всех им досталось новых рисовых плантаций из поднятой целины. И мать Сун И, прежде смотревшая на них с нескрываемым высокомерием, теперь как будто начала поглядывать доброжелательней.

Погруженная в свои мысли, Сун И медленно поднималась на сопку Апсан. По пути собирала дэдэк. Встретив сухие прошлогодние стебли этого растения, она подкапывала цапкой землю и находила под ними дэдэк. Чем выше были стебли, тем крупнее был дэдэк.

Дон Су, заготавливавший топливо, завидел Сун И и побежал ей навстречу.

— Ах, Сун И, как я благодарен тебе! Пойдем туда, там много дэдэка!

— Где это?

Сун И пошла за ним по пологому склону сопки. Между утесами в густых зарослях леса тут и там белели стебли дэдэка. А в земле прятался дэдэк, пустивший ростки; некоторые из них уже окрасились в оранжевый цвет.

Найдя крупные стебли, Дон Су громко звал девушку: «Сюда, сюда, Сун И!» — и руками вскапывал землю, добираясь до свежих ростков дэдэка. И каждый раз, когда ее звал Дон Су, Сун И кричала: «Где? Где же ты?» — подбежав к Дон Су, вынимала дэдэк из земли и клала его в корзинку.

Порой попадался дэдэк величиной с добрую редьку, и тогда они радовались, как дети:

— Смотри, смотри, какой большой!

Увлеченные поисками дэдэка, они и не заметили, как забрались на вершину сопки.

Сун И накопала полную корзину дэдэка. Она была так благодарна Дон Су!

— Послушай, Сун И, может, мы здесь отдохнем немного?

Дон Су выбрал уютное местечко под большим деревом и уселся на траву.

— Только немного, а то уж пора домой…

Ей не терпелось узнать: что он хочет сказать?

Поставив корзинку, она присела рядом с Дон Су. Здесь было много солнца; возле утеса уже распустились красивые цветы диндальлэ…

— Домой? Что так скоро? До вечера еще уйма времени…

Дон Су достал что-то из внутреннего кармана пиджака. Развернув бумагу, он протянул Сун И серебряный перстень с камнем.

— Это я для тебя купил еще на ярмарке.

— Ой, правда? — У Сун И глаза так и заблестели. Она взяла перстень в руки и стала с восхищением разглядывать его.

— Конечно, правда! Надень-ка его на палец… Подходит?

Дон Су, видя, как обрадовалась Сун И, сам радовался не меньше ее. Он надел ей перстень на безымянный палец левой руки.

— В самый раз! Сколько же он стоит?

— Тридцать вон. Я продал дрова и заглянул на обратном пути в ларек. Смотрю: покупает кто-то такой же вот перстень… Мне он показался красивым, ну, и я тоже решил купить!

— Но… разве можно мне носить этот перстень?

— А почему нельзя?

— Если увидит мать, она мне такую взбучку задаст! Откуда, мол, это у тебя и кто купил?..

Сун И с чуть заметной улыбкой взглянула на Дон Су.

— Подумаешь, беда какая!.. Ты так и скажи, что я тебе его дал… Разве твоя мать до сих пор так плохо относится к нам?

— Да нет! А все же…

— Что это значит: «А все же?» Я прежде всего хочу знать твое мнение, а не твоей матери! Ведь ты меня избегаешь!

— Кто тебе сказал такую глупость! — рассердилась Сун И. На лице ее появилось выражение обиды.

— Тогда все зависит только от тебя! А я тебе прямо говорю: я не могу без тебя жить!

Сун И смеялась, но было видно, что она тоже взволнована.

— Прошу тебя, Сун И, будь со мной откровенной! Ответь мне!

Сун И с минуту сидела молча, шевелила ногой травинки. Потом сказала:

— Снимешь в этом году хороший урожай — тогда и моя мама тебя полюбит! — и вскочила на ноги. Дон Су поднялся вслед за ней и вдруг обнял ее.

— Да отпусти же! — Сун И, пытаясь высвободиться, извивалась в его руках. А он все сильнее и сильнее прижимал ее к своей груди. Сун И крутила головой, но ему удалось, наконец, поцеловать ее в губы.

Вырвавшись из объятий Дон Су, Сун И бегом начала спускаться с сопки. Дон Су догнал ее и удержал.

— Пойдем вместе, Сун И!

— Я же говорила тебе: мне не надо такого баловства!.. — сердито взглянула на него Сун И.

— Больше этого не будет! Давай присядем, поговорим… Успеем еще домой!

— Мне торопиться надо: я еще ужин не приготовила!

Но все же Сун И села рядом с Дон Су.

— Ну, что же ты хотел мне сказать?

— Вот, смотри туда, вниз… Видишь — дома наши рядом стоят… А там, на низине, где еще недавно пустырь был — теперь раскинулись чудесные рисовые поля.

— Вот открытие сделал! Кто ж этого не знает? — звонко рассмеялась Сун И. — Это и есть твой серьезный разговор?

Я говорю это не потому, что ты не знаешь. Просто, подумалось мне о нашей жизни… Как неузнаваемо изменилась она! Прежде мы о таком и мечтать не смели! Правда, ведь, Сун И? Ты вот наказала мне, чтоб я снял богатый урожай… Можешь не беспокоиться, все будет так, как ты хочешь! Я тоже теперь настоящий рисовод, полноправный хозяин земли! У нас больше трех тысяч пхёнов рисового поля! Мы снимем такой урожай, что он сразу принесет в нашу семью зажиточную жизнь… Мы с тобой, как молодые побеги новой жизни. Ну, так что же ты скажешь мне, Сун И?

— Что я скажу? — тихо молвила Сун И, устремив взгляд на Дон Су.

— Ты веришь мне?

Сун И молча кивнула головой.

— Что бы ни случилось, ты будешь верить мне?

Слова Дон Су проникали в самое ее сердце и рождали в нем тревожное волнение. Она оставила шутливый тон и с молчаливой серьезностью кивками отвечала ему.

— Спасибо, Сун И… Я тоже верю тебе.

Дон Су взял ее руки. Сун И не противилась. Она сидела, опустив голову.

Вдруг сзади них послышался шорох. Они испуганно оглянулись. Дикая козуля спускалась по склону. Завидев людей, она в испуге шарахнулась в сторону.

— Ох, как я перепугалась! — засмеялась Сун И. — Противная козуля!

Смех ее был радостный, счастливый.

— Ха-ха! Козуля, наверное, подслушивала нас!

Сун И поднялась с земли.

— Я пойду вперед, Дон Су.

— Ладно, иди… Только смотри, не забудь нашей клятвы. Свидетель — козуля с этой горы!

Сун И оглянулась еще раз и побежала вниз. Дон Су сидел и смотрел ей вслед. Когда она скрылась за ельником, он глубоко вздохнул.

Там, внизу, где прежде было болото, раскинулись рисовые плантации. Вода поблескивала на солнце. Она блестела и на приусадебных участках Дон Су и Сун И, засеянных рисом.

Как изменилась деревня! Неузнаваемой стала вся жизнь крестьян!

Дон Су все думал о своем разговоре с любимой девушкой. Они снимут со своих полей богатый урожай! Как это будет хорошо! По-новому, счастливо заживут теперь крестьяне!

А он, Дон Су, приведет в дом Сун И, обзаведется семьей. При мысли о том, какое его ждет счастье, Дон Су почувствовал сильное, радостное волнение.

Предзакатное солнце щедро освещало землю теплыми лучами. Откуда-то доносился звук свирели: это играли девушки, собиравшие по полянам дикорастущие травы. Слышалась протяжная песня пахаря.

В этот день пахал целину и Куак Ба Ви. Плодородная почва сулила обильный урожай. Шагая за сохой, Куак Ба Ви рисовал в воображении картины своей будущей жизни. Ему не давала покоя неотвязная мысль о Сун Ок.

— Ирра, ирра!.. — подстегивал он вола, и эхо его зычного голоса раздавалось на склоне сопки Апсан, по которому бегом спускалась Сун И.

Часть вторая

Урожай

Глава первая

Свадьба

1

У Куак Ба Ви свадьба.

В этот день он поднялся с постели пораньше, тщательно умылся и переоделся во все новое. Вчера вечером он побывал в волости: сходил в баню, заглянул в парикмахерскую, в общем привел себя в полный порядок.

Скинув свою неизменную грязную телогрейку, Куак Ба Ви выглядел сейчас совсем другим человеком.

— Ого! Настоящий жених! Его и не узнаешь!

— Недаром говорят: наряд человека — его крылья!.. Кто следит за своей внешностью, всегда хорош будет!

Проведав, что Куак Ба Ви собрался ехать к своей невесте, к нему в дом начали стекаться любопытные. Женщины стояли сбившись в кучку; завидев вышедшего во двор Куак Ба Ви, они стали шушукаться, пересмеиваться.

— И за хлебом, и за человеком уход нужен. Как он бедствовал прежде! И как ему теперь хорошо!

— Разве только ему? Невеста тоже, небось, рада-радехонька!..

— Невеста-то у него, говорят, уж очень приглядная!

— А ты разве не видела ее?.. Она же к нам часто ходила, когда мы целину поднимали. И работала вместе с нами.

— Э, не будем завидовать! Время теперь такое, что наши дети не хуже заживут!

— Верно! Так что, молодицы, теперь только рожать да рожать!

— Ха-ха-ха!

Куак Ба Ви подвели оседланного коня, которого прислал Кан Гюн. Опершись ногой о стремя, Куак Ба Ви легко вскочил в седло.

Вести коня под уздцы вызвался Чен Сек из хутора Твигор, в посаженные отцы был выбран Тё Дэ Мо, а шафером — Пак Чем Ди. Тё Дэ Мо для посаженного отца — самая подходящая кандидатура: у него было пятеро детей.

Верхом на гнедом коне Куак Ба Ви выехал со двора. Вслед за ним с криками «мансе» толпой двинулись односельчане. Человек десять, шагая рядом с всадником, распевали напутственную песню.

Путь Куак Ба Ви лежал в волостной центр, к дому Сун Ок.

* * *

Несколько дней назад Кан Гюн сообщил, что у него есть к Куак Ба Ви срочное дело, и попросил его, если тот не очень занят, зайти в волость. Куак Ба Ви тут же отправился и застал Кан Гюна в партийном комитете.

— А, товарищ Куак! Пришел? Ну, не будем терять времени. Пошли к Сун Ок.

И Кан Гюн повлек Куак Ба Ви за собой.

По дороге к дому Сун Ок Куак Ба Ви с беспокойством спросил:

— Случилось что-нибудь?

— Ничего особенного не случилось! Просто Сун Ок решила дать в честь товарища Куака обед. Отметить его трудовые заслуги!

Шутливый тон Кан Гюна успокоил Куак Ба Ви. Но его разбирало любопытство, правду или нет говорит Кан Гюн.

Когда они вошли во двор к Сун Ок, их встретили как долгожданных гостей.

Сун Ок, выбежав из кухни, радостно воскликнула:

— Заходите, заходите поскорей, братец!

Мать Сун Ок, услышав, что гости уже пришли, засуетилась; прибрав комнату, она тоже вышла им навстречу.

Куак Ба Ви почтительно поклонился матери, лишь мельком взглянув на Сун Ок. Чем больше нравится человек, тем глубже скрываешь это. Сун Ок и Куак Ба Ви, хотя и испытывали взаимное влечение, но на людях принимали самый равнодушный вид. Вот и сейчас — обменялись едва заметными кивками и ничем не выдали своих чувств.

Уже входя в комнату, Куак Ба Ви все еще старался разгадать, зачем его пригласили сегодня.

Мать Сун Ок провела гостей во внутреннюю комнату. Когда они расселись на кане, Сун Ок принесла сури.

— Закусить-то у нас, правда, нечем. Ну, все равно, выпьем немножко!

— Значит, ты сегодня обед даешь? В честь чего это? — Кан Гюн с лукавой улыбкой взглянул на Сун Ок.

— Что вы, братец, выдумываете, — отмахнулась она.

Сун Ок покраснела и поспешила уйти из комнаты. Поднялась со своего места и ее мать.

— Вы тут сидите, выпивайте.

— А вы куда? Посидели бы с нами.

— Вы же знаете: я до сури не охотница.

Кан Гюн и Куак Ба Ви остались вдвоем. В окно комнаты пробивались теплые солнечные лучи. День клонился к закату.

Гости были порядком голодны и поэтому захмелели с первых же рюмок. Кан Гюн не раз отказывался от сури, пропускал свою очередь. Склонившись к уху Куак Ба Ви, Кан Гюн вдруг шепнул ему:

— Послушайте, товарищ Куак. Вы еще не надумали жениться?

— Что-о? Жениться?

— Ну да, жениться!

— Что это вам пришло в голову? Не понимаю я что-то.

Куак Ба Ви в недоумении смотрел на своего собеседника.

— А что ж тут особенного? На примете хор-рошая невеста есть!

— Где же это вам невесту удалось раздобыть? Кто пойдет за такого замшелого холостяка?

Куак Ба Ви горько усмехнулся: шутит Кан Гюн. А Кан Гюн продолжал уговаривать его, и нельзя было разобрать, в шутку он все это говорит или всерьез.

— Нашлась невеста!

— Довольно вам смеяться. Выпейте лучше еще сури!

— Я вам больше скажу, товарищ Куак: невеста-то в этом доме живет.

Куак Ба Ви выкатил глаза:

— В этом доме?

— Ха-ха! Ну, конечно! А вы не знаете до сих пор, что Сун Ок любит вас?

— Э, — махнул рукой Куак Ба Ви, — это вам хмель в голову ударил. И слушать не хочу!

Куак Ба Ви рассмеялся и густо покраснел.

— Хотите верьте, хотите не верьте, а только я вам вполне серьезно говорю. Коль согласны, хоть завтра свадьба!

Кан Гюн поведал Куак Ба Ви о том, как относится к нему Сун Ок. Тот молча выслушал и, поразмыслив, разомкнул, наконец, свои неразговорчивые уста:

— Что же хорошего могла она найти во мне? Неправда все это.

Он никак не мог поверить Кан Гюну, хотя и желал всей душой, чтобы его слова оказались правдой:

— Ошибаетесь, товарищ Куак. Если бы была неправда, с какой бы стати я завел разговор?.. Все это сущая правда, Скажите-ка, что вы сами на этот счет думаете?

— Я, что ж… Вам лучше знать, как мне быть…

Что мог ответить Куак Ба Ви? Если Сун Ок согласна, то о нем и говорить не приходится.

— Давно бы так. Хочется сказать «да», так и говорите — да! А мне теперь как свату с вас магарыч полагается!

Кан Гюн, улыбаясь, смотрел на Куак Ба Ви; а тот, несказанно обрадованный, и теперь не переставал сомневаться.

Долгое время Куак Ба Ви жил бобылем. Он уже успел забыть, что такое супружеская жизнь… И вдруг ему предлагают жениться. Да еще на ком! На Тен Сун Ок — хозяйке этого дома!.. Словно наваждение какое-то! Куак Ба Ви никак не мог понять, явь это или сон…

Выпив сури, они взялись за ужин. А покончив с ужином, выкурили по сигарете.

— Сун Ок! — громко позвал Кан Гюн.

— Я здесь, братец! — откликнулась со двора Сун Ок.

Она приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

— Зайди на минутку. Поговорить надо.

Не зная еще, зачем она понадобилась Кан Гюну, Сун Ок нерешительно вошла в комнату. Кан Гюн попросил ее присесть, и она скромно уселась в сторонке.

— Вот что, друзья, — обращаясь к обоим, сказал Кан Гюн, — оба вы друг друга хорошо знаете; поэтому я избавлен от необходимости знакомить вас. Но нужно мне кое-что выяснить. Беда в том, что Куак Ба Ви, будущий зять мой, никак не хочет мне верить! Вот я, сестренка, и пригласил тебя сюда… чтоб доказать ему свою правоту! Ну-ка, Сун Ок, всмотрись-ка еще раз в своего жениха хорошенько! — смеясь, сказал Кан Гюн.

— Что вы, братец!

Сун Ок вся зарделась от радостного смущения и выскочила во двор.

— Ну, как, и сейчас не верите, товарищ Куак? — весело спросил Кан Гюн.

Куак Ба Ви широко улыбнулся.

— Не понял я толком.

— А чего тут понимать! Можно считать, что Сун Ок дала свое полное согласие! Теперь очередь за вами. Тут же, не сходя с места, вы должны ответить мне. За этим я, собственно, и позвал вас. Согласны? Тогда назначим день свадьбы и начнем к ней готовиться. Ну, как: да или нет?

Кан Гюн говорил настолько серьезно, что не поверить ему было уже нельзя.

— Если она согласна, я и подавно… Не верил я вам потому, что недостоин я ее…

Куак Ба Ви говорил теперь обо всем с открытым сердцем.

— Достоин, достоин, — успокаивал его Кан Гюн. — Ну вот и ладно! Не будем откладывать дело в долгий ящик! Думаю, что свадьбу надо сыграть, пока не наступила еще страдная пора. В ближайшие же два-три дня мы наметим день свадьбы и сообщим об этом вам в Бэлмаыр. Вы тоже начинайте готовиться. Да, собственно, и готовиться-то тут нечего!.. Приоденьтесь, да и приезжайте к нам!

— Как-то уж очень быстро все! — озабоченно покачал головой Куак Ба Ви. — Срок-то больно мал.

— А зачем вам большой срок? Вы ни о чем не беспокойтесь: мы сами здесь все обмозгуем. Ваше дело принарядиться!

— Ну, как же так… явиться сюда с пустыми руками. У меня ж нет ничего! Гол, как сокол!

— Да, это верно… У вас и с одежонкой-то сейчас туговато? Ну что ж; мы это устроим. Достанем материал, а остальное я на себя возьму.

— Не в этом дело. Одежду-то я как-нибудь справлю… К свадьбе надо как следует подготовиться!

И радость и тревога боролись в сердце Куак Ба Ви. Жизнь у него была неустроенной. С чем он придет к свадьбе? Но выхода он не видел: откладывай, не откладывай свадьбу — ничего за это время не изменится!

— Вы что ж думаете: сначала новый дом себе выстроить, хозяйством обзавестись, а потом уж и жениться? Нет, надо ковать железо, пока горячо!.. Так что уж послушайте меня: медлить тут нечего!..

И Куак Ба Ви согласился на все. Он походил сейчас на девушку, которая идет к венцу и, словно во сне, делает все, что ей велят.

Начались предсвадебные церемонии… Куак Ба Ви, как того требовал обычай, обменялся с матерью Сун Ок низким, земным поклоном. Потом жениха и невесту представили друг другу.

И вот Куак Ба Ви — жених. А какая у него невеста! Куак Ба Ви был радостно взволнован. Прежде он смотрел на Сун Ок, как на чужую женщину. Она была недостижимой! А теперь эта красивая, чистой души женщина — такая, какая только во сне могла присниться (и как часто снилась она Куак Ба Ви!), стала его невестой…

Как ни старался Куак Ба Ви держать себя в рамках условностей, — нет-нет, да хоть искоса, нежно посмотрит на Сун Ок.

Свадьба была назначена на третий день после сватовства.

Куак Ба Ви возвращался от Сун Ок навеселе… Но хотя ноги плохо слушались его, голова оставалась ясной. Звезды, густо высыпавшие на небе, весело подмигивали Куак Ба Ви. Ему показалось, что кто-то шепнул ему на ухо: «Будь счастлив, Куак Ба Ви»…

«Ах, какое это счастье, что Сун Ок будет моей женой!» При одной мысли об этом радость горячей волной прихлынула к его сердцу. И словно человек, потерявший рассудок, он рассмеялся в ночную тьму:

— Попробуйте теперь назвать меня бобылем! Через три дня я стану главой семьи!.. Любимым мужем!.. А потом и любимым отцом!.. Ну-ка, посмейте-ка тогда сказать мне, что Куак Ба Ви — бобыль! Ха-ха!

2

Весть о том, что Куак Ба Ви женится на Сун Ок и что вскоре состоится свадьба, быстро облетела всю деревню. Особенно обрадовала она крестьян, которые вместе с Куак Ба Ви поднимали целину. Им представился подходящий случай отблагодарить Куак Ба Ви за все, что он сделал для деревни. Каждый чувствовал себя так, будто это у него в доме совершалось радостное событие…

Ох, и подарков же натащили Куак Ба Ви! Одни принесли шелк и холсты на одежду, другие — обувь, третьи — шапку. Многие дарили кур, крупу к свадебному столу.

Шить одежду жениху взялась мать Сун И. Шелковый жакет серого цвета был заказан портному из волости.

И вот Куак Ба Ви впервые в жизни надел шелковые брюки и жилет, холщевую накидку на шелковой подкладке, шляпу, которую подарил ему Квон Чир Бок, и резиновые калоши, преподнесенные Пак Чем Ди.

С ног до головы одетый во все новое, он стал похож на добропорядочного сельского интеллигента.

Было отчего раскудахтаться деревенским кумушкам!

В доме невесты тоже деятельно готовились к свадьбе.

Кан Са Гва и Кан Гюн присматривали за всем с таким неослабным вниманием, словно выдавали замуж родную дочь и сестру.

Мать и жена Кан Гюна помогали шить свадебный наряд, готовить свадебный стол.

Среди приглашенных на свадьбу одних ответственных волостных работников и представителей общественных организаций насчитывалось несколько десятков человек! Пришли на свадьбу и соседи Сун Ок, и бэлмаырцы, сопровождавшие Куак Ба Ви в волость.

В двенадцать часов во дворе дома Сун Ок, за накрытыми столами, началось свадебное торжество.

Вот Куак Ба Ви в новом наряде сел за свадебный стол, и бэлмаырцы стали восхищенно перешептываться: их односельчанин, прежде неуклюжий, как вол, выглядел заправским женихом!

Вслед за Куак Ба Ви появилась Сун Ок. Невеста была одета во все белое: тонкотканную белоснежную кофточку, белую с широкими складками длинную юбку. Она держала в руках венок из живых цветов. Необыкновенная красота ее приковала к себе взоры всех гостей. С появлением Сун Ок двор словно озарился ярким светом.

Две подружки — от женского союза, одетые так же как невеста, поддерживая Сун Ок с обеих сторон под руки, провели ее к свадебному столу.

Председатель крестьянского союза открыл празднество приветственной речью:

— Вы, знаете, конечно, товарищи, что жених, Куак Ба Ви, был прежде батраком. Теперь благодаря земельной реформе он стал самостоятельным хозяином, обладателем земельного участка. Своим героическим, самоотверженным трудом он способствовал успешному завершению работы по поднятию целины в деревне Бэлмаыр. Невеста, Сун Ок, тоже вышла из бедной крестьянской семьи. Не перечислить, сколько лишений, унижений пришлось ей претерпеть в прошлом. И то, что оба они заключают между собой брачный союз, закладывают основу новой семьи, радует нас. Это тоже — пусть маленький, но крепкий кирпич в здании демократических преобразований. Пусть же жених и невеста в знак прочного союза между ними пожмут друг другу руки!

Сун Ок и Куак Ба Ви обменялись на виду у всех крепким рукопожатием.

С приветственными речами выступали представители всех общественных организаций. Они горячо, от всего сердца, желали молодоженам счастливой жизни и выражали уверенность, что оба будут активно строить новую жизнь.

Особенно взволновало присутствующих выступление учительницы волостной народной школы.

— Мы с вами, товарищи, являемся сегодня свидетелями такого брачного союза, о котором в прошлом и речи быть не могло! В старые времена и жених и невеста перенесли тягот, пожалуй, больше, чем кто-либо другой!

Вспомните, каким жестоким унижениям подвергалась в прошлом женщина в силу существовавшего тогда средневекового, феодального предрассудка: «Ты должна уважать, боготворить мужчину, ибо ты низшее существо!»

Мужчина, имевший несколько содержанок, слыл героем! А если женщина после смерти своего мужа вторично выходила замуж, на нее показывали пальцем. Старый мир был миром вопиющей несправедливости. Мы, корейские женщины, испытывали, вплоть до освобождения Кореи, двойной, тройной гнет.

Отныне, рука об руку с мужчинами, мы строим новую Корею!

Не будем же оглядываться на прошлое, в котором господствовали ложь и обман, гнет и неволя! Устремим свои взоры в будущее! Станем в ряды верных, непреклонных борцов за полную независимость страны, за демократическую Корею — вот наша яркая, ясная цель! Так вперед же, к этой цели!

— Хорошо сказала! — послышалось с мест после того, как учительница закончила свою речь.

Куак Ба Ви в своей ответной речи поблагодарил гостей за участие и внимание и выразил надежду, что они и впредь не оставят их, помогут найти верный путь.

Бурные аплодисменты сотрясли весь дом.

Торжественная часть сменилась веселым обедом.

Свадебный стол выглядел довольно богато. Гости пришли не с пустыми руками — каждый добавил что-либо от себя к пиршественному столу. Принесены были закуски и из дома Кан Гюна.

Кан Са Гва и его жена сидели — как близкие родственники невесты — рядом с матерью Сун Ок, а Пак Чем Ди — рядом с женихом.

Выпив по рюмке, гости пришли в самое веселое настроение. Оживление воцарилось за столом. Кто-то завел песню, и песня пошла гулять по кругу. Заставили спеть и жениха. Особенное одобрение встретила песня Пак Чем Ди.

Когда очередь дошла до председательницы женского союза, гости дружно зааплодировали, прося ее спеть. Она долго отказывалась, но, в конце концов, вынуждена была уступить настойчивым просьбам гостей.

— Песен-то я, правда, не знаю. Да и петь не умею. Но в молодости, когда жила у родителей мужа, я тайком певала порой что-нибудь такое, что и песней-то нельзя назвать!

Гости зашумели.

— Давайте, давайте! Это очень интересно!

Она запела:

О, как высок небосвод!

А свекор мой выше.

Южная гора крута,

А свекровь моя круче.

Холоден студеный лед,

А брат мужа холоднее;

Плоды одона черны,

А мужа сестрица чернее,

Но в мире нет ничего

Мужа страшнее!

Когда певица умолкла, гости выразили ей свое одобрение. Но председательница женского союза продолжала стоять.

Как только все успокоились, она тихо сказала:

— Это печальная, заунывная песня… Ее пели корейские женщины, всякое терпевшие и от мужа, и от его родни, в тяжелые минуты своей жизни… А теперь — иные времена; иными должны быть песни! Ту же песню я попробую спеть на новый лад:

Хоть и высок небосвод, —

Выше ль народа?

Кто Ким Ир Сена мудрей

В нашей отчизне?

Глянь, на Самчхонри[64] цветет

Цветик мугунхва[65],

Что ты отыщешь родней

Нашей Самчхонри?

— Ну, хватит с меня: не могу больше! — певица улыбнулась и села на свое место.

— Еще спойте! Еще! — послышалось со всех сторон. — Эх, и складно же у вас получается!

До позднего вечера не затихали за столом песни, шутки и смех. Вечером гости разошлись по домам.

Будь это несколько лет назад, разве пришли бы на такую свадьбу, где жених — батрак, а невеста — бывшая содержанка, мало-мальски «уважающие себя» люди? Конечно, нет! Упаси бог уронить свое достоинство!

А сегодня кого только нельзя было увидеть на свадьбе!.. Ответственные работники волости и уезда сидели за одним столом с крестьянами, ели, пили и веселились вместе со всеми. Вот как все переменилось на свете! Иные из гостей невольно задавали себе вопрос: значит, это и есть демократия?

* * *

После ужина Куак Ба Ви вошел в спальню. Комната заново обставлена и аккуратно прибрана. Дрожащим пламенем горят, слабо потрескивая, свечи. Тихо кругом. Стоит глубокая ночь. Первая брачная ночь!

Двадцать лет одинокой жизни. Тяжелой жизни батрака. И вот — новая жизнь открывается Куак Ба Ви.

Ему все еще не верилось в возможность того, что произошло с ним за последние дни, хотя он и видел это собственными глазами, чувствовал собственным сердцем.

Послышался тихий предупреждающий кашель.

В дверях появилась Ин Сук. Она внесла в спальню новые одеяла и подушки и приготовила посредине комнаты постель.

— Спокойной ночи!

Когда она, поклонившись, удалилась, Куак Ба Ви разделся и лег.

Прошло несколько минут, дверь отворилась; в комнату вошла Сун Ок. Да, это была она, его Сун Ок, в том же самом белоснежном наряде, в котором она сидела за свадебным столом.

Куак Ба Ви крепко зажмурил глаза и притворился спящим… Сун Ок окинула взглядом комнату, пальцами потушила свечи и тихо легла рядом с мужем.

3

Куак Ба Ви проснулся на рассвете. Его мучила жажда. Он пошарил рукой возле подушки и, нащупав чашку с водой, опорожнил ее одним глотком. И Сун Ок проснулась.

— Что это вам не спится? — спросила она.

— Пить захотелось.

Сидя на постели, Куак Ба Ви ощупью искал портсигар.

— Покурить охота, а портсигар запропастился куда-то. А, вот он.

Закурив, Куак Ба Ви пошевелил Сун Ок за плечо.

— Вставайте, вставайте, женушка. Что это вы разоспались?

Сун Ок сладко потянулась.

— Вздремнуть бы еще чуточку.

— Ну, ладно, спите себе тогда.

— А что? Вам что-нибудь нужно? — с некоторым беспокойством спросила Сун Ок.

— Хотелось мне задать вам один вопрос…

— О чем же вы хотите спросить?

— Я до сих пор одного не могу понять.

— Чего же?

Слова мужа встревожили Сун Ок.

— Как вы могли выйти замуж за такого человека, как я?

Сун Ок только смешливо хмыкнула в ответ; теперь встревожился Куак Ба Ви.

— Что же вы все-таки скажете?

— Да ничего! Вы такое говорите, что смешно слушать!

— Напрасно… Ведь вы же меня совсем не знаете.

— Ну, а если даже и так? Теперь-то уж все равно ничего не поделаешь!

— Это как сказать.

В тоне его было что-то зловещее, и Сун Ок с испугом взглянула на мужа.

— Да говорите же, в чем дело!

— Никому ничего неизвестно о моем прошлом. А я в молодости… совершил преступление.

— Преступление? — срывающимся голосом спросила Сун Ок. Этого еще не хватало! Она порывистым движением скинула с себя одеяло и села на постели. У нее сильно билось сердце. — Что вы на себя наговариваете?

Куак Ба Ви печально усмехнулся.

— Зажгите свет!

Сун Ок разыскала спички и зажгла свечу. Повернувшись к Куак Ба Ви, она вперила в него пристальный взгляд.

— Ну! Я слушаю…

В комнате веяло прохладой. Предрассветный ветерок, настоенный на инее, дышал морозцем.

— Двадцать лет прошло с тех пор…

Куак Ба Ви глубоко вздохнул. На его лице отразилось душевное страдание. Сун Ок, взволнованная неясными, тревожными предчувствиями, схватилась за грудь. Что с ним такое случилось? О каком преступлении он говорит?

— Нам теперь жить вместе, — с унынием в голосе сказал Куак Ба Ви, — и грешно мне что-нибудь скрывать от вас… Надо бы, конечно, раньше обо всем рассказать. Тут уж я виноват… Да не до того как-то было: голова кругом шла, и я обо всем на свете позабыл!..

Сун Ок сидела молча, затаив дыхание и низко опустив голову. Ну что он ее мучает? И почему, правда, он до сих пор таил от нее что-то? И только теперь, после того, как все уже совершилось, решил ей открыться? Ах, такая уж, значит, горькая ее судьбина! Она уж повстречалась однажды с дурным человеком. Почему же ждала она, что новая встреча принесет ей радость?

Гнетущая тишина стояла в комнате. После продолжительного молчания Куак Ба Ви, словно через силу, заговорил:

— Хочу я, женушка, рассказать вам о своем прошлом.

Куак Ба Ви действительно хотелось, ничего не утаивая, поведать любимой жене о своей прошлой жизни. Поделиться с ней своими горькими воспоминаниями. Только и всего. Но приступил он к этому так нескладно и неумело, что только напугал Сун Ок.

Куак Ба Ви рассказал жене о бедствиях и лишениях, которые перенесла его семья, о своих неисполненных обещаниях, о гибели сестры и матери, о столкновении с японским чиновником, о годах, проведенных им в тюрьме, о своих безрадостных скитаниях.

Сун Ок слушала его молча. Как похожа была жизнь его семьи на жизнь семьи Сун Ок! Пожалуй, судьба обошлась с ним даже более сурово, чем с ней! Острая боль пронзила ей сердце; она не сдержала нахлынувших слез и тихонько всхлипнула…

— Что это вы, женушка? Плачете? — Куак Ба Ви не на шутку перепугался, в голосе его слышалась тревога. — Жалеете, что вышли замуж за человека с таким прошлым, как у меня? Да?..

— Н-нет! — сквозь слезы выдавила Сун Ок.

Куак Ба Ви ошибался. Не от огорчения плакала Сун Ок, не потому что ее постигло жестокое разочарование. Это были слезы тоски, сочувствия и любви… Любви к человеку, которого в прошлом постигла такая же тяжкая участь, как и ее…

Не оправившись еще от слез, она спросила срывающимся голосом:

— И все это… из-за земли?

— Из-за земли?

Куак Ба Ви не понял ее вопроса. Он с недоумением взглянул на жену.

— Ну да, вы бедствовали потому, что у вас не было своей земли.

Сун Ок снова всхлипнула.

— Ах, вот вы о чем… Да… это верно… Из-за земли. Все из-за земли!

— И нашей семье тоже… сколько пришлось вынести из-за земли! Брата в трудовой батальон забрали; там он и умер… А потом меня на позор отдали… Отец не вынес этого и тоже умер… Но у меня-то хоть мать осталась жива. А вы… один-одинешенек жили! Ах, эта земля, чужая помещичья земля!

В голосе Сун Ок дрожали слезы. А у Куак Ба Ви глаза засветились гневом, и он проговорил с возмущением:

— Верно! Все это верно! Несчастье и горе обрушивались на нас потому, что у нас не было своей земли! Мы возделывали землю, принадлежавшую тем, кто не работал.

— Ох, как только вспомнишь об этом… — Сун Ок не могла договорить; она упала лицом в подушку, и глухие рыдания вырвались из ее груди.

— Женушка, что это с вами? Не надо, не надо так огорчаться… Эх, зря я вам все это рассказал! Ну, полно, не надо о старом вспоминать… Земля обрела теперь своих настоящих хозяев! И наши слезы отлились тем, кто измывался над нами.

Куак Ба Ви утешал Сун Ок, а у самого дрожал голос, и скупая слеза застряла в ресницах.

— Мы теперь сами себе хозяева… Ни японцы, ни помещики — никто не помешает нам строить жизнь по-новому! Сейчас только жить и жить!..

— Я знаю, — сквозь слезы улыбнулась Сун Ок.

Велико горе, которое пережил Куак Ба Ви. Но сильнее горя надежда — надежда на светлое, счастливое будущее. Эта надежда крепла, ширилась в его груди, теплом обдавала сердце. И вот теперь он и радость и надежду разделит со своей женой Сун Ок; и от этого и надежда и радость обретут еще большую силу!

Чем больше горечи, чем больше лишений претерпели люди в прошлом, тем горячей, неодолимей их стремление к новой, прекрасной жизни, с тем большей уверенностью и страстью добиваются они осуществления своей пламенной мечты.

Сун Ок, наконец, успокоилась и присела на постели рядом с мужем. С любовью смотрела она на Куак Ба Ви, своего сильного, доброго друга.

Куак Ба Ви молча курил.

— Вы со мной о преступлении заговорили… Я думала вы невесть что в молодости совершили!

Нежность и теплота звучали в ее голосе; на губах блуждала мечтательная, счастливая улыбка.

— А разве это не преступление?

— Ну, если бедность называть преступлением, тогда и я преступница!

— Ладно. Не будем больше говорить об этом.

— Ой, поглядите-ка! Уже светает!

Мигала свеча. От Куак Ба Ви падала на стену огромная, могучая, словно горный утес, тень. Рядом с мужем Сун Ок чувствовала себя уверенной и сильной.

Сун Ок потушила свечку и открыла настежь окно. В комнату широкой волной хлынул свежий, прохладный воздух. На грушевом дереве, у самого окна, примостился воробей, выпорхнувший из гнезда. Он почистил перышки и чирикнул.

Все светлее и светлее становилось на улице. Вот уже целая стая воробьев собралась на дереве. Перелетая с ветки на ветку, они затеяли свой обычный концерт: «чирик-чирик», «чик-чирик!»

Груша была уже в полном цвету. Ветви ее, густо усеянные цветами, слегка покачивались, и сладкий запах исходил от них.

На востоке занялось алое зарево; земля и небо окрасились в розовый цвет. И вот выплыло из-за гор лучистое, ликующее солнце, словно счастливое тем, что принесло людям новый день их жизни.

Все вокруг пробудилось, ожило, встрепенулось, приготовилось достойно встретить день труда, день созидания.

Весна заиграла яркими солнечными бликами, безбрежным морем расплескалась в мире, наполнив его до краев радостью.

Сун Ок с заботой и нежностью взглянула на мужа.

— Может, поесть хотите? Я суп подогрею.

— Не надо, не беспокойтесь. Вместе позавтракаем.

— Ну, опохмелиться-то вам следует!

Сун Ок поднялась с постели, привела себя в порядок и вышла из комнаты. Она разбудила Ин Сук и, надев передник, пошла на кухню.

— Сун Ок, не нужно мне ничего! — крикнул ей Куак Ба Ви. — Идите сюда, посидим, поговорим. Чего мне опохмеляться: голова у меня не болит!

Куак Ба Ви досадовал на себя, что разбудил жену. А теперь вот по его вине она, поднявшись спозаранку, возится на кухне…

Не знает он, видно, как она его любит. С какой радостью все делает для него.

Сун Ок до сих пор не знала чувства подлинной любви.

Прежний ее «муж», Юн Сан Ер, играл с ней порой в любовь. Но влекло его к ней только желание утолить свою похоть. Разве он относился так, как муж? Игрушкой была она для него.

А Куак Ба Ви — ее настоящий муж. Она сама выбрала его из многих и полюбила крепко и сильно. Гордость за него и за себя переполняла ее сердце. Наконец-то она обрела свою семью! Сун Ок будет верна своему мужу.

Подобным же чувством был охвачен и Куак Ба Ви. Но сказать об этом он не сумел бы, наверно, никому, даже ей… Откуда взять ему теплые, нежные слова? Не привык к ним Куак Ба Ви.

Убрав постель, Куак Ба Ви вышел из дому. Он взял метлу и принялся подметать двор.

Мать Сун Ок приоткрыла дверь и, увидев Куак Ба Ви за работой, всполошилась, всплеснула руками.

— Да что ж это вы делаете-то, детки? На что это похоже? Скорей, скорей обратно в комнату!

— Вы, мама, все за старые обычаи цепляетесь? — смеясь, откликнулась из кухни Сун Ок. — С утра поработать и полезно и приятно!

— Обычай, не обычай, а хоть один денек должны же отдохнуть молодые!

Ин Сук, одевшись, заторопилась в кухню помогать Сун Ок.

Старуха попыталась силой отнять у Куак Ба Ви метлу, уговаривала его вернуться в комнату. Наконец он сдался и, умывшись, прошел в дом.

Ему принесли стол; он выпил рюмку сури и опорожнил чашку горячего супа.

— Я вот о чем думаю, муженек, — сказала Сун Ок, подсев к Куак Ба Ви. — Из ваших бэлмаырцев на свадьбе почти никого не было. Может, наварим мы лапши да пригласим их, а? Живете вы в одной деревне, а выходит — обошли мы их. Неудобно как-то.

— Это было бы неплохо. Да ведь не по карману нам, — смущенно проговорил Куак Ба Ви.

— Об этом не беспокойтесь! Все будет в порядке. Так что сходите-ка после завтра в Бэлмаыр да пригласите ваших односельчан к обеду.

— Думаете, мы сможем это устроить?

— Хороший обед приготовить трудновато. Но ведь у нас от вчерашнего дня много осталось. Добавим лапши, вот и хватит на всех угощенья! Ничего, выкрутимся как-нибудь…

Доброта Сун Ок тронула Куак Ба Ви.

В воздухе чувствовалось веяние холодного весеннего ветерка, осыпающего ранние цветы. Гомон в саду смолк. Воробьи, только что задававшие в ветвях груши громогласный концерт, куда-то исчезли. Видно, в поисках завтрака перелетели в другое место.

Белоснежный наряд груши светился под лучами солнца.

После завтрака Куак Ба Ви отправился в Бэлмаыр, а Сун Ок, позвав свою соседку, жену Ким Чем Ди, занялась приготовлением обеда. Они принесли из столовой лапшу, подкупили кое-чего на рынке.

С утра пришел Кан Са Гва с семьей и просидел у Сун Ок до самого прихода гостей. Со вчерашнего вечера он находился в приподнятом настроении. Его огорчало лишь то, что не с кем ему было побалагурить да поразглагольствовать. Так и не подыскав себе слушателя, он усадил рядом с собой свою жену и начал выкладывать ей все, что приходило ему в голову: начиная с житейских былей и небылиц и кончая древнейшими сказками.

Только он собрался уходить, как в комнату вошли шумной гурьбой Куак Ба Ви и его односельчане.

Жена Кан Гюна помогала Сун Ок и жене Ким Чем Ди накрывать столики для гостей. Сам Кан Гюн заглянул к Сун Ок лишь в полдень, воспользовавшись обеденным перерывом.

Бэлмаырцев было около двадцати человек. Все близкие приятели Куак Ба Ви: Сен Дар Хо, Тё Дэ Мо, Пак Чем Ди, Тю Тхэ Вон, Ко Сен До, Квон Чир Бок.

Когда все собрались, хозяин вынес гостям столы с обедом. На столиках, поставленных в ряд и покрытых бумагой, красовались аккуратно разложенные закуски.

Для многих бэлмаырцев все это было в диковинку, и они смущенно переглядывались. С нескрываемой завистью смотрел Ко Сен До на Куак Ба Ви, с которым они вместе вели холостяцкую жизнь. От души завидовал он счастливцу и стыдно ему было за себя.

В прежние времена, какими бы способностями человек ни обладал (имей он хоть семь пядей во лбу), но если он был тружеником, — не мог продвинуться в жизни. Наоборот, его старались втоптать в грязь. И пусть пылало в его сердце жаркое пламя любви к родине, желание отдать свои силы, всего себя народу, его отталкивали с презрением, и его силы, его способности пропадали впустую: он был лишен возможности применить их полностью.

Если же человек принадлежал к привилегированным классам общества, — будь он хоть последней тупицей и бездарью, — то легко продвигался по служебной лестнице вверх и получал, спекулируя на давно истлевших костях своих предков, самые наивысочайшие посты.

Такие люди знали в совершенстве только одно дело: всячески притеснять народ, бесчеловечно грабить его и набивать свою ненасытную утробу.

При старом, гнилом строе самородки, талантливые выходцы из народа преследовались, подвергались гонениям и унижениям.

Кто вершил делами в деревне Бэлмаыр до освобождения Кореи? Представители имущего класса, презренные ставленники японских оккупантов, а по сути дела — отребье человеческое. Всеми правдами и неправдами старались они сколотить себе капитал; в глазах их, словно у голодных волков, вечно сверкала жадность; лебезя перед своими хозяевами-японцами, они беззастенчиво обкрадывали, грабили, обманывали простых корейских тружеников.

Крестьяне несли на себе двойное ярмо; они гнули спину и на собственных помещиков, и на колонизаторов-японцев. Каждый новый день приносил с собой лишь новые лишения; жизнь была тягостной и беспросветной.

Рабство экономическое, рабство политическое усугублялось культурной отсталостью. Крестьяне обречены были на темноту и невежество.

Новый строй — строй народной демократии — открыл перед народом светлые, радужные перспективы. Зарытые в землю таланты могли теперь развернуться во всю!

Щедро раскрывались таившиеся прежде под спудом способности Куак Ба Ви. Он показал себя честным, самоотверженным тружеником. Для Куак Ба Ви и других крестьян интересы родной деревни и государства слились воедино. Поэтому-то и смог Куак Ба Ви проявить благородную инициативу в деле поднятия целины, поэтому-то так горячо поддержали его односельчане. Он показал достойный пример, и они последовали за ним. Он работал с энтузиазмом и увлек за собой всех.

Это было мощное, все сметающее на своем пути, ломающее вековые устои народное движение, в которое вливались все новые и новые силы.

Естественно, что к Куак Ба Ви относились теперь по-иному, чем прежде. Даже те, кто бывало смотрел на него свысока и подсмеивался над ним, прониклись к нему уважением, старались подражать ему, увидели в нем нового человека и пошли за ним.

Чем больше росла популярность Куак Ба Ви, тем больше людям хотелось знать его прошлое. Находились и такие, которые сочиняли всяческие фантастические истории, героем которых был Куак Ба Ви. Биография Куак Ба Ви обрастала легендами, а сам он становился чуть ли не сказочным героем. И здесь, на свадьбе, иные гости, многозначительно кивая головами, говорили, как о вполне достоверном, что Куак Ба Ви в молодости был партизаном. Убил кучу японцев, а потом, в связи с изменением обстановки, переменил фамилию и укрылся в деревне…

Тю Тхэ Вон даже рассказал как бы к случаю историю о Цой Чир Сене из Чхорвона, многозначительно поглядывая на Куак Ба Ви, словно эта история и впрямь имела какое-то отношение к нему.

История эта вкратце такова. Цой Чир Сен работал при японцах в одной из партий землемеров Западного управления японского генерал-губернаторства простым чернорабочим: он вбивал в землю землемерные шесты.

Однажды отправился он с японским землеустроителем обмерять земельные участки, принадлежащие пхеньганским артелям по проведению мелиоративных работ. Едва они пришли на место, японец спохватился, что забыл рулетку в гостинице. Услышав это, Цой Чир Сен вызвался сбегать в город. Время было уже позднее; до города больше пятидесяти ли. А рулетка понадобится японцу рано утром. Успеет ли Цой Чир Сен обернуться за одну ночь? Поезда в ночное время здесь не ходили, да и до железной дороги было не близко.

Подумав, японец согласился отпустить Цой Чир Сена, хотя и не был уверен, что тот сумеет вернуться к сроку. Но не прошло и трех часов, а Цой Чир Сен уж тут как тут! Вынул из кармана рулетку и подал японцу. Японец посмотрел: да, его рулетка. Это и обрадовало и удивило японца. Как смог Цой Чир Сен так быстро сходить за рулеткой? В голову японца закралось подозрение. Может быть, Цой Чир Сен нарочно спрятал рулетку, а когда японец стал искать ее, вызвался помочь, чтобы войти в доверие начальника? И вместо того чтобы похвалить Цой Чир Сена, японец принялся его распекать: «Мошенник и плут, ты надеялся, что я не догадаюсь о твоих проделках?» Обидно было Цой Чир Сену терпеть незаслуженную ругань, но он даже и не пытался оправдываться.

Закончив работу, они вернулись в Чхорвон. Однажды японец повстречал хозяина гостиницы, в которой он забыл рулетку, и спросил его, правда ли, что Цой Чир Сен приходил к нему за рулеткой. Хозяин подтвердил: да, в ночь на такое-то число был у него Цой Чир Сен и забрал рулетку.

Убедившись, что Цой Чир Сен сказал правду, они немало удивились, как же это сумел проклятый кореец за три часа пройти сто ли. И японец еще пуще возненавидел Цой Чир Сена. Землемер пошептался с хозяином гостиницы, и они порешили, что опасно держать такого человека в землемерной группе. Японец прогнал Цой Чир Сена с работы. Без всякой причины потеряв работу, тот вдруг оказался выброшенным на улицу без крова, без куска хлеба.

А вскоре прошел по окрестностям слух: появился в соседних уездах разбойник, который убивает и грабит японцев да помещиков, а простого человека и пальцем не трогает! Японская полиция всполошилась. «Это дело рук Цой Чир Сена!» — завопили смертельно перепуганные полицейские. Сколотили они специальный отряд и пустились в погоню за «разбойником». Полицейские с ног сбились, разыскивая Цой Чир Сена, но он был неуловим. Сообщат по телефону из Ичхона, что там ограблен такой-то богач. Кинутся туда полицейские, а там их уже ждет другая новость: разбойник орудует в Кимхва. Они в Кимхва, а он уже в Пхеньгане! Как скороход из старинной сказки, со скоростью ветра перелетал Цой Чир Сен из одного края в другой! Кинутся за ним на восток, а он уже на западе! Он был неуловим, как и корейский народный герой Хон Гир Дон. Полиция с ног сбилась, а поймать Цой Чир Сена не могла.

Однажды начальник чхорвонского полицейского отделения, японец, выехал по делам в местечко Мадянтхе. Шел он мимо водяной мельницы, выстроенной у плотины, и увидел вдруг человека, показавшегося ему подозрительным. Не предполагая, что это и есть Цой Чир Сен, японец накинул на него наручники и хотел заставить его идти вперед. И вдруг Цой Чир Сен с возгласом: «И-эх!» — разорвал наручники и стремглав бросился на полицейского.

— Ты меня хотел связать, — сказал он, — а теперь я тебя свяжу. Знаешь, кто я такой? Я Цой Чир Сен!

Он сунул японца вниз головой в ступу водяной мельницы, прикрутил его веревками — и был таков!

Не забреди сюда случайный прохожий, пришлось бы полицейскому распрощаться с жизнью.

После этого случая на железной дороге в Алмазных горах, по которой ходили электропоезда, кто-то согнул в дугу рельс. Полицейские сразу смекнули, что и тут дело не обошлось без Цой Чир Сена, и порядком струхнули. Они теперь даже нос боялись сунуть туда, где действовал Цой Чир Сен, и помышляли только о том, чтобы панические слухи о подвигах «разбойника» не расползались дальше.

Цой Чир Сен не был разбойником. Он восстал против японских захватчиков и богачей. Все добро, добытое им, он делил между корейскими бедняками, и простые люди поддерживали его, укрывали, когда он прятался от японцев, и наводили их на ложный след.

Как ни старались японские полицейские расставлять всюду свои сети, народ не выдавал Цой Чир Сена.

Закончив рассказ (он услышал его в Чхорвоне, когда был там у своей тетки в гостях), Тю Тхэ Вон со смехом обратился к Куак Ба Ви:

— Может, ты и есть тот самый Цой Чир Сен? Только под другим именем скрываешься?

— Ловок ты языком молоть! Кто ж это согласится менять свое имя?

— А что ж тут такого? — возразил Тю Тхэ Вон. — Ведь до освобождения Кореи все носили японские фамилии.

— Ну, я — то, положим, не носил!

— Японцы не приставали к нам, потому что таких бедняков, как мы, они и за людей не считали.

— Так-то оно так; но ты-то все-таки умудрился взять себе японскую фамилию.

— Я? Что ты! Это мне родственнички навязали! Свою фамилию Тю мы переменили тогда на Дюпон! Комедия!

— Как же, помню, — ввязался в разговор Пак Чем Ди. — Всех твоих родственников тогда затаскали в полицию! Начальник нашего полицейского отделения, — ну, этот, как его… Старый пес — вызвал, значит, к себе всех этих Тю и принялся их распекать: «Ах, вы, — говорит, — такие-сякие, да вы знаете, что обозначают эти иероглифы: Дюпон? «Красное» — вот что они значат! А у кого красный цвет в почете?.. У русских!.. Так какого же чорта вы выбрали себе такую фамилию?» Ха-ха-ха! Ведь так было?

— Что греха таить, так оно и случилось… Меня тоже вызывали к этому Старому псу — Нодяки. Пристал он ко мне с ножом к горлу: «Тебе известно, что обозначает красный цвет?» Я подумал малость да и говорю: «Нет, неизвестно». Ведь скажешь, что известно, — не сносить головы! Ну, тут он на меня как накинется: «Врешь, собачий сын, не можешь ты этого не знать, сволочь ты этакая!» Я, конечно, взмолился: «Да откуда же мне, темному человеку, знать все это? Да разрази меня гром на этом месте!» Нодяки рычит: «Как так, откуда! Это каждому школьнику известно! Это цвет государственного флага России! Понял, дурак?!» Я низко поклонился и сказал: «Спасибо, ваше превосходительство, теперь буду знать». А он, знай, свое твердит: «Все вы коммунистической заразой пропитаны! Ишь, что надумали: взять для фамилии такие иероглифы!» И смех и горе! Порядком струхнул я тогда.

— Ты правильно ему сказал, что ничего не знаешь… А не то затаскали бы! — усмехнулся Ко Сен До.

— Да уж хватил бы горюшка! Но я до конца на своем стоял: у нас, мол, и детей-то нет, которые в школу ходят. Ну, он меня и отпустил. А окажись в нашей семье хоть один школьник, не миновать беды!

Тю Тхэ Вон горько рассмеялся. Быль, рассказанная им, и смешна и печальна.

Многое пришлось претерпеть крестьянам от японских колонизаторов. К каким только злодействам и жестокостям не прибегали японские захватчики! Стараясь выслужиться перед своими хозяевами, не отставали от них и корейские полицейские. Порой им удавалось даже перещеголять японских самураев в своих зверствах. В холуйском рвении они на все были готовы. Особенно бесчинствовали они в таких глухих местностях, как Бэлмаыр. Слов не хватит, чтобы описать все, что они творили.

При японцах был здесь полицейским некий Ли Сун Са. Он был настолько свиреп и жесток, что все трепетали перед ним. Пользуясь неограниченными правами, он безжалостно притеснял крестьян, измывался над ними. После освобождения Кореи Ли Сун Са бежал на Юг; и, по слухам, до сих пор занимается там своим привычным палаческим делом.

Читателям следует теперь поближе познакомиться с Тю Тхэ Воном. Он был когда-то середняком. Несколько лет назад на него свалилась беда: пал рабочий вол. Но, как говорится, беда не приходит одна: в том же году у него умерла мать! Пришлось истратиться на поминки. И нужда заставила его продать землю.

Проклиная горькую судьбину, покинул Тю Тхэ Вон родной очаг и пошел странствовать по белому свету. И везде видел он одно и то же: всюду крестьянам жилось одинаково трудно.

Бродяжничество, известно, только портит человека. И Тю Тхэ Вон взял себя в руки — вернулся домой. Произошло это лет за пять, за шесть до освобождения Кореи.

Стал Тю Тхэ Вон арендовать землю. И, конечно, еле-еле сводил концы с концами. Только после земельной реформы получил он землю.

Тю Тхэ Вон — человек медлительный, неповоротливый. Частенько одолевала его лень. Найдет настроение — работает напористо, с азартом, с ловкой ухваткой. А потом остынет, и работа идет у него медленно, вяло. Односельчане считали его лентяем.

Был у него приятель, Ко Ин Хо: полная ему противоположность. Этот мог работать день и ночь!

Приятели любили подтрунивать друг над другом. Вот и сейчас, за свадебным столом, разгорелась у них словесная перепалка.

— Правду говорят, у лентяя от работы брюхо болит, а примется за кашу — каша горит, — усмехнулся Ко Ин Хо. — Эх, и любишь же ты на еду приналечь! А ты бы работал побольше, а ел поменьше!

— Ах, ты, медведь! Кто бы говорил, а ты помалкивал, — не остался в долгу Тю Тхэ Вон. — Тебя послушать, так на работе сдохнуть надо.

— А ты без труда норовишь прожить? Ну, значит, ты лодырь и есть! — не отставал Ко Ин Хо. — Люди в поте лица трудились, спину в три погибели гнули и то не могли есть досыта! А тебе бы работу полегче, а еду посытней. Умник какой нашелся!

— А ты как думаешь? Чтобы не надорваться на работе, мозгами шевелить надо. Помещики, вон, палец о палец не ударяли, а жили, как в раю.

— Вон ты куда загнул! Так то ж когда было? И на помещиков нам не к лицу оглядываться! По-моему, тот, кто не живет своим трудом, — плут и мошенник!

Кан Гюн решил, наконец, рассудить приятелей.

— Каждый из вас по-своему прав. Чем больше трудились рабочие и крестьяне при старом строе, тем выше были прибыли капиталистов и помещиков. Совсем не работать — умрешь с голоду, а работать, значит — обогащать тунеядцев. Вот и крутись тут, как знаешь! Нынче же у нас все поставлено по-новому. И тут прав Ко Ин Хо.

— Верно! — сказал председатель сельского народного комитета. — В старое время работали на помещика, а не на себя. Теперь — другое дело. А у нас еще и сейчас кое-кто по старинке работает. Не хотелось бы мне за глаза плохое о ком-нибудь говорить. Но вот возьмите вы Сен Ба Ви. В семье три хороших работника: отец да два сына. А работа у них не ладится! И пахоту и уборку они самыми последними кончают. Скажете, ленятся они? Нет. В работе отдыха не знают. Но не хватает им уменья. То, что нужно сегодня сделать, они откладывают на завтра, а то, что и завтра успелось бы, — норовят кончить сегодня. Все у них вкривь да вкось идет. А есть у нас и такие, которые умеют работать с задором, с толком, да только начинают порой лодыря гонять! По-моему, хорошо бы, — председатель усмехнулся и погладил бороду, — таким различным людям сложить свои трудовые качества вместе да поделить их пополам.

— Вот-вот! — подхватил Пак Чем Ди. — Так и надо сделать: сложить Тю Тхэ Вона и Ко Ин Хо вместе и разделить их пополам! Тогда им и спорить не придется о том, кто прав, а кто не прав!

Все громко расхохотались.

* * *

До освобождения Кореи Ко Ин Хо арендовал около семи тысяч пхёнов суходольного поля, которое обрабатывал вдвоем с женой. Когда наступала страда, он работал от зари до зари; можно сказать, жил в поле. Наспех позавтракав, чуть свет выходил на пашню, а следом за ним, держа на голове корытце с обедом, плелась жена с детьми. И они работали в поле дотемна.

О Ко Ин Хо говорили, что осенью, в горячую пору уборки, он ложился спать, не снимая обуви, чтобы не терять утром ни минуты времени и пораньше выйти на работу.

За эту вот трудовую ухватку Ко Ин Хо и прозвали Медведем. Впрочем, прозвище это имело и другое происхождение.

Случилось это несколько лет тому назад. За хутором Анколь, у подножья Соколиной скалы, в пещере была обнаружена медведица с медвежатами. Прослышав об этом, Ко Ин Хо решил в одиночку добыть медведя.

Дело было ранней осенью. Чтобы застать медведя в пещере, Ко Ин Хо отправился к скале на рассвете. За спиной у него висел мешок, в котором лежали большой топор и хорошо отточенный серп. Задумано было все ладно да складно: когда зверь будет выходить из пещеры, Ко Ин Хо могучим взмахом топора отрубит ему голову напрочь.

«Соколиной» скалу прозвали потому, что торчала она на самой вершине горы и напоминала собой широко распростершего крылья громадного сокола. У ее подножья, в огромной пещере, и укрывались медведи. Перед берлогой раскинулась ровная, гладкая, как кан, каменная площадка; на ней стояло одинокое старое деревцо…

Взобравшись на площадку, Ко Ин Хо положил мешок на камень и с топором в руках подошел к берлоге. Чтобы раздразнить зверя и выманить его из пещеры, он громко свистел, изо всех сил топал ногами, а потом отскочил в сторону и прижался спиной к каменной стене.

Послышался яростный рев: из пещеры показалась разозленная медведица.

Молнией блеснув в воздухе, топор с силой опустился на голову зверя. Удар был рассчитан неточно: медведица, перекувырнувшись, откатилась в сторону, но тут же поднялась на задние лапы и с угрожающим ревом двинулась на человека.

Ко Ин Хо не растерялся: он успел увернуться и нанес увесистый удар по пасти зверя.

Медведица еще более рассвирепела и в страшной ярости бросилась на охотника. А охотник, размахивая топором, отчаянно отбивался.

Завязалась жестокая схватка между человеком и зверем. На лице у Ко Ин Хо появились огромные царапины. И зверь и человек истекали кровью. Растеряйся Ко Ин Хо хоть на секунду, он мгновенно очутился бы в могучих медвежьих лапах. Но Ко Ин Хо был не из тех, кто теряется в минуту опасности. Он держался стойко, взгляд его был острым, мысль работала четко. Ко Ин Хо умело отражал яростные атаки медведицы и наносил ей топором все новые и новые раны. Один из сильных, точных ударов пришелся по голове зверя, и медведица в страшных судорогах рухнула на камень. Ко Ин Хо немедля кинулся к зверю и добил его.

Медведица была величиной со среднего вола; Ко Ин Хо не мог даже сдвинуть ее с места. И ему пришлось идти за односельчанами и просить их, чтобы они помогли ему доставить зверя в деревню.

Увидев медведицу, односельчане покачали головами. Как только удалось Ко Ин Хо с ней справиться! Впрочем, что удивительного: этот человек мало чем отличался от убитого им медведя.

Вот с тех пор Ко Ин Хо и прозвали Медведем.

Но он не обращал внимания на эту ироническую кличку. Он знал одно: работать в поле, не жалея сил. Благодаря его поистине исполинскому труду в доме у него всегда имелась чумизовая каша для детей. Однако по сравнению с затраченным трудом это были мизерные результаты! Львиная доля урожая шла на арендную плату, на многочисленные налоги японцам. Ко Ин Хо оставались лишь жалкие крохи. Другой бы поразмыслил над всем этим да и решил: чем так трудиться — ни за что ни про что, — не лучше ли лодырничать на манер Тю Тхэ Вона или бродить по селеньям паяльщиком? Но Ко Ин Хо был тверд, решителен и упорен. Особенно упорен стал он после одного случая. Как-то летом жена Ко Ин Хо должна была разрешиться от бремени. После родов кормящей матери нужно было обязательно давать рисовую кашу. Но риса в доме Ко Ин Хо не было. И он решил обратиться за помощью к своему родственнику, Ко Бен Сану, и попросить у него в долг один мар риса. Ко Бен Сан заявил, что у него никакого риса нет и грубо выпроводил Ко Ин Хо. Вернувшись домой, Ко Ин Хо с горечью поведал обо всем своей жене, и они со слезами на глазах поклялись даже в случае самой крайней нужды не обивать порогов у такой жадной скотины, как Ко Бен Сан, а полагаться только на самих себя, ни у кого ничего не прося и никому ничего не давая.

С этого дня Ко Ин Хо изменился до неузнаваемости: словно другим человеком стал! О нем говорили, что, случайно выдернув из головы волос, он старался снова вставить его на свое место. И что хоть просверли ему лоб, у него не вытечет ни капли крови. Вот каким скупым и твердолобым считали Ко Ин Хо!

* * *

Кан Гюн с интересом слушал перепалку Ко Ин Хо и Тю Тхэ Вона. В рассуждениях обоих много было неверного, ошибочного. Но все же Ко Ин Хо больше привлекал к себе Кан Гюна. В его словах ощущался здравый смысл крестьянина, живущего своим трудом. Сейчас, при демократическом строе, трудолюбие его давало свои первые плоды. Тю Тхэ Вон был, конечно, неправ, утверждая, что главное — иметь голову на плечах; тогда, мол, и не работая, можно пожить в свое удовольствие!

Кан Гюн терпеливо разъяснил крестьянам, какое коренное различие существует между старым миром и миром новым, демократическим.

До самого вечера гости сидели за столиками, лакомились угощениями, вели задушевные беседы.

* * *

Проводив гостей, хозяева всей семьей принялись за уборку. Куак Ба Ви подметал двор, Сун Ок и Ин Сук убирали со стола и мыли посуду, мать наводила порядок в комнатах.

Куак Ба Ви, подметая двор, присел на крыльцо и как бы про себя пробормотал:

— Многовато работы накопилось. Пора пахать, пора проводить планировку… Посевная не за горами…

Услышав его слова, теща выглянула из внутренней комнаты и попыталась утешить Куак Ба Ви:

— Да не беспокойтесь вы о работе. Сегодня отдохните уж как следует. С завтрашнего дня начнете — и то не поздно будет.

— Это верно, — отвечал Куак Ба Ви. — Но в этом году мне хочется закончить работу раньше других.

— И закончите! А пока заходите-ка в комнату. Вы все время о гостях заботились, а сами проголодались наверно. Вот и покушайте сейчас…

— Спасибо. Я сыт.

Старуха успела уже полюбить Куак Ба Ви как сына, и ей приятно было заботиться о нем.

Сейчас ей было и радостно, и грустно.

Грустно оттого, что слишком тяжелы были воспоминания о недавнем прошлом. Сун Ок была ее единственной опорой. Но как жестоко судьба обошлась с ней! Старухе порой хотелось последовать за своим мужем, навсегда смежить веки, только бы не видеть того, что приходилось претерпевать многострадальной ее дочери!

И вот счастье пришло в дом Сун Ок… Как хорошо, как удачно вышла она замуж! Отныне дочь твердо стоит на ногах, и радостное, светлое будущее ждет ее! Теперь можно и умереть спокойно.

Закатные солнечные лучи ослепительно вспыхнули на стекле. Вон там, у дверей соседней комнаты, сидит друг против друга Сун Ок и Куак Ба Ви. Вчерашний день кажется им теперь далеким сном. Сун Ок за последнее время словно преобразилась. Прежде лицо ее всегда было задумчивым, печальным, страдальческим. А теперь оно помолодело, сияет безоблачной радостью, счастьем, любовью… Взглянешь на Сун Ок — и представится тебе молодая, зеленая поросль в светлую весеннюю пору.

При взгляде на Куак Ба Ви не заметишь таких изменений. Он сидит напротив жены с обычным, ничего не говорящим выражением на лице. И кажется, что не умеет он ни радоваться, ни смеяться…

— Может, хотите прилечь, отдохнуть? — ласково спрашивает мужа Сун Ок.

— Нет, спасибо, не хочу, — отвечает он своим прежним грубоватым голосом.

Куак Ба Ви курит сигарету за сигаретой и о чем-то напряженно думает.

Его неуклюжесть, грубоватость, молчаливость смешат Сун Ок. Она-то теперь знает, какая у него большая, добрая душа!

Глава вторая

Жизнь идет вперед

1

Утром Куак Ба Ви сказал:

— На следующей ярмарке нужно будет купить вола.

Куак Ба Ви поднакопил немного денег, продавая на рынке дрова. Кроме того, к свадьбе были сделаны гостями денежные подарки. Если сложить эти деньги вместе, получится несколько тысяч вон… На вола хватит… А вол дозарезу необходим в хозяйстве! Куда это годится — каждый раз просить вола у соседа, а потом платить деньги или отрабатывать долг на хозяйском поле? Это неудобно, да и не всегда можно было найти вола.

— За сколько же вы хотите купить? — взглянув на мужа, спросила Сун Ок.

— За четыре-пять тысяч вон.

— Если уж покупать, так покупать нужно взрослого. Чтобы этой же весной на нем можно было пахать.

— Мне хотелось бы купить быка…

— Быка? Разве на быке можно вспахать землю? У нас только на коровах пашут…

В этой местности вспашка издавна производилась с помощью двух коров, впряженных в соху. Куак Ба Ви в душе не одобрял этого.

— Да ведь все зависит от того, как использовать вола. Бык выгодней, — уверенно проговорил Куак Ба Ви. — Если купить корову, надо где-то и другую искать!.. А это дело нелегкое…

Вся семья, услышав о том, что можно пахать землю на одном воле, с интересом смотрела на Куак Ба Ви.

— Возможно ли это?

— А что ж тут такого? Только бы подобрать подходящие лемеха, тогда паши хоть поливное, хоть суходольное поле. Может быть, трудновато будет на горных участках, где камней много…

— Вы-то и на одном воле вспашете! — улыбнулась мать Сун Ок. — Силы у вас хватит!

Куак Ба Ви не первый год обрабатывал здешние поля, но ему не по душе были методы ведения сельского хозяйства, которые в ходу у местных крестьян. Рисовых плантаций в этом краю мало, поля в большинстве суходольные, да и то не на равнине, а на труднообрабатываемых горных участках. Естественно, что методы обработки здесь отличались от тех, которые применялись крестьянами равнинных рисосеющих районов. По мнению Куак Ба Ви, теперь и в этой области многое нужно было изменить, переделать, дополнить. И он радовался тому, что наконец-то ему представляется такая возможность! Начало своей семейной жизни он решил ознаменовать борьбой за новое в жизни деревни, за новые приемы обработки земли.

— Что ж, купим быка! — согласилась с ним Сун Ок. — У нас тоже кое-какие деньги имеются…

Они собрали все наличные деньги, и на следующий же день Куак Ба Ви отправился к председателю крестьянского союза и рассказал ему о своем намерении приобрести вола.

Председателя заинтересовал замысел Куак Ба Ви — пахать землю на одном быке.

Если бы кто другой, а не Куак Ба Ви обещал ему справиться с пахотой на одном быке, он, пожалуй, и не поверил бы. Но Куак Ба Ви можно поверить. Председатель обещал посодействовать Куак Ба Ви в покупке вола, договорился встретиться с ним завтрашним утром на рынке, где продают волов, и тут же разыскал посредника и попросил, чтобы тот помог Куак Ба Ви выбрать быка получше.

На следующее утро, как и было условлено, Куак Ба Ви встретился с председателем крестьянского союза на воловьем рынке. Посредник подвел их к большому сильному быку рыжей масти.

— Ну, как? Нравится? Лучшего на всем рынке не сыщешь!

У вола были круто изогнутые рога, хорошо развитая, мощная шея. Гордый, непокорный, он, словно намереваясь боднуть окружающих его людей, вертел головой и мычал.

— Хорош, хорош! — одобрительно воскликнул председатель крестьянского союза. — Нрав у него, правда, немного беспокойный. Нелегко с ним будет справиться, но для Куак Ба Ви вполне подходящ! — И председатель испытующе взглянул на Куак Ба Ви.

— Вол и должен быть беспокойным, с таким легче работать!

Куак Ба Ви принял из рук посредника вожжи и попытался заставить быка сдвинуться с места. Вол вытянул шею — с явным намерением боднуть Куак Ба Ви. Крепко взявшись за деревянное кольцо, продетое в ноздри вола, Куак Ба Ви сильно потянул его вперед, и бык, подняв голову, покорно последовал за ним. Посредник и председатель крестьянского союза, наблюдавшие за действиями Куак Ба Ви, беспокоились: как бы вол не боднул своего нового хозяина. Увидев, что вол подчинился Куак Ба Ви, они облегченно вздохнули.

— Ха-ха-ха! Узнал, видать, настоящего хозяина! — засмеялся председатель.

Куак Ба Ви, видимо, тоже был доволен быком. Он никогда не покупал волов, но, много лет работая на них, научился разбираться в их достоинствах.

По мнению Куак Ба Ви, вол, прежде всего, должен хорошо, с аппетитом есть. Вол — тягловая сила, и если он ест неохотно, много с ним не наработаешь! Кроме того, вол не должен быть особенно упрямым. С упрямым волом хлопот не оберешься: он плохо слушается хозяина, норовит боднуть людей. Не случайно в народе говорят о некоторых людях: упрям, как вол! И, наконец, вол должен обладать крепким, могучим сложением. Если вол удовлетворяет всем этим статьям — можно быть спокойным: ты не ошибся в покупке! Но недостаточно еще удачно купить вола: нужно уметь хорошо его содержать. Каким бы здоровым и сильным ни был вол, но если его зимой скудно кормить, весной с ним не вспашешь поля! От плохих кормов вол дичает, теряет силу, в работе быстро устает. И, наоборот, если вола откармливать бобами, вперемешку с кукурузой, он становится упитанным, сильным, выносливым.

Куак Ба Ви еще раз обошел вола со всех сторон, оглядел, ощупал его и спросил хозяина о цене. Сошлись на четырех с половиной тысячах вон.

Расплатившись, Куак Ба Ви поблагодарил председателя крестьянского союза.

— Вам есть за что его благодарить, — засмеялся хозяин вола. — Из — за него я прогадал…

— Ничего вы не прогадали: вы удачно продали, а Куак Ба Ви удачно купил.

Куак Ба Ви, подстегивая быка, шел за ним следом, и радость всю дорогу светилась на его угрюмом лице. Вряд ли кто может представить, как велика радость крестьянина, которому впервые удалось купить вола!

— Ирра, ирра! — погонял вола Куак Ба Ви.

Заслышав издалека голос Куак Ба Ви, вся семья высыпала во двор.

— Вот это и есть наш вол? — восхищенно спросила Сун Ок.

На лице Куак Ба Ви появилась довольная улыбка.

— Да, теперь он наш… Ну, как? Хорош?

— Откуда мне знать? Я в них ничего не понимаю… Ой, какой страшный!

Сун Ок смотрела на вола с испугом. Бык нагнул шею и устрашающе вращал большими глазами, словно собираясь боднуть кого-нибудь.

— Что ж в нем страшного? — улыбнулся Куак Ба Ви и прикрикнул на вола. — Ну, ты! Стой смирно!

Вол сразу успокоился.

Куак Ба Ви закурил цыгарку и с вожжами в руках обернулся к Сун Ок.

— Ну, я пошел в Бэлмаыр!

— Да куда же вам торопиться? Пообедайте, а потом пойдете.

— Нет, нет, прежде чем самому пообедать, надо вола накормить. А здесь где ж ему корму найдешь? Ирра, ирра!.. — Куак Ба Ви подстегнул быка и медленно тронулся в путь. Сун Ок молча посмотрела на мужа, потом спросила:

— Когда же вы вернетесь?

— Скоро. На днях.

Спокойной, уверенной поступью шел Куак Ба Ви рядом со своим волом. И казалось: вол и хозяин уже успели крепко сдружиться, привыкнуть друг к другу.

Вот как оно все обернулось: получил Куак Ба Ви землю, обзавелся семьей и даже вола купил. Что ему теперь оставалось? Хорошо обработать землю, снять с полей обильный урожай да привести в порядок дела в деревне, наладить там новую жизнь.

Сун Ок долго стояла на крыльце, провожая взглядом своего мужа до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

Грубоват немножко. Но разве в этом главное?

Сун Ок прошла в комнату и принялась за шитье. Ей хотелось приготовить сюрприз мужу. Она вместе с матерью занялась кройкой, и тихая радость охватила ее: впервые за всю жизнь она шьет одежду мужу! Куак Ба Ви радуется тому, что сумел купить вола, а Сун Ок радуется тому, что шьет для мужа одежду. Как это хорошо! Ее муж будет носить одежду, любовно сшитую ее руками! При одной мысли об этом она чувствовала в груди приятное волненье.

— Хоть и молчалив твой Куак Ба Ви, — не отрываясь от кройки, неожиданно заговорила мать, — но зато сразу видать: человек серьезный, основательный, крепкого характера. Что толку в вертлявых-то мужчинах?

— Все-таки чересчур уж он… ну, такой, словно рассердился на кого-то на всю жизнь, — промолвила как бы про себя Сун Ок и улыбнулась.

— А я тебе вот что скажу: настоящие мужчины много болтать не любят! Тот, кто по-настоящему любит жену, — любит в душе… Он и виду не подаст! Правда, некоторые бездушные женщины считают, что такие мужчины не интересны, — продолжала поучать мать свою дочь, явно намекая, что к бездушным женщинам, пожалуй, и Сун Ок можно отнести. Сун Ок притворилась, будто не поняла намека.

— О каких мужчинах ты говоришь, мама?

— Да вот хоть бы о твоем Куак Ба Ви, — старуха хитро взглянула на дочь и засмеялась, обнажая беззубые десны.

— Мама, да разве кто осуждает его?

— Да нет, это я так… вообще…

Сун Ок тоже рассмеялась: ох, и лукавая же у нее мать!

И вспомнился ей Юн Сан Ер. Как выигрывал скупой на слова Куак Ба Ви рядом с Юн Сан Ером — притворно любезным, развращенным, похотливым! Да, правду говорит мать!

Пожалуй, единственный серьезный недостаток Куак Ба Ви — его неграмотность. Но недостаток этот вполне исправим. Сун Ок вспомнила рассказ Кан Са Гва об угольщике. Ах, если б и она была такая же образованная, как третья дочь богача! Ведь муж ее не нуждался в посторонней помощи: его обучила жена.

И Сун Ок погрузилась в радостные, светлые мысли: будущее рисовалось ей в самых радужных красках!

2

Покончив с пахотой, Куак Ба Ви начал приводить в порядок участок для рассады. Ему помогала вся семья. Пробороновав и обильно унавозив участок, он разровнял землю; земля стала мягкая и рыхлая, словно хорошо вымешенное тесто. Куак Ба Ви руками разламывал комья земли, выдергивал корни прошлогоднего риса.

Потом он распланировал посадку рассады, отдалив ее на некоторое расстояние от границ участка.

— Зачем вы такой большой промежуток оставляете? — с недоуменьем спросила Сун Ок. — Мы всегда до самого пограничного вала сажали рассаду.

— Э, нет, если мы промежутка не оставим, сюда с рисовых плантаций наползут всякие насекомые и повредят рассаду.

— Ах, вот в чем дело! А у нас всегда вплотную сажали!

Куак Ба Ви оставлял промежутки и между картами рассад, чтобы обезопасить от насекомых-вредителей каждую пядь земли.

Распланировав участок, он пустил на него воду и тщательно выверил уровень воды. Воды на участке должно быть столько, чтобы к моменту посева земля не смогла затвердеть.

Ранним утром следующего дня, еще до завтрака, Куак Ба Ви, взвалив на спину мешок с семенами риса, снова отправился на участок. Высеяв семена, он слегка утрамбовал землю, легонько постукав по ней деревянной доской. И семена глубоко вошли в рыхлую, мокрую землю. Теперь ветру не сдвинуть в воде семена и они легко могут укрепиться корнями, уцепиться за землю. Куак Ба Ви пустил на участок воду, которая слегка смочила землю, и загородил его кругом, чтобы семена не замерзли.

Прошло несколько дней, и на поле показались зеленые ростки, тонкие и острые, как иглы.

* * *

Сун Ок предложила мужу заниматься самообразованием, и вот, читая газету перед завтраком, она сообщила ему:

— Первое марта было торжественно отмечено и в Южной Корее.

Куак Ба Ви, собиравшийся идти на работу и натягивавший на себя рабочую одежду, остановил Сун Ок:

— Первое марта? А что это за день такой?

— Как? Разве вы не знаете? В этот день возникло корейское национально-освободительное движение. Наверно, слышали, что первого марта народ организовал по всей стране демонстрации против японцев и с криками «мансе!» выходил на улицы?

— Как же, помню.

— Ну, так вот, слушайте дальше… В этот день в Южной Корее в демонстрациях приняло участие тридцать тысяч человек! Хотя демонстрации и были разогнаны полицией, народ одержал новую крупную победу.

— То-то же!.. Разве волю народа можно сломить?

Газета пестрела сообщениями о том, с каким успехом прошла в Северной Корее земельная реформа; о том, что по призыву Временного народного комитета, политических партий и общественных организаций в различные провинции выехали отряды трудовой помощи, чтобы помочь крестьянам во-время завершить посевную кампанию, не оставить незасеянной ни одной пяди земли.

Сун Ок заранее подбирала в газетах наиболее важные и интересные корреспонденции, чтобы потом ознакомить с ними мужа. Когда времени у них не хватало и Сун Ок не успевала прочесть мужу намеченные материалы, она вкратце пересказывала Куак Ба Ви их содержание. Они договорились в первую очередь изучить внутреннее положение Кореи. Международные вопросы, как наиболее трудные, стояли в их «плане» вторыми. Не прошло и несколько дней, как они успели уже узнать кое-что из жизни родной страны. Порой попадались сложные, непонятные вопросы; тогда Сун Ок обращалась за помощью в женский союз. Если и там толком не могли разъяснить непонятное, она шла к Кан Гюну.

Когда жена закончила чтение, Куак Ба Ви закурил цыгарку и поднялся с места.

— Ну, я пошел.

— И я с вами!

Сун Ок отложила газеты и встала вслед за мужем.

— Вы можете и попозже прийти. Вот управлюсь с севом, тогда и приходите.

— Нет, нет, я с вами пойду! Должна же я научиться работать в поле!

Они вышли из дома вместе.

* * *

Однажды вечером, когда Сун Ок и Куак Ба Ви вместе с Ин Сук сидели дома и читали газету, к ним зашел Кан Гюн.

— Смотрите, кто пришел-то! Заходите, заходите!

Кан Гюн подобрал накидку и присел на кан у входа.

— Ну, как новая жизнь?

— Трудновато приходится, — Куак Ба Ви кивнул на газету. — Вот учусь уму-разуму.

— Что ж, это неплохо!

— Вы же знаете, — сказала Сун Ок, — мы решили учиться; каждый день проводим занятия по самообразованию. Только одним, без помощи, трудно заниматься… Ограничиваемся чтением газет. Иногда я хожу на занятия в женсоюз.

Сун Ок рассказывала о том, как идут у них занятия, и краска смущения выступила у нее на щеках.

— Это хорошо! — одобрительно кивнул Кан Гюн.

— Хоть бы вы помогли нам, братец! Вы, правда, заняты сильно, но один день в неделю могли бы уделить?

— Конечно, могу! Только не день, а вечер.

— Когда же мы начнем? Хорошо бы сегодня и начать!

— Идет! На какую же тему мы проведем первую беседу?

— Да на любую!

Некоторое время Кан Гюн молча попыхивал сигаретой. Потом поднял голову и начал:

— Вы помните, наверно, о чем говорилось на последнем митинге? Земельная реформа, проведенная в Северной Корее, внесла большие изменения не только в жизнь крестьян, но и в жизнь всей страны, всего корейского населения! В прежние времена, в годы японского ига, крестьяне-бедняки были отстранены от участия в решении важных деревенских дел. Они находились в рабской зависимости от власть имущих. Под разными предлогами их заставляли работать на старосту деревни, на старосту квартала. Весной крестьяне заготавливали для них дрова на летний сезон; летом косили траву на удобрения; осенью снова заготовляли дрова — уже на зиму!

— Да, да, так оно и было, — закивал головой Куак Ба Ви.

Старосты деревни (о квартальных уж и говорить не приходится) произвольно вершили всеми деревенскими делами. Поэтому-то так и рвались они к власти. Вспомните-ка, что во время выборов делалось! Каждый тратил на предвыборную кампанию сотни вон: старался привлечь на свою сторону больше людей. Забаллотированных охватывало уныние, а те, кто попадал в старосты, ликовали. Еще бы! Хлебная должность! В деле эксплуатации корейских крестьян старосты были верным орудием в руках японцев. В годы войны за создание так называемой «сферы сопроцветания Великой Азии» японцы, желая втянуть в эту войну корейский народ, делали ставку на своих услужливых лакеев — квартальных и деревенских старост. И это был один из ловких приемов колониальной политики: действовать руками предателей, корейских богачей. Чьи интересы защищали японцы в Корее? Крупных японских заводчиков, лиходеев-помещиков. А наш простой народ — рабочие, крестьяне, служащие — находился на положении рабов, подвергался жесточайшей, безжалостной эксплуатации. Конечно, все прояпонские элементы, все те, кому оккупанты покровительствовали, плясали (и охотно плясали!) под японскую дудочку. Вместе с японскими захватчиками они пили кровь своих соотечественников. Они действовали так, как могут действовать только предатели, враги народа. Эти цепные псы японского империализма все делали для того, чтобы окончательно и навсегда превратить Корею в японскую колонию!

Предателям этим противостоял народ, подлинный патриот родины, создатель всего прекрасного и ценного на нашей земле!

Великий Сталин писал, что в течение целых столетий трудящиеся десятки и сотни раз пытались сбросить со своих плеч эксплуататоров и взять в свои руки собственную судьбу. Но каждый раз подавленные, униженные, они с чувством ненависти, унижения, вражды, отчаяния в груди были вынуждены отступать, не теряя надежды на избавление. Старые оковы заменялись новыми оковами такого же страдания и унижения, как и старые. Цепь рабства оставалась такой же.

Столетиями стонал трудящийся люд Кореи под игом рабства. Одна цепь сменялась другой. Под жестоким гнетом, в условиях жесточайшей эксплуатации, народ трудился, создавал, творил. Как я говорил уже, все, что есть в мире прекрасного и величественного — дело рук трудящихся! Кто построил Великую китайскую стену? Народ. Кем создан замечательный памятник архитектуры и искусства — Секкурам в Кёнчжу? Рабами государства Силла. Все созданное людьми пропитано потом и кровью трудового народа. Источником прогресса, источником движения человечества является труд простых людей мира. Какой же из этого можно сделать вывод? А вот какой. Став хозяином Северной Кореи, взяв власть в свои руки, наш народ осуществил свое законное право, обусловленное всем ходом истории. И в международном плане правда на стороне демократического лагеря, ибо его путь — это единственно правильный путь!

Свои законные права корейский народ завоевал благодаря помощи нашего освободителя — великого Советского Союза. И сейчас при поддержке Страны Советов, под руководством нашего вождя Ким Ир Сена, мы строим подлинно демократическую Корею, строим новую, счастливую жизнь! Материальной основой строительства независимого демократического государства является индустриализация страны и проведение земельной реформы. Не разрешив земельного вопроса, в котором заинтересованы восемь десятых всего населения страны, не ликвидировав арендной системы, не разрушив феодальных устоев в деревне, нельзя двигаться дальше. Без земельной реформы немыслимо было ни демократическое развитие страны, ни достижение ею национальной независимости. Если бы сохранилась арендная система, то, естественно, остались бы и помещики. И, опираясь на эту систему, они непременно выступили бы против демократических преобразований, против строительства независимой Кореи. Ведь представителям имущих классов нужно одно: потуже набить свой карман. И если бы им удалось добиться господства, они все поставили бы на защиту интересов горстки богачей и в конечном счете постарались бы превратить страну в притон оголтелых хищников, беспардонных грабителей народа. За примером недалеко ходить. Посмотрите, что творится сейчас в Южной Корее! Американская военщина с помощью предателей родины, Ли Сын Мана и Ким Сен Су, превратила страну в американскую колонию. Там население изнывает сейчас под еще более жестоким гнетом, чем тот, какой был при японцах.

— Верно! — сказал Куак Ба Ви.

— Чьи интересы защищает клика Ли Сын Мана и ее хозяева — американцы? Классовые интересы как заокеанских, так и местных крупных капиталистов и помещиков, отъявленных реакционеров, оголтелых прояпонцев. Они создали там антинародное, контрреволюционное правительство и из кожи вон лезут, силясь повернуть колесо истории вспять. Не выйдет! Ход истории изменить невозможно! Лисынмановцы сами копают себе могилу. Они увеличивают свои и без того многочисленные преступления. А час возмездия недалек. Близится день объединения Кореи!

Помолчав немного, Кан Гюн спросил своих слушателей:

— Может, что непонятно было в моих словах? Не стесняйтесь, спрашивайте!

Внимательно слушавшие Кан Гюна «ученики» уселись посвободнее. Куак Ба Ви некоторое время колебался, не решаясь задать вопрос, но, наконец, осмелев, спросил:

— А я вот все-таки никак в толк не возьму: что же это такое «демократия»?..

— Если говорить просто, демократия — это власть народа. Раньше Кореей правили капиталисты и помещики. Они угнетали и эксплуатировали народ, заправляли делами страны как им вздумается. Такие порядки существуют во многих странах и сейчас. Только в Советском Союзе и странах народной демократии власть принадлежит народу. Провозгласив Северную Корею свободной, независимой республикой, и корейский народ начал строить новую жизнь — одинаково счастливую, одинаково зажиточную для всех трудящихся. В этом и заключается суть демократии.

— Понятно. А то думать-то мы то же самое думаем, а вот так точно нам никто еще не объяснял.

— Нужно почаще проводить такие беседы, тогда быстро всему научитесь! Учеба — дело необходимое, насущное! Вы должны не только хорошо обрабатывать землю, снимать с полей богатый урожай, но и уметь разбираться в задачах демократического строительства страны. Таким должен быть новый крестьянин новой Кореи!

— Спасибо вам, товарищ Кан Гюн. Полезный был разговор.

— Что вы, Куак Ба Ви! Благодарить меня не за, что… Как только улучу свободный часок, я к вам снова зайду. А вы тоже не теряйте времени даром: занимайтесь в кружках, организованных крестьянским и женским союзами.

Попрощавшись с хозяевами, Кан Гюн ушел.

3

На следующий день Куак Ба Ви пошел в Бэлмаыр посмотреть на рассаду. Еще вчера тоненькие зеленые ростки радовали его глаз. Почему же сегодня ему кажется, будто за ночь участок чем-то изменился. Словно там украли что-то…

Куак Ба Ви сажал рассаду рядом с участком Пак Чем Ди. Он попросил старика присматривать за всходами. Впрочем, Пак Чем Ди и не нужно было просить об этом: он без всякого напоминания, заходя на свой участок, следил бы за тем, есть ли вода на участке соседа. Куак Ба Ви верил в добропорядочность старика. Пак Чем Ди не мог умышленно спустить воду. Кто же тогда выпустил воду с участка? Во всем этом крылось что-то подозрительное.

Не понимая, как все это могло случиться, Куак Ба Ви решил в первую очередь сходить к старику и расспросить его обо всем.

Пак Чем Ди был занят плетением соломенных башмаков.

— А, это ты, Куак Ба Ви! Здорово, здорово. Заходи, присаживайся!

Он пододвинулся, уступая место Куак Ба Ви, и, не дожидаясь расспросов, сожалеюще зачмокал губами:

— Видал, какая оказия произошла? Мне так неудобно перед тобой… Какая-то сволочь открыла в прошлую ночь на твоем участке проход воды, а я не уследил… Твое счастье, что ночь была не особенно холодной. А то вся рассада померзла бы.

— Значит, когда ты утром проверял участок, воды на нем уже не было?

— Точно! Хорошо помню, что вчера вечером я закрыл проход воды, а ночью кто-то открыл его. И у кого это только могла рука на такую подлость подняться!

В голосе старика слышалось искреннее возмущение. Куак Ба Ви с минуту сидел молча. Потом, словно догадавшись о чем-то, покачал головой:

— Понятно! Это дело рук тех, кому поперек горла хорошая жизнь других.

— Ну, допустим, есть такие люди. Однако как это можно: пробраться на чужой участок, спустить воду, чтобы погубить рассаду, от которой зависит весь будущий урожай! Так может поступить только последний негодяй. В старину в наших краях подобных подлостей не было. Это оккупанты сделали людей такими подлыми. Ведь иные готовы горло друг другу перегрызть!.. Я все же думаю, что больше этого не повторится.

Пак Чем Ди чувствовал себя глубоко виноватым перед Куак Ба Ви; взгляд его был грустным, извиняющимся…

— Кто его знает! — пожал плечами Куак Ба Ви. — Хозяин участка далеко. Вот злые люди этим и пользуются.

— Не беспокойся, сосед, я теперь глаз не спущу с твоего участка.

— Очень прошу тебя, Пак Чем Ди, ты уж постарайся. Я понимаю: трудновато тебе будет. Так ты между делом приглядывай.

— Какие тут могут быть просьбы, сосед! Я сам понимаю. Раз такое дело случилось, нужно ухо востро держать.

Через несколько дней Куак Ба Ви подкармливал рассаду. Он вернулся домой усталым, но заснуть не мог. Среди ночи он поднялся с постели и торопливо оделся. Сун Ок недоумевающе взглянула на мужа.

— Куда это вы собрались в такую глубокую ночь?

— Надо в Бэлмаыр сходить. На участок с рассадой. Сегодня удобрил землю. Боюсь, как бы снова тот человек не пришел.

По вечерам за участком приглядывал Пак Чем Ди. Куак Ба Ви решил нагрянуть на участок ночью и просидеть там до утра.

— Как вы в такую темь пойдете? Посмотрите, даже месяца нет.

— Ничего, Бэлмаыр совсем рядом: упадешь — носом достанешь!

— И вам не страшно ночью идти? А вдруг звери встретятся? Что вы тогда делать будете?

— Вот хорошо, если бы зверь попался! Тогда бы мы вдоволь мяса наелись. А то вы, наверно, соскучились по мясу!

Куак Ба Ви усмехнулся. Он положил в карман спички и табак и, зайдя под навес, выбрал дубинку поувесистее. Сун Ок никак не могла побороть тревоги. Провожая мужа до ворот, она говорила:

— Все-таки будьте осторожней.

— Не беспокойтесь, женушка. Идите-ка спать!

Перейдя через мост, расположенный к югу от рынка, Куак Ба Ви зашагал в сторону перевала. Ему частенько приходилось шагать по ночам, и он никогда не опасался ни воров, ни зверей, будучи уверен в своей силе. И хотя издавна ходили здесь слухи, что на этом перевале рыщут тигры и однажды люди, возвращавшиеся ночью с рынка, чуть не попали им в лапы, Куак Ба Ви не чувствовал страха.

Резкий, пронизывающий ветер холодил виски. На перевале Куак Ба Ви замедлил шаг, закурил цыгарку. Он постарался добраться до участка как можно незаметней. Прокравшись к участку, Куак Ба Ви скрылся в зарослях и присел на край канавы.

Мертвую ночную тишину, опустившуюся на горную деревеньку, нарушила первая перекличка петухов. Скоро петухи запоют второй раз… Ночь на исходе…

Куак Ба Ви немного вздремнул. Вдруг сквозь сои он услышал чьи-то шаги.

Он сразу проснулся. Осторожно раздвинул заросли: к участку воровато пробирался человек в белой одежде. Вот он сделал еще несколько шагов… Наклонился… Послышалось шумное журчание воды, побежавшей с участка… В ту же минуту Куак Ба Ви спрыгнул вниз и крикнул громовым голосом:

— Эй, кто тут?

— Ах, матушка моя родная!

Человек, открывший проход воды, с испуганным воплем упал навзничь. Куак Ба Ви цепко схватил его за плечи. Взглянув в лицо преступника, он оторопел: перед ним была мать Сун И.

* * *

Мать Сун И была поймана с поличным. И поймал ее не кто иной, как сам Куак Ба Ви! Ей теперь не отвертеться.

Что же толкнуло ее на преступление? Ларчик открывался просто. Мать Сун И затаила злобу на Куак Ба Ви за то, что новые земли распределяли по хозяйствам, исходя из количества работников, участвовавших в поднятии целины. И семья Сун И оказалась, по ее мнению, обойденной: ее не отличили, не выделили, дали земли не больше, чем другим!

Но только ли из-за этого пошла она на черное дело? Не был ли замешан здесь кто-нибудь другой?

Как-то мать Сун И отправилась к Ко Бен Сану с намерением попросить у него семян позднего картофеля. В другое время прижимистый помещик наверняка отказал бы ей. Но на этот раз он почему-то встретил ее с радостью и охотно отпустил семенного картофеля.

Матери Сун И было хорошо известно, что Ко Бен Сан люто ненавидит Куак Ба Ви. И она решила использовать эту ненависть в своих целях и с помощью Ко Бен Сана насолить Куак Ба Ви. Ко Бен Сан, в свою очередь, знал, что мать Сун И неприязненно относится к бывшему батраку, и решил, что ему выгодно привлечь ее на свою сторону.

Ненависть к Куак Ба Ви сблизила их, и они поняли друг друга без слов.

Ко Бен Сан до того раздобрился, что, кроме картофеля, принес матери Сун И мешочек отборных семян чумизы. При этом он как бы невзначай спросил:

— А что, Куак Ба Ви до сих пор у вас живет?

— Нет, что вы! Он уже давно от нас ушел! Ох, не могу я спокойно видеть этого босяка! Все во мне так и клокочет, как услышу о нем! Недаром говорят: забыла лягушка, что еще вчера она была всего-навсего головастиком! Кто он такой, спрашивается, этот Куак Ба Ви? Давно ли этот бездомный бобыль в нищенских лохмотьях щеголял? А теперь нос задрал, зазнается! Получил ломоть земли и думает, что, кроме него, и на свете никого нет! Его, бродягу, и власти поддерживают, от этого он с каждым днем все нахальней становится. И Сун Ок из-за выгоды за него замуж вышла… Он приглашал нас на свадьбу, но мы, конечно, отказались: нечего нам там делать. Как бы ни проголодался человек, но идти на свадьбу голодранца — только себя срамить!

Мать Сун И, опередив Ко Бен Сана, так ретиво разносила Куак Ба Ви, что помещик диву дался: впервые довелось ему услышать по адресу своего врага такую отборную ругань. Он весь так и сиял от удовольствия.

Проворно вскочив на ноги, Ко Бен Сан, переваливаясь всем телом, сбегал в сарайчик и притащил матери Сун И еще мешочек семян чумизы.

— Святую правду говорите! — умильно улыбался он. — Вы ведь знаете, сколько лет эта сволочь у нас в доме жила! Мы его и кормили, и поили, и одевали. А он, бессовестный, прибрал к рукам хозяйскую землю. Ну, ладно, это он еще может на земельную реформу свалить. А с поднятием целины как получилось? Исстари в нашей деревне водой большого канала распоряжались хозяева. А он взял да прорыл новый канал! Не посоветовавшись со старейшими, уважаемыми людьми, организовал поднятие целины. Никогда не бывало такого своеволия. И слов не хватит рассказать, сколько зла причинило нам его неслыханное нахальство! Хотел бы я знать, на что он только надеется! На силу свою? Бояться-то его, конечно, побаиваются. Помните тот день, когда они к так называемой работе приступили? Ведь никто словом не обмолвился, никто против него голоса не поднял! А все почему? Силы его боятся. Но силен вол, да не царствовать ему… Я по-хорошему пытался образумить его. А из селян никто даже ухом не повел, не поддержал меня. И дело обернулось так, что мы с сыном еле ноги унесли… Показалось мне, что идут люди из волости, вот мы и ушли оттуда. И вообще не хотелось мне с ним связываться. Грязь ведь обходят не потому, что боятся ее, а чтобы не запачкаться… Да народ-то глуп, разве он это понимает?

Ко Бен Сан с пеной у рта поносил Куак Ба Ви и односельчан, а мать Сун И слушала да поддакивала:

— Когда в горах тигра нет, и заяц царем может быть! Ха-ха-ха!

Ко Бен Сана особенно злило то, что работы по поднятию целины закончились успешно. Он был из тех, кто плохо чувствовал себя даже тогда, когда землю приобретали самые близкие ему люди. Внутри у него все горело от злости и зависти. Он бил себя в грудь, неистовствовал и злобно сетовал на то, что голь, подобная Куак Ба Ви, которую раньше и за людей не считали, сумела объединиться и, не посоветовавшись с ним, Ко Бен Саном, превратила болото в рисовые поля. Но это была бессильная злоба — изменить он ничего не мог!

Придя к себе домой после того как они с сыном, опозоренные и униженные, удрали от своего бывшего батрака, уязвленный Ко Бен Сан удалился к себе в комнату и, бессильно спустившись на пол, слезно запричитал:

— Ах, горе горькое! Пропала теперь наша деревня!

Он никак не мог понять, что пропала-то не деревня, а только он сам; что не народу, а только ему, Ко Бен Сану, и подобному ему охвостью закрыты теперь были все пути. Оставалось одно: ждать. И Ко Бен Сан ждал спасения из-за тридцать восьмой параллели. Недаром ведь на Юге у власти стоят Ли Сын Ман и Ким Сен Су… Может, им удастся создать у нас такое же правительство, какое было прежде; и тогда Ко Бен Сан вернет себе всю конфискованную у него землю… Мысль эта успокаивала, и он сладко вздыхал. «Не печалься о земле потерянной, не радуйся земле приобретенной: потерянное вновь будет твоим, приобретенное вновь будет отнято», — нашептывал порой кто-нибудь Ко Бен Сану. Он слушал, развесив уши, и лицо его расплывалось в широкой улыбке.

Сочувствие матери Сун И пролилось, как целительный бальзам на кровоточащие раны!..

Мать Сун И еще и теперь была недурна собой. В молодости она торговала сури и по всей округе слыла женщиной легкого поведения, обладающей острым языком и такой физической силой, что никто из гуляк-мужчин не смел и подумать, чтобы не отдать ей деньги за сури.

Всем запомнился такой случай. Однажды пожаловал в этот край золотоискатель из провинции Чолла. Он часто захаживал к матери Сун И и брал у нее в долг сури. А потом вместо того, чтобы расплатиться, стал еще и приставать к торговке. Мать Сун И с остервенением набросилась на него: «Ах ты, стервец этакий! Да откуда ты взялся, бабник несчастный! А ну, выкладывай денежки! Нечего мне голову морочить. Сейчас же подай двадцать пять вон за сури, которую ты сожрал у меня!»

Золотоискатель начал было отговариваться: «Нет у меня денег…»

Тогда мать Сун И окончательно распалилась: «Раз денег нет, на кой чорт ты лил сури в свое поганое хайло? Ах ты, прощелыга этакий!»

С этими словами мать Сун И кинулась к должнику, схватила его за шиворот и отвесила основательную пощечину. Золотоискатель тоже вышел из себя и пытался схватить торговку за волосы. Но она, не дав ему опомниться, влепила ему новую пощечину и вцепилась в его короткий чуб-ежик. Упершись ногами в порог, она с силой рванула золотоискателя за волосы, и у нее в руках остался порядочный клок. На голове у золотоискателя появилась пролысина, на пролысине выступили розовые кровинки. Одежда на нем была разорвана в клочья. Золотоискатель, не ожидавший от матери Сун И такой прыти, позорно сдался и бежал, заревев во весь голос.

Отчаянной и сильной женщиной была мать Сун И. Еще совсем недавно, несколько лет назад, она с мешком риса на голове одним махом одолевала путь от рынка до дома.

Обирать людей помогала ей не только сила, но и хитрость и опытность. У ее посетителей деньжата обычно водились. Мать Сун И многим нравилась, и они старались угодить ей, удовлетворяли все ее требования и капризы. Постепенно у нее выработался властный, заносчивый, надменный характер. Она привыкла повелевать, любила, чтобы люди слушались ее, выполняли все ее желания.

И вот какой-то батрачишка замечать ее не хочет. А землю распределил как? Семья Пак Чем Ди, ее соседа, получила свыше трех тысяч пхёнов, а семья Сун И чуть ли не в три раза меньше!

— Какая вопиющая несправедливость! — возмущалась мать Сун И. — А все почему? А потому, что нет в нашей деревне людей достойных, почтенных. Вот дурни, вроде Куак Ба Ви, и распоясались, и кичатся неизвестно чем! Эх, жаль, не родилась я мужчиной! Вы не думайте, что я бахвалюсь. Честное слово, будь я мужчиной, я сумела бы обуздать всех этих голодранцев! Уж я бы им показала! Как бы Куак Ба Ви ни был силен, я бы нашла средства, чтобы поставить его на место! Ради этого на любую хитрость не грех пуститься!

— Что верно, то верно. Вы хоть и женщина, а любого мужчину за пояс заткнете. Я бы на вашем месте не сидел сложа руки! Сам-то я уж стар… Да и приличие не позволяет мне с голью дело иметь. А у вас руки развязаны. Раз уж у нас зашел разговор об этом, я вам вот что скажу: отомстите за все этому негодяю! А я уж учту ваши услуги, обижены не будете. Понятно ли вам, чего я хочу? — заискивающе сказал Ко Бен Сан.

— А чего ж тут не понять? Как следует насолить нужно Куак Ба Ви, а то он совсем уж зазнался! Ни с кем не желает считаться! Поистине безгранична людская корысть! Куак Ба Ви, видимо, метит на место главы нашей деревни. Вот как! Разве можно смотреть на это спокойно? Да я лучше собственными ногтями шею себе расцарапаю, чем допущу это! Он и вправду может зазнаться: за какое бы дело ни взялся, все успешно завершается. Ему, подлецу, и впрямь везет: все его затеи осуществились… Но есть один выход. Если бы хоть одно его дело провалилось… К примеру, сорвалась бы на его участке посадка риса. Тогда от позора ему деться некуда будет. Лучше всего сделать вот что… — Мать Сун И покосилась на Ко Бен Сана, словно проверяя, какое впечатление произвели ее слова.

— Что, что нужно сделать? — Ко Бен Сан так и затрясся от нетерпения и радости; глаза его возбужденно заблестели.

— Нужно вот что… — Мать Сун И притянула Ко Бен Сана к себе и что-то горячо зашептала ему в самое ухо. — Тогда все будет в порядке. Как говорится, хоть ползком, лишь бы добраться до Сеула! Ха-ха!..

— Неплохо задумано!.. А вдруг узнают? Не сдобровать нам тогда!.. — Ко Бен Сан боязливо оглянулся: не подслушал бы кто-нибудь.

— Не бойтесь, ничего страшного не случится, — уверенно успокаивала его мать Сун И.

— Я только на вас и надеюсь! Если вы добьетесь успеха, я учту ваши заслуги. Обязательно учту!

— Чего там… Я ведь не меньше вашего его ненавижу!

Выбрав удобную минуту, мать Сун И поднялась с места и как бы между прочим спросила:

— Да, кстати, сколько я вам за семена-то должна?

— Как только у вас язык повернулся спрашивать об этом! Мы же свои люди, какие у нас могут быть счеты? Нет, нет, ничего мне от вас не нужно, ничего вы мне не должны!

Войдя в роль благодетеля, Ко Бен Сан размахивал руками перед самым носом матери Сун И и пытался заверить ее, что такой женщине, как она, он все готов отдать. Но мать Сун И была не менее коварна и хитра, чем Ко Бен Сан. Она протягивала ему деньги и восклицала с хорошо разыгранной скромностью:

— Нет, нет, так нельзя… Получайте свои деньги, а то мне неудобно…

— А я прошу, ну, прошу вас: не нужно. Не нужно мне никаких денег! Конечно, будь на вашем месте кто другой, я, может быть, вовсе не дал бы ему семян! Но разве я могу отказать хорошему человеку? Я с вами последним готов поделиться… А вас только об одном молю: уж не пожалейте сил, сделайте все как следует! Кто знает, может быть еще и вернутся хорошие времена…

— Понятно… Я пойду.

Мать Сун И поспешно взвалила себе на голову мешки с семенами и отправилась домой, нагрузившись точно на ярмарке.

За короткое время мать Сун И и Ко Бен Сан стали чуть ли не друзьями. Их сблизило общее желание: проучить ненавистного Куак Ба Ви. Обоих подогревала сладкая, злорадная надежда: увидеть своего врага поверженным в прах. Была у матери Сун И и другая тайная мысль: повытрясти мошну твердолобого скряги Ко Бен Сана. В своей жгучей ненависти к Куак Ба Ви он зашел так далеко, что на все сейчас согласится, ни с чем не посчитается, лишь бы выжить Куак Ба Ви из деревни.

Каждый из заговорщиков надеялся выйти из воды сухим. Мать Сун И считала, что подозрение скорее может пасть на Ко Бен Сана, чем на нее. А Ко Бен Сан полагал, что хоть односельчане и могут его заподозрить, но за неимением улик не смогут обвинить в преступлении.

Такое дело, конечно, не могло долго оставаться тайным. Когда мать Сун И побывала на участке Куак Ба Ви в первый раз, ей удалось замести следы. Но во второй свой «заход» она оказалась пойманной с поличным, и поймал ее сам Куак Ба Ви.

Куак Ба Ви строго-настрого предупредил ее, чтобы она больше не пыталась ему вредить. Крепко закрыв проход воды, он зашел к Пак Чем Ди.

— Слыхал, старина? Повезло мне сегодня в охоте. Поймал-таки я человека, который спускал воду с моего участка!

Пак Чем Ди и его жена крайне удивились. И больше всего удивило их то, что преступником оказался не кто иной, как их соседка — мать Сун И!

Сун Ок, после того как муж ее ушел в Бэлмаыр, так и не могла уснуть. Она засветила лампу, оделась и стала поджидать мужа. Но дремота все-таки одолела ее, и она уснула чутким, сторожким сном. Сквозь сон она услыхала, что кто-то стучит в ворота. Сун Ок мгновенно проснулась и выбежала во двор. Сняв с ворот засовы, она выглянула за ворота.

— Ах, это вы, муженек? Что так поздно? Я уж вас ждала, ждала…

— Дело одно задержало…

И Куак Ба Ви рассказал жене о результатах своей «охоты». Сун Ок с беспокойством взглянула на мужа:

— А почему же она спустила воду на нашем участке?

— Стало быть, есть причина.

— Какая ж такая причина?

— Точит она на меня зубы за то, что дали ей новых земель не больше, чем другим.

— Что же вы с ней сделали?

— А ничего. Будь это мужчина, я бы ему задал хорошую трепку! А с женщины что возьмешь? Сказал я ей, чтобы она больше этого не делала, и отпустил.

— Это хорошо, что вы ее не ударили. С вашей-то силой! Что бы от нее осталось? Но какая ж это все-таки подлость!..

— По совести говоря, я очень рассердился. Но не драться же с женщиной?

Обсудив происшедшее, они легли вздремнуть.

Куак Ба Ви никому не рассказывал о случившейся с ним истории. Но вышло так, что вскоре о ночном инциденте узнала вся округа.

Мать Сун И вызвали в волостное отделение народной полиции. Вслед за ней вызвали и Ко Бен Сана. Правда, в отделении они провели всего одну ночь. Отпуская их по домам, начальник отделения предупредил:

— Если еще раз такое повторится, мы будем знать, что это дело ваших рук. И тогда уж не миновать вам народного суда.

4

Куак Ба Ви не был дома целых три дня и решил навестить жену. Он пошел бы домой даже и в том случае, если б у него и не было никакого дела: так сильно соскучился он по жене, по домашнему очагу. Но на этот раз ему нужно было вдобавок еще и посоветоваться с женой о важном деле.

Его мучило беспокойство: как отнесется жена к его предложению? Ну что ж, будь, что будет. Если она откажется, он поселится в Бэлмаыре один.

Он громко кашлянул и вступил во двор.

Первой увидела его Ин Сук.

— Бабушка! Дядя пришел!

На крик девочки выбежали Сун Ок и ее мать.

— Ой, заходите, заходите скорее! Я как чувствовала, что вы сегодня придете! Утром сорока села на ветку груши и так застрекотала, что я сразу сказала детям: вот увидите, он сегодня придет! — говорила теща, приветливо улыбаясь Куак Ба Ви.

— Пришлось задержаться малость, нужно было работу доделать.

Куак Ба Ви снял шапку, поклонился теще и поднялся на крыльцо.

— А я уж думала: если и сегодня не явится, завтра сама пойду за ним. Ой, какой беспорядок-то у нас в комнатах!

Поглядывая на мужа, Сун Ок принялась торопливо убирать разложенное по комнате шитье, которым она с матерью опять сегодня занималась, готовя для Куак Ба Ви сюрприз. Сун Ок испытывала неловкость, что муж застал комнату неприбранной.

Куак Ба Ви тронуло заботливое внимание жены.

— Зачем за мной ходить? Куда я, кроме дома, денусь?

— Я сейчас обед приготовлю.

— Не нужно, я уже пообедал… Есть у меня, женушка, одно дело, насчет которого я хочу с вами посоветоваться.

— Что это за дело? — с тревогой взглянула Сун Ок на задумчивое, серьезное лицо мужа. Мать Сун Ок, которая успела уже привязаться к своему зятю и полюбить его, разыскала в это время сигареты и принесла их Куак Ба Ви.

— Нате, курите… Это мы по карточкам на днях получили.

— Табак у меня есть. Закуривайте-ка сами.

— Э, нет, сигареты я не умею курить!

Мать Сун Ок набила трубку и присела в сторонке.

— Может, вы закурите? — Куак Ба Ви протянул сигареты жене.

— Когда ж это вы видели, чтоб я курила? Вы лучше выкладывайте, что у вас за дело такое?

— А дело такого рода. Как ни крути, а все идет к тому, что надо мне переселиться в Бэлмаыр. Вот я и хочу знать: переедете ли вы со мной туда или нет. У вас ведь мать здесь остается. И если это помешает вам пойти со мной, я перееду один. Так нужно.

— Как? Переселиться в Бэлмаыр?

Неожиданное предложение мужа удивило Сун Ок и показалось ей неразумным. В голосе ее слышалось явное неодобрение.

— Конечно, в Бэлмаыр и отсюда можно ходить. Но это отнимает много времени. Да к тому же и вол у нас в деревне. Без присмотра его нельзя оставлять. Почему на нашем участке проход воды открыли? Живи я близко, этого бы никогда не случилось! Вы же знаете: есть в деревне люди, которые рады-радешеньки ножку мне подставить! Сами посудите: как можно обрабатывать землю, живя в другом месте? Подумал-подумал я обо всем этом, да и решил поселиться в Бэлмаыре, по соседству со своим участком. А чтобы обрабатывать здешний участок, я буду приходить сюда.

Куак Ба Ви выжидающе взглянул на жену. Выслушав мужа, Сун Ок подняла на него глаза.

— Ну, хорошо… А дом там есть? Где жить будем?

— Есть-то есть… Да только плохонький… Осенью я думаю новый выстроить. А пока недосуг. Так что придется на первых порах поселиться в чужом сарае. Тот самый Квон Чир Бок, кому я на попечение вола отдал, уступает мне свой сарайчик. В нем мы временно и поселимся.

— Ну, раз помещение найдено, значит, надо перебираться, — с необычной для нее сухостью в голосе сказала Сун Ок. — Как вы один жить будете?.. Кто обед-то вам будет готовить?

Сердце Куак Ба Ви переполнила жалость к Сун Ок.

— Если вы не сможете пойти со мной, то об этом не стоит беспокоиться. Обед я и сам могу состряпать… Или пойду в пай к хозяевам.

— Хотите бобылем жить? — с горечью усмехнулась Сун Ок. — Зачем тогда было жениться? Разве я вам сказала, что отказываюсь идти вместе с вами?

Сун Ок устремила на мужа острый, испытующий взгляд.

— Я этого не говорю, — растерянно пробормотал Куак Ба Ви. — Но так уж все сложилось… Будь у нас настоящий дом, тогда бы мы, честь честью, в нем зажили… А так…

— Да что вы все вокруг да около ходите? Что вы бедны, это, пожалуй, вся Корея знает! — Сун Ок тепло улыбнулась: ее смешила застенчивость мужа. — Скажите прямо: пойдемте, мол, в Бэлмаыр вместе.

— Но ведь у вас мать тут останется… Как же я могу вас неволить! — лукаво улыбнулся Куак Ба Ви.

— Она ведь не одна остается. С ней Ин Сук будет. Впрочем, спросим ее, что она об этом думает?.. Мама! Вы слышали, о чем мы тут говорили? Если я перееду в Бэлмаыр, сможете вы здесь прожить с Ин Сук?

Мать была туга на ухо; она растерянно переспросила:

— Что, что?

— Мама, чтоб удобней было обрабатывать участок в Бэлмаыре, мы должны перебраться туда, — громче сказала Сун Ок. — Вот мы и хотим знать: сможете ли вы одни здесь прожить?

— А-а, вот оно что! — понимающе закивала старуха. Хотите переселиться в деревню? Это хорошо вы надумали. Что ж, может, оно и к лучшему. Обо мне можете не беспокоиться. Дом-то есть у вас там?

— А сумеете ли вы справиться с поливкой, мама?

— Справимся!

— Значит решено: вы с Ин Сук остаетесь здесь. Если станет скучно, пригласите ночевать жену Ким Чем Ди. Втроем веселее будет.

— Да чего ж мне скучать-то? Ведь со мной Ин Сук останется. А вы что же, совсем сюда приходить не будете? — с беспокойством спросила старуха. Вид у нее был растерянный. — Кто же станет обрабатывать здешний участок?

— Что вы, мама! Ведь мы совсем рядом поселимся. Разве вы одни справитесь с участком! — рассмеялась Сун Ок.

— То-то! — успокоенно улыбнулась мать.

— Мы оба будем часто приходить, по очереди.

— Все это хорошо. А дом-то вы купили? — не унималась старуха.

— Ой, мама, не смешите меня! Когда мы могли дом купить? Пока поживем в чужом сарае.

— Как это так в чужом сарае? — недоуменно пробормотала старуха. — Какая это жизнь — в сарае?

Сун Ок повела плечами и нахмурилась.

— Это ведь не навсегда, мама… Куак Ба Ви говорит, что осенью он выстроит новый дом.

— Ну что ж, поступайте, как вам удобней.

— Вот и ладно! Сейчас поздно, сегодня переночуем здесь, а завтра и в дорогу.

Согласие матери обрадовало Сун Ок. Но Куак Ба Ви продолжал оставаться озабоченным. Помявшись немного, он сказал:

— А, может, вам все-таки лучше здесь остаться?

Душу Куак Ба Ви раздирали противоречия. Когда он шел сюда, его беспокоило только одно: как бы Сун Ок не отказалась переехать вместе с ним в Бэлмаыр. А теперь, когда он увидел, что она готова пойти за ним куда угодно, ему стало жаль ее. И он начал уговаривать ее остаться. Ведь ей нелегко будет в деревне…

Объясняя свои побуждения, Куак Ба Ви так запутался, что Сун Ок начала сердиться.

— Не понимаю я, о чем вы говорите, — сказала она с удивлением и обидой, — то предлагали вместе идти, а теперь просите остаться… Что это вам — игрушки?

— Да нет, я не то хотел сказать… Боюсь, как бы вам трудно не показалось.

— Я трудностей не боюсь. Разве я требовала от вас, чтобы вы мне райскую жизнь устроили? Иногда вы такое скажете!..

Усмехнувшись, Сун Ок взглянула на мужа и тот наконец сдался:

— Ну, если вы согласны, тогда пойдем.

— А есть там, куда чугуны ставить? Представляю, какая в сарае может быть печь!

— Мы будем пользоваться общей кухней. И раз уж решили переселиться, надо будет стены в сарае оклеить обоями.

— Вот еще, обоями! Достаточно будет и газет. Перебьемся как-нибудь… А там, глядишь, и дом выстроим! Дом-то у нас осенью обязательно будет? — продолжала допытываться Сун Ок.

— Будет. В этом не сомневайтесь… Дом-то и сейчас можно заполучить. Есть где-то, говорят, старый, из шести-семи комнат. Советуют мне разобрать да перевезти его. Даже помощь оказать обещают. Только я отказался.

— Почему же? Ведь это совсем неплохо было бы!

— Для нас-то, конечно, неплохо… Да ведь сейчас самая страдная пора… Что же мы будем лишние хлопоты людям причинять? Меня б тогда совесть заела… Нет уж, как бы нам трудно ни было, лучше пока в чужом сарае пожить. А в июле или в августе будет свободное время, вот мы дом и построим.

— Ну что ж, это вы хорошо рассудили. До июля осталось всего несколько месяцев. А летом можно где угодно прожить!

В душе Сун Ок гордилась справедливым решением мужа. Будь он человеком, для которого дороже всего личные интересы, он бы, конечно, сразу же принял предложение односельчан и выстроил себе с их помощью дом. Но Куак Ба Ви больше думал о других, чем о себе; ему не хотелось отрывать людей от дела. Уж по одному этому можно судить, каков был характер у Куак Ба Ви.

5

На следующее утро, позавтракав пораньше, Куак Ба Ви отправился в Бэлмаыр. Прибравшись в комнате на скорую руку, Сун Ок захватила с собой газеты и пшеничную муку для клейстера и вместе с Ин Сук тоже пустилась в путь.

Ин Сук была в Бэлмаыре впервые, а Сун Ок уже хорошо знала эту деревню, где она не раз работала по поднятию целины.

И первое, что порадовало глаз Сун Ок, это новые рисовые плантации. Там, где прежде простиралась болотистая низина, теперь красовались ровные рисовые поля. На поля пустили уже воду, и ее зеркальная гладь ярко сверкала на солнце. Хозяева новых плантаций удобряли землю, сооружали аккуратные земляные насыпи. Сун Ок не терпелось узнать, какие поля выделили ее мужу!

— Тетя, вот это и есть та самая земля, которую весной подняли? — спросила Ин Сук.

— Да, девочка. Раньше здесь было болото да русло речки. А теперь — видишь: рисовые поля кругом.

— Ой, как много полей! И вы тут тоже работали, тетя, да?

— А как же, Ин Сук. Все работали. Работала и я вместе с братом Кан Гюном.

Так за разговорами они незаметно дошли до деревни. Крестьяне указали им дорогу к дому Квон Чир Бока. Куак Ба Ви к их приходу успел уже прибраться в сарае и сейчас распахивал поле Квон Чир Бока.

Квон Чир Бок и его жена встретили Сун Ок с радостью.

— Ох, пригласить-то мы вас пригласили, а теперь и самим неудобно: вон вам в каком домишке жить-то придется. Ну, да ничего; это же всего на несколько месяцев.

Застенчивость хозяев, приветливый прием, какой они ей оказали, развеселили Сун Ок.

— Что вы дом-то хаете? Вполне приличный дом! В деревне все дома такие.

Она открыла дверь, ведущую во вторую половину сарая, и заглянула в комнату. Комната была довольно просторная, стены ровные. К одной из стен, в верхней ее части, пристроены полки для домашней утвари.

— Ну что ж, очень неплохо!.. А чтобы не пачкалась одежда, мы оклеим стены газетами.

— Стены оклеить успеете, — сказала жена Квон Чир Бока, — отдохните сначала! Клей-то вам сварить?

— Нет, мы сами сварим… Мука у нас есть. Ин Сук этим делом займется. Мы вам помешали, вас, наверно, работа ждет?

— Да, уж я пойду, нужно еще посадить кое-что. Вот беда-то: вместо того, чтобы гостей принять как следует, приходится в поле бежать! Вы уж извините нас, пожалуйста.

Сун Ок улыбнулась; ей с первого же взгляда понравилась добрая, приветливая хозяйка.

— Какие же мы гости? Ведь в одном доме будем жить!

— Сегодня вы у нас первый раз, значит, пока еще гости, — рассмеялась хозяйка.

После того как Квон Чир Бок и его жена ушли, Сун Ок сказала:

— Слышишь, Ин Сук, давай-ка сварим быстренько клей, оклеим комнату до обеда и уйдем домой. У людей тут работы по горло, нечего им мешать.

— Хорошо, тетя…

Ин Сук взяла пакет с мукой и вместе с Сун Ок прошла в кухню. Они раскрошили комья муки и высыпали ее в маленькую кастрюлю. Сварив клей, они начали одну за другой приклеивать к стенам газеты. Меньше чем за час они оклеили газетами все стены. В окна они вставили плотную прозрачную оконную бумагу и, расстелив на кане новую циновку, купленную Куак Ба Ви, вышли на улицу.

Увидев их, жена Квон Чир Бока оставила работу и поспешила к дому.

— Куда это вы собрались? Заходите, заходите к нам в комнату! Вместе с нами пообедаете, отдохнете, а там уж и двинетесь. Что это вы так торопитесь?

Квон Чир Бок присоединился к жене и тоже начал уговаривать гостей остаться.

— Мы бы и рады, да пора домой. Комната теперь в порядке; нужно к переезду приготовиться, всякую утварь собрать. Спасибо вам, большое спасибо!

Когда они повернулись, чтоб идти домой, Куак Ба Ви придержал соху и крикнул им издали:

— Я завтра рано утром приду!

— Хорошо.

Придя домой, Сун Ок принялась связывать в узлы одежду и домашнюю утварь. Куак Ба Ви приехал за вещами на воловьей упряжке. Вещей набралось так много, что и половина не уместилась на возу. Решили взять с собой лишь самое необходимое: комод, три-четыре ящика с кухонной утварью, горшок с соевым соусом, узел с постелью и ручную швейную машинку. Погрузив вещи, тронулись в путь. Куак Ба Ви, держа в руках вожжи, шагал впереди упряжки, а Сун Ок шла сзади.

Когда они достигли перевала, Куак Ба Ви, желая дать жене немного передохнуть, остановил вола, вынул кисет с табаком и закурил.

— Устали, наверно?

— Нет, еще не устала.

Сун Ок положила на землю узелок, который она несла подмышкой, и примостилась на камне рядом с мужем.

— Закручинились, верно, женушка, что так нескладно все у нас получается? — спросил Куак Ба Ви и выпустил клуб дыма.

— Чего же мне кручиниться?

— Да вот — даже своего угла у нас нет.

Куак Ба Ви казалось, что он, как муж, не сумел выполнить перед женой своего долга, и ему было немного стыдно.

Вопрос мужа и рассмешил и огорчил Сун Ок.

— Вы что ж думаете, я раньше в роскоши жила?

— Я ведь говорил: не худо бы отложить свадьбу до осени, пока дела не поправятся. А Кан Гюн все торопил… Вот и пришел я к вам с пустыми руками. Меня-то бедность не пугает… А вот вам… — Куак Ба Ви не договорил и махнул рукой.

— Не нужно мне богатой и спокойной жизни!

Куак Ба Ви улыбнулся и поднял глаза на жену.

— Что же вам нужно, женушка?

— А вот думаю: не покурить ли мне?

— Вы разве курите?

— В прежние годы иногда баловалась… Говорят: папироска помогает от тоски избавиться…

Куак Ба Ви достал сигарету и протянул жене.

— Значит, на вас тоска напала? Не о прошлом ли?

Сун Ок отстранила сигарету.

— Нет, лучше не буду. А то еще приучусь курить… Я ведь вас просила не поминать прошлое… Разве я жаловалась на бедность, на трудности? Нет ведь… Почему же вы не даете мне забыть о моем прошлом? Мужчины, конечно, народ более выдержанный, спокойный… Вам легче… Но я — то ваше прошлое не ворошу! Мне ничего не нужно, я не боюсь никаких трудностей! Я хочу одного: чтобы вы меня поняли. Сегодня, когда в Корее повеяло свежим ветром, мне тоже, как и всем, хочется жить по-новому! Вместе с вами землю обрабатывать, помогать темным, отсталым женщинам. Ах, как это хорошо будет, когда все наши женщины пробудятся от векового сна и рука об руку с мужчинами начнут строить новую, светлую жизнь! Этого я больше всего хочу!

Голос у Сун Ок прерывался от волнения, на глаза навернулись слезы.

Куак Ба Ви смутился. Вот ведь как нескладно вышло: задел он своими словами незажившие раны жены. После неловкого молчания он сказал:

— Эх, не так вы меня поняли… Я же жалеючи вас… Обещаю вам, что об этом больше ни слова. А мысли у вас — верные… Я тоже изо всех сил буду стараться, чтоб настала у нас в деревне новая жизнь! Мне ведь тоже только одного хочется: чтобы крестьянам жилось вольготно, радостно, чтобы страна наша поскорей стала независимой… Кем я был раньше? Бобылем-батраком… Обид да лишений мне пришлось вынести побольше, чем другим крестьянам. Я — мужчина, вы — женщина, а жизнь-то для обоих была хуже каторги, мы оба всякого натерпелись. И давайте раз и навсегда договоримся думать только о будущем… Идет?..

— За меня можете не беспокоиться!

— Ну, так и за меня тоже!

Сун Ок звонко рассмеялась, и смех ее разрядил ту напряженность, которая возникла в их разговоре. Улыбнулся и Куак Ба Ви. Если бы кто взглянул на них со стороны, мог бы подумать, что между ними происходит одна из тех «добрых ссор» медового месяца, когда в споре «молодых» еще причудливо смешиваются упреки, вздохи, улыбки… На самом деле это был разговор о самом главном не только в их жизни, но и в жизни всего народа. Этот многозначительный разговор еще больше сблизил их, помог им еще лучше понять друг друга.

— А не пора ли нам трогаться, женушка, а?.. Гэй, ирра, ирра! — Куак Ба Ви подстегнул вола. Сун Ок зашагала вслед за упряжкой.

Колеса, поскрипывая, резво катят по отлогой горной дороге. Голубая лента реки Апкан сверкает под солнцем. Воды ее струятся, как расплавленное золото. И, кажется, источают они и распространяют вокруг животворящее тепло…

Глава третья

Стычка

1

Волостной народный комитет и волостной комитет трудовой партии совместно с крестьянским союзом приняли решение: учесть по всей волости посевную площадь. В деревни были посланы работники союза молодежи, женского союза; привлекли к этому делу и сельских учителей. Новое мероприятие преследовало важную задачу: не оставить незасеянным ни одного пхёна земли!

Получив указания из волости, сельский комитет порешил, что в этом деле члены сельского комитета должны показать пример всем крестьянам.

Закончив работу на своем участке, Куак Ба Ви вместе с председателем сельского комитета стал ревностно помогать своим односельчанам. Сначала он помог соседям. Если кто-нибудь не успел вспахать землю потому, что у него не было вола, Куак Ба Ви шел к нему работать со своим волом. Если кому-нибудь не хватало семян, Куак Ба Ви делился своими семенами. Он уговаривал соседей не оставлять незасеянным ни одного клочка земли, советовал на насыпи канала, на придорожных полосах и обочинах участков сажать тыкву, кукурузу, клещевину…

Как только Куак Ба Ви и Сун Ок поселились в сарае у Квон Чир Бока, у них каждый вечер начали собираться соседи. Беседа затягивалась порой до глубокой ночи… Куак Ба Ви и Сун Ок всегда были рады гостям.

В Бэлмаыре, как это часто бывает в разбросанных горных деревеньках, дома стояли в отдалении друг от друга. И здесь редко случалось, что сосед заходил к соседу скоротать вечерок. Дом Квон Чир Бока также находился на отлете, но это не мешало бэлмаырцам чуть ли не каждый день заглядывать к Куак Ба Ви. Всех интересовала новая семейная жизнь Куак Ба Ви. Женщины — порода любопытнейших! — забегали сюда даже днем: повидать Сун Ок, познакомиться с ней. А вечерами у Куак Ба Ви засиживались обычно те, кто вместе с ним работал по поднятию целины.

Прежде, до освобождения Кореи, самым оживленным местом в деревне был дом матери Сун И. Он стоял на самой дороге и был чем-то вроде трактира: мать Сун И, как известно, из-под полы торговала водкой. Часто останавливались здесь отдохнуть прохожие, наведывались заезжие чиновники из волости или уезда. Много разных людей перебывало в этом доме!

Но времена изменились. Иной стала власть, иной стала жизнь. Бэлмаырцы теперь знали: ничего нового в доме матери Сун И не услышишь. Селяне одно время даже заскучали: не было у них места, где можно было бы собраться да покалякать. Но вот переселился в Бэлмаыр Куак Ба Ви с женой, и потянулись люди к его дому… Вскоре сарайчик, где жил Куак Ба Ви, стал центром деревенской жизни, средоточием всего живого, нового, лучшего в деревне… Куак Ба Ви с готовностью оказывал помощь односельчанам, и это окончательно расположило к нему людей. Правда, находились и такие, которые оценивали поступки Куак Ба Ви по-иному. Ко Бен Сан, например, усиленно распространял слух, что раз Куак Ба Ви бесплатно работает на людей, он просто-напросто помешался.

Сун Ок была избрана председательницей сельского женского союза, в котором она работала, не жалея сил: помогала мобилизовать людей на досрочное завершение посевной кампании, обучала грамоте девушек, собиравшихся у нее по вечерам.

В первое время у Сун Ок занимались всего несколько девушек: Кан Нани, дочь Тю Тхэ Вона — Тен Сук, дочь хозяина дома — Дем Сун, дочь Ко Ин Хо — Сан Гама. Потом к ним присоединились Сун И и другие девушки, так что, в конце концов, у Сун Ок набралось больше десятка учениц.

Сун Ок, живя в Бэлмаыре, не забывала и о старом доме, довольно часто навещая свою мать. Но, начав занятия с девушками, она могла наведываться в город только по воскресеньям. Зато чаще теперь приходила в деревню Ин Сук. Она рассказывала Сун Ок о домашних делах, приносила ей газеты и брошюры. Сун Ок внимательно просматривала их и рассказывала о прочитанном бэлмаырским женщинам и девушкам. В простых, доходчивых словах она разъясняла им сущность демократических реформ, проводимых в Северной Корее, рисовала перед ними мрачную картину жизни в Южной Корее, где царил разгул реакции, где простые люди изнывали от непосильного гнета.

Видя, что число учениц у его жены все растет и растет, Куак Ба Ви смастерил для нее классную доску, приладил к жестяной баночке коптилку, выписал из волости мел. Карандаши и бумагу он покупал на рынке.

Однажды Сун И — одна из лучших учениц — вдруг не пришла на занятия день, другой. Это встревожило Сун Ок, и она спросила у Кан Нани, что она думает об этом.

— Ей мать не разрешает ходить на занятия, — ответила Кан Нани.

— Почему?

— Она говорит, — Кан Нани скривила губы, — что будто бы ваш дом — такое место, где человек может только испортиться.

— Испортиться? Я обучаю ее грамоте, чтоб она стала настоящим человеком! Не знаю, — Сун Ок усмехнулась, — кого только хочет сделать из Сун И ее мать…

— Ну, конечно, тут все дело в матери! Сама-то Сун И хочет к вам ходить.

— И чем мы перед ней провинились? — задумчиво сказала Сун Ок.

— Вы-то ничем! Это она перед вами виновата…

В деревне даже и малые дети знали об истории, происшедшей на рассадном участке Куак Ба Ви. К слову говоря, Сун Ок сначала не хотела брать Сун И в ученицы. Нелегко было забыть о зле, которое собиралась причинить им мать Сун И! Но поняв, что дочь не виновата в проделках своей матери, Сун Ок приняла девушку в число своих учениц, обласкав ее так же, как и других… И вот мать Сун И обвиняет ее теперь в том, что она портит девушек! Это было уж слишком!

На следующее же утро она решила, не теряя времени, пойти к матери Сун И, чтобы узнать, действительно ли пыталась она оклеветать Сун Ок или это только слухи. Куак Ба Ви остановил ее:

— Ежели просто поссориться хотите, то лучше уж не ходить. Надо убедить ее, что вы для ее же пользы стараетесь, и так ей все разъяснить, чтобы она впредь отпускала Сун И на занятия.

— Я тоже так думаю и вовсе не собираюсь ссориться. Вы за меня не беспокойтесь.

С этими словами Сун Ок вышла на улицу и направилась к дому Сун И. Когда Сун Ок уже была от него совсем близко, оттуда донеслись до нее чьи-то истошные крики и яростная брань.

Возле дома Пак Чем Ди, у плетня, стояли жена Пак Чем Ди и Кан Нани.

— Что случилось? — обратилась Сун Ок к жене Пак Чем Ди.

— Я и сама никак не пойму. Бьет она Сун И, как последнюю скотину, — тихо, чуть дрожащим голосом ответила жена Пак Чем Ди.

— Она увидела на пальце у дочери серебряный перстень, вот и допытывается, от кого Сун И его получила, — добавила Кан Нани.

С минуту все молча прислушивались к звукам, доносившимся из дома Сун И. Девушке сильно доставалось: даже отсюда слышны были глухие удары. Мать Сун И била свою дочь, стараясь выпытать ее тайну, но из всех присутствующих здесь лишь одна Кан Нани догадывалась, что перстень этот куплен был ее братом, Дон Су.

Сун Ок наконец не выдержала и поспешила к дому Сун И.

— Что это вы с самого утра скандал затеяли? — заговорила она, войдя во двор. Но никто ей не ответил. Отец Сун И сидел на корточках на крыльце и с деланным равнодушием поковыривал в зубах спичкой. Он, видно, крепко побаивался своей грозной супруги и считал, что для него выгодней всего притвориться ничего не видящим, ничего не слышащим; сидеть себе да ковырять в зубах.

Мать Сун И вконец разошлась. Увесистой кочергой она неистово избивала дочь. Извиваясь от страшной боли, Сун И истошно кричала.

Сун Ок наконец не стерпела, кинулась к матери Сун И, вырвала у нее из рук кочергу и отбросила ее в сторону.

— Опомнитесь, что вы делаете? Пусть она и виновата в чем, но разве можно так истязать человека?

Нещадно, с исступленной злобой колотившая свою дочь мать Сун И вошла в азарт. Очутившись без кочерги, она стояла словно обезумевшая. Вперив в Сун Ок мутный, бессмысленный взор, она тихо заговорила, и бешеная ненависть сквозила в каждом ее слове:

— Сильно, видать, широки полы твоей кофты, если ты в чужие дела посмела вмешаться! Смотри, как бы не пооборвали тебе их! Ишь, заступница какая выискалась! Какое тебе дело, кто кого бьет! Я свою дочь учу, не чужую!

Гневно стиснув зубы, она двинулась на Сун Ок. Сун Ок едва не рассмеялась, увидев ее искаженное злобой лицо.

— Полы моей кофты так же широки, как Южные ворота в Сеуле! Мне бояться нечего! А ну, может быть, вместо Сун И вы меня прибьете?

Сун Ок смело шагнула вперед. Убедившись, что Сун Ок нисколько не струсила, мать Сун И разозлилась еще больше. Ее кулаков боялись не только женщины, но и мужчины. Когда она, стиснув зубы, шла на людей, все боязливо пятились назад. А тут какая-то Сун Ок, на которую дунь только — и она улетит, не отступает перед ней, а сама лезет на рожон! В поведении Сун Ок было что-то такое, что сдерживало мать Сун И.

— Разве кто говорил, что собирается тебя бить? Я сказала только, что нечего вмешиваться в чужие дела.

Не смея поднять руку на Сун Ок, мать Сун И ограничилась угрозами. В душе Сун Ок не на шутку тревожилась: что она сможет сделать, если мать Сун И ударит ее? Но увидя, что та не идет дальше брани, Сун Ок успокоилась и почувствовала себя уверенней.

— А почему я не могу вмешаться? Я хочу знать, отчего вы не пускаете свою дочь на занятия.

— Какое тебе дело, посылаю или не посылаю я свою дочь на занятия. Если ты только с этими глупостями ко мне и пришла, сейчас же вон из моего дома!

Трудно было смутить чем-нибудь мать Сун И! Сун Ок, как мы видим, попыталась перевести разговор на другую, нужную ей тему, но мать Сун И не растерялась и яростно ринулась в атаку. Следует отдать ей должное: она была большой мастак на брань да ругань, — как говорится, за словом в карман не лезла!

Но и Сун Ок нелегко было заставить отступить. Она рассмеялась и миролюбиво сказала:

— Ну, хорошо. Пусть это останется на вашей совести: пускать Сун И в школу или не пускать. Но ведь должна быть какая-то причина? Вот я и хочу выяснить ее.

— Какая там еще причина! Не хочу — и все. Вот вам и вся недолга!

— Так ли? А я, признаться, другое от людей слышала. Будто бы вы говорили, что я вашу дочь испортить могу… Да как вы смеете говорить этакое! — Сун Ок в гневе повысила голос. — Вы мне прямо ответьте: как и чем я испортила Сун И?

— Да кто ж это тебе наговорил? Я и думать-то о тебе не думала! И нечего ко мне приставать с глупыми расспросами!

— Значит, я лгу, по-вашему? Так я могу вам точно сказать, от кого я это слышала. Вот она, тут же сидит! и Сун Ок указала на Сун И.

Это было рискованно, но Сун Ок сказала это не без умысла: так легче было ошеломить мать Сун И. Действительно, мать Сун И на минуту растерялась. А придя в себя, набросилась на дочь:

— Ах ты мерзавка! Да когда же я тебе такое говорила? Ты что, очернить свою мать вздумала?

— Что вы на нее кричите? Вы лучше на меня покричите, бессовестная вы женщина! Я порчу вашу дочь! Да она сама ко мне пришла и упросила меня, чтобы я ее учила! И я согласилась. А теперь вы обвиняете меня в том, что я ее порчу! Ох, право, не знаю, кого же вы из нее готовите? В школу ее не отдаете, на занятия по ликвидации неграмотности не пускаете! Девушке надо учиться, а ее вместо этого кочергой лупят! Хороший хозяин с собакой лучше обращается! Да что от вас ждать? Если уж вы на чужом участке решились воду спустить, значит, вы на все способны! Не понимаю! До сих пор не понимаю: почему вы хотели погубить весь наш урожай? В чем мы провинились перед вами? И все-таки до этой минуты я не упрекала вас! Наоборот: я даже благодарна была вам за то, что вы разрешаете Сун И ходить на занятия. Я ее от всего сердца полюбила, как и всех других девушек. И старалась научить их всему, что сама знаю… И вдруг я, оказывается, их порчу! Как язык у вас повернулся сказать это?

Так Сун Ок стыдила мать Сун И, и та вся посинела от злости. Губы у нее дрожали.

— Ну, ладно… Я на большой дороге водкой торговала! Что от меня ждать хорошего? А ты, значит, так чиста и благородна, что считаешь себя вправе вмешиваться в чужие дела? Ах, боже ты мой, какая только дрянь на глаза не лезет да голову не морочит? За каким чортом ты пришла к нам в дом? Сейчас же вон отсюда!

Поняв, что обычными словами Сун Ок не одолеть, мать Сун И решила оглушить ее отборной руганью.

Отец Сун И, сидевший до сих пор на крыльце и равнодушно ковырявший у себя в зубах, увидев, что старуха его так и лезет в драку, поднялся со своего места и встал между женщинами.

— Добром прошу: уходите-ка вы к себе домой!

Он взял Сун Ок за плечи и попытался было выпроводить ее со двора. Но она сбросила с себя его руки и, повернувшись к нему лицом, смерила старика и его жену гневным, негодующим взглядом.

— Нет, я так просто отсюда не уйду! Я к вам не обедать пришла. Вы думаете, меня ваша ругань испугает? Давайте лучше поговорим по-хорошему… Разве кто упрекает вас за то, что вы были торговкой? Я тоже не «благородного» происхождения. Мы — дочери бедных крестьян… С детства нужду и горе узнали. Вы ведь не по доброй воле стали водкой-то торговать. Свет уж так был устроен, жизнь вас заставила торговкой стать. При японцах нас унижали и притесняли все, кому не лень; нам приходилось делать все, что придется, жить, как придется… Теперь времена другие настали. И стыдно нам жить по-старому! У нас нынче есть все возможности зажить новой, честной, справедливой жизнью! Почему бы вам не вступить в женский союз, не помочь общему нашему делу? А вы чем занимаетесь? Не только сами в общей жизни не участвуете, но и другим мешаете! Запрещаете учиться Сун И, которая так и рвется к учебе! Верно я говорю, соседи?

Привлеченные сюда криками бэлмаырцы стояли молча. Но видно было, что все они на стороне Сун Ок. Им приходилось только краснеть за свою старую односельчанку.

Мать Сун И очень хотелось вызвать Сун Ок на драку. Уж тогда бы она ей показала! Задала бы ей трепку! А Сун Ок, пропуская мимо ушей отборную ругань матери Сун И, терпеливо разъясняла ей ее ошибки. Спокойный убедительный тон, добрые, а не злые слова — все это было так неожиданно и непривычно, что в огрубевшей душе матери Сун И что-то дрогнуло, в ней проснулась совесть, и она, вконец пристыженная, низко опустила голову.

Известная по всей округе своим отчаянно злым, сварливым характером, мать Сун И отступила перед Тен Сун Ок. И не потому, что Сун Ок была сильной, не потому, что за ее спиной стояла сила Куак Ба Ви. Какой бы упрямой и твердолобой ни была мать Сун И, она не могла не почувствовать своей вины перед Сун Ок. В Сун Ок было что-то такое, что невольно заставило отступить мать Сун И. Она вдруг поняла, что сила Сун Ок была в том новом, что пришло в жизнь и с чем жизнь Сун Ок слилась в нечто единое, покоряющее, против чего она было ополчилась вместе с Ко Бен Саном, но потерпела позорное поражение.

Голос Сун Ок был голосом нового времени.

Матери Сун И ничего не стоило бы осрамить Сун Ок, отколотить ее при всем народе! Но какое-то непонятное чувство удерживало ее от этого.

Конечно, будь все это до освобождения Кореи, мать Сун И ни с чем бы не посчиталась. В любом случае она могла твердо рассчитывать на поддержку волостной управы или полиции. Но сейчас — время другое, и кто знает, какие последствия повлекла бы за собой драка с Сун Ок.

И вот всегда надменная, самонадеянная, уверенная в своих силах мать Сун И оказалась осмеянной, опозоренной… побежденной! Больно ей было сознавать это, но ничего не оставалось делать, как смириться.

А Сун Ок рассуждала так. Человек она здесь новый, переселилась в деревню недавно, еще не вполне освоилась с новой обстановкой, с людьми. И у нее не было желания затевать ссору с кем бы то ни было, а тем более с женщиной, которая была гораздо старше ее. В то же время Сун Ок хотелось проучить мать Сун И, пока та совсем не распоясалась. Ведь если оставить все по-старому, мать Сун И никому проходу не даст. Мать Сун И могла поставить под угрозу работу Сун Ок как председателя местного женского союза, и если не осадить ее, она может много вреда наделать в деревне. Может сорвать всю работу женского союза! А этого допустить нельзя.

Сун Ок было известно, что в деревне издавна шла борьба между двумя родами: Тю и Ко. Немало бед претерпели селяне из-за этой борьбы! Теперь эта междоусобная война могла обернуться борьбой против передовых крестьян, против Куак Ба Ви, против самой Сун Ок. Враг уже постарался бы привлечь на свою сторону людей, подобных матери Сун И. Первые результаты были налицо: ведь вступила же мать Сун И в заговор с Ко Бен Саном!

Вот поэтому-то и не могла Сун Ок уклониться от открытого объяснения с матерью Сун И.

2

Мать Сун И с малых лет росла надменной, кичливой, с людьми держалась свысока, односельчанами пренебрегала. В молодости за ней укрепилась слава гулящей женщины, но это ее мало беспокоило. При случае она даже любила похвастаться этим. Как уже говорилось, она умела ловко обирать мужчин. Выпотрошить карман у сынка из богатой семьи, вытрясти монету из случайно зашедшего к ней «денежного человека» — в этих делах она не имела соперниц. Эти нечистые средства дали ей возможность приобрести собственный дом и немалый участок земли. Хотя за глаза бэлмаырцы и показывали на нее пальцами, открыто осудить мать Сун И никто не решался. И она привыкла к окружавшему ее внешнему «почету», привыкла думать, что какое бы дело она ни затеяла, все окончится так, как ей хочется.

И вдруг ее осадила какая-то Сун Ок!

Как только Сун Ок и соседи разошлись по домам, мать Сун И опустилась на кан и проплакала до полудня…

— Ох, горе мое! — причитала она. — Ох, и обидно же мне, ох, и обидно! Ах ты, мерзавка этакая, за что же это ты свою мать опозорила? Если я и говорила что про Сун Ок, так зачем же другим-то об этом рассказывать? Растерзать тебя за это мало!

То ли мать Сун И устала скандалить, то ли еще что мешало ей, но только она, продолжая бранить дочь, больше уже не била ее.

Сун И молчала. Она могла бы сказать, что не передавала Сун Ок слова матери, что она проговорилась только своей подруге Кан Нани, и Сун Ок обо всем узнала от нее. Но ей не хотелось оправдываться перед матерью.

В душе Сун И была благодарна Сун Ок за ее заступничество. Не приди к ней на помощь Сун Ок, мать, может быть, не отстала бы от нее до тех пор, пока, не выдержав истязаний, Сун И не призналась, от кого она получила перстень.

Сун И долго скрывала от матери подарок Дон Су. Но, наконец, ей надоело таиться, она достала перстень и надела его.

Это был открытый протест, дерзкий вызов!

Мать и раньше догадывалась, что между дочерью и сыном соседа Дон Су что-то есть… Но она притворялась, будто ничего не замечает, и продолжала на стороне подыскивать жениха для Сун И.

— Молода она, глупа еще, но, пожалуй, нынешней осенью замуж ее выдать все-таки можно, — говорила мать Сун И с таким видом, словно она всей душой болела за судьбу дочери.

Она считала, что жених Сун И должен быть человеком образованным и обязательно из состоятельной семьи. Попыталась она было засватать дочь за внука Ко Бен Сана, да опоздала: сопливый мальчишка был уже помолвлен с дочерью Ю Чем Ди, Гым Сук.

Сун И понимала, о чем втайне мечтает ее мать. Она сама, пожалуй, предпочла бы, чтоб мужем ее был не какой-нибудь темный деревенский парень, а человек грамотный. С другой стороны, Сун И боялась, что такой муж долго с ней не проживет. Мало ли было случаев, когда сынок богатых родителей, женившийся совсем еще мальчиком, уходил от своей жены, которую считал уже старой для себя. Вырастишь, выхолишь такого вот желторотого мужа, а он, став взрослым мужчиной, бросит жену, презрев все старания, которые приложила она, ухаживая за ним.

И часто Сун И ловила себя на мысли: а почему бы ей не выйти замуж за одного из братьев: Дон Су или Дон Уна? Вышло так, что она полюбила Дон Су, но не потому, что он был лучше своего брата, а потому, что он первый обратил на нее внимание.

Трудно было не ответить на его любовь. Да это, может быть, и к лучшему: крестьянской девушке больше подходит простой крестьянский парень.

В прошлом семья Пак Чем Ди жила в нищете и бедности. Сун И и думать не могла о том, чтобы обручиться с одним из его сыновей. Теперь другое дело. Семья Пак Чем Ди получила земли больше всех, и, надо думать, уже нынешней осенью в их дом вместе с новым богатым урожаем войдут довольство и счастье.

Вот это-то и злило мать Сун И. Не могла она примириться с тем, чтобы кто-нибудь опередил ее! Ведь прежде-то она во всем держала верх над своими соседями. А теперь все перевернулось!

Сун И догадывалась, на что злится мать, и решилась на дерзость: надела перстень, подаренный ей Дон Су в качестве обручального кольца. Последствия не заставили себя ждать. В то же утро в доме разразилась гроза. Сун И была избита матерью чуть не до полусмерти.

После схватки с Сун Ок мать Сун И повязала себе голову платком и слегла. Беды в этом особенной не было: Сун И сама приготовила завтрак, и проваляйся ее мать в постели хоть полгода, порядок, заведенный в доме, не пострадал бы.

На следующий день Сун И вместе с Кан Нани собрались на Северную сопку собирать намуль — дикорастущие травы. Узнав об этом от сестры, Дон Су поспешил подняться на сопку раньше девушек: ему вдруг понадобилось пойти туда «за дровами».

Утро в горах бывает обычно прохладным. Свежий ветер перелетает от цветка к цветку, насыщаясь их запахом. Но стоит только взойти солнцу, все вокруг начинает источать нежный, сладкий, животворный аромат — аромат весны.

На крутых берегах реки Апкан алеют пышные цветы чиндальлэ. А выше, на склонах сопки, откуда низвергается искрящийся на солнце водопад, отливают изумрудом густохвойные ели. И меж ними клубятся серыми облачками зацветшие березы. Верхушки их колышутся, и кажется, что это бегут вдаль говорливые волны.

Внизу вся в золотых бликах катит свои воды река Апкан. Водопад дробится об утесы на мелкие брызги, и они бисером сверкают в воздухе. Налетает порывами душистый весенний ветер, припадает к цветам нежным поцелуем, ласково колышет их, словно хочет пробудить от сладкого сна. Мотыльки порхают над цветами. Лесные заросли наполнены серебристыми трелями, звонким щебетом птиц.

И небо прозрачно-голубое, и река прозрачно-голубая, а цветы, словно хрустальные, переливаются радужными красками. Природа пробуждается, набирается сил.

Из деревни тянутся к сопке крестьяне: женщины идут за намулем, мужчины — за дровами. Вот бок о бок поднимаются в гору две девушки; они собирают намуль.

— Эй, девчата, за намулем пришли? Идите сюда, его тут пропасть! — закричал Дон Су, с нетерпением дожидавшийся прихода девушек.

— Ой, да ты уже здесь! — с притворным удивлением воскликнула Кан Нани. — Чего хвалишься: намуля везде много!

Она отходит в сторону. Сун И больше не скрывается от Кан Нани, которая уже давно служит посредницей между Дон Су и Сун И. Собирая намуль, Сун И поднимается к Дон Су. Ночная роса светлыми алмазными бусинками скатывается с травы на землю. Сун И ничего не видит: ни росы, ни намуля. Она спешит к своему любимому. Вот она рядом с ним. Они крепко обнялись.

— Говорят, тебе вчера из-за меня здорово влетело?

— Мало ли что говорят. Ничего особенного не было.

Они усаживаются рядом в густой тени ели. Пробившаяся из земли трава струит приторный запах.

— Что ж ты не сказала, что это я дал тебе перстень?

— Вот чудак! Тогда и тебе попало бы!

— Вот и хорошо! Если б она избила меня, тебе бы меньше досталось!

— Ну зачем же отдуваться двоим! Уж лучше одной за двоих все вынести.

Сун И слегка улыбнулась, обнажив красивые белые зубы.

— Нет, нет, Сун И! Если бы под ударами мне пришлось умереть за тебя, мне и смерть показалась бы желанной!

— Неправда!.. — Сун И прищурила смеющиеся глаза и замотала головой.

— Почему же это неправда? — обиделся Дон Су. — Ты и сейчас во мне сомневаешься?

Лицо его стало грустным.

— А откуда же мне знать тебя?

— Ты брось это. Брось. Скажи мне лучше: чем я не угодил твоей матери?

— А я почем знаю. Может, из-за земельной реформы?

— Ну… из-за нее помещики нас могут ненавидеть. А мать-то твоя здесь при чем?

— Так-то оно так…

Сун И сорвала травинку и задумчиво ее покусывала.

— Вот здорово! Раньше нас презирали за нашу бедность, а теперь ненавидят за то, что мы много земли получили.

— Выходит, я вообще не могу надеяться, что твоя мать когда-нибудь сменит гнев на милость?

Вместо ответа Сун И тихо вздохнула.

— Но ты-то, ты что думаешь?

В волнении он встряхнул ее за плечи. Сун И, не отвечая, смотрела на дальние горы. Потом повернулась к Дон Су.

— Как это, что я думаю?

— Как же нам быть с тобой? Ведь если ты выйдешь замуж за другого…

— Кто тебе сказал, что я собираюсь замуж за другого?

— Да ведь как же ты можешь не выйти?

— Вот еще! Возьму да убегу!

— Правда, Сун И?!

— Тиш-ше! Что ты орешь, словно недорезанный. Нечего себя мучить понапрасну. Лучше рисосеянием хорошенько займись.

— А кто может сказать, что я плохо занимаюсь?

— Ты не забыл, Дон Су, о чем я тебе говорила, когда мы копали дэдэк?

— Наш уговор я помню!

— Так какие же еще могут быть сомнения! Я тебе и сейчас это же скажу: занимайся хорошенько земледелием, стань настоящим рисоводом.

— И если я буду хорошо работать, все будет в порядке?

— А как ты думаешь? Разве хорошего хозяина кто охает?

— Хо! Ну, тогда можешь не беспокоиться! Я буду работать не покладая рук! И всегда, всегда буду верен тебе!

Сун И взглянула на Дон Су и не смогла удержаться от смеха. Вот чудак: терзает себя сомнениями, горит весь, словно в огне!..

Самая пора была собирать дурып[66]. На солнечной стороне он уже успел перезреть: стебель и листья стали жесткими. А в тени растение было еще молодым и нежным: так и хочется сорвать да в рот! Крестьяне, уходя далеко в горы за дровами, брали с собой соевый соус с перцем. И, обмакивая в соус свежий дурып, ели его с кашей. Папоротник собирать еще рано, а дэдэк уже отошел. Когда у дэдэка появляются длинные стебли, он теряет аромат и становится терпким и горьким.

Зато других съедобных ягод и растений сейчас сколько угодно! Для любых блюд хороши и чамнамуль, и маслянистый саринамуль, и пхенфун, и горьковатый санчхучак, и хотин, идущий на соевый соус, и одуванчик, и тхенамуль, и меньгесак, и чхаммильсун! Не ленись только собирать!

— Помочь тебе собирать намуль? — спросил Дон Су, искоса поглядывая на Сун И.

— Нет, я сама справлюсь! Ну, я пошла.

— На, возьми, я тут кое-что насобирал для тебя.

Дон Су в обеих руках вынес из-за куста кучу дурыпа и высыпал его в корзину Сун И.

— Тебе дрова надо заготавливать, — посмеиваясь сказала Сун И. — А ты, видать, только тем и занимался, что дурып собирал…

— Да уж больно много его! Я ждал тебя и потихоньку собирал. Пусть мать твоя порадуется.

— Ох, и боишься же ты ее!

— Боюсь! Не знаю, что бы такое сделать, чтоб угодить ей!

— Я и сама не знаю.

— Вот беда. Ну, никто, никто не хочет меня понять!

У Сун И лукаво заблестели глаза.

— Разве?

— А что, неправда? Вот и ты. Что я ни скажу, во всем сомневаешься! Послушай-ка, а зачем ты перстень сняла?

— Мать отобрала.

— Хочешь новый куплю?

— Н-не знаю…

— Не знаешь?!

Дон Су потянулся за молодыми побегами дурыпа, сорвал свежие листочки и стал жевать их.

В это время внизу послышались чьи-то шаги. Дон Су и Сун И испуганно переглянулись, вскочили на ноги и, низко пригибаясь в зарослях, разбежались в разные стороны. Проворно добежав до места, где лежал его диге, Дон Су принялся сгребать граблями древесные сучья. А Сун И с корзиной в руках отправилась искать Кан Нани.

— А-у! Где ты?

— Я здесь! Иди сюда-а!.. — послышался с противоположного склона звонкий голосок Кан Нани. И горное эхо повторило крик девушек.

К своему удивлению, Сун И нашла Кан Нани не одну: с ней была Гым Сук из хутора Твигор. Она тоже собирала намуль. Увидев Сун И, Гым Сук, смеясь, воскликнула:

— А ты, видать, тут не скучаешь!

— Почему это не скучаю? — Догадавшись, что Гым Сук все известно, Сун И густо покраснела.

— Не притворяйся! Я все знаю! Эх, хорошо, наверно, дружить с парнем! Да только куда нам с тобой! — Гым Сук взглянула на Кан Нани, и щеки ее покрылись легкой краской.

— А тебе что, завидно? — засмеялась Кан Нани. — Пожалуйста, дружи с моими братьями и ты!

— Гым Сук со смехом кинулась к Кан Нани, притворно намереваясь отколотить ее. Они долго бегали по траве друг за другом, словно играя в кошки-мышки.

— Ох, и мастерицы вы языками молоть! — осуждающе покачала головой Сун И. — А ведь поговаривают, Гым Сук, что осенью у тебя будет свадьба. Уж чья бы корова мычала…

— Ну, не буду, не буду. Ты уж смилуйся, прости меня, бедную! — Гым Сук дурашливо поклонилась Сун И.

Но вскоре веселое выражение сменилось на ее лице печальным и обиженным. Она подошла к Сун И и сказала с укором:

— Тебе-то хорошо: ты любишь своего жениха и можешь, конечно, смеяться над другими. Но только не очень-то задирай нос!

— Чего ты обиделась? — с искренним участием спросила Сун И. — Разве ты не хотела, чтобы тебе сосватали этого желторотого птенца — внука Ко Бен Сана?

— О моем желании не справлялись. Родители сами между собой договорились.

Гым Сук невольно вздохнула, и красные пятна выступили на ее щеках. Она была ровесницей Сун И и выглядела совсем взрослой девушкой. К подружкам подошла Кан Нани.

— Не знаю, о чем только наши родители думают! — с горечью сказала Сун И. — Никогда они нас не спрашивают! По старым обычаям живут. А ведь времена изменились.

— В том-то и дело! — откликнулась Гым Сук. — Ну, твоя-то мать не так уж стара, как мои родители. Она ведь знает, что ты дружишь с Дон Су, и ничего, молчит.

Гым Сук с завистью взглянула на подругу. Ох, не знала она, как страдает Сун И!..

— Какое там молчит! — Сун И решила не таиться перед подругой. — Ты разве не знаешь, что она вчера избила меня?

— Слышала краем уха. Но все же твои родители не засватали тебя против твоей воли?

— За этим дело не станет. Подходящей партии не нашли. А найдут, так сразу засватают!

— И что ж ты тогда сделаешь? Выйдешь замуж за нелюбимого?

— Гым Сук пытливо допрашивала подругу. Обе они находились в печальном положении и искренне сочувствовали друг другу. Гым Сук важно было знать, как поступила бы на ее месте подруга. Сун И улыбнулась.

— Трудно сказать. Придет время — видно будет.

— Почему трудно? Ведь ты любишь Дон Су?

— Ну и смешные вы, девчата! А ты возьми выбери сама парня и наотрез откажись от этого сопляка. Вот и будет все в порядке! А если родители заартачатся, сбеги от них!.. Какие вы нерешительные, беспомощные! — подшучивала над злополучными подругами Кан Нани.

— А ты бы помолчала лучше! — осуждающе посмотрела на нее Гым Сук. — Рано тебе вмешиваться в разговоры взрослых.

Кан Нани залилась звонким хохотом:

— Ох, девоньки, насмешили! Сами шагу без мамы ступить не смеют, а воображают себя взрослыми.

— А что ж? Конечно, постарше тебя.

— Ну, ладно, ладно! Пусть ты будешь старше! А теперь шутки в сторону. Положение у тебя незавидное. Но если тебе не нравится жених, пошли его к чорту! И тогда… тогда перед тобой откроется чудесный выход!.. Хочешь, я тебе скажу какой? — с самым серьезным видом заявила Кан Нани.

— Ну скажи, — улыбаясь, поинтересовалась Гым Сук.

— А вот послушай… — Сун И будет в нашей семье старшей снохой, а ты — второй снохой. Ну, как, нравится это тебе? Ха-ха-ха!

Гым Сук вспыхнула, вскочила на ноги и бросилась за подругой. Но та успела увернуться.

— Ты, девчонка, не слишком ли язык распустила? — сердито крикнула Гым Сук, переборов свое смущение.

— А что я такого сказала? Ведь если бы вы обе стали нашими снохами — как бы это хорошо было!

— А не правду ли говорит Кан Нани? Внук Ко Бен Сана — совсем еще глупый мальчишка! Ему едва исполнилось пятнадцать лет. А Дон Ун выглядел уже бравым, крепким парнем. И какой он трудолюбивый, умелый, старательный! У Гым Сук тоскливо сжалось сердце: ее будущее покрыто непроницаемой тьмой. И чтобы выбраться из этой тьмы, нужно на что-то решиться.

— А если я неправильно говорю, стоит ли на это обижаться? Не хочешь — не нужно. Будем считать, что я пошутила.

Кан Нани трудно было чем-нибудь обидеть: она все продолжала дурачиться.

— Чем в чужие дела вмешиваться, ты бы лучше о своих подумала! — улыбнулась Гым Сук; она успела уже смягчиться. Все три девушки громко засмеялись.

— Да, ты, пожалуй, права. Ну, давайте намуль собирать!

— Не хочется.

— Что, весенний ветерок залетел в сердце? Ха-ха-ха!

Девушки принялись за дело. Собирая намуль, они поднимались все выше и выше по склону. Кан Нани тоненьким голоском затянула «Песню освобождения».

Глава четвертая

Сила коллектива

1

На следующий же день после того, как Куак Ба Ви перебрался с женой в Бэлмаыр, он со рвением взялся за работу. Мысли его были заняты только одним: как вырастить высокий урожай! Прежде всего он решил запастись дровами на все лето. Они отправились вместе с Квон Чир Боком в горы и за два дня нарубили множество еловых ветвей и связали их в пучки.

Однажды Куак Ба Ви и председатель крестьянского союза Бэлмаыра Ко Ин Хо зашли в волостной крестьянский союз посоветоваться, как повести в дальнейшем работу в деревне. Здесь-то впервые и выдвинул Куак Ба Ви план организации в деревне тхуре[67].. Председателю крестьянского союза хорошо было известно, что такое тхуре. Ведь он был рисоробом, а кто из рисоробов не знает, что в рисосеющих районах в страдное время для облегчения труда крестьяне организуются в бригады взаимопомощи.

Куак Ба Ви подробно изложил свои соображения: с чего следует начать, как должна быть организована бригада, какую она может принести пользу крестьянам, как облегчит их труд. Председатель крестьянского союза, внимательно выслушав Куак Ба Ви, горячо поддержал предложение бэлмаырцев. Тут же и порешили: как только закончится сев, создать в Бэлмаыре бригаду взаимопомощи.

По вечерам, когда в доме Куак Ба Ви собирались его односельчане, он часто делился с ними мыслями о том, как нужно выращивать хороший урожай. Именно вокруг этой темы и вращались в основном все разговоры крестьян.

Однажды Куак Ба Ви сам попросил бэлмаырцев зайти к нему вечером для одного очень важного разговора. Он хотел узнать, как отнесутся они к его плану организации тхуре.

В передней комнате занималась с девушками Сун Ок, а в соседней, у Куак Ба Ви, завязалась горячая беседа о том, как лучше наладить работу. Первым заговорил председатель сельского крестьянского союза Ко Ин Хо:

— Мы вас позвали сюда за тем, чтобы посоветоваться по важному делу. Кроме тех участков, которые мы получили по земельной реформе, у нас имеются еще наделы на целине. Теперь каждый из нас имеет достаточно земли. И мы должны подумать о том, как нам научиться выращивать богатый урожай. По-старому работать нельзя. Мы уж больше не арендаторы, а самостоятельные хозяева; владеем и суходольными, и поливными рисовыми полями. И пора нам поискать какие-то новые методы работы. Давайте и поговорим об этом. Кто хочет выступить?..

— Это ты верно говоришь! — откликнулся Пак Чем Ди. — Нам надо идти по новому пути! Вот только неясно, каким он должен быть, этот новый путь?

— Для этого мы вас и собрали!.. Кажется нам, что неплохо было бы организовать у нас тхуре. Куак Ба Ви сейчас расскажет вам о наших планах.

— Тхуре? Организовать тхуре? — Квон Чир Бок с недоумением взглянул на Ко Ин Хо.

— Ты, видно, и не знаешь, что такое тхуре? — спросил Куак Ба Ви. — Оно и неудивительно. Местность тут гористая, поля, по большей части, суходольные. На них можно управиться силами своей семьи. А вот на равнинах, где сеют в основном рис, издавна существует в народе обычай организовать тхуре. Что такое тхуре? Да не что иное, как бригада, объединяющая земледельцев. Кстати, в тхуре обязательна должна быть музыка!

— Да, тхуре без музыки — это не тхуре! — поддержал Куак Ба Ви старик Пак Чем Ди: когда он юношей колесил по стране с бродячими музыкантами, ему часто приходилось наблюдать работу бригад взаимопомощи. — Тхуре и в поле выходит и обратно возвращается с музыкой! Это я хорошо помню.

В корейских деревнях испокон веков соседи в разгар полевых работ часто объединялись и совместно обрабатывали землю. Сегодня крестьянин работал на поле у соседа, а завтра, наоборот, сосед у него. Бригада осуществляла взаимопомощь шире, она охватывала ряд крестьянских домов. И таких бригад взаимопомощи в деревне было несколько. В старину в их состав включались все мужчины деревни. Так что в первоначальный период существования бригад работа в них носила принудительный характер. Во главе тхуре стояли управитель и полевод; они руководили всей работой.

Если в деревне насчитывалось, например, около пятнадцати хозяйств, то каждое хозяйство, в меру своих сил и возможностей, должно было выделить для тхуре одного или несколько работников. И чем больше работников выделялось для бригады, тем большую работу проводила она на полях, принадлежащих этому хозяйству.

Прежде чем принять в тхуре, крестьян испытывали, заставляли бороться или каким-нибудь другим способом проверяли их силу, выносливость, работоспособность. Если крестьянин испытания выдерживал, его зачисляли в тхуре и он пользовался всеми правами наравне с другими.

Музыкантов выбирали из числа членов бригады. Управитель или полевод назначал ведущего, который должен был нести крестьянское знамя.

И во главе с ведущим, под бодрую музыку, члены тхуре отправлялись на работу. Сегодня они работали у одного, завтра — у другого. И так до конца уборки. Работа оставалась той же самой, объем ее не изменялся, а шла она легче и веселее. Дружные коллективные усилия повышали производительность труда! Большое значение в этом деле имела музыка. Утром, когда наставала пора выходить в поле, музыканты как бы подавали сигнал к сбору. С музыкой начинали трудовой день, под музыку работали и с музыкой шли вечером с полей.

И крестьяне видели, что труд в бригаде был успешнее, чем разрозненный труд одиночек.

Правда, в последние годы тхуре почти начисто утеряло свое былое значение. Все чаще возникали ссоры и драки из-за того, кому должно быть присвоено почетное звание «сонсэн», или «старшего».

В конце концов, эти неурядицы постепенно свели тхуре на нет.

Звание «сонсэн» существует издавна. Рассказывают, что в старину, когда регент Тэвонгун мобилизовал на постройку дворца Кхенбоккун жителей всех восьми провинций Кореи, из многочисленных деревенских тхуре особенно отличилось в работе тхуре деревни, находящейся в местечке Ансен, провинции Кёнги. Узнав об этом, Тэвонгун решил отметить заслуги этого тхуре, знамени которого был присвоен почетный знак, а члены его — повышены в рангах. Все остальные тхуре обязаны были оказывать тхуре этой деревни особое почтение и величать его членов не иначе, как «сонсэн». Стоило только в чем-нибудь не угодить отличившемуся тхуре, отступить от установленных правил, сонсэн мог наказать провинившегося, как знатный барин наказывает плебея.

Постепенно подобные взаимоотношения между тхуре вошли в обычай. Если какое-либо тхуре организовывалось раньше другого, оно произвольно присваивало звание «старшего» и требовало себе знаков уважения. Второе тхуре, не желая подчиняться первому, часто затевало с ним ссору. Дело доходило даже до драк. Вот к чему привели гнилые феодальные предрассудки, стремление господствовать хотя бы среди своих односельчан.

Поэтому частенько бывало так: выходят на работу тхуре из разных хуторов или из разных деревень, поля которых расположены по соседству. Когда появляется в поле тхуре, считающее себя «старшим», остальные тхуре должны, склонив свои знамена, выразить ему свое особое почтение. Если же они этого не делали, члены «старшего» тхуре, бросив работу, с угрожающим видом направлялись к «обидчикам» и учиняли им строгий допрос: почему те не соблюдают обычая. И «старшее» тхуре заставляло провинившихся склонить свое знамя или вовсе отбирало это знамя у тхуре, проявившего непочтение. Завязывалась жестокая драка, кончавшаяся порой кровопролитием: обе стороны несли потери и ранеными и изувеченными.

В памяти Куак Ба Ви, как живые, встают картины прошлого… Мимо деревни, в которой он провел детство, проходил большой оросительный канал. По обе стороны канала на протяжении десяти ли раскинулись безбрежные рисовые поля, принадлежавшие окрестным деревням и хуторам. В пору посадки рассады риса или прополки на поля высыпали десятки небольших тхуре, по три-четыре крестьянских двора. Над каждым из тхуре развевалось крестьянское знамя, на котором было выведено: «Посеем лучше и раньше других!» или что-нибудь в этом роде. Гремели барабаны, пели флейты, окрестности оглашались шумной, разноголосой музыкой. Водрузив знамя посреди поля, тхуре приступало к работе.

Это было волнующее зрелище: ритмичная работа многих людей под звуки музыки.

Но не проходило и нескольких минут, как торжественность зрелища нарушалась нестройным шумом, беспорядочными выкриками. На одном из полей вспыхивала драка или, как ее называют, «борьба знамен». Вокруг дерущихся мигом собирались все остальные крестьяне и, не теряя времени, ввязывались в общую свалку, вставали на защиту чести «своего» знамени.

Подробно поведав историю тхуре, Куак Ба Ви сказал:

— Ну, так что вы думаете об организации тхуре у нас в деревне? Настоящего тхуре, а не тхуре-забияки. По-моему, на первое время в тхуре можно включить хотя бы тех, кто принимал участие в поднятии целины. Это составит… около сорока хозяйств! Для начала вполне достаточно. Есть другие предложения?

Куак Ба Ви вопросительно оглядел собравшихся. Горячо поддержал Куак Ба Ви его друг Квон Чир Бок, веривший всему, что говорил и делал его сосед.

— Конечно, надо организовать тхуре! Ты верно сказал: у нас уже сейчас имеется несколько десятков человек, готовых вступить в тхуре!

— Для полного порядка нужно прежде всего подобрать музыкантов… — проговорил Тю Тхэ Вон. — Потом мы должны решить, кто у нас будет старшим?

Тю Тхэ Вона перебил Ко Ин Хо:

— Музыканты! Разве в этом дело? Самое важное — как организовать само тхуре!

Ох, уж эти несговорчивые приятели! Где и когда бы они ни встретились, — никак не могут между собой поладить! До освобождения Кореи Ко Ин Хо все же немножко побаивался Тю Тхэ Вона, не решался вступать с ним в спор. Но теперь он совсем осмелел и в спорах побеждал Тю Тхэ Вона. Вот и сейчас он настолько был уверен в своей правоте, что не дал даже договорить Тю Тхэ Вону! Это сила нового времени сделала его уверенным! Теперь уже и Тю Тхэ Вон не мог да и не хотел жить, как прежде, лодырем. Он понял, что такую жизнь никто не одобрил бы. Вон с каким уважением относятся односельчане к Ко Ин Хо. Никому и в голову не приходило теперь подсмеиваться над ним, осуждать его за упорство в работе, за трудолюбие. Правда была на стороне Ко Ин Хо.

Ко Ин Хо видел в Куак Ба Ви близкого ему по духу и столь же сильного, как и он, человека. Они узнали друг друга и подружились, вместе поднимая целину. Куак Ба Ви своим самоотверженным трудом воодушевлял Ко Ин Хо на трудовые подвиги, он пробудил в его душе то новое, что раньше таилось в ней, но о существовании чего он и сам не подозревал.

Правда, земляки и сейчас еще подтрунивали над его скупостью. Но и в этом отношении Ко Ин Хо под влиянием Куак Ба Ви сильно изменился за последнее время. Попроси его о чем-нибудь Куак Ба Ви, он ни в чем не отказал бы ему! Ведь в душе он был человеком добрым и никому не желал зла!

Да, разные это были люди — Ко Ин Хо и Тю Тхэ Вон. Куак Ба Ви всегда с интересом наблюдал за ними. И поддерживал обычно Ко Ин Хо, осторожно разъясняя Тю Тхэ Вону ошибочность его взглядов.

— Ну так что же, решено, значит? — спросил Куак Ба Ви. — На днях соберем крестьян, определим состав тхуре, а заодно подберем и музыкантов.

Собравшиеся единодушно поддержали Куак Ба Ви:

— Ясно! Так и сделаем!

— Меня обязательно выберите в музыканты! — попросил Тю Тхэ Вон. Видно было, что он так и горит желанием повеселиться.

— Ну, барабанщиком-то ты уж, конечно, сможешь быть! — засмеялся Ко Ин Хо.

— Согласен! Я буду бить в большой барабан, а ты — в маленький! — отшутился Тю Тхэ Вон.

2

— Спокойной ночи, учительница!

— До свидания, девушки!

Вечерние занятия были закончены, и девушки гурьбой высыпали на улицу. После их ухода Сун Ок и хозяйка зашли в комнату, где сидели мужчины.

— О чем тут у вас разговор? Можно послушать?

— Заходите, заходите!.. — Пак Чем Ди подвинулся, уступая женщинам место. — Мы хотим организовать тхуре.

Женщины присели на кан.

— А нам можно в это тхуре?

— Вам?.. Это зачем же? — спросил Тю Тхэ Вон.

— А что? Нельзя? Мы тоже хотим работать вместе со всеми! — сказала Сун Ок.

— Ишь какая прыткая! Ну прямо сорви голова! Недаром у матери Сун И от страху перед вами глаза на лоб полезли.

— Вы уж скажете — сорвиголова! — покраснев от смущения, проговорила Сун Ок. — Болтаете невесть что… Как бы, и в самом деле, не пошла по деревне такая молва.

— А разве я не правду говорю? Я и не думал, что вы такая боевая! — восхищенно продолжал Тю Тхэ Вон. — Знаете, какая она, мать Сун И? Любой мужчина, связавшись с ней, костей не соберет! А вы все ее атаки отразили! Смелостью взяли ее, правдивым словом. Против вас теперь никто устоять не может! Раз вы с такой задирой сладили, как же вас не назвать боевой?

— Верно говоришь! Я своими глазами все видел! — вмешался в разговор Ко Сен До. — Что мать Сун И — женщина бессовестная и наглая, это всей округе известно! А вот столкнулась она с вами, и куда только ее ухарство делось! Она прямо норы себе найти не могла, где бы можно было спрятаться от позора!

— Так ведь это же не потому, что я «боевая»! — возразила Сун Ок. — Дело в том, что мать Сун И была неправа. Самый бессовестный человек не может устоять перед тем, на чьей стороне правда!

— Так-то оно так, — проговорил Тю Тхэ Вон, — да ведь бывает, что и прав человек, но не умеет доказать свою правоту и окажется виноватым. Вот оно какое дело!

— Верно! — согласился Пак Чем Ди. Он разжег трубку и выпустил клуб дыма. — Возьмите нашу деревню. В прошлом бывали такие случаи, что правда наша, а верх берут наши противники. Не умели мы отстоять свою правоту.

— Да, — вставил свое слово и Квон Чир Бок. — В споре да в драке сила требуется либо острый язычок.

— А как же! — обрадовался поддержке Тю Тхэ Вон. — Видели бы вы, как она взяла старуху в оборот! Слово за слово — так ее отбрила, что та и язык проглотила, сдалась. Вот, подумал я: Куак Ба Ви у нас силач из силачей, ну а если он со своей женкой свяжется, придется ему отступить!

Все вокруг весело расхохотались.

— И в драке одной силой не возьмешь! — сквозь смех проговорил Пак Чем Ди. — Нужно характер иметь твердый.

— Ох, и потеха! — сказал Тю Тхэ Вон. — Поглядите на нашего силача Куак Ба Ви! Сидит он напротив жены и заикнуться не смеет! А ну-ка, подеритесь, а мы посмотрим!

— Рановато вы нас поссорить вздумали! — в таком же шутливом тоне сказала Тю Тхэ Вону Сун Ок. — Ведь после нашей свадьбы всего несколько дней прошло!

Сун Ок смеялась вместе со всеми.

Куак Ба Ви молча попыхивал трубкой; на лице его бродила чуть заметная улыбка.

— Значит, договорились: на днях созовем собрание, — подытожил Пак Чем Ди. — Но прежде чем организовать тхуре да выделить музыкантов, не худо бы нам позаботиться и о своем знамени.

— А к знамени понадобятся фазаньи перья![68] — отозвался Тю Тхэ Вон.

— Надо будет музыкальные инструменты подремонтировать! — сказал Ко Сен До.

— Да, да, — подхватил Тю Тхэ Вон, — и новые придется подкупить. И барабанный обруч нужно заменить. А то барабан так тарахтит, что и слушать не хочется!

— Раз ты будешь барабанщиком, ты и заменишь обруч, — рассудил Ко Сен До.

— Ладно! Тогда установим такой порядок: каждый музыкант отвечает за свой инструмент.

— Это уж делайте, как найдете лучше…

— А материал на знамя мы вам дадим, — пообещала Сун Ок. — Белый коленкор подойдет?

— А почему не подойдет? Коленкор, так коленкор, — сказал Пак Чем Ди.

— Сколько метров потребуется?

— Да для большого знамени пяти метров хватит…

— Ну, столько-то у нас и дома найдется!

— Тогда все в порядке!

Бэлмаырцы расходились по домам, обрадованные удачным началом дела.

На следующий же день, не откладывая дела в долгий ящик, крестьяне, зачисленные в музыканты, приступили к ремонту своих инструментов. Бэлмаырцы попрежнему собирались каждый вечер в сарае, где жил Куак Ба Ви с женой, и допоздна обсуждали свои дела.

Пак Чем Ди смастерил из бамбука втулку для древка знамени, украсил ее затейливой мозаикой, изнутри проделал в ней дырочки для фазаньих перьев. Втулка получилась хоть куда! Девушки, занимавшиеся у Сун Ок, получили от Пак Чем Ди заказ: когда они пойдут в горы за намулем, набрать в зарослях фазаньих перьев; а Куак Ба Ви соорудил из длинного шеста древко.

Не отставала от других и Сун Ок: она сшила на швейной машинке большое полотнище. Получилось красиво: белый фон и огибающая его по краям алая, зигзагообразная кайма. Сун Ок специально сходила с этим полотнищем в волость, чтобы показать его Кан Гюну, а потом отправилась к Кан Са Гва и попросила его сделать для знамени надпись: «Да здравствует земельная реформа! Тхуре деревни Бэлмаыр».

Кан Са Гва искренне обрадовался приходу Сун Ок.

— Это ты, дочка? Ну, молодец, молодец, что зашла! Как там у вас жизнь в деревне?

Он велел принести тушь и кисть и крупными иероглифами вывел на бумаге лозунг, а рядом, помельче, написал: «Тхуре деревни Бэлмаыр».

Вернувшись домой, Сун Ок вырезала из бумаги иероглифы, нарисованные Кан Са Гва, выкроила по ним такие же иероглифы из черного материала и пристрочила их к белому полотну.

Когда полотнище прикрепили к древку и знамя водрузили посреди двора, общей радости не было конца.

Будущие музыканты тоже не сидели без дела. Тю Тхэ Вон возился над новым обручем для барабана. Ли Се Бан достал воловьей кожи, смастерил несколько маленьких барабанчиков, украсив их кисточками из красных ниток. А Ко Сен До соткал красивые сеточки и обтянул ими палочки инструмента, на котором он должен был играть.

Когда почти все было готово, музыканты в лунную ночь вышли на улицу и заиграли. Знамя бригады торжественно колыхалось на ветру во всем своем великолепии. Растревожив ночную тишину, широкой, величавой волной полились в лунную даль звуки музыки.

Дон Ун, нарядившись в ризы священнослужителя, вышел в круг плясать, а Дон Су выбивал дробь на маленьком барабане. Он знал, что среди крестьян, окружавших музыкантов, находится Сун И, что она сейчас непременно смотрит на него, и старался изо всех сил, искусно и вдохновенно орудуя палочками.

В числе музыкантов был и Пак Чем Ди; он привлекал внимание крестьян искусной игрой.

В этот вечер собралось послушать музыку все село от мала до велика.

Вскоре было созвано организационное собрание членов тхуре.

Собрание состоялось у Квон Чир Бока во дворе, посредине которого разложили костер. Из волости пришли Кан Гюн и председатель крестьянского союза. Открывал собрание Пак Чем Ди, как старший по возрасту. Сначала он отнекивался: он-де и двух слов не свяжет, где уж ему вести собрание. Но односельчане чуть ли не силой заставили его сказать вступительное слово.

— Ну, так открываем собрание, товарищи, — начал Пак Чем Ди. — Мы вас сюда вот зачем позвали. В нашей деревне много теперь рисовых полей. И мы надумали по примеру равнинных районов организовать тхуре и крепко, по-настоящему, взяться за рисоводство. Вот об этом-то и хотелось бы с вами посоветоваться. Сейчас Куак Ба Ви подробно вам обо всем расскажет, а я прошу внимательно его выслушать. Вот и все.

Куак Ба Ви коротко объяснил, что такое тхуре и какая от него может быть польза. Когда перешли к голосованию, крестьяне единодушно одобрили план организации бригады.

Теперь нужно было решить, кого избрать руководителями бригады.

— Хорошенько подумайте, товарищи, — сказал председатель сельского народного комитета, — кого вам хотелось бы иметь руководителями тхуре. Вам нужно избрать председателя, его заместителя и секретаря-учетчика!

— Я вот что предлагаю, товарищи, — сказал Сен Дар Хо. — Пусть председателем будет Куак Ба Ви, а его заместителем Ко Ин Хо! Как вы на это смотрите?..

— Правильно!

— Очень хорошо!

— Тогда поставим обе эти кандидатуры на голосование. Кто за избрание Куак Ба Ви председателем тхуре, а Ко Ин Хо заместителем, прошу поднять руки!

Крестьяне дружно проголосовали.

— Кто против?

Не поднялось ни одной руки.

— Против никого. Значит, будем считать обоих избранными. Теперь выберем секретаря-учетчика. Чью кандидатуру вы считаете наиболее подходящей?

— Да самый подходящий — Сен Дар Хо! — откликнулся на слова председателя Тё Дэ Мо из хутора Твигор. — Давайте его и выберем!

Сен Дар Хо был единогласно выбран в секретари-учетчики.

После того как состоялись выборы руководителей бригады, с короткой приветственной речью выступил председатель волостного крестьянского союза, а потом слово взял Кан Гюн:

— Горячо поздравляю вас, товарищи, с организацией тхуре! Тхуре приобретает огромное значение там, где имеются крупные полевые массивы. И, наоборот, там, где поля разбросаны узкими полосками по горным склонам, тхуре почти бесполезно. Только на обширных полях могут полностью проявиться результаты коллективной работы: повысится производительность труда, будет расти в людях чувство товарищества, укрепится сознательная трудовая дисциплина. Не сомневаюсь что тхуре сыграет важную роль в деле создания зажиточной, счастливой жизни крестьян и явится немалым подспорьем в строительстве новой деревни!

Слова Кан Гюна были встречены дружными, одобрительными хлопками.

Тут же были выделены и музыканты. В состав крестьянского оркестра вошли все, кто был намечен раньше.

3

По случаю провозглашения закона о труде во всех волостях уезда состоялись многолюдные демонстрации трудящихся.

Из Бэлмаыра в волость направилась большая колонна крестьян, во главе которой шествовали члены тхуре. Гремела музыка, раскачивались над головами знамена и плакаты.

По всем дорогам шли в волость колонны крестьян.

В этот день была ярко продемонстрирована сплоченность рядов трудящихся, нерушимое единство крестьян и рабочие.

Политические партии и общественные организации провели в волости грандиозную массовую манифестацию. Вся волость казалась торжественной, праздничной, нарядной.

И прежде это время года ознаменовывалось в Корее празднеством, но носило оно религиозный характер: восьмого апреля корейцы торжественно отмечали пышным фейерверком день рождения буддийского бога Сек Камони. Празднество начиналось молитвой в Большой церкви, а заканчивалось огненными карнавалами в деревнях.

Особенно славился фейерверк на реке Апкан. Издавна здесь существовало предание, будто край этот находился под воздействием невидимых вулканических сил, вызывавших частые пожары по всей волости. Суеверные люди считали, что пожары вспыхивают по воле «злых духов». Фейерверк, по их мнению, предотвращал надвигающуюся беду.

Необходимые средства для устройства фейерверка собирались с населения; в волости, о которой идет речь, это превратилось в своего рода традицию. Наибольших расходов требовала заготовка топлива для костров.

Река Апкан огибает деревню Бэлмаыр с южной стороны и устремляется дальше вниз. Там, где круто обрывается Северная сопка, расположенная позади деревни, Апкан сливается с рекой, протекающей мимо волостного центра, и образует широкие поймы. В поймах, словно продолжая Северную сопку, выступают из воды три острых утеса. Одиноко торчат они среди водной глади и как будто тоскливо поглядывают на свою старшую сестру, навсегда покинувшую их в водном просторе. В народе верили, что эти три вершины образовались в давние-давние времена, в дни мирового потопа.

До освобождения Кореи окрестности трех утесов, подножья которых омывают воды реки Апкан, считались лучшим местом для гуляний и пикников.

Восьмого апреля несколько десятков человек взбиралось на эти утесы и с заходом солнца разжигало костры из поленьев, заранее сложенных на вершинах. Одно за другим они сбрасывали горящие поленья в воду. И создавалось впечатление, будто с самых вершин утесов уходят в воду три огненных столба.

Ярко вспыхивая и словно приплясывая в ночном воздухе, поленья с головокружительной высоты летят в реку, огненный пляшущий смерч отражается в темной речной глади. И кажется: пышные струи огня устремляются навстречу друг другу, окрашивая ночь в ярко-алый цвет. А если попадалось смолистое полено, оно трещало налету, разбрызгивало вокруг себя целые каскады искр и напоминало комету с огнедышащим хвостом. Треск горящих поленьев, словно выстрелы, далеко разносился в ночном просторе, придавая еще большую внушительность яркому зрелищу.

Фейерверк продолжался до поздней ночи. И чем темнее была ночь, тем он получался эффектнее.

В этот вечер к реке Апкан стекались жители со всей округи. Многие приходили полюбоваться фейерверком издалека, за десятки ли. Торговцы, пользуясь удобным случаем, привозили сюда свои лавчонки и развертывали бойкий торг. Оживленная торговля шла в столовых и павильонах, привезенных из волости. Подгулявшие мужчины, прихватив с собой женщин, выплывали в лодках на середину реки и там веселились, кто как мог! Не обходилось и без пьяных оргий.

Народное празднество имело, таким образом, и свои отрицательные стороны: пьянство, разврат, расточительность.

Сохранив обрядовую пышность, торжественность и яркость, национальные празднества наполнились после освобождения Кореи новым содержанием.

* * *

Работа тхуре началась с высадки рассады.

Еще до рассвета музыканты собрались к дому Квон Чир Бока, где хранились их инструменты. Созывая людей на работу, полилась по улицам веселая музыка. Заслышав ее звуки, крестьяне торопливо выскакивали на улицу.

Под музыку с высоко поднятым знаменем бригада вышла в поле. Крестьяне рассыпались по полю, музыканты проиграли еще несколько тактов звучной крестьянской мелодии и принялись вместе со всеми за работу.

Решено было ограничить состав тхуре сорока членами. И это имело свои основания. В бригаду отбирались прежде всего люди одинаковой трудоспособности — исключение делалось только для музыкантов. Кроме того, члены тхуре не должны были резко отличаться друг от друга и по своему достатку: костяк бригады состоял из крестьян-бедняков.

По существовавшему исстари обычаю, хозяин поля, на котором работает бригада, обязан был, даже если ему приходилось залезать в долги, три-четыре раза в день сытно кормить всех работающих, да еще и вина приготовить для угощения.

А если достаток у членов бригады был разным, возникали раздоры: вдосталь накормленные зажиточным крестьянином, они проявляли недовольство, переходя на участок бедняка, которому нечем было их угостить.

И, наконец, бэлмаырцы решили не принимать в тхуре крестьян, живших слишком далеко от места работы: как бы прилежны и трудоспособны они ни были, им трудно поспеть на работу вместе со всеми.

Успех работы тхуре определяла строгая трудовая дисциплина. Было принято суровое решение: за нарушение дисциплины исключать из бригады без всякой проволочки.

Председатель тхуре, Куак Ба Ви, предложил своим товарищам по работе:

— Давайте договоримся насчет питания. Мне, признаться, очень хотелось бы досыта накормить вас в тот день, когда вы будете работать на моем поле. Но вы сами знаете: все мы до освобождения Кореи были бедными арендаторами. Туговато у нас с продовольствием и сейчас: ведь только в этом году мы выращиваем на своих участках свой первый урожай! Откуда же у нас было взяться излишкам? И я думаю, что поначалу нам самим придется обеспечивать себя питанием. Обед можно приносить с собой прямо в поле. А когда вырастим богатый урожай, тогда мы сможем угощать друг друга на славу!

Предложение Куак Ба Ви признали разумным. Члены бригады питались каждый за свой счет.

Узнав об этом, Ко Бен Сан всячески старался посеять рознь среди членов бригады, переманить хоть часть их на свою сторону. Он из кожи лез вон, чтобы сорвать «жалкие потуги этих проклятых голодранцев», демонстративно улучшив питание своих работников.

Когда Ко Бен Сан впервые услышал о том, что Куак Ба Ви организует в деревне тхуре, он всячески высмеивал новую «затею» крестьян. А на душе кошки скребли: нет сомнений, что его бывший батрак и с этой «затеей» справится, как он справился с поднятием целины. Куак Ба Ви одерживает одну победу за другой и ведет за собой людей!

Вот это-то и бесило матерого захребетника Ко Бен Сана.

— Ха! Эта голь перекатная совсем, видно, с ума спятила! — злобно шипел Ко Бен Сан. — Что это за чертовщина такая — тхуре? Эти сволочи приведут рисоводство в полный упадок! Да, да, в полный упадок!

Но, точно назло, работа в бригаде спорилась, объединившиеся рисоводы завершали одно дело за другим и смело, напористо добивались успеха.

Прежде крестьяне-бедняки находились в полной зависимости от богатеев. В страдную пору они, бывало, сами напрашивались в кабалу, наперебой за полцены предлагая помещику свои мозолистые руки, лишь бы заработать хоть немного продуктов, не умереть с голоду! И помещик пользовался нуждой бедняков и командовал ими, как ему хотелось: с такого-то и до такого-то числа они должны делать для него то-то и то-то, а с такого-то и до такого числа то-то и то-то! Крестьяне чуть не в ноги кланялись, благодарили и в указанный срок, словно бессловесные рабы, исполняли всю работу, как бы она ни была тяжела. Золотое было времечко! А теперь? Как все переменилось! Теперь уже не он, Ко Бен Сан, а они хозяева деревни! А после того как было организовано это проклятое тхуре, крестьяне стали еще дружнее!

Раньше, бывало, крестьяне сначала высаживали рассаду на полях Ко Бен Сана и Тю Тхэ Ро. И только после этого принимались работать на своих участках. На полях Ко Бен Сана вся деревня работала. И он справлялся с высадкой рассады за один день!

А в этом году? Ох, и худо же стало с рабочей силой… Все лучшие рисоводы вступили в тхуре. Никто не шел к Ко Бен Сану в работники, ничто — ни деньги, ни рис — не соблазняло крестьян! А все это тхуре виновато, будь оно трижды проклято! Ко Бен Сан скрежетал зубами от злости; но как он ни старался ставить палки в колеса, дезорганизовать работу бригады, ничего добиться не мог.

С большим трудом удалось ему раздобыть работников в соседней деревне. И то — какие это работники! На небольших участках, оставшихся у него теперь, вполне можно было закончить высадку рассады за один день. Но они еле-еле управились с работой за два! Результаты были вдвое меньше, а уплатить работникам пришлось против прежнего вдвое больше. Ко Бен Сан тяжко вздыхал и горько сокрушался, но поделать ничего не мог: теперь уступать должен был он.

— Ну, ладно, мерзавцы, мы еще посмотрим, чья возьмет! — в бессильной злобе грозил он односельчанам. — Ох, как это дальше можно выносить? Боже, порази громом этого проклятого Куак Ба Ви!

* * *

А тхуре, между тем, с каждым днем работало все успешнее, дружнее.

Обед крестьянам, как и условились, приносили в поле из дому. Но вот наступил день, когда бригада перешла работать на участок Пак Чем Ди, Он начал упрашивать, чтобы ему разрешили угостить членов тхуре обедом Но Куак Ба Ви твердо стоял на своем:

— Нет, нет, ты это оставь. Я понимаю тебя. Разве мне самому не хочется пригласить товарищей к себе на обед? Но у нас должен быть твердый порядок. И если ты нарушишь его, как на это посмотрят другие? Этак все начнут угощать обедом. И не будет у нас тогда ни порядка, ни дисциплины… Как ни хочется тебе блеснуть своим хлебосольством, придется смириться, подчиниться принятому правилу.

— Все это верно, — Пак Чем Ди почесал затылок. — Да только… неудобно как-то… Они на моем участке будут работать, а я…

— Что ж тут неудобного? Ведь мы не только на твоем участке работаем? Значит, всем нам должно быть неудобно! — рассмеялся Куак Ба Ви.

— Ладно, твоя правда! — согласился Пак Чем Ди.

Время незаметно подошло к обеду. Музыканты первыми покинули поле и, возвещая обеденный перерыв, грянула веселая музыка. Услышав музыку, из домов потянулись жены и дети членов бригады: они несли в поле обед. Никто из членов бригады не просил своих хозяек стряпать обед повкуснее, но их и просить об этом не нужно было: они и так старались изо всех сил; ни одной из них не хотелось ударить лицом в грязь. Одни готовили к каше соевую брынзу, другие жарили рыбу, пойманную в реке детьми. И каких только супов и намуля не было среди снеди, принесенной в поле! Тут и суп из соевых ростков, и суп из морской капусты, и суп с соевым соусом, и суп с соевой брынзой, и салаты из намуля: дорадинамуля, дэдэкнамуля, кхоньнаму; и грибы… Да всего и не перечесть! А вдобавок к этому: соленая скумбрия, сушеная рыба, яичница, маринованная редька с перцем, маринованный дэдэк, маринованная тыква…

— Ну что ж, давайте обедать!

Крестьяне помыли руки в ручейке и уселись в круг, каждый возле своей корзинки с обедом.

— А ну-ка, проверим, у кого самый вкусный обед! Установим такой порядок: хозяйка, у которой самые вкусные, самые лучшие закуски, получает премию! То-то все они будут стараться, ха-ха-ха!

Кто, кроме Тю Тхэ Вона, мог внести это шутливое предложение? Перед обедом он что есть мочи лупил в барабан. Даже запыхался. На лбу у него выступили крупные капли пота. Но все это не мешало ему озорно посмеиваться.

— Эге, — лукаво улыбнулся Пак Чем Ди, — не спроста ты так говоришь! Наверно, самый вкусный обед состряпала твоя жена! А ну-ка взглянем! — И он протянул руку к корзине.

— Да что вы! — смутилась жена Тю Тхэ Вона. — Обед как обед, ничего особенного.

— Хо! Да у вас просто роскошные закуски! Не обед, а одно удовольствие.

И правда, жена Тю Тхэ Вона немало постаралась, чтобы приготовить приличный обед. В корзине у нее были: каша, суп с соевым соусом, салаты из намуля, рыба, маринованная редька, — словом, всего понемножку.

Обед проходил весело. Каждый старался угостить чем-нибудь своего соседа. У одних было много каши, у других хороша была закуска, и они делились друг с другом. В этом было что-то трогательное; чувствовалось, что членов бригады связывает крепкая настоящая дружба.

Может быть, потому и было у всех так легко и радостно на душе, что каждый ощущал себя членом большой дружной семьи, для которой уже не было таких трудностей, каких она не могла бы преодолеть.

Результаты коллективной работы уже сказывались. Крестьяне, трудившиеся в одиночку, не успели и наполовину закончить подготовительную работу по высадке рассады, а бригада уже полностью разделалась с ней. Поистине, в этом тхуре была большая сила! Порой казалось, люди устали и проголодались, но стоило только зазвучать веселой крестьянской музыке, и откуда только бодрость возьмется: все сразу повеселеют, и работа идет спорее.

К тому времени, когда бригада занялась высадкой рассады, это был уже крепкий, спаянный коллектив. Члены бригады не считались с тем, на чьем участке они работают: всюду они трудились добросовестно, с горячим рвением.

Бригада быстро справилась с высадкой рассады. Там, где участки были поменьше, за день управлялись в трех-четырех хозяйствах. И даже на самом крупном участке работали не больше одного дня. И за какой-нибудь десяток дней, как раз накануне майского праздника Дано, вся рассада была уже высажена.

Удивительно ли, что настроение в бригаде было приподнятое, праздничное. Гремела музыка. Все принарядились. Хоть запасы были и скудноваты, но люди все же, как полагается, деревянными молотками замесили хлеб из чумизы, и в доме Квон Чир Бока скромно отметили праздник. Долго не расходились крестьяне: пели песни, плясали под музыку, затевали веселые игры. Каждый выбрал себе забаву по душе.

А к вечеру их неожиданно пригласил к себе Ким Мен Бэ. Членов бригады обрадовало это приглашение: середняк Ким Мен Бэ считался в деревне состоятельным крестьянином, значит, мог угостить на славу.

Правда, поначалу члены бригады отнеслись к приглашению Ким Мен Бэ по-разному. Одни считали, что раз их пригласили — значит, надо пойти, ничего зазорного в этом нет. Другие с сомнением качали головами: а стоит ли принимать приглашение, не кроется ли тут какой-либо подвох?

Куак Ба Ви решил положить конец этим спорам.

— Не знаю, как другие товарищи смотрят, а я ничего дурного в приглашении Ким Мен Бэ не вижу. Ошибается тот, кто думает, что мы, как бедняки, пойдем к нему только для того, чтобы пить да есть. Ким Мен Бэ приглашает нас к себе как членов тхуре. Значит, он уважает наше тхуре, интересуется тем, что мы делаем. И у нас нет никакого основания чуждаться человека, раз он зовет в гости с добрым намерением. Нет, друзья, мы не должны отказываться от его приглашения.

— Правильно! — поддержали своего председателя Ко Ин Хо и Пак Чем Ди. — Раз он нас позвал, стало быть, хочет с нами сблизиться. И не пойти к нему — просто нехорошо будет с нашей стороны!

В конце концов все пришли к согласию, и члены бригады во главе со знаменосцем и музыкантами двинулись к хутору Твигор, где жил Ким Мен Бэ.

* * *

Когда в Бэлмаыре организовалась бригада взаимопомощи, крестьяне на первых порах отнеслись к ней недоверчиво. Но постепенно они убедились в преимуществах коллективного труда, и недоверие сменилось уважением. Бригада получила всеобщее признание. Она стала символом новой деревни, ее боевой созидательной силой; казалось, в будничную жизнь деревни влилась свежая, живительная струя и под ее чудодейственным влиянием еще быстрее начал изменяться облик деревни. Коллективный труд воспитывал в членах бригады чувство патриотизма, любовь к труду.

Популярность бригады росла с каждым днем. Не только бедняки, но и середняки старались держаться поближе к ней.

Глава пятая

Вызов старому

1

Вслед за опубликованием закона о натуральном сельскохозяйственном налоге был провозглашен закон о равноправии женщин. Закон о равноправии женщин! Какой это справедливый закон!

Если закон о земельной реформе сделал крестьян хозяевами земли, а закон о труде радовал рабочих и служащих, то тридцатое июня — день провозглашения закона о равноправии женщин — стало великим праздником для всех женщин Северной Кореи.

Впервые за всю историю Кореи женщины вздохнули свободно. Кем они были раньше? Бессловесными рабынями, лишенными всяких человеческих прав. А закон уравнял их в правах с мужчинами и в семье, и в обществе.

В честь этого знаменательного события по инициативе Центрального комитета Демократического союза женщин в столице Северной Кореи, Пхеньяне, был проведен многолюдный митинг. Тридцатое июня было объявлено женским праздником.

День этот был торжественно отмечен не только в городах, но и в селах. Правда, в далёких глухих горных деревушках, вроде Бэлмаыра, женские союзы еще не могли похвастаться своей работой. Многие крестьянки даже не понимали всего значения закона о равноправии женщин. Но некоторые из девушек и молодых женщин, хоть и не совсем ясно, представляли себе, что новый закон навсегда разбил цепь рабства женщин и вывел их на светлый, прямой путь новой, счастливой, настоящей человеческой жизни, не знающей ни унижения, ни рабства.

Особенно рада была новому закону Тен Сун Ок. При одной мысли о том, что женщины уже больше не будут игрушками в руках состоятельных мужчин, не будут подвергаться оскорблениям, Сун Ок так и подмывало выскочить на улицу и от радости сплясать перед всем честным народом! Сколько женщин провело свои лучшие годы в рабстве и унижении и покинуло этот мир, горько сетуя на свою судьбу! И Сун Ок хотелось закричать во весь голос, так, чтобы ее услышали все женщины старой Кореи, чей прах покоится сейчас в сырой земле: «Пробудитесь, встаньте, выйдите из своих могил, выйдите все, кто испытал одни лишь муки и страдания, все, чья честь и человеческое достоинство были попраны, втоптаны в грязь! Пробудитесь и порадуйтесь вместе с нами! Ведь сегодня перед нами, корейскими женщинами, открылся новый, счастливый путь; сегодня и нам предоставлены все человеческие права, о которых мы так страстно мечтали!»

Да, в жизни женщин Кореи произошел решительный поворот.

Униженные и оскорбленные, многие из них вынуждены были прежде мириться с печальной долей содержанок. А содержанка — это рабыня: таков был приговор света. Содержанкам не дано было право называть своих сыновей сыновьями, а сыновья не смели называть отцами своих отцов.

Теперь этому раз и навсегда положен конец. Торжествуя и ликуя, Сун Ок словно мстила этим старому миру. От нахлынувших на нее радостных чувств на глазах у нее выступили слезы.

И закон о земельной реформе, и закон о труде сыграли в жизни Кореи важную, неоценимую роль. Но дело демократических преобразований не было бы доведено до конца, если бы не был провозглашен закон о равноправии женщин. Без этого закона женщины так и не смогли бы стать равноправными членами общества и семьи.

Чтобы вырвать с корнем, уничтожить раз навсегда веками установившиеся традиции и феодальные предрассудки, сущность которых выражалась в девизе: «Уважай мужчину, унижай женщину», необходимо было принять решающие, радикальные меры, преобразовать жизнь путем проведения социальной реформы, направленной как на экономическое, так и на политическое освобождение женщин. Эту высокую миссию и призван был выполнить новый закон.

Закон о земельной реформе предусматривал наделение землей одиноких женщин, реально обеспечивая таким образом самостоятельность и независимость крестьянок. Закон о труде предоставил женщинам-матерям декретный отпуск и другие льготы. Закон о равноправии женщин полностью уравнял их в правах с мужчинами, открыл перед ними возможность принимать самое деятельное участие в политической, экономической и культурной жизни страны.

Сун Ок и прежде стремилась отдать все свободное от домашних хлопот время работе в деревенском женском союзе. После опубликования закона о равноправии женщин она почувствовала новый прилив сил и решила работать среди крестьянок не покладая рук.

Иначе и быть не могло. Ведь сбылись ее заветные мечты!

Радуйтесь женщины — пришел ваш день! Пробудитесь от векового сна!

На смену лютой зиме пришла весна, пришла пора больших ожиданий, светлого счастья! Женщины, ведь вы составляете половину всего населения страны! Так смело же выходите на улицу, шагайте нога в ногу, плечом к плечу с мужчинами, вместе с ними вы будете строить новую жизнь на земле!

* * *

Став председателем женского союза, Сун Ок уже не однажды пыталась собрать женщин. Но это было не так-то легко: женщины на собрание не шли. Сун Ок решила действовать энергичней. На этот раз она сама обошла всех женщин, предупредила их, чтобы они непременно приходили на собрание: вопросы будут важные, их надо обсудить сообща.

Но на следующее утро к назначенному часу пришло всего пять женщин. Сун Ок начала терять самообладание.

— Ну скажите, пожалуйста, какое же это собрание? В деревне больше ста хозяйств, а собралось пять женщин!

— Неужели вы не могли привести с собой своих соседок? Так у нас ничего не получится!

— Что с ними поделаешь? — виновато улыбнулась жена Ли Се Бана. — Все говорят: очень заняты.

— А кто же сейчас не занят? Страдная пора, все работают. Но это не значит, что мы должны быть в стороне от общественной жизни. Перенесем собрание на завтра. А те, кто пришел сегодня, пусть приведут завтра на собрание своих соседок.

Женщины с недоумением переглянулись, выказывая явное недовольство.

— Чорт бы их побрал, этих соседок. Выходит, я сегодня даром потеряла время! Хотела было пойти на прополку, из-за собрания отложила — и на вот тебе, завтра снова время терять.

— Разве только ты пострадала? Я тоже собиралась сегодня пойти в поле…

Жена Пак Чем Ди возмущенно затрясла головой:

— А будь они прокляты! Если и завтра не явятся, я им счет предъявлю, заставлю их возместить все убытки, которые они мне причинили! На что это похоже? Из-за них впустую убивай золотое время!

На следующий день собралось человек десять. Сун Ок горько усмехнулась:

— Сегодня мы можем похвастаться: нас уже десять человек! Ну что это за собрание — десять женщин? Опять придется отложить.

— Что же нам прикажете делать? — не на шутку рассердилась жена Ли Сен Бана. — И так уже два дня ни за что ни про что пропали! Мы им говорим, втолковываем, а они ни в какую! Что же, силой, что ль, их сюда приволочь?

— А вы на упорство ответьте упорством. Чем больше они будут упрямиться, тем терпеливей вы должны разъяснять им, почему они должны быть на собрании. Каждой из присутствующих здесь я поручаю: привести с собой завтра не меньше десяти человек. Иначе собрание не проведешь.

— Вот напасть-то свалилась на нас! — чуть не плача, сказала жена Ли Се Бана. — Прямо ума не приложу, что нам теперь делать?

— Если сознательные женщины будут так рассуждать, — укоризненно сказала Сун Ок, — что же спрашивать с отсталых?..

— Э, нечего тут плакаться! — вмешалась в разговор жена Сен Дар Хо. (А сама сморщилась и говорила жалобным голосом человека, задавленного непосильной ношей). — Раз нам это поручено, значит, завтра нужно притащить их на собрание во что бы то ни стало.

— Да, ничего не поделаешь! — сердито отдуваясь, сказала жена Пак Чем Ди.

— Ох-хо-хо! Вот люди…

— Да уж коли взялся за дело, будь оно хоть большое, хоть маленькое, прежде всего нужно самой пример показать.

— Так-то оно так.

В это утро женщины твердо решили взяться за дело как следует. Они понимали, что иначе им с места не сдвинуться.

Они еще раз обошли все дома, терпеливо разъясняя соседкам важность собрания. Такое упорство не могло пропасть даром.

На другой день каждая активистка привела с собой на собрание не меньше пяти женщин. Впервые в истории состоялось такое многолюдное женское собрание в Бэлмаыре: явилось больше шестидесяти женщин! На собрание пришли председатель и секретарь волостного женского союза, и все вместе обсудили, как лучше наладить работу союза в деревне.

И здесь выяснилось, что многие женщины не приходили ка собрание потому, что им запрещали мужья. Сун Ок решила прежде всего потолковать с членами тхуре, чтобы они показали всем крестьянам пример, поговорили со своими хозяйками и хоть немного облегчили их домашний труд.

* * *

Спустя несколько дней после провозглашения закона о равноправии женщин в Бэлмаыре произошло необычайное событие: девушка отказалась от своего жениха! В деревне только и было разговоров, что об этом неслыханном деле.

Гым Сук, дочери Ю Чем Ди из хутора Твигор, минуло в этом году семнадцать лет. И весной этого же года родители согласились выдать ее замуж за младшего, пятнадцатилетнего внука Ко Бен Сана. Сначала, правда, между отцом и матерью Гым Сук разгорелся спор: мать возражала против этого брака, говорила, что жених еще очень молод. Но отец стоял на своем. Ко Бен Сан льстивыми посулами совсем вскружил ему голову!

Ко Бен Сану давно уже приглянулась Гым Сук: он видел в ней не только красивую девушку, но прежде всего — даровую работницу. И после того как от имени своего внука Ко Бен Сан сделал предложение, он проявил удивительную щедрость: стремясь добиться у отца Гым Сук окончательного согласия на брак дочери, он несколько раз угощал его сури. Ну, как было устоять простоватому Ю Чем Ди против щедрот и обещаний Ко Бен Сана? И он согласился выдать свою дочь за внука Ко Бен Сана. Жена Ю Чем Ди вынуждена была уступить своему мужу.

Гым Сук втайне сильно горевала. Она возмущалась, что родители, не спросив ее, решили обручить ее с сопливым мальчишкой. Им и дела нет никакого, желает их дочь выходить замуж за такого сопляка или нет. Они радуются, что осенью будут гулять на свадьбе!

Молча, холодно выслушала Гым Сук объявление о помолвке. Все в ней восставало против этого брака. И какой-то тайный голос подсказывал ей, что нужно сделать решительный шаг. Чувство непокорности и протеста еще больше усилилось в ней после памятного разговора с подругами Сун И и Кан Нани в тот день, когда они ходили на Северную сопку собирать намуль.

Гым Сук охотно училась в вечерней школе и теперь уже свободно читала газеты. Когда в деревне развернул свою деятельность женский союз, Гым Сук возглавила работу среди женщин в своем хуторе Твигор, с первых же шагов проявив хорошие организаторские способности. Видя ее старания, Сун Ок всячески поощряла, поддерживала ее, помогала ей.

К этому времени появился закон о равноправии женщин. Этот закон решил судьбу Гым Сук. Охваченная волнением, она не могла уснуть всю ночь. В голове ее рождались смелые планы, один решительней другого.

Прошло несколько дней, и однажды утром Гым Сук подошла к отцу, который сидел еще дома, и упала перед ним на колени.

— Отец!

Необычайное поведение дочери удивило Ю Чем Ди.

— Что тебе нужно, дочка?

Не поднимаясь с колен, Гым Сук с глубокой серьезностью заговорила слегка дрожащим голосом:

— Вы, конечно, слышали, отец, что недавно был опубликован закон о равноправии женщин. И знаете, наверно, что изменен закон о браке.

— Что же из того, что изменен?! — гневно повысил голос Ю Чем Ди, сразу поняв, куда гнет его дочь.

— Выслушайте меня, отец. Ни я, ни мой жених еще не достигли совершеннолетия! Как же вы хотите нарушить закон? Прошу вас, отец, отнесите обратно сачжу[69]…

В голосе Гым Сук слышалась твердость, весь вид ее говорил о том, что она приняла бесповоротное решение. Ю Чем Ди опешил от неожиданности.

— Что? Что ты такое говоришь? Отнести обратно сачжу? — переспросил он в замешательстве.

Жена Ю Чем Ди, сидевшая до сих пор молча, беспокоясь за исход разговора между отцом и дочерью, решила, что пора вмешаться и поддержать Гым Сук.

— Послушай, старик, новый закон запрещает жениться или выходить замуж раньше восемнадцати лет. Что ты упрямишься?! Неужели тебе хочется стать нарушителем закона? Смотри, это тебе так не пройдет.

— Но раз мы согласились на брак, как мы можем его расторгнуть? Что это вам — детские игрушки?

— Отец, если вы не можете расторгнуть, я сама это сделаю! Вы дали согласие тогда, когда нового закона еще не было! И теперь ничто не помешает нам взять согласие назад.

Ю Чем Ди с удивлением посмотрел на дочь и, помолчав немного, выдавил со вздохом:

— Ох-хо-хо! Ну и дела!.. Поступай как хочешь, дочка, только оставь меня в покое!

И на лице у старика появилось выражение полного безразличия.

Гым Сук, взяв корзинку с сачжу, тут же отправилась к Ко Бен Сану. Ко Бен Сан сидел в это время у себя в комнате. Увидев Гым Сук, он удивленно воскликнул:

— Вот не ожидал! Что случилось?..

— Да нет, ничего не случилось. Вот принесла вам обратно сачжу, — сказала Гым Сук, ставя перед Ко Бен Саном корзинку. — Думала я, думала и решила, что лучше всего отказаться от сачжу. Мы не можем нарушать новый закон.

— Что-о? Что ты такое мелешь? Расторгаешь помолвку? А я — то думаю: что она такое несет?

— Да. Расторгаю.

Внук Ко Бен Сана, сидевший на пороге внутренней комнаты, вскочил вдруг на ноги и, размахивая кулаками, полез на Гым Сук.

— Ты, что, окаянная девка, думаешь, будет по-твоему? Как бы не так! Ведь насчет свадьбы не ты, а родители твои решили!

Ко Бен Сан рукой отстранил распетушившегося внука, прикрикнув на него:

— Ты, паршивец, помалкивай! Не твоего ума дело!

Гым Сук с гневом обернулась к жениху.

— Что ты ругаешься? Подумай хорошенько: что это за женитьба в твоем возрасте?

Она круто повернулась и вышла со двора. Все это было настолько неожиданным, что ошеломленный жених долго не мог выговорить ни слова. Кончилось тем, что он заплакал.

— Ну, погоди, скверная девка! — всхлипывал мальчик, размазывая кулаками обильно катившиеся по щекам слезы. — Все равно, убью я тебя!

— Да перестань ты реветь! На кой чорт сдалась нам эта девчонка! Ох, стоило появиться на деревне женсоюзу или как там его… и все девки посходили с ума! Вконец испортились!

Ко Бен Сан пытался утешить внука, но ему и самому было не по себе… Он сокрушенно покачал головой и пробормотал:

— А все чьих рук это дело?.. Куак Ба Ви да его ненаглядной женушки, Тен Сун Ок!.. Выбрали ее в председатели этого самого — что б его чорт побрал! — женсоюза, и с тех пор пошел в головах у наших девок ветер гулять! Тьфу! Вот еще напасть свалилась на нашу голову! Теперь сраму не оберешься…

Но сокрушайся — не сокрушайся, а дела этим не поправишь! Словно желая выместить злобу на ни в чем не повинном табаке, Ко Бен Сан яростно попыхивал трубкой, то и дело набивая ее.

Одна за другой сыплются на него неприятности. Сначала появился закон о земельной реформе. Потом стали носиться с законом о труде. Чорт его знает, что это за закон. Его, говорят, для рабочих и служащих выдумали. Ну и бес с ними, пусть тешатся; Ко Бен Сану от него ни тепло, ни холодно. Но мало этого — вышел закон о натуральном налоге. Теперь нужно отдавать государству четверть урожая! Крепкое слово само на язык просится… Ну да ладно. И это еще можно было бы кое-как стерпеть… Но на кой чорт понадобился им еще паршивый закон о равноправии женщин? Не будь его, девчонки не посмели бы задирать нос! Интересно, каким еще законом собираются нас порадовать? Может, издадут такой, по которому можно будет получить обратно конфискованную землю? Вот хорошо-то было бы! Да где уж там, ничего и похожего нет. Того и гляди, еще какие-нибудь неприятности свалятся на мою голову!.. Погруженный в самые мрачные думы, Ко Бен Сан на чем свет стоит ругал существующий строй. Почувствовав, наконец, что больше так сидеть он не в силах, Ко Бен Сан сорвался с места, чуть не опрометью выбежал на улицу и помчался по направлению к рисовому полю, словно оно могло помочь ему.

2

Скороспелый рис рос густо, стал темно-зеленым. Посаженные на суходольных полях овощи и злаки буйно разрослись. Весна в этом году началась обильными дождями, и воды на плантациях было достаточно. Это позволило своевременно высадить рассаду даже на тех участках, для которых обычно использовались талые воды. В низине, на вновь поднятой целине, широко раскинулись плодородные, покрытые водой рисовые поля. Загляденье!

Каждый раз, когда Ко Бен Сан видел преображенную землю, у него в ярости сжимались кулаки, а в глазах вспыхивала злобная зависть, словно обошли его в чем-то, обделили, обидели, нанесли жестокий удар!.. Ох, как хотелось ему в эти минуты, чтобы северное русло речки пересохло и рисовые поля превратились в выжженный солнцем пустырь!

Но нынче, как назло, воды было много, члены тхуре раньше всех высадили рассаду… У Ко Бен Сана при одной мысли об этом все внутри переворачивалось от злости и зависти.

И сейчас, проходя мимо низины, он почувствовал, как в груди у него закипает злоба. Он зажмурил правый глаз, чтобы как-нибудь ненароком не взглянуть на проклятую целину, и ускорил шаг.

Вдруг он остановился прислушиваясь. Из дома Сун И доносился шум, крик. Там кто-то ожесточенно спорил.

Услышав шум, Ко Бен Сан раздумал идти на рисовую плантацию и свернул к дому Сун И.

— Новый закон! — громко говорил один из спорящих. — Да где же это вы видели такой закон, а? Нет, раз вышла замуж, нравится тебе муж или не нравится, а живи с ним! Что ж из того, что муж молод? Когда выходила замуж, разве она не знала этого? Я скажу прямо: тут не столько она виновата, сколько ее родители! Вы бы припугнули ее: мол, возвращайся к мужу, а если еще раз удерешь от него — ноги переломаем!.. И весь разговор! Тогда она не отважилась бы вас ослушаться! Навек зареклась бы своевольничать! Скажите по совести, не так ли?

— Мы пытались ее вразумить! А она и слушать не хочет! Нет уж, ничего не поделаешь! Времена, видно, такие пришли: девчонки совсем от рук отбились! Просто беда с ними!

Тю Хен Мок, третий сын Тю Тхэ Ро, с пеной у рта кричал на Тяна из хутора Пэдэколь. А тот старался говорить в примирительном тоне, виновато пожимал плечами и все сваливал на «новые времена».

Тю Ен Дюн, племянник Тю Хен Мока, весной позапрошлого года женился на дочери Тяна. Тю Ен Дюну в ту пору едва исполнилось пятнадцать лет, а невеста была рослой восемнадцатилетней девицей: совсем не пара мальчишке. Но родители решили выдать ее замуж, и она не могла пойти против их воли, пришлось примириться со своей печальной судьбой. Девушка переселилась к мужу. Первое время она еще не осознавала полностью всей трагичности своего положения. Но дни шли, девушка взрослела, и все постылей, невыносимей становился для нее муж — глупый подросток! Бессонными ночами, глотая горькие слезы, жаловалась она в темноту на свой печальный девичий удел. Ах, когда же, наконец, этот цыпленок превратится в настоящего мужчину! В минуты отчаяния ей хотелось задушить мужа и убежать из дому. Но закон был не на ее стороне. Закон сурово покарал бы отступницу! И муж, и его родня, и его дом вконец ей опостылели…

Когда становилось уже совсем невмоготу, девушка убегала к своим родным и у них искала утешения.

А однажды утром она решила навсегда покинуть мужа. Когда все ушли на работу, девушка наскоро собрала свою одежду, связала ее в узел и вышла из мужниного дома, чтоб больше туда не возвращаться.

И вот теперь дядюшка ее мужа сидел у матери Сун И и угрожающе рычал на Тяна:

— Да что вы мне пыль в глаза пускаете: «пытались вразумить»… Раз девчонка среди бела дня посмела удрать от мужа, значит она заранее договорилась с родителями! Какое тут может быть оправдание! Уж не хотите ли вы нам взамен вашей дочери еще кого-нибудь всучить?

— Право, я и сам жалею, что так получилось. Я виноват, очень виноват перед вами. Я ведь даже и не знал, что она вернулась домой. Вы не беспокойтесь, я сейчас же пойду и приведу ее обратно.

— Нет уж, увольте! Раз она повадилась бегать от мужа, значит, все равно больше не будет жить у нас. Подберите ей другого жениха: нам такую не нужно! А вот убытки вам придется возместить. Расходы на свадьбу. Несколько кусков холста да несколько семов риса, который вы у нас тогда взяли. Всего больше тысячи вон! Давайте выкладывайте денежки! А не выложите, так мы до центра дойдем, а так этого дела не оставим!

В это время в комнату вошел Ко Бен Сан.

— Из-за чего это вы шум подняли? Я иду мимо, слышу: спорят.

— А, здравствуйте, Ко Бен Сан! Присаживайтесь, пожалуйста! — Тю Хен Мок подвинулся, уступая ему место. — Ох, чего только ни увидишь на белом свете!.. Теперь скрывать нечего, раз вся деревня знает. Жена моего племянника (хотя, к слову говоря, какая она жена!) ушла от него к своим родителям. Ну если уж она решила уйти, почему бы ей не сделать этого открыто? А то она, как воровка, воспользовалась минутой, когда дома никого не было, и унесла с собой не только свою одежду, но и ту, которую ей пошили в доме мужа. Вот я и спрашиваю: зачем понадобилось ей брать с собой то, что ей не принадлежит? Как же можно после этого верить, что тут дело обошлось без участия родителей? Поэтому я и говорю: раз их дочь отказывается жить с моим племянником, они должны возместить понесенные нами убытки!

Ко Бен Сан выслушал это длинное объяснение с видом человека, который вполне понимает Тю Хен Мока и целиком разделяет его мнение.

— Да, да, я уже слыхал о случившейся с вами неприятности, — сочувственно закивал он головой. — Все это получается из-за того, что всякая мразь живет у нас в деревне и мутит воду! Я тоже сейчас так осрамился, что просто и слов не подберешь рассказать об этом.

— А что с вами случилось? — не утерпел отец Сун И. Его разбирало любопытство.

— Э, что там говорить, — махнул рукой Ко Бен Сан. — Меньшой внук мой получил отказ от своей нареченной! Она, видите ли, не желает выходить за него замуж! Раздумала! Девчонка сама приносит корзинку с сачжу и заявляет, что она отказывается от брака. Видели вы когда-нибудь такое вопиющее безобразие?!

Ко Бен Сан, сохраняя вид оскорбленного достоинства, сокрушенно вздохнул и, словно ища сочувствия, оглядел окружающих.

— Ого! Ну, и смелая девка!.. Значит, она сама принесла сачжу?

— Смелая? И это вы называете смелостью? Тьфу! Это спесь в них заговорила! Появился на деревне какой-то женсоюз, и наши девчонки вконец испортились: никого не признают, задирают нос, своевольничают! Если и дальше так пойдет, мы скоро не сможем и женить своих сыновей на ком нам хочется, — жаловался Ко Бен Сан на новые порядки, считая виновными всех, кроме себя. — Подождите, не то еще будет! Раз уж вышел закон о равноправии женщин, добра ждать нечего, — продолжал стращать Ко Бен Сан.

— Никак не возьму в толк, что это такое равноправие? — недоумевал отец Сун И.

— А то, что женщины во всем теперь будут равны с мужчинами; между нами и ими — никакой разницы, — разъяснял Ко Бен Сан.

— А мне думается, — вмешался в разговор Тю Хен Мок, — закон этот хороший… Он разрешает вступать в брак только совершеннолетним. Разве это плохо? Почему сегодня позор свалился на нашу голову? Да все потому, что рано женили своих детей! А по новому закону этому не бывать! И не придется нам жаловаться, что жены убегают от своих мужей, а невесты отказываются от женихов.

— Это верно, — примирительно заговорил отец Сун И, поглядывая на Тю Хен Мока и Тяна. — Все скандалы из-за этого получаются… И раз так у вас вышло, ничего не поделаешь. Не надо ссориться, решайте, как лучше…

Тю Хен Мок согласно закивал головой.

— И то правда! Девчонку к мужу не воротишь! Да если б и можно было воротить, все равно, хорошей жизни у них не получится. Так что лучше всего им совсем разойтись. Это обоим на пользу пойдет!.. Но ведь племянника снова придется женить… А новая свадьба — новые расходы! Вам уж придется возместить убытки.

— Разве я отказываюсь? Но войдите в мое положение: живем мы бедно, откуда я возьму такие деньги?..

— А я у вас больших денег и не требую! Я прошу столько, сколько мы сами потеряли!

Слушая, как они договариваются о расторжении брака, Ко Бен Сан спросил:

— Выходит, и я должен проглотить пилюлю, которую мне преподнесли?..

— А как же иначе? — засмеялся отец Сун И. — Если уж девушка сама вернула вам сачжу, какой тут может быть разговор?

— Ну, ладно!.. Я с этого проклятого старика тоже стребую убытки! Я его сури поил! Деньги тратил! Какой скандал!.. — Ко Бен Сан, не закончив фразы, проворно поднялся и выскочил на улицу.

Дома он нахлобучил на голову помятую круглую, как тыква, старую панаму, напялил на себя рубашку из домотканного сукна и отправился в Твигор к Ю Чем Ди.

3

Ю Гым Сук прозвали в деревне «Девушкой, расторгшей помолвку». В это же время убежала от мужа и дочка Тяна, сделав Тю Ен Дюна посмешищем всей деревни. Девушки, а вместе с ними и Сун И, ликовали. Они почувствовали силу и уверенность. Собираясь вместе, они торжественно скандировали: «Да здрав-ству-ет за-кон о рав-но-пра-вии жен-щин!»

Оказываясь в кругу сельской молодежи, Тю Ен Дюн прежде, как и приличествовало женатому человеку, строил из себя взрослого. А теперь, по воле судьбы и дочери Тяна, он снова обратился в несмышленого мальчишку. И парни не упускали случая поиздеваться над ним.

— Эх, ты, глупыш!.. Как это ты умудрился потерять жену? Наверно, никудышный был из тебя муженек! И дернуло же тебя жениться! — трунили Дон Су и Дон Ун.

В ответ на насмешки Тю Ен Дюн густо краснел и оправдывался плачущим голосом:

— Разве я сам женился? Меня родители женили! При чем тут я?

— Говорят, твоя женка, — не унимались шутники, — завела шуры-муры с одним парнем из хутора Пэдэколь! Небось, ревнуешь?

— А что мне ее ревновать?

Девушки, стоя в стороне, прислушивались к разговорам парней и беззвучно смеялись, прикрывая рты руками.

В наивных ответах Тю Ен Дюна было немало правды. Родители его считались людьми состоятельными и женили сына почти что ребенком. Какое им было дело до того, что они разбивали жизнь молодой девушки!

Взрослые девушки и раньше, когда им сватали таких вот мальчишек, всеми силами старались уклониться от брака. Ничего хорошего не приносил им неравный брак: они увядали, не успев расцвести, их затягивали в свою трясину будни однообразно тянущейся, полной забот жизни, и они так и не успевали изведать радостей, которыми дарит людей молодость. Их жизнь медленно, тихо угасала.

Каждый год не забывала приходить на землю весна. Она одевала землю в зелень и пурпур. Буйно разрастались кусты и деревья, отливая на солнце нежным изумрудом. На полянах распускалось бесчисленное множество цветов; осенью ветер развеет их семена, чтобы новая весна была столь же пышной, прекрасной и величественной! Земля словно накидывала на себя зеленую ризу, и цветы алели на ней яркими бусинками.

Все так же каждый год слышатся в лесах серебристые птичьи трели, реют в золотистых лучах солнца мотыльки. Ночами пылают в небе костры звезд. Катит свои воды чистая, прозрачная река, и ее неумолчное журчанье словно обещает истосковавшимся сердцам счастье и радость.

Все в природе говорит о жизни, славит жизнь. Теплый вечерний ветерок обвевает виски, ласково шевелит девичьи волосы и волнует девичью кровь; он — само дыхание счастья. И в такие минуты не раз, наверно, устремлялись полные тоски девичьи взоры на угасающий вечерний закат. Он манил своей величественной красотой, как манит мечта. А может, в потухающих красках дня таилось иное: палящая, как солнце, но скрытая страсть, неистребимая любовь к свету и жизни?

Глава шестая

Гроза

1

Полуденное солнце беспощадно жгло спины крестьян, работавших на рисовых плантациях. На целинной земле рис вымахнул так густо, что сквозь его зелень не было видно воды.

Пак Чем Ди начиная с весны немало поработал, чтобы получше удобрить свой участок. Перед самой прополкой он снова унавозил землю.

Сегодня бригада полола рис на участке Пак Чем Ди. Там, где кусты риса были особенно ветвистыми, орудовать мотыгой было трудно. Поле походило на вязкую трясину. Земля бродила, словно перестоявшееся вино. Пак Чем Ди и его сыновья еще с весны зарыли в землю множество ивовых прутьев и молодого камыша. Камыш и прутья успели сгнить, и когда их выцарапывали мотыгами из земли, оттуда поднимались пузыри и, рассыпаясь брызгами, лопались на поверхности мутной, грязной воды. Лица у всех были в грязи.

Куак Ба Ви, сняв рубашку, энергично размахивал мотыгой, которая становилась послушной в его руках.

В здешней местности рис пололи обычно голыми руками.

Крестьяне и слыхом не слыхали о прополке мотыгой. Куак Ба Ви неодобрительно отзывался о ручной прополке риса. Но на его слова никто не обращал внимания.

И вот, наконец, Куак Ба Ви получил возможность на деле доказать преимущества своего способа прополки. Члены бригады заказали в кузнице особой формы мотыги, и сейчас все работали по методу Куак Ба Ви.

Правда, люди не сразу научились так ловко владеть мотыгами. Слишком уж непривычное было для них это дело! Куак Ба Ви терпеливо, настойчиво обучал их. И те, кто умел пользоваться мотыгой при обработке суходольных полей, освоили новый метод довольно быстро. Правда, прополку поливных рисовых плантаций и сравнивать нельзя с прополкой суходольных полей. Здесь были свои особые трудности. Землю приходилось разрыхлять мотыгой под водой и выкапывать ее из-под воды.

Вчера первый день все члены бригады работали мотыгами. Сегодня дело шло уже успешней.

Впереди всех шел Куак Ба Ви. Каждый раз, когда он погружал в воду мотыгу, он поднимал ею, словно лемехом при пахоте поля, огромные комья земли. Ловко придерживая рукой куст риса, он закладывал на место вынутой земли новую. Получалось, таким образом, что он менял землю местами, «размешивал» ее на участке. Порой он поворачивал мотыгу в земле с такой силой, что обнажал корни риса, и они ненадолго оставались торчать наружу.

— Не рис, а загляденье! — то и дело восхищенно восклицал Ко Сен До. — Сколько же можно будет снять с этого участка?

— Не меньше двух секов[70] — радостно откликался Тю Тхэ Вэн.

Рис в этом году вырос у всех замечательный. Рисовые поля зеленели в низине одно к одному. Члены бригады начали работать вместе с весны: вместе закапывали они в землю камыш, вместе высаживали рассаду, а теперь вместе пропалывали рис.

При виде буйно вымахнувшего риса члены бригады заранее чувствовали себя сытыми. Уже и сейчас можно было видеть, что урожай будет обильный.

Прежде, как ни надрывались крестьяне на суходольных крохотных полях, картошки и чумизы им и на зиму не хватало. Лишь отдельные счастливчики ели круглый год досыта. А теперь все члены бригады будут обеспечены белоснежной рисовой кашей! Ну, как было не радоваться!

Пак Чем Ди затянул веселую крестьянскую песню. Ее подхватили все члены бригады, и песня разлилась над полями, поплыла вдаль.

Со стороны равнины дул прохладный, свежий ветер, озорно теребя налившиеся соком стебли риса. Нещадно палило ослепительное солнце. Над зелеными кустами витала любимая песня. Все это, сливаясь воедино, создавало неповторимую красоту.

Голубое небо. Река голубее неба! Крутые утесы, бросавшие на водную гладь густые тени. Меж утесов вечнозеленые ели. Белый, сверкающий на солнце прибрежный песок. Ивы по берегам реки с длинными, до пят, зелеными косами. Среди ив с криками носятся птицы. Высоко в небе кругами парит орел. И куда ни кинешь взгляд, всюду поля, поля, поля… Вся низина устлана зеленым шелковистым ковром. И посредине ковра словно стая морских чаек колышется: это, вытянувшись в шеренгу, с веселой песней продвигаются по полю, пропалывая рис, члены бригады. В поле развевается их знамя. Не придумать картины красочней и величественней!

Песню сменил неторопливый разговор.

— Ну и дочка у этого Ю Чем Ди из Твигора! — начал Пак Чем Ди. — Я так и ахнул, когда услышал, чтό она выкинула!

Он поддел мотыгой земляной ком, поднатужился и с такой силой выдрал землю, что грязная вода обрызгала его и без того грязное лицо.

— Новое время научило их петь новые песни! — сказал Хван Чем Ди и, крякнув, глубоко запустил мотыгу.

— Девка-то, видать, с головой! — вмешался в разговор Тё Дэ Мо. Он устало выпрямился, разогнув ноющую спину. — Какое бы там время ни было, а если бы Гым Сук была дурой, она никогда не решилась бы на это.

Крестьяне, не привыкшие полоть мотыгами, заметно устали, но были довольны.

— Время временем, а все-таки много зависит и от самого человека! — сказал Чен Сек, и Тю Тхэ Вон поддержал его:

— А как же! Так и должно быть! Девка, видать, смышленая!.. Конечно, журавль мелкой птахе не пара! Ха-ха-ха!

— Вот я и говорю: теперь у кого дети — смотри в оба! А то хлопот не оберешься. Подрастут и начнут вытворять, что им захочется! — сказал Ли Се Бан.

— Э, какие там хлопоты! — махнул рукой Тё Дэ Мо. — Если станут жениться по доброй воле, это только к лучшему!

— Так-то оно так, да только как бы все это боком не вышло, — с сомнением заметил Ли Се Бан. — Вот что меня беспокоит.

— А ты не беспокойся! Жизнь-то у нас теперь не похожа на прежнюю! Нет в ней места пустым бездельникам, пускавшим девкам пыль в глаза. Да и девушки не те.

— Потому-то, видать, и издали закон о равноправии женщин.

— Ха-ха! Коль зашла речь об этом законе, — выпрямляя спину, засмеялся Ли Се Бан, — так я вот что скажу: курица у нас по утрам кукарекать начала!

— Ну, это тебе повезло! — серьезно заметил Ко Сен До. — В старину говорили: если у кого курица закукарекает, значит, будет ему повышение в чине. Видно, ждет тебя какое-нибудь председательское место.

— Я могу только за столом председательствовать! По части еды!

— Ха-ха-ха!..

Так со смехом, с разговорами крестьяне упорно продвигались вперед. Один Куак Ба Ви работал, не раскрывая рта.

Не отставала в работе от старших и молодежь. Только разговор у них был другой.

— Гым Сук прославилась как смелая девушка, расторгшая помолвку. — До Чи, посмеиваясь, взглянул на Дон Су. — А вот о Сун И что-то ничего не слышно.

— А что же о ней должно быть слышно?

— После случая с перстнем можно было чего-нибудь ожидать!

— Кто ее знает, — стараясь казаться безразличным, слегка смутившись, рассмеялся Дон Су.

— Не притворяйся! Вам надо довести дело до конца! Все-таки какая несправедливость: одному невеста отказала за то, что мал, а в другом его невеста души не чает — так родители мешают!

— А с третьим жена пожила три года, да и была такова!

— Ха-ха-ха! Послушай-ка, — обернулся к Дон Уну Хван Гап Сан, — а ты, случаем, не думаешь облюбовать себе девушку? Вон сколько у нас в деревне невест!

— Я пока жениться не думаю. Еще успеется.

— Что ж так?

— У меня сейчас одно желание: поехать учиться.

— Это тоже неплохо. А ты наметил себе место, куда поехать?

— Махну в какой-нибудь город.

Дон Ун, действительно, жил в последнее время одной мечтой: об учебе. Если бы он окончил начальную школу, то мог бы поступить в вонсанскую политшколу. Но, к своему огорчению, он умел пока только писать да читать.

Уехать на учебу сейчас же Дон Ун не мог, в семье и так не хватало рабочих рук для обработки участка. И он решил до конца прополки остаться дома, а после прополки, когда родные могли обойтись и без его помощи, поехать в город.

В полдень члены бригады немного отдохнули и снова принялись за работу.

Вдруг с низовьев реки донесся далекий раскат грома. Ветер крепчал. Над вершиной горы Чомбансан сгущалась гроза. Вскоре черные, свинцовые тучи покрыли все небо. На землю словно вечерние сумерки опустились. На небе замелькали огненные стрелы молний; послышались грозные раскаты грома. Сильный ветер швырял из стороны в сторону черные клочья низко нависших туч. Разразился ливень. Нещадно хлестали дождевые струи. Гром, молния и ливень, как будто помогая друг другу, грозно сотрясали землю.

Где-то близко ударила молния, раздался оглушительный треск, точно небо раскололось на тысячи кусков.

Через некоторое время затихший ливень сменился мелким дождем. Но с новыми громовыми раскатами обрушился на землю новый ливень.

Видя, что дождь перестанет не скоро, крестьяне, работавшие на полях, бросились врассыпную. Коровы, пасшиеся на привязи у реки на лугу, порвали веревки и ринулись в деревню. Вслед за ними, жалобно мыча, побежали телята.

Дождь лил с такой силой, что и члены бригады решили оставить работу. Музыканты заблаговременно отнесли инструменты и знамя в дом Пак Чем Ди, стоявший поблизости от низины.

Оросительные каналы в мгновение ока переполнились водой, и красная глинистая вода с шумом хлынула на рисовые поля.

— Эх, и свежо, хорошо будет после такой грозы! Гроза после зноя — к урожаю.

— Да, добрый дождь: каждая капля — золото!

Убегая от дождя, рисоробы, вымокшие до нитки, радовались тому, что так во-время пошел дождь.

Члены бригады, не сговариваясь, бросились к дому Пак Чем Ди. У плетня, под навесом, сбились в кучу нахохлившиеся куры. Когда дождь стал затихать, рыжий петух встрепенулся, захлопал крыльями и во весь голос закричал «ку-ка-реку».

Куры стояли, спрятав головы под крылья, как будто дремали. Вид у них был унылый. Петух, словно желая подбодрить их, распустил крыло веером и, заботливо поквохтывая, боком, боком начал обхаживать каждую курицу. Порой он останавливался, разбрасывал лапами землю и, отыскав червяка, брал его в клюв, а потом снова опускал на землю, сзывая, приманивая кур.

Куры, наконец, встрепенулись и вперегонки бросились к петуху: каждая старалась опередить других, первой схватить червя. Одной из кур удалось овладеть добычей, и она опрометью ринулась в сторону, прочь от опасных соперниц.

Петух, снисходительно взглянув на кур, гордо вытянул шею: кудахтайте, деритесь, глупые, я вам не чета!

— Что ж теперь делать? — сказал Ко Ин Хо. — Дождь-то, видать, перестает.

Пак Чем Ди вопросительно оглядел товарищей.

— На сегодня хватит, по-моему, а? Солнце уже к закату близится.

— Да, пора кончать.

Члены бригады решили разойтись по домам. Одни зашли на рисовое поле, закрыли проход воды, другие завернули на луг и, отвязав мулов, повели их с собой.

Когда под навесом осталось лишь несколько человек, живущих по соседству с Пак Чем Ди, он предложил им зайти в дом:

— На улице прохладно! Зайдите ко мне, обогрейтесь.

— Да нет, мы тоже двинемся. Надо переодеться.

Остались Куак Ба Ви, Ко Ин Хо, Квон Чир Бок, Тю Тхэ Вон. Но вскоре, выкурив по цыгарке, и они отправились по домам.

Спустя некоторое время после их ухода из-за тонкой облачной пелены выглянуло солнце. Небесная синева была чиста. Только у горизонта клубились легкие белые облака, похожие на снеговые горные вершины.

День снова стал ясным, солнечным. Солнце обильно излучало ослепительный свет. В прозрачном, промытом дождями воздухе резко и отчетливо выступили очертания гор. Земля, выкупавшись в чистой дождевой воде, преобразилась и, бодрая, посвежевшая, ликующе воспевала жизнь, радость жизни!

Клекот в ручье громче, ветер — свежее. Небо похоже на протертое стекло. Рощи, луга словно новый наряд надели. Деревья и травы, колыхаясь на ветру, казалось, водили зеленый радостный хоровод.

Солнце клонилось к западу, то пряталось в тонкой чешуе облаков, то показывалось снова. В небе, раскинувшись огромной дугой, пышно расцвела радуга. Один конец ее ушел за гору Чомбансан, другим она уперлась в речку, протекавшую через хутор Твигор.

— Эй, ребята-а!.. Глядите-ка: радуга застряла в Твигоре!..

Дети шумной гурьбой бросились к хутору ловить радугу. Над их вихрастыми головами стаями сновали стрекозы.

Земля сегодня досыта напилась. Крестьяне, переодевшись, высыпали на поля полюбоваться буйно растущим рисом. У всех было чудесное настроение.

2

Дон Ун забежал домой и тут же с удилищем в руках снова вышел со двора. Он попросил сестру накопать ему червей и побрел к реке. Захотелось выкупаться, и Дон Ун, торопливо раздевшись, бросился в воду. Искусно плавая, он с наслаждением барахтался в воде. Грязь легко смылась, остался только темный загар.

Вскоре пришла Кан Нани, держа в руке жестяную баночку с червями. Они отвязали лодку, уселись в нее.

Река после грозы заметно вздулась.

Дон Ун стал грести туда, где было поглубже, к утесам, которые крутыми обрывами спускались к реке. Меж утесов, там и тут, пышно цвели цветы нарикот. Увидев их, Кан Нани радостно захлопала в ладоши.

— Ой, братец, гляди, какие красивые цветы! Хоть бы один сорвать!

— Сорви, если сможешь!

Дон Ун остановил лодку неподалеку от крутой скалы, с которой с ревом низвергался водопад. Летом после дождя рыба клюет хорошо; Дон Ун едва успевал вытаскивать из воды удочку. Ему попадались эхи, согари, кэктэнни, морэмучи — все довольно крупная рыба.

И каждый раз, когда Дон Ун выдергивал удочку с блестевшей на крючке рыбой, Кан Нани радостно повертывалась на своем месте, изловчась, хватала рыбу и укладывала ее в корзинку.

Ловля рыбы увлекла их.

* * *

Дон Су, закурив, вышел из дому. И дома, и во дворе ни сестры, ни брата не было. Куда же это они запропастились? Может, отправились на рыбную ловлю?

И Дон Су зашагал к реке, надеясь застать там брата и сестру. И надо же было так случиться: как раз в это время к реке пришла за водой Сун И.

Услышав за собой чьи-то шаги, Сун И испуганно обернулась и встретилась взглядом с Дон Су. Сун И обрадовалась.

— Куда путь держишь?

— Кроме тебя, не к кому! — весело улыбнулся Дон Су.

Сун И стыдливо отвернулась.

— Вот и неправда.

— Послушай, твоя мать, говорят, до сих пор все лежит?

— Ага.

— Что это с ней?

— Да так, дурит просто, — недовольно поморщилась Сун И.

— Это она из-за меня злится. Больше не бьет тебя?

— Нет.

— Эх, узнать бы, что у нее на уме!.. Не знаешь?

— Откуда мне знать? — тихим, жалобным голосом заговорила Сун И. — Молчит целыми днями. Даже не спрашивает, куда я хожу, что делаю. Раньше она бы этого так не оставила!

— Что бы это все могло значить, а? — обуреваемый мучительными сомнениями, допытывался Дон Су. — Одобряет она наши встречи или осуждает?

— Разве ее поймешь? Видать, она уже не так ненавидит тебя как раньше, иначе она бы меня не оставила в покое.

Дон Ун и Кан Нани, наловив рыбы, возвращались домой. Лодка плыла как раз к тому месту, где стояли Дон Су и Сун И. Услышав всплеск весел, Сун И перепугалась и, оборвав себя на полуслове, глазами показала Дон Су.

— Уходи отсюда!

Но Дон Су даже не двинулся с места, словно и не его она просила.

— Почему я должен уходить?

— Разве не видишь: кто-то плывет сюда! — сердито сказала Сун И и кивнула головой в сторону лодки.

— Да это же наши! Чего их стесняться, они и так все знают, — спокойно проговорил Дон Су.

— Я все-таки пойду.

Сун И собралась было поставить на голову кувшин с водой, но Дон Су остановил ее.

— Подожди немного. Надо же нам когда-нибудь окончательно договориться, не правда ли?

— О чем договорится?

— Ты сама знаешь, о чем. У меня голова кругом идет, я теперь даже не знаю: могу я тебе верить или нет.

— Верь! — твердо сказала Сун И. — Верь, и все будет хорошо.

— Но до каких же пор можно ждать? Вот если бы ты была такой же смелой, как Гым Сук, тогда другой разговор.

Сун И сразу изменилась в лице, глаза ее вспыхнули гневом.

— Что Гым Сук? Говори! Ей можно верить, а мне — нельзя? Так, что ли?

— Да нет, я совсем не то хотел сказать!

— Как это «не то»? Ну и ладно! — Сун И, оборвав его на полуслове, отвернулась и вытерла рукой слезы.

— Сун И!.. Ну, не надо, Сун И! Я ведь… Ты просто меня…

Дон Су совсем растерялся. Он попытался взять Сун И за руку, но она с гневом оттолкнула его и снова всхлипнула.

— Уйди прочь! Я все поняла…

— Ну, я виноват, ну, прости меня. Я это так, сдуру. Разве я сказал, что не верю тебе?

Дон Су оправдывался как мог, но Сун И продолжала плакать.

— Не хочу. И слышать ничего не хочу! Беги, беги скорее к своей Гым Сук! Ой-ой-ой… — Сун И зарыдала в голос.

— Что с тобой, Сун И? Ну, я виноват. Прости меня, Сун И!

Но Сун И, стиснув зубы, зло поглядела на Дон Су сквозь слезы и, подняв кувшин с водой на голову, быстро зашагала прочь.

Дон Су, растерянный, недоумевающий, стоял на берегу реки, словно неуклюжий щенок, который гонялся за курицей и, упустив ее, беспомощно смотрит на высокий плетень, через который она перелетела.

И взбрело же в глупую его башку брякнуть Сун И такое! Ах, как он раскаивался сейчас в своих словах!

Дон Ун и Кан Нани подплыли к берегу. Кан Нани весело окликнула Дон Су:

— Братец, что с тобой случилось?

Тут только Дон Су пришел в себя. Он изобразил на своем лице улыбку и наигранно бодрым голосом спросил:

— Ну как, много рыбы наловили?

— Вы что, поссорились, да?

Кан Нани, насмешливо улыбаясь, пристально поглядела на Дон Су. Не вмешиваясь в разговор, Дон Ун стоял в стороне и тоже улыбался.

— С кем это я мог поссориться? Я тут один стоял! — не моргнув глазом, соврал Дон Су.

Кан Нани, пожав плечами, хитро улыбнулась.

— Не ври, я все видела! Из-за чего же вы поссорились?

— Да так… Ничего особенного не было. Блажь на Сун И напала, вот и все…

— Ну ладно, я ведь сама узнаю от Сун И, что у вас произошло…

— Узнавай, пожалуйста… Ну, так много вы наловили? — снова приняв безразличный вид, спросил Дон Су. Он заглянул в корзинку, которую держала сестра, и стал перебирать улов руками. Рыбы, взмахивая хвостами, подскакивали в корзине.

Они втроем тут же, на берегу, принялись чистить рыбу.

* * *

Сун Ок радостно встретила Куак Ба Ви, когда он вернулся домой. Она достала из комода чистое белье. Хорошо накрахмаленная рубашка ладно сидела на Куак Ба Ви, приятно холодила тело…

— Наверно, есть хотите?

— Да нет, не хочется, — Куак Ба Ви свернул цыгарку и проговорил как бы про себя: — До вечера еще долго, может, пойдем посмотрим картофельное поле?

— Да там после дождя, должно быть, очень сыро. Разве можно сейчас копать картошку?

— Думаю, что на высоких местах можно. Если картошка выросла, на днях накопаем побольше и сдадим в счет сельхозналога по ранним культурам.

— Да, мы должны сдать налог первыми!

— Побыстрей примемся — сдадим первыми. Пусть Ин Сук придет помочь вам… Для уплаты налога выберите картошку покрупнее.

— Я так и сделаю.

Мирно беседуя, с мотыгой и корзинкой подмышками они прошли к картофельному полю. Здесь была высажена не только картошка, но и другие овощи и злаки. В последнее время стояла жара, листья начали было вянуть, но вот прошел дождь, и они снова стали сочно-зелеными. Ветер покачивал стебли растений, и они, казалось, росли на глазах. На листьях хрустальными бусинками дрожали дождевые капли. Чуть тронешь — и капля скатывается на землю.

Позднюю кукурузу убирать еще не пришло время, но ранняя кукуруза уже созрела, усики ее пожелтели, сникли. Сильный дождь повалил кукурузу, и она полегла зеленой стеной. Кусты сои теснились так густо, что под ними не видно было грядок. Между соевыми кустами там и сям высились мощные стебли кукурузы, а за ними, в верхней части поля, был расположен участок картофеля.

Картофельная ботва уже увяла, листья, изъеденные жучками, высохли; безжизненно повиснув на стеблях, они сухо шелестели на ветру.

Увидев, что ранние культуры уже готовы к уборке, Куак Ба Ви и Сун Ок испытали то чувство удовлетворения, которое переживают люди, впервые пожинающие плоды своего труда.

— Как время-то быстро летит. Кое-что можно уже и убирать! — сказала Сун Ок. И вдруг охнула, почувствовав, что под сердцем у нее встрепенулась новая жизнь.

— Вот здесь я думаю построить новый дом! — сказал ничего не заметивший Куак Ба Ви.

— А не слишком ли здесь сыро?

— Да нет, место — лучше не надо! Эту вот площадку разровняем под двор. А там, где начинается поле, поставим дом, окнами на юг. Колодец можно будет выкопать за домом.

Куак Ба Ви говорил горячо, возбужденно, как будто с кем-то споря. Сун Ок рассмешило это, и она сказала, стараясь не улыбнуться:

— Да, да, если мы сделаем так, как говорите, все будет очень хорошо! Вот только когда мы это сделаем?

— Я — сын Северной Кореи, — гордо произнес Куак Ба Ви. — А у нас слово не расходится с делом! Разве из того, что было задумано в Северной Корее, что-нибудь не сбылось?

— А я и не говорю, что у нас ничего не выйдет, — улыбнулась Сун Ок. — Я просто спросила: когда вы построите дом?

— Скоро… Теперь скоро! Отстроимся и вместе со всеми селянами будем думать о том, как лучше работать. Деревня наша станет богатой, зажиточной! Поднимутся к нам по реке Апкан суда… А может, и железную дорогу сюда проложат. Ведь в горах Чомбансан богатейшие леса!

Погруженный в мысли о прекрасном будущем, Куак Ба Ви задумчиво смотрел в сторону реки.

— Когда же все это будет? — спросила Сун Ок.

— Полной-то победы мы добьемся лишь тогда, когда Южная Корея объединится с Северной. А пока… Вот в будущем году мы поднимем целину еще дальше, вниз по берегу реки. А потом — и до самой реки Ханган! И тогда у крестьян будет вдоволь риса…

Куак Ба Ви размечтался.

Если поднять целину по обоим берегам реки Ханган, крестьяне получат несколько тысяч денбо плодороднейшей земли!

После тридцати шести лет тяжкого японского ига нынешняя весна — первая свободная весна. Годы японского владычества вконец разорили корейскую деревню. Крестьяне не имели ни транспорта, ни достаточного количества материалов и сельскохозяйственных орудий. Потому-то и трудно было в этом году поднимать целину. Но скоро крестьяне снимут свой первый богатый урожай, и в будущем году дело пойдет легче.

Прежде чем приступить к выполнению этих грандиозных планов, придется посоветоваться с уездным народным комитетом, с крестьянским союзом. Не заручившись их помощью и поддержкой, немыслимо и браться за работу! Нужны денежные средства, крестьян надо объединить в крепкий, сплоченный коллектив.

Куак Ба Ви, обладавший теперь изрядным опытом строительства, считал, что прежде всего следует соорудить большую плотину, обеспечить новые поля водой, выделить каждому хозяйству по несколько тысяч пхёнов целины, чтобы они своими силами подняли ее под рис. Была бы вода, — ни один хозяин от целины не откажется. Площадь под рисовыми полями будет увеличиваться. И не только в их уезде, но по всей провинции Канвон появятся новые рисовые плантации. Из потребляющей провинция превратится в производящую.

Крестьяне станут самоотверженно трудиться на полях, все более расширяя посевную площадь, рабочие на заводах, фабриках, рудниках не пожалеют своих сил для развития промышленности, и Северная Корея с каждым годом будет становиться все богаче, сильнее.

Неизмеримо поднимется уровень культуры, благосостояние крестьян. И что удивительного, если по реке Апкан пойдут пароходы, если засверкают в горах Чомбансан рельсы железной дороги… Обновленным представлялся Куак Ба Ви и сам Бэлмаыр: дома покрыты черепицей, в комнатах яркий электрический свет, на полях грохочут тракторы…

Перед его умственным взором рисовалась завтрашняя Корея во всем ее величии и красоте.

Но Южная Корея все еще живет под гнетом черной реакции!

У Куак Ба Ви темнеет лицо, гневно сверкают глаза.

Не подозревая, о чем думает сейчас ее муж, Сун Ок, улыбаясь, переспросила его.

— Когда же все будет так, как вы говорите?

— Неужели вам непонятно? — резко бросил Куак Ба Ви и сердито взглянул на жену. Сун Ок опустила глаза: ей было непривычно и даже немного страшно видеть мужа таким сердитым.

Немного погодя, успокоившись, Куак Ба Ви сказал:

— Если мы с вами станем настоящими патриотами, если в каждой деревне все больше будет подлинных патриотов, день полной независимости Кореи наступит скоро.

— Да, конечно, так! — поднимая голову, отозвалась Сун Ок. Только сейчас она поняла мысль мужа.

— Ради этого я не пожалею своей жизни! Подумать только, до освобождения Кореи таких, как я, и за людей не. читали. А теперь мы такие же люди, как все! Но американские и японские прихлебатели и сейчас вставляют нам палки в колеса! Эх, окажись я там, своими руками передушил бы этих гадов!

— Ну, убьете десяток, другой, разве от этого что-нибудь изменится? — внимательно глядя на мужа, проговорила Сун Ок.

— Да, этим делу не поможешь. Это так, к слову пришлось. Мне хотелось сказать, что мы должны быть верны родине. Это для Ко Бен Сана и ему подобных главное — собственный карман.

Куак Ба Ви был сильно возбужден.

— Я вас понимаю, — сказала Сун Ок. Голос у нее слегка дрожал. Последние слова Куак Ба Ви глубоко взволновали ее. Кому, как не ей и Куак Ба Ви быть подлинными патриотами! Ведь это они и им подобные были лишены в годы японского владычества всяких человеческих прав, больше всех страдали! Тем пламенней и самоотверженней будут они теперь служить своей освобожденной родине!

Слова Куак Ба Ви запали в самое сердце Сун Ок.

— Мы вот, — продолжал Куак Ба Ви, — получили землю, стали хозяевами жизни!.. А у наших братьев на Юге земли нет; им приходится арендовать ее… И притесняют их еще больше, чем при японцах! Вспомните-ка, сколько обид, сколько унижений перенесли мы из-за земли! Из-за нее ваш отец раньше времени сошел в могилу… А я потерял семью и бездомным бобылем скитался по белу свету… Тяжело нам было… А на Юге доля крестьян сейчас еще горше!.. Кто только ни измывается над ними: и свои помещики, и американцы! Не жизнь — ад кромешный!..

Сейчас, женушка, судьба всей Кореи зависит от того, как решится вопрос с землей… Если и на Юге провести земельную реформу, то наши братья заживут свободно и счастливо!.. Но там хозяйничают американцы… И нет у нас большего врага, чем они! Мы должны, не щадя сил, бороться за то, чтобы войска чужеземцев были выведены с родной земли… Все выведены — до последнего американского солдата!.. А пока они там будут, Корея останется разрубленной надвое. И не видать нам национальной независимости, как своих ушей!.. Американцы ведь о чем мечтают? Чтоб хоть половину страны оторвать у нас и превратить в свою колонию!

Американцы все время похваляются: они, мол, за свободу, за демократию! Враки все это. Почему же они для Кореи-то не хотят демократии и свободы?.. Да потому, что на деле им другое надо: прибрать к рукам нашу страну. Однако у хозяина они не спросились. А наш народ никогда не согласится отдать Корею чужеземцам!.. Не для того Советская Армия освободила нас, чтобы мы прыгнули в пасть американской акуле!.. Ха!.. Ишь, чего захотели! Землю у нас отнять! Да ведь в каждом комке земли — пот, кровь, прах наших предков! Нет, мы не отдадим ее микугномам[71]. В семье, конечно, не без урода… Ли Сын Ман и вся его свора сами американцам продались и родиной торгуют! Да только о народе они, видать, забыли… А народ — за мир, за свободу! И народ победит!.. Наша Корея будет единой, независимой и свободной! И все крестьяне получат землю…

Вот ради этого-то мы и должны верно и беззаветно служить родине и самоотверженно трудиться на полях!

Куак Ба Ви говорил все громче, он размахивал в воздухе огромными кулачищами; глаза его горели… Сун Ок сидела молча.

— Знаете, женушка, что американцы придумали?.. Они, говорят, издали приказ о принудительных поставках ранних культур! По деревням рыскают банды полицейских и террористов; они отбирают у крестьян, которые и так живут впроголодь, пшеницу, ячмень. Все подчищают — до последнего зернышка! На Юге теперь в ходу «круговая пощечина»!

— «Круговая пощечина»? — с волнением переспросила Сун Ок. — Это еще что такое?

— Ох, чего только эти микугномы не выдумают! Они завели в деревнях такой порядок: ежели кто не выполняет поставок, то крестьянин, который уже выполнил их, должен дать ему пощечину! Откажешься — тогда тебе самому влетит! И крестьяне из тех, что послабей характером, бьют с перепугу не только своих односельчан, но и родных отцов, братьев! Вот до чего там дошло! Вот как там над людьми измываются!.. Американцы думают запугать нас своими зверствами и снова закабалить. Да только не выйдет! Мы тесно сплотимся вокруг нашего любимого Ким Ир Сена и отстоим национальную независимость Кореи! Отстоим!

Твердая решимость звучала в словах Куак Ба Ви. Сун Ок со слезами на глазах взглянула на мужа.

— Неужели правда то, что вы рассказываете?

— Да, это правда… Микугномы нас, корейцев, считают за дикарей! Помню, когда меня выпустили из тюрьмы Седаймун, в город как раз приехала американская экспедиция… Американцы прямо на улицах расшвыривали монеты; и когда дети бросались подбирать их, — щелкали фотоаппаратами!

— Как они смеют!..

Сун Ок не договорила: слезы возмущения и гнева налили ее глаза. Свежи были в ее душе воспоминания о трагической участи, которую испытала в прошлом ее семья и семьи других корейских бедняков. А сколько корейцев и сейчас еще нищенствуют, голодают, томятся в полицейских застенках Южной Кореи! Сколько людей безжалостно растоптано сапогами американской военщины! Снова и снова повторяла про себя Сун Ок слова мужа: «Мы должны быть верны родине. Это для Ко Бен Сана и ему подобных главное — собственный карман…»

Увидев слезы на лице жены, Куак Ба Ви с недоумением спросил:

— Что это с вами, Сун Ок? Вы плачете? Или вам не по душе мои речи?..

— Нет… Я не поэтому…

— Так почему же?

В словах мужа Сун Ок почувствовала скрытый упрек.

— Да так… Я… Мне за себя стыдно стало, — сказала Сун Ок, вытирая слезы.

После того как Сун Ок пыталась покончить с собой, она словно переродилась! Но то старое, что она хотела утопить вместе с собой в Большом пруде, еще не утеряло власти над нею. Только сейчас ей стало ясно: все, что она делала до сих пор, она делала не сознательно, а по инерции. Чтобы действовать, ей требовался толчок извне. Она неожиданно открыла в себе с годами укоренившуюся любовь к уюту.

Сун Ок горячо, искренне любила Куак Ба Ви. Он был человеком чистой, прекрасной души, доброго, отзывчивого сердца; хороший хозяин, трудолюбивый хлебороб… Но Сун Ок смущали манеры, внешность Куак Ба Ви; ей не нравилось, что он слишком грубоват, неуклюж, прост, и она старалась приучить его к аккуратности, чистоте, даже к «тонкому обращению»!..

Каждый раз, когда Куак Ба Ви приходил с работы, Сун Ок заставляла его тщательно умываться, заботилась о том, чтобы он был опрятно, нарядно одет. На нем и сейчас — новая, чистая рубашка.

И добро было бы, если бы она делала все это, думая только о Куак Ба Ви… Нет, немалую роль тут играла привычка, мещанские правила и нормы поведения: так нужно, так положено…

Какими мелкими, ничтожными показались ей ее стремления перед теми великими задачами, которые стояли сейчас перед каждым честным корейцем!

И ей стало стыдно за себя…

Конечно, и крестьянин, работающий в поле, и горняк, добывающий из недр земли уголь и руду, и рабочий, стоящий у станка, — все они должны стремиться в быту к чистоте и порядку. Но, разобравшись в своих поступках и чувствах, Сун Ок поняла, что руководила ею не только тяга к чистоте и опрятности, но и показное чувство «приличия», желание выставить себя в лучшем свете.

— Простите меня… Простите… Больше этого не будет!..

Голос у Сун Ок дрогнул, и она упала к ногам Куак Ба Ви.

— Да что с вами?.. — в недоумении спросил Куак Ба Ви, наклонясь над Сун Ок и пытаясь поднять ее с земли. — Разве я упрекнул вас в чем-нибудь?

— Нет, нет!.. Я о многом, о многом должна вам рассказать! А вы простите меня…

В эти памятные для обоих минуты Сун Ок нашла себя, свое место в жизни.

Как деревья и травы, промытые грозой, становятся чище, свежее, так после пронесшейся грозы стало яснее, светлее на душе у нее.

* * *

Они принялись подкапывать картошку. Куак Ба Ви, сунув руку под картофельный куст, нащупывал пальцами крупные круглые клубни… Там, где клубни были особенно велики, на поверхности земли появились трещины.

— А картошка-то, видать, удалась! Смотрите, какая огромная: с ваш кулак! — с восхищением восклицала Сун Ок. Она еле успевала укладывать в корзину увесистые картофелины, которые выбирал Куак Ба Ви.

— Да, там, где земля хорошо удобрена, картошка уродилась на славу!

— В будущем году еще лучше удобрим поле!

Под некоторыми кустами Куак Ба Ви находил по четыре-пять крупных картофелин. И каждый раз, когда он извлекал их из земли, оба радовались так, как будто им попадались золотые камни.

— Мы сильны своим трудом! — сказал Куак Ба Ви. — Крестьяне выращивают урожай, рабочие трудятся у станков, Труд красит человека! Тот, кто трудится, — хозяин своей жизни. Ему нет надобности обманывать других!

— Конечно, разве честных тружеников сравнишь со спекулянтами!

Куак Ба Ви и Сун Ок все свободное время уделяли повышению своих политических знаний: они читали газеты, журналы, подолгу беседовали друг с другом. Особенно легко давалась учеба Куак Ба Ви: ведь то, что он узнавал из книг о классовой борьбе, он когда-то испытал на своей спине.

Новый, преображенный мир открылся его глазам. И хотя он и не умел еще выразить ясно в словах смысл новой жизни, но глубоко прочувствовал ее; пожалуй, лучше, чем любой из бэлмаырцев.

— Если торговля ведется на честных началах, тогда она — дело хорошее!.. Но ведь спекулянты гонятся только за наживой, ради нее они готовы на любую пакость! Вот поэтому-то их и судят!..

— Что правда, то правда… И я тоже, пока жила в городе, смотрела на этих дармоедов не так, как сейчас. Недаром говорят: с кем поведешься, от того и наберешься! Чем больше надеется человек на случай, на счастье, чем крепче привыкает он к случайным деньгам, тем сильнее его тянет плутовать, обирать, обманывать людей.

— А вот из нас, из людей, живущих честным трудом, плутов и мошенников не вышло бы! Честный труд воспитывает в человеке честную душу.

— До освобождения Кореи для честных людей все пути были закрыты! Их унижали, всячески притесняли.

— Оно и понятно: всей жизнью верховодили бездельники, трутни!.. На Юге и до сих пор они хозяева…

Глаза Куак Ба Ви снова вспыхнули гневом.

— Да… Скорее бы и Южная Корея зажила по-новому! — воскликнула Сун Ок, и в ее голосе послышалась твердая решимость.

За разговорами они не заметили, как накопали полную корзину картошки. Сун Ок первая распрямила спину.

— Ну, пожалуй, довольно! Пора и домой!

Куак Ба Ви, вырыв картофелину из-под последнего куста, тоже поднялся, отряхнул мотыгу.

— А как, интересно, у нас с огурцами?

— Пойдемте посмотрим.

Они прошли к грядкам с огурцами. Длинные лозы были покрыты желтыми цветами. Под широкими листьями зеленели крохотные, в острых пупырышках, огурчики; желтые увядшие цветы еще не успели опасть с их макушек.

Сорвав несколько огурцов, Сун Ок положила их в корзинку.

— Вы отправляйтесь домой, — сказал Куак Ба Ви, — а я схожу на рисовое поле: нужно отрегулировать воду.

Смотрите не задерживайтесь! Солнце уже заходит.

Вернувшись домой, Сун Ок на скорую руку принялась готовить ужин.

А Куак Ба Ви свернул к полю, превращенному этой весной из суходольного в поливное, отрегулировал проход воды, а потом вышел на широкую проселочную дорогу и не утерпел: прошел в низину, к новым рисовым плантациям.

3

Вечером в хуторе Твигор, в помещении вечерней школы, состоялось собрание членов Демократического союза молодежи.

Ущербный месяц стоял высоко в чистой ночной лазури неба и источал на землю серебристые лучи. После грозы свет месяца был необыкновенно прозрачен и ярок.

Собрание обязало каждого члена союза молодежи свить и принести один кван травяной веревки и постановило оказать помощь тем хозяйствам, которые за недостатком рабочих рук не успели закончить вторую прополку.

В собрании участвовал и Дон Ун. Не пришли только Дон Су и Сун И. Дон Ун заметил, что сестренка Кан Нани весь вечер сновала от их дома к дому Сун И и обратно. Он догадывался, что между его братом и Сун И должно произойти сегодня решительное объяснение.

После собрания Дон Ун немного задержался. Товарищи его ушли далеко вперед, и он медленно побрел по берегу горного ручья, направляясь в свой хутор. Вдруг позади себя он услышал негромкий кашель. Дон Ун обернулся и увидел Гым Сук, тоже возвращавшуюся с собрания.

— Ах, это вы, Гым Сук? Что так поздно?

— Да, это я! — Гым Сук замедлила шаг.

— Куда путь держите?

У Гым Сук был какой-то растерянный вид. Она ничего не ответила Дон Уну и, помешкав, сказала:

— Я хочу кое о чем спросить вас.

— Меня? О чем это вы хотите спросить? — улыбнулся Дон Ун. Гым Сук смущенно опустила голову.

— Почему вашего брата и Сун И не было сегодня на собрании?

— Видно, была какая-то причина…

— Какая же?

Гым Сук подняла голову: в ее глазах мелькнуло недоумение. Озаренное бледным лунным светом, лицо ее сейчас было очень красиво.

— Точно ничего не могу сказать, но думаю, что они поссорились из-за вас.

— Из-за меня?.. — с изумлением и испугом воскликнула Гым Сук.

Они незаметно перешли ручей. Под каменным мостом звонко клокотала быстротечная горная вода.

Дон Су остановился.

— Вы сейчас домой пойдете?

Гым Сук, не слушая его, взволнованно спрашивала:

— Почему из-за меня? Не можете ли вы рассказать поподробней.

— Тогда отойдем в сторонку, присядем ненадолго.

— Хорошо. Присядем.

Они высмотрели на песчаном берегу ручья тяжелые камни и примостились на них друг против друга. Неподалеку от них шумел небольшой водопад, и место, куда падала вода, было покрыто легкой дымкой тумана. На бурлящей воде плясали лунные блики, пена пузырилась, словно какой-то озорник сидел под водой и, не переставая, плескался. От ручья, из его темных глубин, веяло прохладой.

Тихая лунная ночь спустилась на горную деревушку. В ночной тиши слышится лишь звонкий клекот падающей, бурлящей воды.

Дон Су и Гым Сук сидят друг против друга и молча смотрят на водопад. Души их так же чисты и прозрачны, как горный ручей, и так же бурлят их сердца, как эта неспокойная вода.

Дон Ун, оглянувшись вокруг, усмехнулся. — Слышал я, будто Дон Су что-то сказал о вас, а Сун И обиделась и заплакала.

— Что же это такое мог ваш брат наговорить про меня? — недовольно спросила Гым Сук.

— Ничего особенного. Вы теперь известны в деревне как девушка, осмелившаяся расторгнуть помолвку. Вот брат, наверно, и посоветовал Сун И быть такой же решительной, как вы. А она и губы надула. Ну, раз они сегодня не пришли на собрание, значит, встретились где-нибудь и, может быть, уже помирились.

— Зачем ему понадобилось меня-то в разговор впутывать? Я-то тут при чем? — сердито проговорила Гым Сук.

— А как же? О вас вон по всей деревне слава идет!

— Какая там слава?!

— Что там ни говорите, а вы совершили очень смелый поступок. У нас, в союзе молодежи, вас так и называют: смелая девушка.

— Будет вам смеяться надо мной! — Прикрыв рукой лицо, Гым Сук смущенно улыбнулась.

— Я и не думал смеяться. Вы хорошо сделали, что расторгли помолвку. Теперь вы сами выберете себе жениха?

— Нет… Не знаю…

Гым Сук отвернулась и замолчала. Она ведь догнала парня вовсе не потому, что у нее было к нему какое-то важное дело. Расторгнув помолвку, Гым Сук стала свободной. Но родители, чего доброго, сосватают ей другого жениха. Может быть, они подберут ей человека, подходящего по возрасту. Но будет ли он ей по нраву? А если нет? Тогда, значит, вся эта затея с расторжением помолвки была напрасной! Не все ли равно, с кем жить: с глупым мальчишкой, которого она не любила, или с взрослым мужчиной, которого она не будет любить? Только зря заслужила дурную славу: от нелюбимого жениха отказалась, а по сердцу никого выбрать не смогла.

Когда на днях Гым Сук собирала вместе с Кан Нани намуль и та заговорила о своем брате, Гым Сук покраснела от смущения и приняла все это за шутку. Но потом она не раз вспоминала об этом разговоре и ловила себя на том, что все чаще думает о Дон Уне. Если говорить серьезно, чем же Дон Ун плох? Умный, толковый парень! Правда, они живут в разных хуторах и видятся редко, но она-то знает, что Дон Ун замечательный человек. И взрослые хорошо о нем отзываются, и самой ей он очень нравится. Но разве она может сказать ему об этом. И она сидела молча, грустно опустив голову.

А Дон Ун взглянул на нее и хитро, лукаво улыбаясь, спросил:

— Наверно, уж приглядели кого-нибудь, а говорите: не знаю…

Гым Сук окончательно смутилась.

— Что вы…

— Нет, правда, скажите по-честному, еще не приглядели?

— Нет, — тихо, не поднимая головы, ответила Гым Сук.

— Ну, если действительно так… — Дон Ун задумчиво посмотрел на месяц, — может быть, мне за вас выбрать?

Гым Сук молчала.

— Что же вы не отвечаете? Не хотите, чтоб я выбирал?

— Да что вы такое говорите! — Гым Сук резко вскинула голову, улыбнулась так, что ее красивые зубы блеснули в лунном свете, и снова опустила голову на грудь. А Дон Уну приятно было сидеть рядом с ней, и он старался вызвать ее на разговор.

— Сколько вам лет исполнилось?

— Семнадцать…

Месяц вышел из-за облаков и ярко осветил их лица. А потом снова нырнул в облака, словно играя с ними в прятки. Лица их то освещались, то погружались в тень, и на них, казалось отражались чувства влюбленных.

— Ох, и рады же, наверно, девушки закону о равноправии!

— А как же!

— Если бы не этот закон, вы бы не могли расторгнуть помолвку. Зато теперь вы можете выбрать себе жениха по душе.

Гым Сук, наконец, набралась смелости и спросила:

— А почему вы-то не выбираете себе, а только о других печетесь?

— Хо! Значит, и я могу выбирать?

— Конечно.

— Мне пока еще рано об этом думать.

— Не обязательно тут же и жениться! А подобрать можно заранее.

— Значит, вы советуете мне заранее подобрать невесту?

— Ну, конечно!

Дон Ун помолчал, потом громко, отчетливо произнес:

— Ну так я уже выбрал… вас.

Гым Сук даже вскрикнула от неожиданности и, закрыв обеими руками лицо, низко опустила голову.

— Теперь за вами слово. Что вы мне скажете на это?

Гым Сук, ничего не отвечая, теребила рукой подол юбки. Рука у нее дрожала. Наконец она подняла на Дона Уна пристальный, испытующий взгляд:

— Вы это серьезно говорите?

— Ну конечно, серьезно! Честное слово, серьезно!

Дон Ун взял ее за руку. В это время месяц снова зашел за облако, и они долго сидели в темноте, не говоря ни слова, словно боясь нарушить ночную тишину.

* * *

— Ой, как поздно! Нам пора идти.

— Ну, что же, пойдемте.

Гым Сук поднялась с камня; вслед за ней встал и Дон Ун.

— Что вы хотели мне сказать?

— Передайте Сун Ок, что завтра я соберу и занесу к ней взносы с членов женсоюза.

— Только-то?

— Разве это мало?

— Я думал что-нибудь серьезное…

Дон Ун проводил девушку до моста, и они распрощались.

Дон Уну шагалось легко, весело, настроение у него было чудесное. Им безраздельно овладело чувство какой-то торжественной радости. Незаметно для себя он стал напевать бодрую мелодию. В эту ночь, под этим вот месяцем, они поклялись быть верными друг другу. Прекрасная лунная ночь навсегда останется в их памяти — первые часы новой, окрыленной мечтами жизни, счастья, совместной борьбы! Мог ли он когда-нибудь подумать, что понравится Гым Сук? И вдруг… Весело посвистывая, Дон Ун тут же, на дороге, пустился в пляс.

Веселый и возбужденный, он ворвался к себе домой. Отца и брата не было; видно, ушли к соседям. В передней комнате при тусклом свете коптилки мать и сестра теребили коноплю. Вихрем влетев в комнату, Дон Ун торжествующе объявил:

— Мама, мама! А я подыскал себе невесту!

— Ты что, спятил! Как же это так: ни с того ни с сего и вдруг — помолвка!

Мать притворно журила сына, а сама широко улыбалась и смотрела на него любящими глазами.

— Честное слово, мама! — уверял ее Дон Ун с самым серьезным видом.

— Кого же ты выбрал? Плетешь, сам не знаешь что!

Мать, все еще не веря Дон Уну, принимала его слова за шутку.

— А я знаю, а я знаю! — весело хлопая в ладоши, затараторила Кан Нани.

— Что ты, девчонка, можешь знать? — обрезал сестру Дон Ун и с деланно сердитым видом покосился на нее.

— Сказать? Да? — не унималась Кан Нани. — А что мне будет, если я угадаю?

— Сидела бы да помалкивала. Ну, что ты знаешь?

— Я-то? Будь спокоен, мне все известно!

Мать понемногу начало разбирать сомнение: а может, Дон Ун и впрямь стал женихом.

— Да скажи ты наконец: кто же твоя невеста?

— Смелая девушка — Ю Гым Сук!..

— Ну, вот, я так и знала! — снова забила в ладоши Кан Нани.

— Знала, знала!.. — передразнил ее Дон Ун.

— А конечно ж!.. С тебя, братец, причитается! Это ведь я сосватала тебе Гым Сук!.. Еще тогда, когда мы ходили за намулем!

— Какая она тебе Гым Сук? Скоро она твоей невесткой будет!

— Ха-ха! Когда-то будет, а пока она для меня Гым Сук! Не слишком-то воображай!

— Да что вы, детки, неужели правду говорите? Я никак в толк не возьму.

Мать озадаченно поглядывала то на сына, то на дочку.

— Слушайте, мама! Я сейчас все расскажу! Пошли мы на днях с Гым Сук и Сун И на Северную сопку за намулем. Дон Су повстречался там с Сун И, а Гым Сук стала над ней подсмеиваться. Ну, я и вступилась за Сун И: если, говорю, тебе завидно, кто тебе мешает стать нашей второй снохой! А она так и бросилась на меня, поколотить хотела. Ха-ха! Но это только для отвода глаз, а видно было, что это ей очень приятно. Тогда я подумала: теперь у них дело пойдет на лад! Так оно и получилось! Скажи — неправда? Впрочем, мне-то что? — Кан Нани обиженно скривила губы. — Что я — сваха своим братьям?

— Ну и девка! — удивленно вытаращив глаза, протянул Дон Ун. А мать бросила теребить коноплю и залилась веселым смехом.

— Так все и было, доченька? Ну, ничего, ты не горюй! Братья тебя отблагодарят, подыщут тебе славного женишка!

— Вот еще, кто их об этом просит?

— Что же тебе тогда нужно?

— Как что? — Кан Нани улыбнулась. — С вас обоих причитается!

— Не беспокойся, сестренка, я найду тебе такого жениха!..

— Я и слышать не хочу о женихах! — Кан Нани заткнула пальцами уши и замотала головой. Мать и Дон Ун весело, понимающе переглянулись.

— Ну, хорошо, пусть все это правда, — серьезно сказала мать. — Но как же вы помолвились без согласия родителей?

— А я как раз и хотел попросить вас с отцом — сходить к родителям Гым Сук и честь-честью с ними обо всем договориться! Чтоб все было как полагается! А между собой мы уже договорились!..

Девушка-то, видно, подстать тебе! Как же это так без родителей…

— Вы недовольны, мама? — Дон Ун с беспокойством взглянул на мать. — Если я приведу ее в дом, вы на нее и не взглянете?

— Ну отчего же? Только эти дела так не решают! А девушка она хорошая. — Мать мягко улыбнулась.

— Вот и отлично!.. Мы друг друга любим, свекрови сноха нравится! Лучшего и желать нечего!

— Да, в хорошее время вы живете. В старину-то никто бы и подумать о таком не посмел! Виданное ли дело: девушка возвращает жениху сачжу и договаривается о помолвке с другим парнем!

— Потому-то мы и говорим, мама, что наступили новые времена.

— Завидная у вас доля!

Матери вспомнилось прошлое. Десятилетней девочкой, когда ее отдали на мидменури, она переступила порог дома Пак Чем Ди. Протекло сорок долгих лет, а что хорошего видела она? Пока была маленькой, вывозила на своих слабеньких плечах непосильную работу у свекра. А потом стала матерью, и семья никак не могла выбиться из нищеты. Не было в ее жизни дня, когда бы она не беспокоилась о куске хлеба для детей, о лохмотьях, которыми можно было прикрыть их тело! Летом она гнула в три погибели спину на полях, зимой, в бессонные ночи, теребила коноплю. И все-таки ни у кого в доме не было не только теплой ватной одежды, но даже хоть сколько-нибудь сносного платья из самотканного грубого холста. В те годы, когда она вышла замуж, люди находились во власти старых феодальных предрассудков. Женщины почитались за бессловесных рабынь, которые обязаны были слепо следовать нерушимому правилу «самдендидо»: до замужества, живя в родительском доме, беспрекословно покоряться воле отца, в замужестве — во всем слушаться мужа, а после смерти мужа — подчиняться сыну.

И сейчас, когда она услышала, что ее сын помолвился с Гым Сук, она от души порадовалась за них. «В хорошее время вы живете…» Пусть же будет над ними материнское благословение, пусть сторицей возместится им радость и счастье, которых лишены были их родители!

* * *

Для бригады выпал, наконец, день отдыха. Пак Чем Ди приоделся, нахлобучил на голову шляпу и отправился в Твигор, к отцу Гым Сук, Ю Чем Ди.

О помолвке младшего сына с Гым Сук Пак Чем Ди узнал от жены. Сначала он было хотел оборвать жену: не мели, мол, чепуху! Но тут же одумался и спросил себя: а нужно ли придерживаться старых обычаев? И только ли в соблюдении старых обычаев проявляется солидность, добропорядочность человека?

Поток новой жизни сметает со своего пути все старое, ветхое, гнилое, ломает подточенные временем «столпы» феодальной морали. Так размывает весенняя полая вода старую, подгнившую плотину.

И что же делают в новых условиях люди, находящиеся в плену косных обычаев? Да ровным счетом ничего! Какую роль играют они в нынешнем обществе? Никакой! Правильно ли они руководят своими детьми, по верному ли пути направляют их жизнь, дают ли им разумные советы и указания? На это можно сказать одно: нет, нет и нет! Косные, тупые люди, они только и знают, что жаловаться: мы, мол, не в силах ничего сделать, время нынче такое. Они не видят, не хотят видеть новых сил, которые преобразуют общество, меняют людей. Слабые и безвольные, подчиняясь силе инерции, силе привычки, бредут они по пути, ведущему к гибели. И бурные, могучие волны новой жизни захлестывают их, сбивают с ног.

Если смотреть на жизнь по-новому, ничего удивительного нет в том, что девушка отказалась от жениха, что парень и девушка помолвились по своей доброй воле. Правы ли родители, осуждающие подобные поступки своих детей? Пак Чем Ди не сразу нашел ответ на этот вопрос.

Все это порождено новым временем. Новое время создало новую мораль, новые представления о ней. И с этим надо считаться. Ведь именно исходя из условий нового времени, Пак Чем Ди называл Гым Сук смелой девушкой. Смелой потому, что она, вернув жениху сачжу, бесстрашно вступила в борьбу со старым. Но тогда почему же он должен осуждать поступок своего сына, порвавшего, как и Гым Сук, с феодальной рутиной, смело заявившего о своей любви? Пак Чем Ди, выходит, оказался в плену старых предрассудков, испугался уронить свой веками закрепленный отцовский авторитет. Нет, он не хочет быть таким отцом! Старое осталось далеко позади. Он чувствует себя новым человеком нового времени и, следовательно, обязан идти в ногу с жизнью!

Поразмыслив над всем этим, Пак Чем Ди вынужден был одобрить мнение своей жены. Он тут же решил отправиться к Ю Чем Ди, чтобы поговорить с ним на довольно необычную тему. Перед тем как уйти в Твигор, он строго наказал жене:

— Ты говоришь, что невеста — хоть куда! Так смотри же; не обижай ее, когда она придет к нам в дом, не ссорься с ней, не заставляй ее работать, как батрачку. Ослушаешься меня, тогда уж не пеняй!

И, вынув изо рта трубку, он грозно помахал красным мундштуком над головой старухи, словно желая показать, как он с ней расправится.

— Ох, батюшки, испугал! Ты за меня не беспокойся, лучше сам постарайся вести себя при новой снохе, как должно. Лишь бы наши дети были счастливы, а наше дело сторона. Не вечно ведь им жить с нами под одной крышей. Дон Ун собирается уезжать учиться.

— Да, в Корее словно просторнее стало. Перед каждым открылись широкие дороги! Стоит только захотеть да голову иметь на плечах. Ты, видать, тоже не зря в женсоюзе околачиваешься. Гляди-ка: стала передовой женщиной! Сын еще не женился, а она уже заранее подумала о том, чтобы молодухе жилось полегче.

Пак Чем Ди довольно рассмеялся, выбил трубку о пепельницу.

— А зачем же обижать ее, бедную, наваливать на нее непосильную работу? Ведь мы отбираем у людей их любимую дочь. И значит, должны обеспечить ей хорошую, вольготную жизнь. А коль не можем этого сделать, то хоть обижать ее не будем. Если сын и сноха поладят между собой, станут жить мирно да счастливо, то я ее на руках носить готова!

— А ведь испокон веков свекровь и сноха грызлись между собой, как кошка и собака! А почему? Да потому, что в семье на сноху смотрели как на даровую батрачку.

* * *

К счастью, Ю Чем Ди был дома.

— Охо-хо, кого я вижу! — радостно воскликнул он, приглашая гостя зайти в комнату. — Как это вы надумали к нам заглянуть?

— Я к вам по делу. Все живы, здоровы?..

Пак Чем Ди присел вместе с хозяином на кан и вынул трубку с кисетом.

— А у вас, в тхуре, работа в полном разгаре? Какой отличный рис вымахнул на новых плантациях! Небось, и на вашем участке удался?

— Пока не жалуюсь… Сегодня тхуре отдыхает. Вот я и решил зайти к вам.

— Табачок у меня неважный, но прошу, закурите, пожалуйста, моего. — Хозяин протянул Пак Чем Ди табак и вопросительно взглянул на гостя. — Так какие же дела привели вас к нам на хутор?

Ю Чем Ди и Пак Чем Ди — ровесники. Ю Чем Ди ростом пониже, сухощав, жилист, крепок телом… Кан в покривившемся чиби устлан циновкой, сплетенной из коры черемухового дерева, к стене прикреплена коптилка. Вид обычный для крестьянских чиби этой местности…

— А у вас, надеюсь, рис тоже взошел неплохо? — не отвечая на вопрос хозяина, вежливо осведомился Пак Чем Ди.

— Ох-хо-хо! Жаловаться особенно не на что, да участок-то у нас небольшой, что с него соберешь?

Хозяин и гость запыхтели своими трубками.

— Я к вам вот по какому делу.

— Так, слушаю… — Хозяин выжидающе уставился на гостя.

— Мой второй сын…

— Как же, знаю я вашего второго сына!

Хозяин настороженно, не отрываясь, смотрел на Пак Чем Ди.

— Трудно сказать, кто из них сделал первый шаг. Да это и неважно, кто. М-да. Видимо, они между собой уже договорились… Гхм…

Пак Чем Ди чувствовал себя очень неловко, он говорил, растягивая слова, а когда дошел до конца своей речи — закашлялся: больше говорить ему было невмоготу.

— Ничего не понимаю! — недоумевающе произнес хозяин. — Кто это они, о чем договорились?

— Ежели говорить без обиняков, речь идет о вашей дочке… Да… Потому я к вам и зашел… Раз уж они, стало быть, сговорились, то наше дело — поддержать их.

Пак Чем Ди медленно выдавливал из себя слово за словом, словно читал незнакомые письмена. Закончив говорить, он облегченно вздохнул. Хозяин некоторое время молча попыхивал трубкой. Потом, сердито взглянув на гостя, грубовато сказал:

— Непонятно мне все-таки, о каком это сговоре вы болтаете?

— Да я и сам толком ничего не знаю… Сын сказал, что они уже договорились.

— Кто сказал! Кто с кем договорился?! — закричал хозяин.

— Да ваша дочь… С моим сыном, — смущенно произнес Пак Чем Ди.

— Ах, чорт бы их побрал! — Лицо Ю Чем Ди посинело от злости. — И что у вас за сыновья! Старший, говорят, вскружил голову соседской дочке. Теперь младший собирается набедокурить!

Пак Чем Ди с недоумением смотрел на расходившегося хозяина.

— С чего это вы вдруг взбеленились?

— Да с того, что ваши сыновья портят чужих дочерей! Да! И это при живых-то родителях! Нечего сказать, похвальное дело!

Ю Чем Ди яростно размахивал над головой трубкой. Пак Чем Ди, наконец, потерял терпение и открыл ответный огонь:

— Подумайте, что вы говорите! Кто это портит чужих дочерей? Если на то пошло, растолкуйте-ка мне: почему это ваша дочь расторгла помолвку, одобренную ее родителями? Это, по-вашему, похвально? В чужом глазе соломинку заметили, а в своем и бревна не видите!

— А чей же это сын лясы точит с соседской дочкой? А?

— Эх, старина, не хотите вы меня понять. Ну что ж, на том и порешим. Не хотите — не надо, упрашивать не буду, — рассердился наконец и Пак Чем Ди. — Девушка расторгла помолвку… Сыскался парень, который предложил ей обручиться… Ежели взвесить их поступки, получится так на так… И нечего тут кричать на меня, копаться: кто прав, кто виноват. Если уж на то пошло — оба хороши!

— Нет, вы их не равняйте! У вас, все-таки, сын… А у меня дочь. И так уж она ославила себя на всю деревню. — Ю Чем Ди переменил вдруг тон и говорил теперь мягко, словно жалуясь. — А тут снова пойдет о ней дурная слава. Что тогда прикажете делать?

— Э, это в старину разделяли: сын, дочь. Раз вышел закон о равноправии — никакой разницы между ними нет. Прошло то время, когда родители по собственной прихоти, не считаясь с детьми, женили их.

— Так ли это?

— Думаю, что так.

— А почему вы так думаете? Растолкуйте мне!

— Ну, сами посудите! Хоть мы и родители, но разве это дает нам право насильно женить своих детей, если они не любят друг друга? Возьмите простой пример. Покупает человек такую пустяковую вещь, как трубка, и то он постарается выбрать себе по вкусу. А тут речь идет не о трубке, а о людях, которым всю жизнь жить вместе! Разве можно решать их судьбу, не спрашивая их?

Хозяин озабоченно нахмурился, засопел трубкой. Голос его снова стал сердитым:

— Верно-то оно верно. Но, ведь женитьба — не шутка. Нельзя доверить детям решать такой серьезный вопрос. Я с этим не могу согласиться.

— Вот именно потому, что женитьба — дело серьезное, — старался вразумить своего непонятливого собеседника Пак Чем Ди, — нужно решать его разумно, с общего согласия. Я вовсе не хочу сказать, чтобы все решалось без родителей, но, женя своих детей, родители должны считаться с их желаниями. По новым-то временам…

— Считаться!.. А родители, выходит, ни при чем! — словно не слыша доводов гостя, кипятился Ю Чем Ди.

— Экой вы упрямец! Я только что вам объяснял: и детям нельзя давать волю, и родители не должны чинить произвол. Так-то. Я пришел к вам с добрым намерением: обсудить все полюбовно, да и делу конец. Между детьми-то, видать, уже имеется полное согласие! А вы шум подняли, словно и впрямь какое несчастье случилось! Ну, ладно. Пусть будет по-вашему. На нет и суда нет. Я пошел…

Пак Чем Ди хотел было подняться с места, но хозяин удержал его за полы накидки.

— Куда вам торопиться? Посидите еще немного. Поговорим о том о сем.

— Нет, я уж все сказал. Пора и домой.

— Ну, посидите, прошу вас… я вам сейчас все растолкую, — тихим, жалующимся голосом сказал Ю Чем Ди. — Вы ведь знаете, как я через свою дочку опозорился. Ну просто стыдно людям в глаза смотреть!..

— Э, пустое! — оборвал его Пак Чем Ди. — Немного неудобно получилось, зато вы стали настоящим отцом своей дочери. Времена-то нынче изменились.

Пак Чем Ди тоже поостыл и, поддаваясь уговорам хозяина, решил еще немного посидеть.

— А как я перед Ко Бен Саном-то виноват! Он пришел ко мне на днях да учинил скандал. — Ю Чем Ди сердито зачмокал губами. — Если, говорит, ты и впрямь решил расторгнуть помолвку, — возмести мне убытки!

— Это какие же такие убытки?

— Срам вспомнить. Пока он договаривался со мной насчет помолвки, несколько раз угощал сури. Вот он и требует теперь, чтоб я ему вернул деньги, которые он потратил на сури да на сачжу.

Пак Чем Ди даже рот разинул от удивления.

— Что я слышу? Этот старик, видно, совсем спятил от жадности! А внук-то у него: ни рыба ни мясо! Раз уж вы заговорили об этом, я вам вот что скажу: правильно вы сделали, что расторгли помолвку! Когда мы услышали об этом, в один голос похвалили вашу дочь. И ныне бывают случаи, что девушек, следуя старым обычаям, выдают замуж за мальчишек. Но если девушка не дура, она на это ни за что не пойдет!

— Видно, мир уж так устроен, что каждый норовит надуть другого, — думая о чем-то своем, сокрушенно покачал головой хозяин.

— А вы не кручиньтесь! Убытки-то вы уже возместили?

— Да чорт с ними, с убытками. Не о них речь. Я уж говорил: осрамился я через свою дочь. А она взяла да новую шутку сыграла! Теперь мне со стыда хоть сквозь землю провалиться! Я потому на вас и накинулся. Но мы ведь, надеюсь, поймем друг друга. Давайте сделаем так: я поговорю с дочерью, а вы — с сыном. Выясним, что к чему. Если они не успели зайти далеко, ничего страшного нет. Дочь-то ведь все равно надо пристраивать!

Голос у Ю Чем Ди слегка дрогнул, но в нем уже слышалось больше решимости.

— Как бы они ни были неразумны, неужели они могли дойти до позора, чтобы люди плевали в лица их родителям?! Уверен, что все обстоит благополучно. Я думаю, что ваша дочка ни на волосинку не виновата!

— Почему вы так думаете? — с сомнением в голосе спросил Ю Чем Ди.

— А вот почему. Она расторгла помолвку, отвергла человека, который ей не нравился. Отчего же ей не выбрать себе парня по душе? Вы меня понимаете? Я говорю так не потому, что она выбрала моего сына. Все случилось так, как и должно было случиться. Новая жизнь учит их жить по-новому. И родители ничего тут не могут поделать!

— Доля правды в ваших словах, конечно, есть. Может, все это и называется «демократией». Я не берусь судить об этом… Но в моей голове как-то не укладывается…

— Так уж, видно, у нас, стариков, головы устроены! А наша молодежь просто стала неузнаваемой! Нам, старикам, порой еще многое и невдомек, а для них уже все ясно, как божий день! Возьмите, к примеру, вашу дочь или моего сына. Они понравились друг другу, договорились и теперь просят родительского благословения. Разве мы можем им отказать лишь потому, что они нас опередили? Наоборот, только общее согласие и делает брак прочным. Ну так вот, если вы считаете моего сына достойным стать вашим зятем, давайте породнимся. Все от вас зависит, решайте! Если вы согласны, я возмещу Ко Бен Сану его убытки.

— Ну что ж, благодарствую. Убытки-то пустяковые. Всего несколько фун.

— Какие бы ни были. Я это сделаю из сочувствия к вам.

— Ну, спасибо на добром слове, старина… Видно, плохо я еще разобрался в переменах, которые принесло с собой новое время. Потому и наговорил вам, чего не следует. Давайте уж решим так, как лучше.

Тут только хозяин впервые за все время разговора дружелюбно рассмеялся: рассеялись его последние сомнения.

Пак Чем Ди в душе торжествовал: «То-то, старина! Давно бы так! Теперь дело пойдет на лад!» Но он ничем этого не обнаружил и попрежнему спокойно сказал:

— Да, нам, старикам, есть чему теперь поучиться у молодежи. Прежде старики всем верховодили, а теперь выдвигается молодежь!

— Премного вам благодарен, что зашли ко мне, вразумили меня старого. А то ведь я до сих пор словно в потемках блуждал!

— Что вы, за что меня благодарить? Так и должно быть между добрыми людьми.

— Значит, на том и порешили. Коли моя дочь и ваш сын любят друг друга и хотят жениться, я препятствовать не стану. Будем, стало быть, родственниками! Хотя я на этом деле и проигрываю немножко. Хе-хе-хе…

— Сколько бы вы ни проиграли, первоначальный-то капитал останется в целости. Дочки-то вашей не убудет, а?

Будущие родственники громко смеялись, плутовато поглядывая друг на друга.

— Дочь-то, глупая, думала, должно быть, так: помолвку расторгла, теперь выдадим ее за другого! Так она решила не дожидаться этого, а, пока не поздно, подыскать жениха! И выбрала вашего сына! Ха-ха! Так оно и есть! Как мне не знать свою дочку!.. К слову сказать, ваш младший сын кажется мне парнем умным, достойным!

— Умный, не умный, но во всяком случае не дурак. Нынешняя-то молодежь не похожа на прежнюю! Взрослые и моргнуть не успеют, а они уж тут как тут, и обведут нас вокруг пальца!.. Ха-ха-ха!

— Это верно!.. Разве кто ожидал от моей дочки, что она такой номер выкинет, а?

— Ну, ваша дочь — девушка толковая!

Хозяин решил, наконец, переменить тему разговора.

— Ваше тхуре, говорят, преуспевает? Куак Ба Ви работает не покладая рук?

— Да, он много работает! Недаром говорят в народе: время рождает героев. Куак Ба Ви стал большим человеком. А кем он был до освобождения Кореи? Всего-навсего безвестным батраком.

— Кто бы мог подумать, что он так выдвинется!

— Он всегда был неглупым мужиком. Но кто считался с его мнением? Всякий норовил унизить да высмеять его. В конце концов, он и сам потерял веру в себя. Но вот пришла свобода, провели у нас земельную реформу — и Куак Ба Ви проснулся! Словно клад, упрятанный в лесной глуши, получил свое применение. Ведь Куак Ба Ви малограмотен, а работает так, что сразу видно: справедливый, большого ума человек! Ему корысть чужда, не гонится он за личной выгодой.

— Не даром же говорят, что большие люди не корыстолюбивы. Иначе как бы они могли руководить другими людьми?

Они долго на разные лады хвалили Куак Ба Ви. Наконец, Пак Чем Ди встал и распрощался с хозяином. Он был очень доволен успешным исходом дела.

4

В этот же день Куак Ба Ви вместе с Ко Ин Хо отправился в волостное отделение Крестьянского банка, чтобы получить ссуду для нуждающихся крестьян.

Здесь всего месяц назад начали собирать паевые взносы. Крестьяне вносили кто сколько мог. Куак Ба Ви приобрел пять акций и внес первый вступительный вклад в размере двухсот пятидесяти вон.

Крестьяне, работавшие по поднятию целины и не имевшие возможности заниматься побочными делами, испытывали особенно острый недостаток в продуктах. У одних не было сельскохозяйственных орудий, другим не хватало денег на покупку вола.

Взвесив свои возможности, крестьяне решили взять денежную ссуду в банке.

Урожай ожидался обильный. Стояла солнечная, сухая погода, и это благотворно отражалось на росте культур, посеянных на суходольных участках.

В горных краях, где крестьяне возделывают в основном суходольные поля, солнечная погода для урожая благодатна. В дожди корни чумизы и картофеля начинают подгнивать, и урожайность резко снижается.

А в этом году жара не страшна даже рисовым плантациям: главный оросительный канал до краев наполнен водой.

Ко Бен Сана душила бессильная злоба. Ему очень хотелось насолить членам бригады. Он мечтал только об одном: чтобы воды в канале поубавилось. Тогда он смог бы загнать остаток воды на свое поле и умышленно задержать ее там. Сделать это было не так уж трудно: поле его было расположено у головного узла, и он мог брать из канала воды сколько угодно.

Но, как назло, воды нынче было — хоть отбавляй! Плотину соорудили прочную, плотную, вода не вытекала, целиком попадая на рисовые поля.

Проклиная все на свете, Ко Бен Сан в злобном отчаянии призывал себе на помощь духов, умоляя их ниспослать на землю засуху!

Однажды ночью, наскоро приготовив чжуква[72], Ко Бен Сан, крадучись, вышел из дому и поднялся к чхисентхо[73], которое находилось в густом лесу, на Северной сопке. Среди деревьев, между скал, образовавших причудливые, похожие на могучие мускулы сказочного богатыря переплетения, высилась одинокая большая лиственница. Крестьяне издавна считали, что здесь пребывает Лесной дух. Они каждый год, в июльский праздник[74], приносили к чхисентхо всяческие яства и, низко кланяясь, молились Лесному духу.

До освобождения Кореи в июльский праздник к чхисентхо крестьяне притаскивали вола или свинью; заколов, тут же варили в огромном котле мясо и после соответствующих церемоний устраивали лесную трапезу. Когда Куак Ба Ви работал в батраках у Ко Бен Сана, ему часто приходилось принимать участие в устройстве трапезы. Ко Бен Сан обычно верховодил крестьянами и распоряжался приготовлениями к празднеству. Он приказывал Куак Ба Ви заколоть вола или сделать еще что-либо, и Куак Ба Ви безропотно выполнял все, что требовал от него хозяин.

У бэлмаырцев вошло в обычай собирать на проведение июльского праздника деньги. На эти средства они арендовали небольшой участок рисового поля. Из урожая риса стряпали чальток, гнали самогон. А часть риса продавали и на вырученные деньги покупали необходимые для устройства лесной трапезы продукты.

После того как для Лесного духа, Духа дома и Духа земли были накрыты отдельные столы, руководитель церемониала бормотал заклинания, принимал от главы каждого хозяйства белую бумагу (предполагалось, что на ней невидимо воплощены пожелания подателей) и сжигал ее на огне.

Люди верили, что тому, чья просьба будет благосклонно принята духом, должно выпасть в этом году большое счастье.

Лесного духа боялись. Если в деревне случалось какое-нибудь несчастье, крестьяне объясняли это тем, что в прошлом году они не угодили Лесному духу и он в отместку наслал на них беду. Чтобы отвести новые несчастья, крестьяне вновь поднимались на Северную сопку и всячески старались ублаготворить Лесного духа.

Даже среди темных, забитых крестьян Ко Бен Сан отличался своей суеверностью. Он верил, что там, где не можешь справиться сам, помогут духи. Нужно только уметь попросить их…

И сейчас, обуреваемый лютой ненавистью к Куак Ба Ви и ко всему, что принесла с собой новая жизнь, Ко Бен Сан решил прибегнуть к помощи духов.

К чхисентхо и среди бела дня не всякий рискнул бы подняться один: такое уж это было глухое, гиблое место. Но чувство злобы и мести пересилило в Ко Бен Сане страх, и под покровом темноты он пробрался к лиственнице.

Он зажег свечу и укрепил ее на камне. Достав из корытца, которое он захватил из дома, закуску и сури и разложив их перед собой, Ко Бен Сан, благоговейно потирая ладонь о ладонь, приступил к молитве.

— О, святейший Лесной дух, вершащий судьбы нашей деревни, оберегающий жизнь жалких, глупых людишек! Один из твоих неразумных слуг, о святейший Лесной дух, пришел к тебе с низким земным поклоном. Припадая к твоим стопам, я прошу у тебя всемилостивейшей помощи! Тебе, святейший, самому, наверно, известно, что для нашей горной деревни частые дожди — хуже засухи. Чтобы суходольные поля дали богатый урожай, нужна сухая погода. Засуха, правда, грозит посевам риса, но ведь у нас испокон веков преобладают суходольные поля, а не поливные! Это распроклятый, неблагодарный Куак Ба Ви ввел новую моду и, нарушив извечные порядки здешних мест, поднял низину, засеял ее рисом. И, рассердившись, Дух четырех морей обрушил на нашу землю столь бедственные для нас обильные дожди! Молю тебя, святейший Лесной дух, посоветуйся с Духом четырех морей, уговори его сменить гнев на милость, а дождь — на засуху! Пусть низина, поднятая Куак Ба Ви, сгорит дотла, но зато мы спасем свои посевы!

И еще одна… еще одна совсем маленькая-маленькая просьба. Не поможешь ли ты мне, святейший дух, вернуть отобранную у меня землю? Уж я бы тебя тогда отблагодарил, так отблагодарил! А пока не обижайся, что угощение мое скудно, прими его как щедрое…

Ко Бен Сан, закатив глаза под лоб и усердно потирая ладонь о ладонь, отвесил три глубоких поклона и при каждом поклоне касался носом сырой земли.

Вдруг он услышал… нет, скорее сердцем почувствовал приближение Лесного духа!

— Твоя верность заслуживает внимания! — раздалось откуда-то из-за кустов.

Ошеломленный Ко Бен Сан начал кланяться часто, часто.

— Я поговорю с Духом четырех морей. Он не оставит тебя в обиде. Как же мне не знать, что в ваших краях сухая погода полезнее дождя! Только запомни, что и у нас теперь Демократия, и духи все важные вопросы решают совместно.

— Ах, святейший дух, и вас не обошла Демократия? — удивленно вскричал Ко Бен Сан и надолго застыл в низком земном поклоне.

— Да, ты правильно меня понял.

— И, все-таки, — на лице Ко Бен Сана появилась подобострастная улыбка, — если ты чего-нибудь сильно захочешь, все будет по-твоему! Ведь ты самый могущественный из духов!

— Пожалуй, что так, — уклончиво ответил дух, и вдруг в голосе его зазвенели грозные нотки. — Но где твоя верность? Что это за угощение ты мне подсунул? Какие-то скудные объедки!

— Премного виноват! — Ко Бен Сан весь сжался и мелко-мелко задрожал. — Уж ты прости своего неразумного слугу. Молю тебя: прими мой скудный дар как обильный!

— Я не могу принять эту нищенскую подачку. Я вижу — жадности в твоем сердце больше, чем верности.

— А-и-го, святейший Лесной дух! — взмолился Ко Бен Сан и, не выдержав, всхлипнул. — Прошу: пощади меня, прими мое приношение!

— Нет, — вздохнул дух, — не могу!

— А-и-го!.. Что же мне теперь делать, святейший дух? — чуть не плача, причитал Ко Бен Сан. — Пусть сегодня у тебя скудная трапеза, но ведь будут и другие ночи… Твой жалкий раб еще не раз посетит тебя! Будь милостив, не откажи в моей просьбе!

— Ладно, — смягчился дух. — На первый раз прощаю. Но чтоб больше этого не было!.. Ты должен обязательно прийти сюда с новым приношением!

— Ну, конечно! Конечно! Как же твой глупый слуга может ослушаться мудрого приказания? Он придет! Непременно придет!

Обрадованный счастливым исходом дела, Ко Бен Сан проворно наполнил стопку сури и в благодарном поклоне ударился лбом о землю. Потом, чтобы дать духу возможность угоститься вволю, он отошел в сторону, в темноту, обливаясь от страха холодным потом.

Через несколько минут, предупреждающе покашляв, Ко Бен Сан возвратился к чхисентхо. Он сразу увидел, что дух принял его угощение. Ко Бен Сан хорошо помнил, что наполнил стопку до краев, а сейчас сури в стопке заметно уменьшилось.

Ко Бен Сан несколько раз с благоговением поклонился, торопливо собрал посуду и начал спускаться с сопки.

В его разгоряченном мозгу роились злорадные мысли. Он, весело покрякивая от удовольствия, громко говорил с собой и грозил кулаком в ночную тьму.

— Я тебе еще покажу, Куак Ба Ви! Целина ваша высохнет, солнце выжжет твой рис, и тогда мы посмотрим, будешь ли ты попрежнему задирать нос! Если уж сам Лесной дух пообещал за меня заступиться, то Дух четырех морей и подавно не посмеет его ослушаться!

* * *

Вот уж целый месяц прошел с тех пор, как мать Сун И слегла в постель. За эти дни она успела переворошить в своей памяти все, что случилось с ней в последнее время. И о чем бы она ни вспоминала, ею начинала овладевать тупая злоба. Подняться бы сейчас на ноги, пойти к Сун Ок, отругать ее последними словами и оттузить так, чтобы она и встать не смогла! Но за спиной Сун Ок стоял Куак Ба Ви. Не только Куак Ба Ви — вся деревня! Да и права ли она, мать Сун И? Как бы все это не вышло ей боком. Как бы Сун Ок еще раз всенародно не осрамила ее!

Мать Сун И терзали сомнения. Сколько она ни думала, ни к какому решению прийти не могла. Сердце ее ныло от тяжкой обиды, но ей оставалось лишь горестно сетовать на себя и на других. Кому она может высказать все, что наболело на душе, от кого она может услышать слово участия? Никому и ни от кого. Одна она одинешенька на белом свете!

Порой, правда, приходила ей в голову такая мысль: а что если взять да встряхнуться, встать, как ни в чем не бывало, и выйти на люди?.. Ведь она ничем не больна, а вот уже целый месяц попусту валяется в постели!

Но ведь ее достоинство растоптано! И кем? Какой-то Тен Сун Ок, бывшей содержанкой, которую прежде и за человека-то не считали! Если бы матери Сун И пощечину нанесла рука в серебряных перстнях, ну тогда куда ни шло! Но потерпеть срам от Сун Ок, это уже слишком! Это тяжелый удар по ее самолюбию! Как она после этого взглянет людям в глаза?

А дни все шли, и с каждым днем мать Сун И злилась все пуще, страдала все горше. Она потеряла аппетит, по ночам ее мучила бессонница. И какая только чепуха ни лезла ей в голову! Она поняла, что если так будет продолжаться и дальше, то кончится, чего доброго, тем, что она сойдет с ума.

Однажды, очнувшись от своих невеселых мыслей, мать Сун И вспомнила вдруг о чудодейственной силе Лесного духа. Наконец-то она нашла выход! Лесной дух не может не понять ее… Нужно только помолиться ему поусердней, и он даст ей разумный совет. Мать Сун И словно ожила. Вот глупая! Давно бы ей вспомнить о Лесном духе, от которого зависит судьба здешнего края, который оберегает людей от болезней, несчастий и бед! Уж он-то поможет ей! Словно утопающий за соломинку, ухватилась она за эту мысль. В ней она увидела свое спасение.

И надо ж было случиться так, что в ту же ночь, когда мать Сун И поднялась на Северную сопку, к чхисентхо приплелся и Ко Бен Сан.

Дрожа от страха, мать Сун И с трудом продиралась сквозь лесные заросли. Подойдя к чхисентхо, она, не успев еще отдышаться после быстрой ходьбы, опустилась на колени и приготовилась в страстной молитве излить свою душу могущественному Лесному духу. Вдруг неподалеку от нее послышался чей-то кашель. Мать Сун И в испуге и замешательстве быстро поднялась с земли и спряталась за лиственницу.

Немного погодя из темноты выступила чья-то фигура. Когда человек зажег свечу и укрепил ее на камне, мать Сун И, сквозь густые листья, отчетливо различила, что это не кто иной, как… Ко Бен Сан!

Решив притаиться, мать Сун И подумала: «Тебя тоже привела сюда нелегкая жизнь!» Она сгорала от любопытства, что может сказать старый скряга Лесному духу?

И по мере того как она вслушивалась в слова молитвы, изумление ее все возрастало. Многое она видела на своем веку, но чтобы просить Лесного духа послать на землю засуху, — такого еще не бывало! Наоборот, люди всегда молили духов о дожде, о ниспослании живительной небесной влаги.

Было время, когда мать Сун И действовала заодно с Ко Бен Саном и пыталась устроить неприятности Куак Ба Ви. Но дойти до такой подлости, чтобы накликать засуху!.. И возмутительней всего, что Ко Бен Сан кличет беду не только на голову Куак Ба Ви, но и на всю деревню! «Пусть низина, поднятая Куак Ба Ви, сгорит дотла!» Каким нужно быть подлецом, чтобы просить об этом духа! Ведь в этой низине находится и ее поле! Мать Сун И с трудом сдерживала гнев! Ух, как она сейчас ненавидела этого злобного старикашку! Ей так и хотелось выскочить из-за дерева, схватить Ко Бен Сана за шиворот и проучить его так, чтобы впредь он и подумать не посмел пускаться на подобные мерзости! Но ей во-время пришла в голову забавная мысль: а что если выдать себя за духа и разыграть Ко Бен Сана?

И разгоряченное воображение Ко Бен Сана приняло голос матери Сун И за голос Лесного духа. Ему казалось, что этот голос исходит из самой глубины ночных небесных высот.

Чтобы окончательно уверить Ко Бен Сана в том, что Лесной дух витает рядом с ним, мать Сун И, воспользовавшись минутным отсутствием Ко Бен Сана, выплеснула полрюмки сури.

Кому-кому, а матери Сун И хорошо была известна обрядность религиозных церемоний. Она была их непременной участницей в Бэлмаыре. А если церемонии, отличавшиеся особой торжественностью и пышностью, устраивались в волости или в ближайших городах, то и там без нее не обходилось дело. Это доставляло ей немалое удовольствие! Бывало и так, что она плясала вместе с шаманом, выкликала заклинания.

У нее был большой опыт в этой области, и она искусно и уверенно сыграла роль Лесного духа. Правда, она чуть не прыснула со смеха, когда Ко Бен Сан, растерянно топчась на месте, всхлипывая, забормотал: «Премного виноват. Уж ты прости своего неразумного слугу». Чтобы не расхохотаться, ей пришлось зажать рот рукой.

После того как «неразумный слуга» ушел, матери Сун И пришло в голову: а чем она отличается от этого Ко Бен Сана? И она почувствовала вдруг, что начинает дрожать всем телом. Не от страха перед тем, что Лесной дух может покарать ее за озорство… Ей стало жаль себя: ведь и она находится в столь же беспомощном, унизительном положении, как только что обманутый ею Ко Бен Сан. У них общая судьба, одно и то же чувство привело их среди ночи на Северную сопку.

Мать Сун И чувствовала себя соучастницей заговора против односельчан. Значит и она такой же гнусный и подлый человек, как Ко Бен Сан? Впервые за всю жизнь она поставила перед собой такой вопрос. Он так взволновал ее, что она, не помолившись духу, круто повернулась и побежала с сопки вниз.

Только сейчас поняла она, что всю жизнь прожила в мире ложных чувств и представлений, обманывала себя и других. Она поняла, что кто сжился с ложью, кто видит в ней свое спасение, тот, в конце концов, по уши завязнув в этой лжи, обманывает сам себя. И духи его обманывают! Подумав об этом, мать Сун И горько усмехнулась. Ей ясно, отчетливо представились ее собственные заблуждения, и она вдруг ощутила во всем теле необыкновенную усталость.

Теперь она и рада бы подняться с постели, да силы ее были основательно подорваны.

И вот в один из таких дней, когда сомнения раздирали ее, угрызения совести угнетали душу, к матери Сун И неожиданно заглянула Тен Сун Ок.

— Как вы себя чувствуете? Вы уж простите меня, мне бы давно надо было навестить вас. Да никак не могла собраться. Вы плохо выглядите. Что с вами?

Слова Сун Ок дышали теплотой и искренностью. Растроганная ее вниманием, мать Сун И кое-как собрала рассыпавшиеся волосы и присела на постели.

— Да так, ничего особенного. Прихворнула малость… У вас и так нет ни минуты свободной, а вы еще больных навещаете! — сразу смягчилась мать Сун И, и голос ее дрогнул. Ее радовало сочувствие Сун Ок, что та первая наведалась к ней.

— Лежите, лежите! — приятно звенел чистый грудной голос Сун Ок. — Зачем вы встаете?

— Вы не беспокойтесь за меня. Я и так думала подняться в эти дни. Уж слишком залежалась… — Впервые за долгое время на лице матери Сун И проступила улыбка. — Вот сюда, поближе присаживайтесь, — радушно приглашала она, торопливо прибирая постель. — Извините, что такой беспорядок в комнате.

— Спасибо, мне и здесь хорошо… Я к вам вот за чем. Дело прошлое; может, вы и забыли о нем. А меня до сих пор совесть мучает. Наговорила я вам тогда из-за пустяков всяких дерзостей. А вы ведь постарше меня. Уж извините меня… Несносный у меня характер… я порой и родной матери могу нагрубить!

— Да и я — то хороша! Так разволновалась из-за дочки, что уж и сдержать себя не могла! Ведь и я вас обидела из-за пустяков.

— В том-то и дело! Ну, да ничего. Бывает, что и в родных семьях ссорятся. А тут все-таки чужие люди. Я, правда, отходчива, быстро забываю обиду!

— А как же иначе? Не хватало еще, чтобы мы из-за чепухи всю жизнь счеты друг с другом сводили!

— Ну, конечно! Добро, было б что-нибудь серьезное. Тогда не грех и поссориться, и побороться! А если мы из-за каких-то глупостей начнем друг на друга дуться, — нас вся деревня на смех поднимет! Я вас вот о чем попрошу: захаживайте-ка почаще к нам. А если найдется свободное время, — помогите нашей молодежи в их женсоюзной работе! Да и Сун И не препятствуйте заниматься общественными делами. Правда, вечерние занятия она теперь посещает аккуратно.

— Молодежи помочь? Да что я в этом смыслю? — смущенно отнекивалась мать Сун И. — Разве что посмотреть зайду, как только поправлюсь.

— Ну, и мы не больше смыслим. Да ведь сейчас время такое: смыслишь — не смыслишь, а работать кому-нибудь надо! Мы все должны жить теперь единой жизнью.

— Спасибо, что навестили меня, — тепло проговорила хозяйка. — Мне бы самой нужно было к вам наведаться…

— Что вы, что вы! Это я давно уж должна была бы побывать у вас. Даже если б и не было между нами этой глупой ссоры. Мне вот, — Сун Ок доверительно наклонилась к матери Сун И, — поручили работу в женсоюзе. А что я в этом понимаю? Вот и вертись тут как хочешь. Иногда кажется: зря мучаюсь, впустую трачу время! Ничего будто и не делаешь, а времени не хватает.

— Оно и понятно! Работы-то, наверно, невпроворот! Да к тому же и дома своего у вас нет: ютитесь в чужом сарае. И поженились совсем недавно. Жизнь-то заново приходится строить.

Сун Ок и мать Сун И разговаривали так, как будто они никогда и не ссорились. Прошло всего несколько минут, а они уж успели стать близкими, задушевными друзьями.

— Ничего, хоть живем тесно, а гостям всегда рады. Заходите же к нам!

— Зайду, зайду. Обязательно зайду!

— Засиделась я у вас. Пора и честь знать.

— Да куда же торопитесь, посидите еще немного!

Но Сун Ок не стала задерживаться. А мать Сун И после ее ухода почувствовала себя словно преображенной. Болезнь с нее как рукой сняло.

5

Получив ссуду в Крестьянском банке, члены бригады использовали ее каждый по своей надобности. Один приобрел теленка, другой запасся продуктами: кукуруза еще не созрела, и многие крестьяне нуждались в продовольствии.

В Бэлмаыре шла уже третья прополка.

Пак Чем Ди, получив пятьсот вон ссуды, накупил себе продуктов и удобрения.

Он вышел в поле пахать участок под гречиху. Настроение у него было радостное. Вспомнилось, что в этом году у него будет богатый урожай риса, и песня сама полилась у него из груди. Зычным голосом Пак Чем Дм запел:

Ирра-а, ирра-а, ирра-а!

Эй, шевелись-ка, мой вол!

Быстро вспахал свое поле я

И скороспелую высеял

В поле чумизу — пять тве[75].

Буйно растут, наливаются

Стебли и к солнышку тянутся

Днем, а ночами — к луне…

Вот уж колосья тяжелые,

Налитые, золотистые

Головы клонят над грядами…

Сколько сниму урожая я?

Восемью пять — так достанется

Мне сорок семов всего.

Труд свой в чумизу я вкладывал

И государству любимому

Сдам я налог; остального же

На год мне хватит с лихвой!..

Ирра-а, ирра-а, ирра-а!..

Вол мой, левее держи!

Он пел с таким вдохновением, так громко рокотал его густой бас, что прохожие невольно останавливались, прислушиваясь к прекрасной мелодии народной песни.

К Пак Чем Ди присоединились вскоре его сыновья, жена и дочь. Женщины перемешивали гречиху с золой и навозом, Дон Ун делал мотыгой борозды, а Дон Су высевал гречиху.

Работали дружно; впятером быстро управились с посевом. Прежде лишние рты были обузой для семьи, а теперь каждый — нужен в хозяйстве.

Закончив вспашку поля под гречиху, Пак Чем Ди перешел с сохой на соседний участок, откуда они уже выкопали ранний картофель; нужно было вспахать его для посева поздних овощей.

Куак Ба Ви с женой полол в этот день коноплю. Вдруг они увидели, что к ним, помахивая тростью, медленно приближается Кан Са Гва.

Сун Ок обрадованно сорвалась с места и побежала ему навстречу.

— Отец!.. Как это вы в такую жару решились прийти к нам?

— Работайте, работайте! — Кан Са Гва, уселся на меже и оглянулся вокруг. — Деревню-то вашу и не узнать!

Куак Ба Ви положил на землю мотыгу, подошел к Кан Са Гва и сел рядом с ним.

— Я слышал, вы уезжали куда-то. Говорят, далеко. Давно вы вернулись?

— Несколько дней назад… Я вот смотрю и налюбоваться не могу: какой рис на целине у вас вымахнул!

Кан Са Гва не переставал удивляться и восхищаться. По пути сюда он свернул к низине и, увидев цветущие поля, был приятно поражен. Еще весной здесь простирался пустырь — топкий, болотистый, усеянный пнями да кустарником. А сейчас на его месте пышно зеленели чудесные рисовые поля. Они изменили облик всей деревни. Забытая, глухая горная деревушка словно разрослась, окрепла.

— Что правда, то правда: рис отличный! — горделиво проговорила Сун Ок. — Крестьяне организовали тхуре и все лето упорно трудились на полях. И вот результат!

Кан Са Гва проникновенно заговорил:

— Человеческая сила — величайшая из всех сил! Я вот добрый месяц колесил по нашей земле — от Вонсана до самого Пхеньяна. Северная Корея за последнее время так изменилась, что я только диву давался! Обо всем и не расскажешь. Возьмите хотя бы Пхеньян. Какие громадные перемены свершились в городе! Прежде Пхеньян каждый год страдал от разлива реки Потхонган. А в этом году по указанию Ким Ир Сена вдоль берега реки начали сооружать огромную дамбу длиной в двадцать ли! На строительстве дамбы заняты тысячи людей из различных организаций и учреждений. Когда закончится сооружение дамбы, Пхеньян навсегда избавится от угрозы наводнений.

— Хо!.. — обрадовалась услышанному Сун Ок. — Значит, и там работа идет так же, как у нас, когда мы поднимали целину?

— Сравнила! Там строительные работы развернулись куда в большем масштабе! В Пхеньяне уже выстроен университет имени Ким Ир Сена, в него приняты тысячи студентов. Да разве только университет? Все фабрики и заводы, разрушенные при отступлении японцами, полностью восстановлены и уже дают первую продукцию. По всей Корее люди с огромным подъемом трудятся над восстановлением железных дорог, мостов, шахт, рудников, телеграфной и телефонной связи. Многое уже вступило в строй. Жизнь налаживается, все отрасли промышленности бурно развиваются. Просто душа радуется!

— Значит, в больших деревнях и целину поднимают в больших масштабах, чем у нас? — с восхищением спрашивал Куак Ба Ви, увлеченный волнующим рассказом Кан Са Гва.

— А как же! В окрестностях Пхеньяна, в бассейне реки Тэдонган, на заболоченных землях поднимают целину. В других местах превращают суходольные поля в поливные. Там строят мощные насосные станции, вода подается прямо из реки и попадает по оросительным каналам на рисовые плантации. Во многих деревнях уже горит электрический свет. Их теперь и не узнаешь: настоящие города! Тут тебе и радио, тут тебе и вечерние школы. Культура крестьян расцветает прямо на глазах!

Старик, видимо, был не на шутку ошеломлен всем, что он увидел, и мог рассказывать об этом без устали.

— Ах, как хорошо! Вот бы и к нам в деревню провести электричество! — В глазах Сун Ок, устремленных на Куак Ба Ви, загорелся огонек.

— А почему бы и нет? Штука нехитрая. Вот снимем в этом году хороший урожай и в следующем — проведем электричество.

— Правильно! Всем народом возьметесь — горы свернете! Правда, в глухих горных краях труднее бороться с природой. Высокие горы отбрасывают вечную тень. Люди в горах только еще выходят из мрака на свет. Но все-таки выходят! Сейчас, когда по всей Северной Корее проводятся демократические преобразования, народ жадно тянется к знаниям, старается стать хозяином природы! Мне кажется, если развитие Северной Кореи и впредь пойдет теми же темпами, то недалек час воссоединения Северной и Южной Кореи! Как могут устоять перед бурно растущими, крепнущими силами прогресса и демократии ветхие оплоты консерватизма и реакции!

В голосе Кан Са Гва слышалась глубокая уверенность; Сун Ок согласно кивнула головой:

— Верно, отец! Если бы на Юге, как и у нас, был установлен демократический строй, Южная и Северная Корея давно бы объединились!

— Об этом, и говорить нечего! Корея уже сейчас была бы единым, независимым государством, если бы американцы не покровительствовали реакционному отребью. На чем держится власть американцев и лисынмановцев? На штыках! Возмущение и гнев поднимает на борьбу всех честных корейцев, видящих, как прибывшие сюда на американских судах и обманом пробравшиеся к власти предатели, вроде этой заокеанской марионетки Ли Сын Мана, распродают родину оптом и в розницу. Ли Сын Ману ничего не стоит погубить родную страну, лишь бы получить президентское кресло! Он стремится вместе с американцами сорвать выполнение решений Московского совещания трех министров, гарантирующих Корее национальную независимость, идет на все, чтобы помешать работе советско-американской комиссии. Подумаешь об этом, и больно станет за судьбу соотечественников, живущих по ту сторону тридцать восьмой параллели!

— Ах, только бы нам, на Севере, прочно стать на ноги, тогда и на Юге добьются свободы!

— Правильно!.. Чем сильнее мы будем, тем скорее добьемся объединения Кореи! Ким Ир Сен мудр и прозорлив! Один за другим у нас были провозглашены закон о земельной реформе, закон о труде, закон о натуроплате и, наконец, совсем недавно, в прошлом месяце, закон о равноправии женщин! Ты, дочка, наверно, больше всех радовалась этому закону, а?

Кан Са Гва весело рассмеялся, поглядывая на Сун Ок.

— Ох, отец, я так радовалась, так радовалась, будто этот закон издан для меня одной!

— Ха-ха! Теперь тебе только работать да работать!

— Я уж и то стараюсь, что есть сил. И на полях тружусь, и работу среди женщин веду как умею.

Сун Ок рассказывала о себе так, словно она была его единственной любимицей-дочкой.

— Правильно, так должно и быть! Ну, мне пора идти. — Кан Са Гва поднялся с места. — И так уж я вас заговорил, заставил потерять дорогое время.

— Что так скоро, отец? — всполошилась Сун Ок. — Зайдите к нам. Ведь вы еще не обедали?

— Вот и не угадала: я к вам сразу же после обеда… А какая чудесная у вас конопля!

— Отец, зайдите хоть на минутку. Как это так можно уйти, даже не заглянув к нам домой?

— Э, еще успеется! Приду в следующий раз, тогда и загляну. А ты, дочка, когда думаешь навестить нас?

— Как-нибудь зайду… Я вот все думаю о том, что вы тут говорили. А ведь в нашей деревне тоже немало изменений!

— Это в порядке вещей! Мы должны идти все вперед и вперед!

— В Бэлмаыре, — с гордостью проговорила Сун Ок, — появился еще один замечательный человек!

— Кто же это такой? — поинтересовался Кан Са Гва.

— Не «такой», а «такая». Это девушка. Знаете, что она сделала? Хо! Расторгла помолвку!

— Как так расторгла помолвку? — вытаращил глаза старик.

— А очень просто. Родители решили выдать ее замуж за мальчишку. А она от него отказалась. Вернула жениху сачжу — и дело с концом!

Кан Са Гва громко расхохотался:

— Вот это девушка!

Куак Ба Ви и Сун Ок проводили его до большой дороги. Кан Са Гва, неторопливо помахивая тростью, зашагал обратно в волость. Ветер развевал его длинную серебристую бороду.

Глава седьмая

Праздник освобождения

1

Прошел год со дня освобождения Кореи Советской Армией.

В день праздника по всей Северной Корее — в больших городах, начиная с Пхеньяна, и в маленьких деревушках — состоялись торжественные демонстрации и народные гулянья.

Вместе со всем корейским народом общенациональный праздник отметили и бэлмаырцы.

Не все, правда, готовились к празднику с одинаковым энтузиазмом…

* * *

Ко Бен Сан, как мы уже знаем, снедаемый чувством злобы и зависти, призывал на бэлмаырские земли засуху. Он не сомневался, что всемогущий Лесной дух выполнит его просьбу, и втайне от других радовался грядущей беде. Одно только беспокоило: ведь Лесной дух укорял его в скупости и недостаточной верности.

Вместе со своей семьей Ко Бен Сан снова поднялся к чхисентхо и, устроив трапезу попышнее, еще раз помолился о ниспослании засухи. Но дух обманул его ожидания, над Бэлмаыром пролились обильные дожди. Ко Бен Сан озадаченно, с беспокойством поглядывал на подернутое тучами небо и спрашивал сам себя: что бы все это значило, почему дело приняло такой неожиданно скверный оборот? Может, он опять сплоховал с угощением и чем-нибудь рассердил Лесного духа? Ведь в первый раз он удостоился даже разговора с духом, а сегодня и тени его не видел.

И Ко Бен Сан твердо решил про себя в нынешний же июльский праздник щедро угостить Лесного духа и еще раз хорошенько попросить его. Чтобы обмануть односельчан, хитрый Ко Бен Сан предложил им, как и в прошлые годы, собрать деньги и на них сообща купить вола или свинью для жертвоприношения Лесному духу. Но члены бригады наотрез отказались от предложения Ко Бен Сана, Даже мать Сун И почему-то не изъявила никакого желания поддержать его.

А одному Ко Бен Сану не хотелось нести такой огромный расход, и он вынужден был оставить свою затею. Шутка ли: на свои деньги купить и заколоть вола!

Итак, план проехаться на чужой счет провалился с треском. Отказ членов бригады не особенно удивил Ко Бен Сана: ведь у них заводилой Куак Ба Ви. Но почему мать Сун И отвернулась от него? Неужели и она заодно с этими мерзавцами? Ко Бен Сан возмущенно качал головой.

Да, времена переменились. Женский союз и союз молодежи развернули в деревне антирелигиозную работу. Проживавший на хуторе Анколь шаман бесследно исчез. Крестьяне постепенно освобождались от предрассудков и суеверий. В нынешний июльский праздник многие из селян не пришли к чхисентхо на поклонение Лесному духу. На молитву не собралось и половины людей, посещавших чхисентхо в прежние годы. И то пришли лишь люди из темного заброшенного хутора Анколь.

Ко Бен Сан был настроен мрачно. Чем все это объяснить? За какое бы дело он ни взялся, его преследовали неудачи!

Каждый раз, потерпев поражение в своих каверзах, Ко Бен Сан отправлялся к Тю Тхэ Ро и жаловался, горько сетуя на свою судьбу. Но с некоторых пор и Тю Тхэ Ро стал относиться к Ко Бен Сану неприязненно, даже брезгливо. Он не ждал от Ко Бен Сана ничего путного, жалобы Ко Бен Сана не трогали его: он выслушивал их с бесстрастной улыбкой, со спокойным безразличием. Ко Бен Сан видел все это. Но что ему оставалось делать? Бойкотируемый крестьянами, он цеплялся за Тю Тхэ Ро, угодливо лебезил перед ним, чтобы не потерять своего последнего приверженца.

Он пытался даже воздействовать на Тю Тхэ Ро, чтобы тот помог ему уговорить членов тхуре отправиться на поклонение Лесному духу в июльский праздник. Но Тю Тхэ Ро и слышать об этом не хотел.

Члены бригады усердно готовились к празднованию годовщины со дня освобождения Кореи. В этот день намечалось торжественно отметить роспуск тхуре. Всю основную работу бригада уже закончила, особой необходимости в ней теперь не было, и было решено распустить тхуре до следующей весны.

Сначала бэлмаырцы думали было приурочить роспуск тхуре к июльскому празднику. Но потом решили совместить это событие с Праздником освобождения.

В свободное время бригада работала на полях других крестьян, и за лето у нее накопилось несколько тысяч вон. Часть этих денег члены бригады разделили между собой, на свои нужды, а остальные предназначили для того, чтобы отпраздновать День освобождения и роспуска тхуре. Кроме того, они купили свинью и отправили ее в качестве подарка рабочим рудника, приезжавшим в Бэлмаыр на воскресник во время поднятия целины. Рабочие рудника в ответ на подарок прислали бэлмаырцам письмо, в котором горячо благодарили за внимание и обещали выполнить месячный план на сто двадцать процентов, полностью обеспечив необходимым сырьем предприятия, производящие минеральные удобрения.

Пятнадцатого августа, с самого утра, в Бэлмаыре царило необычное оживление. По инициативе женского союза и союза молодежи в деревне шла деятельная подготовка к демонстрации, которая должна была состояться в волости. Во главе демонстрантов, одетых в маскарадные костюмы, шествовали музыканты из тхуре. Наибольшее внимание привлекала к себе колонна женщин, вырядившихся с особой затейливостью. Мать Сун И — в мужском костюме, с форменной фуражкой на голове и в сапогах с высокими голенищами — отбивала шаг, словно завзятый солдат!

Члены бригады вернулись с демонстрации в деревню только после обеда. Не теряя времени, они принялись готовить праздничный стол. Закололи свинью, принесли полученную по карточкам сури, позвали гостей. Пир должен был состояться в доме Квон Чир Бока.

Во дворе высоко водрузили знамя тхуре. Под развевающимся знаменем оркестр грянул веселую крестьянскую песню. На душе у всех было легко и радостно. Праздник освобождения Кореи, роспуск бригады знаменовали окончание основных полевых работ. Настроение крестьян было приподнятое. Ведь на их полях ожидался в этом году большой урожай!

При первых же звуках музыки в круг выскочил Ли Се Ван и начал отплясывать национальный танец копсечум. Вслед за ним пустилась в пляс вдова Ко Се Бана.

В одном из углов двора была постлана широкая холстина, на ней расселись, подогнув под себя ноги, почетные гости и старейшие из крестьян. Среди них находился старик Ко, отец Ко Сен До, и Ю Чем Ди из хутора Твигор. На праздник пригласили и мать Сун И с мужем.

Когда музыка замолкла, Куак Ба Ви выступил от имени бригады с коротким приветственным словом, и крестьяне приступили к пиршеству.

Главными хозяйками были Сун Ок, жена Квон Чир Бока и жена Пак Чем Ди. Они решили угостить сначала мужчин. Как бы невзначай на кухню зашла мать Сун И. Увидев ее, Сун Ок обрадовалась и пригласила помочь им накрывать столы. Радушно встретили мать Сун И и другие женщины. Довольная оказанным ей приемом, мать Сун И, засучив рукава, принялась вместе с хозяйками за работу.

После того как Сун Ок навестила ее, настроение матери Сун И поднялось. А тут еще она одной из первых получила приглашение на праздник! Все это льстило матери Сун И, и она испытывала прилив радостной бодрости.

Чем бόльшую популярность завоевывала возглавляемая Куак Ба Ви бригада взаимопомощи, тем прочнее становился авторитет ее членов. Каждый их поступок внушал уважение.

И если мать Сун И пыталась когда-то, действуя заодно с Ко Бен Саном, напакостить Куак Ба Ви, то теперь она все больше и больше убеждалась: с Ко Бен Саном ей не по пути! Она до конца осознала свою вину и перед Сун Ок, и ей было невыносимо стыдно за себя. Словно возродившись к новой жизни, она жадно стала искать дружбы с членами бригады.

Ведь если они с мужем не вступят в бригаду, рассуждала мать Сун И, то нанесут вред только себе; бригада же от этого не проиграет. В этом году они не были членами бригады, и к чему это привело? В одиночку они с большим трудом обработали свой участок.

Мать Сун И с неприязнью относилась к Дон Су. Но и тут она, видно, сплоховала. Прежде человека ценили по его карману, а теперь — по личным качествам. Ныне уважали не праздных лентяев с толстой мошной, а людей честного, самоотверженного труда. Хозяевами на земле стали трудящиеся.

Кто в прежние времена считался с Пак Чем Ди, который отличался от нищего только тем, что имел над головой убогий кров? Но все в мире переменилось, переменился и Пак Чем Ди. Он получил самый большой надел земли под посев риса. И какой рис вырос на его участках! По деревне уже ходят слухи, что Пак Чем Ди нынешней же осенью собирается поставить новый дом. За его младшего сына Ю Чем Ди просватал свою дочь, смело расторгшую унизительную для нее помолвку. Ну не удивительно ли все это?

Мать Сун И давно уже заметила, что за ее дочерью ухаживает старший сын Пак Чем Ди, Дон Су. Велико было тогда ее возмущение, и она решила проучить дочь. А теперь ей кажется, что и в этом она была неправа.

Чем, в сущности, она лучше Пак Чем Ди? Не обманывалась ли она, ставя себя выше других?

Мать Сун И издавна привыкла смотреть на Пак Чем Ди свысока: бедняк, голодранец! Но если уж на то пошло, то кто же, в конце концов, она сама? Дочь бедного крестьянина! Ослепленная самомнением, мать Сун И считала, что она особа благородная и богатая. Но так ли уж она богата? Так ли уж она благородна? Да нет, она была всего-навсего простой торговкой сури, по уши увязшей в житейской грязи. Не раз, лежа в постели в те дни, когда она прикидывалась больной, мать Сун И ловила себя на этой мысли.

Нет, неправильно жила она до сих пор!

У матери Сун И словно прояснилось на душе. Она другими глазами начала смотреть на людей и на жизнь.

Потому-то она перестала придираться к своей дочери и решила предоставить ей полную свободу. Потому-то сегодня, получив приглашение на праздник, она первая прибежала в дом Квон Чир Бока, чтобы принять участие в общем веселье.

Выкурив по папироске, музыканты снова взялись за инструменты. После сытного обеда и рюмки сури дело у них пошло еще веселее. На площадку, где крестьяне старались переплясать друг друга, вытолкнули Пак Чем Ди и Куак Ба Ви.

Куак Ба Ви, взяв в руки знамя бригады, вышел в круг и, перебрасывая тяжелое древко из руки в руку, принялся отплясывать «Крестьянское знамя». Крестьяне шумно били в ладоши и снова и снова дивились исполинской силе Куак Ба Ви.

На шум прибежала мать Сун И. Увидев, что Куак Ба Ви пляшет «Крестьянское знамя», она растолкала обступивших Куак Ба Ви крестьян и присоединилась к танцору. А вслед за ней потянулись на площадку Ли Се Бан, вдова Ко Со Бана, барабанщики, и все закружились в веселом пестром хороводе. Решили тряхнуть стариной и Хван Чем Ди и Тю Тхэ Вон, слывшие в молодости бесшабашными весельчаками. Искусно выбивая залихватскую дробь на туго натянутой коже барабанов, они юрко скользили между танцующими.

Веселье продолжалось до самого вечера.

А вечером состоялся концерт крестьянской самодеятельности. Хор девушек исполнил «Песню освобождения», Кан Нани показала свое искусство в танце, Сун И хорошо спела.

После этого Сун И снова вышла на импровизированную сцену и произнесла горячую речь.

— Дорогие товарищи! Сегодня мы отмечаем незабываемую историческую дату — день освобождения Кореи. С радостью, с ликованием встретили мы в прошлом году свободу, принесенную нам героическими воинами Советской Армии! И с тех пор корейский народ под руководством нашего Ким Ир Сена осуществил важнейшие политические, экономические и культурные мероприятия. Земельная реформа сделала крестьян хозяевами земли. Нынче мы работаем не на японцев и помещиков, а на свое государство, на самих себя. Засучив рукава мы строим новую, счастливую» зажиточную жизнь! Благодаря закону о равноправии женщины стали полноправными членами общества. Закон о труде обеспечил нашим братьям, трудящимся на заводах и фабриках, восьмичасовой рабочий день, социальное страхование. Рабочие живут все лучше и лучше.

Все крупные промышленные предприятия — ныне собственность народа. Этим заложена основа нашего дальнейшего движения вперед.

А что творится сейчас в Южной Корее? Народ там стоном стонет. Потоками льются пот и кровь! Сотням тысяч крестьян, у которых американцы и лисынмановцы забрали урожай, грозит голодная смерть. Ли Сын Ман и другие американские прихвостни довели народ Юга до нищеты, лишили его всяких прав. И теперь они всеми силами стараются помешать объединению Кореи!

Чтобы создать единую, независимую, демократическую Корейскую республику, нужно осуществить решения Московского совещания министров. Нужно также, теснее сплотившись вокруг нашего вождя Ким Ир Сена, успешно завершить демократическое строительство в Северной Корее. Перед каждым из нас стоит боевая патриотическая задача: выполнить и перевыполнить производственный план на своем трудовом участке!

Товарищи! Мы, крестьяне, должны бороться за высокие урожаи, чтобы сполна обеспечить страну продовольствием и этим отблагодарить правительство за его заботу о нас.

Сегодня, справляя наш праздник — годовщину освобождения Кореи, — мы повеселились, отдохнули. Но чтобы по-настоящему, достойно отметить эту историческую дату, нам нужно трудиться, трудиться страстно и самоотверженно.

Постараемся же, товарищи, стать передовыми крестьянами! Снимем в этом году богатый урожай и отдадим излишки государству! Это поможет осуществлению наших горячих чаяний, скорейшему созданию Корейской демократической республики!

Последние слова Сун И вызвали бурные аплодисменты собравшихся.

Сун И еще за несколько дней до праздника составила с помощью Сун Ок текст речи. Она несколько раз переписала ее, выучила наизусть отдельные, особенно трудные слова и выражения. И все-таки она никак не ожидала, что так легко и складно потечет ее речь. Старательно готовясь к ней, Сун И хотела, помимо всего прочего, доказать своим отсталым родителям, что их дочь не так уж глупа, как они думают, что нынче и девушки — не последние люди.

Успех превзошел все ее ожидания. Крестьяне восторженно аплодировали речи Сун И, а ее мать прямо-таки была заворожена успехом дочери. Ей никак не верилось, что это Сун И стоит на сцене и так бойко сыплет словами. Не отрывая глаз, смотрела мать Сун И на сцену, словно хотела удостовериться: не обманывает ли ее зрение, действительно ли это ее дочка? Неужели за несколько месяцев — да, всего за несколько месяцев — может так неузнаваемо измениться человек? Видно, всем нужно учиться и учиться.

— Хо!.. Ишь, какой молодец! Да из нее со временем заправский оратор выйдет, — слышалось в толпе. Эти восторженные отзывы до того взволновали мать Сун И, что глаза у нее затуманились от слез. Она выбралась из толпы и, разыскав Сун Ок, крепко, обеими руками, пожала ей руку.

— Сун Ок, дорогая, вы уж простите меня, глупую!

Голос у матери Сун И дрожал от волнения. Ей вспомнилось, как она не хотела пускать дочь учиться и как из-за этого поскандалила с Сун Ок. А Сун Ок вон как помогла ее дочери! Лицо матери Сун И горело от стыда.

— Что вы… Напрасно вы это, — пожав ей руку, взволнованно проговорила Сун Ок.

* * *

Пак Чем Ди вспомнил детство, вспомнил, как он путешествовал с бродячими музыкантами, дававшими свои нехитрые кукольные представления. Захотелось ему тряхнуть стариной, и он подумывал, как бы организовать кукольный спектакль. В не занятое работой время он стал вместе с членами бригады придумывать текст пьесы. С окончанием основных полевых работ свободного времени у него прибавилось, и, пользуясь этим, он смастерил из картона несколько кукол. Одна из кукол должна была изображать самого Пак Чем Ди, другая — его жену, а третья — приятеля Пак Чем Ди, Ким Сен Дара.

И вот на импровизированной сцене, в углу двора, повесили занавес, за которым укрылись Пак Чем Ди и Хван Чем Ди. Хван Чем Ди еще плохо владел куклами, поэтому он управлял одной, а Пак Чем Ди — двумя.

В начале пьесы показывалось, как Пак Чем Ди и его жена ссорятся между собой, а Ким Сен Дар старается помирить их. Пак Чем Ди стоит за то, чтобы сдать государству больше риса, а его жена и слышать об этом не хочет. Но муж разъясняет ей, что такое сельскохозяйственный налог, его значение для демократического строительства Северной Кореи. В конце концов ему удается убедить жену, и он выходит из спора победителем. В финале пьесы Пак Чем Ди поет песню пахаря, и на этом пьеса заканчивается.

Перед тем как эта одноактная пьеса была показана крестьянам, Кан Гюн кое-что поправил в ней. И сейчас он вместе с председателем волостного комитета, начальником управления народной полиции и председателем волостного союза молодежи с интересом смотрел спектакль. Они возвратились в волость поздним вечером. А бэлмаырцы разошлись по домам только тогда, когда прибрались во дворе.

2

В доме Ко До Чи собрались члены союза молодежи. Они пришли сюда сразу же после того, как закончилось кукольное представление. Это был для Дон Уна прощальный вечер: через несколько дней он уезжал на учебу.

Среди собравшихся можно было увидеть Сен Дар Хо, Чен Сека, Дон Су, Сун И и Хван Гап Сана.

Гым Сук торопилась домой, но парни удержали ее, уверяя, что она должна быть на вечере обязательно. Гым Сук и самой очень хотелось остаться, но она боялась, что ей часто придется краснеть: парни все время подтрунивали над ней и Дон Уном. Они не оставляли в покое и Сун И: зная о ее дружбе с Дон Су, добродушно подшучивали над ней. Гым Сук и Сун И украшали мужскую компанию, вносили веселье, парни в их присутствии шутили и веселились оживленнее, чем обычно.

К вечеру подготовились заранее. Члены союза молодежи принесли по два тве гречневой крупы. Жена До Чи с утра крутила ручной жернов, размалывая крупу; муж помогал ей.

Пока собирался народ, мать Ко Сен До и До Чи с женой готовили на кухне лапшу с курятиной. Ко Сен До зарезал курицу, мать его затопила хворостом печь. В углу кухни при мигающем свете коптилки, вделанной в пустую консервную банку, жена До Чи замешивала тесто. Она была неплохой хозяйкой и умела делать отличную лапшу! Старуха возилась у печи, не переставая ворчать: лапша, мол, хороша только тогда, когда тесто хорошо промешано, а тесто будет хорошо, если в муку нальешь воды, сколько положено.

Жена До Чи молча слушала ворчанье свекрови и продолжала месить лапшу.

* * *

Дед До Чи, старик Ко, был разбит параличом и всю весну находился при смерти. Но летом он почувствовал себя лучше. Может, помог чхим, а может быть, старик начал поправляться потому, что жизнь в доме стала светлее, веселее. Ко Сен До и его два сына получили в низине большие наделы рисового поля. Они хорошо обработали землю и теперь готовились собрать богатый урожай. Уже одна эта весть придала старику бодрости. Он был окружен заботой, внуки и сноха старательно ухаживали за ним, во-время доставали необходимые лекарства, несмотря на нужду, которую испытывала семья, и держали старика на строгой диете.

Как только старик Ко смог ходить без посторонней помощи, он потребовал, чтобы ему показали их новое рисовое поле. Когда он пришел с внуками на участок, старческие глаза его широко раскрылись, и он сказал с восхищением:

— Хо! Неужто это наше поле?! Ведь совсем недавно здесь было болото. А теперь — гляди-ка! Рисовое поле! Хо-хо!.. Даже глазам не верится. Смотрите-ка, детки, какой рис вымахнул! Растолкуйте мне: что же это такое происходит, а?.. Ваш дедушка до сих пор словно во сне жил: не знал и не ведал, какие дела творятся в деревне!

Младший внук, Доль Мени, смеющимися глазами взглянул на старика Ко.

— Неплох рис, а, дедушка?

— Э, что и говорить! Скажите мне, детки, это вправду наше поле? Хо! Вы меня не обманываете? Ну кто бы мог подумать, что у нас будет такое большое поле, что на нем вырастет такой рис! Ха-ха! — оглядывая поле обезумевшими от радости глазами, расхохотался старик.

Он и сегодня побывал на своем участке. А под вечер члены бригады пригласили его отобедать с ними, послушать музыку. Угощение было такое обильное, что старик и ужинать не захотел и решил остаться до конца спектакля.

* * *

Дон Ун в последнее время все чаще говорил о том, что как только распустят тхуре, он поедет учиться. Кан Гюн дал ему партийную рекомендацию и направил в школу по подготовке командиров охранных войск.

А ведь только прошлой весной Дон Ун выучился грамоте. Парень он был смекалистый, голова у него была светлая. Научившись писать и читать, он почувствовал неодолимое желание учиться дальше. Прежде он, конечно, и заикнуться не посмел бы об этом. А теперь для таких, как он, была широко открыта дорога к знанию, свету. Дон Ун хорошо понял это после лекции Кан Гюна, которую тот читал бэлмаырцам.

— Для нас, граждан Северной Кореи, — говорил Кан Гюн, — нет сейчас ничего невозможного, невыполнимого. В нынешних условиях никто не должен ссылаться на свою неграмотность: что, мол, с меня взять, я человек темный, деревенщина. Такие отговорки теперь нам не к лицу. Ты неграмотен? Постарайся стать грамотным! У нас сейчас созданы все возможности для того, чтобы человек учился, набирался знаний. Нужно только захотеть! О человеке, не желающем учиться, можно сказать, что он ничего не понял в нашей жизни и недалеко ушел от тех, кто в годы японского владычества влачил жалкое, рабское существование.

Да, правду говорил Кан Гюн: теперь крестьянам только и учиться. А если так, почему не воспользоваться этой возможностью? Дон Уну первому пришла в голову такая «дерзкая» мысль, и он твердо решил: буду учиться!

* * *

…Слышно было, как на кухне начали раскатывать лапшу. Туда позвали младшего брата До Чи — Доль Мени.

А во внутренней комнате члены союза молодежи, усевшись в круг, мирно беседовали.

Перед тем как в комнату принесли столики с лапшой, Сен Дар Хо напомнил о том, ради чего собралась сегодня молодежь.

— Мы празднуем с вами, товарищи, первую годовщину со дня освобождения Кореи. Одновременно мы отмечаем роспуск тхуре.

Есть и еще одна причина, приведшая нас сюда: мы пришли попрощаться с нашим другом. Дон Ун уезжает только на время. И не куда-нибудь, а на учебу; и это не может нас не радовать. И все-таки с грустью отпускаем мы его в далекий путь: столько пережито вместе! Он словно уносит от нас частичку того счастья, которым мы всегда по-братски делились между собой.

Да, товарищи, и в нашей глухой деревушке нашлись ребята, которых потянуло к учебе. Они хотят честно послужить своей родине! Пожелаем же Дон Уну, во-первых, доброго здоровья; во-вторых, — достичь поставленной цели и стать горячим патриотом своей родины. А еще пожелаем ему, чтобы он поскорее вернулся в родную деревню и пригласил нас на свою свадьбу!

Все заулыбались и дружно одобрили речь аплодисментами.

Пусть эта молодежь живет пока в ветхих чиби с соломенными крышами, пусть она еще плохо одета, но она бодро, уверенно смотрит вперед и полна решимости жить по-новому, до конца бороться за светлое будущее.

Немало смущенный, Дон Ун поднялся и взволнованно сказал:

— Я уж и не знаю, как мне благодарить вас. Мне ведь тоже нелегко покинуть родные места. Здесь делили мы с вами и радости и печали. Но нужно учиться! Родина дает нам все возможности, мы не можем от них отказываться. Коль сумею, — наберусь ума-разума. И твердо обещаю вам, друзья, я буду настоящим патриотом, приложу все силы, чтобы внести достойную лепту в общее дело строительства демократической Кореи! Со своей стороны, мне хочется пожелать вам еще выше поднять работу союза молодежи и женсоюза! Мы, партийцы, должны везде и во всем быть застрельщиками, служить примером для остальных крестьян и вести их за собой!

Перекрывая аплодисменты, Чен Сек шутливо крикнул Дон Уну:

— А больше всего, Дон Ун, тебе, наверно, жалко, что приходится покидать Гым Сук! Скажи, не так?

— Да ведь и ей нелегко будет! — отозвался До Чи. Все засмеялись. Гым Сук стыдливо опустила голову и долго не могла ее поднять.

— Ну, что за беда! Захочется увидеть свою ненаглядную, — приедет на побывку! А куда ты думаешь ехать, Дон Ун?

— В школу по подготовке командиров отрядов охранных войск. Так она, как будто, называется.

— Вот чорт возьми! Так ты же оттуда выйдешь офицером! — с восхищением воскликнул Хван Гап Сан.

— Кем выйду, это будет видно, — улыбнулся Дон Ун.

— Езжай, езжай! Только сообщи, как туда доехать, и я отправлюсь вслед за тобой.

— Здорово придумано: значит, сначала он уедет, потом ты, а потом еще кто-нибудь. А кто землю пахать будет? Нет уж, мы лучше землей займемся!

— Ох, Дон Ун, я до твоей свадьбы с голоду, наверно, умру! Когда же ты закончишь свою школу?

— Говорят, срок обучения годичный. Значит, будущей осенью закончу.

Так за шутками и разговорами незаметно проходил вечер.

Когда Дон Ун сказал: «мы, партийцы», он не обмолвился. Летом в деревне была создана первичная партийная организация. Секретарем партячейки выбрали Сен Дар Хо. Одними из первых вступили в партию Куак Ба Ви и Сун Ок.

Ячейка была еще слабой, неокрепшей и не могла работать самостоятельно. Поэтому решено было, что первое время ее работой будет руководить Кан Гюн. Ячейка должна была воспитать руководящих работников, и наиболее активные партийцы были зачислены на специальные партийные курсы. Дело близилось к осени, свободного времени у крестьян стало больше, и активисты приступили к занятиям. В числе других курсы посещали и Куак Ба Ви с женой.

* * *

Вскоре приступили к ужину. Каждый получил по чашке лапши с курятиной и маринованным салатом. Густо посыпав любимое кушанье красным перцем, молодежь с аппетитом принялась за еду. В это время в комнату вошли старик Ко и мать Сун И.

— Ой, дедушка, это вы еще только с представления идете?

— Тетушка! И вы? Вот кстати-то!

Члены союза молодежи встали и почтительно приветствовали старших.

— Кушайте, кушайте! — замахал старик Ко своей трубкой. — О нас не беспокойтесь! — Он усадил молодежь и обратился к матери Сун И. — Заходите, будьте гостьей.

— Да нет, я уж домой пойду! А ты, дочка, можешь сегодня и попоздней прийти.

— Куда вы торопитесь? Отведайте с нами лапши, а потом пойдете.

— А разве у вас и на меня хватит? Ну, недаром, выходит, я сюда заглянула!

Мать Сун И не заставила себя долго просить и присела на кан.

— Не хватит, так я с вами поделюсь! — засмеялся старик Ко и с восхищением взглянул на Сун И. — Не знал, не знал я, что дочь у вас такой заправский оратор! Так говорила, — заслушаешься!

— Да! — кивнул Сен Дар Хо. — Мы хоть и деревенские, но стоит нам подзаняться, и все у нас будут такими, как Сун И!

— Ведь, вот же! — вмешалась в разговор мать Сун И. — Собственная, можно сказать, дочь, а я в ней ничего такого и не замечала! Не знала, чему их и в школе-то обучают. А послушала ее — и диву далась!

Старик Ко был в отличном расположении духа. Веселые искорки поблескивали в его глазах. Оглядев собравшихся, он сказал:

— Удивительные дела у нас творятся! Появились новые рисовые поля, появились новые люди. Правду говорят: и земля и человек на добро добром отзываются.

— Верно, отец! Если мою дочку сравнивать с землицей, так была она заброшенным пустырем! Что на нем могло расти? А теперь, полюбуйтесь-ка!

— Все зависит от того, чему учить людей, по какой дорожке их направлять… — Прищурив глаз, старик заглянул в соседнюю комнату. — Я вижу, там еще одна девушка. Чья же это такая?

— Это дочка Ю Чем Ди из хутора Твигор, — отозвалась хозяйка. — Да вы, наверно, проголодались? Присаживайтесь-ка к столу!

— Хо! Так это, значит, и есть та самая девушка, которая помолвлена с Дон Уном! Эге, Дон Ун! С тебя причитается! — Молодежь рассмеялась, а старик продолжал: — В счастливое вы, ребята, время живете! Прежде-то мы, крестьяне, только и знали, что копаться в земле вроде земляных крыс. А теперь, будь ты мужчина, будь женщина, — все могут учиться! Нет для вас ничего невозможного! Хе… Тут, я вижу, сидят Дон Су и Сун И. Как вы думаете: подходящая парочка? И говорят, будто они нравятся друг другу. Не сосватать ли нам их, а?

Старик лукаво взглянул на мать Сун И.

— Правильно, дедушка! — с живостью откликнулся Чен Сек. — Младший брат уже помолвлен, а старший — еще нет! Не порядок!

— Значит, согласны со мной? Ну, делать нечего, придется мне быть сватом. Надо вот только с матерью посоветоваться. Что скажете, если мы поженим вашу дочь и Дон Су?

— А что ж! Если они нравятся друг другу, то и я не возражаю! — весело ответила мать Сун И.

— Значит, по рукам! Между собой-то они, наверно, давно уж договорились. Правда, Дон Су?

Молодежь громко рассмеялась.

— Значит, с тебя, Дон Су, тоже причитается! А как вы думаете, ребята: не решить ли нам вопрос об их помолвке… хе-хе… демократически?

— Верно! Здорово придумал дед!

Старик напустил на себя серьезный, торжественный вид.

— Кто за то, чтобы Дон Су и Сун И помолвились, прошу поднять руки.

Первым поднял обе руки сам старик Ко. А за ним подняли руки и все остальные, кроме Дон Су и Сун И.

— Кто против?

— Ой, дедушка, как вы замечательно председательствуете!

— Еще бы! Эх, сбросить бы мне годков малость, я бы от вас ни в чем не отстал!

— Значит, дедушка, помолвка между Дон Су и Сун И решена?

— А как же! Думаю, что наш высокоуважаемый Дон Су ничего против не имеет? Не так ли?

— Я н-не знаю… — Дон Су смущенно опустил голову.

— Как так не знаешь! Э-э, да я тебя насквозь вижу, плут ты этакий! Сам, небось, рад-радешенек!

Снова смех, веселые хлопки.

— Раз уж зашла речь о помолвке, — вмешалась мать Сун И, — то я, дедушка, вот о чем вас попрошу: узнайте, что думают на этот счет отцы. А тогда — совет да любовь молодым!

— Уж вы не извольте беспокоиться! Раз я заделался сватом, значит, все будет в порядке. Хорошему свату, говорят, полагаются три рюмки сури. Я уверен, что сури мне обеспечена! Ха-ха!

Старик Ко оборвал вдруг смех, задумался о чем-то. Лицо его стало грустным.

— Нам вот показали сегодня кукольный театр. Прежде-то по деревням много было таких театров. Пришли японцы — и все заглохло. А теперь снова возрождается.

— Э, дедушка, вот станет наша Корея единым демократическим государством, тогда далеко до нее будет старой Корее! — с горячей надеждой воскликнул Сен Дар Хо. — Перед каждым корейцем раскроются богатства культуры!

— Потому я и говорю, детки: в хорошее время вы живете! А впереди — и еще лучшие деньки! Это нам, старикам, не суждено их увидеть. Смерть-то уж где-то рядом ходит, окаянная!

— Не горюйте, дедушка, до смерти вам еще далеко! — утешала старика мать Сун И. — Доживете и вы до счастливых дней!

— Хотелось бы… ох, как хотелось бы дожить! Когда же Корея станет независимой? Когда же сгинет эта проклятая тридцать восьмая параллель?

Старик вопросительно посмотрел на Сен Дар Хо, и тот принялся с увлечением объяснять:

— А это, дедушка, и от нас зависит. От того, насколько успешно будет идти демократическое строительство в Северной Корее. Южнокорейские реакционеры, опирающиеся на военную помощь интервентов, готовы отдать Корею на съедение американским империалистам. Но Корея сегодня уже не та! И времена не те. С тех пор как предатель Ли Ван Ен продал страну японцам, многое изменилось. Вы, дедушка, слышали, недавно был издан закон о национализации основных промышленных предприятий?

— Что это за закон такой?

— По этому закону все крупные промышленные предприятия переходят в собственность государства. Железные дороги, рудники, банки, заводы — все, чем прежде командовали японцы, ныне становится народным достоянием! Советская Армия передала Народному комитету предприятия, временно находившиеся под ее управлением.

— Вот оно что! Понятно. Я одного только в толк не возьму: если у нас дела хорошо идут, почему нельзя сделать, чтоб и на Юге так было?

— Я же говорил вам, дедушка: предатели народа, прояпонские элементы вместе с американскими империалистами хотят создать в Южной Корее такое правительство, которое защищало бы интересы капиталистов и помещиков. Потому-то они и стараются сорвать работу советско-американской комиссии. Если бы работа комиссии пошла на лад, как это предусматривалось в решениях Московского совещания, у нас давно бы уже было создано Временное правительство! Но этого-то и боятся реакционеры! Они стремятся подавить у себя демократическое движение и затянуть дело с созданием независимой Кореи.

— Ах, чорт бы их побрал! — в сердцах выбранился старик Ко, продолжая о чем-то сосредоточенно думать.

— И что на них смотрят! — всплеснула руками мать Сун И. — Давно бы уж надо им шеи свернуть.

— А на них и не смотрят, — оживился Сан Дар Хо. — С ними борются! Население Южной Кореи голыми руками, — а борется! И еще как борется!

Старик Ко вышел, наконец, из задумчивости.

— На днях Тю Тхэ Ро рассказывал, что Ли Сын Ман еще за океаном участвовал в борьбе за освобождение родины. Так по возвращении на родину он и подавно должен был бы показать себя патриотом! А он оказывается, вон что задумал: продать Корею американцам! Выходит — врут, что он вел какую-то там борьбу! Не так ли?

— Верно, дедушка! Если бы Ли Сын Ман, Ким Сен Су и вся их шайка и вправду были бы патриотами, тогда никакого вопроса об объединении Кореи и не возникло бы! Она бы с самого начала объединилась. Но Ли Сын Ман — этот корыстный слуга американских империалистов, — прибыв под видом патриота в освобожденную Корею, сразу же стал во главе реакционного движения и пустился на всяческие махинации, чтобы только сорвать дело создания Народно-демократической корейской республики! Ведь если Корея станет народной республикой, тогда реакционерам не удержаться у власти, а Ли Сын Ману не быть «президентом»!

— Так-так. Стало быть, народ — свое, а они — свое?

— Вот именно! Они враги демократической республики, враги единой, свободной Кореи! Им нужно реакционное правительство, им нравится играть в «президенты». Они понимают, что если Корея объединится, предателям родины не миновать народного суда! Вот они и лезут из кожи вон, чтобы сохранить за собой теплые места! Они предатели по природе.

Сен Дар Хо усмехнулся. Пока он говорил, старик Ко молча кивал седой головой. Дождавшись конца речи, он гневно воскликнул!

— Вон как! Говорят, и от нас немало сволочи перебежало на Юг. Они теперь собрались все вместе и хотят создать свое правительство?

— Ясно! Ведь крестьяне Южной Кореи тоже требуют проведения земельной реформы. А разве помещики могут пойти на это? Как же им не выступать против демократии? Это заклятые враги корейского народа! Примирение с ними невозможно!

— Ну, теперь мне все понятно. Выходит, все они только прикидываются патриотами?

— Правильно, дедушка, они и не могут быть настоящими патриотами… А у нас, в Северной Корее, под мудрым руководством Ким Ир Сена и при поддержке нашей освободительницы — Советской Армии, народ взял власть в свои руки. Поэтому-то мы и смогли провести земельную реформу и добиться успехов в демократическом строительстве Кореи. Если бы у власти в Северной Корее стояли богачи вроде Ли Сын Мана и Ким Сен Су, — и мы остались бы у разбитого корыта. Весь вопрос в том, в чьих руках власть. Мы можем создать единую независимую Корейскую республику только тогда, когда и в Южной Корее народ станет у власти.

Молодежь и мать Сун И сидели молча, внимательно слушая разговор Сен Дар Хо со стариком Ко.

Хозяйка, наконец, не выдержала и укоризненно покачала головой.

— Да что вы не едите? Ешьте! Вы же, наверно, проголодались!

Старик Ко задумался и не сразу понял, в чем дело. А поняв, проворно придвинул к себе столик с лапшой, который принесла жена До Чи. Мать Сун И и хозяйка устроились в передней комнате и тоже принялись за лапшу.

Глава восьмая

Доброе семя

1

Сельский народный комитет решил учесть посевные площади и возможный размер урожая.

Была создана проверочная комиссия, в которую вошли семь человек: председатель крестьянского союза, Сен Дар Хо и Ким Мен Бэ из хутора Твигор, Куак Ба Ви, Тю Тхэ Вон и еще двое.

При японцах каждый год, как только подходило время уплаты налогов, крестьяне начинали жаловаться на несправедливое обложение. Они и сейчас еще хорошо помнят тогдашнего старосту Ко Хан Сана, пользовавшегося при японцах неограниченными правами. Распределяя налоги, Ко Хан Сан старался прежде всего угодить своим родственникам, всячески стараясь уменьшить им налог. А родственники Тю Тхэ Ро всегда выходили из этих споров пострадавшими и, скрепя сердце, уплачивали налога больше, чем их противники. Дело доходило до того, что противники засылали в стан «врага» шпионов, и однажды Ко Бен Сана поймали с поличным, когда он добавлял в поставляемый по налогообложению рис воду, за что и угодил в кутузку.

Для видимости Ко Хан Сан собирал хуторских старост и через них объявлял крестьянам, что-де в такой-то день налоги будут утверждены окончательно и если кто недоволен обложением, может прийти и проверить, не допущено ли при распределении налогов какой-либо несправедливости.

Зная, что у старосты правды не найдешь, крестьяне все-таки толпой валили к нему в дом.

Староста рылся в мелкоисписанных листках бумаги и каждому объявлял размер налога.

— Пак Чем Ди! У тебя суходольного поля, — староста заглядывал в список, — два харукари. В этом году ты посеял чумизу и фасоль.

— Это точно.

— Налог с этого участка: один сем чумизы и десять маров фасоли.

— Помилуйте, господин староста! На участке и всего-то столько не уродится! Уж очень велик налог!

— Как это так «велик»? — вытаращив глаза, кричал староста. — Ну, скажи, пожалуйста, разве ты не снимешь с участка два сема чумизы и один сем фасоли? У тебя, выходит, отбирают всего лишь половину урожая! Чего же ты обижаешься? Нечего хныкать, проваливай. Следующий!

Пак Чем Ди оставалось только сокрушенно покачать головой и уйти.

Староста, устанавливая налог, исходил из размера арендуемой площади. А какой с этой площади можно собрать урожай, — это его не касалось.

Правда, иные хозяйства, такие, например, как хозяйство матери Сун И, пользовались особым покровительством старосты. Суходольное поле у нее было куда больше, чем у многих других, а налога она платила меньше. Но стоило только кому-нибудь заикнуться об этом, как староста сразу же набрасывался на него:

— Не твоего ума дело! Что тебе до других? Сейчас о тебе речь: жалуйся, если что неправильно, а в чужие дела нос не суй. Мать Сун И, мать Сун И! Да если хочешь знать, она больше тебя страдает! Приедет к нам, скажем, по делам службы кто-нибудь из волости или из уезда, — кто из вас додумается состряпать для него обед? А мать Сун И и ночлег ему предоставит, и обед сготовит. За всю деревню отдувается! Так пусть она хоть налога меньше платит. Скажи на милость, какой народ пошел жадный! Только о своем кармане и думает.

И крестьяне молчали: им казалось, что староста прав.

На самом-то деле все было иначе. Мать Сун И никогда и никого не угощала даром. А если и расщедрится порой, истратится на приезжих чиновников, так не без тайного умысла. Мать Сун И славилась своим корыстолюбием, и трудно было поверить, что она ради интересов деревни сделает что-нибудь себе в убыток.

Все дело было в том, что мать Сун И не скупилась на угощение старосты. Женщина практичная, она знала, где нужно было подмазать, чтобы не скрипело.

Почему при распределении налогов староста деревни стоял всегда на стороне родни да богатеньких крестьян? Да потому, что от них нет-нет да и перепадет кусок! А что взять с бедняков? Кроме жалоб да вздохов, от них ничего не дождешься. Их безнаказанно можно было обирать до последней нитки.

Помня горький опыт прошлого, члены проверочной комиссии приступили к работе с чувством огромной ответственности. Они обязаны были проследить за тем, чтобы при народной власти налоги были распределены справедливо.

Зная это, Ко Бен Сан сгорал от желания попасть в комиссию и повернуть все к своей выгоде. Но даже он понимал, что все его попытки приручить комиссию провалятся: Куак Ба Ви никогда не пойдет у него на поводу! А сцепишься с ним — опять сраму не оберешься.

И Ко Бен Сан побитым зверьком трусливо жался к сторонке: пусть их решают сами, лучше уж оставить их в покое.

Проведя первую проверку, комиссия разделила крестьянские наделы на пять разрядов. При этом учитывалось прежде всего плодородие земли. Плодородные поля были отнесены к первому и второму разрядам, а скудные почвы больше подходили, конечно, под третий, четвертый и пятый разряды.

Рисовые поля Ко Бен Сана, Тю Тхэ Ро и некоторых других бэлмаырцев, расположенные у головного узла канала, отличались особенным плодородием; их, как полагается, и отнесли к первому разряду.

Узнав об этом, Ко Бен Сан пришел в бешенство. Трудно было найти предлог, чтобы затеять скандал, но еще труднее примириться с тем, что новые целинные плантации на три года освобождались от сельхозналога. Подумать только: рис на этих плантациях вырос такой, что о лучшем и думать нечего, а уплачивать за него налог не надо! С нынешней же осени крестьяне заживут припеваючи. Досадней всего, что в числе «счастливчиков» был и ненавистный Куак Ба Ви. Виданное ли дело: босяк, бобыль, не имевший ни семьи, ни крова, работавший когда-то у Ко Бен Сана в батраках, получил землю, обзавелся семьей и стал вожаком деревни! А он, Ко Бен Сан, всеми почитаемый помещик, лишился земли. А теперь эта голытьба хочет его и вовсе затоптать в грязь. Он-то думал, что с тех участков, которые были оставлены ему по земельной реформе, ему удастся снять такой урожаи, что его богатство не пошатнется и он зажмет деревню в кулак. Но можно ли за ними угнаться, раз они на три года от налога освобождены! Снедаемый чувством зависти, Ко Бен Сан решил этой же осенью взяться за поднятие целины и начал убирать камни с берега северного русла речки.

Прижатый к стенке Ко Бен Сан не унимался, хитрил и вилял как мог. В счет налога по ранним культурам он сдал самую мелкую картошку. Услышав о том, что Куак Ба Ви и другие бедняки отобрали для уплаты налога самый крупный картофель, Ко Бен Сан только ухмыльнулся.

— Что ж, так оно и должно быть. У них, на целинных полях, вон какой богатый урожай риса растет! Что им картошка? Да они ее хоть всю могут сдать! Им просто грешно не платить налога! А у нас землю почти всю отобрали, оставили самую малость. С нас, значит, и спрашивать нечего.

Когда до Куак Ба Ви дошел слух о том, что Ко Бен Сан задумал поднять целину, бывший батрак, усмехнувшись, сказал о своем прежнем хозяине:

— Что ж, дело хорошее. Поднимет целину — в нашей деревне увеличится посевная площадь. Государству от этого только польза. Пусть себе возится с землей, если только, конечно, он не валяет дурака.

За последнее время в жизни деревни произошли кое-какие события. Дон Ун уехал в Вонсан на учебу. Дон Су и Сун И получили официальное родительское благословение. Немалая заслуга принадлежала здесь старику Ко. Но и мать Сун И теперь по-другому смотрела на вещи. Хоть и не особенно ясно, но и она начала понимать, что демократия на ее стороне, на стороне бедняков. Она и прежде понимала, что богачи, перед которыми она лебезила, — плохие друзья. И все-таки заискивала перед ними, искала их покровительства. Стыдно было и вспомнить сейчас о своем низком, грязном прошлом. Ну, был ли среди толстосумов хоть один, кто сочувствовал ей от всего сердца? Нет, не было! Приручив ее, вскружив ей голову манящим звоном монет, они лишь тешились, глумились над нею. Ах, эта жажда наживы! Из-за нее она жила словно в дурмане! Из-за нее пошла на сделку с собственной совестью и отдала себя на поругание. Позади десятки лет жизни, полной унижений и тщетных попыток «выбиться в люди». А стала ли она богаче? Да нисколько! Как была, так и осталась бедной крестьянкой.

А демократия дала крестьянам землю, женщинам — равноправие, неграмотным — возможность учиться, для бедных создала условия зажиточной жизни.

Да, счастливые времена наступили для простого народа!

Раскаиваясь в своем прошлом, мать Сун И уверенно пошла навстречу новой жизни. Ей еще и сейчас, думала она, не поздно исправиться и зашагать в ногу со всеми. Не оставаться же ей одной позади! В душе она одобряла свою дочь. Вот почему она так легко согласилась на помолвку дочери с Дон Су.

* * *

Куак Ба Ви, как и было задумано, приступил к постройке дома. Он купил на стороне старый дом из семи восьми комнат, кое-что добавил к нему и принялся за работу. Четыре помещения он приспособил для хозяйственных нужд: под сарай, под хлев, а пять внутренних комнат предназначил для жилья. Односельчане вызвались ему помочь и, несмотря на протесты Куак Ба Ви, приняли участие в постройке дома.

Не прошло и месяца, как дружными усилиями был поставлен добротный дом.

Как только Куак Ба Ви с женой переселились в него, к ним в сарай по вечерам начали собираться селяне. Такого хорошего сарая не было ни у кого в деревне! Да и со светом у крестьян было трудно, а у Куак Ба Ви керосиновые лампы горели как в сарае, так и во внутренней комнате, куда перебралась вечерняя школа. После переселения в новый дом Сун Ок стала еще больше сил отдавать работе в женском союзе и преподаванию в школе. Это, правда, давалось ей нелегко; с некоторых пор она стала чувствовать, что тело ее с каждым днем все тяжелеет. Но она решила не говорить пока об этом Куак Ба Ви.

Дни летели незаметно. Наступил августовский праздник Чхусок[76]. Земля обещала богатый урожай. Скороспелый рис уже созрел, и крестьяне могли полакомиться кашей из риса нового урожая.

В дни цветения риса дул порой шальной ветер. Но перед самым праздником установилась тихая погода, благоприятная для налива риса.

Бэлмаырцы с радостью встречали золотую осень, которая несла им обильный урожай и сытую жизнь.

Один только Ко Бен Сан был не в духе. Одному ему осень не доставляла радости.

Однажды, направляясь на рисовое поле, он повстречал по дороге известного деревенского зубоскала Тен Тхэ Су.

— Говорят, что и твой рисовый участок подвели под первый разряд! — с возмущением посочувствовал Ко Бен Сен. — Эхе-хе-хе! Ну, дожили!

— Да, говорят… Вы что, на свое поле идете?

Участок Тен Тхэ Су находился рядом с участком Ко Бен Сана, у головного узла большого канала, и считался одним из самых плодородных. Урожай с этого участка ожидался немалый. Ко Бен Сан решил привлечь Тен Тхэ Су в сообщники, настроить его против проверочной комиссии.

— Как это несправедливо! Разве твой участок подходит под первый разряд? Ведь на землю, лежащую у самого канала, поступает холодная вода. Рис там совсем зеленый!.. Хорошие карты они замечают, а на плохие закрывают глаза. Валят в одну кучу весь урожай, вот он и получается у них перворазрядным! К примеру, на моем поле — ну, какой там первый разряд? Э, далеко моему урожаю до первого разряда! Нет, эти мерзавцы совсем отбились от рук! Пора бы их приструнить!

Ко Бен Сан яростно вращал злыми, красными глазами. Тен Тхэ Су понял, куда клонит старик, и ответил ему осторожно, без своей обычной усмешечки.

— Раз комиссия решила — значит, все правильно. Нечего сейчас на рожон лезть; оставим-ка их лучше в покое. Вот когда снимем урожай, тогда и видно будет, ошиблись они или нет.

— Эх, чудак человек! Да пойми ты: провели они нас! Погляди-ка, какой рис вымахнул на их целинных участках! А ведь они еще три года не будут платить никакого налога! Кабы знал, я первым бы пошел поднимать целину! Что там ни говори, а они не глупей нас с тобой! Знают, что выгодней! Ишь как распоясались, чорт бы их всех побрал!

Ко Бен Сан с ненавистью взглянул на безбрежные поля, где перекатывались золотистые волны риса, и злобно сплюнул.

— Что правда, то правда… Счастье им так и валит… Разлилось, словно река в половодье!

Тен Тхэ Су кисло усмехнулся.

Весной, когда на собрании бэлмаырцев обсуждался вопрос о поднятии целины, среди собравшихся нашелся-таки умник, высмеявший «глупую» затею односельчан! Это он, Тен Тхэ Су, смеялся тогда над крестьянами! А что получилось? Если бы он начал работать рука об руку с другими крестьянами, в низине зеленело бы сейчас и его поле. Но он считал, что проку из этого не будет, не стоит рисковать и надрывать зря силы, работая впустую. Вот участки, которые ему выделили по реформе, — дело верное! Ими он и займется.

А крестьяне, вопреки всем его ожиданиям, не только управились в срок с работой по поднятию целины, но и получают с новых полей урожай, какого здесь еще не бывало!

Тен Тхэ Су тяжело вздохнул. Что ушло, того не вернешь!..

— А я что тебе говорю? — продолжал подзуживать его Ко Бен Сан. — Нельзя нас и их на одну доску ставить! Наши поля и в сравнение с ихними не идут! И дурак ты будешь, если промолчишь! Надо дать им отпор! Я этого дела так не оставлю.

— Ладно, — уклончиво пообещал Тен Тхэ Су. — Вот будет окончательная проверка, тогда и посмотрим.

— То-то же! Им спуску давать нельзя! Каких только негодяев не бывает на свете!..

Ко Бен Сан круто повернулся и направил свои стопы к дому Тю Тхэ Ро с намерением растормошить и его. Ко Бен Сан решил сплотить вокруг себя всех своих возможных единомышленников и дать «голоштанникам» решительный бой.

2

Чтобы окончательно утвердить разряды по каждому из наделов, члены комиссии после праздника Чхусок приступили к третьей проверке.

Если площадь того или иного надела была, как казалось им, определена неточно, они вновь перемеряли ее веревочками. Исходя из того, что на одной части поля урожай мог быть хорошим, а на другой — поскуднее, они устанавливали по участку среднюю урожайность. Комиссия прилагала все усилия, чтобы провести распределение по разрядам точно, справедливо и объективно.

Однажды, когда члены комиссии занимались уточнением данных, к ним подбежал разъяренный Ко Бен Сан. Он злобно взглянул на Ко Ин Хо.

— Это верно, что мой участок отнесли к первому разряду?

— Да, — кивнул Ко Ин Хо, — так оно и есть. Вы и в прошлом году сняли хороший урожай.

— Ха!.. Хорошее-то ты видишь, а плохого и замечать не желаешь! Разуй-ка глаза: во-он там, в том месте, откуда вода поступает на участок, рис совершенно зеленый! Слепой ты, что ли?

Кроме семи членов комиссии, здесь находилась и мать Сун И. Придирка Ко Бен Сана показалась ей слишком уж несправедливой. И она не стерпела:

— Да ведь на каждом участке так!

Ко Бен Сан никак не ожидал, что она поднимет голос против него. Слова матери Сун И задели его за живое.

— А ты кто такая? Ты тоже член комиссии? Нечего тебе совать нос в чужие дела!

— Я хоть и не член комиссии, но это мне не мешает видеть, где правда, а где неправда! Если уж ваш участок не отнести к первому разряду, тогда во всей деревне не будет ни одного перворазрядного участка.

Мать Сун И тоже разъярилась и, верная своей натуре, ввязалась в ссору. Ко Бен Сан окончательно уверился, что она заодно с Куак Ба Ви, и это взбесило его.

— Нужна ты здесь, как собаке пятая нога! Ишь, взяла себе привычку: то перед одним лебезит, то перед другим! Разве это дело?

— Перед кем это я лебезила, а? Ох, и чего только не наслушаешься от людей! Нашел, с кем сцепиться! — язвительно усмехнулась мать Сун И. — Со слабой женщиной!..

— Да разве я первый начал? — вскипятился Ко Бен Сан. Размахивая трубкой, он наступал на мать Сун И. — Это ты влезла в чужой разговор!

— Вы начали говорить такое, что просто нельзя было не вмешаться. Ну, скажите на милость: если уж у вас не первый разряд, то чьи же участки могут пойти по первому разряду? Спросите любого, и он вам скажет то же, что и я!

— Ну, ладно, хватит вам, — унял спорщиков Куак Ба Ви. — Вы вот говорите, — обратился он к Ко Бен Сану, — что ваш участок не подходит под первый разряд, и просите дать вам на разряд ниже. А мы все согласились между собой, что уж кому-кому, а вам надо платить налог по первому разряду!

— А почему же именно я должен платить по первому разряду? Я не смогу уплатить такого налога. Не смогу — и все. И заявляю об этом во всеуслышание, при всех членах комиссии!

— Хорошо. Значит, вы считаете наше решение несправедливым и отказываетесь от уплаты сельхозналога? Ну, если вы на этом настаиваете, мы найдем более точный способ решения этого вопроса.

— Это какой же такой способ?

— А вот какой. Вы ведь знаете, что по закону сельхозналог устанавливается в размере одной четверти всего урожая. Так? Больше взимать никто не имеет права. Вот я и предлагаю: после того, как снимете урожай и обмолотите зерно, вы сдадите четвертую часть его. И уж тогда никому не будет дела, сколько риса вы снимете: десять или двадцать семов!

— Вот это верно! — закивали головами члены комиссии. — Лучше и не придумаешь!

Ко Бен Сан придерживался, однако, иного мнения. Он некоторое время молчал, прикидывая что-то в уме, а когда заговорил, в его голосе послышались заискивающие нотки:

— Почему же это вы хотите только с меня взять налог после обмолота? Нет, вы уж лучше посчитайте мое поле разрядом ниже, и дело с концом.

По приблизительным расчетам Ко Бен Сана выходило, что сдавать сельскохозяйственный налог после обмолота еще невыгодней, чем по первому разряду. Он получит с поля самое меньшее сорок мешков риса. Значит, десять из них нужно будет отдать в уплату налога. По первому же разряду выходило меньше. Ко Бен Сан опасался, как бы ему не остаться в проигрыше.

— Нет, это не пройдет! — снова вспылила мать Сун И. Ее возмущали змеиные увертки Ко Бен Сана. — Если снизить разряд для вашего участка, то давайте уж тогда снижать всем… Да есть ли у вас хоть капля совести, а? Кому же и платить по первому разряду, как не вам? По всей деревне не найдешь таких полей, как ваши.

— А ты помолчи, плебейское отродье! У вас на низине вон какой рис вырос! Колосья так тяжелы, что даже стебли ломаются! А вы, небось, еще три года не будете платить никакого налога! Об этом-то ты забыла, да? А с человека, который мается на своем стареньком участке, вы хотите содрать налог по первому разряду? Почему? Да только потому, что у него уродилось немного риса? И как только тебе не совестно, жадюга ты этакая!

Ко Бен Сан снова начал размахивать своей трубкой. И мать Сун И снова ринулась в наступление.

— И от кого я это все слышу! Ну, ясно теперь, почему он бесится! Зависть заела! Он, видно, ночей не спит из-за того, что у нас на низине богатый урожай, что мы на три года освобождены от налога! Да разве мы сами это выдумали? Мы освобождены по закону. Если правительство издало такой закон, стало быть, так нужно. А он вопит, словно кто залез ему в карман! Да какое тебе дело до наших полей? Что ты тычешь ими людям в глаза? Ишь какой выискался.

Ко Бен Сан метался, словно вол на лугу, охваченном пожаром. Он исступленно кричал, топал ногами.

— Как ты смеешь меня срамить! Для тебя, видно, и старших нет, невоспитанная ты баба! Ох, чего только не увидишь на своем веку!

— Ладно, пусть я невоспитанная… Ты-то уж больно воспитанный! Чем на других пенять, оглянись-ка лучше на себя!

— А что ты можешь про меня сказать? Что я такое сделал?

— Сам знаешь, что! Послушайте-ка, люди добрые! Видали ли вы когда-нибудь такого идиота, который бы молился Лесному духу о том, чтобы тот послал на наши поля засуху? Такого дела от веку у нас не было!

У Ко Бен Сана так и екнуло что-то в груди.

— Ты… Что это ты плетешь, глупая баба?

— Плету, говоришь? А кто это просил Лесного духа сделать так, чтобы целинные поля сгорели от засухи? Не ты ли? Взбредет же такое в старую дрянную башку! А теперь он хочет запутать нас с этими разрядами и увильнуть от налога! Ах ты, старый скряга!

Мать Сун И вывела Ко Бен Сана на чистую воду. Ошеломленный таким неожиданным оборотом дела, он растерянно бормотал:

— Да кто ж это молился? Что ты — рехнулась?

— Я-то не рехнулась! А вот ты, видать, спятил на старости лет! Не ты, скажи, молился Лесному духу ночью, двадцатого числа прошлого месяца? Будешь отказываться, я могу и свидетелей найти!

— Н-ну… я… Ну, молился. Но о чем я молился? Я ведь о другом молился… Да… И не стоит здесь об этом говорить.

Ко Бен Сан воровато озирался; у него был такой вид, словно он очутился перед людьми голым и крохотной тряпицей старается хоть как-то прикрыть свою наготу; но чем больше он старается, тем больше видно всем, что он голый.

— Эх ты, глупый старикашка! Ну, что говорить с таким чурбаном?

С каким удовольствием мать Сун И намяла бы бока Ко Бен Сану! Но он был гораздо старше ее, и она решила махнуть на него рукой.

— Если сохранилась у тебя хоть капля совести, — произнесла она увещевающе, — то ты спасибо должен сказать добрым людям, что они терпят тебя в деревне. Ты все еще воображаешь, должно быть, что сейчас старые времена и ты можешь заправлять всем, как тебе хочется. Смотри, не довело бы это тебя до беды! Опомнись, пока не поздно!

С Ко Бен Сана мигом сошел весь пыл, и он только пробормотал:

— Хе!.. Да что ж это делается! Опять меня осрамили!

— Вы, я вижу, недовольны тем, — спокойно сказал Куак Ба Ви, — что новые поля освобождаются от налога. Так ведь? Ну, тогда я вам вот что скажу: как другие — не знаю, а сам я собираюсь сдать со своего участка налог по первому разряду! Вам жалко землю, которую у вас отобрали, вот вы и злитесь и жадничаете. А у нас прежде не было ни пхёна земли. Теперь, когда мы ее получили, мы ничего не пожалеем для государства и уплатим налогу больше, чем с нас полагается! С радостью уплатим! И наш совет вам: не ерепеньтесь, отдайте государству столько рису, сколько с вас причитается. Не просить же нам правительство, чтоб оно издало специально для вас новый закон!

— Ах, горе мое!.. Не знаю… Ничего не знаю!.. — пробурчал Ко Бен Сан и засеменил прочь. За своей спиной он услышал веселый смех.

Придя домой, старик сел на кан, злобно скрипнул зубами и свирепо заорал:

— Эй, потаскушки! Кто это из вас язык распустил, а? Ну погодите, доберусь я до вас, не посмотрю тогда: стара или молода! Не умела держать язык за зубами, так я его выдеру вместе с глоткой!.. Четвертовать вас надо, мерзавки!

Заслышав грозный голос Ко Бен Сана, женщины задрожали от страха. Лишь жена осмелилась подойти к расходившемуся Ко Бен Сану и с беспокойством спросила:

— Кто это язык распустил? О чем вы тут говорите? Хоть объясните толком!

Но Ко Бен Сан вместо ответа ударил жену трубкой по спине и закричал:

— Это ты, ты все разболтала, старая лисица! Никто не видел, как я летом молился Лесному духу! Если бы вы не распускали свои длинные языки, откуда могли бы люди узнать об этом, а? Теперь у меня и семьи-то нет! Раз уж своим нельзя верить, кому же тогда верить?

Ко Бен Сан заметался по кану, заплакал в голос. Поняв, в чем дело, жена и снохи принялись наперебой уверять старика, что они никому не говорили ни слова. Но чем усердней они оправдывались, тем пуще заливался Ко Бен Сан слезами. Из груди его вырывались истошные вопли. Заверения домашних не могли его успокоить: ведь не мог же он догадаться, что вместо духа с ним разговаривала в памятную ночь мать Сун И. Он твердо был убежден, что это кто-нибудь из «глупых баб» проболталась о его ночной молитве.

Кончилось тем, что Ко Бен Сан с перекошенным от злобы лицом вскочил на ноги и начал швырять на пол домашнюю утварь. Из опасения, как бы что не разбилось и он не потерпел бы убытка, Ко Бен Сан на ходу выбирал такие вещи, которые не могли разбиться. Первым он бросил большой соломенный куль, за ним — мешок с фасолью и корзину.

— И дом, и семья — все пропало! Ничего у меня нет! Ничего мне не нужно!

Без убытков все-таки не обошлось: трубка, которой он ударил старуху, разломилась пополам.

3

Наступило время осенней страды. И поливные рисовые, и суходольные поля дали обильный урожай. Крестьяне принялись за уборку, лица у все были довольные, радостные.

Куак Ба Ви и Сун Ок с самого раннего утра до позднего вечера находились в поле: убирали рис. Сун Ок позвала на помощь Ин Сук и вместе с ней отбирала лучшие кусты риса для сдачи сельскохозяйственного налога и на семена: говорят, семенной рис следует убрать до появления первого инея.

Однажды вечером Куак Ба Ви как бы невзначай сказал:

— Послушайте, женушка. Как вы посмотрите на то, если мы уплатим налог и с нового, целинного участка?

Сун Ок не совсем поняла, о чем спрашивает муж, но ответила на его вопрос утвердительно:

— Раз вы считаете, что так нужно, я согласна!

— Правда, мы не можем сдать рис с этого участка в виде сельхозналога: целинные поля на три года освобождены от налога. Но мы могли бы внести рис в фонд государственного строительства, или в фонд эгукми[77].

— Что ж, можно и так.

— А вам не жалко будет риса?

— Да ведь я же согласилась отдать его. — Сун Ок пристально посмотрела на мужа, стараясь понять, к чему он затеял этот разговор.

— Это верно. Но я хочу знать, от души ли, с радостью ли вы соглашаетесь сдать этот рис? Если вы хоть чуть-чуть пожалеете, то это уже не будет выражением нашей благодарности государству.

— Вы, видать, до сих пор не знаете меня! Помните тот день, когда мы с вами ходили копать картошку? Я тогда многое поняла. Потому и просила у вас прощения. Ваши слова глубоко запали в мое сердце!

— Ну, раз так, не станем больше и говорить об этом. Я рад, что наши желания не расходятся. Я знал, что так и будет. Но я не мог не посоветоваться с вами: ведь вы вместе со мной и целину поднимали, и на плантации работали. Если бы вы не были в душе согласны, дополнительная сдача риса потеряла бы тот смысл, который мы в нее вкладываем. Вот что: давайте сдадим этот рис вместе с сельхозналогом? Высушим его поскорее и отправим на водяную крупорушку.

— Хорошо, — согласилась Сум Ок.

Со следующего же дня они принялись рушить рис для уплаты сельскохозяйственного налога, одновременно заготовив десять мешков риса для передачи в патриотический фонд.

Желая сдать государству отборный рис, Сун Ок выбирала кусты получше, вместе с Ин Сук теребила их и обдирала рис на водяной крупорушке.

Вслед за Куак Ба Ви и другие бэлмаырцы, получившие целинные участки, начали в меру своих возможностей сдавать рис для эгукми. Мать Сун И пожертвовала три мешка риса, Пак Чем Ди — пять мешков, другие — кто мешок, кто два; набралось мешков шестьдесят.

У Куак Ба Ви, после того как он сдал десять мешков риса сверх плана, осталось почти столько же из урожая одного только целинного поля. А всего продовольственного зерна собралось гораздо больше, чем нужно было до следующего урожая.

Кто был Куак Ба Ви в прошлом? Одинокий, горемычный скиталец, нищий батрак. А теперь он своими руками вырастил на своей земле богатый урожай. И если хорошенько подумать, какая это большая честь для бывшего батрака — отдать часть своего урожая в фонд эгукми, в фонд процветания родины, ставшей ему родной матерью!

Услышав, что Куак Ба Ви сдал государству еще десять мешков риса сверх налога, Ко Бен Сан злобно ухмыльнулся:

— Это просто сумасшедший! У каждого, кто работает, одна цель: обеспечить себе хорошую жизнь. Какой же дурак согласится работать на других? А он… шутка сказать! Ведь по нынешним ценам только один мар риса стоит двести вон. Значит, десять мар — это две тысячи вон, а сто мар — двадцать тысяч. Двадцать тысяч вон выбросить на ветер! Отдать неизвестно кому! Уж подарил бы лучше мне, я бы, по крайней мере, спасибо сказал.

Ко Бен Сан на этот раз искренне жалел Куак Ба Ви.

После неудачной попытки занизить разряд урожайности, Ко Бен Сан стал сдавать по сельскохозяйственному налогу такой негодный рис, что его несколько раз браковали. Ко Бен Сан опасался, кроме того, как бы и его не заставили сдать рис для эгукми.

Удивительное дело! Что бы ни выдумал Куак Ба Ви, все ему удавалось, и все, точно назло, оборачивалось против Ко Бен Сана, словно бывший батрак вызывал хозяина на открытый бой.

Ко Бен Сан в бессильной ярости злобствовал на Куак Ба Ви.

— Из-за этой сволочи меня теперь никто и не слушает! Нет, дальше так жить невозможно. Я буду бороться с ним не на жизнь, а на смерть! Мы еще посмотрим, чья возьмет!

С уборкой урожая было уже покончено. К концу октября бэлмаырцы полностью сдали сельхозналог. Зерно хранилось на складе при волостной мельнице. И днем и ночью там дежурила добровольная охрана. Ответственность за сохранность зерна была возложена на председателя волостного народного комитета. За волостным заготовительным пунктом он присматривал сам, по нескольку раз в ночь проверяя посты. Дежурили члены союза молодежи, молодые парни из деревень, охранявшие склад в две смены.

Куак Ба Ви свою воловью упряжку использовал вовсю: перевозил к заготовительному пункту зерно односельчан, а когда сдача сельскохозяйственного налога в их деревне была завершена, отправился помогать крестьянам соседних селений.

В числе дежурных по складу был и младший внук Ко Бен Сана.

Однажды перед завтраком он ни с того ни с сего спросил деда:

— Скажите, дедушка, если поставить котел на дымовую трубу и затопить печь, что из этого получится?

— С чего это вдруг тебе пришло в голову? — Ко Бен Сан недоумевающе уставился на внука. Но тут же, сообразив, в чем дело, протянул:

— Ах, вон ты о чем! Понимаю, понимаю… Как только подвернется подходящая партия — непременно женю! Разве твой дедушка нарочно тянет с этим делом? Никак не найду подходящей невесты, потерпи уж немного.

Ко Бен Сан рассмеялся. Но внук продолжал стоять перед ним, обидчиво надув губы и сердито сопя.

Он был крайне недоволен тем, что Ко Бен Сан до сих пор не подыскал для него невесты. Когда-то с ним была помолвлена Гым Сук, но она вернула ему сачжу. Он тогда ударился в слезы, обругал ее и хотел даже поколотить. А потом прошел слух, что Гым Сук просватана за Дон Уна. Внук Ко Бен Сана почувствовал себя перед своими сверстниками оскорбленным и униженным. А тут еще двоюродный брат опередил его, посватался к одной девушке. Это было уж слишком! Чаша терпения переполнилась, и он надумал решительно поговорить с дедом. Хоть это был и двоюродный брат, но все равно в семье должна быть соблюдена очередность! На это он и намекнул сегодня деду.

— Выслушай-ка меня, внучек, — продолжал Ко Бен Сан. — Разве я хотел, чтобы ваша помолвка была расторгнута? Нет ведь? Но что случилось, то случилось, и теперь с этим ничего не поделаешь. Обещаю тебе: как только подвернется случай, я тебя женю, непременно женю! Так что ты не беспокойся. А за это ты должен для меня обстряпать одно дельце.

— Что это за дельце?

— Ну-ка, подвинься поближе. Вот так. Только смотри: никому ни слова! Это большой секрет. Понял?

— Да понял, говорите же!

Внук подошел поближе к Ко Бен Сану и приготовился слушать.

Ко Бен Сан, приоткрыв дверь, посмотрел на улицу и, убедившись, что там никого нет, шопотом сказал:

— Ты ведь дежуришь на складе. Ну, там, где хранится верно. Так вот: склад надо поджечь. Но так, чтоб никто и знать об этом не знал! Ясно?

— Что-о? — испуганно воскликнул внук. — Поджечь склад?

— Тиш-ше! Что ты шумишь? Ну, сможешь или нет?

— А вы меня в этом году обязательно жените?

— Вот какой недоверчивый! Раз сказал, значит можешь не беспокоиться!

— Ну, тогда… я попробую.

— Вот это дело! Но смотри в оба! Если это раскроют, не миновать нам с тобой беды!

— А зачем, дедушка, понадобилось вам поджигать склад? — спросил внук.

— Вот и видать сразу, что ты еще глуп. Ты забыл, что у нас отобрали нашу землю, что чужие люди посеяли на ней рис. Что же получилось? Нашим рисом уплатили сельхозналог. Наш рис будут кушать чужие люди. С какой это стати нам даром кормить других? Уж лучше сжечь зерно, чтоб оно никому не досталось!

— Ха! А нам на собрании союза молодежи объясняли, что налог пойдет на пайки рабочим и служащим Северной Кореи. Ведь они не сеют риса. Откуда же они возьмут продовольствие?

— А какое нам дело, откуда они его возьмут? Они получают деньги. Пусть на них и покупают.

— Да ведь если крестьяне не сдадут налога, тогда рабочим и покупать будет нечего.

— Я же сказал, — раздраженно повторил Ко Бен Сан, — нам до этого дела нет. Это даже нам на руку, если в стране не хватит риса. Тогда цена на него поднимется, и мы сможем продать свой рис втридорога.

— Это верно… Только нелегко мне придется. А вы меня обязательно жените?

— Хватит об этом! Сказано — сделано!.. Сегодня, кажется, как раз твой черед идти на дежурство?

— Да.

— Сегодня же ночью улучи минутку и… Не бойся, никто на тебя и не подумает! Ты ведь сам дежуришь, можешь выбрать подходящее время…

Так Ко Бен Сан втравил внука в опасное предприятие. А тот, пообещав деду исполнить все, о чем они договорились, испытывал угрызения совести и страх, но обещание деда женить его затмило все. И он решился…

Сегодня на дежурство шли из Бэлмаыра четверо: внук Ко Бен Сана, Дон Су, До Чи и Хван Гап Сан.

Внук Ко Бен Сана поднялся с постели много раньше, чем всегда, наскоро позавтракал и, взвалив на спину вязанку поленьев, вышел со двора. Попутно он подошел к дому Дон Су и, разбудив, стал нетерпеливо торопить его.

— Что это с тобой нынче случилось? Будишь людей ни свет ни заря…

Поведение внука Ко Бен Сана показалось Дон Су подозрительным.

— Что может со мной случиться? Я всегда такой… Ну, собирайся же поскорей!

— И вид у тебя какой-то веселый. С какой это радости?

— Уж не сосватали ль тебя с кем-нибудь? — шутливо спросила жена Пак Чем Ди.

— Да нет еще! — засмеялся внук Ко Бен Сана.

Вдвоем с Дон Су они отправились в волость. Заготовительный пункт находился рядом с воловьим рынком. Дежурили на пункте по-двое, в две смены, сменяясь каждые два часа. Вместе с внуком Ко Бен Сана сегодня дежурил Дон Су.

Весь день внук Ко Бен Сана был необычно веселым и возбужденным. Во время обеда он затащил Дон Су в столовую и купил ему чашку лапши и пачку сигарет.

— Что это ты расщедрился сегодня? — с сомнением спросил Дон Су. — Откуда у тебя деньги взялись?

— Это мне дедушка дал на карманные расходы! — с самым непринужденным видом заявил внук Ко Бен Сана. Но Дон Су знал, что в скупости внук не уступал деду! У него и спички бывало не выпросишь! А сегодня он подозрительно щедр. Все это неспроста! Странным казалось и то, что скряга Ко Бен Сан отвалил внуку на карманные расходы несколько десятков вон.

Дон Су стал незаметно следить за внуком Ко Бен Сана.

Солнце зашло; землю окутали густые сумерки. Дон Су и на дежурстве и в свободные от дежурства часы продолжал наблюдать за поведением своего «напарника».

Время незаметно близилось к полночи. Дул холодный, пронизывающий ветер. У дежурных, около часа простоявших на улице, начали коченеть ноги, мерзнуть уши.

— Ночь-то какая холодная, а? — как бы невзначай сказал внук Ко Бен Сана Дон Су. — Б-рр… шел бы ты лучше спать, а я уж как-нибудь один додежурю!

— Нет, так нельзя… Это непорядок. Ведь по правилам должны дежурить два человека.

— Ну кто в такую ночь придет нас проверять! А в следующий раз ты за меня отдежуришь. И мы, значит, сможем часа по три поспать!

— Как же быть, а? — словно колеблясь, раздумчиво сказал Дон Су. — Пойти, что ли?

Подозрения его крепли с каждой минутой, но он сделал вид, будто совершенно искренне согласен с внуком Ко Бен Сана.

— Иди, иди! А я тебя разбужу, когда надо.

Дон Су повернулся и зашагал в дежурную.

Сменные дежурные крепко спали и сладко похрапывали во сне. Дон Су было не до сна. Но он все-таки прилег рядом с ребятами и притворился спящим. Прошло столько времени, сколько нужно на то, чтобы выкурить цыгарку. Вдруг дверь тихонько отворилась. Дон Су чуть приоткрыл глаза, В дежурной горела керосиновая лампа, висящая на стене у изголовья постели, и при ее тусклом свете Дон Су увидел, как в дверь просунулась голова внука Ко Бен Сана. Он внимательно оглядывал комнату. В дежурной слышался только громкий храп спящих. Видимо успокоившись, внук Ко Бен Сана осторожно прикрыл дверь.

У Дон Су сильно заколотилось сердце, но он заставил себя выждать минуту-другую, а потом вскочил с постели и незаметно выскользнул на улику. Было темно — хоть глаз выколи. Стараясь не шуметь, Дон Су прокрался к складу с зерном. Но как ни силился он разглядеть в темноте, что делает внук Ко Бен Сана, он ничего не смог увидеть: тот словно сквозь землю провалился.

Внук Ко Бен Сана все продумал до мелочей. Его часто можно было видеть в японской военной одежде, купленной после освобождения Кореи. Он надел японскую форму и сегодня. Ночью в этой форме его трудно было заметить: он сливался с ночной темнотой. Твердо уверенный в том, что в дежурной все крепко спят, внук Ко Бен Сана вынул из кармана заранее приготовленный комок ваты и побежал к складу. Прикрепив вату к концу длинного шеста, он поджег ее спичкой и поднес на шесте к соломенной крыше.

Дон Су закричал что есть силы:

— Пожар!

Услышав неожиданный крик, преступник растерялся. В следующее мгновение Дон Су очутился возле него и, схватив за шиворот, отвесил ему основательную оплеуху.

— Ты что же это, сволочь, делаешь!

Как раз в это время мимо проходил председатель волостного народного комитета, проверявший посты. Он поспешил на шум. То, что он узнал от Дон Су, потрясло его. Вместе с Дон Су он повел внука Ко Бен Сана в отделение народной полиции.

К ним присоединились и выскочившие из комнаты отдыхавшие дежурные. Пойманный с поличным, поджигатель трясся всем телом и даже не пытался оправдываться. В отделении народной полиции он подтвердил свидетельские показания Дон Су, а когда его спросили, что толкнуло его на это преступление, он выложил все, как было.

На следующий же день, рано утром, был арестован и доставлен в волость и Ко Бен Сан. Так как его внук во всем признался, Ко Бен Сану трудно было отрицать предъявленные ему обвинения. Против Ко Бен Сана говорило и то обстоятельство, что перед поджогом он снабдил внука деньгами.

Дело Ко Бен Сана и его внука было передано в уездное отделение народной полиции, куда и отправили преступников.

Весть о том, что внук Ко Бен Сана был схвачен на месте преступления при попытке поджечь склад с зерном и что внук и дед находятся сейчас под стражей, мгновенно облетела всю округу. И каждый, до кого доходила эта весть, удивлялся и негодовал. Зачем понадобилось им поджигать драгоценное зерно? Так могли поступить только самые подлые враги народа! Население было возмущено и требовало для преступников сурового наказания. Последние события заставили бэлмаырцев повысить свою бдительность. Хорошо еще, что злодеяние было во-время обнаружено! А ведь преступники могли довести свое черное дело до конца, и тогда все зерно погибло бы в огне! При одной мысли об этом людей охватывала дрожь.

4

В начале осени, пользуясь свободным от работы временем, Пак Чем Ди с сыном принялись расширять и подновлять дом, в котором они жили. Дом давно уже пришел в полную ветхость и даже покосился от времени. Да и было в нем всего-навсего две крохотные комнатки. Если так все оставить, Дон Су нельзя будет жениться этой зимой. А родители Сун И уже оживленно готовились к свадьбе своей дочери.

Пак Чем Ди хотелось встретить сноху в более добротном чиби. Поэтому он и решил пристроить к старому дому еще три-четыре комнаты.

Узнав, что соседи задумали поставить для их дочери новый дом, родители Сун И предложили им денег взаймы.

В последнее время, особенно после того, как Сун И выдвинулась в вечерней школе в число лучших учениц, мать Сун И стала совсем другим человеком. Она принимала активное участие во всех общественных мероприятиях, раньше всех выполняла задания, поручаемые ей женским союзом, не пропускала ни одного хуторского собрания, ни одного заседания женского союза, аккуратно платила налоги.

Она крепко полюбила своего будущего зятя и относилась к Дон Су, как к родному сыну. Приготовив какое-нибудь вкусное блюдо, она тотчас же звала к себе Дон Су. Она сшила зятю рубашку из материи, которую купила в праздник Чхусок. Получилась отличная рубашка! Когда Дон Су начал было из застенчивости отказываться от подарка, мать Сун И отчитала его:

— И не стыдно тебе, Дон Су? Это раньше родителей жены ни во что не ставили. А теперь другие времена. Не к лицу нам жить по-старинке! Что зять, что сын — какая разница! Грех тебе отказываться от одежды, сшитой твоей тещей! Твоя мать шьет одежду для Сун И, я — для тебя. Так оно и должно быть!

Дон Су не мог больше противиться и с видимым удовольствием надел подаренную ему тещей рубашку. Мать Сун И, чем могла, помогала Пак Чем Ди и Дон Су в достройке дома. Уж если такая женщина полюбит кого-нибудь, она ничего не пожалеет.

Пак Чем Ди и его жена не знали, как благодарить мать Сун И, всячески старались угодить ей. А она лишь посмеивалась:

— Да что я такого особенного сделала? Сейчас мы живем малость получше, чем вы, вот я вам и помогаю. А когда вы заживете припеваючи, вы меня на забудете. Я вам помогаю от души. Сун И, небось, родная дочь мне.

Семье Пак Чем Ди крепко помог и Куак Ба Ви с женой. Да и другие бэлмаырцы отработали на достройке дома по одному дню. И не успели схватить землю первые заморозки, как новый дом был уже готов. Было капитально отремонтировано и старое помещение: гнилые столбы заменили новыми, стены заново обмазали глиной, крышу перекрыли свежей соломой. Старый дом выглядел теперь так, как будто он был только что выстроен. Больше всех довольна была Кан Нани, с губ ее не сходила радостная улыбка. К середине октября бэлмаырцы закончили сдачу сельскохозяйственного налога, а двадцатого октября Дон Су и Сун И сыграли свадьбу. Событие это взбудоражило всю деревню. Ох, и весело же погуляли крестьяне на свадебном пиру!

Однажды вечером к дому Пак Чем Ди подошел человек, одетый в военную форму, вооруженный пистолетом. Он остановился у плетня, удивленно огляделся и крикнул в открытую дверь:

— Мама!

Жена Пак Чем Ди выглянула на улицу. Увидев военного, она растерялась.

— Мама!.. Вы что — не узнаете?

Военный снял фуражку и низко поклонился жене Пак Чем Ди. Женщина охнула: да ведь эго же ее сын, Дон Ун! Она подбежала к Дон Уну, обняла его и радостно воскликнула!

— Сынок, сыночек мой! А я — то думаю: кто ж это к нам пришел?

Она радовалась так, будто сын ее воскрес из мертвых. Дон Ун, улыбаясь, глядел на мать.

— Как у нас все переменилось, мама! Я уж было решил, что забрел по ошибке в чужой дом.

— Да ведь ты ничего не знаешь! Дон Су женился, и пришлось к старому дому пристроить новый.

Мать постеснялась пригласить Дон Уна, который был для нее почетным гостем, в старое помещение, и хотела провести его в комнаты, где жил Дон Су с женой. Но Дон Ун вошел в старый дом.

— Куда ж это девки-то разбежались? Кан Нани, где ты? Посмотри-ка, кто к нам приехал. Отец и Дон Су, — на ходу объясняла мать Дон Уну, — ушли за дровами. А Кан Нани и Сун И только что тут были.

Мать все говорила и говорила. От радости она не находила себе места.

— Да сядьте же, матушка! Расскажите, как у нас в деревне? Все живы, здоровы?

Дон Ун стал совсем взрослым мужчиной. Он степенно задавал вопрос за вопросом, солидно поглаживая подбородок. Мать не могла насмотреться на него.

* * *

Приближался день выборов в уездный и провинциальный народный комитеты. Куак Ба Ви, давно уже заслуживший славу передового крестьянина, был единодушно выдвинут кандидатом в депутаты. День выборов приурочили к годовщине героического выступления студентов Кванчжу против японских поработителей.

Впервые в истории Кореи выборы были основаны на глубоко демократических принципах: в них имели право принимать участие все без исключения мужчины и женщины, достигшие двадцати лет.

Избирательный пункт находился в сарае Куак Ба Ви. Члены союза молодежи и женского союза за несколько дней до выборов привели в порядок и украсили комнату: развесили по стенам плакаты и лозунги, на самом видном месте поместили портреты генералиссимуса Сталина и Ким Ир Сена. За перегородкой были установлены избирательные урны: черная и белая. Так оборудовались в Корее все избирательные пункты.

Деревня оживленно готовилась к выборам.

В эти торжественные для бэлмаырцев дни и приехал Дон Ун домой.

Мать была несказанно обрадована приездом сына, но недоумевала, почему он приехал так неожиданно.

— А у меня как раз выпали свободные дни, — объяснил Дон Ун, — и я попросил директора школы отпустить меня на побывку домой.

И голос, и манера говорить были у Дон Уна совсем как у взрослого. Много ли времени прошло? А он стал совершенно неузнаваем!

Узнав о приезде Дон Уна, к дому Пак Чем Ди потянулись односельчане. Пришли приятели Дон Уна из хутора Твигор и среди них Ю Гым Сук. В обоих комнатах набилось полным-полно народа. Члены союза молодежи наперебой примеряли фуражку Дон Уна, разглядывали его пистолет. В их взглядах, устремленных на товарища, сквозило почтительное удивление.

В прежние времена им, крестьянским детям, об этом и мечтать нельзя было. Любое оружие вызывало в крестьянах страх: винтовки, сабли, пистолеты служили японцам для притеснения и устрашения народа. А теперь оружие может носить простой крестьянский парень: Дон Ун, сын крестьянина из горной деревушки, учится в военной школе, одет в военную форму и скоро будет служить в отряде охранных войск.

Охранные войска! Мощный оплот родины! Молодые бэлмаырцы испытывали радостное волнение… С восхищением поглядывали они на Дон Уна и невольно завидовали ему.

Дон Уна увели в комнату Дон Су, молодежь окружила его, завязалась оживленная дружеская беседа. А бэлмаырцы, оставшиеся в старом доме, без устали хвалили Дон Уна. Он стал настоящим горожанином!

Да, Дон Ун сильно изменился. Голос у него окреп, держал он себя солидно, степенно. «Учиться, всем надо учиться! — говорили крестьяне. — Большая рыба водится а большой воде».

Только поздно вечером разошлись бэлмаырцы по домам.

На другой день Дон Ун встал пораньше, вышел на улицу и побрел по деревне. Прошло всего несколько месяцев, как Дон Ун оставил Бэлмаыр, а ему казалось, что он не был здесь долго-долго!

Он рад был каждому встречному крестьянину. Родные места казались сейчас особенно милыми его сердцу.

Что это с ним происходит? Почему таким прекрасным стал для него родной край? Почему такими чудесными стали люди? Их хочется любить и любить.

Во всем ощущалось могучее биение торжествующей жизни! На что ни взглянешь, все дышит созиданием, источает волшебные животворные лучи, подобно утреннему солнцу, вдохновенному творцу, щедро дарящему надеждой, полному огневой, плодоносящей силы.

Вон там, в низине, расположены рисовые поля, житница деревни. Рис уже убран. Перед каждым домом стоят высокие скирды.

Нищей, обездоленной была деревня до освобождения Кореи. А ныне облик ее неузнаваемо преобразился. Там и тут виднеются обновленные крестьянские чиби. Крытые свежей соломой, они по-праздничному нарядны, весь их вид говорит о счастье хозяев. Перед деревней на поднятой целине широко раскинулись рисовые поля.

Плотина и шоссе, протянувшиеся вдоль реки, окружены зеленой каймой молодых, недавно посаженных здесь тополей, придающих деревне еще большую живописность.

С шумом катит свои бурливые, живительные, словно молоко матери, воды река Апкан. Склоны гор покрыты дремучими лесами. И кажется, что все в природе устремлено к одному: как бы сделать жизнь крестьян еще зажиточней, счастливей.

Прежде клекот быстрой горной реки был похож на надрывный плач: словно это не вода звенела, а стонал в тысячи голосов народ, изнывающий в нищете и горе, — народ, попавший в хищные лапы японских палачей. И покрытые кудрявой зеленью горы с их причудливыми очертаниями выглядели прежде не так, как сейчас: темные, мрачные, словно придавленные к земле, они, казалось, вместе с крестьянами, которых они приютили, проклинали незваных гостей, жаждали избавления от горя, затопившего многострадальный край.

Чем невыносимей, бесчеловечней становились гнет и притеснения, тем неукротимее была жажда борьбы и мести, которая, подобно могучим грунтовым водам, рвалась наружу, пробивала себе путь.

Вот в это-то время советские войска и принесли на своих знаменах долгожданную свободу. И ночь озарилась лучами солнца.

Да, над Кореей взошло солнце. Оно осветило самые темные уголки, выявило все подлое, грязное, что было в прежней жизни, растопило его, словно лед, и освободило дорогу всепобеждающей нови.

Глава девятая

Народный избранник

1

Приближался день выборов. Куак Ба Ви объезжал уезд, встречаясь с избирателями в поселках и деревнях.

Однажды из волости в Бэлмаыр прикатил грузовик, украшенный цветами. В уездном центре была назначена встреча с членами корейской делегации, посетившей Советский Союз.

На грузовике разместился оркестр из членов союза молодежи, грянул праздничный, бравурный марш. На звуки музыки к дому Сун И начали собираться бэлмаырцы.

Куак Ба Ви и Сун Ок сели в кабину. Их вызвался сопровождать вместе с народными полицейскими и Дон Ун.

Многие из бэлмаырцев провожали Куак Ба Ви до самого моста.

Как только из центра пришло указание провести третьего ноября демократические выборы, бэлмаырцы на своем собрании единодушно выдвинули кандидатом Куак Ба Ви. И в этом не было ничего удивительного. Куак Ба Ви пользовался авторитетом не только в своей деревне, но и далеко за ее пределами; его знала вся провинция Канвон. И если уж крестьяне надумали выбрать в депутаты такого человека, который стойко и горячо боролся бы за интересы народа, разве можно было найти кандидатуру лучше, чем Куак Ба Ви?

В капиталистических странах, путем установления различного рода цензов, от участия в выборах отстраняется большое число трудящихся людей. Кандидаты в члены буржуазных парламентов — ставленники финансовых магнатов, капиталистов и помещиков — сами принадлежат, как правило, к эксплуататорским классам. Они пускаются перед выборами на всяческие грязные махинации, тратят сотни миллионов на подкуп и взятки. А добившись обманом избрания в правящие законодательные органы, они с беспримерной наглостью подавляют народ именем народа и под шумок завязывают между собой ожесточенную драку за теплое местечко, за прибыльное дельце, стараясь урвать от государственного пирога кусок побольше, получить право на нещадное угнетение народа, на бесстыдное разграбление природных богатств страны.

Для капиталиста нет родины. Его родина там, где он может получить наибольшую прибыль. В годы первой мировой войны «заклятые враги» — английские и немецкие империалисты — втайне вели между собой оживленную торговлю, следуя за монополистами Соединенных Штатов Америки, наиболее ярко представлявших «политику доллара».

Совсем иное положение наблюдается сейчас в странах народной демократии. Общественный строй в них в корне отличен от общественного строя в капиталистических государствах. По-иному происходят здесь и выборы. В Северной Корее выборы служат делу закрепления демократических достижений и естественно, что народными избранниками оказываются верные слуги народа, горячие патриоты своей родины.

Таким передовым человеком был и Куак Ба Ви.

Всей жизнью деревни, где жил Куак Ба Ви, раньше заправляли помещичьи семьи Ко и Тю. Влияние их чувствовалось и после освобождения Кореи. Помещики причинили Куак Ба Ви много зла, он вытерпел от них немало обид и унижений.

Демократические преобразования выбили у реакционеров почву из-под ног. Ко Бен Сан, как мы знаем, в конце концов был вынужден бороться против нового строя в одиночку. Отчаяние толкнуло его на поджог. Преступник получил по заслугам: его присудили к десяти годам тюремного заключения. Внук его отделался более мягким наказанием: при вынесении приговора было учтено и его несовершеннолетие, и то, что он действовал по наущению деда.

Силы реакции в Бэлмаыре потерпели полное поражение.

Вместе с тем под влиянием успехов демократического строительства в жизни крестьян, в их сознании происходил решительный перелом.

Бэлмаырцы по почину Куак Ба Ви всеми средствами стремились улучшить обработку земли, повысить урожайность. Силы деревни выросли неизмеримо.

Успешно выполнив план весеннего сева и хлебосдачи, бэлмаырцы теперь готовились к полевым работам будущего года, собирали удобрения. Уже в конце августа крестьяне, по предложению Куак Ба Ви, каждое утро, до завтрака, ходили в лес за травой. Пример показали члены тхуре, а за ними пошла и вся деревня. Особенно старалась мать Сун И. День за днем росли у бэлмаырских домов горы травы и навоза.

Куак Ба Ви посадил в поле, с которого он только что снял картофель, табак. Вместе с женой он заботливо ухаживал за посадками. Помогая мужу, Сун Ок разбрасывала по участку навоз, окучивала табак. И труды их не пропали даром — табак удался на славу! Куак Ба Ви и Сун Ок получили первую премию.

Крестьяне приходили посмотреть на табак, выращенный вторым посевом, и немало удивлялись этому.

Из денег, вырученных от продажи табака, Куак Ба Ви тысячу вон пожертвовал на культработу. Молодежь купила на эти деньги газеты и книги.

* * *

Когда Куак Ба Ви подъехал к волостному народному комитету, там уже собралось много избирателей. Они встретили своего кандидата бурной овацией. Сердце Куак Ба Ви переполнилось горячей благодарностью к этим людям, оказавшим ему высокое доверие.

Разве могло быть что-нибудь подобное раньше? Конечно, нет! В прежние времена крестьяне по обязанности оказывали торжественный, почетный прием лишь важным господам, возвращавшимся домой после кваго с новым чином.

Сун Ок, сопровождавшую мужа, приветствовали так же горячо, как и Куак Ба Ви, что ее очень смущало. «Это все оттого, что у нас демократический строй! — думала Сун Ок. — Иначе меня, женщину, не встречали бы всюду так тепло и приветливо». И слезы счастья застилали ей глаза.

Из волости они направились в уезд. Люди, пришедшие встретить Куак Ба Ви, толпились и на площади перед уездным народным комитетом. Как только Куак Ба Ви и Сун Ок вышли из машины, раздались громкие аплодисменты. Гостей окружили представители уездных организаций: председатель уездного народного комитета, секретарь уездного комитета партии, секретарь уездного комитета союза молодежи, председатель крестьянского союза, председатель женского союза, начальник народной полиции. Мужчины крепко, горячо жали руки и Куак Ба Ви, и его жене. Никогда еще Сун Ок так не стеснялась: ведь прежде ей ни разу не приходилось здороваться с мужчинами за руку!

Председатель женского союза, подбежав к Сун Ок, от радости чуть не задушила ее в своих объятиях.

— Зайдемте-ка на минутку в гостиницу. Я познакомлю вас с гостями, приехавшими из Пхеньяна.

В сопровождении секретаря уездного комитета Куак Ба Ви и Сун Ок вошли в гостиницу «Первое марта».

Десятого августа, в день, когда был опубликован указ о национализации крупной промышленности, из Пхеньяна в Москву вылетела первая делегация корейского народа.

Делегаты пробыли в Советском Союзе несколько месяцев. Они объехали всю страну и недавно возвратились в Северную Корею. Им предстояло теперь прочитать немало докладов и лекций, поделиться своими впечатлениями от поездки по Советскому Союзу.

Двое из членов этой делегации прибыли в провинцию Канвон. Первое из их выступлений состоялось в Вонсане, новом административном центре провинции, переведенном прошлым летом из Чхорвона. Позавчера они посетили Мунчжон и, выехав оттуда на следующий день, сегодня утром прибыли в уездный центр. С этими гостями — врачом Центральной пхеньянской больницы Цой и работником Центрального комитета Демократического союза женщин Ким — и познакомил председатель уездного народного комитета Куак Ба Ви и его жену.

Доклады вернувшихся из Советского Союза делегатов вызывали повсюду огромный интерес. Правда, жителям уезда довелось очень близко познакомиться с советскими людьми — освободившими Корею советскими воинами. Но во всем уезде не было ни одного человека, который побывал бы в Советском Союзе и сам своими глазами видел, как живет и трудится советский народ.

Встреча с делегатами должна была произойти в час дня в помещении народной школы, куда еще с утра потянулись люди не только из уездного центра, но из всех окрестных деревень.

Доклады, знакомящие жителей Кореи с жизнью Советского Союза — освободителя Кореи, являлись частью общенародного движения за участие в выборах всего населения страны.

В уезд пришел в этот день Кан Гюн и другие ответственные работники волости. Пак Чем Ди, Дон Су и еще нескольким десяткам крестьян, для того чтобы послушать доклад, пришлось совершить длинный путь. Они захватили с собой из деревни узелки с едой и подзакусили по дороге, усевшись у реки, протекавшей к югу от волостного центра. Среди бэлмаырцев, направлявшихся в уезд, были мать Сун И и Гым Сук. Гым Сук хотелось услышать, что расскажет женщина-врач, побывавшая в СССР. К тому же она знала, что на докладе будет и Дон Ун. И ей не терпелось поскорее попасть в школу.

Она от души обрадовалась, увидев, каким красивым, стройным стал Дон Ун. И в то же время ее охватила тревога: ведь она так отстала от своего любимого! Дон Ун за последнее время сделал большие успехи. А чему в деревенской глуши может научиться она, Гым Сук? Мысль эта не давала ей покоя, и Гым Сук твердо решила: во что бы то ни стало она будет учиться, чтобы стать Дон Уну достойной женой. Ради того, чтобы узнать что-то новое, обогатить свои знания, Гым Сук готова была отправиться хоть на край света! И когда до нее дошел слух о лекции, которая должна была состояться в уезде, Гым Сук сказала матери, что ей нужно пойти к Сун Ок по делам женского союза, и тихонько выскользнула из дома.

К часу дня школьный зал был набит битком: негде было повернуться!

В президиум поднялись гости из Пхеньяна, Куак Ба Ви, уездный комендант Советской Армии со своим переводчиком и еще несколько человек из местных жителей. Собрание открыл председатель уездного народного комитета. После того как он закончил речь, на сцене появились школьники с цветами. Под бурные аплодисменты собравшихся они вручили цветы Цою и Ким.

Первым выступил врач Цой. Он рассказал, как их самолет, вылетев из Пхеньяна десятого августа, уже через несколько часов пролетел над Владивостоком и вскоре приземлился на окраине города Ворошилова. Он говорил о том, что он чувствовал во время полета на самолете — первого своего полета! Собравшиеся жадно слушали его рассказ. В зале стояла тишина.

— Как известно, в Корее, — продолжал докладчик, — вспыхнула в это время эпидемия холеры. Поэтому мы не пошли в город, а остались на аэродроме, в новом поселке, выстроенном специально для приезжих. В этом поселке есть клуб, кино, библиотека, столовая, ванная; комнаты для приезжих чисты и опрятны; всюду горит яркий электрический свет; хочешь — слушай радио, хочешь — смотри кино. В общем, время там провести можно куда лучше, чем в любой гостинице! Советские люди встретили нас, как родных, которых они давно не видели. Мы ни разу не почувствовали, что приехали из другой страны.

СССР — это действительно страна народа, — вот первое впечатление, вынесенное нами из нашей поездки.

Голос докладчика окреп, обрел уверенность. Слушатели сидели, затаив дыхание.

— Японцы утверждали, — с жаром продолжал Цой, — будто в Советском Союзе коммунисты не разбирают, что твое, что мое, будто там даже жены общие. Все это чистая выдумка, наглая ложь.

Равноправие там полное. В Советском Союзе и мужчины, и женщины, и старики, и молодежь — все обладают одинаковыми правами!

В СССР полностью уничтожена эксплуатация человека. А личная собственность, собственность, добытая честным трудом, строго охраняется законом и может быть передана по наследству.

Праздношатающихся бездельников, лодырей там презирают и клеймят позором! В Советской конституции так и записано, что труд является делом чести каждого гражданина.

Там каждый имеет право на труд и может выбрать профессию по своему желанию. Всякий пользуется заслуженным отдыхом: трудящимся раз в году предоставляется отпуск, и они уезжают в санатории, в дома отдыха. В стране осуществлено всеобщее образование. Неграмотность давно ликвидирована, каждый может изучить любую специальность, повысить свою квалификацию и работать в области науки, искусства.

В городе Ворошилове мы почти неделю находились под наблюдением военного врача, прошли полный курс профилактических мероприятий. Пятнадцатого августа вместе с русскими встретили День освобождения Кореи, а шестнадцатого вечером сели в экспресс. Через десять суток прибыли в Москву.

В зале послышались удивленные возгласы: велика же советская земля, если по ней так долго нужно ехать поездом!

Докладчик перешел к описанию природы Советской страны.

— Сибирские просторы поистине бескрайны! Когда я впервые попал в Маньчжурию, я дивился ее просторам. Но то, что я увидел в Сибири, и сравнить нельзя: бесконечным лесам и полям, казалось, не будет конца! Словно море, шумели на полях хлеба. Трудно передать словами живописность сибирской природы: озеро Байкал, тайга, причудливые очертания Уральских гор…

Рассказывая обо всем этом, Цой и сейчас не мог скрыть своего возбуждения.

С глубоким волнением говорил он о Москве и других советских городах и селах.

Музей Ленина, Музей Советской Армии, выставка трофеев, Третьяковская галерея — всего и не перечислить!.. Красная площадь, тысячи людей у мавзолея Ленина, величественный дворец в Кремле!

На автозаводе имени Сталина каждые две минуты с конвейера сходит машина! При заводе — грандиозный Дворец культуры.

На что ни взглянешь, все вызывает чувство восхищения. На московском канале установлено автоматическое оборудование. Под землей протянулась сеть линий метрополитена.

А взять систему образования в Советском Союзе. Сколько там выстроено школ, библиотек, театров, кино! И как замечательно оборудованы больницы, родильные дома, дома отдыха! Особенную заботу проявляют советские люди о детях: для них предназначены ясли, детские сады, дворцы пионеров, детские театры. Культурные учреждения имеются не только в городах, но и в колхозах.

Во всех областях — и в политической, и в экономической, и в культурной — в Советской стране достигнут такой прогресс, какой невозможен в капиталистических странах!

Сельскохозяйственные работы полностью механизированы. Поля обрабатываются тракторами. Не только пахота, но и сев, и обмолот — все делается машинами!

В заключение докладчик рассказал о своем посещении детского научно-исследовательского института в Ленинграде. Больше всего Цоя поразило в институте то, что там выхаживали шести-семимесячных новорожденных, вес которых не превышал 500–600 граммов. Для них создали особый искусственный инкубатор, температура в котором соответствует температуре тела роженицы, а дыхание поддерживается при помощи специального устройства. И ребенок вырастает здоровым и сильным. К каждому прикреплена няня. Когда ребенку исполняется десять месяцев, его заставляют заниматься своеобразной детской гимнастикой.

Я спросил у няни: «А ничего, что дети растут без матери?» — «А что ж тут особенного?.. Возьмите, к примеру, моего воспитанника, которого я люблю, как родного сына. Он сирота. Сейчас рост у него нормальный, он прибавляет в весе и хорошеет с каждым днем!»

Докладчик повысил голос:

— Товарищи! Есть ли еще страна, где так заботились бы о жизни простых людей?.. Нет, это возможно только в стране социализма — великом Советском Союзе! (Здесь речь докладчика была прервана бурными аплодисментами.) В капиталистических странах, — продолжал Цой, когда собрание успокоилось, — жизнь человека не ставится ни во что! Помещики и капиталисты нещадно эксплуатируют трудящихся. Между эксплуататорами и эксплуатируемыми разгорается со все большей силой ожесточенная классовая борьба. Учащаются забастовки, все чаще возникают арендные конфликты. Даже в таких крупных странах, как Америка и Англия, нарастание экономического кризиса сказывается все сильнее: закрываются заводы, улицы городов наводняют миллионные армии безработных. В мире капитализма иначе и не может быть. Люди живут там в постоянной тревоге, в страхе за завтрашний день.

Простые труженики влачат жалкое существование и проклинают свою жизнь! Преступления, разврат, продажность, проституция, упадочные настроения — вот что характерно для страшной капиталистической действительности! То же самое царит и в Южной Корее, оккупированной американскими войсками!

А в Советском Союзе народ живет счастливой жизнью, мечтает о еще более счастливом будущем и борется за счастье для всего человечества! Там нет ни безработных, ни голодных. Самое ценное в СССР — это человек! И я закончу тем же, с чего начал: Советский Союз — это страна народа!

В зале снова разразилась буря аплодисментов. После долгого напряженного молчания люди оживленно заговорили друг с другом, делясь своими впечатлениями.

На трибуну поднялась Ким — полная женщина в очках, в простеньком одеянии.

— Товарищ Цой подробно рассказал вам о нашей поездке, — низким грудным голосом начала Ким, — а я остановлюсь лишь на нескольких фактах. Но прежде всего мне очень хотелось бы выразить свою радость по поводу того, что здесь присутствует так много женщин. Я вот выступала на днях в Вонсане. Народу собралось там много, а женщин было — ну, словно рисовой шелухи в чистом зерне! Я тогда высказала предположение: не происходит ли тут собрание вдовцов да женихов? «Где ваши жены?» — спросила я у мужчин. И им, конечно, ничего не оставалось делать, кроме как рассмеяться!

Шутка Ким была встречена оглушительным хохотом.

— Почему именно с этого я начала свое выступление? Да потому что в СССР я воочию увидела подлинное равноправие женщин и мужчин! А разве у нас, в Корее, не издан закон о равноправии женщин? Так как же, спрашивается, можем мы терпеть тот факт, что на наших собраниях не бывает женщин? Чему ваши жены научатся, сидя дома? Корейские женщины должны пользоваться равноправием не на словах, а на деле! Необходимо, чтобы с каждым днем возрастала доля их участия в общей борьбе, в общем труде! Но мы не добьемся успехов в этом отношении, если не почувствуем помощи со стороны мужчин.

— Товарищи! — слегка повысив голос, продолжала Ким. — Знаете ли вы, как живут советские женщины? Я как женщина особенно этим интересовалась. Еще по дороге в Москву я увидела, что женщина в СССР ни в какой работе не уступает мужчине! Женщина водит поезда, грузит на платформы уголь, искусно управляет краном, экскаватором, конвейером, орудует слесарным молотком, ремонтирует паровозы.

Вот товарищ Цой рассказывал вам о Ленинградском детском институте. А ведь директор этого института — женщина! Тридцать лет назад она защитила докторскую диссертацию и вот уже больше двадцати лет работает в этом институте! В этом институте много и других женщин — докторов наук.

Нет в Советском Союзе таких областей жизни, которые были бы недоступны для женщин! Мужчины ездят в поездах, которые водят женщины! Женщин встретишь и в правительственных органах, и в армии. Они выполняют ту же работу, что и мужчины. А на одной из кондитерских фабрик мужчин так мало, что их даже жалко! И эта фабрика, и текстильная фабрика в Тбилиси — это настоящие женские государства!

Как вы знаете, блокада Ленинграда длилась девять месяцев! Вместе с мужчинами женщины стойко отражали натиск озверевшего врага и все делали для того, чтобы обеспечить город продовольствием. Они помогали проложить через Ладожское озеро ледовую трассу и наладить связь с остальной советской землей. Ленинград устоял перед врагом благодаря героической борьбе мужчин и женщин!

А вот вам пример того, как советское государство заботится о женщине. В Москве мы посетили один из родильных домов. Женщины пользуются здесь особым уходом. Это не дом, а настоящий дворец! Комнаты в нем прекрасно обставлены и окрашены в различные цвета. Если, скажем, комната голубого цвета, то там и абажур, и постель — тоже голубые. А в розовой комнате — все розовое. Мы, конечно, подивились этому. И нам разъяснили, что рожениц распределяют по палатам в соответствии с состоянием их здоровья. Картины, развешенные по стенам, часто меняют, чтобы роженицам не надоело смотреть на них. Здесь внимательно следят за здоровьем женщин. Возле каждой постели — телефон, по которому роженица может переговорить с родными.

О женщинах в СССР заботятся, их уважают. В составе нашей делегации было четыре женщины. И надо сказать, что наши мужчины завидовали нам! Нас всюду принимали особенно тепло, и они, смеясь, жалели, что не родились женщинами!

А как живем мы, корейские женщины? Найдется ли среди вас хоть одна, которая рожала бы в родильном доме? Вряд ли! В деревнях и поселках родильных домов не было, а в большие города бедному человеку попасть трудно! К тому же городские родильные дома находились в частном владении, и, конечно, такой заботы о роженицах, какая существует в советских родильных домах, не могло и быть.

Нынче и наша Корея обрела свободу, стала на путь демократического развития. Значит, можно не сомневаться, что и мы обеспечим себе замечательные условия жизни. Но для того чтобы наша родина крепла с каждым днем, мы должны ясно осознать свои цели и активно бороться за их осуществление.

Без усилий победы не достичь. Почему советский народ сумел добиться выдающихся успехов в строительстве своего государства? Да потому, что советские люди ничего не жалеют для блага своей родины. В годы войны весь народ грудью встал на ее защиту и наголову разбил фашистские орды! А разбив врага, советские люди героически, самоотверженно строят мирную жизнь.

Товарищи! Мы, корейские женщины, будем теперь жить и трудиться плечом к плечу с мужчинами. Мы преодолеем любые трудности, любые препятствия.

Незавидной была в прошлом наша доля! Так неужели же и впредь мы должны безвыходно сидеть в своих комнатах?! Нет, женщина должна жить по-человечески! Больше того: женщина имеет право на особое уважение — ведь она рожает детей! В советской стране мать, вырастившая, воспитавшая больше десяти детей, получает звание матери-героини. Героини! Так может быть только при социалистическом строе.

В прошлом мы жили под гнетом феодальных предрассудков. Помню, когда я, девушкой, выходила на улицы Пхеньяна, я должна была накидывать на голову большую шаль, чтобы скрыть свое лицо от мужских взглядов. А дома, в семье, женщина была низведена до положения рабыни: муж мог безнаказанно издеваться над ней, бить ее.

Ныне же мы, корейские женщины, строим вместе с нашими мужьями и братьями новую, демократическую Корею! Мы должны активно участвовать в этом строительстве. Ведь из тридцати миллионов населения нашей страны нас, женщин, пятнадцать миллионов! И если мы будем сидеть сложа руки у себя дома, армия строителей государства убавится ровно наполовину! Пятнадцать миллионов женщин! Сколько пользы могут они принести! То, что одним мужчинам удалось бы сделать за год, вместе мы сделаем за полгода.

И если мы хотим видеть нашу страну могучей, богатой, независимой, а Юг — освобожденным из-под гнета реакционной клики, мы должны на деле, фактически осуществить равноправие женщин, и этим умножить наши силы!

Товарищи! Близок день выборов — третье ноября. В этот день мы подведем итоги тем успехам, которых наш народ, руководимый национальным героем Ким Ир Сеном, добился в результате проведения земельной реформы и других демократических преобразований. Выборы явятся для всех нас серьезным политическим экзаменом.

В вашем уезде кандидатом в народные депутаты выдвинут простой крестьянин Куак Ба Ви. А в буржуазных парламентах заседают помещики, капиталисты и их прихвостни; трудящимся туда нет доступа!

Выборы у нас поистине демократические: и выбирать, и быть избранными могут все, кому исполнилось двадцать лет.

Впервые в политической жизни нашей страны участвуют наравне с мужчинами и корейские женщины.

Мне вспоминается беседа со студентами Тбилисского университета. Кто-то из нас — не помню уж кто, — спросил одну из студенток, в чем счастье ее жизни? Она ответила, что счастье ее прежде всего в учебе: она учится, чтоб потом все свои знания отдать родине. «А недавно, — добавила студентка, — в моей жизни произошло еще одно радостное, счастливое событие: я участвовала в голосовании! В день выборов я решила встать пораньше, чтобы первой прийти на участок, первой опустить бюллетень. Я проснулась, когда только что начало светать, умылась, причесалась, надела новое платье и бегом пустилась на участок. Но на участке уже было много народу. Меня опередили!»

Советские женщины проявляют большой интерес к политической жизни страны.

Образно говоря, политика — это наше семейное дело. Если все в семье интересуются семейными делами, внимательно следят за их ходом, значит, это крепкая семья и жизнь у нее слаженная. А коль в семье люди не помогают друг другу, равнодушны к делам семьи, то и жить в ней очень и очень несладко!

Так и в государстве. Мы должны поддерживать политику страны, направлять ее по верному руслу. Свернет она в сторону — и народ может оказаться ввергнутым в страшное бедствие. Так с нами и случилось, когда правители из династии Ли отдали нашу страну японцам.

Политика — наше кровное дело. Мы обязаны глубоко осознать это!

Женщины! На предстоящих выборах вы должны единодушно проголосовать за народных кандидатов! Я твердо верю, что в день выборов корейский народ еще раз продемонстрирует свою волю к свободе, свою сознательность, сплоченность и силу!

И как бы в подкрепление сказанного Ким подняла вверх сжатые кулаки. Ответом ей была бурная овация всего зала.

Собравшиеся слушали пламенную, страстную речь Ким с огромным вниманием. Особенно женщины. У Сун Ок не раз навертывались на глаза слезы… Да, что у них в прошлом? Непроглядная тьма!

Доклады произвели сильное впечатление и на Куак Ба Ви. Долго сидел он в глубокой задумчивости.

2

По положению о выборах Куак Ба Ви не мог голосовать в волости, где он был выдвинут кандидатом; ему предстояло отправиться в соседнюю волость и прошагать около шестидесяти ли. В день выборов, третьего ноября, Куак Ба Ви поднялся раньше, чем обычно. Сун Ок наскоро сварила для него кашу, накормила его, дала еды на дорогу.

— Сегодня, пожалуй, не успеете вернуться?

— Надо успеть. Мне необходимо возвратиться сегодня же! Иначе незачем уходить чуть свет из дому.

— Но ведь до волости и обратно больше ста ли! Так недолго и ноги сбить. Вы уж идите себе не торопясь.

— Что вы! Вон сколько работы у меня скопилось! Надо веревки вить для мешков и… мало ли еще что!

— А когда ее нет, работы? Сегодня большой праздник, вы идете в другую волость и не отдохнете! Как же так?

Лицо у Сун Ок стало озабоченным, печальным. Куак Ба Ви успокоил жену:

— Ничего, пораньше приду и отдохну.

Он скрутил цыгарку и вышел из дому.

На улице было совсем еще темно; в небе ярко сверкали звезды.

К Куак Ба Ви подошел председатель избирательной комиссии Сен Дар Хо, дежуривший сегодня ночью на участке.

— Что, уже в путь? Еще и не рассвело, а ты уже на ногах?

— Хочу пораньше вернуться.

— Ну, счастливого пути!

Сун Ок зябко поежилась. Она постояла на улице, пока Куак Ба Ви не вышел за калитку, а потом, почувствовав, что совсем замерзает, побежала к дому.

Петухи завели вторую перекличку. Где-то громким лаем залилась собака.

«Интересно, кто сегодня придет первым? — подумал Сен Дар Хо. — Надо будет засветить огонь». Он растолкал храпевшего на лавке До Чи.

— Вставай, вставай! Скоро уж народ начнет собираться!

— А? Что? Уже светает? — спрашивал спросонья До Чи.

Он приподнялся на лавке и стал усиленно тереть глаза кулаками.

— Э-э, до рассвета еще долго! Зря вы меня разбудили!

Они зажгли лампу и уселись друг против друга.

Сун Ок, придя домой, убрала со стала чашку, из которой ел муж. Потом принесла воды, умылась и причесалась. Надела новое платье.

Давно не надевала она праздничного платья! Сейчас у нее было такое чувство, будто она наряжается на свадьбу.

Был ли в ее жизни более счастливый день? Радость переполняла ее грудь. Сегодня корейские женщины, которые прежде и слыхом не слыхали о политике, пойдут к избирательным урнам, чтобы выразить свою волю.

А у Сун Ок двойная радость: она будет голосовать за своего мужа! Сердце у нее билось сильно и взволнованно, как в день свадьбы.

Она и мужа сегодня одела по-праздничному, и сама нарядилась в лучшее из своих платьев. Радужно переливался шелк на платье; счастливо блестели глаза. Что-то девичье появилось в облике Сун Ок.

На дворе послышались голоса. Видимо, пришли избиратели или члены избирательной комиссии.

Дверь приоткрылась и в нее просунулась голова матери Сун И.

— Хо! Вы уже встали?

— Заходите, заходите, пожалуйста!

Увидев Сун Ок в праздничном наряде, мать Сун И вытаращила глаза:

— Ого! Вы сейчас словно невеста за свадебным столом!

— Ну, уж если и в такой праздник не нарядиться, тогда не стоит и хороших платьев заводить. — Сун Ок улыбнулась. — Я и вам советую: пойдите-ка домой, оденьтесь как следует.

— Золотые слова! А я — то думала — вы по какой другой причине… Эх, и рада бы переодеться, да не во что!

— Что вы! Было бы чистое платье — вот и хорошо! Слышали, что Ким вчера говорила? День выборов советская студентка считает большим праздником!

— Да, да. Ведь впервые голосуем-то! Что ж, пойду-ка я и вправду переоденусь. Другие-то, верно, принарядятся. А мы что — хуже других, что ли?

— Вот именно!

Мать Сун И заторопилась домой.

На избирательный пункт пришли Пак Чем Ди, Квон Чир Бок, Тю Тхэ Вон, Ко Ин Хо и другие члены избирательной комиссии. Понемногу начали сходиться и избиратели. Явился старик Ко, за ним — Ю Чем Ди с женой. И вскоре со всех концов деревни валом повалили мужчины и женщины.

— Голосование-то, говорят, с шести?

— Ничего, подождем малость.

Старик Ко закурил трубку, уселся на крыльцо, с насмешливым удивлением взглянул на мать Сун И.

— Хе-хе! Я-то думал, приду первый, ан нет, мать Сун И меня опередила! Видать, всю ночь не спала! А нарядилась-то как! Ах ты, батюшки мои!

— Мне тоже хотелось первой проголосовать, да, видно, не выйдет!

Было три часа ночи.

— Дедушка, вам, наверно, холодно. Зашли бы в комнату!

— Э, какой там сегодня холод! — Старик Ко заглянул в окно и, не увидев Куак Ба Ви, спросил. — А что, разве хозяин ушел куда-нибудь?

— Здесь ему нельзя голосовать, — объяснил Сен Дар Хо. — Он пошел в соседнюю волость.

— А-а, вот оно что. А я — то думаю, почему это его не видно?

Сун Ок, вынеся из дома хваро с раскаленными углями, ласково обратилась к старику Ко:

— Ступайте-ка в дом, дедушка! Погрейтесь. Чего вам тут мерзнуть!

— Хо, Сун Ок! — раздались удивленные голоса. — Что это вы так принарядились? Опять замуж собрались выходить, что ли?.. Ха-ха!

— Сегодня ведь праздник, — засмеялась и Сун Ок. — Вот я и решила приодеться.

— Верно! — с чувством воскликнул Пак Чем Ди. — И какой еще праздник! Сколько наша страна вытерпела на своем веку унижений! А мы вот нынче голосуем за своего односельчанина!

— Прежде с такой помпой проходил разве что только день кваго. И наш Куак Ба Ви — словно самый высший чин получает!

— Э, что там кваго! — махнул рукой старик Ко. — Кваго — это дело господское! А мы, простые крестьяне, оставались в стороне!

— Что правда, то правда, — согласился Пак Чем Ди. — Господа нас и за людей не считали….. А теперь настали славные времена: мы сами выбираем себе власть! И выберем тех, кого захотим, кого посчитаем достойными!

Старик Ко предался, видимо, воспоминаниям: волнение отразилось на его лице.

— А знаете, дедушка, какой сегодня день? — спросил Сен Дар Хо. Неожиданный вопрос застал старика врасплох; он оторопело вскинул голову.

— Что? Какой такой день?

— Сегодня годовщина забастовки корейских студентов в Кванчжу! Семнадцать лет тому назад, в городе Кванчжу, провинции Южная Чолла, японские гимназисты пытались обесчестить корейских студенток. Местное столкновение переросло вскоре во всекорейское движение сопротивления японским колонизаторам. По всей стране вспыхнули забастовки студентов, рабочих; возникли арендные конфликты. Развернулась народная борьба, вселившая страх в сердца наших врагов! Японцы жестоко подавили патриотическое движение; тысячи корейских патриотов поплатились жизнью! Наш народ никогда не забудет третье ноября!

— Поэтому, верно, выборы и назначили на сегодняшний день! И правильно сделали!

— Да, памятные события произошли семнадцать лет назад. Но не меньшее значение имеют и сегодняшние выборы. Мы сегодня отмечаем двойную дату! И нужно отметить ее достойно!

Стрелка медленно подвигалась к шести часам, и все больше народу скапливалось у избирательного пункта. Пришли избиратели и из поселка, и из окрестных деревень. Коротали время на свежем утреннем воздухе; оживленно беседовали между собой.

Пробило шесть часов. Настала пора приступать к голосованию.

— Товарищи! Пускай первыми проголосуют старейшие из избирателей! — предложил Сен Дар Хо.

— Тогда начнем мы с моей старухой! — Старик Ко оглянулся по сторонам.

— Ладно, голосуйте сначала вы двое. А остальные станьте в очередь!

Старик Ко с женой вошли в помещение избирательного пункта, показали свои паспорта члену комиссии. Тот отыскал их фамилии в списках избирателей, сверил данные и вручил им бюллетени. Пройдя за перегородку, где стояли белая и черная урны, старики направились прямо к белой урне и опустили в нее бюллетени. Это значило, что они проголосовали «за».

Старик Ко чувствовал себя, как студент на экзамене. Он так сильно волновался, что забыл даже, в какую дверь следует выйти, и побрел было обратно, ко входу.

— Дедушка, выходить надо в другую дверь!

Старик машинально повернулся и зашагал старческой походкой к выходной двери.

Избиратели двинулись к столу, за которым сидел член комиссии, выдающий бюллетени. Крестьяне выбирали впервые, все им сегодня было в диковину. Они аккуратно выполняли указания членов комиссии и не на шутку тревожились: как-то пройдут выборы?

На избирательном пункте царило праздничное оживление. Каждый постарался одеться понаряднее, девушки и женщины выделялись своими разноцветными юбками и кофтами.

Проголосовавшие, выходя из комнаты, где находились урны, перебрасывались веселыми репликами:

— Гляньте-ка! Ну, прямо настоящий праздник! Оделись, как на гулянку! Эх, музыки не хватает!

— Эй, музыканты! Тащите сюда свои инструменты!

Сун Ок и мать Сун И успели проголосовать одними из первых.

Вскоре возле избирательного пункта раздалась веселая музыка. Музыкантов окружила молодежь.

К этому времени вернулся из соседней волости Куак Ба Ви. Крестьяне обрадовались ему, начали расспрашивать, как проходило голосование на других участках.

До позднего вечера веселились бэлмаырцы. Ровно в полночь были вскрыты избирательные урны. За исключением единичных бюллетеней, все были поданы за народного кандидата — Куак Ба Ви.

Глава десятая

Вот что такое счастье!

1

На проведенных третьего ноября демократических выборах народ одержал крупную победу. В выборах участвовало 97,99 процента всех избирателей. Такие результаты до сих пор были возможны только в Советском Союзе. Выборы в Северной Корее продемонстрировали перед всем миром единодушие, сплоченность корейского народа.

Куак Ба Ви был избран в депутаты. Трудно передать словами, какое волнение охватило его, когда он узнал об этом. Правда, кое-кто проголосовал против его кандидатуры. Но это ничтожное меньшинство не могло повлиять на исход выборов. Тайные злопыхатели только разоблачили себя как злобные враги народной власти.

Успешное завершение выборов бэлмаырцы решили отметить самоотверженным трудом.

В деревне развернулась работа по ликвидации неграмотности. Бэлмаырцы посещали по вечерам школу для взрослых, курсы корейского языка. Сели за букварь и мать Сун И, и жена Пак Чем Ди. Вместе с дочерьми и сыновьями пожилые крестьяне учили наизусть тексты, старательно выписывали новые слова. Они многого не знали прежде, и это не раз заставляло их смущаться.

С особенным усердием принялась за учебу мать Сун И.

Однажды, с месяц назад, она отправилась в город Ендон за рыбой. На базаре рыбы было много. Мать Сун И переходила от одной бочки с рыбой к другой и не заметила, как на базаре появилось несколько работниц женского союза с повязками на руках. У каждой из них был букварь. Они подходили к крестьянам, пришедшим за рыбой, спрашивали их о чем-то и делали какие-то пометки в тетрадях.

Мать Сун И сначала не придала этому особенного значения: мало ли кто приходит на рынок! Она продолжала спокойно и неторопливо бродить по рыбным рядам. Но потом прислушалась к разговорам, и сердце у нее екнуло. Женщины, оказывается, записывали тех, кто был неграмотным. А что, если эти женщины подойдут сейчас к ней, к матери Сун И? Она с тревогой оглянулась вокруг. Переписчицы задержались в это время возле одной из крестьянок. Та, видимо, тоже, как и мать Сун И, была неграмотной и смущенно отвечала на вопросы.

Забыв о рыбе, мать Сун И бросилась наутек. Она бежала так, как будто за ней кто-нибудь гнался. Но вскоре ей пришлось остановиться: у нее перехватило дыхание. Сердце сильно колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди.

Мать Сун И пришла, наконец, в себя. И рассмеялась тихонько. Чего это она бежать вздумала? Что она — преступник какой, что ли?

Но тревога не проходила. Сомненья одолевали мать Сун И. Она дожила уже до сорока лет, а до сих пор не знает грамоты. Не знает того, что известно каждому школьнику!

Прежде она высмеивала «грамотеев», особенно тех, кто вышел из бедных семей. «Видать, грамота и довела его до нищеты!» — зло подшучивала мать Сун И. Больше всего в жизни она ценила деньги. Без грамоты обойтись можно, а вот без денег — не проживешь!

А сейчас мать Сун И с завистью смотрела на грамотных, «ученых» людей.

Да, времена стали другие. Жизнь идет вперед, а она, мать Сун И, цепляется за старое.

В годы японского господства закоренелые преступники и злодеи умели отлично устраиваться в жизни! И никто не ставил этим негодяям в вину, что они неграмотны. А люди образованные не только не пользовались расположением японцев, но подвергались преследованиям за «свободомыслие». И мать Сун И простодушно верила, что знания не приносят счастья.

Сейчас же, когда все большее значение приобретала грамота «кунмун»[78] людям, не знающим родного языка, трудно было идти в ногу с временем.

Неграмотность подобна слепоте. Не зная грамоты, не сумеешь разобраться в происходящих вокруг событиях. Жизнь неграмотного, как и слепого, — это жизнь во мраке.

А мать Сун И ничего и не подозревала о своем недуге! Другие учились, а она оставалась невеждой. Она сейчас горько раскаивалась в этом.

Летом, после ссоры с Сун Ок, Мать Сун И словно прозрела: она поняла, что вся ее прошлая жизнь была пустой и никчемной. И она с жадностью потянулась к новому.

Но ей мешала неграмотность; мать Сун И блуждала по жизни словно в потемках. И она твердо решила покончить со своей неграмотностью.

Сун И, дочка, не подучишь ли ты свою мать, а? Теперь все учатся. Пора, выходит, и мне сесть за парту.

— Вы не шутите, мама? — удивленно и недоверчиво спросила Сун И.

— До шуток ли тут! Без грамоты нынче не проживешь. Случится куда поехать, так из-за темноты своей не оберешься стыда!

И она рассказала дочери о том, что произошло на рынке. Сун И обрадовалась решению матери.

— Верно вы говорите, мама!

Встретившись как-то с женой Пак Чем Ди, мать Сун И предложила соседке:

— Поглядите-ка, сватья: все учатся! Старики и те стараются не отстать от молодежи! Давайте-ка и мы начнем учиться!

— Что ж, ученье — дело нужное. Только голова-то у меня теперь плохо варит.

— А мы в день по буковке! За год, глядишь, триста шестьдесят пять букв и выучим!

— Ха-ха! Ну, давайте попробуем. И чтоб не откладывать дела в долгий ящик, сразу же и приступим! Вы-то, сватья, в хвосте не останетесь! У вас такой характер!

И мать Сун И, преодолев смущение, начала вместе с женой Пак Чем Ди ходить к Сун Ок на занятия. Учились они прилежно; Сун Ок заметила это и усердно помогала им. Мать Сун И была особенно требовательна к себе. Она изо всех сил старалась не отстать от других. И труды ее не пропали даром: к зиме она уже умела хорошо читать, и где бы ни шла по улице, останавливалась возле каждого лозунга, каждой афиши. «Да здравствует национальный герой корейского народа, генерал Ким Ир Сен!» — читала мать Сун И, и трудно ей было удержать свою радость, свое волнение. Еще недавно она смотрела на лозунги непонимающим взглядом. А теперь она свободно, без запинки, могла прочесть все, что было написано не иероглифами, а простыми буквами.

«И ведь ничего сложного в нашей азбуке нет! Сколько лет я ходила с завязанными глазами! А теперь даже газету могу прочесть. Да, только теперь я начала жить, только теперь увидела мир, в котором живу!»

* * *

Куак Ба Ви, избранный депутатом, еще активней стал участвовать в жизни села.

Крестьянам по душе была его принципиальность, его честность и готовность помочь односельчанам, дать нужный совет.

Он искренне стремился защищать интересы народа и считал свое служение народу большой честью для себя. Куак Ба Ви понял: для того чтоб принести своей стране больше пользы, нужно много знать. И он упорно учился, аккуратно посещал партийные курсы, внимательно вчитывался в газеты и журналы. Каждый вечер к нему собирались крестьяне, и он беседовал с ними о международном положении, о том, как лучше поставить сельское хозяйство в горных районах, бедных посевными площадями. Нужда, говорят, — мать изобретений, и Куак Ба Ви настойчиво изучал возможности повышения урожайности.

2

В 1947 году демократическое строительство в Северной Корее развернулось еще шире. Восьмого февраля корейский народ отметил первую годовщину со дня образования Временного народного комитета Северной Кореи. Вечером седьмого февраля во всех городах Северной Кореи — и больших, и малых — состоялись торжественные собрания. Куак Ба Ви должен был поехать на волостное собрание.

Вместе с ним отправилась в волость и Сун Ок: она решила навестить свою мать. Ин Сук и мать Сун Ок сумели наладить свое хозяйство. Правда, Куак Ба Ви никогда не отказывал им в помощи, но они и сами немало сил положили для того, чтобы хозяйство у них было не хуже, чем у других.

Сун Ок казалось, что ее мать за последнее время очень состарилась. Но та еще бодрилась. Сун Ок не раз предлагала матери перебраться к ним в Бэлмаыр, но мать всегда отказывалась: ей хотелось прожить остаток жизни вместе с племянницей, Ин Сук.

Стройная, миловидная Ин Сук хорошела не по дням, а по часам. Не заметишь, как и замуж выйдет. Жить с зятем в согласии, заботиться о счастье Ин Сук — вот все, о чем мечтала мать Сун Ок.

Узнав о намерениях матери, Сун Ок перестала настаивать на том, чтобы она переехала в Бэлмаыр.

Мать Сун Ок видела, как искренне любят друг друга ее дочь и Куак Ба Ви и не могла нарадоваться их счастью. Она уже успела заметить, что дочь готовится стать матерью. Старухе очень хотелось, чтобы Сун Ок родила ей внука. А Куак Ба Ви только недавно узнал об этом: Сун Ок не торопилась открыться мужу.

Куак Ба Ви и Сун Ок допоздна просидели за разговорами. А утром Куак Ба Ви узнал, что семнадцатого февраля в Пхеньяне состоится съезд представителей народных комитетов Северной Кореи. Съезду предстояло обсудить важные вопросы: о закреплении успехов, Достигнутых в результате демократических преобразований, о создании верховного законодательного органа Северной Кореи — Народного собрания. Доклад о плане восстановления и развития народного хозяйства должен был сделать Ким Ир Сен.

Готовясь к историческому съезду, народ Северной Кореи продемонстрировал свою сплоченность. Он решил добиться в новом году новых производственных успехов, с честью выполнить задания правительства.

Все провинции уже избрали своих представителей. От провинции Канвон, как известно, депутатом был избран Куак Ба Ви.

Узнав, что мужу ее предстоит поездка в Пхеньян, Сун Ок стала торопить его с возвращением в Бэлмаыр, чтобы заранее приготовить ему на дорогу все необходимое.

Сун Ок приобрела мужу новую одежду. А Куак Ба Ви, чтоб избавить жену от хлопот, постарался заранее управиться с делами по хозяйству. Он принес дров, наколол их и ровными, аккуратными поленницами сложил у дома. Починил хлев, заготовил корм для вола. Зная, что жене не под силу будет уход за волом, он попросил Дон Су помочь Сун Ок. Впрочем, об этом он мог и не просить: каждый и сам готов был помочь Сун Ок.

За день до отъезда Куак Ба Ви в Пхеньян в агитпункт набилось полно народу. Односельчане давали наказ Куак Ба Ви и просили его не беспокоиться о семье: «Все будет в порядке. Поможем!»

— Рад, наверно, что прокатишься на экспрессе, увидишь Вонсан, Пхеньян!

— Э, это все пустяки! Главное — он увидит Ким Ир Сена!

— А как же? Конечно, увидит! Может, и нам когда доведется взглянуть на него! Вот, станет наше село передовым…

— Ну, да! И тогда Ким Ир Сен заглянет в Бэлмаыр! Все зависит от нас.

— Давайте же в новом году работать еще лучше!

— Верно! В конце концов, дело не в том: увидим мы Ким Ир Сена или нет. Будем хорошо трудиться — вот и порадуем его.

— Что правда, то правда!

Провожая Куак Ба Ви, крестьяне весело с ним переговаривались; и слова их не были пустой болтовней. Этой же весной бэлмаырцы намеревались начать в пойме реки большую работу по поднятию новых целинных земель, расширить посевные площади, превратив свой район в рисоводческий, а в луговинах насадить леса. Они мечтали переделать природу родного края так, чтобы земля преобразилась. Оденется она пышной зеленью, помолодеет, на сочных лугах будут пастись тучные стада; жизнь станет зажиточной.

* * *

В день отъезда Куак Ба Ви поднялся рано. Он зашел в волость, потом направился в уезд. А оттуда вместе с членами уездного народного комитета на грузовике добрался до Вонсана.

В народном комитете провинции собрались представители от всех уездов. Переночевав в Вонсане, делегация в составе шестидесяти человек утром выехала специальным поездом в Пхеньян.

Куак Ба Ви почти всю жизнь провел среди гор; ему давно уже не приходилось бывать в больших городах. После освобождения Кореи он впервые ехал по железной дороге. Отступая в панике, японцы полностью разрушили железнодорожную сеть, но с помощью специалистов из Советской Армии она была восстановлена. Японцы в годы своего господства испытывали затруднения с топливом для паровозов, особенно в холодные зимы. Антрацита не хватало, а бурый уголь горел плохо. Железнодорожники Северной Кореи преодолели и эту трудность.

Когда поезд прибыл, множество пхеньянцев пришло на вокзал встречать делегатов, съехавшихся со всех концов Северной Кореи. На привокзальной площади было шумно и оживленно. Слышался перезвон трамваев, взад и вперед сновали автомобили. Ярко сверкали тысячи электрических лампочек: словно гирлянды цветов тянулись от вокзала к городу. На чистом вечернем небе проступили первые звезды. Дул холодный, пронизывающий ветер. Делегаты сели в машины, ждавшие их на площади.

В отличие от Сеула, улицы Пхеньяна были чистыми, опрятными. В городе поддерживался строгий порядок. Черты нового проявлялись во всем: даже в хорошо организованном регулировании уличного движения.

Съезд открылся на следующий же день. Было ясно, солнечно, Пхеньян выглядел нарядно, празднично. Величественное здание Народного комитета Северной Кореи высилось у подножья горы Освобождения, Центральные улицы Пхеньяна были украшены плакатами, лозунгами, транспарантами. Город готовился к съезду, как к большому празднику.

Красочно был убран зал заседаний: всюду рдели алые полотнища, яркие цветы. На протянутом через весь зал огромном красном полотнище белыми буквами выведено: «Привет участникам съезда народных комитетов!» На стене, за столом президиума, развернуты государственные знамена Советского Союза и Корейской республики; между ними — портреты Сталина и Ким Ир Сена.

Торжественная обстановка съезда подействовала на Куак Ба Ви ошеломляюще. Он впервые присутствовал на таком большом и важном собрании и с непривычки растерялся. Прежде ему приходилось наблюдать со стороны японские празднества. Сейчас другое, сейчас он сам — участник исторического съезда!

В зале уже собрались почти все делегаты. На балконах разместились гости, журналисты, фотокорреспонденты, кинорепортеры, оркестр. С минуты на минуту ждали открытия съезда.

И вдруг мощная овация потрясла стены зала. Все встали. Еще не понимая, в чем дело, поднялся со своего места и Куак Ба Ви.

На сцену вышел Ким Ир Сен и другие члены президиума. Куак Ба Ви, не в силах сдержать радость, прошептал одними губами: «Ким Ир Сен…»

Ким Ир Сен сидел как раз напротив. Куак Ба Ви не отрывал от него глаз. Он много раз видел портреты Ким Ир Сена, но сейчас он был от него так близко, что мог различить даже выражение его умных, проницательных глаз.

Сильное волнение охватило Куак Ба Ви.

Ким Ир Сен! Он не покорился японским империалистам, не склонил перед ними головы! Укрывшись в горах Пэктусан, он совершал оттуда грозные налеты на врага. Борьба с японцами завершилась победой, и Ким Ир Сен после освобождения страны возглавил Народный комитет Северной Кореи. Под его руководством, при поддержке Советской Армии народ Кореи добился замечательных успехов!

Так думал Куак Ба Ви, и взгляд его снова и снова устремлялся на сцену, туда, где сидел Ким Ир Сен. В уголках глаз Куак Ба Ви дрожали скупые слезинки.

Старейший делегат открыл съезд. Раздались торжественные звуки национального гимна.

Съезд утвердил демократические законы, изданные Народным комитетом, и этим еще больше укрепил авторитет правительства. Стало возможным отбросить от наименования Народного комитета слово «Временный».

После утверждения законов и постановлений, принятых правительством, съезд продолжал свою работу уже в качестве Народного собрания. Депутаты заслушали доклад Ким Ир Сена о проекте плана восстановления и развития народного хозяйства на 1947 год и доклад Ким Ду Бона о проекте конституции Корейской народно-демократической республики. Документов, подобных этим, не было за всю историю Кореи. Проект конституции было решено передать на обсуждение народа как в Северной, так и в Южной Корее.

Заседания Народного собрания проходили в обстановке полного единодушия и большой активности депутатов. После того как Народное собрание закончило свою работу, состоялись спектакли и концерты для депутатов. Депутаты, в большинстве своем рабочие и крестьяне, впервые в жизни присутствовали на таких концертах. Они еще ясней осознали, что несет народу новая власть.

Лед на реке Тэдонган еще не растаял, всюду сугробами лежал снег, но во всем городе чувствовалось весеннее настроение. Как прекрасен был вид на священную гору Моранбон, чудесный парк на ней, отвесные, скалистые берега реки Тэдонган, бескрайние сопки, плотным кольцом обступившие город. Древний Пхеньян выглядел в эти дни по-весеннему молодым, цветущим, ликующим!

Некогда здесь было расположено древнее государство Когурё. Столицей его был Пхеньян. Окруженные с трех сторон морем, жители Когурё успешно отражали нашествия многотысячных армий чужеземных захватчиков.

Корейский народ обладает славными традициями. Не раз ему приходилось вступать в схватку с врагом и не раз народ выходил из нее победителем. Правда, после падения династии Ли страна попала в руки японцев, но виновником национального позора был не народ, а правящая верхушка, предавшая родину.

Неудивительно, что Ким Ир Сена горячо любит и активно поддерживает весь корейский народ: ведь он стоит во главе борцов за объединение Кореи в независимое, демократическое государство.

На юге страны японских колонизаторов сменили американские империалисты. Клика Ли Сын Мана торгует родиной наподобие прежних правителей. Но предатели народа сами роют себе могилу. Злодеяниям их неизбежно придет конец! Час расплаты близок. Корейский народ, памятуя горький опыт прошлого, на этот раз не даст себя ни запугать, ни обмануть!

Куак Ба Ви на съезде многое понял. Особенно многому научил его доклад Ким Ир Сена. Перед Куак Ба Ви во всей глубине раскрылся смысл земельной реформы. Он понял, что успехи Северной Кореи на пути демократического строительства — это еще одна победа лагеря мира и демократии, возглавляемого Советским Союзом. Силы этого лагеря несокрушимы, они растут и крепнут с каждым днем.

Куак Ба Ви почувствовал, какая огромная ответственность легла на его плечи. Он должен поднять крестьян на выполнение и перевыполнение плана по сельскому хозяйству.

Об этом он думал всю дорогу от Пхеньяна до Вонсана и от Вонсана до самого дома и видел свою родину единой, свободной, независимой.

…Придет время, и Корея, объединившая и Север и Юг, будет электрифицирована. Из конца в конец пересекут страну многочисленные железные дороги. В крестьянских домах, построенных из кирпича и покрытых прочной черепицей, загорятся электрические лампочки.

Заговорит радио. Вырастут сотни театров, клубов, библиотек, больниц. Пышно расцветут отечественная наука, искусство, культура.

Так будет. Мы верим, что так будет!

Взгляните: река еще скована льдом, поля и горы покрыты снегом. Но из-под снега уже начинают пробиваться новые побеги. И с каждым днем весна все ближе.

И как бы ни старался капитализм удержаться в жизни, он обречен и находится на краю пропасти. Его последние злодейства перед гибелью подобны последним жестоким морозам зимы, но разве они могут задержать приход весны? Снег растает! Такова судьба всего старого, отжившего.

Чем ближе подъезжал Куак Ба Ви к своему дому, тем чаще об этом задумывался. И разве эти мысли были пустой фантазией? Нет! Это мысли и чаяния всего корейского народа.

* * *

Немногим больше недели не был Куак Ба Ви дома. Его жена, Тен Сун Ок, за это время родила сына.

У него, у Куак Ба Ви, есть сын!

Всего год прошел после земельной реформы. А сколько нового принесла ему жизнь! В прошлом батрак и бобыль, он получил землю, женился, построил себе дом. За неустанную общественную работу, за примерное ведение хозяйства народ оказал ему великую честь: избрал своим депутатом! А теперь у него еще одна радость: родился сын.

В Бэлмаыр — присмотреть за роженицей пришли Ин Сук и мать Сун Ок. Явились к Куак Ба Ви и бэлмаырцы, чтобы поздравить его с рождением сына. Они радовались за своего односельчанина; в его судьбе они видели свою судьбу.

Куак Ба Ви мыслями был уже в завтрашнем дне. Он обдумывал, как лучше выполнить план, начертанный рукой вождя, как поднять крестьян на упорную борьбу за высокий урожай, расширить посевные площади, в сжатые сроки провести весенний сев.

А сын Куак Ба Ви, словно зерно, упавшее на плодородную землю, стал расти не по дням, а по часам. И рос сильным и крепким.

Примечания

1

Ду — 16 килограммов. (Все примечания принадлежат переводчикам.)

2

Пхён — 7,29 кв. метра.

3

Ли — немного более 500 метров.

4

Диге — специальное приспособление для переноски груза на спине.

5

Вона — корейская денежная единица.

6

По корейскому обычаю, старших нельзя называть по имени.

7

Денбо — 0,95 гектара.

8

Сем — 160 килограммов.

9

Намуль — дикорастущие травы, употребляемые корейцами в пищу.

10

Карта рассады — место, где выращивают рассаду риса, чтобы потом высадить ее в поле.

11

Соответствует русскому «ура».

12

Кэгутянь — болотная яма, где водятся лягушки.

13

Фуна — мелкая монета, равная одной копейке.

14

Мадиги — площадь поля, на которой можно засеять около 16 килограммов зерна.

15

Мар — мера сыпучих тел, равная 18 литрам.

16

Так в народе называют участок земли, который может вспахать один человек за день.

17

Мучное блюдо, являющееся лакомством для корейцев.

18

«Великая Корея» — наименование Ли Сын Маном своего марионеточного режима в Южной Корее.

19

Японское выражение, означающее «на этом заканчиваем».

20

Японизированная фамилия, которую Ко Бен Сан в знак лояльности носил при японцах.

21

Юк-у, гуфун, квансан — различные виды риса.

22

Вид риса, из которого приготовляется мука для чальтока.

23

В Корее широко распространена легенда о бедном крестьянине Хын Бу. Вкратце ее содержание таково: жили два брата, Ноль Бу и Хын Бу. Старший был богат, младший нищенствовал. Богач отличался скупостью и отказывал бедному брату в помощи. В доме Хын Бу свили гнездо ласточки, и у них вывелись птенцы. Однажды к гнезду пробралась змея и разорила его. Один из птенцов выпал из гнезда и сломал ноги. Хын Бу подобрал птенца, вылечил его и посадил обратно в гнездо. Змею он убил. Ласточки обрадовались, что остался жив хоть один птенец. Осенью все они улетели на юг, а весной вернулись к Хын Бу и уронили к его ногам тыквенные семена. Хын Бу зарыл их возле своего дома. К осени из семян выросли необыкновенной величины тыквы. Когда Хын Бу распилил тыквы, оказалось, что каждая из них наполнена или деньгами, или парчой, или драгоценными камнями, или пантами и женьшенем и так далее. Хын Бу стал во сто крат богаче своего брата. Снедаемый завистью, Ноль Бу выспросил у брата, как он достиг такого богатства, и, придя к себе домой, опустошил там ласточкино гнездо, переломал ноги одному из птенцов, а потом подкинул его в гнездо. Как и его брату, ласточки принесли ему весной тыквенные семена. Ноль Бу посадил их у себя в огороде. Осенью у Ноль Бу выросли огромные тыквы. Он распилил их, и в каждой оказались или змеи, или грязные помои, которые чуть не затопили его двор. Ноль Бу окончательно разорился.

24

Сури — рисовая водка.

25

Подражание звукам пилы.

26

Хоп — 150 граммов, дяк — 15 граммов.

27

Кван — около 4 килограммов.

28

Госари, доради — съедобные растения.

29

Кан — система отопления, использующая тепло кухонного очага с помощью разветвленного дымохода, который проходит под домом. Верх кана обычно оклеен промасленной бумагой, покрыт цыновками и служит полом в корейских домах.

30

Корейский национальный весенний праздник, празднуемый 5 мая, после окончания посевных работ.

31

В оригинале игра слов: название японской песни «Гагокку синмино дигаи» имеет звуковое сходство с корейским выражением «Вкус прокисшего мясного борща».

32

Примитивная крупорушка; нечто вроде усовершенствованной ступки.

33

По корейскому поверью, покойник приходит домой и садится вместе с гостями; для него накрывают отдельный стол, чхенхон.

34

Восклицание, означающее боль, горе.

35

Кимчи — маринованный салат.

36

Растение, корень которого корейские крестьяне употребляют в пищу.

37

Корейцы, обращаясь к сверстнику, обычно называют его «братом». Здесь, кроме того, Ко Бен Сан носит одну фамилию с Ко Сен До.

38

По предписаниям тибетской медицины больного колют иглой — чхимом. В зависимости от болезни применяются иглы разной величины.

39

Дэ — десятая часть мара.

40

Содержание (или воспитание) в доме будущего мужа.

41

Существующий среди бедняков обычай отдавать сыновей в дом, где имеется несовершеннолетняя дочь. Сын живет в этом доме, работает, ничего не получая за труд, а потом женится на дочери хозяина.

42

Корейское национальное знамя.

43

Пуговицы в корейской одежде не употребляются.

44

Сан — по-японски «господин».

45

Сонсэн — обращение к старшему и уважаемому человеку, дословно — «учитель»; хён дословно — «брат»; гун — частица, прибавляемая обычно к фамилии.

46

Ба Ви дословно — «утес».

47

Ритуал, после которого дети разных родителей считаются родными братьями или сестрами.

48

Экзамены, которые держали в прежнее время корейские аристократы и интеллигенты, чтобы получить определенный чин на государственной службе.

49

Искусное написание иероглифов считалось в старой Корее признаком большой образованности.

50

Яктю — крепкая водка.

51

Хваро — большая глиняная жаровня, в которой бездымно горят древесные угли.

52

Одон — плод дикорастущего дерева.

53

Корейский иероглифический словарь, состоящий из тысячи знаков. Изучивший его считался окончившим иероглифическую школу первой ступени.

54

Сенбе — образованный человек.

55

Дохак — духовная школа, где изучались вопросы этики.

56

В зависимости от успехов, экзаменующиеся получали один из трех разрядов; первый назывался «чханвонгыпте».

57

Чжудяхан — идеалистическое религиозное учение.

58

Чи — около дециметра.

59

Самтхеми — корзины, в которых корейцы носят мусор или удобрения.

60

Сансэ — национальный музыкальный инструмент, напоминающий флейту; ходек — духовой инструмент.

61

Соевый соус с перцем и другими острыми приправами.

62

Густо сваренный рис, употребляемый вместо хлеба.

63

Дэдэк — съедобный корень дикорастущей травы.

64

Поэтическое название Кореи.

65

Цветок: считается корейской национальной эмблемой.

66

Дикорастущее съедобное растение.

67

Бригада взаимной помощи.

68

Фазаньи перья используются как украшение; они прикрепляются к древку знамени.

69

Подарок невесте от семьи жениха.

70

Сек — мера сыпучих тел, равная 180 литрам.

71

Микугномы — презрительная кличка американцев в Корее.

72

Чжуква — пища и напитки, преподносимые корейцами духам, чтобы умилостивить их.

73

Чхисентхо — место жертвоприношения.

74

Религиозный праздник, отмечаемый 15 июля (по лунному календарю).

75

Тве — около 2 килограммов.

76

Праздник урожая, отмечаемый 15 августа.

77

Эгукми — пожертвование от патриотов, дословно: рис, пожертвованный патриотами.

78

Кунмун (грамота простого народа) постепенно вытесняла ханмун — иероглифическую письменность.

Content

Ли Ги Ен
Земля

Предисловие

Часть первая Поднятая целина

Глава первая Куак Ба Ви

Глава вторая Помещик

Глава третья Сказание о современном Хын Бу

Глава четвертая Поднятие целины

Глава пятая Гнусные происки

Глава шестая О парне, выжигавшем древесный уголь

Глава седьмая Глупцы

Глава восьмая Второе рождение

Глава девятая Целина поднята

Глава десятая Весенние побеги

Часть вторая Урожай

Глава первая Свадьба

Глава вторая Жизнь идет вперед

Глава третья Стычка

Глава четвертая Сила коллектива

Глава пятая Вызов старому

Глава шестая Гроза

Глава седьмая Праздник освобождения

Глава восьмая Доброе семя

Глава девятая Народный избранник

Глава десятая Вот что такое счастье!

Примечания