Федор Метлицкий

Драма в конце истории

1

Кто-то видел его, когда он шел в свою тайную квартиру, и исчез в подъезде. Когда прошла неделя после его исчезновения, мы, его друзья, написали заявление в полицию о возможном убийстве.

Он собирался опубликовать какой-то разоблачительный материал о насилии властных корпораций над общественным сознанием.

В интернете закружились, как ястребы, блоги, угрожая отлучением от цивилизации Вене, слабому деликатному поэту с сединой в волосах.

Особенно задевали статьи и эссе, в которых он искал причины серии непонятных массовых самоубийств в так называемых «зонах отчуждения». Писал в защиту «лишних людей» и общественных организаций, отброшенных цивилизацией. И приобрел славу не поэзией, а статьями и эссе. Он получил известность, его стали называть «совестью эпохи».

Наше заявление о возможном убийстве удивило, Веню никто не трогал, хотя власть могла фиксировать не только все на каждом сантиметре поверхности на расстоянии 10 км от пилота мультикоптера, но и отслеживать мысли каждого.

Сейчас, в конце двадцать первого века давным-давно ушло время бандитских разборок, время, когда протестующим затыкали рот посредством суда или накатов на оппозицию. Исчезли страсти, двигавшие человечеством тысячелетиями, — войны, убийства ради обладания территориями и имуществом, семейные трагедии из-за нехваток, воровство и коррупция, потому что все стали сытыми.

Империй давно нет, они в основном распались на мелкие страны в тяжелой борьбе за свободу и идентичность. Больше того, границы стали незаметны, так как не стало смысла в пограничных пунктах, визах и паспортах. И даже потеряна сладость свободы, она стала как воздух, незаметный для дыхания. Хотя иногда над какой-нибудь маленькой гордой страной дежурил неопознанный объект, и входили вежливые люди в военной форме без опознавательных знаков.

Люди успокоились, перестали открыто драться — не толерантно. И трансформировали злость и обиды в спортивные соревнования, сейчас уже перенесшиеся в космос: кто первый ступит ногой на землеподобную планету.

Тем более, Веня уже однажды исчезал, отправившись с геологической экспедицией на какие-то неведомые острова. Все считали его погибшим, но он появился только через три года, не сказав, где был.

Я узнал о его исчезновении на работе, позвонил его приятель, и нахлынула волна смятения, как будто Веня значил для меня больше, чем близкий родственник. Может быть, он жив? В мыслях было одно — спасти его. Выскочил на улицу, не зная, куда идти.

Отчего его исчезновение подействовало на меня так тяжело? Теперь семьи, ушедшие за горизонты в интернет, не так привязаны друг к другу, как близкие по духу. С потерей родных уже нет безысходного одиночества, люди стали тесной общностью в глобальном информационном мире. Во мне словно что-то оторвалось, и я остался один, ощутил себя одиноким светом умершей звезды. Исчезла какая-то опора моего неокрепшего сознания. Как жить?

Ни у кого из его друзей, в тяжело осевшей на сердце потере, не возникло неотступного желания расследовать это дело, словно отвыкли от действенного гнева.

И во мне было бессилие. Нет охотничьей хватки следователя, не знаю его приемов. Или понимал, что больше его, наверно, не увижу. Но не уходила тревога — куда он исчез? Исчез он сам, или ему помогли? Тогда кто мог так запросто отнять совесть эпохи? Чем он мог помешать, да еще до такой степени ненависти.

У меня появился навязчивый «синдром Ивана Бездомного», как называл его Веня, смеясь над нами, — тот уверенно шел по стопам исчезнувшего Воланда, уверенный в своей интуиции.

2

Вспоминаю себя прежним, готовым и к отчаянию, и к непонятному счастью, и ту ночь, когда впервые узнал о Вене.

У меня бессонница, читаю до тех пор, пока не приспичит. В туалете, чтобы не терять времени, касаюсь кнопки карманного пульта управления, и появляется бело-синяя обложка философского журнала, с тактильным ощущением пахнущего бумажного издания. Скользящим мановением ладони переворачиваю страницы, приближая, чтобы разглядеть моим близоруким взглядом.

Философию сейчас никто не читает, нет интереса. Зачем, когда наступил конец истории. Я один во всей округе ищу что-то в эзотерической тайне философских книг, наверно, считают за ненормального.

Снизу зажурчало, меня прополоскало и мягко вытерло. В трубах тоже слышится журчание, сначала сверху, а потом снизу. В большом доме там и тут уютно журчат.

И вдруг осознал, насколько далеко мы ушли от древних предков. У них не было таких немыслимых удобств. И почему-то стало противно.

Продираюсь сквозь дебри философских терминов, на которых не разговаривают. Что это за люди, думающие так? Наверно, живут нелегко, любят, страдают, но на выходе — бесстрастно рассуждают о судьбе человека, забыв о своей. Вглядываются в серую бездну метафизической проблемы и выдумывают теории, не понимая, что это мертво без возбуждения надеждой всего их существа. Как будто никогда не сидели так, не спали с женщинами. Как-то попалась на глаза книжка о сексе. Некий автор-андроид, сухой мертвец, застегнутый на все пуговицы, поучал: секс должен быть один раз в квартал. И не более! Как же я ненавидел этого зануду!

И вдруг останавливаюсь на статье, открывающей, казалось бы, старую идею двадцатого века: нет объективных истин вне человека, включая Бога, мы сами порождаем наш мир, выгораживая его из хаоса творческим усилием. Создаем богов, постигаем законы природы, делаем все, чтобы было удобно этим журчащим в туалетах соседям. За человеческим сознанием нет ничего, кроме того, что может быть еще открыто.

Но откуда взялись мы? Из первого взрыва, образовавшего вселенную? А взрыв — откуда? И вообще, что это такое?

Так я впервые прочитал статью Вени.

— Ты что не спишь? — слышу слабый голос мамы из спальни. Я ее единственная забота, она всегда в тревоге за меня.

Тушу свет, чтобы она успокоилась. Жалость к ней и вина преследуют меня. Мы остались одни, отец ее не любил, и где-то сгинул в чужом мире.

Чтобы заснуть, стараюсь отогнать мысли — задерживаю дыхание, до дна, выдерживаю паузу, а потом естественно глубоко вдыхаю, чтобы вызвать сонное помрачение. Иначе — бессонная бездна в голове, где легко всплывают отпущенные на волю бесцветные мысли. В них нет той догадки, озарения, когда все существо, на плато расположенности к миру, содрогается от любви, и успокаивается. Как в юности: полночный шум машин, что ищет он отчаянным порывом? Под тополями шум пустынный шин изнемогает глухо, без отзыва. Там где-то ты…

И пришла догадка: главное — самопознание! То есть, поиск за обыденной картинкой существования, в тумане глубинного шевеления гениальности — подлинной боли моей судьбы, теряющей близкое. Иногда я делаю гениальные догадки механически, будучи пустым, без оценки внутреннего я. Искать близкое! И тогда возникнет непонятное волнение — внезапное озарение всего существа, и ты готов заплакать, любить, писать стихи.

Эта мысль успокоила, успокоила…

Возникло огромное здание некоего коллективного труда. Все собрались за длинными столами на праздник, а нас не пригласили, какие-то мы в нашей дальней комнатке едим принесенное из дома, слушая, как там кричат тосты, и не хочется посылать за водкой. А потом тихо расходимся.

Ощущение, что забываю дышать, вот-вот умру. Но дикая жажда жизни заставляет вскочить и отдышаться. Что за черт? Отчего это гнусное унижение? Из-за какого-то корпоратива, устроенного коллективом-хищником? Это же мое министерство, где начинал работать! Оказывается, во мне не заживает рана изгнания с работы! Ага, вот отчего было противно уютное журчание в туалетах!

Потрогал лоб. Эта голова, которая никому не служит, кроме себя. И оттого такая тоска. Как убрать невидимую стену между мной и миром? Физически чувствую что-то непреодолимое.

И — нервная усталость, с утра, словно не могу преодолеть что-то гнетущее, нависающее особенно ночью. До того, что могу понять полную апатию или безумие.

Встаю с постели, смотрю на себя в зеркало в ванной. Не люблю страдальческого выражения на слишком юном лице. Нелепый вид!

Делаю зарядку под невидимый голос новостей.

И вдруг поразился: о чем они говорят? Не понимаю страстей, которыми живут люди. Какие у них ценности, цели? Как будто улетел от человеческих ценностей в космос, и снова не знаю, кто я и что делать. Вижу сознание людей чем-то искусственным — не понимают, над какой темной бездной они строят свою хрупкую опору.

Во мне просыпается и следит независимый наблюдатель. И становится легко, перестает жечь чувство унижения. Вижу на краю галактики странных живых существ — разросшийся шевелящийся геном. Что это за живые существа, рожденные с одним маршрутом — из элементов, сгустившихся в гены, распустившиеся в кусты разнообразных особей для того, чтобы процвести и исчезнуть? Какой в этом смысл?

Мама уже приготовила мне привычный завтрак — овсянку и бутерброды к кофе.

Не замечая, сую в рот какое-то вещество, приготовленное для роста организма, с элементами космической таблицы Менделеева. С утра желудок наполняется с ощущением неудобства. Смотрю на чашку и ложку — из каких материалов залетевшей кометы они сделаны?

Проглотил таблетку от простуды, то есть вещество для исправления моей колонии генов.

Странно, взгляд стороннего наблюдателя во мне избавил от жгучего чувства оскорбления.

Мы молчим — о чем говорить? Знаем друг о друге все, и потому мне отрадно и скучно с ней.

3

Выхожу на работу в семь а. м. по мировому времени, в сыром сумраке. Иду через Нью-сити на окраину, к метро, чтобы попасть в нашу отчужденную зону.

Под бесстрастной зарей, словно входом в веющий холодом космос, полукружьем над заливом Нью-сити спасительно сияет огнями громадных зданий с кривыми поднимающимися и спадающими серебряными крышами, со светящимися органическими светодиодами рекламных баннеров в перекрестьях прожекторов. Вот, из Чайна-тауна вырос кокон земного шара, окруженный смиренными терракотовыми китайскими воинами; огромная фотография самоуправляемого мобильного модуля BMW в окружении традиционных львов с надписью на китайском «bao ma» — «драгоценный конь»; снующие анимационные японские «тарелки» — помесь авто и летающих машин. Дальше — в высоте реклама на английском «Самые тонкие нано-презервативы, натуральный эффект!» с бегущей в объятия друг другу и страстно сливающейся парой…

После подтопления городов Соединенных Штатов и ряда городов Европы, исчезновения островов Японии, — от таяния льдов Арктики мировые рынки наводнили Китай и страны Американского континента.

Над зданиями неслышно скользят «тарелки», принадлежащие корпорациям. Какой-то чудак летел с аппаратом за спиной, как вещмешком, наклонившись головой вперед, с нелепо болтающимися ногами.

Прохожу мимо самого высокого здания, огромного вертикального кристалла со сталактитами по бокам — Центра Универсального Искусственного Интеллекта (ЦУИИ), его хранилище информации превысило объем информации человеческих мозгов всего мира. Его автономные космические центры посылают на другие планеты андроидов и насекомообразных роботов, вобравших в себя все удивительные приспособления для выживания в живой природе, которые умеют видеть во всех цветах спектра, убегать от угрозы и общаться друг с другом, находить поставленную цель. Наша планета превращается в самоуправляемый компьютер, распространяя свою логистику в космос.

Блестят на солнце прозрачные аэрозольные[1] здания корпораций олигархов — «народного достояния»; супермаркеты с гламурными китайско-индийско-американскими чудесами товаров внутри, с тихой отрадной музыкой, уводящей в покой немыслимого изобилия; жилые здания, где расслабленные семьи погружены в нирвану удобств технического прогресса, не видя за окнами теней спешащих замкнутых в себе людей.

Невольно возникает мысль: что будет, когда космос пожрет это спасительное зарево?

Но я смотрю на все это с предубеждением. Нет, меня там ждут, «ваше внимание для нас ценно!» Но противно в виду явного перевеса подозрительного интереса над подлинным радушием.

В свою «зону отчуждения» на окраине Нью-сити я еду на метро — оставшемся от прежних времен старинном непрестижном транспорте. Метро, дороги здесь до сих пор не в порядке, они потеряли былое значение с изобретением «тарелочного транспорта».

Бегом спускаюсь вниз по движущемуся эскалатору, глядя налево на поднимающихся вверх по эскалатору мелькающих людей, и кажется, шагаю семимильными шагами, прочь в неизвестность.

В вагоне хмурые люди, пожилые тетки сидят, задумчиво уставившись в себя, девчонки пляшут тонкими ногами, погруженные в наушники дисплеев. Меня поразила горделивой осанкой красавица напротив, под моим взглядом незаметно прикрывшая чудесные колени подолом плаща. В этом несоответствии открытых ног и длинного раскрытого плаща скрывается что-то глубоко женское и порочное.

Я углублен в себя, вижу себя началом и концом всего, где-то по краям мерцает иная жизнь. А в центре независимая гордячка, уверенная и знающая свою власть, — отрада, противостоящая холодной отчужденности серых людей. Я, единственный сам себе, смущенно-стеснительный и готовый на опрометчивое действие, отвожу глаза, прежде чем она посмотрит на меня. В ее гордой посадке головы, изящном движении руки есть что-то недосягаемо интеллигентное и порядочное, обещающее высшие наслаждения. Она беспокойно очнулась, смотрит мимо ровно.

Вся моя тоска исчезла в чем-то податливо счастливом, ушли чужие неуютные громады зданий. Я воображал ее, как она ищет меня и, увидев, широко открывает молящие глаза, а я пренебрежительно отворачиваюсь. И потом, на улице, снова встречаю ее молящие глаза, и снисхожу. Воображаю, как читаю ей мои дивные стихи, и они льются прямо в ее бездонные жаждущие глаза, и мы понимаем друг друга до каких-то невероятных глубин, и сливаемся в поцелуе.

Я не надеялся ни на что, у нее своя жизнь, и она была для меня мгновением душевного счастья, которое больше не повторится, но всегда буду помнить и тосковать о нем.

На моей остановке она отчужденно вышла, и я за ней. Она быстро исчезла.

Механически перехожу улицы, забитые нетерпеливо спешащими био-автомобилями. Никакой отрады! Вообразил неведомый город, куда входишь, как в родное лоно, где все открыто тебе и улыбается, — уютные улицы с зелеными тенистыми деревьями по сторонам, на каждом углу дружелюбные уличные кафе под навесами веселенького цвета.

Вспомнил дачу с тихим шелестом листвы и одиноким небом, дачников в старом тряпье, вытащенном из сундуков, вольный стук работ. И с радостью представил, как уеду туда с мамой в выходные.

Не люблю эту облезлую окраину, да и чопорный Нью-сити тоже. Никак не могу свыкнуться с этим холодным неуютным местом на высоком холме, на самой розе ветров. Широкие неуютные улицы и площади, торжествующие громады под серым небом. Они как будто вдвинулись в мозг, безнадежно отрешенные от моей жизни, и так будут торчать до самого конца. Как будто люди не думали друг о друге, общем уюте, а преследовали какие-то другие собственные цели.

Может быть, это тусклый свет северной страны, а мои предки были южане? Я, как все, не помню своей родословной. Обожатели города могут на меня окрыситься, но чувства, как и времена, не выбирают.

В загаженном дворе облезлый пятиэтажный дом без лифта, забираюсь по сколотым ступенькам лестницы на последний этаж. Там, в большой комнате наша некоммерческая организация.

Она находится в зоне отчуждения, мало отличающейся от условий начала века, и пользуемся мы остатками его устаревших технологий — древними компьютерами и планшетами. Такие зоны остались как отработанный материал прошлой цивилизации, но которые еще могут приносить пользу. Неутомимые местные художники покрыли ее строения пестрыми красками и разрисовали граффити, зона стала похожа на музей старых трущоб.

Наше заведение — типичное явление самоорганизации общества, нежелательное и не финансируемое экономической элитой, вечно требующее чего-то наносящего урон мегакорпорациям. Обнаружилась естественная черта корпоративной власти: они могли, словно по чьей-то высшей воле, мгновенно прижать протестную организацию, не прибегая даже к прокуратуре и суду — отключить по естественным экономическим соображениям то, что в их собственности — свет, воду, кнопки информации и рекламы.

Мой шеф-идеалист, уже не молодой, но такой же романтик, как я, затеял проект — создание экологически чистых районов. Это была мечта о сплошном экополисе на нашей земле. Он затевал это не ради денег. Они должны были валить валом как побочный продукт прекрасной идеи.

Мы хотели сделать «зелеными» зоны отчуждения, объявленные умирающими из-за нехватки средств. Ибо все сосредоточилось в мегаполисах. Расширение мегаполисов объяснялось удобствами кучковаться подобно муравьям, и экономией. Так что, мы прозябали. Без первоначального капитала нечего было рыпаться.

Но Нью-сити всегда был готов принять из гетто тех, кто сумеет принести пользу. «Выплывайте, и примем». Мы были на листе ожидания с нашими экологическими программами. Наша надежда была на то, что искусственная продукция, в том числе радиоактивная и генетически модифицированная, которую производят новые технологии, начала уходить из потребления, и в цене сейчас все экологически чистое.

Сначала мы преуспевали, удавалось дурачить себя и наивных провинциалов. Но, как стало понятно, еще не пришла настоящая востребованность нашей идеи, общество было занято чем-то более важным. И денег, естественно, было мало.

Мой шеф говорил:

— Известный оппозиционный сетевизор был отключен от заказчиков и отбивался, как в окопах, целый месяц, пока не пропал. А я всю жизнь под топором, и ничего, выживаю.

В нашей дыре мне больше нравится, чем на первой работе в Министерстве саморегулируемых систем. Я был принят по конкурсу уровней «ай-кью». Министерство не изменилось с древних времен, как будто не существует другого способа управления: все та же вертикаль подчинения руководству и плану.

Министерство ведало Центром универсального искусственного интеллекта. Все там были одеты в легкие корпоративные комбинезоны с эмблемой на груди — самым известным брендом. Основная часть были обслуживающие клерки. И я был клерком.

Я удивлялся: они выглядели слишком здоровыми, без признаков выстраданного опыта, словно барахтались в тихой заводи бесконфликтного мира. Почему их не тяготит механическая работа, как автоматов? Во что тогда превращается творчество? Наверно, в создание нейтронной бомбы, однажды чуть не взорвавшей планету.

У меня, пришедшего из Академии, сразу возникло ощущение, что не я творю свое дело, а Универсальный искусственный интеллект, на который мы работали, втягивает в какие-то свои резоны и доказательства, которые противоречат чему-то во мне. УИ сразу считал мои тайные мысли, обнаружил во мне склонность к поэзии, и сделал упрек металлическим голосом, что я не пользуюсь электронным стихотворцем. Казалось, он недоумевал, как это можно противоречить его прекрасному гармоническому миру. И стал внушать, как достигать вдохновения. Само вдохновение у него выглядело, как блаженное состояние идиота.

Но я продолжал писать стихи моим примитивным разумом, не поддерживаемым технологиями.

Мое поведение почему-то задевало всех. После моей командировки в провинцию руководитель сектора с недоумением полистал мой отчет.

— Что за отсебятина?

— Как?

— Язык — отсебятина. И предложения — слишком эмоциональны.

— Не могу казенным языком!

Он едва сдерживался. Наверно, от любования моим задором.

— Казенный язык — это строгий стиль. Язык логики.

— Для прикрытия равнодушия!

Он снисходительно оглядел меня из каких-то своих высот опыта.

— Переделать. Ничего, мы из тебя выбьем отсебятину.

Я не понимал: что это? Почему нельзя быть искренним в деловых документах? Откуда страх перед искренностью, почему она опасна? Что от меня хотят?

Там было совсем невыносимо — каждый исполнитель делал свой кусочек нудного дела, и общего замысла никто не знал. Я даже написал стихи:

Как будто мир провалился в ведомство,

Все — измерений там не людских,

И в нервной дрожи мы, как подвешены,

Порывы режут там на куски.

Как получилось, что в мире грубом,

Мольбе Спасителя вопреки

Вошли в духовную мясорубку,

И соберем ли в крови куски?

Мой листок пошел по рукам. Впервые я обрел известность. Руководитель сектора был в полном недоумении от абсурдного нарушения незыблемых основ и общепринятых норм.

— Эх, а ведь у тебя могло быть большое будущее!

И меня уволили.

Мы остро переживали равнодушие, вернее, полное отсутствие в умах властных администраций мыслей о помощи нашему благородному делу. В министерствах похлопывали нас по плечу: «Хорошее дело!», присылали ничем не обязывающие приветствия и письма поддержки (то есть, их писали те сочувствующие клерки, возможно, девочки, которым было указано отписываться от бесчисленных письменных просьб). Там вечная чехарда чиновников, только-только поверит в нас один, как его сменяет другой. И странно — наивная глубинка отзывалась вяло. Может быть, им не до нас, выживают?

Наше отмирание считалось естественным. Так что, мы прозябали.

Веня, о ком я узнал по его статьям, защищал такие, как наша, организации гражданского общества, которые остались за бортом новой цивилизации.

У нас проходной двор. Сотруднички те еще, здесь не задерживаются. Экология никому не нужна. Лучшие, с мозгами, уходят в вольные инновационные комьюнити, получившие название «Сколковские долины», или уезжают за границу, и то после перспективных вузов.

Шеф из-за постоянного смутного ожидания краха и ответственности за нас стал нелюдимым. Молодые сотрудники из-за чувства временности выглядели легкомысленными. Их детское ожидание, что положат в рот, осталось еще со времен тоталитарного патернализма. Или это вообще свойственно молодым — ожидать от жизни манны небесной. Все они после институтов потерялись в усиленно зарабатывающем мире. Только восторженные души приехавших за удачей провинциалов, которых мы принимали на низкую для их амбиций зарплату, еще верили в нашу великую миссию.

С тех пор, когда шеф назначил меня замом, я перестал относиться к ним добродушно. Терпеть не мог эту разношерстную публику, пришли в нашу забегаловку, потому что не брали в солидные учреждения из-за отсутствия опыта, талантов и от безграмотности. Пишут простыми нераспространенными предложениями, полагаясь на редактор компьютера. На столах бардак. Берут чужие флешки, и забывают возвращать.

Вначале я думал: откуда взялись эти монстры, устремляющие безразличный взор со скрытым огоньком прямо во влекущую цель, равную жадному осязанию денежных знаков. Но потом привык, и начал жалеть. Сознание моих сослуживцев не переходило пределы всякого рода необходимых для самосохранения общественных понятий. Но им неведомо было, чтó там, за пределами установленных правил. Это сознание стало генетическим, порожденным древним всепоглощающим страхом. Наверно, есть где-то другие, но они требуют зарплату толщиной в котлету. За идею никто не пойдет.

В нашем офисе царит безмятежность, как на лежке сытых зверей, не готовых даже в случае голода преобразиться в энергию, отрывающую куски от жертвы, не зная о ее боли. Все представляют наше временное пребывание здесь как недоразумение.

Внештатный Чеботарев спрашивает:

— Помните, что сегодня День космонавтов МВД? Парламент установил — после избиения их во время революции против коррупции и авторитаризма.

— Разве? — удивляюсь я.

— Как можете забыть? Праздник, установленный еще в первой трети века!

— Знаю только День Беркута.

Он собирает информацию об объявленных когда-либо парламентом праздниках, портреты героев древней великой войны, радостно оглядывая парадные мундиры с маршальскими алмазными звездами на галстуках и орденами на всю грудь, его увлекали рассказы деда о сражениях (дед не любил вспоминать окопную жуть). Он наслаждался величием родины, победившей ее врагов. Этот мир побед и официально установленных ритуалов казался ему мистически огромным, в котором он лишь песчинка, но неотделимая от этого мира. Что еще нужно? Успеть бы переварить эту радость.

Каждый спешит поделиться своим.

— А вот у меня…, — поднимается в них нетерпеливая волна собственного бытового «я». В отличие от меня, они не связаны гонкой за чем-то недостижимым, смотрят в мир как в слепящее сияние бесконечных благ впереди.

— Вот закончу аспирантуру, и меня не узнаете, — голос толстой Лиды с красивыми глазами.

— А вы, коллега, и сейчас ничего, — приобнимает ее Чеботарев.

— А вы-то при чем? — отодвигается она.

У нас с Чеботаревым разные вкусы. Я равнодушен к слишком жестким, упертым женщинам, несмотря на гипнотическое воздействие женщин на меня. Вероятно, и Лида не переносит таких слюнтяев, как я.

Чеботарев продолжает как ни в чем не бывало.

— Я родился в солнечной Азии. Оптимист! Хочу прорваться через каменоломни, чтобы выйти на свет. Только в наше время можно стать богатым и счастливым. Не помешали бы радикалы.

— Чем они тебе помешали?

— Как чем? Каждый хочет, чтобы не было хаоса.

Мне его жалко. Ему, приехавшему за удачей провинциалу, нечем платить за съемную квартиру, и никуда не брали из-за малого опыта и чудовищной безграмотности. Прирабатывает в котельной, и в качестве рекламы-бутерброда от какой-то фирмы. Это растрепанный малый, начинающий и не заканчивающий ни одного дела. Он сразу заявил:

— Я пришел сюда, потому что у вас чистая идея, то, что нужно душе. Хочу делать добро.

Дебильный оптимизм облегчает ему жизнь. Он плывет по течению, не имея ни упорства в учении, ни трудолюбия, кроме колоссальных амбиций. Его спасал велфер — государственная программа поддержки лентяев всего мира.

Он показывает свой портрет в виде морского офицера, с кортиком. Новая старая мода. Видимо, сделано фотошопом на компьютере. И хвастается своими коммерческими способностями. Его спрашивают:

— Как тебе удается заниматься торговлей?

— Что-то свыше внушает. Я волшебник. Да… Смотрю ваш каталог. Как это у вас стройно получается? Я бы взялся. Надо бы еще вложиться вашей лавочке, по самому минимуму. На рекламный щит «Чистый район», ну, там, на аренду площади. А я уж развернусь.

— Да, барахло будешь продавать, подорвешь престиж. У нас работать надо. По-черному.

— Хочу работать телекомьютингом — отдаленно, на дому.

— А кто будет за тебя здесь работать? Обслуживать звонки, дежурить, поджидая тебя, редактировать?

— Я не могу. По ночам дежурю в кочегарке. Всего тысячу юаней. И премии не дают, если засну.

— Не хватает?

— На себя не выходит.

— А на семью?

— Жена в каменоломнях, с детьми, под Ростовом. На велфере.

— Значит, ты себя, а она семью в каменоломнях кормит?

Только потом мы узнали, что это поселок Каменоломни.

Как же ему удается весело жить? И еще быть уверенным в себе.

Юная дурнушка-секретарь восхищается в своем женском кругу:

— Представляете! Мне, по женской части, выписали китайское лекарство. Китайское!

Для нее, не знающей больших денег в семье технической работницы, дорогое халявное импортное лекарство — чудо. Ее тревожное лицо в красных пятнах ходит ходуном от волнения — она беременна.

Ассистент Светлана сочувствует ей. Она из верующей семьи, на ее столе иконки.

Мой приятель бухгалтер, за глаза его зовут просто Бух, с худеньким узким лицом, юркий, неопределенных лет, благодушно расположен ко всем, восторгается моими стихами, но так и не прочитал сборник, старательно введенный в его компьютер, по его же просьбе. Я не обижаюсь, и никого не виню, но странно, что мои чистые порывы никому не нужны.

Он восхищенно выдает нам все сплетни о коррупции в эшелонах власти и политике, и о скором конце света, взятые из загадочных сфер. У него «гостевой брак», то есть дома только присутствует, с женой не спит уже несколько лет. Мне его жалко, почему-то выслушиваю его, сам выворачиваю себя. Хотя, откровенно говоря, разговаривать с ним не о чем. Моя беда — не с кем поговорить. Да и ему вряд ли это нужно. Он добродушен, когда я над ним подшучиваю, иногда зло.

У компьютера горбится Дима, изучает какие-то программы. Он не участвует в нашей болтовне. Никогда не здоровается. Его немногословность вызывает уважение. В его загадочности я подозреваю пустоту. В замкнутых, себе на уме, обычно черти водятся. Правда, однажды увидел на его столе Кафку.

Всегда удивлялся свойству людей не сомневаться внутри себя. Ведут себя так, словно родились с готовыми, определившимися характерами, с конечными безусловными смыслами. Неужели нет сомнений, принимают все как есть? Наверно, это от древнего религиозного догматизма, когда все было ясно. И завидовал им.

Шеф не вмешивается в течение жизни в офисе, ему неловко напоминать о работе. Расслабляться тоже надо.

У нас летучка.

— Ну, как, написал обзор по району? — тяжело спрашивает шеф нашего гастарбайтера Чеботарева. И смущается, стараясь не взорваться.

Тот весело подает листочки. Он не пишет заглавные буквы, каждое предложение помещает одно под другим, как стихотворение.

— Вы где учились? — коротко спрашивает шеф. — Такое впечатление, что купили диплом. Выговор! В следующий раз — увольнение.

— Ой, ошибся, подал черновик!

Он гений мгновенной «соображалки» в поиске объективных причин не сделанной работы, спасая свое достоинство не только в чужих глазах, но и в своих. Он всегда опаздывал, и очень изобретательно изворачивался.

— Почему опоздал? Цистит одолел.

— У вас что, цистит каждое утро в девяти до одиннадцати?

Чеботарев весело улыбается. Все равно здесь не заработаешь.

Дима, горбящийся у компьютера, вынимает из ушей пуговицы наушников. Он мямлит что-то односложное.

— Вы умеете отчитываться? — удивляется шеф. Тот смотрит на него с недоумением. Все результаты заданий, на месте или в командировке, прячутся в нем, как сокровища, и приходится выбивать силой.

Шеф, вникая в бухгалтерский отчет, багровеет.

— Что это за баланс? — ревниво вглядывается в цифры. — Что это за чудовищные налоги на зарплату? Целая половина!

— Так положено, — виновато говорит Бух. Он изредка заглядывает к нам — нанят только для составления бухгалтерских отчетов.

Шеф знает финансовые отчеты, тем более что они худенькие — денег немного, но с ненавистью смотрит на буха, как будто тот виноват, что теряет такие деньжищи на налоги.

Он показывает всем мое заключение о районе.

— Вот как надо работать! В вас есть огонек, и чувство результата. Еще бы такого одного, и мы бы пробились.

Я тот еще лентяй, и не люблю техническую работу, и тем более физическую. Больше всего хочу понять себя и мир. Влечет только творческая работа мысли — поиски самого себя и выхода из одиночества. Поэтому смотрю на всякую работу как на средство, не ведущее никуда, в ней не вижу настоящей цели. Но во мне есть что-то вроде ответственности, желание добиться последнего результата. Сейчас — денег. Я нагрузился многими знаниями в моем деле, столько лишнего, вообще не нужного мечтателю, думающему совсем о другом.

— Что же ты! — кипятится шеф. — Давай придумай что-то, чтобы нам выйти из жопы. Что-нибудь гениальное.

— Хотел бы, но не могу до конца вникнуть.

— Так сиди и не рыпайся! Поднимай дисциплину.

На самом деле я чувствовал в себе безграничный талант. Или талант безграничного.

Мой мозг способен объять весь космос, но бессилен взлететь в прозрения. Я знаю все. Эти все знания содержатся в гаджетах, а гаджеты — в моей голове. Проблема в том, что мои знания содержатся в отдельных ячейках мозга, вытаскиваю лишь необходимое. Но так и нет общего охвата безграничного моря знаний. Не могу вырваться в озарение, то есть чувствую себя слепым в огромном угластом мире. Для этого надо объединить их одним душевным порывом. Но куда? Все уже и так есть. Поэтому никого не могу винить в моей беде, как и мой приятель Бух. Не ощущаю социального протеста.

Мы с шефом были бы друзьями, если бы не разница в возрасте.

Мой возраст уже далеко не переломный, но выгляжу юнцом. По молодежной моде хожу в обтянутом комбинезоне-«обдергайчике» из подогревающей ткани — в пику чиновничьим новомодным тогам. Мода, носящаяся в воздухе, неведомыми путями в технократический век, опростилась до древней тоги, правда, весьма утонченной, использующей новейшие материалы.

Наверно, солидным дядям кажется, что не взрослею. Это правда, хотя много думаю и, по-моему, достаточно пережил. А кто-нибудь скажет, что он взрослый? Даже занятые скучными расчетами банкиры, и невидимые нигде олигархи, прячущиеся на своих яхтах, занимаются перебиранием увлекательных игрушек. И весь их образ жизни тоже, по сути, детский, им неведомо ничего вне их игрушек. Весь мир ребячлив — посмотрите на игры расцвеченной блестками бессмертной попсы на сценах, на метафорические действа фестивалей и олимпиад на плазменных экранах, фейерверки на праздниках с неутомимыми стандартными пожеланиями нового счастья, словно до этого была полная чаша старого (мир все также юн, как в тумане седом Одиссеи, веря в этот фейерверк — невиданной вспышкой судьбе), на эти таинственные блестки на новогодних елках… Все в ожидании чуда, девственно сохраненного из древности! Смех!

Иногда шеф забывался, и мы увлеченно спорили, отстаивая и соглашаясь, нам обоим хотелось иметь близкого друга-соратника, на кого можно положиться и вылить накипевшее. В нем несломленная сила жизненной энергии, манящие горизонты нашего дела лихорадочно ищут выхода, заглушая мысль, что это кончится ничем.

Наши сослуживцы не понимали, что нужен не промежуточный, а конечный результат. Промежуточное принимали за конечное, и останавливались. И обижались, принимая замечания за оскорбление. Но конечный результат нужен, и к сроку. Шеф должен был доканчивать самое трудное, ибо они действительно не знали, как дальше. Свойство вялого мозга, не желающего работать по принуждению.

Шеф пробовал дать им самостоятельную работу с партнерами. Так на первое место поставили не нашу программу, а партнера, его вклад в наше дело.

— Кто должен заработать: мы или он?

— Как? Ведь он помогает нам! — протестовали благородные пост-совки. Их наивная чистота не допускала несправедливости. Еще не перетерло в темном и жестоком море бизнеса, где надо выплыть и победить.

— Он на нас итак зарабатывает! Этого достаточно.

Наших девиц шеф вообще не спрашивает ни о чем, только дает технические задания на каждый день. Это их первая работа, они еще не знают, как это — работать. Когда надо куда-то ехать или таскать, в них просыпаются женщины.

— Не знаю города, и боюсь, — говорит молоденькая дурнушка курьер, развалившись на стуле. Она из бедной семьи, но держит себя недотрогой. Тяжело ее просить принести с почты даже не тяжелые бандероли с документами. А продукты домой таскает огромными сумками.

Но в женщинах я вижу наименьшее зло. Скорее, ощущаю поэзию. И эти чертовки чувствуют, что я их люблю.

Полная Лида учится в аспирантуре, она «на полставке», но вкалывает весь день, в надежде получить как за полную ставку, но шеф виновато вздыхает:

— Не могу дать больше, будет неверная отчетность.

Она неприступна, слишком серьезна. Жаль, тоже долго не задержится.

На вид очень податливая красивая Светлана так открыта мне, что я питаю неясные надежды. Хотя чувствую в ней некоторую постность, мешающую неопределенным поползновениям.

Мы погружаемся в работу. Чеботарев ищет в интернете все, что его увлекает больше всего: голые бюсты и бедра девиц, рекламирующих похудение, разводы и соответствующие откровения сторон. Их не надо искать — вываливаются, как только откроешь интернет. Интернет оказался не чудесной свободой выражения мыслей, а засоренным плевками узкого сознания юнцов, гогочущих, когда покажут палец. Где-то за этим прячутся великие книги, ответы на любые вопросы, которые можно задать.

Девочки не знают, за что браться. Светлана делает вид, что верит в не дающее прибытка дело, она совестливая. Только Лида серьезна — добросовестно ищет полезные сведения в интернете.

Одна Лида стремится вырваться из общей уверенности в своем знании, но это для карьеры.

Во мне проходит энергия одоления старого задания, и я начинаю заводиться новой целью. В моей голове сидит гвоздем ответственное дело, которое должен успеть сделать к сроку, даже не могу уснуть ночью.

И это зная, что занимаюсь не тем, не в этом моя судьба. Но не мог уже выйти из случайной колеи, слишком оброс людьми, что зависят и от меня.

4

Только с новыми приятелями из редакции журнала «Спасение» мне становится лучше.

С ними могу говорить, как с равными по духу, не сдерживаться и вываливать все, что накипело.

Это одна большая комната, здесь все самое необходимое — потасканная мебель, с трудами перевезенная из предыдущих работ. Самое ценное — компьютерная техника, вокруг которой кучкуются сотрудники в яростном желании пробиться к известности. Полки завалены журналами и книгами — редакция подрабатывает изданием бумажных и электронных книг жаждущих славы авторов и рецензиями за их счет, но их книги не идут из-за трудностей «раскрутки». Обстановка говорит о больших замыслах и ничтожном результате усилий.

Я пришел сюда, к моему студенческому приятелю — редактору Бате. Он соответствовал прозвищу: староватый от природы, большерукий, с хищным крючковатым носом и глубокими складками по сторонам.

Батя ругался с лохматым поэтом. Стихи у лохматого — о том, что у эфиопов синяя морда и красная жопа, а у русских — наоборот.

— Неправда, твоих строчек не изменял, — юркой скороговоркой выпуливал Батя. А-а, друг!.. Давай, что у тебя там?

Трепеща, позвонил ему через месяц.

— Готовь презент! — весело сказал он, — состряпал рецензию, хорошую.

— А если книга плохая?

— Ты что! Плати, и сделаем.

Через две недели в его журнальчике вышла бодрая залихватская рецензия, возносящая автора высоко, законченная так: «Духовно обогатиться „на халяву“, за счет интеллекта автора — святое дело». Я купил ему две бутылки лучшей водки, пропущенной через молоко, — не смея оскорбить друга оплатой. Потом было стыдно, что не заплатил ему.

— Не формат! — кричит в мобильник редактор Батя, поводя хищным носом. — Что это такое? Догадайтесь сами.

— А, юный свободный художник! — отрывается от корректуры своей статьи главный редактор Пахомов, Он печатается, и уже забыл, с какой хитростью и ловкостью, через знакомства пробивался, и потому добродушно обращен ко мне мозолистой душой.

Здесь, в редакции, атмосфера опасности. Все пишущие, я боюсь обмануться в их снисходительном отношении ко мне. Всегда чувствую себя перед ними, как младший в семье.

Там я впервые встретил поэта Веню, сумевшего издать книжку стихов. Он писал острые статьи и эссе. Это тщедушный человечек с красивой седой полосой в беспорядочной шевелюре.

Статьи он начал писать случайно. Ему было невыносимо от скорби матери, написавшей ему о самоубийстве сына-подростка. Отчего участились самоубийства в «зонах отчуждения», никто не знал. И Веня проводил расследование.

Он усмехается.

— Какая гадость! Вы тут все сумасшедшие. Слово потеряло смысл, идеи — соответственно.

Его тщедушность переставали замечать, когда он открывал рот. И беспомощная улыбка контрастировала с резкими словами.

Батя громко восхищается.

— Да, все мы больные. Под форматными лицами — готовые кандидаты в психушку. В человеке заложено безумие. Разве секс — не безумие?

У него было много сожительниц, они почему-то уходили от него. Он жил с очередной женщиной.

К Вене почему-то прилипла кличка «пришелец», потому что его не было несколько лет, словно появился ниоткуда. И никогда не говорил, где был. Он витает где-то вне времени, в космических метафорах нового писателя, считающего, что мертвых можно оживить лучом сознания внешнего наблюдателя, возвращающего их свет. Его книжку он носил подмышкой.

— Люди считают поэзией любовные песенки попсы, воображая их истекающую спермой любовь конечным пунктом человечества. И застывшую красоту — природы, мироздания, облекаемую в красивую грусть стиха. Вот, например: «Моя душа на дерево похожа/ — молчащий ствол с невнятицей ветвей./ Она молчит свой долгий век, и все же/ Сказать сумеет все, что нужно ей». Неплохо. Но это неполнота в космической открытости человека.

Я всегда хотел легкости бытия перед непомерной тяжестью чуждого мира. И смутно понимал слова Вени: «Есть нечто гораздо выше, чем твои улеты в безгранично близкое. Площадка поэзии — метафоры конкретных предметов мира, а не абстрактные слезы восторга. Цель искусства — не в улете, а в осознании смысла истории».

— Пророком, увидевшим наше время, был Андрей Вознесенский, говорил Веня тихим голосом. — Аэропорты — реторты неона… Правда, в его будущем, выделившем наши приметы, проморгал новое угнетение человека. Остались классики — те старики прежних веков, что живы до сих пор.

Ему близки классики далекого девятнадцатого века. И романтика шестидесятников двадцатого. В том числе их пьянство. Он вещал:

— Как и они, я не согласен с современностью этически…

Батя вытаскивает из-под стола бутылку.

— Но, но! — возмущается главный. — Мы еще на работе.

И достает из стола представительские конфеты и хрустящие хлебцы.

Разговор оживился.

— Как, вас еще не закрыли? — спросил осовевший главный. Он скрытый алкоголик, это заметно по запаху, исходящему от него постоянно.

— Закрыть нас нельзя, — сказал я доверчиво. — Мы общественники, не надо отчитываться за воровство бюджетных денег.

— Им денег не нужно! — заржал Батя.

Веня отвернулся с раздражением.

Главный нахмурился.

— Смотри, как бы тебя не закрыли. Мы тоже — на грани.

— Не закроют, — болтал Батя. — Заграница нам поможет.

Только здесь я стал понимать издателей, захваченных корпорациями-монстрами, к которым приходил, и уходил в ненависти. Они хирели на глазах, борясь за выживание, побежденные сначала теми монстрами, а потом электронными издательствами, уже безнадежно переродились в лихих лавочников. Как и мы, брошенные, в постоянной тревоге, что нас закроют за ненадобностью.

Веня робко глянул.

— Не волнуйтесь, давно прорвало запруду цензуры, и слово потеряло вес, окончательно обесценилось. Наступило время самоцензуры — от страха перед чем-то страшнее печатного или произнесенного публично слова.

— За успех! — поднимает рюмку главный.

— Поскольку успеха нет — сказал Веня, поднимая стакан, — остается только за благородство мысли.

— Я за любовь к людям, — возбудился Батя. — А любить можно только женщин.

Такой тост мне понравился.

Бате мешают взбрыкивания его шутовской натуры, постоянно играет, ерничает. Как краб, всю жизнь носил некий панцирь, привык и никак не мог выйти из него. Никто не принимал его всерьез.

С ними мне не по себе. Их я знаю давно, но иногда приходит мысль: что это за люди? Какое имеют отношение ко мне? Живут в сегодняшних нехватках, не чуя под собой почвы. Главный относится к своему делу очень серьезно, как к чему-то значительному и единственно важному, не понимая, что все безнадежно.

Мы спорили о путях изменения системы и важной роли интеллигенции, чтобы нас заметили и вознесли. Спорили до изнеможения, как влюбленный Фридрих Ницше спорил с Лу Саломэ, одной из самых блестящих умов старого времени.

— История — сплошное притворство! — разглагольствовал Батя. — Интеллигенты сплошь предавали — и народ, и самих себя. Великий артист-эстрадник присваивал чужие тексты, как свои, пользуясь бесправием пишущих для него сатириков, которые не смели восставать открыто. Теперь все выходит наружу, люди отвернулись от былых классиков, от всякой фальши гуманизма, как будто спала пелена. Не стало авторитетов, и новых смыслов не стало.

— У меня даже есть стих, — не выдержал я..

— Ну, ну, — заинтересовался главный. Я с испугом прочитал:

И лишь потом поймем, что в жизни нашей

Откроется вся суть, как ни крути,

Через кого мы прошагали страшно,

Убив ли, затоптав или растлив?

Так Горький Достоевского затюкал,

И не спасла планету красота,

И Маяковский пулей тонко тенькал

По стенке храма, золоту креста.

Бил по Булгакову матрос Вишневский,

И Мандельштама отряхнули с ног,

Полдневно-средиземного пришельца

Полуденных средневековых снов.

Великие друзья иронично похлопали ладонями.

— Какая архаика! — удивился Батя. — Как тебе приходят в голову старые формы?

Он был за Ренессанс конца двадцать первого века.

— Настоящая боль проста, банальна, — защитил Веня. — Я так и пишу.

Я зауважал Веню, он один отозвался о моем сборнике: «У тебя есть свой голос». Это была высшая похвала.

Я не чувствовал нужного душевного покоя, хотя тянуло к ним. Не то! Наверно, только Веня более-менее привлекал. Есть в нем что-то глубокое, в чем можно увлечься, пока разгадываешь его глубину.

Мы вышли с Батей и Веней — с неопределенным желанием где-то продолжить. На неуютной продуваемой площади холодно и мерзко. Зона отчуждения — зияние разрухи, оставшейся с начала века.

Странно, впервые ощутили погоду — в мегаполисе ее нет, мы все время прячемся в закрытых помещениях. Веня поежился.

— Там, где вложены деньги ради прибыли, всегда неуютно и холодно, и гуляет роза ветров. Счастливцы спешат убраться из этого пространства, не предназначенного для жизни, в свои уютные гнезда.

Нас тоже тянет в тепло забегаловки. Что это за дикое поле, и где найти приют? Мы смотрим друг на друга, в наши надоевшие рожи, не видя выхода из этого дикого поля.

Батя выдает тоску в своей обычной манере:

— Сейчас девочек бы… Только с ними можно насладиться, очиститься, слиться, покувыркаться, ущипнуть, пожаловаться, исповедаться, только они могут пожалеть.

Во мне застряло что-то мучительное, отчего нужно избавиться, прямо сейчас, физически. Может быть, полная безнадега на работе? Болезнь мамы?

— Побежали!

И мы, как очумелые, бросились вниз по крутой улице, выложенной древней брусчаткой. В этот момент мы были социально опасными.

Забрели в незнакомое дикое место, сюда приезжали даже из Нью-сити паломники из опрощенцев, чтобы отдохнуть от пост-человеческой цивилизации, возвратиться к простому человеческому существованию. Ведь должно же быть у человека место, куда он может забиться и быть счастливым!

Какой-то вокзал, старые трамвайные рельсы. Заброшенный безобразный остов древности.

Здесь пахло углем. Уголь снова занял место, как было в далеком начале двадцатого века, во всяком в случае в зонах отчуждения. Здравствуй, гулкий вокзал, — откуда здесь запахи угля, памятью предков мне открывавшие мир? Неутешительно для экологии — сказалось на потеплении климата.

Это отмирающая окраина, где поселилось все, что не востребовано новой цивилизацией, «гарлем», по имени заброшенного района Нью-Йорка, сейчас наполовину затопленного в результате глобального потепления.

Внизу парк, неухоженное озеро, словно оставленное для первобытной рыбной ловли. Там, снуют разноцветные шлюпки вокруг живописных островков. Что-то отрадное проглянуло. Тепло и тихо, мир как будто отгрохотал бездушной суетой, и это примирило меня с ним.

На нас напало безумие. Понеслись по набережной вдоль воды. Прибежали к разрушенному виадуку. На торцах столбиков, торчавших из воды, балансировали пацаны, согнувшись над удочками.

Веня орал:

— Ты ее под зебры, под зебры! Га, пост-авторитарные мальки хитры во все времена… А вы на середине озера не пробовали?

Батя кривоного перепрыгивал столбики и, рисуясь, чуть не упал в реку, я испугался, представив, как качусь по каменному склону набережной в темную ледяную воду, где не за что ухватиться, чтобы выплыть.

Батя исчез где-то.

Пацаны стали закидывать вершу.

— Аас… два…

— Ты что кинул раньше свой угол? Чуть не утопил вершу, и я чуть не упал.

— Аас… два… три…

Вытянули: там серые скользкие мокрицы и черные листья. Забился малек, незаметный от прозрачности. Его кинули в банку.

Веня захлебывался от счастья.

— Давайте, пацаны, мы кинем, мы дюжие.

Ухнули. Одна тина. Обтерли пальцы о траву. Веня заглянул в свою папку: все его произведения целы.

Прошли к бульвару.

Веня оттаянно говорил:

— Я ищу живое. Осязаемый родной голос, исходящий из глубины души. А вы ищете какого-то содержания. Текст — это мысли чувства, а не изображение натуры. Все идеи — сухие. Главное — глубина человека, в нем все идеи, и что-то большее. Безграничность космоса, из элементов которого мы состоим. Каждый безграничен, как глубинная суть стиха.

Оказывается, я ждал всю жизнь друга и наставника. Нет человека, кто бы меня понял, кому можно было бы рассказать мое одиночество. Такие перевелись, или я их не замечаю, замкнувшись в себе.

А теперь нашел человека, с кем мог поговорить. У него были черты Вени. Плохо то, что он не впускал меня, и никого в свою жизнь.

Мы говорили с ним о прочитанных философских книгах, словно читали одно и то же. И я не видел в нем мелкого дна, наполненного слухами и штампами видеоклипов.

— Не могу жить в мире, где никому не нужен, — стыдливо сказал я. Веня усмехнулся.

— Все живут. И ты живи.

— Как пробиться в ясность? Какой-то туман в голове, нет законченности мысли. Как писать, когда не можешь уяснить до конца свою тему? Наверно, разрешу что-то в себе и научусь писать, только когда буду умирать.

— Это потому, что голова забита муками одиночества эгоиста, тщеславием и графоманскими попытками пробиться в близкий мир.

Меня это задело, но с ним не мог злиться.

— А как пробиться?

— Как, как, — раздражился Веня. — Для этого нужно, чтобы в жизни было чем вдохновляться. Да, сейчас вроде высшая цивилизация конца двадцать первого века. Все упорядочено, все вроде для человека, все сыты, хотя есть иерархия сытости. Общество блюдет свою расслабленность в новых уютах технологий. Но нет личностей. И во мне нет ничего, кроме жалости к потерянному человеку, прожигающему жизнь. В нашу жизнь вернулось одиночество, описанное еще классиками. Видимо, история идет кругами чистилища, может быть, спускаясь на еще более низкий уровень. Движет только безнадежная цель, исцеление от боли судьбы.

— Да, люди как глазок камеры. Смотрят на улицы, машины, парки, — и только это в их сознании.

— Не так. Наш век — опосредовованной информации. Мы видим реальность как пастиш, и только подбираем фрагменты из прошлых текстов для своих умозаключений. Нужно прорваться на свободную воду своих порывов, принять мир близко к сердцу. Тогда появится интонация, замысел. Но об этом не говорят. Ты сам должен что-то понять в себе.

Веня помолчал.

— Самопознание! Только оно разбудит мир! Но у нас нет желания проснуться.

Надо же, он говорит о самопознании! Этот вопрос мучает меня.

Я почему-то всегда думал, что жизнь без такого озарения пуста, похожа на холостой ход цивилизации: там, в неведомой тьме совершаются механические жестокости отчуждения, и подлости, и это считается естественным. Достаточно пустой американской улыбки, и великая мечта благоденствия воцаряется в душе.

— Разве нас мало, кто думает?

— Не будь самонадеян. Вообще-то все занимаются самопознанием. Только не насилуя себя, медленно и естественно, без рывков гениев. Люди действуют не бездумно, вся их жизнь — в диалоге, в спорах. Споры о том, что будет дальше — заполонили страницы сайтов и книг. Редкие рано приходят к мудрости, но большинство — в конце. Когда уже пора умирать.

— Но как удержать вдохновение?

— Оно недолговечно. И всегда, как в первый раз, у него повторов не бывает, как в сексе. Одни все время ищут что-то, проясняющее мозги, другие считают это бессмысленным, или не думают искать. Твое мальчишеское неприятие системы — из нетерпения. Я смотрю в боль судьбы, как в замысел стихотворения. Если не вижу исцеляющего, то строки мои полны скорби. Это тоже поэзия.

— Меня вдохновляют авторы, которые раскрывают горизонты, пусть даже абсурдные, — сказал я. — Стоящие вне антропоцентризма.

— Да, в основном поэты, барды берут одну метафору, например, белой лошади, и делают из нее бесконечный смысл. И мало тех, кто в одном тексте создают великий смысл, в который входит бесчисленное число метафор.

Веня глянул сочувствующе.

— Есть авторы, которые заглатывают. Предрасположенные к нашему духу. Их надо бояться, чтобы не лишиться самобытности. Ты не верь, что я говорю. Иди своей дорогой. В тебе есть что-то, думаю, не потеряешь себя.

Он вздохнул.

— У меня тоже — днем плохо пишется. С зевотой вхожу в нирвану. Потому что сильное чувство уходит в подсознание. Пишу ночью.

Как страшно — искать себя всю жизнь, и не найти! Не попасть в единственный фокус. То есть не достичь подлинного озарения. Графоманство гораздо хуже, чем блаженное состояние идиота.

Подошедший Батя вмешался:

— Нет сюжетов? Да я тебе набросаю, сколько хочешь.

Веня насупился.

— Как это — набросаешь? Чтобы клепать детективы и боевики? Этого и без нас довольно. Литература — это дело глубоко душевное. Дело судьбы.

— Ваши озарения неприменимы. Ваши выходы — иллюзорны, они только в воображении. Вы напичканы литературой, то есть иллюзиями. А в реальной жизни их нет. Но мы не можем оторвать иллюзии от реальной жизни. Это философский вопрос — перенос энергии на другое. Считаем, что получаем наслаждение от женщины, а на самом деле — наслаждение в нас. Но вот странно: этот эгоизм наслаждения — дает продление, бессмертие. Редкое совпадение эгоизма с иллюзией отдачи.

Веня разозлился.

— Без онтологического размыкания, как говорят философы, мы все — в чем-то фашисты. Одинаковые во все времена. Что, Гитлер — пришедшее из бездны чудовище? А Батя — откуда?

— Бросьте трепаться! — закричал Батя. — Есть несколько вариантов. По улицам — холодно и мокро, прически испортим. Говорю с тайным смущением — ресторан.

— Где деньги?

— Действительно, где юани? У вас, пропойцев, наверняка нет.

— Не-ет! — заблеяли мы с Веней.

Батя пересчитал пальцами в кармане наличность.

— Есть деньги на пиво. Прежде чем делать ответственный шаг — есть еще вариант. У меня в портфеле двойное дно, там кое-что есть.

Импортные водка стала немыслимо дорогой из-за принятых пошлин, мы обычно брали наши марки типа «Божья роса» или «Тамбовский волк» со стеклянной пробкой этого зверя.

Веня хотел сдержаться.

— Сейчас алкоголики устарели. Эпоху делают крепкие трезвые люди.

Зашли в летнюю забегаловку. Под навесом продувало, было темно и холодно.

Веня зябко поежился.

— В нашем климате никогда не будет уютно. Как бы ни старались обустроить.

Хозяин подозрительно оглядел нас, показал на объявление «Пить посторонние напитки запрещено. Закон №…».

— Пять юаней.

Миролюбивые китайцы ласково заполонили рынки не только наши, но и Америки, и ближнего Востока, где, наконец, был решен вопрос доминирования Китая.

— Водку на пиво — это диво, — быстро сказал Батя и заказал пиво на всех.

Он, самый богатый из нас, чувствовал себя хозяином.

— Учтите, сейчас будете мою кровь пить. Не пейте быстро.

Вытащил из портфеля головку бутылки, завернутой в газету, открыл горлышко и всем туловищем налил в пивные кружки. Мы с Веней оживились.

Мы перешли в иное измерение.

Пили по старинному рецепту пиво с водкой, еще больше холодея от этой смеси.

— Веня, ты что трясешь головой, уже готов?

— А ты что трясешься над деньгами? — ощерился Веня на Батю.

— Я скуп внешне, в мелочах, как Шейлок, но внутри щедр, мне ничего не надо.

— Га-га-га…

Мы казались себе отверженными равнодушной средой талантливыми авторами. Не приходило в голову, что просто пьяницы, не нашедшие себя из-за нагромождений метафизической бессмыслицы, или из-за лени.

В нас нет побуждения к действию, потому что нет цели. Но есть интрига, в результате которой возникает напряжение, — конфликт, образующий сюжет. Не хочется идти на площадь. Не хочется подавать руку утопающему, идти к умирающей родственнице, потом хоронить ее. Хотя любопытно — для познания. Мы считали, что подорваны последним усилием энтузиазма после падения авторитарного режима, оказавшегося бесплодным.

Веня, заплетая языком, читал свое:

Легкие — крыльев моих пузыри,

Хрупкие кости и тонкие ноги.

Где-то на дне атмосферы Земли

Предки остались в начале дороги.

Как земноводные, стали чужды,

Нет, и не вспомнится близость былая.

Только лишь мыслью рождается жизнь,

Где лишь тепло нас вместе сбивало.

Мне стало стыдно за свои стишки — абстрактного романтика.

Потом сидели на скамье, под крап дождя. Батя стал тискать мое плечо, как альфа-педик.

— Вон идут девочки, ну, подойди. Трус же ты…

Веня подзуживал:

— Он умеет ловко знакомиться в любом месте и в любых положениях.

Ему-то легко. В нем есть что-то независимо-надежное, к чему безоглядно тянутся женщины.

Мы с Батей глядели на девочек с одной и той же мыслью. Эта мысль застила истинные отношения — наше чистое обожание. Не могли лицемерить, и поэтому отношения с ними были фальшивыми. В Бате это выражалось бравадой и грубостью, и это отпугивало.

— Дай сотню, — сказал пьяненький Веня. — Завтра отдам.

— Пиши расписку.

На расписку он наложил резолюцию: «Х… вам в нос!»

Когда мы остались с Батей, он сказал:

— Во время учебы в университете у него погибла любимая девушка, красавица с его курса, — бросилась с двадцать седьмого этажа университетской высотки. Почему, никто не знает. С тех пор он стал уходить в себя.

Кажется, я стал больше понимать Веню.

Батя, расставаясь, ухватил мое плечо.

— Скажу моей, что был у тебя. Ничего, старик? Давай вместе зайдем, и ты мимоходом скажи: «А хорошо мы у меня выпили на пару юаней».

Это его манера — навязывать свои заботы другим.

5

Вспоминаю детство на окраине города, где бегал в «зону отчуждения» на сопку над заливом, заполнившим все своим сиянием.

Мимо меня прошла третья мировая война между Западом и Ближним Юго-Востоком. Время, когда наша система перестала быть авторитарной. Оппозиция сумела проникнуть в низовые структуры власти, и постепенно свалила авторитаризм и коррупцию. Жизнь изменилась. Анемичная власть стала подобна ненужному отростку тела — аппендиксу.

Население планеты сократилось, но не только из-за войны. Рождение детей потеряло былое значение, потому что в силу развития технологий удлинился срок жизни, и созданы эффективные таблетки от зачатия. Хотя биологические часы не позволяют человеку желать продления.

Вопреки предсказанию Стивена Хокинга, стало понятно, что земля не вынесет еще тысячу лет, и надо уже сейчас думать о колонизации новых пространств. Об освоении глубин океана, где можно строить подводные станции-города (у островов Океании уже построено несколько подводных городов). О переселении на другие планеты. Стать атлантами и уранитами. Или ограничить рост населения.

Я учился в школе ЕГЭ, у меня было клиповое сознание, привычка ловить кайф в Интернете. И даже не догадывался, что это не по моей вине. Информационная цифра победила простое слово, написанное от руки.

К родителям, как и событиям истории, я был равнодушен, как к естественному течению жизни, с ее жесткими рамками, — с ними не имел общего внутреннего пространства. Они не понимали моих бед — классический барьер между детьми и взрослыми. Самые не понимающие друг друга — родные.

Казалось, я не способен любить. И — никакого желания мечтать о любящей семье.

Но любил путешествовать во всемирной электронной сети. Терпеть не мог выставленных в интернете фотографий сверстников, себя любимых, в поисках себе подобных, хотя, наверно, тоже был нарциссом. Погружался в древнюю историю, где восходит, как в первый день творения, первозданное утро счастливого детства древних греков, видел, как строились первые неуклюжие корабли с парусами-криптограммами. И снова — мир первозданный невиданный, заря на мачте триремы горит! И где-то, в открытой снова Колхиде руно очарованное манит. И строительство пирамид бессмертия, мраморных дворцов суровых бородатых царей, ослепленных величием мира за ойкуменой. Наверно, в моих генах живут предки, я люблю то, что любили они.

Короче, как сказал философ Бердяев о малолетках в интернете, во мне было что-то исключительное — не слияние ни с чем, и в то же время слияние со всем.

С тех пор прошел славный путь от замкнутой в себе исключительной личности до понимания, что моя судьба как-то связана с нашей общей судьбой.

В моем сознании как бы ходили волны, то опадающие, обнажая дно, забитое всяким дрязгом, то наполняющие меня полноводным сверканием. Когда находит то, что называют вдохновением, могу увидеть чужую душу как свою, и тогда весь состав моего существа меняется, исчезает одиночество замкнутости в себе.

Но редкое счастливое возбуждение пропадает. И тогда я трезвый гражданин, не видящий в работе, вокруг ничего исцеляющего. Сижу в бесчувственном сером существовании, не умея видеть метафорами Бога или Дао.

Переход в трезвую обыденную жизнь почему-то кажется мне трагедией. Может быть, потому, что раньше мышление коллективного бессознательного ходячими штампами было нестерпимо лишь отдельным людям, а сейчас оно дико и архаично многим, даже таким, как я.

И тогда кажется, что никому не нужен, хотя окружен людьми, и мне никого не нужно. Как все, что замкнуто в себе, как и я замкнут — в своей оболочке. Просыпаюсь — и неизменно я, я, и так каждый день, всю жизнь, всегда ношу в себе это уникальное «я» — в разных ситуациях: в детстве, молодости — убегающее от одиночества и страшно далекое от народа, потому что не мог осознать мою связь с событиями, реальностью и историей. И после смерти войду в какого-нибудь «я», и тот не сможет вырваться из моей оболочки. Человек хочет любви — ко всем, и всех — к нему, но за своей оболочкой видит лишь равнодушно проходящих мимо. Так и проходящий — видит его равнодушие. И так — все: ходят мимо друг друга, не узнавая друг в друге близких.

Мир не дает любить: слишком огромен и равнодушен. Где же прячутся другие, так же «в себе» всю жизнь? Неужели это фатально? Иного не может быть. Надо понять, и успокоиться.

Не остается ничего после смерти. И только одно утешение — возможность оставить после себя нечто, что может продлить твою необыкновенную пустую жизнь. Но если так и не смогу ничего оставить?

Но я знал, что это преходяще.

Как боль моей судьбы, что так ясно чувствую, сделать всеобщей? Как слиться с общей судьбой? То есть с тем, что не вызывает любви.

Человек сам создает в себе настроение, доходит до прозрения, что смерти нет. Только в озарении, что другие — это я, со всеми моими болями, потерями и надеждами, вспыхивает близость ко всем. Что такое — «отдавать себя другому»? Это значит любить его как самого себя. Только в любви и поэзии оболочка «я» исчезает.

Я искал у философов ответы на эту загадку, спотыкался над фразами философской книжки, вроде: «Сокрытость онтического человека, неспособного в своей сингулярности разомкнуть онтологического человека в просвет бытия». И понимал! Какие-то галлюцинации догадок вспыхивали в голове. Такое впечатление, что читал философию один, в пустоте. Больше никому это не приходило в голову, что такое можно читать. Вот бы осмеяли дебилы-одноклассники!

Но душа молчит. Приходится умственно вертеть с разных сторон воспоминания о состоянии, когда приходило вдохновение. Слова мелеют, порхают отдельно от чувств. Повторяю угаданные раньше звуки записанных в дневник стихов: «Огромный день мой раздувает горны каких-то новых сил — я сумерками их…», как в ритуале, повторяю их, чтобы вызвать озарение. Что это — любопытство испытать какое-то наслаждение, вроде секса, или это из трагического надлома внутри?

Слова Вени о том, что надо любить, чтобы приходило озарение, я всегда знал по опыту писания стихов, когда мир вдруг становился ясным и гармоничным, и я любил, жалел его. Но как удерживать в себе это слабое мерцание?

Может быть, недостаток таланта? Скорее всего. Нас много, а талантов мало.

Что я люблю на земле?

Конечно, люблю маму, но мы с ней молчим, не о чем говорить. Люблю кошек и собак — они не умеют притворяться.

Неужели больше ничего не люблю? Почему моя молодость оказалась такой надломленной?

У меня мало друзей среди тех, кого знаю. Мы с сослуживцами равнодушны друг к другу, часто злюсь на их лень и нелюбопытство, хотя после расставания будет чего-то не хватать. Жалко их мозгов, не умеющих видеть дальше предметного мира.

Мои приятели из редакции «Спасение» заняты собой, им не до меня. Правда, и мне не до них. А Веня не пускает в свою жизнь.

Дружба, это когда я другу — ничего, и он мне — ничего. Вот где настоящая дружба!

Я разочаровался и в любви.

Помню, в детстве мне нравилась бойкая курносая девчонка-соседка со здоровым румянцем на щеках, старше меня. Я поглядывал на нее, и она, видимо, замечала это. Когда мы оказались вдвоем в ее комнате, я заметался и понес что-то о состоянии когнитивного равнодушия, что люди считают естественным, само собой разумеющимся.

Она смотрела на меня, сидя на кровати, и вдруг повалила меня на себя. Я не помнил, что со мной, и она брезгливо отбросила меня: «Фу, угреватый!»

А моя первая студенческая любовь — крепко сбитая провинциальная девчонка, которую я робко обнимал гуляя по набережной около Академии, не считала меня взрослым, с которым можно было иметь дело. И нашла серьезного дядьку с усами. Я молча исчез с поля ее зрения, выбросил ее электронный адрес. Никто не узнает, как я пережил ревность! Хотя разве можно ревновать девицу без идеалов?

В командировках заводил временных подружек в каждом городе. Помню, обнял одну толстуху в тамбуре вагона. Она хохотала, вывертываясь могучими телесами.

— Ты на всех так бросаешься?

Я в тот миг любил и жалел ее. Но чувствовал, что она права: готов обнять всех.

Все же я люблю другую половину человечества — женскую. О, это мгновенное ощущение другого пола, заставляющее стать в стойку! В женщинах есть что-то материнское. И что-то природно-гендерное изящное в телах, в милой походке, изгибах талии, широких бедрах, как древнегреческие кувшины — плодоносящих сосудах.

Странно, что за тысячелетия, наверно, я один подумал, что человечество пошло бы по другому пути, будь у руля женщины. Может быть, мир стал бы для нас полным близости и любви, хотя не без побочных явлений, вроде мелочности и мстительной ревности. Если бы миром правили женщины, упали бы границы между людьми, и все стали бы понимать друг друга. Правда, не те лохматые тетки с горящими глазами хабалок (только не хочу, чтобы одна из них, моя соседка, услышала — выцарапает глаза). Или настроенные на запреты парламентарии с проступающими злобными чертами будущих ведьм. Или независимые дамы-судьи с лицами Немезиды, отринувшие женскую суть и неизменно засуживающие на полную катушку, наводящие на мысль, что суть человека неисправима.

Да, притягательные женщины не то, что задиристые, какие-то несъедобные мужики, сконструированные природой на гибель сразу после оплодотворения, но по ошибке продолжающие жить. Может быть, это инстинкт соперничества однополых особей.

Я бы предпочел дружить с мужиками, которые в критические моменты, в бою, обнимают спасенного друга, и дорога его колючая щека. Мы перестали быть живыми, холодно любим и конструируем новые гаджеты. Нас победила какая-то фатальная механическая сила.

Почему человечество не отдало свою судьбу в руки женщин? Если бы природа следовала самой себе, то есть своей всесильной способности продления, не было бы жутких насилий, особенно в прошлом веке.

А природа? Потрогаешь шершавую кору огромной березы на даче, и чувствуешь внутри какое-то приятие. Вскинешь голову — а там так вольно и суверенно раскинулся зеленый шар в голубом небе. Я люблю мою дачу любовью одиночества человека во вселенной!

Наверно, мое место не здесь, не в этом времени.

Разве я один нахожусь «не в этом времени»? Говорят, исчезли романтики, нездешние души, витающие в образах природы, где бог касается их макушки. Ведь из природы вышло само сознание. Эта теснимая нами, по-видимому, наиболее прекрасная часть вселенной, среди господствующей безжизненно каменистой и газообразной материи. Желание людей войти туда, в те чудеса — это и есть романтизм. Люди слишком заняты собой и убого рациональны. Им враждебно непонятное.

Еще я не против классиков литературы, хотя их гуманистические идеи помогли истории, как умирающему припарки.

Я удивлялся, отчего человечество вечно ссорится. Ведь, если посмотреть на него из космоса, то получается, что оно чудесно само по себе.

Вообще-то я чувствую удивление и, возможно, благоговение перед уникальной живой энергией, называемой человечеством, перед его разрушительной мощью. Все сотворено чувством удивления и благоговения перед обозримым миром. Люди в оркестре человечества играют в свои уникальные инструменты, создавая великую, хотя и подпорченную скрежещущими звуками симфонию.

При взгляде на последние снимки из телескопа Хаббла-2 дальних галактик за нашим Млечным путем, о которых мы и не ведали, во мне возникает несказанная печаль, готовая исторгнуть непонятные слезы. В детстве мечтал стать космонавтом, только незнание, как, и неспособность и лень оставили легкую тень печали по недостижимому. Стоять где-то на другой планете, глядя на маленький сапфир планеты Земля, и вытянув руку закрыть ее пальцем — какая она маленькая и беззащитная! — вот последний предел моих мечтаний.

Там течет иное, не линейное, цикличное длинное время календаря Вселенной в парсеках, его используют астронавты, переводя в межпланетном конверторе ритмов форматы времени из одной планетной системы в другую.

Я как теленок послушно глотаю все, что устремлено в космос — книги философов, считающих нас частицами мирового сознания, научно-популярные фильмы о рождении вселенной и планет, о полетах в космос, открытии новых галактик за нашим Млечным путем. Там, в бесконечности моя новая религия, в которой нет ограниченности старых представлений о Боге или любви к государству. Правда, мне лень придерживаться моей религии.

Так что, оказывается, я кое-что в этой жизни люблю.

Чего мне еще надо?

Почему, возвращаясь оттуда, с края вселенной, на бытовой уровень, — как будто слепну, равнодушен ко всему, кроме близких? Почему благоговение уходит, когда спускаешься на землю, в свой узкий мирок удовольствия от удобства все новых и новых гаджетов?

На самом деле я бодро живу, в основном без этих мыслей, скатываюсь в обычное бодрое состояние всеядного равнодушия, перекормленный знаниями из интернета и бумажных книг. Бездумно воспринимаю все, что видит глаз и слышит ухо, как все вокруг. И вроде бы неплохо себя чувствую. Больше всего хочу благодушествовать без всякого чувства ответственности.

Наверно, истина — в этой жизни для самой жизни.

И вдруг во мне стала подниматься чудесная сверкающая волна, мир ожил чем-то тревожным и даже трагическим, и счастливым ожиданием.

6

Мы с Батей ринулись в полицейское отделение самообороны. Здание полиции выглядело функционально, подобно птице с хищным клювом-козырьком.

Кабинет был похож на пульт управления внутри модуля межпланетной станции. На экранах — изображения улиц района, и даже интерьеров квартир.

Полицейский в серебристой форме оператора, похожий на космонавта без шлема, отъехал от экранов на кресле с колесиками, долго изучал заявление.

— Вы кто?

— Родственники, — сказал Батя.

— Что можете рассказать?

— Исчез прекрасный человек. Совесть нации.

Космонавт стал заносить в компьютер данные Вени: биографию, где, при каких обстоятельствах…

— А, пришелец! Из гетто. Из бесполезных.

Я не понял, о чем он.

— А кто, по вашему мнению, мог убить вашего, э… родственника?

Перед моим взором возникла куча недоброжелателей.

Веня в качестве корреспондента журнала «Спасение» побывал в разных странах, и в Штатах, возмутился от массовой разрухи городов, из которых бежал бизнес, и стал расследовать безысходное положение оставшихся аборигенов. Встретился с матерями детей-самоубийц, обзавелся доказательствами. Скромные заметки с фактами коллективных самоубийств стали взрывом бомбы. С тех пор к нему лились потоки писем матерей, всех оскорбленных и обиженных, и каждому он старался помочь, пробиться к чиновникам, не желающим потрудиться, или стать поперек некоей силе.

Он стал известным журналистом, пишущим в электронные СМИ раздражающие статьи-расследования из «горячих точек» духовно угнетенных сообществ, которые накрыли весь мир пост-цивилизации. Он, как поэт Максимилиан Волошин, привечал в своей пустой холостяцкой квартире и левых, и правых, и беженцев, и даже прятал активных протестантов.

Я удивлялся, ведь, он прирожденный лентяй и поэт, и трудно было вообразить его колесящим по планете.

Он словно оправдывался: не хочет славы, вынуждают читатели, матери обездоленных, и приходится выполнять обещания.

У него появились недоброжелатели.

И я предположил:

— Его ненавидели приспешники олигархов. Из Консервативного национального фронта.

Космонавт молча смотрел на меня.

— Еще, многие из Независимого гражданского фронта.

Тот оживился.

— А, протестанты. Назовите фамилии.

Я растерялся.

— Не могу назвать.

— Они все… на одно лицо, — загоготал Батя.

Космонавт недовольно помолчал.

— Скажу вам сразу, надо подождать. Появится, никуда не денется. У нас не бывает убийств. Только самоубийцы.

— Так поищите среди них! — потребовал Батя.

Тот неохотно сказал:

— Говорю вам, надо подождать. У нас никто никуда не девается.

Мы не могли так уйти.

— Если бы ваш родственник…

— Хорошо, посмотрим среди самоубийц.

Функция полиции круто наводить порядок дубинками и тащить раком в автозак давно отмерла. Установился толерантный институт принуждения. Он нажал кнопку планшета, и долго разглядывал фамилии, приговаривая:

— Эти, как правило, не вписались в колею. Только причину выдать вам не сможем. Когда мозги набекрень — никогда не узнаешь причин.

Среди самоубийц Вени не оказалось.

— Хорошо, оставьте заявление. Хотя вряд ли. Его же нет среди самоубийц.

Мы вышли, не зная, что предпринять.

Все добровольные порывы, даже прежнее движение добровольчества — искоренены экономически: государство взяло на себя полностью функции обеспечения проживания, помощи больным, детям-сиротам, старикам и бездельникам, обеспечение дорогими лекарствами, поиски пропавших, в том числе убитых педофилами и прочими извергами. Все были поставлены в программу государственной помощи, кроме, конечно, юридических лиц гражданского общества — общественных организаций и мелкого бизнеса.

Мы нашли много добровольцев из числа почитателей Вени, согласившихся искать его, даже за границей.

Разбили город на квадраты, и стали стучаться в квартиры, искать в парках.

7

Вместо прошлых митингов и шествий на площадях теперь вспыхивают тут и там народные телеконференции. И там, и дома, стоит только нажать на кнопку карманного пульта управления, можешь участвовать в интерактивной дискуссии.

Это не похоже на былые тусовки по телевизору политической элиты, которая, как банда пирующих на отбросах идей истории, жадно побивала друг друга высокой моралью, чтобы прикрыть свои интересы.

Партии перестали существовать, поскольку были «party», то есть замкнутые внутренней дисциплиной части, не отражающие всего спектра новых идей. Возобладали полноводные «народные фронты».

В основном их было два — консервативный Национальный фронт, отражающий естественное развитие технологической цивилизации, и независимый Гражданский фронт — «неестественный», бунтующий против странного угнетения духа в результате автоматизации жизни. Как говорил Веня, они ничем не отличаются одна от другой, как «дама просто прекрасная и прекрасная во всех отношениях».

У фронтов были только теоретические споры. Уже не те, что встарь — не об изменении социальной системы, а что делать, чтобы избавить людей от одиночества в тесно сплетенной информационной цивилизации. Тут уже не было смысла ставить вопрос: насильственным или мирным путем? Это уже вопрос изменения сознания, а над сознанием невозможно совершать никакое насилие, кроме хирургического.

Новая власть сильных корпораций по-прежнему использует привычные методы, чтобы реанимировать единство — отдельными вспышками былого патриотизма, в парадах побед, праздниках нации, не давая слишком подниматься выгодным ей силам национализма и религии, чтобы не разрушить установленный порядок. И по-прежнему считает собирание земель главным условием единства, в то время как мир стал делиться на все более мелкие республики, — новая тенденция наиболее оптимального устройства справедливого мира.

Люди охотно откликаются на привычные призывы, но чувствуют, что происходит разрушение всех прошлых ценностей, и на самом деле наши корни, и память, и вся наша славная история — могут исчезнуть.

Я безоговорочно примыкаю к лагерю «бесполезного» протеста. Надо мной витает призрак иной, недостижимой свободы — нечто вроде солнечного облака, в нем не видно монстров, которые вылезут после того, как оно рассеется. И кажутся топорными недоброжелатели — закоренелые консерваторы, которых называем «гимнопевцами», почему-то выворачивающие «анатомию протеста» во что-то безобразно корыстное. Может быть, мои мозги промыты прогрессивными блогами, в которых ощущаю искренность — в них есть что-то для души.

Мы с Веней и Батей вышли из кафе-забегаловки после небольшой выпивки. На площади шла телеконференция для «зоны отчуждения». Где-то сверху, в воздухе без экрана, проявился располагающий к себе человек с извиняющейся улыбкой и округлыми примиряющими манерами — ведущий из Национального фронта.

— Что вы хотите? — ласково усмехался он площади. — Непонятно. Какой-то новой духовной революции?

Батя вытащил свой карманный пульт.

— Это вы когда-то пугали «цветными революциями»?

Хищный профиль Бати отразился на экране. Ведущий укоризненно повернулся к нему.

— Наконец, достигли невероятной свободы. Нам сейчас ничто не мешает. Все видят, какая жизнь настала. Наступил конец истории, которая раньше была кровавой борьбой интересов.

Веня тоже нажал кнопку своего пульта.

— С остановкой истории остановились и мозги!

— Наоборот, родилась новая общность — славянский народ!

Кто-то «бесполезный» влез в экран.

— И новый человек! Вывели породу людей из корней советской гнилой идеи, генетически порченных лицемерием.

— Нет, — дружелюбно сказал округлый, — вернули духовные ценности нации, соборность, удивительную нравственность наших предков. Это чудо!

Я подумал: он привычно представляет усвоенные в своем сермяжном детстве скрижали нравственности, которые надлежало проявлять, ни капли не веря в ее чудо.

— Это не традиция наших предков, — сказал Веня. — Это — от Христа.

Округлый повысил голос в нарочитой убежденности:

— Нет, это русская всеотзывчивость! Любовь к земному миру. Нас объединяет патриотизм. Конечно, не вас, армию бесполезных, кого жизнь отбросила в… зону отчуждения.

Веня язвительно добавил:

— С таким патриотизмом человек стал уродом конца истории.

«Бесполезные» стали влезать в экран.

— Свободны — до полного одиночества.

— Нужно изменить климат потребления! Когда исчезнет черный дым стяжательства, лица людей откроются, станут родными.

Мнения тут навеяны блогами в интернете, загибающимися телевидением, радио, видеогазетами. Позиции быстро меняются на противоположные.

Я был растерян: не сумел найти слов для отпора. Это странно. При всей определенности моей личности, я бы сказал, уникальности — и такие виляния. Это интеллигенции свойственно. Как случается, что, имея твердые убеждения, поражаешься глубине очередной философской статьи, рушащей прежние убеждения (от предыдущей статьи), и открываешь в себе новые, противоположные? Находясь на высоком философском уровне, веришь в то, что внушает интернет, телевидение, написано в книгах и нормативной правде постановлений, веришь в мистику?

Ведущий улыбался улыбкой, о какой говорят «плюнь в глаза, скажет — божья роса». Порождение века — всеотзывчивый и равнодушный.

— Возникла настоящая власть народных корпораций, в высшей степени честная — открыто объявляет о своих доходах и их истоках, на все есть чеки. И работящая, там нет места бездельникам. Все знают о ее порядочности — бережет здоровье всех подданных, они живут обеспеченной жизнью, даже бездельники на велфере, как вы. Запрещены вредные привычки — спиртное, реклама порнографии, ЛГБТ.

— Но почему нет счастья?

Округлый ведущий поднимал вверх ласковые глаза, отвечал с застывшей улыбкой:

— Что такое счастье? Это когда отдаешь себя обществу, без остатка. Служение добру, к чему призывает наша общая власть. Это и есть счастье.

Веня усмехнулся.

— Отдают все — перед смертью. Когда уже ничего не нужно для себя.

Мне противна гладкая физиономия ведущего — не за что зацепиться, и я храбро влез:

— Отдавать может только личность! А она появляется только в самопознании.

— В самокопании, молодой человек! Человека не изменить, в нем есть и доброе, и злое. Только законы могут направить его к служению добру.

Лицо округлого стало жестким.

— Сейчас стало ясно — Сталин предвидел, чем обернется развал Империи. Народы после развала Империи нахватались столько бед, что многие пожалели, что родились. Неадекватность и паника. Страхи и недоверие, безысходность и безнадежность. Оттуда наши фобии. Вы снова этого хотите?

Площадь заволновалась.

— Олигархическая власть должна уйти! — кричали в толпе «бесполезных».

— Уже видно — народ закипает. Установили демократию, свели гастарбайтеров, и оказалось, дело не в них. А в самой сути системы.

— Ничему не научились.

Округлый горестно закончил:

— Вам дан великий дар пост-цивилизации — сидеть сиднем в ваших ячейках и одновременно путешествовать по всему миру, только включите свой карманный пульт управления. Что еще надо?

Мы шли на экономический Форум, все еще задетые телеконференцией на площади. Мне совсем непонятен способ мышления «гимнопевцев», как мы таких называем. Их волнуют отдающие железом «духовные скрепы», звериный инстинкт восстановления империи, собирание славянского мира.

Я не чувствую в себе таких корней. Нас уже не называют национал-предателями, хотя относятся настороженно. Я больше ощущаю себя гражданином мира, мне тесно в несвободе. Может быть, нет наций в чистом виде, в нас намешаны все расы со времени великих переселений, как у меня — русская, украинская, польская, даже бандитов — китайских джурдженей.

Отчего они не принимают обновление? Страх перед бунтом с булыжниками в руках — оружием радикалов? Не желают перейти в меньшинство? Возможно, не верят, что с нами им будет лучше, и тревожно виляют перед решительным выбором. Вялая восторженная масса, в удивлении вбирающая в себя опасные идеи и готовая от страха идти за тем, кто сильнее.

Защитники стабильности, как правило, сытые устроенные люди, на должностях, обладающих тенденцией повышаться, с заботливыми семьями и благоустроенными квартирами, дачами и кое-каким капиталом. Но нищие, даже сытые, не бывают довольными ничем. Чуть не сказал: пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Наши сторонники относительно бедные или со средним достатком — средний креативный класс, тоже слишком серьезные и опасные. Во всеобщем однообразии существования: работа — дом — снова работа — это кипение кажется пеной свободы, не затрагивающей тяжелое дыхание океана.

Вене те и другие представлялись мальчишеской ватагой дерущихся стенка на стенку.

— Люди соскучились по физическим действиям — насилию с мордобоем, страхам преследования. Это атавизм с древнейших времен выживания. Теперь эти желания переместились в толерантные диспуты, где никто никого не слушает, в жестокие спортивные соревнования.

— Через нашу дурость не перепрыгнешь, — самоуверенно воскликнул Батя. — Мы всегда будем бродить во тьме.

Ему чего-то не хватало, чтобы доводить мысль до логического конца.

— Осатаневший фанатизм с обеих сторон. Революционеры не терпят спокойного анализа, что будет дальше. Готовы отождествлять свою правоту с правотой мира, и даже самого Бога. В результате все революции кончаются одним и тем же — восстановлением привычного. Наступает полная толерантность вместе с политкорректностью и мультикультурностью. Протест, никогда не умиравший в истории, так освоен элитами, что стал формой культуры. Сама экономика выдавливает из себя идеалистов. Пока не будет переворота в сознании.

Я снова вообразил округлого депутата с примиряющими манерами, считавшего, что оппозиция — ответвление «всемирного заговора», и во мне взбурлило осатанелое состояние.

Мы шли свободно, не то, что в Нью-сити, где сплошное движение транспорта и нет тротуаров для ходьбы. На площади много праздношатающихся, у многоэтажек на скамьях, как встарь, судачат старушки. Сзади многоэтажек видны хибары, напичканные роботами-уборщиками.

Батя примиряюще говорил:

— Ты что! Это вечно — борьба добра со злом. Разделение человеческих типов на консерваторов и оппозиционеров не зависит от революций и переворотов. Это вечные психологические типы: довольные или упоенные жизнью, или равнодушно-разочарованные, или убегающие из одиночества, как ты. Вам всегда нужно сострадать другим. Я отношусь ко второму типу, всеяден, не чувствую в себе ни гнева, ни восторга, и это мне нравится. Люди всегда будут крутиться в этом чертовом колесе. Выше антропоцентризма не прыгнешь.

Веня озадаченно посмотрел на него.

— И только перед смертью начинают что-то понимать. Надо ставить цели иначе. Писаная история состоит из биографий вождей и героев, изумляющих событий, записанных летописцами: массовых убийств, побед и поражений, чудесных явлений. На самом деле она состоит из любви и близости в семьях, и отчуждений, когда идет охота за пищей, — неписаной истории безвестного человечества. Нужен диагноз любящего или отчужденного сознаний, как они работают в современном мире. Почему не могут найти равновесие? И есть ли пресловутая национальная идея? Надо развивать душу, заняться самопознанием.

Удивительно, насколько мысли Вени совпадают с моими! Это и плохо. Мне хотелось услышать от него что-то новое, поразительное. Люди накладывают схемы технологий на сырую жизнь, а она идет себе непредсказуемо. Может быть, и мы сами еще не понимаем, что цепляемся за традиции старого гуманизма, которые постепенно вымываются новым временем? Мы все еще внутри советского духовного аскетизма. Наша душа — коллективная, «единица — ноль». Сейчас это переходит в ценности корпораций, мы любим корпоративы. Неужели не понимаем, что внутри нас — ад? Если заглянуть в себя по серьезному, то впору повеситься. Вглядываться в себя тяжело, невыносимо. Впрочем, возможно, у поэта Вени там непоколебимо ясно, а у Бати — вообще там ничего нет.

Веня вздохнул:

— И это человек — самое чудесное, уникальное создание во вселенной.

Я понимал его, но все же что-то было неясно.

— Даже подонки?

Веня усмехнулся.

— Вот, смотрю на грешную голову Бати: она все время высасывает знания отовсюду. Что это такое — мозг человека, бессмертно углубляющийся? Как человеческие мозги ежеминутно и бесконечно расширяют и накапливают знания? Что это за непостижимая бездна — разум?

— Надо бы сузить, — заржал Батя. — Только все равно в наших головах бардак.

— Не сузить, а осмыслить, чтобы увидеть единое. Борьба идет потому, что люди что-то ждут, надеются. Значит, человечество — на подъеме, в сотворении из космической пыли своей звезды, а не разрушается на мертвые осколки.

8

Наша некоммерческая организация прорвалась на всероссийский форум по окружающей среде.

Шефу надоели форумы и конференции. Там все старались высказать свое, и никто нас не слышал. И он послал меня — вручить нашу программу министру. Надо было решать, что делать с нашим шатким положением.

— И вручи ему нашу медаль конкурса. Может, обратит на нас внимание.

— Но там же написано «Экологически чистая продукция»!

— Неважно. Другой у нас нет.

Веня и Батя были приглашены в качестве корреспондентов редакции журнала «Спасение». Форум проходил по старинке, вживую, в Президент-отеле, а не через многолюдные «мусорные» телеконференции. После увлечения телеконференциями поняли, что нельзя слишком удаляться от человеческой соразмерности и тактильных ощущений.

На проходной Веня с Батей прошли вперед, но охранники остановили меня, усомнившись в приглашении маргинальной организации из трущобы.

— Ты куда? Выступающий? Такой молодой?

«Тебе какое дело, качок!» — закричал я. Правда, про себя.

Но приглашение было не липовое, и меня пропустили.

Мое настроение испортилось. Ослепительный парадный свет зала, уходящего вниз к зиккурату-президиуму, над ним с проекторным плакатом на экране «Конец XXI века — конец истории!» скрывал пустоту своей торжественностью.

Я нашел в рядах Веню с Батей, и подсел к ним.

Грянул гимн, все встали.

Пожилой благообразный председатель в модной чиновничьей тоге трепетно зачитал приветствия «от верхов», голосом диктора на параде.

— Форсайтные технологии достигли таких высот, что человек погрузился в удобства, убаюканный в чудесах инновационных гаджетов, в которые превратились старые телевизионные ящики, и экраны вспыхивают и порхают вокруг сами собой, даже от взмахов рук, как бы материализуясь из ничего.

Батя шепнул мне:

— Когда стараешься разобраться и освоить их, время не идет, а ухает в бездну.

Веня громко и хмуро сказал:

— Исполнились желания Платона и Христа: реальностью человека стал его дух, а тело — иллюзией.

В зале на него стали оглядываться.

Председатель продолжал читать, вдохновляясь от слов приветствия:

— Ушли страсти, двигавшие человечеством тысячелетиями, войны, убийства ради обладания материальным имуществом, семейные трагедии из-за нехваток, воровство и коррупция, потому что все стали сытыми. Сбылись слова Маркса: от каждого — по способностям, каждому — сытость.

Он остановился, в глубоком удовлетворении.

— Ушло время, когда народы, партии, общественные институты делили шкуру неубитого медведя, отвоевывали друг у друга место под солнцем, считали свою истину сакральной. Сейчас в космосе, в точке равнодействия противоположных тяготений, сосредоточены скопления спутников, изучающих условия на землеподобных планетах, имеющих воду, в космических зонах жизни. Приближается великая эра переселения.

Наверно, световой год до ближайшей планеты казался ему обычным годом.

К трибуне нетерпеливо повернулся почетный приглашенный министр, сидящий в президиуме в тоге благородного патриция, и председатель поспешно дал ему слово. Тот, с усталым уже с утра мятым лицом, мутно озирал зал, не веря ни в какие рекомендательные сборища.

— Как вы знаете, с перемещениями со скоростью света в мире программного обеспечения мы аннулировали пространство. Наши люди-творцы сами создают время, социальные связи, законы, обязательные для всех.

Министр равнодушно сообщал о будущем, как будто оно у него в кармане. За его деловитостью не ощущалось никакого порыва, а только раздражение.

— Значит, так. Мы перешли зону сингулярности — точку ломки прежней эволюции, и выходим на новую стадию постэволюционного развития. Усиливаем мозг человека, активизируя память и когнитивные способности с помощью экзокортекса, размещенного вне организма. Идем в эпоху трансгуманизма — исчезает размытость границ между человеком и киборгом — искусственным телом для достижения практического бессмертия.

Его прервал Веня, так же громко:

— В ваших светлых цехах новой цивилизации, в тихом жужжании компьютеров лишь мелькают виртуальные тени людей. Входишь в них, выходишь, и ничего не происходит. И втягивает желание уютно жить в качестве автомата всемирной корпорации.

В зале послышались редкие хлопки аплодисментов. Батя демонстративно громко захлопал в ладони.

Министр запнулся, как будто забыл, о чем говорить, и пососал удачно пригнанный зубной протез.

— Наша программа «Аватар-2», основанная на НБИКС-технологии[2], дает возможность продлить жизнь человечества. Наша страна — колыбель танатоборчества, в которой барахтался еще первый великий космист Николай Федоров, мечтавший воскресить людей и воссоединиться в общем деле объединения человечества!

Он раздраженно поискал в планшете. Ему, видно, надоело напрягаться на вершине научной мысли.

— Технологизация жизни превратилась в естественный ход вещей. Не стало схем, которые накладываются на сырую жизнь. Главное, снова не свернуть на путь насильственного вмешательства в природу и развитие общества. Никто не смеет посягать на этот священный путь, о котором мечтало человечество, и отдавали жизнь миллионы людей.

Мне показалось, что он догматизировал даже свою живую мысль.

Веня встал, взял персональный микрофон у кресла.

— Как вы смеете использовать жертв истории, страдавших от, якобы, «естественной» системы разобщения? Ваши технологии АНУБИС становятся проводником умерших в загробный мир.

Взгляд министра ожил, словно он почувствовал интерес к жизни. Зло глянул в зал, не видя прервавшего его речь.

— Мы никого не используем. Более того, ведем непосильную работу по собственному отмиранию. Ведь раньше была вертикальная система управления, но она потеряла свое значение. Отмирает вертикаль и иерархия, но система не отмирает, становится морским прибоем, или полифонической музыкой. Как видите, мы тоже вовлечены в полифонию.

Он был не против, что его ведомство растворяется в полифонической музыке развития, потому что и в ней есть незыблемая иерархия, где он был на вершине.

— Не заплетайте мозги, — сказал Веня. — Как и тысячелетия назад, угнетенное большинство находится в нищете духа, вознесенной на новый уровень развития цивилизации. Пользуется удобствами технологий, но по-прежнему выживает. Как независимые общественные организации, которым нет дела до программ власти. Видимо, людей тьмы и тьмы, на всех не хватает даже пост-цивилизации.

Министр поморщился, окинув зал пустым взглядом.

— Мы не ставим никаких целей. Не власть, не законы, не вдохновение, а созданная эпохой необходимость заставляет нас вертеться, потому что только необходимость создает правду, и больше ничто. Только необходимость, которая стала выше, чем справедливость и совесть. В них просто не стало нужды. Хозяевами стали добросовестно вкалывающие кланы и корпорации. Отошел в прошлое офисный планктон, бивший баклуши. Уже не тормозит естественное развитие всякое бесполезное — организации-неудачники, неумехи, лентяи, старики, увечные калеки и инвалиды, не способные работать. Все они получают достойный жизни велфер — государственную помощь малоимущим. Никто не голодает. Открыли для них новые ресурсы питания из биомассы, прямо из грязи, создали молекулы питательного белка.

Это он о нас! Я не мог вытерпеть и выкрикнул в микрофон:

— То есть, организации — неудачники должны отмереть?

Министр подслеповато поискал глазами.

— Такова жизнь. Вы не вошли в государственный экономический план.

Убивают, гады, всенародно! Толерантно, не пачкая рук, просто отказали в самом воздухе. Безжалостная поступь истории, автоматически выталкивающая нас из жизни.

— Наша программа «Аватар-2»…

Веня не дал ему продолжать.

— Вы надоели с вашим увлечением аватарами, трансгуманизмом и размышлениями о границах пост-человека! Люди хотят вернуться в обычную человеческую жизнь. Снова встала проблема патологического состояния современной бездушной и бездуховной цивилизации.

Зал одобрительно аплодировал. Батя хлопал громче всех.

Как бы не заметив возмущения, министр, закончил свою деловую речь и сел в президиум.

На трибуне появился экономист с аскетически худощавым лицом, в роговых очках с черной зловещей оправой. Тяжко нагруженный безразличием рациональных глобальных истин, он монотонно рассказывал своим непонятным языком о невидимом мире функционирования организма человечества.

Очерчивая световой указкой скелеты схем на экране за президиумом, он блуждал в бурчащем сером экзотическом ландшафте заморозков, падений и взлетов мировой экономической системы, каких не бывает в видимом мире. Проходил мистические коридоры холодного восстановления, разогрева и перегретости рынков, сжатия массива финансовых рынков, уменьшения спроса на сырье и продукты «мастерских мира». Валютная змея казалась мне солитером, огненной полосой огибающим города, поля и леса родины, как я видел в рекламе главной «народной» корпорации.

Видимо, он представлял тайную жизнь человечества в виде подземной канализации, по которой текут нечистоты, естественным путем и неизвестно в какую выгребную яму. Бесстрастно приводил тревожные цифры уменьшения цифр роста, говорящие о приближении кризиса. Он был похож на великого электронного экономиста — Универсального Искусственного Интеллекта, бесстрастно прогнозировавшего катастрофическое развитие событий, откуда, видимо, и черпал свои прогнозы.

За худощавым в зловещих черных очках вышел другой экономист, с насмешкой на круглом сытом лице, и стал громить его. Разве не закончились валютные войны? Давно позади ожирение западных экономик и экспорта за счет финансовых «шоков» и госдолгов депрессивных развивающихся стран и мелкого бизнеса. Крупные игроки вытеснены с их рынков, установилось гармоническое равновесие. Экономики объединились в несколько центров, что позволило отрегулировать финансы. Закончилось бегство капиталов и «мыльные пузыри», усмирены риски мировой финансовой системы, пройдя по острию ножа, ибо наступила эра точных просчетов с помощью небывалых электронных машин. И вообще электронная техника заменила живую и неточную интуитивную творческую мысль одиночек, грозивших катастрофическими ошибками.

В полудреме, навеянной докладчиками, я понял, что они играют роли пессимиста и оптимиста. И что барахло в супермаркетах перемешалось, теперь не различишь, где родное и где чужое. Результаты мучительных мыслей одинокого озарения творцов странным образом нивелировались в общем потоке инноваций, перескочив через таможенные заборы. Творцы стали креативщиками, работающими в общей команде инновационных проектов. И мировой резервной валютой стали юань, песо и рупия.

После странных экономистов на трибуне показалась добродушная лысая голова, она стала расхваливать экологическую программу добычи нефти из морского дна Арктики.

Зал слушал с интересом.

— Портите Север! — прозвучали слова Вени.

Лысый живчик-оратор обиженно стал показывать на экране таблицы картинок и графиков.

— Посмотрите, как здесь предусмотрена экология. Самосборник отходов… Разлива нефти не может быть. Я сам там руковожу.

— С вашим участием тают льды Арктики, — так же ровно сказал Веня. — Уже затопило берега Штатов, европейских стран, и нашу тундру.

Живчик воззрился в зал.

— Это вы написали статью, что мы нарушаем международные соглашения по экологии? Хотите, чтобы нас опередили? Это измена родине!

Я не знал, что Веня опубликовал статью о загрязнении Севера.

— Мы едва избавились от судного дня — угрозы кометы Финлея, — негодовал живчик. — Наши технологии дают планете достаточно энергии!

— Так, что идет стремительное наступление алчного человечества на чистые одинокие льды Арктики, — занудно вонзал в докладчика слова Веня. — Может быть, сердца дышащей планеты.

Я, подавленный посторонней громадностью естественно идущих мимо нас холодных замыслов, боялся выступить с нашей маленькой проблемой. Но не сдержался — как будто черт дернул! поднял руку и пошел меж кресел к трибуне. Неподвижный председатель удивленно сказал:

— Докладчики заявлены, а вы кто?

— Общественность хочет наградить медалью! — поспешно сказал я.

Зачем это мне надо? Сквозь чиновничье тяжелое дыхание я пробрался к трибуне.

— Знаете исследователя Арктики Георгия Седова?

Президиум воззрился на меня.

— Он поплыл покорять Северный полюс без денег, с гнилым снаряжением, подсунутым негодяем. Так и мы, бедные общественники, бросились без ничего в холодные равнодушные волны, чтобы напомнить, что наша земля должна быть садом.

Я оглянулся на президиум.

— Мы — лишние люди, на которых вы смотрите с недоумением. Правильно сказал министр, тратите на какие-то программы — прокрустово ложе, ложащееся на сырую реальность, не осознавая чудовищного зазора между схемой и жизнью. И гордитесь, что сумели создать нечто значительное. Хотя дайте нам такой куш средств, и мы сделаем лучше. Потому что психология чиновника — тратить бюджет: дай немерено из казны — все сделаю. А психология предпринимателя — тратить свои: сделаю, и будут деньги. Нам, общественникам, не предусматривается и копейки. Кто создает вокруг нас пустоту?

— Позвольте, мы вас в первый раз видим, — возмутился председатель в микрофон под его носом. — Отплыли, и хорошо. Какие претензии?

Я слышал гул возмущения в президиуме.

— Мы не просим от вас денег. У нас есть простая программа озеленения районов, не требующая особых средств. Объединить экологические организации для создания экополисов. Рассылаем везде, а откликов нет. Вижу, все вы заняты не этим. Просим министра…

Конечно, я понимал: кому жалуешься, пост-совок? Но бушевала злость. Черт бы их всех подрал! Непонятный кто-то не хотел нас знать. Так устроена жизнь: кто тебе что-то должен? Почему классики так хлопотали за бедного Акакия Акакиевича? Человек должен творить себя и свою судьбу.

Вспомнил сослуживцев и засмеялся. Какое творчество?

Я торжественно сказал:

— Мне поручили от имени общественности наградить медалью «Экологически чистая продукция» нашего уважаемого министра!

Подошел к отстранившемуся министру, сидящему в президиуме, вручил диплом и повесил ему на шею нашу тяжелую золотистую медаль.

Не знаю, о чем он подумал.

Потом вручил ему нашу программу оздоровления районов и сбежал в зал. Мои глаза горели. Какого черта вылез, унизился перед этой равнодушной массой?

Веня встал и прокричал президиуму:

— Кстати, это настоящая программа, не то что ваши взяткоемкие программы, якобы, естественно наложенные на сырую реальность!

— Предатель! — крикнули из президиума.

Только после я взял на заметку этих недоброжелателей Вени. Я нащупывал путь к загадке его исчезновения. Вот эти люди, погубившие Север, из-за чего растаял лед и затопило многие страны и обнажился всякий дрязг, могли стать заклятыми врагами Вени!

Я видел, как министр снял медаль и, оставив ее и нашу программу на столе президиума, незаметно слинял.

Ко мне стали подходить какие-то сочувствующие девицы, просили телефон нашей организации.

Оказывается, и я не слушал никого, мне тоже наплевать на нужды других, в стремлении изжить всю злобу нашей заброшенности в деловом мире.

И в то же время мой внутренний наблюдатель видел странную картину в зале: неиссякаемую провинциальную веру в систему, из которой можно вырвать свой кусочек успеха.

Освобожденные от возможности возопить к руководству о своих проблемах, требующих финансирования, ораторы один за другим свободно и безнадежно выливали свои проблемы в зал, зная, что те ничем не помогут.

Мне было жалко этих людей в рядах, склоненных над своими планшетами и торопливо перелистывающих страницы.

Гнуснее нет этой торжественной обстановки.

Свойство человеческого трайба — собираться сообща, чтобы выжить. Как же выродился древний форум на агоре! Там хоть решались главные вопросы общего выживания. И решения обозначали немедленное действие, ведущее к славе или гибели. А здесь — какой-то хищный государственный фонд-организатор, втершись в доверие министерства, устроил помпезную игру ради прибытка от сборов тысячи участников, правда, немалого, не то, что от наших жалких выставок и конкурсов.

Уходя, Веня сказал нам с Батей:

— Снова наступает пустозвонная брежневская эпоха застоя. Только в той эпохе вранье было игрой. А сейчас людям уже не до вранья и игры в роли, все обнажилось без прикрас. Нет смысла прикрываться словами, званиями, дипломами, корочками.

На работе шеф испуганно спросил:

— Ты что там натворил? Мне позвонили.

— Хотя бы расшевелил логово.

— Они не услышат, — грустно сказал шеф. — Надо рассчитывать только на себя.

9

С какой радостью я умчался из позорного состояния на Форуме на дачу, в мой сад!

Только на даче я чувствую, что ухожу из больно сдирающих кожу жерновов цивилизации.

Наш дачный кооператив — отдушина полной свободы. Я иду вдоль толстых кирпичных стен заборов, за которыми лают злобные псы на цепи. За ними слышны стуки вольных работ на собственной приватизированной земле. В глаза и нос бьют редкостные краски и запахи осенних цветов, напоминающие детство. И все существо погружено в тихое одиночество ветвей над головой, пахнущее дымкой костров.

Вновь во мне открылась насыщенность времени

гулким стуком работ в сырых облетевших садах.

Как тиха чистота ничего не просящих дарений,

и бездумно костром превращений тонких пропах.

Здесь выявляются такие черты вольнолюбия, которых у людей никак не увидишь на работе и на улицах города. Наверно, это единственная свобода, которую хотят люди. Неужели нет другой свободы для человека?

Здесь повесился на даче знакомый парень, его хватились через неделю и отскребывали от пола.

— Привет, — добродушно ухмыляется сосед компьютерщик Дима, болезненно худой и костлявый, выглядывая над своим забором. — Чего не заходишь? Занят?

— Нет, — так же добродушно говорю я. — Знаю, что ты не умер, и спокоен. Зачем заходить?

Дима почему-то вызывает во мне желание острить. Мы с ним, можно сказать, дружим.

Наша дача — домик из потемневших от времени тесаных бревен и сад со старыми яблонями, — все, что позволила иметь маме старая власть, выделившая участок на глинистой земле. Лучшая земля — какому-то мистическому государству.

Мы с мамой давно выращиваем только цветы. Соседи еще инстинктивно сажают картошку, огурцы и помидоры, хотя их можно купить в супермаркете.

Она болеет, и я с ужасом думаю: жизнь моя рухнет, когда ее не станет. Но иногда мне скучно с ней. Какая же я сволочь! Она не знает, что происходит в нынешней политике, смотрит древние сериалы счастливой молодости в стареньком плазменном телевизоре, и радостно оглядывается на меня. Вспоминает, как было хорошо идти со всеми на демонстрации с цветами и плакатами в День единства. Я удивлялся, как она прикипела к тому, что отошло и обесценилось.

Как же хорошо пропалывать высоко вымахавшие цинии, любуясь их разноцветным волшебством! Спрятаться бы в самой середине и не помнить ни о чем.

Вечером наступает тишина. На плазменном экране телевизора все то же. Легкие, талантливые и готовые к злобе, как мои дачники, клоуны ведущие информационных передач. К одному, знакомому округлому господину, бесстрастно выкладывающему что-то патриотически-ядовитое по отношению к оппозиционерам, я чувствовал физическое недоброжелательство. Другой несет черт-те что, но тщательно продуманное, чтобы не попасть под санкции. Все они гордятся собой. И все, представляете, писатели! Почему люди не говорят, что это клоуны? Просто сами тоже не знают, где правда.

Переключаю кнопку — влезает с сапогами и грубым сленгом народный боевик. Почему убойные фильмы, неутомимо выбрасываемые на медиа-рынок и поныне, продолжают зажигать? Потому что исчезло насилие, и загнанный внутрь зрителя восторг зверя, рвущего на куски в ужасе жертву, требует выхода. Создатели сериалов — хищники, завлекающие зрителя, утробно ждущего — чем кончится. Богатая жила для обогащения.

Подальше от боевиков! Боюсь — засосет.

Ввергаюсь в орущий стадион фанатов — ныряющий головой вперед футболист и летящий в ворота мяч! Кто знает, может быть, в спорте поражает взрыв неподдельной искренности, чего не бывает в жизни. Ведь, какого черта ору, пугая маму?

Втягиваюсь в международные спортивные соревнования космических ракет, устремившихся к Марсу под национальными флагами. Но это скучнее, потому что такие соревнования долгие, с многомесячными перерывами.

В соревнованиях совсем не видно, что это крутой бизнес, где обменивают энергию на бешеные деньги, и только деньги, которые, правда, сам не щупал, знаю понаслышке. Там сильно разит насилием. Видно, что спортсменов изнасиловали еще в детстве, заставляя играть во взрослые игры ради медалей, даже спортсменов-астронавтов, сумасшедше мчащихся в дикой кривизне вселенной к дурацкой цели.

Вот что противно.

Вскоре надоедает смотреть нескончаемые космические соревнования, и я отключаюсь.

Поднимаюсь наверх, в мою одинокую комнату на даче, с золотыми проолифленными дощатыми стенами. На полках перебираю разнообразные старые книги — художественные и философские, выброшенные из городской квартиры на дачу за ненадобностью — давно отшумевшая жизнь, совковая и первых лет перестройки, и недавняя, никому теперь не нужная, хотя некоторые книги стали раритетами. А ведь сколько было потрачено энергии, нервов! Какие убытки! Но крутой перелом отбросил их как ненужный хлам.

На полу свалены горы журналов, вырезок из газет, книг стихов и прозы, — канувшей в лету гордыни и банальных идей! Это макулатура. Старые авторы постепенно стали брюзгами. Не любят нынешний меркантильный натиск, их обиде явно не хватает былой востребованности, хотя подсознание неожиданно спохватывается, видя новое, не укладывающееся ни во что.

Чего я жду?

Лежа на кровати, хватаю со столика отобранное на сегодня, пролистываю, нагружаясь давно прожитыми чувствами и смыслами авторов.

У меня, как и у других, аберрация зрения. Забываю мое правило — не погружаться в содержание книжек, видеоигр, а увидеть самих авторов, молодых, прячущих убогие мыслишки под действиями тупых персонажей, и умудренных стариков. Писателей, мечтающих о возрождении империи или подводящих к катарсису в дрязгах быта. Ведущих, прикрывающих жажду успеха патриотизмом. «Поп-звезд», верящих в однообразные любовные песенки о любви, как будто это и есть бессмертие. В самих художниках можно многое увидеть: раздражение от несварения желудка, или иллюзию подпольного человека, выворачивающего наизнанку свое безграничное своеволие. Все их скелеты в шкафу.

Разгадать автора за его персонажем, пусть даже вампиром, — это возможность увидеть со стороны нашу слепую муравьиную возню.

10

В окна нашего «сарая» по-летнему слепит, из самого юного начала энергии. У нас появилась новая сотрудница, принятая на полставки, прелестная «нимфетка» Юлечка, в короткой кофточке, открывающей пупок, еще не понимающая, как это — работать. Она не сидит на месте, постоянно охорашивается, тайно смотрит в зеркальце, поправляя локоны. И опускает синие глаза перед моим взглядом напротив.

Воображаю, как увиденная в метро гордая красавица виновато подходит к моему столу, тряся дорогими мехами, а я капризно отворачиваюсь. Юля, за столом напротив, с ревнивым удивлением: неужто у него такие женщины? Пускай она поплачет, ей ничего не значит. И завидовал себе, кого так могли бы любить женщины.

Я люблю гордых и молчаливых — в них есть значительность тайны. Юля тоже молчалива, и за этим кроется нечто по-женски независимое.

Она из тех бескорыстных добровольцев, что помогают больным детям, бессильным старикам в хосписах. Она пришла к нам, потому что хотела строить зеленые города.

На животе Юли заверещал мобильник: дра-дам-дам-дааам ди! — и усиливаясь завыл: бра-бра-рай! динь-динь-рабада-дрим-бум-бамбал рааа!

— Это квакает лягушка на машине, — застеснялась она, и сердито ответила в трубку: — Ну, что! Я занята, перезвоню.

Я ощутил обиду: неужели мальчик?

Я проникся мыслью Вени, что все наши беды кроются в несовершенстве сознания. Поэтому и не работает гражданское общество. Для этого нужны независимые личности, объединенные на ином уровне.

С кем тут, на работе, говорить на эту тему? Увы, не с кем. Мозги сослуживцев направлены не в ту сторону, что мои. Они заняты своей карьерой, живут в племенной общности, как всегда было, начиная с дикарей, для них такая стабильность мира достаточна.

Поэтому я чувствовал себя свободным, вспомнил, о чем мы говорили с Веней, и стал выкладывать все, что думаю.

— Есть странные люди, философы. Утверждают, что люди мыслят не рационально, мозгом, а всей личностью, связанной с достигаемыми ею целями.

Сослуживцы улыбались — опять он за свое.

На самом деле мне не до таких умствований, выбраться бы только из бездумного восприятия внешней жизни с расползающейся улыбкой по лицу идиота.

Бух смотрел с благожелательным пониманием, с трудом вытаскивая из памяти где-то слышанное.

— Это… как его… Хайзингер. Он тоже так говорил.

— Хайдеггер?

— Вот-вот!

— Он открыл в сознании замкнутость, — откровенно бросал я им в лицо, зная, что они ни черта не понимают. — И выход в просвет.

— Воспеваете фашиста, — вдруг блеснул знаниями Чеботарев. — Кстати, такой замкнутости в них твой философ не распознал.

Я с удивлением глянул на него. Бух смотрел вопросительно. Он вязнет в глубине своей памяти. С мозгами еще хуже, чем у меня.

Сотрудники явно не могли воспринимать абстракции: опять его понесло. Я опомнился, и перевел на конкретное.

— Мы погружены в коллективное бессознательное, причем архаичное. То, что было еще недавно, возрождается сейчас, особенно в бюрократии. Там свои вдохновения, воспевание подвигов во славу государства, собирания славянских земель. А «единица — ноль».

Я и сам такой, — подумал я. — Что там? Наше детство летящее космолетиком красным складным, в портах кранами, грозно звенящими, и тяжелым покоем страны.

Чеботарев настороженно спросил:

— Коллективное бессознательное, как ты называешь, — это большинство. Ты против большинства? Ведь оно делает историю.

Обнажил мое затаенное сомнение. Мне не хотелось с ним спорить.

— Говорю о твоих головокружительных предчувствиях обладания белыми яхтами, биомобилями и дорогими гаджетами. Как же возбуждает настоящий взрыв роскоши новых технологий, разлетевшихся во вселенной мелкими блестящими веселыми осколками энергий! Такое сознание видит других людей как предметы. Как во все времена, мало людей способно войти в переживание других. Правда, Света?

Она одна могла поддержать. Светлана смущенно поддалась.

— У всех заложено сострадание.

Она не знала плохих людей. Ее вера была броней, за которой она ничего не ведала о злых людях.

— Пока люди будут относиться друг к другу как к предметам, не замечая в них собственные переживания и судьбу, мир будет вертеться в пустом круговороте.

— Пустые слова! — изгалялся Чеботарев. — Ты сам в них не веришь.

Мой голос стал завывать. Я безоглядно бросился вперед, как Дон Кихот на ветряные мельницы.

— Это не пустые слова. Это конкретная история. Люди придумали разные способы достижения «просвета»: особые практики сосредоточения, глядя на горящую свечу, чтобы достигнуть такого отрешения от себя, когда забываешь себя, весь мир с его жадными устремлениями.

— В тупое созерцание своего пупа, — добивал меня Чеботарев.

Слова мои перестали цепляться за крепкие зубцы уверенности.

— Хотя такой способ постижения тоже имеет место быть. Ведь, в человеке сохраняется неизменяемая душевная глубина, как у Светы. Она — вне истории, в «просвете бытия», где и находится то самое близкое, куда я стремлюсь. Может быть, это высшее просветление, куда нужно стремиться.

Светлана самодовольно улыбнулась. Юля смотрела на меня восторженно. Я дурак, но она еще дурее.

Лида оторвалась от срочных бумаг, глянула на меня прекрасными глазами.

— Близость ко всем — это смешно. Можно любить маму, близких. И творчество. Делать свое дело на высшем уровне.

У нее объясняющий тон учительницы. Я отрезвел, стало неловко от моей наивной откровенности. Она считает, что ее, толстую и некрасивую, не могут полюбить, и самое лучшее, что могла сделать — отдаться науке в своей аспирантуре. Разве творчество в науке и технологиях делается профессионалов без души? Разве оно не спасает?

Только Дима уткнулся в экран компьютера, изучая технологию программирования во всемирной паутине. Говорят, он хакер. У него вообще отсутствует желание вылезать из своей раковины.

Бух вступился за меня, прервав неловкое молчание.

— Как это верно! Фалунь Дафа — всеобщий закон буддизма и даосизма: человек должен в течение всей жизни совершенствоваться, что дают Пять Главных Упражнений на пути к Истине, Доброте и Терпению.

Он путано убеждал поверить в мистическое течение жизни. Общие фразы о Добре приводят его в экстаз. Самое любопытное — сам он не умел делать добро. Оно выходило у него как-то боком, и никому не было нужно. Его добро оборачивалось насмешками.

— Попробуй переубедить ее, — кивал Чеботарев на нашу верующую Светлану. — Хотите видеть великую битву Будды с Матреной?

Та улыбалась дружелюбно, не умея сердиться.

— Там нет большой разницы.

Она живет, словно в спасительной люльке, «просветленная» от природы. В ее глазах навсегда утвердился небесный свет, и ему, наверно она посвятит жизнь. Поэтому в ней не может быть мучительных поисков самопознания. Странно, что в наш век сохранилась вера в древнего бородатого Христа. Больше того, православие примирилось и соединилось с западным христианством, что ударило по православным патриотам. Упорно держится в простых людях, несмотря на новый виток техногенной цивилизации, развеявший старую метафизику. Как хорошо блаженно уснуть в вере, навсегда! И не просыпаться.

Если рассуждать логически, существуют бесчисленные уровни сознания, выработанные всей жизнью каждого и законные для него, они должны быть разлиты пленкой в космосе мириадами оттенков.

А каково мое сознание? Вот я, живой, единственный в мире осязающий собственные боли, устремления куда-то, в своей замкнутой оболочке, закрытой от боли других, неужели умру, и весь мой опыт пропадет? Почему-то уверен, что после меня войду в кого-то рожденного после меня, кому перейдет моя душа, с гораздо большим талантом, но ему не дано будет знать, что от меня.

Есть разные уровни озарения. Например, обнимаешь любимую женщину, и не сознание, а все существо уходит в счастье; или одержимость спортивного фаната, улетающего в патриотизме в, так сказать, эмпиреи империи; озарение во сне — бесцветные догадки о мире; озарения робота, точно рассчитывающего вдохновение. И озарения человека, постигшего «гад подземный ход, и дольней лозы прозябанье».

Вот Веня, тот однажды забрался на вершину, с которой стало видно все. Он мыслил поэзией, и уже не мог иначе. Я завидовал ему, потому что всегда продирался сквозь механические нагромождения мыслей, похожие на наш сумеречный северный день.

Я противен сам себе. Меня бесит, что не могу перейти потолок — в ясность ума среди разнородных мыслей от чтения и размышлений. Не открывается, хоть убей!

От этого злюсь на саму природу сознания. Откуда взялась вязкость мышления? И почему оно так неразвито? Чувство, как у человека, уже переставшего тосковать по самым близким и родным, с детства разбросанным по свету.

Мы на грани меж светом и тенью предстали

Расколовшихся, разлученных тех лет.

Как давно, и как долго они не срастались,

Все томили, теперь почти отболев.

Наши корни уже разрознены временем,

И не вспомнить счастье небывалой семьи,

Что могло бы шуметь в ином измерении,

Где разлук не бывает, сердечной зимы.

Можно вмонтировать чипы, помогающие расширить способности мозга. Но они ничего не дают для озарения, при котором только и возникает ясность видения мира.

Наверно, я хотел забить баки Юлечке, восторженно глядевшей на меня. Юным девчонкам нравится романтическая чистота.

Мы с ней на одной волне влечения. Моя душа отдыхает, когда вижу ее. Заглядываюсь на юный профиль — для эмблемы нашего сайта, на задорные косички на шейке, открытый загорелый животик, и ощущаю в себе бескорыстные мысли: вот каких специалистов надо брать в Фонд «Чистота»! Молоденьких, чистых. Из-за кого хочется идти на работу.

Боже мой! Мне не о чем с ней говорить, но было чудесно, что она рядом.

Как же было приятно, когда на наши шутки, под общий смех она призналась: «Что вы! Никогда не выйду замуж. А ну их… Учиться буду».

Я украдкой смотрю на нее, когда она дает шефу текст из местной газеты для внесения в наш сайт, где административный район рекламирует сам себя.

— Я же просил вас отредактировать! — раздражился шеф.

— Тάк напечатано в газете.

— У них что, семь пядей на лбу? — кипятился шеф. — Какая-нибудь бывшая кладовщица написала, а вы верите. Исправьте, чтобы правильно, по-русски.

— Но ведь так напечатано!

Спор становился безнадежным. Уровень грамотности кладовщицы был непререкаем. Юля свято верит печатному слову. Может быть, у нее действительно здравое видение — все принимать как есть?

— Мы не понимаем друг друга, — устало говорит шеф, и обращается ко мне. — Отредактируй.

Мне жаль надувшую губки Юлю.

Меня восхищало, что она еще не знает, как это иметь свое мнение, вступать в равный разговор. Не могла даже говорить тосты — серо как-то: «За вас», «Пусть все будет хорошо». Обнаружилось в ней пристрастие к уже освоенному, нежелание нового. Хотя с компьютером управляется легко, мигом хватает из интернета все нужное, и уже без смятения и испуга разбирается в наших сложностях. Что-то в ней наросло, стала уверенней.

Чувствуя мое восхищение, она осмелилась: «Я многим недовольна. У меня упрямый характер».

Мне плевать на ее серость. Почему волнуюсь? Любовь — это что-то иное, вне представления о дурочках, неумехах.

11

Веня объявил о проведении мастер-класса «Уроки самопознания» в редакции журнала «Спасение». Главный редактор поддержал инициативу Вени. Она могла вдохнуть новую жизнь в его дело.

По стенам на полках была представлена литература великих поборников самопознания: Евангелие с высказываниями Иисуса Христа, познавшего людей на тысячелетия вперед; безымянные записи бесед с улыбчивым Буддой Просветленным, и Конфуцием, создавшим ритуал из хаоса; трактат Лао-цзы о Дао, недоступном познанию единстве бытия и небытия, где разрешаются все противоречия; «Собрание из песка и камней» («Сясекисю») Итиена Мудзю, ощутившего родным домом всю землю между четырех морей, а в своем доме — бездомность; трактаты родоначальника исихазма Григория Паламы, каких-то монахов, созерцавших истинную сущность, недоступную слову; цитатник Карла Маркса, предсказавшего наслаждение творчеством при коммунизме вместо труда; «Самопознание» Бердяева, книги современных философов о мышлении …

Вопреки ожиданиям народу набилось битком, наверно, благодаря известности Вени, его необычной программе. Пришли наши противники «гимнопевцы» — здоровенные ребята, одетые во что-то вроде казацкой формы. И даже их идеолог, тот округлый с вежливыми манерами, которого мы видели в телеконференции на площади. Удивительно, но издательства-конкуренты тоже прислали своих представителей.

Я привел банду моих сослуживцев, в целях подъема их производительности труда. Юля охотно пошла туда, куда и я.

Веня робко улыбнулся, провел ладонью по седой пряди, и начал:

— Раньше пытались изменить так называемое «мышление» людей, но ничего не получалось. Сегодня мы попробуем приоткрыть дверцу к новому мышлению. Каждый может задаться вопросами: кто — я? Что — мне? Что — дало?

Я удивился: именно это я хотел услышать.

— Есть много уровней, которые надо пройти до вершины, как говорили учителя восточных школ. Вообще-то на вершину взбираются бесконечно. Надо сдвинуть себя с места, полететь в безграничную близость жизни, или в ужас гибели. Мы пройдем сначала первый уровень практик просветления.

Батя внес поднос с рядами звякающих больших стограммовых мензурок с эликсиром-энергетиком, настоянным на водке. Эту процедуру он не доверял никому. И первый опрокинул мензурку в рот.

Где они достали вводящий в транс редкий эликсир, изобретенный китайской школой Фалунь Дафа? Это не из современных ноотропов, активизирующих память, он активизирует творческое озарение. Что-то подобное, видимо, употреблял Есенин: «Пускай я иногда бываю пьяным, зато в глазах моих прозрений дивный свет».

Светлана скромно отказалась от эликсира.

— Для просветления этого не надо. Это должно быть естественно. Надо крепко поверить. Вы ломитесь в открытую дверь.

Округлый, скептически улыбаясь, отклонил мензурку жестом. Юля тоже отказалась, она сама была этим чудодейственным напитком. От стеснения она даже села в заднем ряду.

Я проглотил напиток. Это было впечатление, действительно похожее на озарение, что со мной бывает и на трезвую голову, когда тянет писать стихи. Задрипанный зальчик с книгами и написанными от руки табличками афоризмов, похожий на библиотеку из глубинки, расширился до исчезновения бытовых перегородок, и в нем возник свет.

Участники пили свои порции, и оживлялись. Пробило даже не косеющих по природе.

Веня заметил:

— В дальнейшем будем снижать дозу. И в конце вы сможете быть в состоянии просветления трезвыми.

Искусственно просветленные запротестовали, требуя добавки. Но Веня проигнорировал реальные потребности и продолжал:

— Как говорят философы, чувственное познание, отдаляясь от своего поля, ослабевает, становится просто ориентиром в мире. Человек тупой к тому, что в отдалении от пространства его внимания и эмоций.

Кто-то из форматных издательств выкрикнул:

— Неправда! Мы видим и звезды.

— Да, четвертая волна информационных технологий объединила близкое и далекое. Появился стиль жизни «world wide». Вы уж выпили эликсир? Чувствуете, что ваше поле сознания становится иным?

Веня отпил из своей мензурки, прислушиваясь к себе.

— Каждый уже наверняка ощутил, что преодолевает барьер своего поля информационных знаний, слабенькую способность запоминать. Вспоминаете все, что было в детстве? А некоторые — даже преджизнь?

— Дааа, — пьяно заголосили в зале.

— Раньше человек мерил время телегой в пространстве. Сейчас начинает ощущать себя авангардистским процессом в волшебном изгибающемся пространстве-времени. Как сказал Данте: «Там, где слились все „где“ и все „когда“». Виден процесс формирования всего сущего, раньше принимаемого за неподвижные формы. Ваше поле зрения и чувств расширилось, поплыло в безбрежном искривленном пространстве-времени. Оторвались от прямолинейного застойного течения времени, в котором парились ваши мозги. Это уже серьезная подвижка в понимании сознания.

Веня как будто ворожил, унося нас в неведомые галактики подсознания. Энергия человека имеет много слоев. Нижний слой — биоэнергетический гибридный живой механизм, не обладающий чувствами. В этом бездушном слое живут многие из вас. Но в основном мы живем в среднем слое — земными чувственными переживаниями, возбуждаясь, как в дискотеках, на телеконференциях, или от обладания новыми гаджетами.

Слова выпившего Вени стали малопонятными.

— Ученые и философы считают, что разум — результат наиболее тонких химических воздействий в щелях между нейронами. Специальные клетки могут превращаться в неспециализированные, стволовые, а стволовые — наоборот. Рассуждают о карте памяти в мозге, благодаря которой тело действует слаженно. О параллельной структуре в нем, дающей человеку выполнять сразу огромное число задач. Но так и не могут ответить на вопрос: как мозг ощущает время? Чего он так боится, оставаясь в глубокой архаической тине покоя? Ленив, уходя в безмыслие дач или гаражей? Верит во что попало, не видит деталей времени, которые бросаются в глаза метафорами боли судьбы? Что происходит внутри нас, не желающих остановиться, оглянуться, наладить диалог с самим собой и прорасти во что-то неведомое? Или сознание — тяжкое бремя, трагическая плата мыслящего существа, откуда надо бежать без оглядки в «коллективное бессознательное»?

Чеботарев поднял руку.

— А может быть, сознанию нужен отдых? Разве не полезно — отвлекаться? Смотреть сериалы, гламурные журналы. Уходить в коллективную безопасность.

— Это интересный вопрос, — живо обернулся к нему Веня. — Почему мозг устает, у одних раньше, у других позже, и нужен отдых? Где его пределы? Может ли переполниться? И почему люди так бездарно расхищают время, используют только десять процентов его возможностей? Почему у одних есть расположенность и сострадание к людям, а у других нет. Можно ли уставать от чувства расположенности? Эти загадки когда-нибудь откроют.

Округлый снисходительным тоном отметил:

— Но это же дураку ясно — все зависит от воспитания!

— Это правда, дураку ясно, — способности развиваются с детства. Увы, не в вашем возрасте. Но разве вы не знаете гениев в 15 лет? А гении одной ночи? Бывает, что один человек ищет всю жизнь, а другой может все понять сразу. Дело не в воспитании, а способности найти в себе источник вдохновения. А он в открытии, что близкие бесценны, когда осознаешь, что можешь их потерять. Бесценна сама жизнь. Это открытие в себе одиночества или, по Достоевскому и Платонову — уединения, пустоты, ничто, — бунтующей пружины, выталкивающей на плато расположенности и любви. Как любовь к женщине, которая возникает из отчаяния бездомности. Я научу вас открыть в себе вдохновение жить!

— Зачем нам это? — спросил опьяневший Чеботарев, компонент эликсира в мензурке его не брал. — Мы и так любим жить.

— Мы ищем райский сад, — пояснял Веня. — В тоске по тому времени, когда кормились его плодами, не работая. Рай — это и есть чудесное пространство праздного блаженства. Изгнание из рая — это тягота труда на земле, вырывания кусков хлеба изо рта ближнего.

— А разве не достигли рая? Мы живем в конце истории.

— Да, достигли сытости и уюта, с роботами-домохозяйками, забыли описанную литературой эпоху физического истощения тела от непосильной работы на лесоповале. Но разве исчезло одиночество?

Всегда, восхищался Веня, какие-то сумасшедшие стремились вырваться из этой тяготы — искали просветления, поэзии, любви и близости между людьми. Исихасты искали фаворский свет, буддисты нирвану, исламисты рай, где будут в вечно зеленом саду ласкать шахидок, поэты и художники слушали голос Бога.

— Мы же боимся увидеть бездну, выйти из своего отвоеванного личного рая в гибельную свободу, быть ответственными за планету. Каждая семья замкнулась в своем быте, уходят в развлекательные сериалы. Людям хочется приятного, развлечения. Боятся боли, и потому не хотят слышать ближнего в горе, оставляя его наедине с собой. Страдания других убивают любовь.

— Это почему? — обиделся Батя, недопивший от сильно разбавленной эликсиром водки. — Любовь сильнее смерти.

— Что такое любовь? Поле нашего сознания делится на разные степени расположенности к ближнему.

Есть, перечислял он, естественная расположенность людей.

Например, чиновники, по своей обязанности быть расположенными, может быть и нехотя, делают положенную им часть добра, хотя и отметают то, что им не предписано. Мы считаем естественными хлопоты государства по обеспечению подданных пищей, квартирами и теплом, спасению от злодеев и наводнений, и в случае чего поддаем ему жару, требуя своего права на жизнь, потому что, кстати, сами создаем блага.

Счастливец, всю жизнь безмятежно проживший под крылом матери, а потом жены, несет в себе не замечаемую капризную расположенность к ним.

Русский в любой стране распознает своего соотечественника, и от радости облапает его и выжрет с ним бутылку.

Признательный больной, задумываясь о расходах, несет дорогой подарок своему доктору.

А за что мы так расположены к ребенку, к слабым и мудрым старикам? Почему возникает неосознанное желание помочь упавшему, когда стыдливо проходишь мимо? Есть тепло нравственного закона внутри нас!

— И в этой расположенности можно быть удовлетворенным, безбедно существовать. Однако мы чувствуем, что этого недостаточно. Как с надоевшей женой, от которой не можешь уйти из-за детей, — все же есть что-то, чтобы не быть одиноким.

Веня со значением помолчал.

— Нам хочется только любви. Близости самой интимной, когда до конца тебя понимают. Так любят только самых близких, и женщину, хотя по-другому. Да и то не духовно. То есть не хотят заглянуть в самую сумеречную бездну любимого человека, страшатся увидеть, что там место не только для них. Этого мало.

Я окосел — в эликсире много водки, что ли? Глянул назад, где пряталась хорошенькая скучающая Юля, вернее материализовал ее, она всегда разлита во мне. Почему этого мало?

Батя поднял руку актерским жестом и закричал:

— Не верю! Любовь — это конечный путь человечества! Я не согласен.

По-моему, Батя слишком трезвый, эликсир его не взял. Веня слегка взвинтился.

— Блаженный Августин хотел покончить с собой, когда умер его любимый друг. Но понял: «Разве эта печаль так легко и глубоко проникла в самое сердце мое не потому, что я вылил душу свою в песок, полюбив смертное существо так, словно оно не подлежало смерти?» Он понял, что любил истлевшее, что не покроется цветом, не умея наслаждаться тем, что за этим.

Как это? — думал я. Конечно, любовь — это не только счастливая близость, но и трагедия, которую должен пережить только сам. Я умру, если ты уйдешь! С потерей тебя все остановится, буду помирать на старом продавленном диване, который не хотел менять. Но, может быть, это любовь к тому безгранично близкому, что дано ощутить через любовь к женщине. Недаром средневековая церковь сдерживала либидо, считала женщину сосудом греха.

Юля блистала в моей просветленной голове сверхъестественной юностью вселенной.

Веня повысил голос.

— Но есть высший уровень человеческой энергии! Особое чувство, что только и может исцелить душу. Это как музыка небесных сфер у Данте, если их увидеть через космический телескоп Хаббла.

Он взял ветхий том Данте с закладками.

— Вот. «Мои глаза, с которых спал налет, все глубже, и все глубже уходили в высокий свет, который правда льет… Мы вознеслись в чудесный свет небесный, умопостижный свет, где все — любовь». Чувствуете ли вы то, что за этим плохим переводом?

— Чувствуем! — выкрикнул Чеботарев. — Ваш Данте тоже опивался неведомым зельем.

Веня поднял глаза и почти запел — мои стихи! под названием «Лежу и смотрю в ночное небо»:

Нигде — границ, лишь светятся туманы,

Да и сама Земля — участник тех

Великих катастроф — законов странных,

Чья цель — иная, чем лишь наш успех.

В моем сознании поднялась знакомая волна, наполняющая меня полноводным сверканием. То детское сладкое волнение, не слиянное с реальностью, сейчас наполнилось косным материалом жизни, и легко превратило его в полет, и я стал слиянным со всем. Непонятно, как мозг озаряется ясностью, и могу все: жалеть всех, хотя им наплевать на меня — далек от их горизонта, писать настоящие стихи, говорить остроумно и глубоко. И хотя мысль изреченная есть ложь, но могу неточностью навести на подлинную глубину понимания, что хотел выразить. Это происходило иногда, когда вглядывался не в окружающие предметы, а в свою судьбу. Вот я, посреди сегодняшней суеты с низким горизонтом. Что мир делает со мной? Что — мне? Что — дало?

Возникли и с какой-то синтезирующей ясностью выстроились идеи, которые я когда-либо прочитал и усвоил. И моя мысль, идя по руслу найденной в книгах единой идеи, вдруг озарилась своей собственной догадкой.

Человек — это уникальный, пятый уровень самовозрождающейся энергии. Эта энергия отличается от юпитерова громыхания чудовищных разрядов во вселенной, громоздящегося развития и оглушительного разрушения. Заключенная в обособленную оболочку, как в перламутровую морскую раковину, она поет, оживляя звучание вселенной. Человеческие эмоции кажутся эфемерными, сложными и тонкими. Они бывают сильнее или слабее, их можно задуть, как свечу. Но они всегда — стремление к единству, в родную сердцевину близости и доверия. Мы же уничтожаем энергию человечества, только вышедшую на самостоятельное развитие.

Я вдруг увидел зыбкое мерцание моего мышления, как невидимые раньше галактики за скоплениями звезд, обнаруженные новейшими космическими телескопами.

Найден способ постоянного вдохновения! Это уход из равнодушия ходячих представлений. То, что искал.

Я оглянулся — неужели так со всеми?

У моего приятеля бухгалтера худенькое лицо возбуждено, наконец, он увидел Добро.

Трезвая Светлана смотрела одинаково любовно ко всему.

Лицо Юли было восхитительно равнодушно.

Некоторые оставались невозмутимыми, их не брало, наверно, мозги оставались в коллективном бессознательном.

Округлого не было, он ушел.

Не внушаемый Чеботарев, видно, успел добавить — выглядел агрессивно.

— Чушь все это! Набрали сумасшедших, по блату.

— Хотя прозрение кратковременно, — продолжал Веня, не замечая никого, — но познавший его всегда будет помнить о нем, и уже никогда не опустится в болото. Однако остальным «как будто нож целебный отсек страдавший член! Друг Моцарт, эти слезы…»

Учитель явно зарапортовался. Он продолжал цитировать:

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет; тогда б не мог

И мир существовать; никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Чеботарев прервал:

— Это для гениев! Бог коснулся темечка, и все тут. А нам вкалывать.

— Нет, в конце двадцать первого века все могут выйти в высший слой сознания. За исключением тех, кто выпивши обычно берется за нож, или вроде тебя, не способного опьяниться поэзией. Вот сейчас — вы, остальные, всех любите. Стали выше той культуры, которая стала бездонной замусоренной ямой интернета, где вырабатывается коллективное бессознательное.

Коллективное бессознательное, пояснял он, — феномен безопасной середины в несущей энергии развития. Для большинства истина лежит в массе. Выйти за ее пределы ему не дано, и потому топчет тех, кто посмел. Ему уютно в массовой культуре. Сон разума. Коллективное бессознательное широко используют для прикрытия — умный и дурак, тот, кто проводит общенародную политику, мерзавец из подсадной энтэвэшной роты, и честный обыватель, у кого отвисает челюсть от драйва сериалов на экранах. Эти благородные граждане радостно участвуют в бессмысленных бунтах, а потом сами платят огромную цену.

По Чеботареву было видно, что он пожалел, что пришел.

— Учите отделяться от народа.

— Поэзия духа — индивидуальна. Некоторые художники все еще хранят в себе нравственную чистоту. Им больно, что уходит поэзия. Уже на носу двадцать второй век, а мы все никак не создадим цивилизацию духа. Цивилизацию осознания внутренней сущности всего живого, их боли во все понимающем сострадании.

И добавил печально:

— Вряд ли наступит рай человечества. Но человек хочет большего — невообразимых просторов вселенной, чтобы поразиться в межзвездных просторах безграничной новизной и подлинной свободой. Вот цель!

Я вспомнил загадочный стих, который произнес Веня: «Схоронено мое горе, как Атлантида — на дно, в глубины любви, которой достичь никому не дано». Это было горе ненужности его любви.

Неужели творческая свобода — для избранных? Ведь даже Маркс, которого сейчас снова подняли на щит, считал, что вместо работы придет вольное творческое наслаждение. Сквозь браминообразные глыбы его законов классовой борьбы проглядывал подлинный идеал — праздной свободы. Для всех.

— Итак, — закончил Веня, — наша задача — открыть в нас единичное подсознательное.

Что это было? Все-таки у Вени есть способность завораживать. Хотя, может быть, это действие эликсира, настоянного на водке.

Мы опомнились, как в безрадостном похмелье. Мир оказался серым.

Уходили с сожалением, что мало.

Веня, пошатнувшись, сказал:

— Это не корпоративная выпивка, а дегустация эликсира. В качестве триггера, а не для постоянного употребления. Кто сумеет запомнить озарение, тот будет повторять его, если даже будет трезв. То есть, мозг начнет работать по-новому, правда, может наступить бессонница. А на кого не снизойдет, тому лучше напиваться, чем так жить.

Мой Бух шел за Веней и льстиво говорил:

— Вы освободили мое сознание! Во мне сплошное добро! Как… у импрессионистов. От них одно добро, никакой политики.

Веня, к моему удивлению, разговаривал с ним охотно.

— Правильно, жизнь не имеет цели, она — сама себе цель.

Идущий сзади Чеботарев насмешливо сказал:

— А вы зовете куда-то еще.

— В жизнь, которой ты не живешь.

Я уходил с Юлей, все еще в состоянии просветления. Она улыбнулась виновато.

— Во мне нет этого. Я шопоголик.

Мне хотелось, чтобы она освободилась от своей немоты, косной речи, заговорила свободно и долго, уходя в высоты мысли, и чтобы оставалась загадка. От души хотелось сделать из нее будущую обаятельную маленькую бизнес-леди.

Потом я ходил на уроки самопознания только с Бухом, он возбуждался от слова «добро».

Вскоре на замусоренных телеконференциях, в интернете и потерявшем былую силу телевидении началась травля Вени — за увлечение людей в иллюзорные состояния, и просто общественное пьянство. За отвлечение от подлинных нужд народа.

12

Веня пригласил нас с шефом на тайную вечерю — заседание организационного комитета Независимого гражданского фронта, где собрались отвергнутые целесообразной экономической ситуацией.

Среди них Веня обладал большим влиянием.

В большой комнате, за длинным овальным столом сидели праздничные настороженные общественники. Они показались мне искренними людьми, с кем можно было разговаривать.

У меня было новое настроение. Наконец, появилось волнение, какого давно не испытывал. Всколыхнулось что-то детское: вспомнил залив, такой спокойный, что мог исцелить душу, как в чудесном сне.

Неожиданно я увидел моего сослуживца Чеботарева.

— Я активный участник Совета, — радостно сообщил он. — Не только вас волнует, как выйти из духовной нищеты.

Председатель, горбящийся как медведь, с понимающим всех выражением толстого лица, вкрадчиво напомнил о жутких процессах выдавливания в никуда невостребованных властью организаций общественности, о государственных институтах, глядящих на наши предложения, как баран на новые ворота, о замалчивании прессы и т. п. В его тоне появилась грусть.

— Они уверены в успешности своего пути, в благодарности за свою щедрость и порядочность. И не замечают, что вытаптывают все разнообразие цветов, оставляя только полезные генетически модифицированные организмы. Только экологическая чистота и свобода!

Веня шепнул мне:

— Он крышует совесть и выработанную веками мораль.

Я удивился.

Мой шеф вмешался в речь председателя:

— Пример доведения до крайностей независимой организации — это мы. Трудно вынести вакуум вокруг нас. Я готов сдаться!

Председатель поморщился.

— Мы, новые демократы, хотим одного — свободы личности. Но население нас не поддержало. Может быть, мы обогнали народ? Он не хочет новой демократии. Увы! Устал, и нет ясности в политическом болоте. Не хочет протестов, богатые и средний класс ушли в семьи, в свое благополучие. Не доросли до свободы личности.

— Обогнали народ? — ядовито закричал сидящий напротив нас лохмач. — Святотатство! Это вы не доросли до него!

— Я говорю о населении, — трусливо оправдывался председатель. — Не об историческом народе. Народ — это историческая идентичность. А население разное.

Я почему-то обозлился, захотелось поддержать председателя. Батя опередил:

— С разными уровнями дурости в головах. Одни злобствуют, валяясь на диванах, другие порют отсебятину в эфире, выходят на площади с протестами, и вляпываются в силки вождей, навевающих сон золотой, а когда спохватываются, устраивают бунт бессмысленный и беспощадный.

Кто-то негодующе указал на лохмача.

— Надо выгнать лазутчиков из Гражданского фронта! Идите в свой Консервативный!

Меня отрезвил этот спор — обнажилось что-то человеческое, неприятное. Председатель, один из отцов-основателей Гражданского фронта, в жажде успеха и боязни поползновений на его власть, встревожился, слыша недобрый шум вокруг.

Веня постучал щелчками по микрофону.

— Господа бесполезные! Нас много, не только в так называемой зоне отчуждения. Все бесполезны. Вопрос — перед кем? Перед каким молохом?

За овальным столом, и в ряду стульев сзади затихли.

— Было время, когда не только близкие, но и целые поколения становились родными друг другу, сражаясь за свою судьбу перед общей смертельной опасностью, несмотря на гнилое дыхание тоталитаризма. Но сейчас пропала связующая нить. Мы уже не так остро переживаем мясорубку сталинской империи и глобальных войн, далеких, как ледовое побоище с тевтонскими рыцарями или война с Наполеоном. С уходом фронтовиков, семей, затронутых войной, штабистов, комиссаров НКВД и вертухаев жизнь перестала быть полем битвы благородных патриотов и негодяев национал-предателей.

Он спрашивал: что же произошло с нами?

Система суверенной демократии парадоксальна — требует, с одной стороны, сдержек и противовесов, а с другой — слепого подчинения снизу доверху коллективному руководству «народных корпораций», потому что, согласитесь, невозможно не обставить свободу необходимыми запретами.

Большинство находится на современном уровне нищенства, хотя пользуется удобствами технологий. Возникает новая нищета, постепенно возносясь в более новую с развитием цивилизации и технологий.

Я подумал о нашем убогом «сарае». Мы на приличном уровне нищеты. И она сохраняется независимо от потуг власти к патриотическому единству.

— Но дело обстоит еще хуже.

Веня сделал паузу, и продолжал. Появились новые нейропатологические болезни. Людям, кроме близких, стало противно физическое приближение друг к другу ближе своего круга автономной личности. Общение заменилось виртуальным, каждый, убаюканный доступностью всего в информационном мире, стал человеком мира, всезнайкой. Перестал чувствовать другого. Осталось притворство любви, и сострадание к другому, неприятное, как к изувеченному кем-то животному.

Никто ничего не хочет, кроме диванного уюта. Мир стал жить сыто, мало обращает внимания на неутешительные прогнозы: стагнацию экономики, с неясными угрозами. Хотя все ощущают, что надвигается что-то катастрофическое.

Народ понял, что остается жить только для себя, и плевать на внешнюю жизнь, которая плюет на тебя. Школа окончательно превратилась в машину ЕГЭ для выпуска бодрых автоматов-исполнителей с единственной эмоцией — патриотизмом, который может исчезнуть только с поломкой автомата.

Веня закончил прозорливыми афоризмами.

Мы — потерянное поколение конца двадцать первого века — эпохи стабильного и устойчивого развития эгоистических свойств человеческой природы.

Вся наша духовность — симулякры культуры.

Только физическая угроза, что мир грохнется, может согнать нас с дивана.

Пора кончать с призывами к изменению мира — уже наломали дров! Надо изменить себя, свое мышление.

— Наступает конец слепой истории! Задавленные в эгоизме прежние гуманистические идеалы живут, и даже разгораются. Созревает новый протест.

За столом и на скамьях сзади возник ропот.

— У нас нет нейропатологии! — возмутился Чеботарев. — И нет этих… симулякров!

— Поклеп!

Сторонники Вени толерантно кричали:

— Здесь многие притворяются оппозицией!

— Надо вычистить их из наших рядов!

Веня спокойно сказал:

— Мы создадим новый Гражданский фронт. Назовем его «Спасение».

Большая часть тайной вечери бурно захлопала.

Толстый председатель задвигался на стуле, словно чесался зад. Он ощутил в груди острый нож, вонзенный не только в его самолюбие, но и в саму жизнь.

— Ренегаты! — вдруг сорвался с места Чеботарев. — Хотите разрушить фронт? Мы вас уничтожим!

Председатель, вытирая пот с толстого лица, остановил его жестом.

— Спокойно. Не надо же так в лоб!

Ораторы, подобранные председателем, с наслаждением ругали систему страшного одиночества людей. Это стало банальным обрядом, словно то зло естественно и закономерно; говорили о полной поддержке программ изменения сознания населения, предлагали однотипные планы мероприятий по улучшению и совершенствованию, уходили в искренний порыв «нормативной» правды, достигая иллюзии победного шествия дела духовного оздоровления, и забывая о своих реальных мыслях в обычной жизни выживания.

Меня что-то раздражало. Как они зажигаются идеями? Откуда эти не сомневающиеся убеждения? Мы-то, экологи, озираем сразу всю планету, стоя над политическими тусовками, и потому во всем сомневаемся.

Мой отчаявшийся шеф выступил за передачу нашей программы в руки мощного Гражданского фронта, лишь тот может потянуть всенародное дело, которое не может быть собственностью мелких общественных организаций.

Председатель вкрадчиво сказал:

— С правом подписи.

Мой шеф несколько встревожился.

— А с нами как?

Председатель потрепал его по плечу.

— Вы что! Будете работать как раньше. Поможем материально.

13

Я переглядываюсь с «нимфеткой» Юлей.

Она в мистическом поле со мной, мы прекрасно понимаем друг друга, не сознанием, а некоей иной энергией. В ней есть какая-то первозданная чистота, что может увести меня из отчаяния. То, что мне нужней всего. Из моих нереализованных комплексов. Возможность начать с чистого листа. Она зачеркивает мою прошлую жизнь, возвращая к началу.

Эта чистая душа и совершенное тело — нечто вечно юное, идеал, независимый от ее ума и самосознания. Иное, во что нельзя не влюбиться, нельзя не поклоняться. Ты — жизнь, назначенная к бою, ты — сердце, жаждущее бурь.

* * *

Юля уже не оглядывалась рассеянно, и я был счастлив, когда ненароком где-нибудь прижимался к ней, и она поддавалась. И не было никакого напряжения, я мог говорить о чем угодно, а она молча слушала, и разница между нами тонула в обоюдном восхищении.

В ней угадывалась наша будущая прочная семейная бытовуха, но я не думал об этом — все застилала слепая влюбленность. Пусть она тупенькая, но у нас могут быть дети, счастливее и талантливее, чем мы.

Вечером, когда остались с ней одни (диктовал ей срочную работу), прижал Юлю к себе и с давно накопившейся страстью прильнул к ее губам. Она не сопротивлялась. Оглянулся — кругом столы с бумагами и компьютерами, какие-то углы, наверно, пыль. Я повел себя как старпер. Стыдно без постельных принадлежностей, без бокала вина и роз. И крыл себя за несмелость в ответственные моменты. Меня не пугало правосудие ввиду незаконности предстоящего деяния, попадающего под закон о педофилии, ей еще нет и семнадцати, но я чувствовал себя стариком — мне уже двадцать два. Останавливала не совесть, а, наверно, догадка, что мы не совпадаем во времени и пространстве. Не для меня чужая юность, никогда этого не будет. О чем плачет душа, раздираемая любовью?

Я воображал, как приглашаю ее к себе на дачу, когда там нет мамы. Мы едем с ней в электричке, и я не ощущаю ничего, кроме этой юности, — она кажется сияющим светлым гребнем возносящейся энергии. Мне этого почти достаточно, словно нашел замену всей этой чертовой жизни.

Вот мы идем по просеке, мимо раздраженных волей босяков-дачников в старом тряпье.

Представил постель, где мое тело исчезло — только острая опасность возможного наслаждения, в испуге ответственности — перед кем? У мужчины врожденное чувство власти над существом, которое под ним. Но лежу неподвижно рядом, как в королевском кино, боясь прикоснуться к ней. Это испуг девственника, забывшего о прежних встречах с девушками. Любое сближение было бы фальшивым, порушило бы что-то между нами.

Она тоже лежит неподвижно.

14

Веню пригласили на конгресс по устойчивому развитию (Sustainable Development) в Соединенные штаты Америки. У него там были последователи, специалисты по экологии отчужденных зон Северной Америки. Я увязался за ним.

Шеф не верил, что поездка принесет пользу. Это могло быть одно из многочисленных пустых сборищ, резолюции которых оседают в наших файлах.

Везде экологи неутомимо влезают во все дырки без паспорта, уверенные в своем пророчестве последнего экологического катаклизма. И что своими речами могут сами предотвратить экологическую катастрофу.

Шеф говорил: силы уже не те. Столько боролся, а все впустую. Перегорел. Как только представлял непомерную работу, которую проделал за свою жизнь, и что снова надо браться за то же, наступала слабость. Не было подходящей замены, и он отпустил вожжи. Но, слава богу, нашелся наследник, это был я. Хотя слишком молод, но другого нормального просто не было.

Я же легок на подъем. И мы вылетели в Нью-Йорк.

Я верил в мое обновление в этой стране — она что-то даст моей душе, больше, чем дома. И поможет встать на ноги нашей организации.

Наша пассажирская «тарелка» прошла на бреющем над огромным городом. Аппендикс Лонг-Айленда почти затоплен водой океана, и только Манхеттен возвышается островком, с башнями небоскребов и глубокими расщелинами прямых улиц.

Нас встретил Майк, мой знакомый в первой командировке — круглолицый, одетый в костюм с иголочки, с растрепанными волосами из-под ковбойской шляпы. Он специалист по компьютерным системам, бывал в России и знал русский язык. Расставаясь с нами у входа, он пригласил нас в гости, в коттедж на Лонг Айленде.

Здание конгресса выглядело, как предупреждение грядущего апокалипсиса, — подсвеченная грозовым светом неба в расщелине улицы куча благородного мусора асимметричных объемов пестрых ярких цветов, сделанных из не фонящих отходов высокотехнологичных производств и материалов повторного использования. Типичная американская экономия на отходах.

Внутри длинный зал с рядами застекленных кабинок вместо голых кресел между проходами, кабинки оснащены оборудованием по старинке: откидной столик, на подлокотниках кресел вставлены микрофоны с автопереводчиком и наушники. Над простым столом-президиумом визуальные изображения лозунгов конгресса. Деловая обстановка, никаких летящих объемов, пышных декораций и лозунгов, как это бывает у нас.

Я понял, тут дошли до необычной для мозгов америкосов идеи: технологии привели к обезличенным выражениям смыслов бездушных автоматов, способных творить искусственный мир, все больше расходящийся с сырой реальностью. Им хотелось подчеркнуть важность живого общения живых креативных менеджеров.

В прозрачных кабинках сидели почтенные ученые из разных стран, в черных мантиях и академических шапочках, уткнувшись в экраны планшетов и шурша бумагами.

Я надел наушники автоматического переводчика.

Председатель Конгресса, типичный американский джентльмен с ухоженными морщинами лица и опрятной седой прической, сдержанно приветствовал зал, с сознанием тяжкой ноши ответственности его страны перед человечеством.

— Как вы знаете, людей стало больше, чем природных ресурсов, — признался он, выразив лицом глубочайшее сожаление. — Что делать? Природные ресурсы — всеобщее достояние. Но рынок способен платить только реальную цену. Страны-реципиенты хотели бы даром прокатиться на запятках цивилизации, но надо же чем-то жертвовать. Придется ужиматься тем, кто не является донором, что-то делать с балластом незанятого населения, при истощенности ресурсов. Мы должны оказать помощь бесполезным слоям, обеспечить хорошим «секонд-хендом» по программе «велфер». Увы, придется установить международный контроль, желательно не насильственный, а поставив перед неизбежностью, — во главе с давно работающей нашей Комиссией по глобализации, заменившей ОБСЕ и НАТО.

В психологии американца все еще сохранился атавизм лидерства.

Докладчики стали подходить по очереди к трибуне, они были торжественны, словно несли миру свою миссию.

Во мне снова возник сторонний наблюдатель. Одни, как идущие на риск капитаны мировой экономики, встревоженные за свою жизнь наводнениями, бунтами коренного населения и нерезидентов — эмигрантов-гастарбайтеров, лавировали в океане, зараженном отходами человечества, эпидемией «синей чумы» — синтетическими бактериями, созданными для пожирания разлитых нефтяных пятен, но предпочитающих нефти лучшую пищу — рыб, тюленей и других морских обитателей. И в необъятном небе над собой не замечали ничего, кроме парниковых газов.

Другие видели угрозу в том, что биополе человечества заражено излучением радиацией, электронных приборов и генетически модифицированными организмами.

Третьи видели спасение в создании бесчисленных «private estates» — райских грин-хаусов с вавилонскими висячими садами над затопленными берегами.

В докладах упорно проглядывал западный практицизм. Почему-то все были уверены, что будут приняты энергичные меры по созданию все новых удобств для людей при сохранении естественных экосистем, которых уже нет, по крайней мере в «динамической экономике» Америки, у нее одна проблема — переедание. И ставили цели достижения устойчивого развития путем силовых боевых действий.

Я удивлялся, что америкосы в своей деловитости целиком отвлечены от главной проблемы. Они мыслили «животом», упирая только на физическое спасение планеты.

Мне разрешили выступить с приветствием конгрессу от имени русских поборников чистой земли — зеленого сада. Маститый председатель доброжелательно похлопал меня по плечу, и они немедленно забыли про меня.

Встал Веня. По тому, как все затихли, я понял, что он здесь известен, как борец за свободу в России.

— Человечество до сих пор живет для себя, — робко глянув в зал, начал он. — Все делаем для себя — от колеса до гибридного живого механизма. А где то, что от этого страдает, — наша планета? Что мы чувствуем по отношению к природе? Или только наша задача — вырвать у нее все, что можно.

— Делать для себя — это лучшее из худшего, — сказал председатель. — Человечество иного еще не придумало.

Наверно, тяжелая история добывания индивидуального успеха осела на их мозгах глобальной неудачей. Это исключало иные духовные радости.

— Старый термин «устойчивое развитие» теперь приобрел опасное конкретное звучание, — смущенно продолжал Веня. — У вас остаются накатанные потребительские стереотипы, недостает решимости ответственности за судьбу планеты, как это было у Кеннеди и Хрущева перед угрозой ядерной войны. Мы безвольно идем к краю пропасти. Нужно другое мышление.

Участники конгресса не поняли.

— Мы уже на ином уровне сознания, — скромно сказал седовласый джентльмен. — Отрезвели после войны с Ближним Юго-Востоком и природных катаклизмов.

Из зала закричали:

— Русские вечно расшатывают устои мира! Упорно качают нефть в шельфе Арктики!

Как я понял, это недобитые гринписовцы, донимавшие международные корпорации. Они, как партизаны, до сих пор мутят берега давно исчезнувших сверхдержав. Так и не поняли, что надвигается что-то грозное, перед чем бесполезны былые драки.

— С русскими мы не успеваем протестовать, заворачивают наши экологические корабли из зоны своих интересов.

Веня удивился.

— Неужели до сих пор у вас есть русофобия? Ось, вокруг которой веками вертелись отношения Запада с Востоком?

Седовласый поморщился.

— Дело не в русских. На планете наступила эпоха потепления, затопило берега континентов. А Япония совсем затонула. России мы должны быть благодарны за то, что она приняла японцев на свои восточные берега. Мир отрезвел. Надо вернуть лед на шапках полюсов. У нас есть программа…

Веня усмехнулся.

— Все ваши программы — пустая трата времени. А если потепление — предвестник нового ледникового периода?

Ученые загалдели:

— Господин Беньямин против того, чтобы мы что-то делали?

Веня подождал, пока зал утихнет.

— Я хочу, чтобы не забыли, в чем корень зла. Как известно, человечество распилило древнюю синтетическую «науку незнания» на сотни дисциплин, а теперь снова собрало в один пазл: физику, проникающую в гармонию струнной симметрии электронов, химию — в элементы мироздания, гуманитарные науки — в игру нейротрасмиттеров, определяющую чувства и поведение человека. Мы срастили органические материалы с неорганическими. Создали техносферу близкую к природе, включив ее в естественный природный оборот. Но, как и раньше замкнутые в себе узкие специализации, так и теперь накопление знаний в нашей междисциплинарной науке становится односторонним и тупиковым.

Седовласый джентльмен самодовольно парировал:

— Такова природа человека. Он отвечает на вызовы времени. Мы дрались с вами, и возникло атомное оружие, которое стало толчком к развитию цивилизации. Вызовы времени — источник изменений.

— Но сейчас снова наступила стагнация! Забываем, что двигателем прогресса является живой человек, его сознание. Когнитивная работа мозга страдает одним врожденным пороком. Он способен создавать «живые» системы только похожие на человека.

— А что же еще?

— В нашем коллективном бессознательном работает лишь одно полушарие мозга — изобретательно-хитрое. Технологические программы упорно направлены на удобства и материальное спасение человечества, они не дают подлинного устойчивого развития. Мышление человека останавливается на краю бездны, и мы застываем в покое неведения. Это свойство сознания. Принимаем силовые решения, не заглядывая дальше своего выработанного кругозора, и видя только отблески теней на сводах Платоновой пещеры.

— И как выйти? — иронически спросил седовласый.

— Нельзя спастись, не изменив мышление. Динозавры погибли, потому что были способны лишь пожирать сами себя. Почему мы разрушаем себя и планету? Относимся к миру только с детским хватательным рефлексом.

— О чем вы, господин Беньямин?

— О том времени, когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся, как сказал наш поэт. Только боль за планету и доверие помогут озарить светом пещеру сознания. Чтобы новые технологии обрели смысл — подлинного помощника в спасении человечества.

Я возбудился от слов Вени. Во мне снова поднялась полноводная ослепительная волна, в которой исчез рассудительный зал.

Кто-то из зала насмешливо спросил:

— Хотите воспитывать, когда мы стоим перед глобальными проблемами выживания!

Седовласый мрачно сказал:

— Всех не обнимешь. Можно обнять только близких. Однако вернемся в наше несовершенное общество. Демократия…

— Дело не в демократии, — обозлился Веня. — Демократия — это когда хочется, чтобы было по-вашему. Как вы можете спокойно заниматься экологией, когда нет экологии человека? В ваших гарлемах, заброшенных городах погибают никому не нужные люди.

Наступила тягостная тишина. Седовласый джентльмен изобразил удивленную физиономию.

— Зачем? Они сами выбрали такой образ жизни. У нас свобода.

— Вот и спасайте лишних людей, господин Беньямин.

— Эти русские опять о революции!

Ученые были в недоумении. Что плетет этот русский, защитник «зон отчуждения» — окраины цивилизации? Их рациональное протестантское мышление не понимало бездны русского сознания.

Что-то шло не так. Я боялся за Веню и думал: у них такая же олигархическая демократия, как наша суверенная. А он продолжал ровным голосом:

— Нужно отринуть мусор предубеждений, накопленных тысячелетиями в головах, внутри которых замышляются экологические преступления, подлости, не замечаемые в равнодушии и жестокости. Раскопаем выход из пещеры сознания, чтобы, наконец, открылись причины сами собой. Это не абстракция. Я вижу последний путь выхода из кризиса — в изменении мышления.

Профессура зашумела.

— Говорите дело!

— Я говорю о реальных вещах. Имеются примеры, когда великие люди истории просветляли себя, прорывались в гармонию мира. Ваш Уитмен забыт, а он был пророком:

Это песнь вращающейся земли и слов

ей под стать,

Вы принимаете за слова

эти крестики и кружочки, эти палочки и запятые?

Нет, это лишь тени слов,

настоящие слова в земле и в море,

Они в воздухе, они в вас.

— Гении на то и гении, — возмутился седовласый джентльмен, — чтобы летать выше земли. Их время прошло.

Веня действительно выглядел ребенком. Зачем он хочет пронять этих практичных господ строками старца отболевшей романтичной эпохи? В их скалькулированной судьбе тоска по просветлению и не ночевала.

Русский мир так и остается чужим, а пиндосы остаются пиндосами. Деловые, как их навязчивая реклама. Постиндустриальная эпоха еще больше усугубила их холодную расчетливость — стали почти оптимально мыслящими роботами. У нас же мозг еще не стал полностью искусственным. Им не понять русскую душу.

Веня выпрямился и откинул седую прядь.

— Все силовые методы спасения перепробованы. Но спасения не получается, люди слепы. Последнее средство — изменение мирового мышления. Говорю не о том образовании, что воспроизводит автоматы для улучшения технологий. Ваши призывы к спасению — лицемерие, пока не осознали, что такое сознание. И, наконец, разве дело в мозге, а не во всем существе человека? Великий Универсальный Искусственный Мозг тут не поможет. В нем отключена глубина психологии человека. Только единая наука о просветлении сознания может помочь возродить цивилизацию. И тогда изменится отношение людей друг к другу, смысл технологий. «Лишние люди» окажутся нужны цивилизации. Только совместно мы откроем пути во Вселенную, чтобы выйти из нашей печали одиночества на планете.

— Предлагайте практически.

— Я предлагаю практики, — упрямо сказал Веня. — Практики самосовершенствования. Давайте учредим Всемирный институт «Экология духа».

Веню не услышали. Завалы ковбойско-протестантского опыта борьбы за себя не давали им увидеть русскую общечеловеческую идею серебряного века.

А вдруг мы не все понимаем? — поразился я внезапно возникшей мысли. — Несем ахинею, а реальность гораздо круче? У них есть что-то более сильное, чем аргументы Вени.

И во всем здесь, в Америке, я уже видел эту абсолютную естественность обнаженности, лишенную нашего провинциального стыда. Мы уже не бежали панически от такой обнаженности. В ней была некая честность протестантской натуры, лишенная пошлости. Не здесь ли подлинная реальность, в этом оскале бездны?

Я унес в моем диктофоне доклады о спасении земли, они будут помещены в архив моего компьютера, который я зачем-то вел и ни разу не воспользовался.

После заседания конгресса за нами заехал Майк, и на его биомобиле мы отправились в гетто.

Шумящий город выглядел апокалиптически в зареве неба, под которым темное нагромождение небоскребов (еще не пришли в себя после блэкаута, вызванного затоплением) казалось последней великой попыткой человечества обустроить свою жизнь в бездне космоса.

В машине Майк деликатно говорил при великом человеке:

— После войны с Ближним Юго-Востоком, где мы увязли по уши (ничему не научили прежние войны на той земле), и очередного нападения на наши города самолетов-самоубийц моджахедов наша гордыня получила жестокий урок.

Я вспомнил поездку во взвинченный опасностями Иран, враждебный к нам из-за дружбы с Америкой, и райский уголок нашего посольства в Тегеране, где росли апельсиновые деревья и в ветвях сновали яркие попугаи. Вдоль длинного забора посольства было намалевано по-русски: «Долой шурави!» В стакане посольства был убит наш охранник.

Когда мы ехали в местном поезде домой, я, сидя в туалете с кувшином для подмывания, чуть не свалился с толчка от взрыва. Нас бомбили.

Когда я вышел на родной земле, то увидел неописуемый мирный домашний рай. Ко мне подошли лохматые пацаны: «Валюта есть?» Я испугался, сейчас толерантно помнут, ощущая в кармане пачку подъемных: «Что вы! Перечислено в банк!». Они отстали.

Майк вздохнул.

— Продолжаем защищать от них Израиль. Но не геополитические интересы на Ближнем Востоке, а саму жизнь евреев.

Мы с Веней переглянулись — Майк был семитом.

— После холокоста нельзя было не создать землю обетованную, где евреи могли бы, наконец, защитить свою жизнь и веру от зверских нападок в тысячелетиях — ни за что, только за национальность! В Иерусалиме золотой купол мечети до сих пор нависает над стеной плача! Эта рана не перестала кровоточить.

Он обиженно помолчал.

— Америка очнулась, как Германия после поражения от нашей коалиции в предпоследней страшной войне. Мы смирились, что теперь не первые.

— А разве вожди ислама не отошли от джихада? — наивно спросил я.

— Какое там! — взвинтился Майк. — До сих пор действует фетва — приказ имама убивать новых Рушди, осмелившихся вольно интерпретировать Коран. Зарезать, как собаку, где бы их ни застали.

— Мозги остались прежними, — буркнул Веня.

Чувство тревоги присуще всем. Но почему она не срабатывает по отношению к судьбе планеты? Успокаивает договор о нераспространении? Недостаток интеллекта? Убегание из тяжкого бремени ответственности, ибо страшно докапываться до истины, и тогда незачем жить.

Почему мне так тревожно? За беззащитного Веню? Или за судьбу планеты? Наверно, одно связано с другим.

— А тут еще великое затопление, — рассуждал Майк. — Что с нами будет?

Зона отчуждения действительно напоминало нью-йоркские руины на верхних улицах Нью-Йорка девятнадцатого века, или руины Детройта. Брошенные зияющие пустыми окнами дома. Полное запустение, настоящее гетто. Нищие в замшевых куртках от Гуччи сидели у опрятных чистеньких жилых кондоминиумов посреди руин, со стенами окрашенными в яркие цвета, с черными смоляными квадратами, отделяющими каждую квартиру. Эти квартиры подарены правительством по программе велфера. Здесь тоже полно лишних людей. На улицах воспроизводилась матрица прошлого века — эбонитовые афроамериканцы совали нам листки с голыми дамами.

Оказывается, Венины активисты подготовили нам встречу. На грязной ничейной площади Гарлема собрались люди. Веню встретили настороженно.

Здесь он говорил проще, чем с профессорами. Его слова о духовном одиночестве и призывы к протесту вызвали шум. Это другой народ, его боль была настоящей — боролся за прямое выживание. Борьба профсоюзов за права рабочих и повышение зарплаты привели к повышению налогов на богатых, и те сбежали со своими бизнесами. Затем из-за вынужденного повышения налогов сбежали все предприниматели, дома опустели, производства остановились, и начались разбои и убийства. Целые районы опустели из-за миграции.

Здесь были оставшиеся, привыкшие жить на велфере.

Кто-то крикнул:

— What the fuck are you doing here? Nasty old bastard![3]

— Fuck off!

Я шкурой ощутил опасность, как на толчке в иранском вагоне при бомбежке.

Тут было разрушено даже коллективное подсознательное, но отнюдь не в сторону творческой индивидуальности. Каждый дрался за себя, обнажая что-то безобразное. Только в прошлом такие случаи могли решаться насильственной переделкой мозгов. Благодаря этой переделке в двадцатом веке целая нация превратилась в «единую общность — совковый народ».

Здесь был клинический случай, нужно было хирургическое вмешательство. Не работали ни нравственные, ни классовые, ни экономические идеи. Все пришло в полное остолбенение, перепуталось, не могла выпутать даже НБИКС-конвергенция. Здесь действительно наступил конец истории. Вернее, тупик смысла.

Мы были не по этой части.

Мы ретировались.

— Go to hell! — свистели вслед.

За нами приехал Майк. Веня ушел из гостиницы — был занят с руководителями Комитета спасения отчужденных зон.

Мы с Майком проехали по узкой незатопленной полоске Лонг Айленда к берегу у Атлантического океана. Там был его коттедж.

Когда я в первый раз познакомился с ним, он выглядел разбитным малым с нечесаной шевелюрой, в потертых джинсах, — вылитый ковбой из фильмов. Он смотрел на меня, как на агента ФСБ, и такое общение его веселило. «Фи-Эс-Би!» — с наслаждением произносил он. У нас с ним была симпатия, как может быть симпатия с инопланетянами. Я убеждал его, возбуждаясь от мысли, как много мы, великие страны, могли бы сделать вместе. Майк внимательно выслушивал.

— Вы можете использовать наше ноу-хау во вред Америке.

Я доказывал, что мы не хотим вреда Америке, у нас, борющихся за мир, и в мыслях этого нет. Как избавиться от нашего исторического недопонимания?

— Куда ведет ваша цивилизация?

— Пока выше цивилизации я не видел, — дружелюбно говорил Майк. Стопроцентный американский патриотизм.

— Неужели вам хорошо?

Тот не понимал.

Еще тогда я понял, что мы разные: запад есть запад, восток есть восток. И никогда не сойдемся.

В машине Майк, глядя на мелькающие супермаркеты, сыпал названиями мировых фирм, их изделий, реклам, событий, — результат поездок по миру.

У него кругозор гражданина мира. Не имеет никаких предрассудков. Наверно, не знает, что ему надо. Я поражен его знаниями сверх моего горизонта, но нас объединяло одно: интерес к женщинам. Выяснилось, что смысл его жизни — в женщинах. «В них мы ищем родину, которую потеряли». Это были бесконечные разговоры о том, как они становились влажными от его умелых действий, как чудесны нимфетки, их маленькие твердые груди.

— Переспал с негритянкой. Знаешь, они пахнут чем-то особым. Неприятным. Такого запаха нет у белой женщины.

Я тупо слушал. Во мне было предубеждение: впервые вживую увидел ископаемого расиста.

Странно, он до сих пор напичкан архаичными представлениями недавно самой сильной державы.

Мое снисходительное превосходство над ним он заметил. Видимо, решил, что перед ним — непробиваемый азиат.

Мы сидели в его коттедже на возвышении Лонг Айленда. Вокруг покойно сияла бесконечная вода.

Майк набивал пустую папиросу марихуаной, толченой в медной ступке. Марихуана росла на завалинке его коттеджа, и была уже готовой, подсохшей.

— Я вырос под наркозом.

Я тоже набил себе папиросу. Несколько затяжек не дали ничего, почувствовал только легкое головокружение.

Он был полностью распахнут мне, хотя глаза были настороженными.

— Мы никогда не поймем друг друга, — пыхал он папиросой. — Что у вас с психикой? У вас, русских, психологический вывих.

— Что, что?

— Я имею в виду, что живете чувствами.

— А у тебя? Вы же в полном маразме. У вас нет цели, кроме вожделения к телам и вещам.

— Да, пост-цивилизация сделала из меня гедониста. Гедонизм — еще более пустая, философия чем коммунизм. Бегство от реальности. У меня нет ни родины, ни привязанностей. Не смотрю телевизор, не читаю блогов и газет. Ноутбук — иллюзия связи с миром. Амнезия — вот высшая свобода. Вы трусы, страшитесь заглянуть за пределы вашей иллюзии. Да и не подозреваете о подлинной реальности. Есть подлинная жизнь, а там грязь, покой и смерть, от чего вы не уйдете.

Я был поражен неслыханными словами и восхищен его смелостью, и тоже говорил открыто:

— Во всяком случае, ваша жуть холода — не наше знание. Наша узость — в тяготении к свету.

— Чтобы понять свет, надо пообщаться с тьмой. Дьяволом. Вы ослеплены светом. Коллективистской утопией. Правда, борьба капитализма с социализмом привела к изумительному результату — обществу одиночек. У нас, и у вас утопия привела в пустоту. Желания — это движение маятника от вожделения (коммунизм, сверхпотребление) к отвращению (нигилизм, фашизм, ненависть, терроризм, геноцид), и наоборот. Общество будет вечно метаться между этими крайностями.

Казалось, что-то безмерно безразличное в нем претило мне — холодом. Майк был порождением мира бездонного холода одиночек. В его одиночестве не было пружины, выталкивающей на плато расположенности к человечеству. Если только не затрагивали пятый пункт, да и то, если заговоришь.

Моя заскорузлость не могла принять этого чужака, полностью лишенного наших нравственных устоев.

— Вы не знаете удовольствий, и слава богу. Мы стремимся к наслаждению — одеждой, дизайном квартир, изысканной едой, женщинами — и здесь нет выхода. То же бегство от реальности, от которой вы не способны уйти. Никаких отличий. Только вы беднее и опаснее.

— Мы стремимся к свету, и этим все сказано.

Он снова пересел на любимый конек.

— Вы даже не представляете, что любовь — разрушительна. Где ты видел счастливую любовь? Как умудряются прожить десятилетия с одной единственной женщиной? В основе разводов лежит брак. Супружескую пару считают моделью счастья, а она уже не жилица в современной цивилизации. Впариваем людям недостижимый идеал. Любить можно только чистоту, девственность. Нимфеток.

Я восхищался. Вот бы эти фразы — в лицо нашим благообразным семьям! Порвали бы на куски.

Образ Юли, разлитый во всем моем существе, защищал меня от набитого циничными ядами Майка.

Он угощал только орешками и виски. Несмотря на намеки, в ресторан так и не пригласил.

Я пришел в гостиницу. Веня исчез. Я названивал руководителю Конгресса по устойчивому развитию, соратникам и знакомым Вени, но никто не знал, где он.

15

Веня, слава богу, объявился на родине, в секретной квартире. Туда он тайно пригласил нас с Батей.

Это маленькая квартирка на отшибе зоны отчуждения. Здесь скромная обстановка, как у мудрецов, — простые столы и стулья, диван с пролежнями, небольшой пульт управления, и маленькая книжная полка. В его бродячей жизни он возил с собой несколько любимых бумажных книг, как Петрарка, а остальное было в карманном пульте. Веня собрал во флешках огромную коллекцию картин космического христианского направления, которые просматривал, проецируя на пустых стенах квартирки.

Мы с Батей раскладывали принесенные продукты и водку.

— Тебе надо время от времени переезжать, — говорил Батя, весело разглядывая бутылку лучшей китайской водки.

Я не понимал, почему Вене надо прятаться. Кто может, в конце концов, угрожать ему? Борьба возможна только в диспутах, или в космической Олимпиаде.

Веня печально смотрел на нас.

— Уговорили переехать. Но смысла не вижу. Кому я нужен?

Батя пояснил:

— Разоблачительные материалы не нравятся и в конце нашего века. Внезапное обнажение перед всеми затаенного стыдного в себе может свести с ума, довести до самоубийства, и даже убийства.

Раньше мы не говорили о своих опасениях. Да и о чем говорить, когда опасность не определенная, может быть отовсюду. Веня слишком известен, будит в подсознании людей своими стихами что-то несказанное. Или обнажает в них что-то стыдное своими эссе. В нем это сочеталось как что-то единое.

Но он не верил ни в свою значимость, ни в месть.

— Странное время — отсутствие авторитетов. Кроме, конечно, навязанных олигархами. Раньше были великие умы, их не портило даже миллионное тиражирование произведений наряду с бездарными мыслителями. А теперь, в нашем времени пост-постмодернизма, не появилось ни одного мощного авторитета, гения. Ибо все тексты стали относительны, — сколько умов, столько и убеждений. Все фильмы до сих пор хотят ввергнуть зрителя в страх насилия и страдания, хотя такого физического насилия давно нет, остались только атавистические желания испытать ужас. Умеют оборвать сцену на занесении ножа над жертвой. Обозленный зритель бесится: что дальше? Это для авторов потребность ощутить в себе негодяев и подонков. Но нет конфликтов между страстно ищущим разумом и ленивыми мозгами.

— Ну, и что? Титаны возникают только при тоталитаризме, — авторитетно сказал Батя, открывая бутылку.

— Увы, — словно не слышал Веня. — Никто уже не читает стоящие бумажные книги, и даже большие электронные тексты. Мыслить стали видеообразами, клипово. Пропала литература, философские книги.

— Клипово — это мне нравится, — сказал я. — В картинку влезает все, что не выразить словами.

— Вот новое поколение! — восхитился Веня. — Все, даже сложное, сейчас клипово. Интернет тиражирует все, и оно исчезает, как только уходят из сознания. Исчезают миры. Где-то стонут, погибают, но мир не слышит. Тяжелая технотронная поступь цивилизации заглушает стоны. Творчество используется для удовлетворения сытых желаний.

Батя весело смотрел на налитые стаканы.

— Я хотел бы тебе поверить, но по-другому не будет. Скажу тебе честно — и не хочу иного.

И он нарочито безнадежно махнул рукой.

— Мысли гениев живут в нас неосознанно, — возразил Веня. — Не только у тех, кто на вершине познания, но и кому они запали в душу. Где они, великие книги, полотна, фильмы? Ага, вот они! — ухватился он за пульт. — Оживают, пока находятся в поле сознания и в пульте управления.

Я представил, как в моем сознании укладываются воедино все великие мысли, вспыхивающие в тех произведениях, и ощущал скудость познания.

Веня говорил как бы механически, думал о чем-то своем, печальном.

— Когда-то философы определили банальность зла. Но люди до сих пор так и не признают эту истину. Возмущаются: как это — переносить на всех человечка в очках, сидевшего в прозрачной клетке правосудия, как в колбе, бывшего агронома, говорящего нормальным языком юриста, который составил план уничтожения целого народа, и по нему истребили половину евреев Европы. Душа народа вопиет к отмщению!

— И правильно! — возмутился Батя. — Правильно повесили.

— Но кто привел их к власти? Кто исполнял? Народ. Его забитые пропагандой мозги. Кто доносил на противников? Они же и возмущаются.

— Неправда! Были разные люди.

— Вот ты, Батя, обыкновенный человек, не без способностей, но можешь стать Гитлером. А вот этот мальчик вселяет надежды.

— Говори, да не заговаривайся! — опасно повысил голос Батя.

— Банальность зла — в исторической системе взаимоотношений людей. Эта рационально устроенная система.

Я тоже обиделся.

— Разве не ты говорил, что народ всегда занимался самопознанием? Люди действуют не бездумно, споры о том, что будет дальше — заполонили страницы сайтов и книг. Возможен выход сознания из коллективного бессознательного в просвет бытия. Озарение…

Веня засмеялся.

— Озарение — еще не все. Оно ослепляет. Советские художники слова и целлулоидной ленты, доносившие друг на друга, тоже обладали чувством полета, и даже улета — в небывалое колхозное счастье, ломящееся от еды из папье-маше посередине голодной деревни. Было ли это пропагандистским враньем, или ликованием безумного ребенка в Освенциме, пожирающего траву? Или мечтой о счастье, которого нет и не будет?

Батя уплетал бутерброд с колбасой.

— О чем вы говорите? Другого озарения не бывает.

Пьяненький Веня бормотал:

— Торжествует новый Ренессанс рационализма. Раньше считали, что общество существует независимым от отдельной личности. Позже поняли, что нет общества независимого от человека, за его спиной. А сейчас все эти построения — чушь собачья. Живое пахнущее бритое существо отвергает эти умствования. Как сказал Нострадамус, мы получаем то будущее, которого заслуживаем.

— Ты не любишь новые технологии, — болтал пьяный Батя.

Веня на миг отрезвел.

— Люблю осмысленные технологии, уводящие из одиночества человечества во вселенную, откуда мы родом. Наступает что-то иное, чего мы никак не ждали. Совсем не в русле старых гуманистических традиций моих любимых классиков, идеи которых не смогли предотвратить вакханалию массовых ликвидаций.

Мне почему-то стало страшно за него.

— Уже виден конец слепой истории, когда человечество ускоренно расшифровывает себя и мир, начиная выбираться из загадочной тьмы своего существования, загадочной во всем: откуда возникла живая энергия, зачем она стала такой, идущей неведомыми ему самому путями, из каких элементов создано и как взаимодействует с целым? Открывается единство взаимодействия человека с космосом. Все, что мы делаем — это подготовка к будущему переселению человечества в эти безграничные просторы.

Мне мешает наблюдатель, сидящий во мне. Но какой же чудовищный космический наблюдатель сидит в Вене!

Он грустно закончил:

— Наверно, бессмысленно призывать к самопознанию. Прояснит мозги только смертельное потрясение, когда все очнутся и увидят, что соскальзывают в пропасть.

16

Я влюбился со всей страстью отчаянного одиночества. Встречался с Юлей, где нас не могли увидеть знакомые. Мы, не зная куда идти, бродили по набережной, куда я убегал с Веней и Батей, и я обнимал ее, прижимая к парапету. Заходили в мою любимую выставку-галерею старого «современного искусства», как ее называли с начала века. Я останавливался у коллажа Энди Уорхола — ряда одинаковых цветных портретов ушедшей знаменитости.

— Это образ нашего искусства, повторяющего осколки идей прошлых эпох.

Юля отвечала невпопад, стреляя в стороны глазками, с готовностью кивала, и с облегчением шла за мной к следующей картине. Это было длинное по ширине полотно — черные кляксы с гармоническими брызгами на вечном белом фоне — художника-абстракциониста, пытавшегося избавиться от натуралистических картинок-представлений, чтобы выразить метафорой суть своего мироощущения. Так он шел к себе.

— Чувствуешь музыку осени, тонкой, с облетевшей листвой деревьев?

Я впервые увидел, что она насупилась.

— Ты меня, земную, не видишь.

«Вот так штучка! — с восхищением подумал я. — Умеет показать зубки.» И увидел в ней такую женскую трезвость, сидящий в ней кулачок взрослой женщины, что казалось, она знает что-то сущностное гораздо глубже, чем я.

Юля смотрела на меня с жалостью. Наконец, не выдержав, увела меня из этого опасного места.

Она повела меня, где прохладно, в театр танцев на льду. Единственный вид спорта, превративший тело и музыку в полет, который любили все живущие в зоне отчуждения.

Это было действительно чудо. Юная девушка в голубой юбочке — вылитая Юля! на руках долговязого партнера в черном (я на мужиков не смотрю), взлетала надо льдом, закружившись так, что стала прозрачной как крылышки стрекозы, ее юбочка задиралась, обнажая чудесную попу, точь-в-точь как у моей любимой. Если человечество когда-либо выражало самое прекрасное в своем физическом облике, юное чудо жизни, то это была она. И в обожании ее зрителями она, казалось, сама в безумном танце выражала любовь к ним.

Но по-настоящему Юля оживилась только в супермаркете. Она рылась в молодежной одежде — по сути, накладных латах, подчеркивающих таинственные прелести молодого тела. Мне плевать было на товары, я ничего в них не понимал, и в примерочной кабинке лез целоваться. Но она досадливо отмахивалась. Я чувствовал себя, как на одном корпоративе с девушкой, когда мы в толпе, с бумажными тарелками в руках, боясь опрокинуть содержимое друг на друга, не знали о чем говорить, и с облегчением потерялись в толпе.

Неужели ей нужно от меня что-то другое? Сейчас изменились отношения в любви. Девушки инстинктивно стремятся к «папику», из заботы о продлении прочного рода, не хочет любви в хижине. Или это просто ревность?

Что такое любовь? Слава богу, я уже мог на эту тему рассуждать. Случайность, когда внезапно угадываешь самого близкого человека? Любимые всегда случайны. Встречаешь ту, на кого положил глаз, и вот — любовь. То есть прирастаешь к тому, кого узнаешь мгновенно.

Это как-то связано с озарением в сознании, как говорил Веня. В сущности, мы ищем, через своеволие близкой нам женщины, что-то иное, желая его последним плачем исцеления. Раньше бы сказали, божественное.

Но почему только через одну женщину? Почему невозможно любить многих? Ведь, я положил глаз на ту гордячку из метро, и ее мгновенный след остался в памяти. Если бы открывалось близкое во многих, всех бы и любил. Почему невозможно влюбиться сразу во многих?

Что-то в твоих убеждениях, Веня, не сходится.

17

После долгого времени бесплодных поисков и ожидания я зашел в высокое кристаллическое здание Центра Универсального Искусственного Интеллекта. Внутри мириады связанных один с другим кассет-компьютеров уходили в мистическую тьму цехов.

Сейчас считается, что абстрактная наука слилась с высокими технологиями. Теоретики уже не нужны, и они исчезли. Академия наук превратилась в технологичное управление энергиями. В будущем УИИ будет управлять энергиями человечества, связывая их для целенаправленного полезного дела, и поглощать свободных творцов, не допуская заманчивого своеволия.

Победил искусственный мозг, ибо победила «церебральная» теория о том, что мыслит мозг, а не все существо человека с его универсальным разумом. Объем памяти в хранилище информации превзошел интеллект всего мира, стал независимым от человеческих чувств. Возникла саморегулируемая система информации. Новые знания расправили крылья и разносятся мгновенно, и контроль власти больше не нужен, она декоративна, и ничто не мешает идти естественным путем развития, поскольку цивилизация нащупала прочное дно великой естественной стабилизации. Неразрушимый кристалл, который приведет к смерти истории.

Раньше у живых экономистов, погруженных в мистику взлетов и падений мировой финансовой системы, была общей одна тревога. Они паниковали при уменьшении цифр роста даже на долю единицы, ибо это грозило опустошением кошельков у мириадов их владельцев.

Другие экономисты настолько намагничивались электронно-информационными технологиями, что целиком погружались в серый мир, где господствуют рациональные законы, и стали бесстрастными фиксаторами этой серой реальности, не замечая стонов и страданий в содрогающемся теле реальности.

Сейчас эта махина Центра, связанного Центром Мирового Интеллекта (ЦМИ), бесстрастно управляет мировой экономикой, прогнозируя оптимальное развитие событий.

В жужжащих коридорах никого не было. Одни автоматы — что тут делать ошибающимся ненадежным людям?

Я потрогал прозрачную стеклянную стену, и стало больно. Словно заныла старая рана, унижение от изгнания из этого храма будущего.

Обмануть проникающую в глубину рацио технику не так уж трудно, стоит только применить человеческую хитрость. Зная ключевой код (мы с приятелями-сослуживцами пользовались им во время работы здесь), я проник в тайную комнату архивов человеческих судеб. Это совершенно пустая изолированная камера, в ней есть что-то мистическое, хотя секретные архивы давно открыты.

За глухой стеной раздался естественный человеческий голос, с легким металлическим акцентом.

— Я вас слушаю.

Это был андроид Оракул — удивительная машина, предназначенная для поиска информации, умела не только пробиваться через тонны «информационного мусора» и обрабатывать запросы жаждущих, но и запоминать мысли каждого гражданина страны и предвидеть его поступки. Не для контроля за населением — в этом не было надобности, ибо экономическая целесообразность естественно отбраковывала все ненужное для цивилизации.

В нем не было древнего наития, поддакивающего властителю, а только строго научное электронно-информационное устройство разгадки закономерности случайностей. Оракул также баловался ролью ясновидящего для человеческих особей. Поэтому его называли народным Оракулом, нашим господином УИ.

Вопрос был один: что случилось с Веней?

Невидимый андроид сказал без запинки:

— Ты еще принадлежишь нам. Увы, не стопроцентный сын цивилизации. В основном приходят существа, гордящиеся своим «коллективным подсознательным». Ты же кентавр.

Тон его был бесстрастным, никакого упрека.

Он уточнил у меня данные о Вене, и на секунду замолчал.

В нем есть блок эмоций, но на практике он не работает полноценно. Достаточно было обладать человеческим целеполаганием. УИ — порождение холодных людей конца века, вялых в эмоциях, и оттого способных, не отвлекаясь, сосредотачиваться на создании новых технологий.

— Вероятность нахождения господина Вениамина есть величина, характеризующая степень возможности некоторого события, которая может как произойти, так и не произойти.

— Так можно ли определить, где он?

— Если принять, что объективный мир детерминирован, то случайности в нем нет.

— Ну, и?

— Только в человеческих мозгах возникают вероятности, потому что, хотя вы видите мир слитым с вашими представлениями о нем, но вы не можете объять необъятное. Я могу влезть в глубину мира гораздо легче.

Я обозлился.

— Твой экран только представляет мир, как посол страну. Ты не можешь слиться с природой, как люди, делая мир реальным, хотя это может быть иллюзорно.

— Ты дурак, — невозмутимым металлическим голосом ответил господин УИ. — Вы представляете себе упрощенную субъективную модель мира, но никогда не сможете постичь его полностью. А я гораздо глубже знаю объективный мир.

Наконец он выдал окончательный вывод — длинную, больше метра, формулу вероятного обнаружения местоположения Вени, в которой была определена цикличность его нахождения.

Я уставился в формулу вероятности.

— А проще нельзя?

— Твой подопечный отключился от цивилизации. В сочетании вероятностей теряется решение неопределенных множеств. Вероятно, никто его не убивал. Он ушел сам. Его убил мир.

И господин УИ отключился.

* * *

В нашем офисе Чеботарев мстительно сказал:

— Так ему и надо. Жаль, что было не больно. Взялся разрушить нашу жизнь. Ненавижу!

Меня насторожило: откуда он знает, что было не больно?

— Что ты сказал?

Во мне мелькнула догадка.

— Это ты!..

Чеботарев растерялся.

Я схватил его за грудки.

— Это не я! Ты не можешь ничего доказать.

Я махнул рукой. Может, он не при чем. Но люди никогда не признаются в своих постыдных поступках, хоть тряси, подняв за ноги. Всегда оправдывают себя, иначе придется быть не рукопожатным.

Такие скелеты есть в шкафу и власти, и оппозиции.

18

На выборах нового Оргкомитета Независимого гражданского фронта произошло окончательное отделение сторонников Вени. В фойе конгресс-зала спорили. Мой шеф ворчал:

— Нас поддерживают, эксплуатируя наши наработки. Хотят влезть двумя ногами, да еще подтираться нами.

— Хоть бы раз приехали к нам, — жаловался рядом руководитель провинциальной ячейки. — Сидят у себя и присылают решения. Каста.

В кулуарах преобладала поддержка партии подлинного спасения.

— Когда, наконец, выберем честное руководство? — говорил кто-то. — Чтобы народ поверил?

Обсуждалась проблема переоценки всей системы выборов. Электронная система выбирает, как продукты в плохом магазине, из того, что есть. Выгодно для «обоймы» постоянных кандидатов. Вранье, что другого пока не придумали. Как проверить, что это честные люди, а не ловкие наглецы?

После перерыва дали слово всем желающим, вне программы. Председатель не боялся поощрять разногласия. Какие бы ни были острые споры, Гражданский фронт был один из двух, кому была позволена политическая борьба.

Настрой выступающих был критический. Разделившись на непримиримые позиции, неизменно поддерживающие верхушку Оргкомитета и сторонники Вени, уличавшие их карьеризме, кричали друг на друга, не принимая на дух противников.

Какая ненависть!

Я не мог понять, откуда такая серьезность по пустякам, словно снимают последние штаны? Есть что-то гораздо более важное, чему можно отдать жизнь.

— Это здорово! — потирал руки Батя. — Наконец, проясняются позиции.

Веня сидел молча, с застывшей усмешкой на лице, словно все давно понял.

Председатель ощутил, что споры перерастают в опасную для него сторону, и с багровым растерянным лицом старался утихомирить ораторов.

— Расшатываете фронт! — возмущался он. — Это же призыв к крови!

Вытирая пот с толстого лица, он подвел итоги:

— Теперь все видят, что в нашем фронте — полная свобода мнений. Настоящая демократия. Но вне — мы должны выступать единым фронтом. Особенно отмечаю единство мнений в поддержке нашей новой программы — она вынесет нас в единство страны. Наша платформа ясна. Мы, поборники нового сознания, должны держать планку в наших рядах.

Наконец, приступили к выборам верхушки фронта.

Подготовленные заранее проект устава, списки членов политсовета, президиума, комиссий были розданы перед самым голосованием. Несколько голов из руководящей касты фронта после тайных заседаний и закулисных переговоров поработали не жалея сил с местными ячейками, чтобы была демократия. Никто все равно не знал кандидатов, так почему бы не согласиться с предложенным списком? Иных способов голосования никто не видел.

«Это — их разгром», — подумал я, вспомнив разговор в фойе с делегатами из регионов.

Проголосовали… за списки вождей гражданского фронта — единогласно. В списках не было Вени.

После деловой части был прием. Делегаты и гости рассаживались по нумерованным столикам, по спискам. Отчаявшийся шеф ушел, Веня тоже исчез, узнав об итогах выборов, и никто из нас не пошел за ним. Я предал Веню, остался ожидать Юлю, она хотела побывать на банкете. Батя остался из-за халявы, и как один из организаторов банкета.

Мы сели за отдельный столик. Батя то и дело срывался, следил, чтобы официанты расставили на столики мензурки с волшебным эликсиром-энергетиком, настоянном на водке — коронным напитком редакции журнала «Спасение», переданном Оргкомитету фронта.

Приглашенные на прием Юля и Лида увидели меня и сели за наш столик.

Батя, наконец, присел к нам, и уставился на Юлю. Когда девушек увели танцевать, он повернулся ко мне.

— Какую красавицу прячешь!

Юля вернулась запыхавшаяся, беспокойно вертела головкой. Я предложил:

— Хочешь, познакомлю с председателем?

Чистосердечно хотелось расширить ее связи.

— Ой, хочу! — коснулась моего уха губками.

Мы прошли к передним столикам, где в кругу соратников сидел сгорбившийся, похожий на медведя председатель.

— А, где ты пропадаешь! — бодро встретил он. — Ты же передовой отряд фронта.

— Попутчики. Мы над всеми фронтами.

— Мы за вашу программу тут горой стоим! Можешь рассчитывать на полную поддержку.

Я представил Юлю.

— Смотри, каких молодых специалистов прячешь! Потенциальных членов фронта.

Юля зарделась.

Он вдруг открылся в подлинном интересе, посадил ее рядом. Весь его опыт лавирования в сложной политической неразберихе сдулся. Стал заинтересованно приглашать ее в активистки фронта, максимально используя свое интересное положение председателя фронта.

Она перестала обращать на меня внимание. Видно, в зените девичьего восторга, в ярком свете ламп, сообществе заинтересованных мужчин.

Я постоял, подозревая, что мой шеф потерял многообещающего молодого специалиста. Какой тупенький восторг жизни!

За нашим столиком сурово молчали Лида и Батя. Обделенные, мы разговорились, как союзники.

— Откуда деньги? — удивлялся Батя.

И вполголоса сказал мне:

— Поздравь, я влюбился. Может быть, я маньяк? Как странно: страсть — всегда на грани чувств маньяка. Мужская страсть слепа и безумна, это женщинам не понять: пойдешь на все, чтобы добиться своего.

Выпившая Лида чувствовала себя одинокой, ловила мой взгляд, с готовностью перетянуть на свою сторону. Но мы отворачивались, заглядываясь на вновь присевшую Юлю, на ее точеные ножки-белужки — нам передалось ее волнение. Она то и дело выходила из-за стола. Батя томился, и радостно встречал ее.

— Без тебя, Юленька, как-то скучно. Не убегай. Хочешь шампанского?

Та рассеянно кивала, бегая глазками. И вместо ответа сорвалась и исчезла. И ветру, и орлу, и юной деве нет закона.

Юли все не было, ее закружило где-то за столами верхов оргкомитета.

Мы выпили.

И захотелось быть в центре внимания. Я взял Лиду за толстую талию, приглашая танцевать. Та вспыхнула, коснулась моего лица пухлыми нежными губами.

— С удовольствием.

— Как идут дела с аспирантурой?

Она отклонив голову, блеснула прекрасными глазами.

— Пашу день и ночь.

И посмотрела мне в глаза.

— Давай поговорим по душам. Как прежде. Ведь ты сейчас такой одинокий.

И я, выпивший, поцеловал ее в мягкие губы.

Быстро опьяневший Батя пошел по столикам, неодолимо ища Юлю.

Подсел к какой-то крашеной блондинке с нездоровыми подглазьями, вытащил из-за пазухи свою книжку литературных статей и надписал пьяным почерком: «Обаятельной незнакомке».

Пригласил на танец двух молоденьких девочек. Те презрительно отвернулись.

— Вы хоть дойдете до танцплощадки?

— А что, так стар?

Те хмыкнули и отвернулись. Его больно задела жестокость молодости.

Знакомый из издательства окликнул его:

— О, кого я вижу! Знаю тебя давно, а ты такой же молодой: пьешь не меньше, чем раньше.

С ним он отходил от обиды.

— Почему ваше издательство пошло под корпорацию «Эскимо»? Убыточно? Не надо было дорогое подарочное издание даром отдавать парламентариям. Нужен менеджмент. Сделайте оптимальную структуру. Мы поможем, у нас все успешно.

А за столиками смотрели на танцующих тоскующие члены фронта.

Я незаметно ушел с вечеринки.

На следующий день мне позвонил Батя.

— Утром встал, и еле кровать застелил — пошатывало. Стыдно все время. Раздухарился. Зачем-то книгой хвастал. Самое мерзкое, пытался учить, как надо зарабатывать. А еще ночью у метро остановил молодой мент, проверял паспорт и выговаривал за пьянство. А что было делать? Но зато мне предложили написать художественное произведение о гражданском фронте.

— И ты согласился?

— За такие бабки! Придется методом соцреализма — приподнимать действительность.

Юля не пришла на работу. Мне говорили, что вчера она искала меня. Скрытая выгода заставляет мужчин медлить с женитьбой, улавливая благополучный миг, когда будет готов, и может так и не найти этого мига. Бескорыстная любовь — из нежелания платить. По-моему, у девчонок уже наступило перерождение. Сердцу девы нет закона, когда она чувствует возможности олигарха. Любовь у них равняется надежности «папика», на всю жизнь. Но я их не виню. Женщина способна полюбить только того, кто обеспечит ей надежность продления рода.

* * *

Независимый гражданский фронт принял участие в парламентских выборах.

Былые выборы потеряли значение. Голосование проходило по месту жительства, на улице или работе непрерывно в один день — кнопками карманного пульта управления, имеющего идентификационный номер. Универсальный Искусственный Интеллект обрабатывал все достоинства кандидатов, превращенных в оптимальные холодные характеристики, не вызывающие эмоций, для полной объективности. И выдавал точные неподкупные результаты.

Все-таки раньше было лучше — голосовали сердцем. Дебаты в телевизионной сети определяли привязанности электората, совпадающие с агитацией госресурса. В подворотнях на стенах домов открыто смотрели с глянцевых афиш кандидаты. «Я родился… Молод. Честен… Имею любимую жену и примерного сына…», «Мы, лидеры влиятельных политических организаций, призываем голосовать за… Это честнейшие люди».

Вечером мы с Батей вышли в «электорат».

Распивая водку с толпой в летнем кафе, мы, качаясь, умоляли:

— Голосуйте за нас.

— Не-а, — отрицательно крутили головами, тоже покачиваясь, представители «электората». — Вы хорошие, но электронная машина вас не выберет.

Выборы казались мне чем-то таким же покорным, как и в прошлом. Правда, с уже бесполезными для результатов земными страстями и вожделениями политиков. Очевидно, они не нужны народу, не верящему никому и впавшему во вселенское равнодушие, в ком пропало даже желание чистого, открытого отношения к себе. Но природу человека нельзя изменить — слишком сильна ломовая тяга самоутверждения политиков, и слишком силен скептицизм «электората», не верящего в новую систему отбора, построенную естественной поступью цивилизации. Хотя, может быть, электорат целиком полагался на Искусственный Интеллект, как раньше полагался на власть, и самоустранился.

На выборах мы пролетели с треском, не набрали и полпроцента. Консервативный национальный фронт со своей радостью «конца истории» победил. УИ был за него. Власть осталось за народным достоянием — корпорациями.

19

Веня оказался в вакууме. В интернете, газетах и журналах боялись его публиковать. Наступила полная изоляция.

Друзья говорили:

— Срочно уезжай за границу! Они тебя достанут.

— А разве там лучше?

Он не мог — слишком много обязательств взял на себя.

Полиция, как и встарь, расследовала исчезновение одиночки из гетто вяло, и вскоре дело потонуло в дебрях архивов.

Веню еще искали его поклонники, даже, по моей просьбе, Майк в Северной Америке. Я уже потерял надежду.

Неужели он исчез сам? Может быть, вернулся на свой неведомый остров, где пропадал три года, или тайно улетел с билетом в один конец на землеподобную планету в колонию таких же, не сумевших вынести электронную цивилизацию, глядящую механическими глазами Великого Искусственного Интеллекта? Странно, но после исчезновения «совести эпохи» в мире ничего не изменилось.

Что-то изменилось во мне. Погублена великая жизнь! Ни за грош. Можно быть разными, ненавидеть друг друга, но есть грань, где все должны быть согласны перед очевидной истиной и хоть на миг стать братьями. Но по редким высказываниям и буре негодования стало резко видно, кто есть кто.

Все проходит. Через некоторое время все успокоилось, как в болоте.

Я тоскливо говорил Бате:

— Какой источник разума угас! Он был в постоянном озарении, видел гармонию мира и любил людей.

Батя возражал:

— Вдохновение — это процесс озарения. Оно кратковременно, необходимое условие, а не результат. Только любовь постоянна. К близким. Ко всем можно быть только расположенным.

Он повторял слова Вени. Его недостаток — ни разу не приходила в голову мысль о самоубийстве. Фантастически живуч и великолепно избегает битья по морде и вообще неприятных ситуаций, грозящих унижением. А ведь раньше очень хотел пострадать, испытать боль настоящей потери, чтобы слова стали весомыми.

Как я понял, он уже почувствовал облегчение — отсек страдавший член, как Сальери. И зло ответил:

— Озарение может быть бесконечным. Он любил всех!

20

Появилась виноватая Юля.

Что делать? Вести себя, как раньше, словно ничего не было? В конце концов, я полон посторонней жизни — до сих пор вспоминаю ту красавицу, которую встретил в метро.

Она исподлобья взглядывала на меня. Я теперь уже по-настоящему небрежно отвернулся.

Она подождала, и написала заявление — о переходе на работу в Оргкомитет Гражданского фронта.

Я не знал, чего жду. Наконец, не выдержал и написал Юле нейтральную эсэмэску, спрашивал, как у нее дела.

Она долго не отвечала.

Наконец, прислала краткий текст, от которого веяло равнодушием.

Я перечитывал его снова и снова, ища в словах надежду, и в то же время находя подтверждения ее равнодушия. Изучал напечатанные строчки, словно живые, написанные ее рукой, как драгоценность.

«Ну, что ты? — спрашивал сам себя. — Тупая девчонка, не может связать двух слов. Почему не та гордая красавица из метро? Ведь я мог любить только таких гордячек».

Говорят, что когда влюблен, вокруг тебя аура близости к миру, ты любишь всех, и потому они любят тебя. Ни черта! Я был потерян, и в таком состоянии не мог любить никого.

Почему чувствую трагедию? Крушение чего-то главного во мне?

Я не нашел любимой, которую воображал в юности. Как будто случайность подсовывает обманку, и привыкаешь к ней так, что без нее не можешь, но остается та же тоска. Может быть, и у нее то же?

Юля зашла через полгода, лицо ее стало опухшим, глаза опали, и краснота, полоски какие-то на лице — черты беременности. Она выходит замуж. Неужели за того медведя-председателя? Это уже было чужое счастье.

Во мне не было скорби. Отнесся к ней как обычно, хотя пропал юмор, уже не ощутил в ней ореола. Что за холодность к чужому счастью? Вспоминал нашу совместную работу, и запоздало злился на то, что не открывалось тогда: от ее работы не было никакого результата, никакой инициативы.

Исчезла волна, наполнявшая меня полноводным сверканием.

— Распечатали нимфетку, — серьезно сказал Чеботарев.

— Подзалетела, — с грустью сказал бухгалтер.

Лида торжественно сказала нам:

— Юля приглашает вас на свадьбу. Хороший отдых — в деревне, в лесу.

Мужчины не воодушевились. Во мне не осталось ни капли прошлых чувств, а только отвращение от этой свадьбы в какой-то деревне.

Вскоре она ушла в декретный отпуск, прежде времени.

* * *

Остается только сказать несколько слов о конце моей печальной истории.

Юля снова зашла к нам, уже с ребенком. Одутловатое лицо, без макияжа, потеряло обаяние юности. Малыш откинулся у нее на руках, снизу молча глядя на нас удивленными глазами.

— Он никогда не плачет, не капризничает, — любовалась Юля и целовала его глаза.

В ее взгляде было знание ее власти надо мной, и сожаление.

Я не смел просить, чтобы она вернулась на работу. Простила ли она меня?

К Светлане стал приходить попик с редкой бородкой, в тертых джинсах. Они шушукались между собой, и я понимал, что она — отрезанный ломоть.

Шеф объявил о нестабильности положения нашей организации и об очередном снижении зарплаты. И об уходе некоторых на неоплачиваемый отпуск.

О, это тягостное чувство, которого не знает бюджетник, аккуратно получающий зарплату и не думающий о стабильности своего существования!

— Боливар не выдержит всех! Пора отправляться на велфер.

Глаза у сослуживцев были пустыми.

Было нестерпимо выносить эти глаза.

Я вышел, и заплакал. Сквозь просветы высоких зданий видел холодное сырое небо. Не надо больше строить иллюзий.

Лида ушла с облегчением, в свою академию, где защитила кандидатскую.

Бухгалтер тоже расстался легко, у него была еще халтурка.

Молчаливый хакер Дима и беременная дурнушка исчезли, кажется, раньше — никто этого не заметил.

А вот Чеботарев стал известным активистом Гражданского фронта.

21

Я сижу в комнате на даче, за окном шумит листва яблонь.

В первый раз появилось солнце. Как же долго было слякотно и темно! Лил дождь, нудно и постоянно, словно будет лить, пока не затопит всю землю. Говорят, непоправимый сдвиг в случайном уголке вселенной — микроскопической частице разрушающей и созидающей энергии.

После смерти матери было невыносимо приехать сюда. Уже полгода я живу без нее.

Но сейчас дождь прошел. Клубящаяся зелень в саду, словно живая, блестит на солнце, под чистым небом.

Изменение погоды повлияло на все мое существо. Словно все время искал чистого неба и, наконец, осветило солнцем, и стало легче.

Помню последние слова Вени. Раньше бывали эпохи, когда не только близкие люди, но и целые поколения становились родными — перед общей смертельной опасностью. Но сейчас пропала связующая нить.

Сейчас, в конце двадцать первого века, механическое соединение людей в тесные информационные связи привело человечество на край гибели.

Мы стали одномерными в своем довольстве сытостью тела, опустились в безопасное болото коллективного бессознательного. Великое равнодушие и всеприятие Дао поселилось в душах людей.

Эгоизм — это невозможность найти близкое себе в навязанном чужом мире, неважно, по своей вине или окружающего мира. И тогда эгоист тоже никому не нужен.

Родился тип, противоположный тому, кто некогда осознавал себя единым с народом: «Что единица! Единица — ноль».

Но душа чувствует неполноценность существования. Замедлившееся время стало казаться бесконечным. Как бывало в старые времена, наступил новый застой. От духовной нищеты страдают гораздо больше, чем до мирного переворота протестного движения против авторитаризма. Брошенные только на самих себя, мы потеряли ориентиры и бродим в поисках духовной пищи.

Ушла волна, наполнявшая меня полноводным сверканием. Мне стал невыносим этот мир, который я хотел любить, злился на него. Казалось, этот мир — измена всему, что было во мне подлинного.

Я пытался возбудить в себе прежние чувства, читая стихи в дневнике. Мы живем воображением — иллюзией реальности. Человек сам создает в себе настроение. Оно зависит от того, что в нем есть. Только в нем самом. Вот оно, озарение: другие — это я, со всеми моими болями, потерями и надеждами, я близок со всем миром! Только в любви и поэзии оболочка «я» исчезает.

Но слова не помогали. Потеря близких стала той болью, что перевесила и бросила в пучину бесчувствия. От меня отпадают куски теплого плато, что держало меня на земле. Также, наверно, отпадаю от других и я, мое интересное для них.

Уехать за границу?

А что — там? Сергей Довлатов радовался, что, наконец, он одинок в иностранной толпе, и абсолютно свободен. Но мне такая свобода не улыбается.

Я разбирал бумаги из архива Вени. В дневнике обрывки мыслей. Но когда дочитал, почувствовал, какое большое впечатление они могут произвести. Обнаружил листок с ранними стихами Вени, в них уже ощущалась свойственная ему сложная простота. Наверно, это не только о гибели его любимой девушки.

Схоронено мое горе,

Как Атлантида — на дно,

В глубины любви, которой

Достичь никому не дано.

Так искренно, так ненароком,

И грубо, кому не лень,

Так в душу лезут жестоко,

Что делают только больней.

И что ни слово — все мимо.

Сочувствие — ложь выдает,

По ране словами чужими,

Как будто булыжником, бьет.

Кто вылепил нас из глины,

Вдохнул безрассудность любви,

И нас разделил, и покинул,

Чтоб жить лишь собой меж людьми?

Бездонна души Атлантида.

Друг друга нам не понять,

И тем, кого то же постигло.

И надо ли понимать?

Бедный Веня! Хотел любить всех, и чтобы все его любили. Пойти против человеческой природы? Куда ты, против Бога?

За окном шумят ветви яблонь. Природа показалась настолько далекой, отчужденной, не помогающей жить в своем тайном мире, что захотелось повеситься в этой одинокой комнате. В меня как будто ударило бессилие, пошатнулся, и спасением было падение в темную бездну. Вообразил, как через неделю меня найдут и будут отскребывать от пола, как останки моего знакомого на даче.

Сторонний наблюдатель во мне насмешливо подмигнул: давай, пополни список самоубийц у космонавта в полицейском отделении самообороны.

Я смотрел туда, в чистое голубое небо за зелеными ветвями, ощущая благодатное изменение природы. Только там, за человеческим сознанием есть нечто, самое близкое нам — та энергия рождает любовь и близость, не только боль распада. Одиночество — это миг, как дождь и хмарь. Вечные метафоры, из древности, — свет и тьма.

Примечания

1

Airglass — легкое воздушное стекло, теплозащитное и удерживающее огромные тяжести.

2

Развитие нано-, био-, инфо-, когнитивных и социогуманитарных наук и технологий.

3

Какого… ты здесь делаешь? Старый хрен.

Content

Федор Метлицкий
Драма в конце истории

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания