Роман Злотников, Михаил Ремер

Исправленная летопись. Книга первая. Спасти Москву

© Злотников Р., Ремер М., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Первая часть

Медная монета солнца медленно заваливалась за горизонт, щедро разливая кроваво-красные краски по прямой, словно стрела, просеке и верхушкам деревьев обступившего ее леса. Тишина и покой. Мертвецкие. Безмолвные. Угрожающие. Лишь горестные завывания ветра, понурый шелест листвы да редкие всплески звука колокола наполняли жизнью этот унылый, почти фантастический пейзаж. Николай Сергеевич протер глаза и, потоптавшись на месте, огляделся вокруг, пытаясь сообразить, где это он оказался. Впрочем, не особенно успешно. Просека. Справа и слева окаймленная полосками леса. А в центре – широченная, как взлетная полоса, дорога, словно тараном проломленная посреди леса. Повнимательнее присмотревшись, мужчина сообразил, что таран этот – не что иное, как чья-то конница, ураганом пронесшаяся над землей, сметая все, вставшее на ее пути. В сердце вдруг кольнула холодная игла страха, а по коже пробежали мурашки, хоть и на улице жара стояла будь здоров! Сам не зная зачем, Николай Сергеевич бросился, как ему показалось, вслед армии. Воздух вдруг раскалился, все перед глазами закружилось, и какая-то неведомая сила, вдруг подхватив преподавателя и сорвав его с земли, подняла вверх. Туда, откуда ему как на ладони предстала одновременно ужасная и захватывающая картина: огромная, словно река, конница, неукротимым потоком на всем ходу прорубающая себе дорогу сквозь бескрайний залив дремучего леса. Оставляя за собой клубы плотной, словно дым, пыли да утрамбованную, словно асфальт, землю, конница летела, нацелившись в самое сердце небольшой деревянной крепости.

«Тохтамыш!» – неведомо почему подумал мужчина, рывком направляясь к крепости. Мгновение, и чья-то мощная рука зашвырнула его на верхушку невысокой колоколенки. В мгновение сориентировавшись, гость, обеими руками судорожно ухватившись за веревку, принялся колотить в набат, оповещая окрестности о надвигающейся беде. «Тохтамыш! Орда на Москву идет! Сеча будет!» – буквально болтаясь на языке колокола, орал он безмятежным жителям. Ладони горели от напряжения, глотка разрывалась от крика, пот заливал глаза, вот только никто и голову не поднял. Лишь вокруг собрались несколько бородатых воинов в кольчугах да невысокий седовласый человек в монашеских одеяниях.

– Не вводи смуту, чужеродец, – покачал головой один из бородачей.

– Оно, чем меньше народу знает, тем лучше, – повторил тому другой.

– Изгоном, говоришь? Так и пусть думает, что тайна для всех, – к орущему что-то мужчине негромко, почти ласково по очереди обратились те. Впрочем, он, не слушая никого, продолжал сумасшедше колотить в набат.

Земля вдруг задрожала, а воздух наполнился оглушающим грохотом тысяч копыт. То прямо из лесу вырвалась черная лавина. Смуглые скуластые всадники на приземистых лошаденках, что-то пронзительно выкрикивая, грозно размахивая кривыми саблями, летели на приступ крепости.

– На стены!!! Все!!! Да очнитесь же!!! – уже не обращая внимания на происходящее вокруг, ринулся вниз мужчина. – Пожжет же все!!! – набрав побольше воздуха в грудь, проорал Николай Сергеевич оставшимся за частоколом жителям. Впрочем, те, лишь заприметив неприятеля, заметно оживились. Спокойно, без паники те принялись переворачивать телеги, скрывавшие собой ощетинившиеся ежи бревен, готовых встретить и расколоть атаку любой конницы. Из самих телег на землю щедро рассыпались зловещие металлические ежи, а между ними засуетились невесть откуда взявшиеся мальчонки, разматывавшие колючую проволоку.

– Что? – не веря своим глазам, прошептал тот.

– Без тебя не осилили бы, – потряс его кто-то за плечо. Мужчина обернулся, и в ту же самую секунду все расплылось перед глазами, теряя очертания и превращаясь в какую-то бесформенную массу. – Без тебя никак, – продолжал гудеть чей-то голос. Никак нельзя, чтобы…

– А?! – очнувшись, подскочил мужчина. Сердце бешено колотилось, в голове ухало и звенело, а еще не пришедший в сознание Николай Сергеевич озирался по сторонам, пытаясь сообразить, а где это он и кто это потревожил его, столь бесцеремонно вырвав из объятий сна.

Его кресло в краеведческом музее. Прямо перед ним – инсталляция штурма Тохтамышем Москвы, перед которой и задремал преподаватель, а прямо над ним – одна из пожилых преподавательниц. Та самая, что потревожила сон пожилого человека.

– Николай Сергеевич, – робко окликнула та мужчину, – вы напомнить просили про собрание сегодняшнее, – совсем тихо закончила она.

– Собрание? – мало-помалу собираясь с мыслями, наконец пришел в себя тот. – С Бэкаэмом? – Та горестно кивнула. – Что-то там про повышение эффективности, да ведь? – окончательно сообразил тот. – Когда?

– Через пять минут, – негромко отвечала преподавательница.

– Ну так пошли, – встряхнув головой, решительно поднялся на ноги тот. – Испортим настроение высочайшему начальству.

Терпеть Николай Сергеевич не мог такие вот собрания. Ну не лежала душа к ним потому просто, что ничего здесь не решалось в принципе, а народ собирали только для того, чтобы создавать видимость хоть какой-то деятельности. Потому и молодых не приглашали никогда, чтобы вопросов лишних не задавали. Да и в те редкие случаи, когда кто-то все-таки посещал такого рода мероприятия, толку не было никакого. Молчали обычно, уткнувшись в мобильники свои с социальными сетями и болталками бесконечными. Им-то работа эта так, проба пера да запись в трудовой. Собственно, и Николая Сергеевича особенно не звали. Это он уже сам, как танк на баррикады, пер на все эти сборища, чтобы хоть как-то останавливать тот беспредел, что творился в учебном заведении. А так, конечно, лучше в музее посидел бы за экспонатами своими драгоценными. Ну или в мастерской чего смастерил; все толку больше. Так и в этот раз… Как он ожидал, и это собрание ничего путного не принесло. Кроме разве что повода, прооравшись, выплеснуть скопившуюся за неделю грязь на головы оратора и его холуев.

– Коммерциализация, – для пущей убедительности стуча кулаком по столу, выступал Билык. Да так, что, казалось, вот-вот заложит уши от его дребезжащего меццо-сопрано[1] или как там бишь, – вот единственный шанс привлечь новые перспективные кадры, а также сохранить преподавательский коллектив и имидж поставщика самых качественных образовательных услуг в округе! Ком-мер-ци-а-ли-за-ция! – по слогам, так, чтобы запомнили все, отчеканил тот снова. – И речь, обратите внимание, – для пущей убедительности тот ткнул пальцем прямо в сбившихся в кучку перед ним преподавателей, – не о факультативах или прочих мероприятиях, обеспечивающих доступ исключительно учеников к необходимым знаниям, а об использовании потенциала самой школы, ее кадров, площадей и скрытых резервов как основного актива! – Ни дать ни взять – распалившийся князь, держащий вече.

Стильная пурпурная рубашка на запонках, увенчанная у ворота элегантным кашне. Вместо браслета – тяжеловесные часы, а вместо плаща – распахнутый пиджак. Довершали картину собравшиеся княжичи-родственники директора, как-то там оформленные в штате школы, но к ней не имеющие никакого отношения в принципе, если не считать копеечные зарплатные листки для налоговой да служб приставов. С ними же – бюрократы-бояре: завуч да пара замов по части административно-хозяйственной; верные до одури. И такие же бестолковые. Замы одинаково лысые, дерганые, с одинаково остро прочерченными чертами лиц, делавшими их похожими на хорьков, только и ждущих, чего бы тиснуть. Профессиональные жулики с вечно бегающими глазками; впрочем, других под Билыком и не водилось. Завуч – самодовольный тип с классической одышкой и фигурным таким пивным животиком, мало чем от хорьков отличавшийся по сути своей вороватой.

Хорьки, настороженно зыркая по сторонам, бросали хищные взгляды на сбившихся в беспомощную кучку холопов-преподавателей. Завуч, как отъевший брюхо дьяк, неторопливо поправляя словно бы душащий его галстук и протирая лысину платком, бросал презрительные взгляды на собравшихся. Хорьки, а по скромным меркам Булыцкого – так холуи банальные, как один в строгих деловых костюмах угрожающе-черного цвета с аляпистыми кляксами ярких галстуков, видимо, подобранных одним и тем же незатейливым стилистом-дальтоником. Преподавательницы, среди которых действительно не оказалось ни одной из молодых сотрудниц, – в вязаных кофточках да старомодных блузах, боязливо кутающиеся в шерстяные платки, словно тая под недобрыми взглядами цепных сенбернаров-охранников, медленно-медленно сбивались в некое подобие тевтонского клина[2], словно щит выставляя вперед Николая Сергеевича Булыцкого, по традиции, ну и по ерепенистому своему характеру, принимавшего в таких ситуациях удар на себя.

– Только лишь задействовав все основные активы, мы сможем привлечь новые, перспективные кадры и совершить качественный рывок в области предоставления специализированых образовательных услуг.

– То есть сейчас услуги некачественные, а мы – активы? – в момент апофеоза бесцеремонно перебил директора Булыцкий. – И почему никто не пригласил этих самых новых перспективных? Им разве не нужно знать о том, что они – всего лишь активы? – имея в виду целую группу выпускниц-преподавательниц, этим летом пополнивших изрядно потрепанные ряды преподавательского состава.

– Николай Сергеевич, – пока не сбиваясь с возвышенных тонов, отвлекся директор, – не принимайте все слишком близко к сердцу.

– Да я просто понять пытаюсь, какие такие скрытые резервы? – оглядевшись по сторонам, парировал тот. – И почему среди резервов нет тех самых молодых и перспективных? – также равнодушно закончил он.

– Николай Сергеевич, – возмутился в ответ тот, и тут же, как по команде «Фас», хорьки синхронно уставились на дерзкого старика, – это уже больше похоже на банальное упрямство. – Вторя хорькам, дьяк осуждающе покачал головой: «Мол, нехорошо поступаете, нехорошо». Тут же и родственники, словно проснувшись, запоздало дернулись к своим папкам, выискивая там ручки да книжки записные. Мгновение, и вот они уже, дружно уткнувшись в только им ведомые документы, что-то сосредоточенно пишут, по привычке своей имитируя невероятно бурную деятельность.

– Да я просто хочу понять, что за скрытые резервы такие, – невозмутимо пожал Николай Сергеевич плечами. – Может, эти ваши? – кивком указал он на тут же принявших равнодушные выражения лиц замов.

– Школа богата одаренными учениками и преподавателями, – ладонь директора опустилась на полированную поверхность трибуны, из-за которой тот вещал в «народ», с таким противным шлепком, что даже и холуи директорские, и дьяк, и бояре от неожиданности, как ужаленные, подскочили на своих местах, – энергия и страсть которых должна быть использована во имя перемен и только к лучшему!

– Чего? – презрительный тон Николая Сергеевича разом принизил идиллическую картину, сбив речь выступавшего с высокой риторики вечевого собрания[3] до обычной базарной перепалки. Надоел Булыцкому цирк этот! За свою жизнь нахлебавшийся достаточно, чтобы не ждать от перемен ничего хорошего, он и пошел-то сюда только по собственному упрямству да по многочисленным просьбам смирных пожилых преподавательниц, больше похожих на добрых, но замученных фей из какой-то третьесортной сказки. Так сказать, на правах единственного лица мужского пола и характера, имеющего, к слову сказать, веский авторитет.

– Потенциал школы огромен! – попытался реабилитироваться директор – Да, да! Огромен! Вы только представьте себе, что можно организовать из уже имеющихся ресурсов! Оснащение компьютерного класса с легкостью позволит проводить курсы повышения квалификации для секретарей, бухгалтеров и просто организовывать бизнес-тренинги для всех желающих! Перепалкин Вадим Николаевич и еще несколько успешных бизнесменов нашего города, – продолжал вещать тот, – с удовольствием поделятся опытом эффективной предпринимательской деятельности со своими коллегами по цеху! – все больше и больше распалялся оратор. – Вы только представьте себе, – Билык снова вошел в раж, и сбить его с волны теперь мог только какой-нибудь казус, обязательно гнусного характера, – какую роль наше учебное заведение может сыграть в повышении культуры предпринимательства города! На базе школы наиболее продвинутые бизнесмены смогут запросто организовать полигон для гармоничного обмена опытом! На базе школы мы сможем создать эффективный бизнес-центр, и теперь уже не будет необходимости ездить в Москву для прохождения обучения. Зачем?! Обучиться можно будет и здесь! И это – совсем скоро!

– А чем сейчас плохо? – не вставая с места, злорадно поинтересовался Булыцкий. – Потенциал не используется, да?

– Используется, – с готовностью кивнул Билык. Ну ни дать ни взять болванчик из табакерки. Не почувствовав подвоха, он с жаром продолжил: – Но используется он, скажем прямо, бесхозяйственно! Свадьбы и юбилеи в школьной столовой – раз! – воодушевленно оттопырил тот большой палец. – Аренда спортзала сторонними организациям в свободное от занятий время – два! Факультативные занятия по изучению иностранных языков всеми желающими, ведут которые – и даже сейчас, – он многозначительно посмотрел на оппонента, – те самые молодые и перспективные, которые чем-то ухитрились вам не угодить. Три! Аренда актового зала под семинары и тренинги всем желающим. Четыре! – выпалил директор, торжествующе оглядывая поникших подчиненных. – Но что это? – он торжествующе посмотрел над головами почтительно притихших преподавательниц.

– Фарцовка, – презрительно фыркнул в ответ Булыцкий, снова сбавив тон с пафосного на более спокойный. – Сажали за это недавно, – как бы между прочим добавил он, буквально втаптывая оппонента в грязь.

– Николай Сергеевич, не утрируйте! Всем известно ваше отношение к передовым идеям, – покраснел его оппонент, сбитый на землю таким грубым маневром. Билык Константин Максимович (а в кулуарах просто – БКМ) – директор общеобразовательной школы и по совместительству – преуспевающий бизнесмен Красноармейска. Один из тех, кого на Руси Древней называли коротко и емко: шельма. Уже и байка появилась, что, мол, если Бэкаэм чем-то заинтересовался, то, значит, жди: скоро родственники править придут. И точно, бросая победоносные взгляды на сгрудившихся преподавателей, те, забыв про свои записи и довольно о чем-то перешептываясь, гаденько посмеивались, словно школьники-сорванцы, строящие «козы» за спиной строгого преподавателя. Трое из них Булыцкому незнакомы, а вот в четвертом признал он владельца местной антикварной лавки, уже не единожды навещавшего его краеведческий музей.

– Передовой идеей была мастерская по производству валенок! А еще – мастерская по ремонту предметов старины и школьный краеведческий музей, где всех желающих могли обучить древним ремеслам! – гаркнул в ответ тот, меча молнии то в Бэкаэма, то в его холуев. – Что стало с ними?!

– Не начинайте, Николай Сергеевич! – поняв, что совершил оплошность, поморщился директор, но было уже поздно. Булыцкого понесло.

– Это вы не начинайте! – поднявшись на ноги, ринулся он в атаку. – Я два года инструмент собирал! По крупицам! Я своими руками оснастку ладил! Сколько инстанций прошел, кто помнит?! Сколько порогов обил, а?! – набирая обороты, распалялся преподаватель. – Ставку вторую взял, чтобы кабинет под мастерскую переоформить да сырье закупить! Кто-нибудь помнит?!! С мальцами по вечерам сидел да ремеслу обучался с ними вместе! Что, плохо было?!

– Никто не пытается с вами спорить, – попытался сдать назад чиновник, понимая, что себе дороже будет вступать в эту в общем-то заведомо проигрышную дискуссию.

– И не спорьте! – взвился в ответ тот. – Мальцам наука была, раз! – для наглядности начал он загибать пальцы. – Из моих по дворам с пьянью никто не шастал, два! Валенки какие были; дачники, вон, нарасхват разметали, три! А как девочки догадались их цветастыми делать, так из Москвы приезжать начали! А станок прядильный нашли да сюда привезли! Девочки, вон, мастер-классы, или как их там, по ткацкому делу организовали! И что?

– Николай Сергеевич… – попытался вставить слово один из хорьков, но, напоровшись на яростный взгляд преподавателя, предпочел стушеваться и быстренько заткнуться.

– Что ни делегация высокая, так обязательно к нам в школу; милости, мол, просим! Мы историю свою чтим и изучаем! – не унимался между тем Николай Сергеевич. – Компьютерный ваш класс никто почему-то снимать не приезжал! А музей мой, вон, по Центральному телевидению показывали!

– Так никто ничего и не отбирает, – не выдержав тираду, поднялся с места тот самый родственник – хозяин антикварной лавки. – Просто в специально оборудованном помещении станок и прочие товары старины будут в большей сохранности, чем в, прямо скажем, проходном дворе школьного подсобного кабинета, – словно бы подтверждая затертую до дыр пословицу про горящую шапку, важно закончил тот.

– Вот под опись нотариальную, может, и отдам! И то подумаю!

– Ну к чему такая формалистика, – обиженно насупился родственник. – Мы же как лучше хотим.

– Как лучше? – снова взвился Булыцкий. – Кто мне поисковый отряд помогал оформить, а? Или хоть копейку на экипировку и миноискатель выделил, а? Кто там хотел как лучше?! – передразнил он родственника. – Или журнал регистрации входящих и исходящих писем показать?! Отказано! Выделение средств из бюджетов не является целесообразным! Или вообще без ответа! Это тоже ваше «как лучше»?

– Ну что вы как маленький, ей-богу, – снова протянул тот. – Поисковые работы связаны с повышенным риском для ребят. Травмы, раны, угрозы для здоровья и психики…

– А я, наверное, зря трудовик, да?! А кто тут всех первую медицинскую помощь оказывать учит, а? А на каникулах кто первый в «Скорую помощь» добровольцем уходит; хоть на подхвате, а все равно не теоретик, по стенгазетам учившийся! Да у вас на всю школу два человека, которые помощь могут квалифицированную оказать: я да Леха Спиридонов!

– Не кипятитесь, Николай Сергеевич, – попытался остановить его встрявший в разговор Бэкаэм.

– И кто мне манекен обещал для обучения, а? Пусть хоть простой самый, не медицинский! Хоть какой-то! Уже второй год пороги обиваю, – нащупав очередную болевую точку, ринулся в атаку тот.

– Зачем вам он? – поняв, что вляпался, Бэкаэм лишь беспомощно развел руками. – Наша школа – признанный лидер. За год – ни одного происшествия…

– Ну и слава богу, что никаких! – снова рубанул тот. – А случись что, не дай бог? А меня со Спиридонычем не окажется рядом?! Что делать будете?

– Бессистемные поиски, – высокомерно встрял родственник, – нарушают культурные слои и мешают будущим археологам, лишая их возможности…

– А может, вас без хабара оставляют?! – буквально ринулся в атаку на того преподаватель. – А то я смотрю, по лесам блиндажей да окопов вскрытых немерено! А в вашей лавке, я смотрю, не переводятся медали да скарб тех годов! Уж не из них ли, а?

– Простите, но я продолжать полемику в таком тоне не собираюсь, – с чувством оскорбленного достоинства родственник распрощался с коллегами и, не удосужив своим вниманием ни разбитого Бэкаэма, ни поникших хорьков, ни оторопевшего дьяка, важно двинулся прочь из актового зала.

– А цепа с серпами?! – в спину ему проорал Николай Сергеевич, да так, что тот, вжав голову в шею и прибавив ходу, засеменил к двери. – А исторические находки?! Кому плохо?! Школе? Так школа с того получала! И музей краеведческий для мальцов – наука! И по деревням походы! И миноискатель! И археологические экспедиции с привлечением известных ученых и исследователей! Вон за лето сколько насобирали! А докладов сколько на форумах от наших учеников-то! А грантов! И открытия, пусть и мелкие! И монеты, и гвозди, и клинки в музей!!! И прибыль какая-никакая! И по телевизору показывали! – он безжалостно добивал позорно тикающего с поля брани оппонента. – И не разовые-то акции были!!! Каждое лето!!!

– Администрацию родители жалобами забросали, – поняв, что его защита рухнула, и за себя, и за родственника попытался оправдываться Бэкаэм. – Мальчики очень уставали.

– Так и силой их никто не тащил ни в мастерскую, ни в походы; сами приходили! А неблагополучных среди них сколько было, кто считал?! Тех, на которых сладу до этого никакого не было?! Так шли! Занимались! Учились! Деньги какие-никакие, но домой несли! А тетешкался я с ними, как со своими! Уму-разуму учил! Это кто помнит?!! Только у меня эти неблагополучные с остальными дружбы водили. Вон, если надо, друг за дружку горой шли! Где такое еще было, а? А то что угомонились?! Вон, участковый, пока мастерская в школе была, и звать их как позабыл! А как в походы я их уводил, так на радостях всей администрацией помогали собираться; кто харч приносил, кто транспорт выбивал по линиям своим служебным!

А компьютерный класс на какие шиши обновили, а? А этот ваш, как его там? Ин-тер-нет… А ведь отобрали! И мастерскую оттяпать хотят! И этот на экспонаты, вон, – кивнул тот вслед громыхнувшему дверью родственнику, – пялиться повадился шастать! Уже и клиентов водить начал, пес!

– Экспонаты, Николай Сергеевич, не имеют никакой исторической ценности, – лысеющая голова родственника на секунду выглянула из-за двери, но тут же исчезла, напоровшись на яростный взгляд.

– Школа – не коммерческое учреждение и не ставит целью получение прибыли…

– Ну так и не пойте мне про ком-мер-ци-а-ли-за-ци-ю! – словно сплюнув, по слогам проорал тот ненавистное слово, да так, что, казалось, в зале задрожали стекла. – Коммерсанты, тоже мне, – чувствуя острую нехватку воздуха, сбавил обороты пожилой человек.

– Какое это имеет отношение к коммерциализации?! – попытался возразить Бэкаэм, попятившись назад, за спины вдруг ставших такими маленькими родственников, бояр и прочих холуев. Впрочем, те, засуетившись, быстренько похватав папочки да сумочки, по одному утекли прочь из зала, оставив своего покровителя наедине с разъяренным преподавателем. – Коммерциализация здесь при чем? – уже совсем жалобно, словно прося пощады, проканючил директор, но тут же пожалел.

– Так то у родственничка своего спросите! У уважаемого Вадима Николаевича! Он же теперь эффективный предприниматель! – картинно поклонился он пустующему теперь стулу. – И мастерская теперь его, и работают там вместо школьников гости из бывшего Союза! И управляющий барином ходит! Валенки нынче в моде! Особенно наши – девочки, вон, разукрасили, всякими блестинками пообклеили, так и покупателей сразу орава! – превозмогая боль, снова завелся он. – А как дело пошло, так и у предпринимателей ваших глаза загорелись! Теперь это авторские валенки по ценам по бешеным! Вон стоянка, что выставка; что ни машина – так джип, как рояль, блестящий!!! Кому мастерская мешала моя?! Почему задарма отдали?! – Все. Дыхание сбилось, и перед глазами потемнело. Тело разом налилось свинцовой тяжестью, и пожилой человек без сил опустился на стул.

– Но вам же объявлена официальная благодарность от администрации, – беспомощно озираясь по сторонам, словно ища защиты у присутствующих, залопотал разбитый в пух и прах Билык. Впрочем, бесполезно. Бабушки, потупив взоры, разглядывали собственную обувку да спинки кресел впереди сидящих. – И ценный подарок, – уже совсем некстати брякнул он.

– Нужна мне ваша игрушка, – со злобой прошипел в ответ тот, откидываясь на спинку стула. – Сдался мне ваш айфон. Скажи спасибо, что прямо там об бошку не разбил этому, – тяжело дыша, прохрипел Булыцкий, – как его, эффективному бизнесмену, – снова зло посмотрел он на стул, где еще совсем недавно восседал тот самый борзый молодец, что собирался эффективно обменивать опыт на что-то там еще.

– Кто-нибудь, дайте валокордин! Откройте окна! – забил тревогу Бэкаэм, видя состояние Булыцкого. – Да не суетитесь вы! Разойдитесь! И не охайте! «Скорую» кто-нибудь вызовите! – при всех своих недостатках директор отличался поразительной способностью в критических ситуациях моментально мобилизовываться, беря управление в свои руки, и живо разруливать все на свете, попутно заминая неприятные разговоры.

– Да какая, к черту, «Скорая», – когда первый приступ прошел, отмахнулся от всех Николай Сергеевич. – Окно откройте. Да не фрамугу, говорю, окно! – Паника улеглась, и теперь все действовали четко по указаниям Николая Сергеевича. – У меня внизу сумка, там – таблетки. Черная тряпичная. Сюда ее. Вот ключи.

– Марья Сергеевна, накапайте корвалола! У кого валокордин? Живо, живо! Да откройте кто-нибудь это чертово окно! – тут же распоряжался БКМ. В последнее время у него, похоже, и без того земля под ногами горела, а тут еще и преподаватель, на нервной почве богу душу отдавший, ему ну совсем некстати был, оттого и суету навел такую.

У Булыцкого в руках тут же возник стаканчик, который тот машинально опрокинул в рот. По горлу растеклась знакомо-обжигающая микстура. Тут уже и сумку притащили, и он, порывшись, извлек упаковку с горошинами нитроглицерина. Поморщившись, преподаватель забросил под язык пару таблеток.

– Да вы прилягте, прилягте, – пока все метались, директор, оказывается, распорядился сдвинуть стулья актового зала так, чтобы организовать лежачее место.

– Да уйди ты! – прошипел он на Бэкаэма, обмахивающего его, словно тренер боксера, полотенцем.

– И рот закройте, – оборвал директор. – Пока лицо не порозовеет, вы – в моей власти.

– Спасибо, – уже без злобы отвечал тот. Пешка он, хоть и директор. Хоть и родственников подтащил всех кого мог, введя, по сути, круговую поруку, а все равно – пешка. И если Николай Сергеевич мог позволить себе побушевать, выражая точку зрения, наперед зная, что ничего ему не сделают, – ну где вы найдете преподавателя труда и истории, да еще и классного руководителя в одном лице?! – то его оппоненту приходилось в буквальном смысле слова балансировать на лезвии ножа; чуть что не так, так и прощай и рубашка на запонках, и должность, и родственники при делах, и прочие прелести тяжкого, но сладкого бремени. И все его махинации, с рук сходившие до сих пор, тут же припомнятся, а Бэкаэму ох как этого не хотелось! От этих мыслей сердце снова зашлось нервным боем, и Булыцкий поспешил расслабиться, буквально силой заставив себя вспомнить дурацкую песенку: «Don’t worry, be happy». И хоть слов не знал, а все равно грела она ему душу так, что всегда легче становилось. Намного. Так же, как и в этот раз.

Приступ прошел, оставив слабость во всем теле. Едва поняв, что все утряслось, Бэкаэм растворился, оставив преподавательниц хлопотать над коллегой. Впрочем, пожилой человек, едва почувствовав себя лучше, отправил их всех восвояси: все равно толку от них никакого; суета одна, раздражающая только. Домой не хотелось. Совсем. Что делать там обозленному одинокому пожилому человеку предпенсионного возраста? Пить только если. Безбожно и нещадно. Нет, так не годилось. Поэтому, почувствовав себя нормально, он отправился в музей свой, по дороге заглянув в подсобку к Лехе. Уже там, в окружении экспонатов, распаковали дешевый магазинный рулетик и пачку сока с горделивой надписью: «Береги сердце».

– Сожрут они тебя, – с горечью сплюнул на пол Спиридоныч.

– Подавятся, – зло отвечал Булыцкий.

– И не таких жрали, – поднявшись на ноги, он подошел к столу и со злостью громыхнул по кнопке чайника, словно бы она оказалась виновницей всех его бед. Тот отозвался недовольным гудением потревоженной нагревателем воды. – Все равно по документам не оформлено это как музей!

– Не украдут же.

– Не украдут, – чуть подумав, согласился тот. – Полет не тот. Но по документам грамотно выведут. Так, что еще и тебя, не дай бог, крайним сделают. Тут – он задумчиво подошел к горделиво возвышающейся посреди кабинета миниатюре в масштабе штурма Тохтамышем[4] Москвы[5] (тоже, кстати, дело рук учеников Булыцкого), – как в штурме этом: не силой, так обманом.

– Псы, – зло процедил тот. – Зинку мою так в могилу и свели, – насупился он, вспомнив покойную супругу. – Одна осталась сердобольная на всю администрацию. Вот и затюкали! До инсульта довели. Даже похоронить нормально и то не вышло; хоть бы отпели по-людски да службу отслужили, а то все бегом, впопыхах, – вспомнил, каким ударом тогда оказалась для всех смерть Зинаиды Иосифовны. Сам Булыцкий, затюканный и едва не сломленный всеми свалившимися на него до того бедами, просто ушел в запой, окончательно надорвав и без того расшатавшееся здоровье, и всем занимались сыновья. А те, воспитанные в духе комсомола, как-то не озаботились церковными процедурами. Вот за это сейчас и грызла Булыцкого совесть больше всего.

– Как квартиры в том доме для интернатовских, так и с музеем вашим, – осторожно вставил Леха. – Вон, Мурзаеву все как товар. Это для вас с ребятами – экспонат такого-то века. Находка. А для него – антиквариат, который впарить кому-то можно. Хабар[6]. Он спит и видит, как шильдик с описанием на ценник сменит.

– Слушай, Спиридоныч, – ожил вдруг Николай Сергеевич. – А давай это, да как пособие учебное оформим?! Чтобы как положено все было: номер инвентарный, по документам проведено. Ты, это, с девчонками из бухгалтерии перетолкуй! Тебе точно не откажут!

– А Мурзаеву с Бэкаэмом что с того? Спишут же по остаточной стоимости! Долго, что ли?

– Так хоть повозятся!

– И то верно, – чуть подумав, согласился тот. – Сергеич, – чуть помолчав, посмотрел на товарища физрук, – ты же уходить не собираешься?

– Ну щас! – фыркнул он в ответ. – Или глаза намозолил, аж невмоготу?

– Смеешься, что ли? Мне тут одному оставаться – совсем тоска будет смертная! С тобой хоть какая-то жизнь.

– А потому, что сам вечно прячешься; какая тебе жизнь?! Чего не пришел на собрание?! – набычившись, Николай Сергеевич уставился на товарища.

– Стар стал, – тот сразу же поник, уставившись на носки древних кроссовок.

– А вот потому и жрут, что все поодиночке, – зло бросил Булыцкий. – Уж давно и веков столько прошло, а ничего не поменялось. Все равно все порознь. Каждый сам по себе, да в дела чужие нос не кажет. Вот такие, как Бэкаэм, и лютуют!

– Отдохнуть не желаешь? – перевел тему в другое русло тот.

– Отдохнуть? Еще чего! Вас тут одних оставить – все равно что родственнику лично подарить все экспонаты.

– Прав ты, – угрюмо согласился Леха.

– Умные все, как после драки кулаками махать. Прав ты, – передразнил Булыцкий товарища своего. – На собрание бы пришел и сказал.

– Это тебе с рук все сходит, а остальным?! А случись чего, и я – на свалке, – снова сплюнул тот. – Это ты хоть на завод, хоть в «Скорую помощь» или вон в музей. А мне куда? Сторожем на стоянку? А жене на какие шиши лекарства покупать?

– Тьфу ты! – раздосадованно махнул рукой в ответ тот. – И жизнь собачья, и сами собачимся, а потом все удивляемся: чего неладно все так-то? Не брошу я тебя, Леха, – помолчав, добавил он. – Не уйду я на пенсию, не бойся ты так.

– Спасибо тебе, Сергеич, – растроганно отвечал физрук.

– Расплачусь сейчас, – проворчал в ответ тот. Потом, подумав, добавил: – Но приглашения не ждите! Один отдохнуть хочу.

– Так мы, по правде сказать, коллективом решили… Ну не отпраздновать, – замялся Алексей в поисках нужного слова, – а отметить это знаменательное событие, что ли. Юбилей такой, он, Сергеич, только один раз в жизни бывает.

– Ага, знаменательное, – проворчал в ответ тот. – Нет уж, спасибо! Как-нибудь обойдусь.

– Но мы тут подготовили кое-чего: стол, программа. Сувенир… – неуверенно продолжал тот.

– Еще один айфон? Так есть у меня уже один… Ценный подарок, чтоб его!

– Шутишь, что ли? – физрук подпрыгнул от неожиданности. – Откуда такие деньги? Ну так как? – чуть подумав, добавил он.

– Слушай, Леха, – зашипел тот. – Я же как человек хотел: по-хорошему. Манатки собрать и день на рыбалке провести. А вечером в баньку. И самогоночки тяпнуть холодненькой да с огурчиком хрустящим! Да с внуками потетешкаться. Как человек, понимаешь ты это?! Как человек!

– Так и мы ж как люди, – с жаром принялся увещевать тот. – По-хорошему. Курам ведь на смех, если не отметить. Мы уже и программу подготовили, и стенгазету… Силами и руками ветеранов школы. Опять же, Сергеич, перед учениками некрасиво получается. Они тоже сюрприз приготовили. Ну, Сергеич!

– А может, в другой день, а?

– Тут Бэкаэм телевизионщиков пригласил, – потупившись, покраснел Леха. – Просил очень с тобой поговорить.

– Ах ты, Иуда! – в сердцах сплюнул Булыцкий. – Так вот ты как?! – волна ярости снова захлестнула, аж в глазах потемнело. – Я-то, дурак, думал, они на самом деле устроить решили вечеринку. А они как обычно – под дудки пляшут чужие! Шельмы!

– Да ни при чем он здесь! – яростно принялся оправдываться физрук. – Мы сами хотели, без него. Без официоза. Так ты сам знаешь, стукачей хватает. Пронюхал, зараза, ведь!

– Хватает, – так же внезапно успокоился преподаватель. Чего он в самом-то деле взъелся? Как будто не знал, как оно все тут… – Показушники, – прошипел лишь он. – Давай еще этого, родственника пригласим, – усмехнулся он.

– Его-то зачем?

– Ну пусть его поснимают. В музее моем. Он счастлив будет!

– Да сдался тебе этот бандюга!

– Мне? Нет, – тот равнодушно пожал плечами. – Ему приятно. Пусть порадуется пилюле сладкой. Ему же тачку на днях спалили, – усмехнулся Николай Сергеевич. – А до этого сколько раз гопали? Мои же бывшие, – горько усмехнулся Булыцкий. – Как без дела остались, так и снова вразнос пошли. Вон, участковый уже горькую пить приходил. Все плакался: так, мол, хорошо было. А теперь…

– По делам воздастся вашим! – подняв указательный палец, наставительно отвечал Леха.

– Да что-то слабо верится.

– Верится или нет, так все равно. Должна же быть в мире этом справедливость.

– Справедливость – только в булгаковских сказках. И та – один раз в тысячу лет.

– Так договорились? – робко поинтересовался физрук.

– Куда от вас денешься-то? – вздохнул тот, глядя на реконструкцию. – Все! Баста! По домам. Мне на дачу завтра. Для вас, троглодитов, принести чего-нибудь к столу.

– Чувствуешь себя как? Сам домой дойдешь?

– Что, проводить хочешь? Лет на двадцать бы раньше предложил, так я бы подумал. А так, прости.

– Да ну тебя! – разозлился Леха. – Все, я пошел. Пока.

– Удачи.

Всю ночь не спалось Николаю Сергеевичу. Все кошмары мучали: Бэкаэм в шелковых нарядах, ведущий в бой армию родственников. Яростный штурм отгородившейся от всего мира деревянным частоколом крепости, внутри которой сам Булыцкий почему-то вдруг оказался. И то, словно наперед зная, куда ломанется армия родственников, преподаватель каким-то неведомым образом перераспределяет силы защитников крепости, подсказывая, поучая и советуя. И так и сяк ворочался преподаватель; капли успокаивающие даже принял, да без толку все! Вновь и вновь штурм ему этот проклятущий снился!

Утро, как и ночь, не задалось: сначала «ценный подарок» забарахлил. Сеть то видел, то не видел. Ладно, бывает – в районе, где жил Николай Сергеевич, со связью всегда беда была. Потом погода испортилась, с минус шести в плюс укатившись, да так, что воздух, отсырев, наполнился плотной-плотной дымкой.

– А может, ну его? – призадумался без пяти минут пенсионер. Идти не хотелось вообще никуда. В такую-то слякоть! Хотя, с другой стороны, после вчерашнего обострения да после ночи беспокойной этой проветриться надо было всяко. Вон, до сих пор колотило со злобы. Оно бы, конечно, на лыжах прокатиться, да не уверен был мужчина, что сердце такую нагрузку выдержит. Потому и решил, что прогуляется на дачу. Там, если что, сыновьям позвонит. Заберут, если потребуется. Уже собираясь, прикинул: а может, не стоит так тепло одеваться? Оно, конечно, если бы вчерашняя погода осталась, так и ладно. А тут и упреть недолго. Впрочем, подумав, решил он, что пропотеть лучше, чем померзнуть на фиг, тем более что погода вон как переменилась. Кто знает, как оно там дальше пойдет?

По лесу топая мерно, пришел он таки в себя. Успокоился, воздуху лесного полной грудью вдохнув. Аж так ему хорошо стало, что голова закружилась! Да так, что пришлось под елью раскидистой на пару минут остановиться, передохнуть. А там и сообразил, что с пути сбился. На радостях, что ли?! Еще с час потерял, по лесу плутая. Тут, правда, айфон спас: нащупал он таки связь и навигатором вывел пожилого человека прямо к улице знакомой.

Уже там, в домике своем дачном, обнаружил он следы аккуратного, но беспощадного налета на погребок. Почти все банки с разносолами исчезли. Разом. Ну за исключением забившихся в самые углы. По всему видно было, что здесь уже побывал кто-то из сыновей, а не зачастившие в поселок бомжи; аккуратно, без стекол разбитых да замков свороченных. Пашка же, вон, собирался заехать да банки позабирать, чтобы не померзли.

Чертыхнувшись, Булыцкий сообразил, что по-хорошему надо было бы сыновьям отзвониться, прежде чем идти на дачу. Впрочем, и это мало что изменило бы; разве что рюкзак бы взял из дома небольшой, а так придется с полупустым дачным баулом тащиться. А в остальном… Все равно Николаю Сергеевичу надо было погулять. Таблетки и капли, конечно, здорово, но пользу от прогулок таких он, перепробовавший уже, казалось, все на свете от медикаментов и йоги до медитаций и методик Норбекова, оценил давно.

– Вот зараза, – выругался хозяин, – хоть бы предупредили!

Выругался, впрочем, больше для порядку. Без злобы.

В полумрак погреба выплеснулся зыбкий свет жидкокристаллического монитора – Булыцкий достал подаренный айфон.

– Да чтоб тебя! – раздосадованно проворчал пожилой человек. – Ценный подарок, блин! Толку-то от него! – зло глядя на монитор, снова показывающий отсутствие сети, прошипел он. Никогда его древний «кирпич» здесь не глючил, и связь всегда была устойчивая. Тем более что и вышку влепили недалеко совсем новую. Чего этот космический корабль тупит-то? Может, в погребе потому что?

Николай Сергеевич выкарабкался наружу и подошел к окну, надеясь, что там его телефон поймает сеть, но тот лишь беспомощно показывал, что связи нет…

– Ценный подарок, – снова проворчал Булыцкий, с наслаждением представляя, как с размаху разбивает его о черепушку того самого успешного предпринимателя, который отжал у него школьную мастерскую. – Ох и мать моя! – подняв глаза, пробормотал пожилой человек, и было отчего.

Облака поднялись выше. Намного. Так, что уже и клоки пронзительно-голубого неба проклюнулись сквозь мохнатые их брюхи, а иногда можно было разглядеть зыбкий силуэт солнечного диска. Усилившийся ветер разорвал в клочья, разметал прочь утреннюю дымку, вместо нее принеся миллиарды острых, как осколки стекла, снежинок. Да, обратно стоило поторапливаться, если, конечно, не собирался оставаться здесь на ночь. Вот дернуло его согласиться на проведение этого никому (и ему в первую очередь) не нужного юбилея!

Вообще-то следовало бы отказаться. Вежливо, но жестко. Ну не лежала у Булыцкого душа ко всем этим празднованиям и отмечаниям. Тем более в таком кругу. Нет, конечно, против коллег своих лично он не имел ничего; в конце-то концов не один пуд соли вместе сожрали. Хорошие все они люди. Ну за редкими исключениями. И шумел он не со злобы, а больше, конечно, за правду-матку да для виду. Ну за исключением, конечно, таких вот эпизодов, как последний. Там, понятное дело, – на всю катушку и от души.

Удручала просто сама перспектива выслушивать стандартные тосты, запивая быстрорастворимым кофе и заедая все это набившей оскомину «Чародейкой». И все это еще и на камеру! Еще и с Бэкаэмом за столом одним. Бред! Хотя, конечно, и польза от директора тут быть могла чисто меркантильная: может, стол поприличнее накроет. Событие как-никак, да еще и для телевизора; ну никак нельзя тут было в грязь лицом! Но как же не хотел Николай Сергеевич этого юбилея! Не хотел, и все тут!

Нет, был когда помоложе, сам закатывал такие пирушки – мама не горюй! Одно время даже и перебивался тем, что тамадил на свадьбах, когда совсем лютые времена были. Ничего. Пережили и их. Потом вроде налаживаться стало. Сыновья в столице один за другим осели на работах приличных, у него у самого все худо-бедно устаканилось да в гору помаленьку поползло. Хотя бы история с валенками этими треклятыми!

Оно сперва вроде как забава для мальцов была. И как факультатив. И как времяпровождение для сложных. Тех, кому предыдущий еще директор прочил блестящую карьеру… на нарах. А вот Булыцкий всем наперекор углядел в них что-то такое, что заставило заняться этими парнями поплотнее. Углядел да привлекать начал к делам своим. А потом Зинаида, царство ей небесное, в администрацию устроилась; субсидии какие-то там выбивать мужу начала, бонусы какие-то, а то и просто информацию полезную. И закрутилось-завертелось! И старикам отрада, и пацаны при деле, и даже в люди кое-кто из сложных повыбился. А вот потом…

А потом и посыпалось все к едреной фене. Сначала дом этот треклятый с квартирами. Зинаида, блаженная душа, все по закону; дескать, интернатовцам надо что-то, многодетным, льготникам. А тут – очередь из приблатненных да избранных на нее толпой всей. И всем – квартиры. А тут – начальница предпенсионного возраста посмела возразить что-то. И так ее уговаривали, и эдак, а она – ни в какую. В общем, когда поняли, что не угомонится старушка, гнобить начали обеих. И мастерскую у мужа отобрали, пардон, коммерциализировали, и с работы обоих чуть не поперли, и письмами закидали; мол, оптимизация! Мол, урезается ваша ставка на тридцать процентов, а не нравится – так милости просим на выход. У нас вон молодые да некормленые родственники на места ваши метят. И с должности поперли Зинаиду, а начальницами вдруг у нее стали дурочки – вчерашние выпускницы не бог весть каких вузов. Безмозглые, беспринципные, но борзые да с самомнением зашкаливающим; оттого и управляемые донельзя. В общем, не выдержала она; сама написала заявление. А потом – бесконечные переживания: «А как же так-то?! Ведь по закону должно быть!» Какие-то письма открытые, хамство чиновников в ответ… два инсульта за полгода, и не стало Зинаиды. Да и сам Булыцкий постарел лет на десять, да и веру потерял. Хотя незадолго до этого крестился даже. Думал, может, крест невзгоды одолеет, но нет. Не помог. Вот и запил с тоски тогда. Лехе-физруку спасибо: помогал чем мог и даже в самые лютые времена поддерживал как умел. А потом разом улеглось все, словно бы и не было ничего.

– Эх, Зинка, Зинка, – тяжко вздохнул Булыцкий, беря со стола фотку покойной супруги. – Пойдем-ка домой, – наглядевшись на портрет грустной женщины и смахнув скатившуюся по небритой щеке слезу, тяжко вздохнул он и, поднявшись на ноги, начал собирать оставшийся скарб.

До весны визитов на дачу не планировалось, поэтому следовало забрать остатки из домика. То, что забыли или не захватили сыновья. Оно бы, конечно, правильнее было подождать до завтрашнего дня и доехать сюда на машине с «малыми», как он называл сыновей. Ну или коль скоро, по обыкновению своему хоть печь растопить да остаться до утра в тепле, поджидая, когда появится сеть, чтобы дозвониться до Пашки или до Вадьки, чтобы те заехали и забрали его. Может, даже сегодня вечером… Вот только связи все не было и не было. Что ж, остаться все-таки до утра? Или до председателя дойти товарищества дачного? У него-то точно со связью все в порядке быть должно. Там и до сыновей дозвониться. Хотя нет… Председатель – та еще жила. Телефон даст, но и плешь проест, и настроение попортит окончательно. Оно ведь и после вчерашней перепалки не особенно хорошим было. Злой, раздражительный. Нет, в таком состоянии не годилось ни с кем общаться, а тем более с близкими. По опыту знал Булыцкий это. Да и родственники тоже накрепко на носу зарубили. Оно, конечно, правильно говорится: сор из избы, а не в нее тащи, да вот такой вот человек Николай Сергеевич, что если не так что-то, то всем достанется.

А вот по лесу погулять, оно никогда худо не было. Такие прогулки расслабляли. Особенно раньше, когда древний «Зенит» еще не был столь тяжел, а сменные объективы не отягощали настолько. Часами мог наблюдать молодой тогда мужчина за белкой какой-то или любой другой живностью, ловя кадр, да домой возвращаясь уставшим, но довольным. А сейчас разве что на прогулку сил хватало от дачи домой. Но и то хорошо. Не всякому в его возрасте и такие давались прогулки. Уже только за одно это благодарен он был. Ну и, по правде говоря, за айфон. Все-таки камера там как ни крути, но будь здоров. И это успел уже оценить преподаватель.

А еще благодарен за то, что каждый сезон с весны ранней и до осени сил хватало, чтобы возделывать землю и засаживать пять соток ненавистной ему картошкой. А почему возился – так потому, что понимал: как бросит он занятие это, так совсем двигаться перестанет, а там все: пиши пропало. Ведь уж почто в школе работа нервная, да все равно по большей части сидячая. А в последнее время еще и особенно крикучая. А здесь, как ишак, взвалив рюкзак на спину, снова и снова брел через лес знакомой до боли дорогой, чтобы, наковырявшись в земле да облившись ледяной водой, остаться на ночь или двинуть обратно домой.

Хотя, конечно, чего там таить; уже и привык он к такому режиму, и по-другому как-то и не умел время свободное проводить: либо в школе, либо на даче. Да и применение картофелю тому широкое в семье Булыцких. И Зинаида покойная маски все делала хитрые свои; так и выглядела моложе лет своих. Настолько, что завидовали втихаря ее более юные коллеги. И Николай Сергеевич, вечный язвенник, без него уже как-то не мог, и сыновья, вечные жертвы фастфудов, приезжали отпаиваться соком картофельным. Это уже не говоря про мелочи всякие досадные типа ожогов… Да и во время годов лютых за счет огородика того и выезжали на картошке; Зинка, царство ей небесное, уж почто мастерица была! Рецептов – миллион! И в мундирах, и жареная, и с зеленью, и так, и сяк! Бывало, месяцами, кроме картошки с капустой да хлебом черным, и не видели ничего на столе! И пережили ведь! Хотя стоило ли?

– Вот и дожили, – тяжко вздохнул он. – Экспонатом музейным стал. Как диковину какую-то по телевизору показывают, когда гости высокие понаедут. Заслуженный учитель, грамот почетных пачки, благодарностей коробки, а что с того-то? Оно понятно: всем тяжко сейчас, – обращаясь к фотографии своей супруги, продолжал он свой монолог. – Да обидно до желчи. Оно как раньше нас воспитывали: человек – строитель великого будущего! Строитель! И верили! Рвали, строили! Все для потомков, жилось чтобы им не как нам. Кто же знал, что так оно все выйдет; что все для потомков избранных только? Молодые были. Горячие. Оно все как лучше ведь думалось, а вышло только уж очень криво. Оно бы наперед знать, что и как будет, так, может, поумнее были бы. А может, и нет. Вот так и дожили. Может, и хорошо, что ты не видишь этого. Ты как ушла, так и у меня все из рук вон. Так, глядишь, и свидимся скоро.

Разговаривая так, пенсионер параллельно собирал рюкзак: аптечка на все случаи жизни, будь то укус насекомого или подскочившее давление, порез или вывих. Вот-вот должны были ударить морозы, и дачу посещать будут только сыновья, а им все это ни к чему, молодые. Да и свои аптечки в машинах есть. И правильнее забрать было бы, чтобы не померзли пузырьки. Оно вроде и не очень затраты большие, да все равно копейки считать привык преподаватель. Да и препараты были там, кроме обычных, только по рецептам отпускаемые, а вот их стоило беречь как зеницу ока. Несколько банок солений да варений: презенты от соседей (ну кроме финансовой помощи). Кто за выложенную в доме печку, кто за крышу починенную, кто за дренаж. Там в погребе еще что-то оставалось, но то еще с прошлого года, и тащить смысла не имело, а это свежак. Не стыдно на стол поставить, для гостей. Не тех, что на показушном мероприятии в школе соберутся, а для тех, кого он лично пригласил к себе домой на празднование. В школу, – он уже твердо решил, – не понесет в этот раз ничего, тем более что чуть ли не силой его затащили на празднование его же собственного юбилея.

Фонарик с электрошокером; оно идти час, да за заботами и не заметил, что уже вечереть начало. Свет да защита. И портативный проигрыватель: пара колонок да считыватель MP-3-устройств. Не то чтобы сильно нужен был он. Просто прогулку эту хотелось совершить под соответствующие настроению мессы Баха. Если, конечно, метель к тому времени не разгуляется и негромкое пение простеньких динамиков не потонет в вое ветра.

Все это покидал он поверх пакетов с морковкой, свеклой да картошкой, а уже с самого верху положил душистый кусок свежего окорока, по случаю приобретенный для украшения печального стола. Подумав, рассудил он, что пусть проветривается сверху, а не то напитает запахов аптечных. Топорик с ярко-желтым топорищем; подладить кое-что по квартире. Ножик перочинный; долго искал такой, чтобы и глаз радовал, и в руке лежал, и клинок чтобы живой. Вот и попался кизлярский ножичек. Острый, мерзавец! Надежный! Ничуть не жалея, отвалил он тогда за него всю свою зарплату. Машинально сунул в рюкзак потрепанный китайский зонтик; оно хоть и зима вроде как на улице уже да метель даже собирается, а все одно не поймешь; сегодня так, а завтра – наперекосяк все и оттепель с месивом этим снежным и с дождем на головы. Подумав, забрал и фотку супруги в аккуратной самодельной рамке. Потом уже, перед тем как выйти прочь, накапал он себе корвалол, а вслед забросил горошины валидола. Так, на всякий случай.

Уже собравшись и заперев все окна да двери, потоптался он перед калиткой, словно в последний раз глядя на своими руками построенный небольшой, но симпатичный домик.

– Ну, покедова, старик, – почему-то вдруг растрогался Николай Сергеевич. – Давай, не вешай нос! – и, повернувшись, он зашагал прочь по уже окрепшим ледяным глыбам, радуясь тому, что в кои-то веки послушался шепота внутреннего голоса и оделся добротно. Как на рыбалку подледную: камуфляжная куртка да ватники с валенками добрыми да рукавицами плотными. На дачу шел и плевался с собственной дури. Аж останавливался пару раз, спарившись, потому что сердце колотиться начало и опасения у преподавателя появлялись, что прихватит его приступ. А вот теперь благодарил бога, что так приоделся. И температура упала, и ветер стегать принялся, да так, что ветровка с дутиками-сапогами вряд ли бы спасла.

Уже вышагивая по знакомой улице дачного общества, бросилось в глаза ему то, что вроде как и знакомое все, а вроде как и нет. И заборчики поприземистее стали, а кое-где и исчезли, и домики покосились, и лес подступил ближе. Впрочем, это он списал на действие препаратов да усталость, навалившуюся буквально в последние пару дней. И, доковыляв до конца улицы, он, почему-то перекрестившись, шагнул в навалившийся на дачный поселок лесной массив.

Вторая часть

Расползшаяся на все небо хмарь наполнила все вокруг ощущением безнадеги и какого-то беспросветного уныния. Неторопливая и вальяжная, то и дело цепляющаяся на острые верхушки особенно высоких елей, она готовилась разродиться обильным снегопадом. Могучие стволы по-старчески кряхтели и постанывали, не справляясь с такой ношей. Казалось: еще пара мгновений и…

Надсадно завыл ветер, деревья натужились и особенно жалобно заскрипели, едва выдерживая массу нанизанных на макушки туч, и небосвод, таки не выдержав, обрушил на землю весь свой многодневный запас колючего как иголки снега.

Николай Сергеевич, чертыхнувшись, повесил увесистый походный рюкзак на сук и, сжавшись в комочек, прибился к шершавому стволу, прячась от пронизывающего насквозь ветра.

– Угораздило же! – зло процедил он, ударившись о собственный рюкзак, болтающийся на крепком суку. Вышвырнуть бы его, но там припасы. Там – жизнь. Мужчина скукожился, устраиваясь поудобнее. По всему было видно, что он здесь – гость случайный, если, конечно, «гость» в данном случае применимое определение. Пленник, скорее.

Рюкзак под очередным напором ветра снова дернулся, пребольно долбанув по лбу. Вот еще приключение на седую голову. Заблудиться на дороге, по которой каждые выходные уже лет как двадцать исправно вышагивал туда-сюда: на дачу и домой! Николай Сергеевич уныло посмотрел на знатно похудевший рюкзак. На вечеринку попадут лишь остатки деликатеса. Если, конечно, попадут, а не достанутся на закуску волкам или кто тут еще водится. Да и не уверен он был уже ни в датах, ни в числах: может, прошел уже юбилей. Без него-то?!

Сколько вышагивал он по причудливо петляющей тропке, мужчина не помнил. Больше часа. Намного. Заподозрив неладное, попытался развернуться и пойти назад, да офигел: тропинка исчезла! Исчезла, хоть он готов был поклясться чем угодно, что только что видел ее собственными глазами. Постояв истуканом, он попытался сообразить, где находится. После пары минут исследования стволов деревьев на предмет наличия мха да прочих туристических хитростей, вычислил он, где какая сторона света. А раз так, то и к выводу пришел, что пилить ему правильнее всего сейчас направо. Так, чтобы на Ярославку выйти, а там уже на попутках как-то добраться домой. По расчетам, трасса должна была появиться где-то через час. Ну с учетом того, что приходилось прорываться через невероятной глубины сугробы да буреломы – два с половиной. Ну три! А в итоге, прошагав несколько часов, Булыцкий не обнаружил даже ни намека ни на Ярославку, ни на какую-либо другую трассу. Даже ЛЭП не попалось ни одной!

– Что за чертовщина?! – притулившись к могучему стволу дуба, просипел он. – Вот это угораздило!

Хотелось есть, но, посмотрев на часы, преподаватель одернул себя: не время. Уже сейчас он начал жестко контролировать себя в еде; за блуканиями этими четверть окорока, а вместе с ним одна моркошка да половина луковицы уже исчезли. Если и дальше так пойдет, то придется разносолы и варенья открывать, благо этого добра было несколько банок. Гораздо хуже дела обстояли с питьевой водой. Литровая бутылка уже почти опустошилась, а есть снег как-то не хотелось. По крайней мере, пока. Ружье бы сюда!

Хотелось остановиться и, прислонившись к стволу дерева, расслабиться и просто закрыть глаза, но делать этого было нельзя ни в коем случае. Остановиться даже для того, чтобы повыкидывать из давящего рюкзака лишние вещи: овощи, картошку, еще что-нибудь там, означало умереть. Измученные такой прогулкой мышцы гудели нещадно, да так, что казалось, вот-вот, натянувшись до предела, просто порвутся подобно струнам.

Чтобы как-то притупить чувство голода, он зачерпнул пригоршню снега и отправил ее в рот, затем извлек из внутреннего кармана мобильник и с надеждой посмотрел на экран. Тот все так же беспомощно выдал: «сетей не обнаружено».

– Спасибо главе администрации за подарок! – заблудившийся картинно поклонился воображаемому собеседнику. – Отличный телефон. Модный, крутой, да только не работает! Сынку – бизнес, Николаю Сергеевичу – игрушка и грамота почетная! – распаляясь, выкрикивал он в темноту. – Конечно, кто, если не Булыцкий? Тряпки вокруг одни, вот и слова поперек никто не скажет! У, я вас! – погрозил было кулаком куда-то во тьму.

Откуда-то раздался протяжный вой. Ветер? Пожилой человек завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-то. Бесполезно! Слишком густо росли деревья, да и сумерки навалились. А тут еще и пурга. Вой повторился, но уже ближе. Так, словно кто-то учуял жертву и теперь медленно и неумолимо приближался к перепуганному, сжавшемуся в комочек человеку. Николай Сергеевич нервно встряхнул головой, гоня прочь наваждение, и покрепче стиснул расчехленный уже топорик. Сердце нервно заколотилось, выбивая неровный бой, и по правой руке пробежала уже знакомая судорога. Скверно. Особенно здесь, в лесу, без связи. Случись чего, и все, привет. Порывшись в карманах, пленник судорожно извлек связку цветастых, как он сам их называл, «упаковок первой необходимости». Отыскав нужную, с противным хрустом извлек он пару кругляшков и быстро заглотнул их, заедая снегом. Совсем скоро страннику стало легче. Намного. Настолько, что он смог подняться на ноги и, взяв в руки подобие посоха, вырубленного из прямой ветки орешника, тяжко двинулся в путь.

Большого смысла в этом, конечно, не было, хотя и рисков минимум; уже и так было ясно, что он безнадежно заблудился. Но, как решил мужчина, уж лучше замерзнуть, чем быть живьем сожранным волками. И откуда их столько появилось-то? В прошлом охотник, он давно считал, что постреляли уже почти всю живность в округе; сам еще лет десять назад ходил. А еще – деревья. Как в мире другом. Все больше лиственные да сосны. А вот елок почти и нет. Хотя как так? Помнил же преподаватель, что леса дремучие, да все ели больше. В таких, говаривают, и нечисти больше, чем в лиственных. Лешие, Бабы-ёги, те же волки, что только и ждут зазевавшегося путника, чтобы наброситься да на куски разорвать. Да вот только за жизнь свою заблудившийся решил держаться – будь здоров! До крови! До боли! До ора! Одной рукой опираясь на ветку, в другой сжимая топор, он двинулся вперед. Наугад. В темноту. Как там бишь:

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие… – с трудом шевеля потрескавшимися обмороженными губами, читал он обрывки молитвы. Закончить не смог. Не успел, вернее. Свинцовая тяжесть вдруг наполнила окоченевшее тело, и он погрузился во тьму.

Чутьем он каким-то скорее понял, что не один. И не в снегу. Непонятно было только вот, жив он или уже нет. За первую версию говорила пульсирующая где-то в глубине черепа боль, ощущение горизонтального положения тела в пространстве да жестких досок под спиной. За вторую – «невесомое» состояние онемевшего – а было ли оно вообще – тела, запах дыма и гари да совершенно незнакомые голоса, о чем-то там настороженно переговаривавшиеся на каком-то непонятно-распевном языке. «Ангелы?» – как-то совсем равнодушно подумал он. Вроде и помолиться было бы не худо, но не было сил. Неуместно, вернее, было сейчас. Ну в самом деле, ошибись он, и над его душой уже колбасились бы бесы, как бы глупо он выглядел со своей молитвой.

Впрочем, и об этом думалось с трудом. Да и вообще еле думалось. Мысли, под стать гипотетически существующему телу, были вялыми и какими-то… несуществующими, что ли. Булыцкий попытался открыть глаза, чтобы окончательно расставить все точки над «i», но даже это незначительное действие вызвало такой приступ головной боли, что он снова провалился в глубокое забытье.

Следующее пробуждение было намного более приятным, если такое описание вообще применимо к текущему состоянию. Ощущение тела вернулось. Вернее, боли в гудящих икрах да обмороженных, пораненных пальцах рук. Попытался сглотнуть, но не смог. Горло распорола резкая боль, как будто полоснул кто по нему ножом раскаленным. В висках тут же отозвалось резкой болью, взрывая и без того измученный мозг. «Жив!!! – обрадованно подумал он, и эта мысль, словно высоковольтный разряд, молнией пронеслась по телу, возвращая тому способность чувствовать внешний мир. – А эти? Ангелодемоны? Они действительно были или мне просто причудилось?» – задумался тот, и тотчас, словно ответ на его вопрос, сбоку донеслись знакомые голоса и чей-то хриплый кашель. И говорили они действительно на каком-то непривычном языке, Булыцкий хоть и не без усилий, но смог уловить в нем что-то знакомое. Эти усилия вновь вымотали странника, а тут еще и возникло рядом расплывчатое пятно неопределенного пола, бесцеремонно сунувшее под нос плошку с неким дымящимся отваром. Несколько глотков омерзительно горькой жидкости, и Булыцкий вновь провалился в забытье.

– Боярин, не иначе, – первое, что услышал он, придя в себя.

– Княжьих, гляди-ка, кровей.

– Репей тебе в рот! Где ты князьев с боярами такими видывал? Чужеродец. Точно тебе говорю: чужеродец!

– А чужеродцев таких где видывал? – сквозь кашель отвечали ему.

– А как лихих дел промысловик?

– Репей тебе в рот!

Николай Сергеевич тяжело застонал и приоткрыл глаза. Темнота. «Все-таки умер?» – молнией пронеслось в голове. Картинка перед глазами, еще немного поплясав, наконец-то начала приобретать резкость. Прямо над ним угрожающе навис почерневший от копоти потолок. Грубые брусья, плотно уложенные в ряд, из зазоров которых бесстыже торчали клочья соломы или пакли вперемешку с комьями земли. Место совершенно незнакомое и чужое. Чтобы лучше сориентироваться, пожилой человек повертел головой, но тут же отказался от этой затеи, без сил закрыв глаза.

– Смотри, смотри, кажись, не мертвый.

– Не дошел то моста Калинова[7].

– Мож, не доделал здесь чего?

– Душу Бог не взял. Грешник, может.

– Пить, – с трудом превозмогая рвущую горло боль, просипел Николай Сергеевич.

– Слово молвит.

– Кажись, попросил чего-то.

– Мож, не надо было волочить сюда?

– Репей тебе в рот, Третьяк! Тварь Божью от смерти уберечь дело великое.

– Третьяк! Водицы-то принеси. Вон, в горячке бьется. И мне, – сквозь сиплый кашель добавил кто-то.

Чья-то крепкая ладонь приподняла его голову, и на губы полилась обжигающе холодная влага. Секунда, и, забыв обо всем на свете, старик принялся жадно глотать студеную воду. Ледяная свежесть растеклась по телу, охлаждая его и в то же время наполняя болью.

– Ишь, бедолага.

– Жаром внутри полышет.

– Не помер бы.

– Не помрет. Крепкий.

Только сейчас Булыцкий сообразил, что на лбу у него – кусок грубой материи, наполненный мелко накрошенным льдом. Снова приоткрыв глаза, он попытался сориентироваться: а куда, собственно, он попал?!

Место, куда занесла его судьба, более напоминало склеп: небольшая такая комната с бревенчатыми стенами без каких-либо намеков на окна. В центре – место для огня, в котором, жадно облизывая сучья и ветви, выплясывали языки пламени, наполняя помещение каким-то неверным, оттого и таинственным красноватым светом. По стенкам – подставки с лучинами. Сизоватый дым поднимался от кострища и, упершись в потолок и чуть там поблукав, вырывался наружу через два крохотных, больше похожих на бойницы, черных прямоугольника[8]. Вокруг костра, ссутулившись, молча сидели несколько бородатых, по-странному одетых мужчин.

– Где я? – прохрипел пленник.

– Что молвишь? – наклонился к нему здоровый детина.

– Куда я попал? – глядя на заросших, словно настоящие бомжи, обитателей подземелья, с трудом пробормотал тот.

– Ишь ты, – покачал головой старший. – Оно вроде и чужеземец, да вроде и по-нашему молву ведет.

– Тихо ты, Третьяк! Смотри, прогневается.

– Репей тебе в рот! Расквакались, заячьи душонки, – огрызнулся тот и, уже обращаясь к Булыцкому, продолжил: – Вот что скажу тебе, боярин: до полусмерти застудился, да живот свой сохранил. Угодно, значит, то Богу.

– Деньги заберите, телефон. Меня не троньте.

– Ты, боярин, чьих будешь-то? – Николай Сергеевич непонимающе уставился на говорившего. – Слышишь меня, боярин? – сипло кашлянув, продолжал тот. В руке детины откуда-то вдруг появился топорик странника, и тому, только-только отошедшему, вдруг страшно стало: не ровен час худого чего сделают. – На тебя как наткнулся, да ты им да палицей отбивался, да так, что хоть в сечу. А вижу ведь, оставить нельзя, и так уже померз, что в горячке на всех бросаешься. Насилу и угомонил-то тебя. Так чьих, боярин, будешь-то? – повторил вопрос детина.

– Да какой я тебе боярин? – морщась от разрывающей горло боли, просипел он.

– Не боярин, – кажется, нисколько не удивился его собеседник. – Так из княжьих будешь, стало быть?

– Какие княжьи? – снова закружилась голова у Николая Сергеевича.

– Чужеродец, стало быть? – совсем низко склонился над пожилым человеком говоривший.

– Пусть так, – прохрипел в ответ тот.

– Говорил же, – получив ответ, кивнул тот. – Мудрен, ничего не скажешь, – переключив внимание на топор с непривычно коротким ярко-желтым пластиковым топорищем, уважительно произнес его собеседник. Так и сяк крутя его в руках, он то цокал ногтем по непривычно упругой поверхности топорища, то взвешивал его в руке, то, приладив в руке, вдруг сделал пару резких выпадов, как будто бы рубя невидимого врага. – Простому такой не сделать. Сталь хороша, – легонько попробовав на остроту острие, – оно бы топорище подлиннее, так в схватке цены не будет, – довольно прищелкнул языком тот. – Хоть бы и самому князю в подарок. Сохрани, – здоровяк положил инструмент у изголовья, – из тебя дух когда вылетел, обронил ты его. А я нашел да с собой прихватил. Поутру не сыскали бы уже.

– Спасибо, – чуть слышно прошептал в ответ.

– Спа-си-бог, – протянул тот по слогам.

Третья часть

Время летело быстро. Булыцкий метался в горячке, то и дело проваливаясь в тяжкое забытье. Вокруг него по очереди колдовали хозяева землянки, то поя какими-то отварами да снадобьями, то обтирая горячее тело грубыми тряпками, то просто разглядывая поразившие их воображение вещи преподавателя. Впрочем, прикасаться к ним они не пытались; лишь сложили на самом видном месте и чинно, хоть и с безопасного расстояния, разглядывали диковины, делая при этом вид, что им вообще никак не интересно. И поэтому манатки пенсионера лежали так, чтобы они оставались на виду у гостя и в то же время были доступны для обзора из любого угла утлого помещения. По вечерам, наколдовавшись над больным, жители собирались вокруг топчана[9], ставшего своего рода достопримечательностью лачуги, и, подолгу разглядывая удивившие их вещи, устраивали жаркие дискуссии на малопонятном Булыцкому языке.

Снадобья, которыми отпаивали гостя, оказались столь же эффективными, сколь мерзкими на вкус, и уже очень скоро пришелец почувствовал себя лучше. Настолько, что уже смог самостоятельно, хоть и ненадолго, принимать сидячее положение, вслушиваясь и помаленьку разбираясь, о чем там переговариваются приютившие его люди. Тут добрым словом учителя своего вспомнил, который на старославянском заставлял «Песнь о Вещем Олеге» читать. Уж намучился тогда молодой преподаватель, а все равно осилил. Уж сколько лет прошло, и тут вдруг: на тебе! Пригодилось! Это куда же его занесло-то, раз на мертвом, казалось, языке до сих пор общаются?!!

– Эй, хозяйка, – окликнул он как-то женщину с суровым от трудов лицом. Неизвестно, что больше поразило ту: то, что обычно молчаливый гость наконец подал голос, или что-то иное, но та, бросив в сторону ступу, в которой толкла к ужину какие-то там очередные злаковые, бросилась к стене, где копошились несколько мальцов. – Да что ты? – попытался выправить ситуацию он, но лишь больше еще испугал хозяйку: та, прикрыв собой малышню, что-то быстро-быстро залопотала в ответ. – Тьфу ты, пропасть!

Днем было еще несколько попыток заговорить с занимавшимися по дому женщинами, как одна одетыми в добротные, хоть и грубоватые, домашние тужурки, спасавшие от холода, однако успеха он не достиг. Женщины либо пугались, как первая, либо, демонстративно фыркая, делали вид, что не замечали попыток гостя, продолжая заниматься своими домашними делами. От нечего делать Николай Сергеевич принялся разглядывать женщин, по каким-то приметам надеясь вычислить; куда же все-таки занесла его судьба. Впрочем, все, что он отметил, так это обилие неказистых украшений, издающих при движении негромкий шум. Этакий звенящий шепот. Прямо как обереги в Древней Руси! Готов был он поклясться, что даже добывал на раскопках такие! А еще – полное отсутствие косметики, равно как и всякого рода модных украшений и таких привычных гаджетов. Уж если и требовалось кого-то вызвать, выходили наружу и долго и протяжно выкрикивали имя того, кто сейчас требовался.

За своими наблюдениями Булыцкий и не заметил, как задремал, а когда проснулся, то увидел, что рядом с ним сидит сурового вида бородатый мужик, плотно укутанный в добротный тулуп, полы которого были подхвачены тесемками. Рядом с ним, на рогоже[10], которой укрывали гостя, покоился устрашающих размеров лук.

– Где я? – просипел Николай Сергеевич.

– Ты, чужеродец, вот чего, – зашедшись в натужном кашле, медленно, чтобы собеседник его понял, начал хозяин. – Твое счастье, что хворый. Здоровей будь, бока намяли бы уже давно, – на каменном лице мужика не отражалось ни единой эмоции, но при этом глаза горели словно угли и перло такой энергией, что больному стало не по себе.

– Что? – под тяжелым взглядом говорящего Булыцкому захотелось забиться поглубже под рогожу.

– Ты хоть и чужеродец, да честь знай, – насупившись, пробормотал тот. – Я твоей земли законов да устоев не ведаю, да и не лезу к тебе. Ты – гость. Законы чти наши, если битым быть не хочешь.

– А что не так-то? – прохрипел в ответ Булыцкий.

– А то, что на баб пялиться чужих – и им срам, и тебе! – впервые повысил голос хозяин.

– Прости, – Булыцкий без сил откинулся на грубую «постель». – Не знаю законов твоих. Знать не знаю даже, где я… И почему, – помолчав, добавил тот.

– Бог простит, – проворчал тот в ответ, поднимаясь на ноги и направляясь к выходу. – Честь знай, – уже на выходе прокашлявшись и сплюнув мокроту, просипел бородач.

После того Булыцкий начал вести себя более осмотрительно. Теперь он если и разглядывал обитателей землянки, то тайком; так, чтобы неприятный разговор с детиной больше не повторялся. Впрочем, тот особенно и не появлялся следующие два-три дня, а придя, занимался, натужно кашляя, какими-то своими делами, демонстративно не обращая внимания на гостя землянки.

За эти несколько дней успел Булыцкий заочно перезнакомиться со всеми жителями. Натужный кашель и хриплая манера разговоров – Милован. Вечное «Репей в рот» да шутки-прибаутки – Третьяк. Вороватые смешки да вечные прикрикивания – Калина. А еще – Осташка. Как понял Булыцкий – жена Калины. По крайней мере, только она смела что-то так же дерзко отвечать Калине. И только ее смел лупцевать тот. И Белка – не понял только Булыцкий, жена или невеста Третьяка. Ну и масса приходящих и уходящих персонажей, которых было достаточно много, чтобы запоминать их такие странные имена.

Еще несколько дней отваров и отхаживаний, и окреп Николай Сергеевич настолько, что уже смог неведомо какими усилиями вытребовать назад свой камуфляжный костюм и, как клоун в цирке, при всех принялся напяливать шмотку за шмоткой, несказанно поразив хозяев нижним бельем, видавшими виды трениками и носками.

– Во срамота-то! – глядя не отрываясь на то, как «боксерки» фактурно облепляют причиндалы незнакомца, бубнили мужики, гоня прочь собравшихся женщин.

– Лепость. Дельная вещичка, – разом отозвались бородатые хозяева, увидав «тормоза» на потрепанных тренировочных штанах.

– Непотребщина, хоть бы и барином чужеродец был, – так мужская половина отозвалась о майке. В принципе, тут Булыцкий был с ними солидарен. Просто на дачу рядиться особо не стал и напялил первую попавшуюся под руку «алкоголичку»[11].

– К людям благочинным в таком наряде не кажись! – такие отзывы заработали аляпистые военные штаны и куртка, из-под которых ярким пятном красовалась футболка «Iron Maiden»: Николая Сергеевича как-то сыновья утащили с собой в «Олимпийский» на концерт ребят этих. Долго он ломался, но в конце концов пошел и не пожалел. Будучи сам по себе неугомонным живчиком, любил он всех тех, от кого так и перло сумасшедшей энергетикой. А от этих ребят – перло, да так, что, казалось, воздух наэлектризован донельзя. Даже футболку себе у сына отбил с символикой мирового турне. Потом записи, конечно, послушал, но не то это уже было.

– Расквакались! – огрызнулся тот, впрочем, так, чтобы не рассердить приютивших его приземистых леших – для простоты Николай Сергеевич именно так обозвал заросших коренастых типов, ютившихся в землянке. – Нет бы дельного что сказали! Где мы?

– Чего? – не поняли вопроса те.

– Область какая? Город? Почему электричества нет? Газ не проведен почему? Печи нормальной и то нет! Почему на старославянском все разговариваете? Что за каменный век? – Хозяева в ответ лишь растерянно переглянулись. – Ну хорошо, – сменил тактику преподаватель. – Я – Николай Сергеевич Булыцкий.

– Лыкий, – с готовностью кивнул головой один. – Ероха был. По лыку[12] мастер знатный. Отдал Богу душу на днях.

– Какое, к черту, лыко? – пораженно уставился он на сгрудившихся в углу существ. – Вы издеваетесь, что ли? Где я? Вы кто такие будете, господа хорошие?

– Невидаль, – кивнув на топчан с манатками гостя, уважительно, но не теряя при этом достоинства, хмыкнул Милован – тот самый бородач, что уже устраивал нотацию гостю. – Мудреные вещички, – прокашлявшись вновь, продолжил он.

– Клоуны! – раздраженно проворчал в ответ преподаватель, думая, как дальше общаться с обитателями.

Впрочем, вид упакованного в костюм цвета хаки настолько искренне поразил тех, что и сам Булыцкий усомнился: а вообще нормальные они? Может, фанатики какие? Умахнули, как отшельники пензенские или кто еще, куда-то от цивилизации подальше, жить чтобы на натуральном хозяйстве… Вот и одичали. Одно только непонятно было: почему такой восторг от обычных вещей, да на старославянском почему все разговоры? Сумасшедшие, может, и вправду? Или эти, как их, ролевики или реконструкторы, или как там их еще, что игры по реконструкциям событий устраивают. Возил он как-то мальцов на поле Бородинское, и на реконструкцию сражения восемьсот двенадцатого года, и на сорок первого… так там мужики хоть и взрослые вроде, а в роли вживались будь здоров! Так, что казалось, еще немного, и по-настоящему крошить друг друга начнут. Ну раз так, то, видать, увлеклись настолько, что с катушек съехали… Хотя чушь какая-то! Не похожи. А кто тогда? Может, бомжи какие-то одичавшие?..

А хозяева между тем пообвыклись с гостем. Настолько, что один из них, – самый главный – Калина, – подошел к пенсионеру и, деловито что-то ворча, принялся разглядывать звенящие застежки карманов преподавателя. И тут еще одну вещь Булыцкий подметил: он сам хоть и не здоровяк какой, но все одно по сравнению с хозяином выглядит весьма внушительно. На четверть головы повыше да в плечах пошире.

А хозяин, между тем увлекшись, настолько вошел в раж, что забыл про все, даже, казалось, про существование самого Николая Сергеевича. Так и сяк отворачивая карманы и пряжки, он то заглядывал вовнутрь, то дергал их, словно проверяя швы на прочность. Углубившись в собственное исследование, тот наткнулся на болтавшийся в одном из карманов электрошокер и, вынув, принялся и так и эдак вертеть его перед носом, словно пытаясь понять, что это.

– Отдай, – потребовал Булыцкий, протянув руку, но тот лишь демонстративно повернулся спиной к хозяину. – Отдай, черт, пока не шарахнуло! – уже настойчивее и громче потребовал Николай Сергеевич.

– Не замай, чужеродец, – отбросил руку тот. – Глянь, диковина, – обратившись к соседям, расплылся в довольной улыбке Калина. – Оно орехи колоть – ладная вещичка, – наконец соизволил ответить мужик.

– Гляди, башку расколю! – огрызнулся в ответ Булыцкий. – Верни, кому сказал. Хуже будет!

– Ты, – оскалился тот, вертя в руках фонарик-шокер, и так и сяк пробуя все кнопки, – харча дармового на тебя сколько извели? Так напраслину не городи, чужеродец! Моя теперь…

Аххрррррр!!! И так и сяк вертя в руках поразившую его вещичку, хозяин таки наткнулся на кнопку, подающую разряд. Синеватая дуга с треском разошлась по выступающим, словно зубцы на крепости, электродам, поражая нагловатого хозяина и отбрасывая его к стене.

Шарахнувшись в сторону, мужик сшиб топчан, на котором покоились манатки пришельца. Рюкзак с припасами с характерным стеклянным звоном грохнулся на пол, и в воздухе разнесся островато-приторный запах рассола. Чертыхнувшись и отвернувшись от обитателей, мужчина поднял баул и деловито заглянул внутрь, чтобы посмотреть, что же там расколошматилось. Как показал беглый осмотр, разбилась одна из банок с солеными на зиму огурцами. Все остальные, неведомо каким чудом, даже и не пострадали. Не заморачиваясь в общем-то нисколько, преподаватель извлек уцелевшие склянки и упакованные в отдельные целлофановые пакеты овощи и жалкие останки запахшего уже окорока (они, похоже, и послужили той самой подушкой безопасности, что уберегла все остальные банки в целости и сохранности), а затем и осколки вперемешку с огурцами.

– Говорил же, худо будет, баранья твоя башка, – проворчал Булыцкий, поднимая грохнувшийся на пол фонарик. Встряхнув «Осу», он нажал на кнопку. В ту же секунду полумрак помещения прорезал сфокусированный луч, ослепивший и окончательно ошеломивший хозяев. Впрочем, преподаватель, занятый изучением последствий падения рюкзака, не обратил внимания. – Накрывай на стол, хозяйка! Солененького давай-ка к бурде твоей, а то зола[13] твоя уже хуже серы горючей! На зубах скрипит! И воды дай побольше, промыть от стекла, – поднял голову и чуть не обомлел. Местные, не мигая, смотрели на не выключенный до сих пор фонарик. С открытыми ртами, кое-кто закрыв глаза руками… Шок. Так, пожалуй, правильнее всего было бы назвать его. – Вы чего? – уставился он в ответ. – Эй, вы чего?! Да что, черт подери, с вами?! – шагнул вперед пенсионер, держа в руках прибор.

– Смилуйся, не губи, Архангеле[14], – ринулся вперед пришедший в себя Калина и тут же бухнулся в ноги пришельцу. – Верой и правдой служить будем! Во славу Божью до Калинового моста самого дойдем! Заступись перед силами небесными только!!! – на раз всю свою стать утратив, завывал тот.

– Да ты чего?! Встань! Да встань ты!!! – прорычал Николай Сергеевич, с силой схватив того за шиворот и попытавшись придать ему более привычное положение.

– Грех великий! Прости! Не ведали, что обернется!!! – ловко вывернувшись, снова бухнулся тот на колени. – Кто же ведал, что меч у тебя в руках огненный?! Ведать кто ведал, что сокровище великое твое побьется?! Смилуйся, Архистратиге!

– Да какой архангел-то?! Какое, на хрен, сокровище?!! – потеряв терпение, проорал тот в ответ. – Да вы что, с ума посходили?! Фонарик это с э-лек-тро-шо-ке-ром! – по слогам выпалил тот. – И банка это обычная! Банка!!! Цена ей – сто рублей! Две пачки сигарет цена! Где вы тут сокровище увидали?! Где?! Это? – схватив первую попавшуюся под руку склянку, он с размаху жахнул ее об пол. Там, где приземлилась она, расползлось черное пятно смородинового варенья. – Или это?! – Новая банка, к неподдельному ужасу обитателей лачуги, врезалась в бревенчатую стену. Во все стороны разлетелись капли компота вперемешку с червонными вишнями. – Или это?!! – в бешенстве схватил тот очередную склянку.

– Ты, чужеродец, не гневись. Не надо. В чужом доме как-никак, – прямо перед буяном, отодвинув в сторону насмерть перепуганного Калину, вдруг вырос Милован. – Ты откуда родом, может, и безделица это… А для нас – сокровище невиданное. Пускай бы и прав ты: не архангел. Пусть чужеродец простой. Пусть. Ну так и чего гневаться тогда? Гнев – грех великий. Так и негоже грех в дом-то чужой нести, – неторопливо и рассудительно увещевал тот, мягко успокаивая разбушевавшегося гостя.

– Ты, поставь, поставь, – аккуратно, но твердо положил тот ладонь на руку Булыцкого. – Поставь. Бог ведает, может, и пригодится где. Ты не искушай. Не надо. – Банка с помидорками, уже приготовившаяся быть отпилотированной вслед за предыдущими, вернулась на исходную позицию. – Ну, будет тебе, – продолжал между тем мужик, давя кашель. – Оно побуянил, и добре. Ну чего ты, чужеродец. Чего? – растерялся тот от того, что не выдержавший напряжения дня Николай Сергеевич вдруг уткнулся носом в пахучий ворот его зипуна и затрясся в плаче. – Ты, чужеродец, водицы попей, полегчает. И полежи. Полежи. Тебе надобно бы отдохнуть, – поддерживая, словно ребенка, безвольно обмякшего преподавателя, Милован подтащил его к топчану и помог сесть на жесткое ложе. – Вот и хорошо, – продолжал увещевать тот. – Побуянил, а теперь поплачь. Оно всяко легче будет.

Остаток дня пенсионер провел один. Хозяева после инцидента старались не подходить, то ли опасаясь повторной вспышки гнева, то ли обуреваемые страхом перед мечом огненным, но всеми силами пытались не беспокоить Николая Сергеевича, а тот, чуть придя в себя, принялся лихорадочно соображать, а где же он все-таки оказался?!

Первоначальная версия, гласившая, что Булыцкий попал в лапы к обычным ворюгам или бомжам, с треском провалилась; стали бы те выхаживать его, да еще и сохранять его вещи? Да и потом, уж слишком искреннее удивление вызывали вещи пенсионера у обитателей землянки, уж слишком чудной говор… А еще реакция на фонарик и побитые банки? Настолько острая, что сыграть такое вряд ли представлялось возможным. Нет. Эту версию пенсионер безжалостно отбросил прочь, вцепившись теперь в вариант с одичавшими в глубинке ролевиками или там какими-нибудь отшельниками.

Впрочем, и это ненадолго. Ровно до тех пор, пока не случился с ним инцидент с солью обычной поваренной… Давно уже поприметил пенсионер, что не пользуются ею здесь. Вместо нее – зола. Оно, конечно, солености добавляла, да вот только скрипела на зубах, зараза. И теперь только, как на ноги поднялся да к рюкзаку своему добрался, подарить решил хозяину брикет каменной соли, приобретенной по пути через поселок дачный; хватился, что дома нет ни грамма, вот и прикупил. Просто чтобы снова не забыть. А теперь уже и не нужен особо стал ком этот соленый. Оно все равно не до того сыновьям будет, когда блудный батя домой вернется. Ведь две недели его уже как черти куда-то унесли, ну если «ценный подарок» не сошел с ума… Его ведь то включал Булыцкий, то, убедившись, что сети как не было, так и нет, выключал, чтобы батарея не сдохла окончательно.

Ох как обрадовался Калина! Нет, поначалу, как положено, не понял, чего ему там чужеродец всучить пытается. Когда понял, верить отказался. Как поверил, чуть ли не лобызаться полез. А чего полез-то? Копейки стоит ведь. Мозаика, в общем, какая-то, в рамках которой ролевики и отшельники как-то ну совсем неважно укладывались.

Откинув первые две версии, Николай Сергеевич всерьез начал подумывать о том, что каким-то неведомым образом занесло его в глубинку одной из республик: Чувашия? Мордовия? Удмуртия? Но это уже просто противоречило всякому здравому смыслу. Прошагать такое расстояние по заснеженному лесу? Дуба дашь, пока дойдешь! Невозможно! На этом фоне даже вполне правдоподобно выглядел вариант о том, что сами бородачи каким-то неведомым способом добрались до Подмосковья и, подхватив замерзающего путника, непонятно на чем долетели обратно. Но тогда оставался без ответа один логичный вопрос: а, собственно, зачем? Чтобы требовать выкуп? Идея так понравилась преподавателю, что тот расхохотался.

– Слышь, хозяин! А на кой тебе я сдался? – сквозь смех обратился он к хлопочущему по хозяйству Калине. – Выкуп, что ли, получить хочешь?! Так разве что банками расплатиться и могу. Или в рабство, может, забрать? Опять промашка! Я работник, пока лекарства есть, а потом тебе дороже по аптекам бегать будет! Разве только вареньем в банках драгоценных!

– Чего орешь? – пробубнил в ответ тот. – Мальцов разбудишь. По хозяйству помог бы лучше.

– Тьфу ты, пропасть, – выругался Булыцкий.

Хозяин лачуги, Калина, да женщина его Осташка, а при них прилепились Третьяк с невестой да Милован бобыль бобылем; вечно простуженный, молчаливый да угрюмый, чурающийся всех остальных. В жизни общины он почти не участвовал и вечно пропадал на охоте, даже на ночь не расставаясь с луком. За порядок в землянке отвечали женщины. Они же приглядывали за мал-малой кучей беспокойных ребятишек. Калина да Третьяк вечно мастерили что-то, готовясь, судя по всему, к весенней посевной. Взяв в руки неуклюжие по меркам пришельца топоры и кидая завистливые взгляды на топорик гостя, они хмуро мастерили всячину всякую: игрушки для детей, ложки, что мало чем отличаются от тех, к которым привык мужчина, деревянные украшения да какие-то убогие подобия лопат да тяпок.

– А чего не железные-то? – поинтересовался как-то преподаватель.

– Слышь, чужеродец, – весело отозвался в ответ Калина. – У тебя, мож, еще и крицы[15] найдется? Так ты дай, а я найду кому пристроить! И тебе перепадет.

Картофель, так тот вообще диковиной оказался в местах этих; никто и слышать не слыхивал про такое. Долго разглядывали мужчины неведомое растение, интересуясь, а как садить, а чем репы лучше, а снять сколько можно с чети[16] (или как там ее, Булыцкий, честно сказать, не понял)? Чуть подумав, преподаватель сварил в чугунке[17] пару картофелин, представив их на суд обитателям лачуги.

– Так оно еще и репы пареной проще! – искренне восхитился Калина, отведав наконец кушанье. – А как не лукавишь, так и с чети можно на всю зиму запастись, что еще и на лето останется! А научи высаживать, а? Век не забуду!

– Да чего учиться-то? – искренне поразился гость. – На каждом огороде растет!

– На каждом чего? – не понял хозяин.

– Ну, – смутился тот, загнанный в тупик. Ну в самом деле, как объяснить, что такое огород?! – Не важно, в общем.

Живейший интерес вызвал у местных гардероб пенсионера. Поражали карманы, подчистую отсутствовавшие на их собственных одеждах, металлические блестящие пуговицы, молнии. Неподдельное восхищение вызвали черные валенки в блестящих калошах и съемная меховая подстежка куртки. Настолько, что они, с позволения хозяина, по очереди, весело переругиваясь и отпуская на все лады шуточки, примерили диковины, признав их зело ладными.

Затем, чтобы укрепить успех, пришелец включил айфон и попытался продемонстрировать несколько фоток. Однако это было уже чересчур. Едва только экран вспыхнул, жители лачуги рассыпались по углам, отворачиваясь от такого непривычного в этом месте искусственного освещения. Повторить данный опыт решились только через пару дней. Вторая попытка была более плодотворной: собравшиеся мужики восхищенно тыкали пальцами в монитор, разглядывая фотки.

– Так это как же такую невидаль отгрохать возможно? – пораженно разглядывая одну из высоток, прошептал Третьяк. – Это же как реку-то в кузовок[18]?! – указывая на зеркальный фасад здания, в котором отражались разбухшие от влаги облака, продолжал он. – А люди-то, что мурашки!

– А то что? – указал на асфальтированную дорогу.

– Асфальт.

– Да ты яснее объясни! Чего сказками ладишь-то?

– Ну, дорога такая. Ровная. Чтобы повозки самодвижущиеся могли перемещаться. – Булыцкий уже несколько раз ловил себя на мысли о том, что для простоты коммуникации со странными типами упрощает свой говор настолько, что опускается до самых примитивных сравнений. Чтобы не дай бог не одичать, как они, начал стихи всякие вспоминать, сам что-то сочинять начал, да вот беда: чтобы записывать – ни бумаги клочка не нашлось, ни карандаша…

– А без него?

– А без него повозка не проедет.

– Слабы лошадки, значит.

– Да не нужны лошади ей!

– А чего не едет тогда?

– Да потому, что дорога нужна ей специальная!

– Околесица какая, – недоуменно пожали плечами его слушатели. – Без лошадей едет, а без дороги – нет! Дорог-то вон, раз-два и обчелся. Не то что лошадей.

– Далеко-ль на такой укатишь? И на кой телеги такие, что без дороги ехать не могут? А волки как? А люд лихой? А душегубы?

– А одежки срамные! – через плечи заглядывая в монитор, пропел Третьяк. – Как и нет их совсем! – тыча пальцем в девочку-велосипедистку, одетую в настолько плотно облегающие формы топик и лосины, что, казалось, были просто нарисованными прямо на теле. – Срам! И оберега ни одного! Так вся нечистая и налипнет! Нет ни благочестия, ни стати!

– А ты пялься меньше! – гневно одернула его Белка, засветив звонкую оплеуху. Ей следом загудела и вся женская половина, недовольная тем, что мужики уж слишком сладострастно принялись рассматривать девушку с фотки.

– Вон, кожа да кости одни!

– Что соломинка!

– Это же родить хоть первенца-то, тужиться как придется.

– Срам один! Ты, чужеродец, в грех не вгоняй!

– Да все так ходят! Чего срамного-то? – попытался вступиться Булыцкий. – Оно странно будет, если кто в вашей одежде появится на улице.

– Да как в таком на свет божий появиться? Где же видано, чтобы у баб такое допустили?

– Да и баба не человек, что ли? – изумился в ответ Николай Сергеевич. – Ну жарко если? Удобно так. Мода?

– Ты, пришелец, напраслину не городи! – раздосадованно отвечал Милован. – Законы есть Божьи, так и не пристало срам разводить!

Промолчал Булыцкий да молча перелистнул карточку. А про себя задумался лишь крепко, что за мир странный, в который занесла его судьба, раз уж женщин самих возмутила карточка такая. Мужики-то, понятно, больше для галочки поорали, а сами-то аж застонали томно, как фотка сменилась. Интересно, кому еще ее показать, как поведут себя? Или не надо лучше?

На следующей фотке – Булыцкий с двумя сыновьями, как охранники, стоящие по обе стороны от отца и через плечи глядящие на маленький, завернутый в розовое куль, из которого торчала мордашка внучки. Фотка тоже бурное обсуждение вызвала.

– Богатыри! – восхищенно ахнули местные. И правда: если даже Булыцкий был заметно крупнее любого из обитателей землянки, то сыновья его реально выглядели этакими громилами.

– Отроков трое всего? – поразился Калина. – А чего так мало? А как беда какая случись? А хворь? Оно ладные, конечно, мужи, да вдруг брань какая?

– Да померли остальные, – снова взяла слово Белка. – Вон, видишь, двое – мужи, а одна – кроха мелкая. Где видано, чтобы мужику-то столько утерпеть возможно было?

Апофеозом же того дня была демонстрация работы простецкого МП-3-проигрывателя. Когда по лачуге разлились переливы произведений Иоганна Себастьяна Баха: мессы да хоровые произведения, жители, перепугавшись непривычных звуков, разом рассыпались по углам слабо освещенной лачуги. Лишь только Милован, посерев лицом, словно каменное изваяние, остался сидеть на месте.

– Эй, вы чего? – окликнул он хозяев. – Вы что, музыки никогда не слышали?

– Чего? – отозвался из полумрака Калина.

– Музыки, – раздраженно отвечал тот. – Музыки обычной!!! На инструментах люди играют, и музыка получается.

– На чем?

– На инструментах! Гармошка, баян!

– Чего?!

– Ну, эти гусли, рожки, чего еще, – всплыли вдруг в памяти названия инструментов древнерусских.

– Брешешь! – зачарованно слушая натужное пение органа, отвечал Милован. – Где видано, чтобы на гуслях такое?! – блаженная улыбка растеклась по лицу бородача. – Да и что я, гуслей не видывал? Как в коробочку твою запихнуть? Сюда даже рожку уместиться куда там, а ты про гусли мне!

– Ишь ты, – осмелев, протянул Калина. – Прямо как в царствии Божьем оказались разом!

– Репей тебе в рот, – проворчал в ответ Третьяк. – И на земле еще дел хватает.

Булыцкий промолчал в ответ. Уж слишком многое указывало на самый невероятный вариант из всех в принципе возможных. Ну ладно, допустить он мог, что в глубинках не знакомы с творчеством Иоганна Себастьяна Баха. Ладно, про проигрыватели, даже китайские, заполонившие рынок, знать не знают, ведать не ведают. Но про радио слышать должны же были!!! Или хоть про патефоны эти или что там до этого было-то? Так что же он, как в каком-то фантастическом фильме, угодил прямиком в прошлое? Нет, только не такая чушь! Николай Сергеевич упорно гнал эту мысль как можно от себя дальше. Во что угодно, да хоть в самих пришельцев готов поверить был, но не в это! А раз так, то решил он пока больше наблюдать за происходящим, чтобы наконец окончательно понять, куда все-таки забросила его судьба.

Окончательно восстанавливался он медленно. Теперь уже отвары вперемешку с вызвавшими живой интерес у всех обитателей лачуги лекарствами принимал Николай Сергеевич. Оно как-то привычнее, хоть и настои здешние тоже здорово помогали. А вот местным дать не дал. Ну, во-первых, именно от простуды и гриппа не так много в аптечке средств оказалось; все больше раны обрабатывать да средства от сердца. А вот пузырек «Синекода» пригодился бы Миловану, вечно в кашле заходящемуся, да тот наотрез отказался даже попробовать. Ну и ладно. Преподаватель настаивать особенно не стал.

Чем ближе к выздоровлению, тем медленнее тянулось время. Тем чаще и на дольше выходил он из землянки, чтобы, оглядываясь по сторонам, найти хоть какую-то подсказку, помогшую бы ему найти ответ на вопрос: где он?! Вот только не получалось из этого ничего. Леса стена вокруг да три ветхие землянки. И тишина какая-то невероятная. Такая, что у привыкшего к вечному шуму городского жителя начинала кружиться голова! А еще – девственно-чистое небо, без намека даже на блестящую черточку самолета! Может, и правда глубинка? Да где вот только найти такую в Подмосковье? Нереально! Разве что действительно где-нибудь в Удмуртии ли Чувашии. Но добраться-то туда как?! На ковре-самолете, что ли? В очередной раз вынужден был констатировать пожилой человек, что эта версия при всей своей привлекательности никуда не годилась.

И версию с бомжами, покрутив и так и сяк, отбросил окончательно. Она, конечно, многое бы объяснила: и быт примитивный, и одежки простецкие, даже по меркам пожилого человека худые, и пища однообразная – каши на злаках с золой вместо соли да репа. Да вот только неурядица с вещами получалась: до сих пор даже пуговицы не пропало с одежек Булыцкого, не говоря уже о таких ценностях, как айфон, цепочка серебряная с крестом нательным или электрошокер! Калина, вон, хоть и плут, да и тот не тронул ничего. Да и почему бомжи соль так ценят? Купить ведь – дело плевое! Цена – три копейки! На самый крайний случай можно бутылок или банок там жестяных насобирать да сдать их за деньги!

С ролевиками проще было: могли они, по разумению Булыцкого, увлечься играми своими до такого, что разум потеряли. Могли. Но тогда откуда восторг такой от вещей простецких. Топорище вон пластиковое достопримечательностью землянки стало. Такой, что Николай Сергеевич в конце концов подарил его ошалевшему от радости Калине. Все равно таскать его с собой тяжело было; проще, домой вернувшись, новый купить. Да и актерами должны были быть все поголовно. Такими, что в самом Голливуде с руками и ногами! Иначе как объяснить такие потрясающе правдоподобные эмоции радости от плевых по меркам пенсионера вещей.

Таким образом, более или менее правдоподобным оставался вариант, что он просто сошел с ума… Ну не считая последнего, самого фантастического, предполагающего перемещение во времени. Ну или на крайний случай – что шутка это, как в фильме каком-то, недавно им смотренном, где мужика по-жесткому разыграли, создав в отдельно взятом городе инсценировку не очень далекого прошлого. Все, все ведь говорило сейчас именно за этот вариант развития событий, и Булыцкий, забыв про все на свете, отчаянно вцепился в эту версию!

Деревня в три двора?! Отлично! Так проще создать видимость отдельно взятого мирка, затерянного во времени. Удивление местных жителей и странный язык общения – так то актеры; зря, что ли, сын в театре каком-то там народ потешает? Дорог худо-бедно значимых нет поблизости никаких? Самолеты не летают? Связь упорно отсутствует? Да мало ли глуши какие тут? Заберись подальше за Переславль-Залесский или вон в Брянские леса, и пожалуйста тебе! Глухоманей непроходимых тебе сколько влезет! Что действительно осталось непонятным, так кому, зачем и, главное, на какие шиши устраивать этот карнавал?! Но все-таки проще было убедить себя в том, что это скорее действительно чья-то не совсем удачная шутка, чем путешествие во времени. Или хотя бы сумасшествие. Ну или, на самый худой конец, какой-то неведомый эксперимент великих внеземных цивилизаций, неведомо зачем забравших пенсионера на далекую-далекую планету, вроде как Румату.

А раз так и Николаю Сергеевичу досталась главная роль в этом безумном спектакле, то и сыграть ее следовало достойно. Он старательно общался с местными обитателями, рассказывая про свою жизнь, демонстрируя прихваченные с собой причиндалы и искренне удивляясь мастерству актеров. А еще тщетно пытаясь подловить тот момент, когда кто-то из немногочисленных лицедеев допустит ошибку и правда наконец откроется. Впрочем, длилось это недолго.

Местные за заботами каждодневными привыкли к присутствию необычного гостя, и хоть держались с ним как с заведомо более высоким по статусу, но былого интереса уже не было. Разве что со стороны женской половины. Необычный нарядом, диковинами невиданными, статностью буквально манил он к себе девок незамужних. Уже не раз ловил он на себе взгляды страстные, да все как-то не замечать старался. Все ж таки возраст. Да и Милован со своим разговором. Потому и, сделав морду тяпкой, мыкался по осточертевшей землянке.

И хоть иной раз одолевали его сомнения, и нет-нет и начинало казаться ему, что, может, действительно унесло его в прошлое, но все-таки отчаянно цеплялся он до последнего за соломинку спасительную… Бред это все. И ложки деревянные – тоже бред. А то, что на современные ну один в один похожи, а не на привычные расписные, черпаком сделанные[19] – бред вдвойне! И лучины – бред! И серпы – бред! И лук Милована – тоже бред!!! И люлька, к потолку прикрепленная, и игрушки грубые деревянные, и молитвы перед едой – бред! И каши эти однообразные злаковые! И Милован, особняком вечно держащийся! Все бред!!! Все!!! Все!!! Все!!! Впрочем, Николай Сергеевич уже и сам начинал искренне верить в то, что он и на самом деле сходит с ума! И не важно, где это происходит: в настоящем или прошлом!

Уже и четыре недели провел в этом странном месте учитель, а ничего не менялось. Ну за исключением настроения: то в депрессию впадал он, то, видя убогость быта, сам хватался за топор и начинал ладить простенькие полочки, еще чего-то там, поражаясь отсутствию элементарных предметов: гвоздей, дрели со сверлами, клея. А как без всего этого хоть что-то сделать?! А длинными зимними вечерами собирались «местные» в землянке Третьяка и подолгу слушали «россказни», как они сами их называли, комментируя и бурно обсуждая услышанное. Один только Милован внимательно внимал всему тому, что говорил Булыцкий, да только прищелкивал языком, выслушав очередную историю. Только с ним у Николая Сергеевича начало складываться нечто вроде дружбы, и пенсионер уже прикидывал, как они вдвоем посидят в баньке после того, как все-таки закончится весь этот цирк. Однако планам этим сбыться было не суждено.

Страшные крики привели в себя сонную деревушку. Крики и рев дикого зверя. Похватав что попадется под руку, мужики высыпали из землянок, очертя головы бросаясь на шум. Напялив куртку и схватив топор с не разрядившимся пока электрошокером, вслед за всеми бросился и пенсионер. Отчаянные вопли раздавались где-то совсем рядом, буквально в полусотне метров от деревушки. К ним уже добавились свисты и крики подоспевших селян. Выскочив на открытую поляну, Булыцкий содрогнулся. Третьяк на шатуна[20] наткнулся, неизвестно зачем выдравшегося из берлоги. Теперь он, страшно крича, корчился на забрызганном кровью снегу, а зверюга, поднявшись на задние лапы, откатывался в чащу, понукаемый рогатинами да палками растрепанных мужиков. Те разошлись не на шутку, благо было их с дюжину, и уже на шкуре косолапого виднелись свежие кровоточащие раны. Матерясь, мужики наступали. Так что казалось, зверюга вот-вот ретируется, но в этот момент тот вдруг подался всей тушей вперед, бросаясь на одного из атакующих. Раздался вскрик и треск переломленной пополам рогатины. Мужик успел отскочить, но в руках у него теперь осталось лишь два черенка. Остальные, не ожидавшие такого маневра, тоже предпочли отвалить подальше от греха. Все, кроме Милована. Воспользовавшись секундным замешательством, он с протяжным воплем подался вперед, с размаху всаживая острие рогатины в бок мишке. Миг! И Милован буквально повис на своем орудии, наваливаясь на него всем своим весом и буквально продавливая плоть зверя.

– У, шельма! Получи!

Ох и разревелся тот, почувствовал боль! Взмахом лапы буквально стряхнул он повисшего на орудии человека вместе с обломком рогатины. Стряхнул и тут же со страшным рыком бросился прямо на отползающего прочь обидчика.

– А ну, не зевай! – отчаянный вопль вернул к жизни всех остальных, и те, бешено орудуя своими рогатинами, снова ринулись в яростную атаку. Несколько точных ударов, и косолапый, забыв про первоначальную цель, принялся кружить на месте, отчаянно отбиваясь от насевших охотников. Они же, оттопыривши на вытянутых руках заостренные жерди, медленно наседали, беря того в кольцо, однако же и вперед бросаться не торопились. То ли сноровки не хватало, то ли бить уже наверняка решили.

– Заходи, Хлын, сзади!

– Ерема, гляди в оба!

– Да не суйся ты под руку!

– Млад, поди прочь!

– Бей его!

Напряженно переругиваясь, мужики окружали зверя, который, истекая кровью, бросался то сюда, то туда, однако же, напоровшись на выставленные острия, отворачивал и снова начинал метаться в сужающемся кольце. А те перешли в наступление, и мишка, вяло отмахиваясь передними лапами, лишь жалобно выл, то пытаясь вырвать из кровоточащей раны обломок деревяшки, то поднимая морду и скаля зубы на окруживших его охотников. По всему было видно, что удар Милована оказался роковым для животного и тот стремительно теряет силы. Поняв это, бородач бросился на помощь раненому. Впрочем, тот уже притих, и теперь лишь конвульсии проходили по окровавленному телу.

Пришел в себя и Булыцкий, до этого наблюдавший за разворачивавшимся действом, словно во сне. Бросившись к пострадавшему, замер, едва лишь увидев рану: медведь вспорол мужчине живот и успел разворошить внутренности, прежде чем подоспела подмога. Бедняга умирал. Было видно, то его уже не спасти, даже будь сию минуту рядом аптечка Булыцкого. Шанс один из ста, да и то если подмога подоспеет в ближайшие же секунды.

– Телефон у кого?! – все еще уверенный в версии розыгрыша, проорал он на скорбно стягивавших головные уборы мужиков. – Быстрее, ну! Быстрее же! – сев рядом с умирающим и стараясь не глядеть на разбросанные по снегу внутренности, тот приподнял голову Третьяка. – Да что вы стоите столбами?!! – стянув куртку и свернув ее наподобие подушки, он подложил ее под косматую голову и поднялся на ноги, ожидая, что хотя бы один человек, но судорожно набирает номер телефона спасения.

– Не шуми, чужеродец. Бога не гневи; дай душе уйти.

– Чего? Сто двенадцать – экстренный вызов!

– Уйди, чужеродец. Не мешай, – скорбно отвечал Калина.

– Что вы? – попятился он назад, но, оступившись, грузно приземлился в сугроб. – «Скорую»! Кто-нибудь. Он же… Он… Да что за цирк?! – глядя в отрешенные лица мужиков, проорал тот. Затем, чертыхнувшись, принялся судорожно хлопать по карманам, выискивая мобильник. – Ну что вы как истуканы?! Звоните! МЧС, «Скорая», полиция!!! Да сделайте же что-нибудь! – он ринулся к Миловану и, схватив того за грудки, проорал прямо в лицо: – Ну что вы стоите?! Он же умирает!!!

– Оставь, чужеродец, – выдохнул тот в ответ. – Знать, воля Божья.

– Боже мой, – разжав кулаки, Булыцкий сполз на обагренный кровью снег и затрясся в беззвучном плаче.

Все остальное он помнил с трудом: как добрался до землянки, как, не раздеваясь, бухнулся на топчан. Как шарахнул разрядом подоспевшего помочь Милована. Как поднимал оглушенного мужика и, путаясь, пытался объяснить принцип действия электрошокера. Как самого шандарахнуло… Как отказывался принимать назад куртку, что под голову Третьяку подкладывал. Как только-только пришедшее в себя после болезни тело вновь затрясло в горячке.

Впрочем, в этот раз он не слег. То был просто шок. Шок от осознания того, что ни фига это не розыгрыш никакой, а самый настоящий другой мир. Мир прошлого. Да, да. Самого что ни на есть реального. Настоящее прошлое, как бы ни банально это звучало.

Мир рухнул. Николай Сергеевич ушел в себя и теперь чурался общения с обитателями деревеньки. И хоть чувствовал он себя теперь намного лучше, его это мало радовало: что с того, раз он все равно незнамо где и непонятно что тут делает. Дотянуть бы до лета, а там будь что будет.

– Городской ты, чужеродец, – подсел как-то к нему Милован. – К князю тебе надобно бы.

– К какому князю? – вяло поинтересовался тот.

– Наш князь – Дмитрий Иванович, – важно отвечал тот. – Хотя и к Ольгердовичам можно. За ними тоже – сила.

– А что мне князь? И я ему что? – отрешенно поинтересовался мужчина.

– Как что? – удивился бородач. – Расскажешь ему про диковины свои. Про грядущее… Ты же сам сказывал поперву: из грядущего. Или путаю что я? Ты вон и чудные вещи глаголешь, не всякому понять. Не всякому и принять, – помолчав, добавил он. – И не архангел ты, хоть и с мечом огненным… И не князь, и не боярин… И не пустобрех, – задумавшись, закончил тот.

– На том спасибо, – невесело ухмыльнулся в ответ Булыцкий. – Я много чего сказывал, так для всех то – россказни. Или не так называли все рассказы мои? И чужеродцем прозвали меня. А тут – на тебе: из грядущего. Поверил, что ли?

– Ну так, – согласился мужик. – Поверил. Душевный ты да ладный. Хоть и с мечом огненным да диковинами, а от человека в тебе уж слишком много. Грешен ты, что и я и все остальные. Не может быть архангел грешником. Да и чужеродец – вряд ли. Так что правда в словах твоих, а не в их.

– А тебе какая беда?

– Мне? – Задумавшись, Милован наконец негромко ответил: – Знавал я человечишку одного. Так посмотреть на него – тьфу человечек. В чем дух держался, непонятно – тощий, сухой. Кореньями питался да травками всякими. С птицами все разговаривал и молитвы какие-то свои читал. Его тоже все юродивым за глаза звали… Целителем был он, – со вздохом продолжил тот. – Все пытался поучать, какая травка хворь какую лечит, молитва какая что правит. А еще талдычил, что все тело человеческое – что княжество доброе. Коли в части одной все не слава богу, то и в другую лихо приходит. Коли у князя на уме что недоброе, так и беды жди для всех. Вот и тут: мысли худые, так и хвори тебе – пожалуйста. Так на тебя посмотрит раз и как на духу расскажет, что неладно да как поправить. И правили, да не думаючи совсем.

Не слушали тогда его особенно. Он-то про любовь и доброту говорил, а нам все попусту было. Чего лихим[21] печалиться почем зря? Раны да хвори залечивает, и то ладно, – с горечью закончил тот. – Ему бы в Белокаменную, душ бы сколько спас! А так помер ни за грош. Уж и не найдешь, где схоронен.

– Ты, – после продолжительного молчания продолжил он, – сдается мне, не пустобрех. А раз вещи чудные рассказываешь да диковины показываешь, так тебе дорога прямая к князю. Московия вон крылья расправляет. Люди толковые нужны.

– Так князь меня и принял, – горько усмехнулся в ответ тот. – К князю с дарами ходят, а не с пустыми руками.

– Так твои диковины чем не дары?! – так же искренне поразился его собеседник.

Булыцкий уставился на мужика так, словно бы впервые в жизни увидал его. В голове молнией пролетела сумасшедшая мысль. Разве что и осталось узнать, какой год нынче.

– А ведь и прав ты, – живо кивнул он головой. – Но помоги мне, мил человек. Что же я рассказывать буду князю, если даже год не знаю на дворе какой? Расскажи мне, что на дворе происходит.

– Время, – статно прогудел в ответ тот. – Московии время… Сильная крепость, Кремль белокаменный. Но и время неспокойное. Много всяких, не щадят друг друга. И князь не щадит.

– Дмитрий Иванович?

– Верно.

– Неспокойное время?

– Мамая[22] побили только вот. Рязанского княжича побили, с новгородцами условились, да литовцы только угомонились…

– Мамай, рязанский княжич… – Николай Сергеевич уставился на говорившего. – Еще что?

– Сеча Куликовская недалече была. Летом прошлым. Побили ордынцев. Князя Дмитрия Ивановича Сергий Радонежский на сечу ту благословил, – важно добавил тот.

– Сеча? Прошлым летом? – живо встрепенулся пенсионер. – А про Тохтамыша кто слыхивал?

– Тохтамыш? – Милован лишь покачал головой. – Может, и слыхивал кто, да не про наши уши слух тот.

Булыцкий крепко задумался. Выходит, что и правда занесло его в далекое прошлое, в год между Куликовской битвой и нашествием Тохтамыша на Москву. А раз так, то… у Булыцкого закружилась голова от одной только мысли об открывшихся ему перспективах! Ему, обычному преподавателю и с недавних пор пенсионеру, неведомо за какие заслуги шанс выпал изменить весь ход истории России, а быть может, и всего мира! Только подумать: предупредить князя о надвигающейся беде! Отвести удар и сохранить Москву! Десятки тысяч спасенных только жителей столицы. А по окрестным городам сколько полегло да в плен взято, так никто и не считал!

– Послушай меня, Милован, – собравшись с духом, начал Булыцкий, – мне очень нужна твоя помощь. Я могу рассчитывать на тебя?

– Человек предполагает, Бог располагает, – простодушно отвечал тот.

– На Москву беда идет большая. Скоро уже, но я могу ее упредить: рассказать, показать, обучить.

– Беда?

– Не веришь?

– Тебе верю, – чуть подумав, согласился тот.

– Поможешь?

– Помогу.

– Проведи к князю. Переговорить с ним надо да рассказать о беде грядущей.

Милован задумался.

– Не поможешь, значит? – раздосадованно бросил пенсионер.

– Отчего же не помогу, – отвечал тот. – Да слова мне твои припомнились: не будет тебя князь слушать. А то и в поруб кинет, как смутьяна, или, того хуже, на кол посадить велит.

– И что делать? – голос Булыцкого упал.

– К старцу, в монастырь Троицкий надобно бы тебе сперва. Князь его речам больше поверит, чем твоим да моим, вместе взятым. Да и примет тебя Сергий, а к Дмитрию и не дойдешь, может. Там своих шельм[23] хватает. Неспокойно нынче. А Сергий Радонежский если примет, так выслушает. А как выслушает, так, Бог даст, поверит да слово замолвит.

– Расскажи, как дойти.

– А со зверем диким не боишься повстречаться? Или на меч свой огненный уповаешь?

– Боюсь, – вспомнив растерзанного Третьяка, вздрогнул тот. – И на меч не уповаю… Нет в нем силы прежней. – Задумавшись, он замолчал. – Но еще больше беду грядущую допустить боюсь, – вздрогнув, словно бы проснувшись, закончил тот.

– Оно бы лучше лета дождаться, – мрачно сплюнул мужик, – медведи, конечно, проснутся, но так и живности поболе будет. Нынче зима лютая. Голодная. Зверье вон из лесу выходит.

– Не могу до лета ждать, – выдохнул Булыцкий. – Падет Москва. Тохтамыш сожжет. Объяснишь, как дойти?

– Проведу, – мрачно отвечал тот.

Еще через дюжину[24] дней пришелец почувствовал себя настолько здоровым и отдохнувшим, что решился выходить. По меркам современным расстояние не бог весть какое: Краснознаменск – Сергиев Посад. Чуть больше тридцати километров, но по меркам того времени… Впрочем, ждать весны пенсионер тоже не хотел. Ну, во-первых, сама идея провести несколько месяцев в этой всеми богами забытой деревеньке вгоняла в тоску, а длинные тягомотные вечера, перетекающие от его публичных выступлений к заунывным запевам хозяев… Нет, это было выше сил Булыцкого. Все-таки, несмотря на свой уже почти почтенный возраст, Николай Сергеевич просто клокотал энергией и был охоч до всякого рода движений, будь то исторический поход со школьниками или организация генеральной уборки в школе.

А во-вторых, и это самое главное, его буквально грызли изнутри сомнения на предмет самого времени, в которое занесла его судьба. Ведь если все было именно так, как он предполагал, то буквально через несколько месяцев беда великая на Москву обрушиться должна была, от последствий которой еще долго потом княжеству оправляться придется.

В общем, едва набравшись сил, Булыцкий и Милован, раскланявшись с хозяевами и нацепив лыжи, двинулись в путь.

Выходили, едва лишь солнце осторожно выглянуло из-за горизонта, щедро разлив по макушкам деревьев горящую позолоту. Холодный воздух стянул кожу на лице, склеил ноздри и резанул по легким, да так, что Булыцкий с непривычки зашелся в натужном кашле.

– Не робей, чужеродец, – подбодрил его Милован. – Даст Бог, дойдем! Путь торговый рядом. Глядишь, и людей добрых повстречаем, – поправляя вечно сопровождавший его лук, бросил он. – А нет, так и с лихими сладим! – закашлявшись, продолжил тот.

Взгромоздившись на лыжи с непривычными креплениями, пенсионер покорно двинулся вслед мерно шагающему Миловану. Морозило. Крепко. Так, что приходилось идти не торопясь и почти статно. Поначалу рисовавший картины едва ли не марш-броска протяженностью в один, ну максимум полтора дня, Николай Сергеевич теперь лишь посмеивался над собственной самонадеянностью. Наглотаться обжигающе холодного воздуха, чтобы слечь посреди лесов (вот удивятся потомки в далеком две тысячи четырнадцатом году, когда вдруг при раскопках обнаружат доисторический айфон, магнитный бейдж да пластиковые застежки-молнии с едва заметной гравировкой: Made in China. А еще забавнее получится, если его же поисковый отряд и найдет. Они, помнится, позапрошлое лето с ребятней именно здесь поисками и занимались. Собственную могилу отыскать возрастом в семь столетий, вот жесть! А какая реклама из глубины веков!). Нет, это точно не входило в планы пришельца!

Милован, то и дело кашляя, брел, по обыкновению своему, молча, и Булыцкий решил не отвлекать его, полностью сосредоточившись на дороге, дивясь знанию пути своего сопровождающего. Его непривыкшему глазу все вокруг одинаково было, а бородач знай вышагивал вперед, время от времени чуть меняя курс да натужно откашливаясь. Да в общем-то и не хотелось по морозу такому глотку рвать, пытаясь докричаться до мужика. Застудишь, чего доброго, себя или еще хуже – и без того вечно дохающего товарища, вот тебе и конец в снегах этих непролазных. Так и прошел первый день их путешествия, выведший путников на плотно укатанный полозьями путь. Быстро сориентировавшийся в пространстве Милован махнул рукой, указывая направление.

– Ну не собьемся теперь. А даст Бог, люд торговый повстречаем. Пошли, – махнул он рукой, выходя на дорогу.

Пенсионер с готовностью пошагал следом. Впрочем, в этот день им не повезло: дорога словно повымерла. Ни одного попутного обоза так и не повстречали. Все больше навстречу.

Гремя бубенцами, небольшие черные косматые лошаденки уныло тащили деревянные сани, подобно змеям огнедышащим выплевывая клубы пара. Останавливаясь на несколько мгновений, чтобы перекинуться парой-тройкой слов с купцами, провожатый снова двигался в путь. Остановились, когда уже солнце коснулось верхушек елей. Милован, следуя каким-то только ему известным знакам, просто свернул с дороги и углубился в чащу. Впрочем, ненамного. Лес расступился, открывая раскорчеванную площадку, на которой уже потянулись в небо молодые елочки. Оглядевшись по сторонам, мужик двинул прямо к огромному сугробу, в котором преподаватель ни в жизнь бы не угадал жилое помещение.

А Милован между тем вел себя как хозяин. Отыскав дверь, он без стука распахнул ее и решительно вошел внутрь. За ним же последовал и Булыцкий. Кромешную тьму распороли яркие всплески – то Милован, достав огниво, принялся разводить огонь. Грозные силуэты продавленной крыши да покосившихся стен вынырнули из темноты, буквально набрасываясь на визитеров, так бесцеремонно нарушивших их покой. Еще немного времени, и язычки пламени с треском набросились на предусмотрительно захваченные с собой дровишки, наполняя помещение ощущением тепла и уюта. В их неверном свете стало понятно, что землянка хоть и заброшена, но в ней, случается, кто-то останавливается. По крайней мере, у одной из стенок ютилась целая горка поленок, а подломившиеся бревна кровли кое-где были подперты или даже заменены на более свежие, чтобы остановить дальнейшие разрушения.

– Четыре зимы назад тому хозяева ушли, с тех пор люд лихой да путники останавливаются здесь.

– А чего ушли-то? – поинтересовался Булыцкий, но его сопровождающий, занятый разведением огня, не ответил.

Огонь вдохнул жизнь в покинутую землянку, наполнив ее теплом и светом. Прижавшись спина к спине, путники молча думы свои думали. Уже скоро Булыцкого сморило, и он начал клевать носом, а после и вовсе заснул. Проснулся от того, что затекли мышцы. Непривычный к тому, чтобы спать сидя, он попытался сменить положение, но заприметил, что Милован как загипнотизированный сидит у костра, глядя прямо на пламя.

– Милован, – окликнул его старик, но тот даже не пошевелился. – Милован! – уже чуть громче позвал преподаватель.

– Чего тебе, чужеродец? – неохотно отозвался тот.

– Отдохнул бы.

– Успею, – мрачно отвечал тот, явно не желая вести беседу дальше. Булыцкий настаивать не стал. Тем более что, как ему казалось, Миловану все равно нужен собеседник, и рано или поздно тот заговорит. Оба молча сидели, глядя на огонь да слушая пение волков. – Мой дом это был. Жена, ребятишки. И ладно все было, пока людишки лихие не осмелели. При Калите[25], говаривают, повырезали их всех, так что сидели ниже травы тише воды… А как Богу душу отдал князь, так и осмелели. И путь для них торговый рядом, что мед сладкий. И на руку им же, что у Дмитрия Ивановича нынешнего забот невпроворот.

Я тогда тоже в порядье[26] бывши с сыном боярским Аникитой. Землю пахал да жил с того. И как-то прислал за мной Аникитка, так я и в Москву поехал. А как вернулся, так и застал только что дом пустой… Лихие люди здесь местечко обжили. Я тогда руками их голыми рвать готов был, да повременил. Сам к ним притерся: «Научите, мол, промыслу вашему». Больше года разбойничал, пока не узнал, кто души моих сгубил… Потом уже никого не пощадил. Как моих тогда не щадили.

Как с последним душегубом поквитался, побрел куда глаза глядят, да и набрел на селение Калинино. Мне чего: рукастый, смекалистый и в меру лихой. Все шутя ладилось, да вот тоска заела скоро; сидишь сиднем на одном месте. Думал лета дождаться да в Москву податься, да тут на тебя набрел посреди чащи.

– А в столицу тебе на что?

– В дружинники пойду, – мрачно отвечал Милован. – Или к кузнечным.

– А меня зачем тогда ведешь? Москва так в другую сторону?

– Я на своем веку душ сгубил достаточно, – мрачно глядя на растекающиеся по дереву язычки пламени, отвечал тот. – Может, грешки решил замолить перед Всевышним.

На том разговор и закончился. Милован половчее поправил тлеющий в кострище пень и, поглубже закутавшись в тертый зипун[27], повернулся лицом к стенке. Чуть подумав, его же примеру последовал и Булыцкий. Впрочем, в этот раз заснуть не удалось. Леденящие душу волчьи молитвы отбили всякий сон. И хотя дверь была надежно подперта, непривычному к таким звукам Николаю Сергеевичу было очень не по себе; не спасали даже лежащие рядом лук, кизлярский ножичек да электрошокер. Хотя через пару часов усталость взяла свое, и мужчина погрузился в дремоту.

Проснулся и тут же почувствовал запах жареного мяса. То Милован, поднявшись раньше Булыцкого, уже успел сходить в лес и разжиться дичью.

– Просо подчистить всегда успеем, – здраво рассудил он.

Позавтракав, они двинулись в путь. Тело, отвыкшее от подобных нагрузок, да еще и толком не отдохнувшее после перехода прошлого дня и сидячей ночи, отозвалось болью в суставах да неприятной «ватностью». Так что пришлось какое-то время «раскочегариваться», прежде чем удалось выйти на вчерашний ритм. Впрочем, и Милован оказался человечным провожатым – дал время, чтобы прийти в себя.

– Ох, и крепок ты, чужеродец, – в очередной раз остановившись, чтобы дождаться спутника, усмехнулся мужик. – И мочи уже нет, а все прешь себе и прешь!

Потом, немного пообвыкшись да размявшись, Николай Сергеевич пошел чуть живее, а затем, подстроившись под ритм провожатого, начал поглядывать по сторонам. Ему и раньше доводилось бродить по окрестностям Красноармейска, и знал не понаслышке и про дремучесть, и про непроходимость лесных массивов, но такого он не видал еще никогда. Лес. Непокоримый. Нетронутый. Такой, что и солнце не всегда видать было за тяжкими кронами разлапистых елей, могучих дубов да стройных осин. Если бы не дорога торговая, то вряд ли тут было возможно найти хоть какой-то путь.

– Милован, – попытался окликнуть он мужика, но тот, видимо, выговорившись вчера, теперь топал впереди молча и лишь вечером обронил пару дежурных фраз. В этот раз повезло: ближе к ночи набрели на торговый караван, остановившийся на ночлег. Купцы, поворчав, приняли путников и даже позволили разместиться в санях. В благодарность за это Булыцкий отдал бородачу одну из диковин: связку ключей от дачи, увенчанную пластиковым брелком в виде залитого в прозрачный пластик скорпиона, что привело торговца в настоящий восторг.

Утром позавтракали из общего чана и, распрощавшись с приютившим на ночь Гордеем и его провожатыми, двинулись в путь уже с новыми знакомыми. Уже через какое-то время Милован скомандовал:

– Недалеко, чужеродец, осталось. Отсюда через лес напрямки, мимо дороги; та крюк на день делает. Бог даст, скоро и дойдем!

Сергий основал свой монастырь подальше от проторенного пути. Так, чтобы любопытствующие путники не докучали вечным присутствием, но при этом чтобы и добраться можно было. Экономя время, шли через лес, по одному только Миловану понятным приметам; видать, бывал он здесь и до этого не единожды.

Все в этом лесу чудно было Булыцкому: и тишина, разрываемая разве что дробью дятлов, вскрывающих древесную породу в поисках личинок, треском сломанной ветви, глухим звуком падения снежной шапки в сугроб, и непривычно глубокие сугробы, и кристально чистый воздух. Настолько, что, казалось, разглядеть все можно на многие-многие километры вперед.

Экономя батарею, пришелец выключил айфон, и теперь, оставшись без привычного гаджета, он очень быстро потерял счет времени. Поначалу еще как-то пытавшийся ориентироваться по распластанным на снегу теням, он быстро забросил и эту затею: уж слишком медленно ползли они по снегу, чтобы невооруженным глазом можно было отследить такие изменения.

Чтобы убить время, он попытался заговорить с Милованом.

– В ту ли сторону идем, Милован?

– В ту, – мрачно отвечал тот, бросая тревожные взгляды то по сторонам, то на небо.

– Что-то не так?

– Не к добру, – ушел от объяснений сопровождающий, да так, что его беспокойство передалось и пожилому человеку. Тот начал зыркать по сторонам, словно ожидая засаду или ловушку, жалея, что руки заняты палками, а то бы достал и нож свой, и электрошокер. Впрочем, Милован пока не торопился брать в руки лук, а лишь постепенно ускорял шаг.

Тут же разыгралось богатое воображение Николая Сергеевича, за каждым шорохом, треском и скрипом искавшее новую опасность. Тревожный бой сердца, лязг многочисленных застежек, хрип снега и тяжкие вздохи стонущих под собственным весом могучих исполинов, подпирающих небо, – все, все теперь заставляло дико озираться по сторонам, выискивая в чаще зловещие силуэты и тени. Даже дистанция между мужчинами и та сократилась, словно бы Булыцкий, ища защиты, хотел прижаться к шагающему впереди Миловану.

– Гляди-ка! – остановился тот так резко, что следовавший за ним преподаватель едва не врезался в своего сопровождающего.

– Что там? – Булыцкий уставился на пышную ель, на которую указывал Милован, но ничего не увидел.

– Ветви сгибаются… Вороны раскричались… К метели… Не к добру. Поторопиться надо, чтобы до ненастья поспеть. Схоронит иначе!

Его товарищ посмотрел на раскидистые лапы ели, но ничего необычного не увидел. Да и небо не предвещало никаких сюрпризов: ясное, почти прозрачное. Разве что вороны, сидя где-то высоко по своим веткам, действительно угрожающе разорались хриплыми своими голосами.

– Да не вижу я ничего, – пробубнил он в ответ, но спорить не стал.

– Идем! Там, – Милован ткнул рукой куда-то в ельник, – монастырь. С Божьей помощью успеем, – и, налегши на палки, ринулся вперед. За ним следом бросился и Николай Сергеевич.

Как и предупреждал Милован, погода скоро начала портиться. Застывший воздух пришел в движение, и вот уже молодой, крепнущий ветерок начал резвиться, гоняя по искрящейся поверхности резвые змейки и норовя зашвырнуть в лицо порцию жгучего снега. Совсем немного времени прошло, и вот уже совсем юный сорванец, окрепнув и почувствовав силу, понанес облаков, серыми заплатками залепивших небо. Он же поднял в воздух тучу мелкой снежной взвеси, ограничив видимость метров до тридцати и сильно снизив скорость путников.

– Держи, чужеродец! – Милован протянул Булыцкому конец веревки. – Да не потеряй!

– Переждем, может?! – прокричал в ответ тот.

– Надолго! Померзнем, – глядя куда-то в небо, отвечал бородач. – Рядом где-то монастырь! Смотри в оба!

И двое ссутулившихся путников двинулись сквозь гуляющий между деревьями пронизывающий ветер. Как они выбрели на скит, известно лишь Всевышнему. Хоть и в лесу были они, а мело будь здоров (Булыцкий мысленно пожелал удачи каравану Гордея, его-то метель застала в открытом поле). Потемнело, как в сумерках, и Милован, чертыхнувшись, остановился, ища места, чтобы все-таки переждать непогоду и не сгинуть. Именно в этот момент Булыцкому и показалось, что впереди дрожит огонек. Окликнув Милована, тот рассказал про видение.

– Пустое! – отмахнулся мужик. – Кто в ненастье такое костры жечь будет, да еще и в лесу?

– Смотри! Да смотри же ты! – вглядываясь во тьму, снова проорал старик. – Вон он! – И действительно: среди бушующих деревьев и ветвей вновь на мгновение открылась и исчезла пляшущая точка, которую ну ни с чем нельзя было перепутать.

– Ох и глазаст! – восхитился проводник. – Не оброни смотри! – в руках у преподавателя снова появился конец веревки. – Пошли!

Огонек, хоть и показалось сначала, что был совсем недалеко, но топать до него пришлось дай Боже, постоянно отклоняясь от маршрута, обходя особенно густые ельники, – одному Творцу ведомо, как Николай Сергеевич исхитрился разглядеть его, – заблудившиеся вдруг в одночасье вылетели на тын[28], опоясавший сгрудившиеся вокруг невысокой церквушки домишки. В самом центре, метаясь во все стороны, в шаманской пляске извивался, подпрыгивал и вдруг припадал к самому снегу огромный столб пламени.

– Вышли, слава Богу! – прохрипел Милован.

Четвертая часть

Неуклюже перевалившись через тын, товарищи бросились прорываться через сугробы к ближайшему строению, уже ни капли не сомневаясь, что это и есть обитель Троицкого монастыря. А раз так, то они могут ну как минимум рассчитывать на кров и тепло, а в идеале и на помощь Сергия Радонежского. И правда, их как будто ждали. Едва только постучали в первую же дверь, та распахнулась, и они увидели высокого статного старика, облаченного в длинные серые одежды.

– Проходите, коли без умысла злого, – едва взглянув на визитеров, молвил тот, приглашая путников внутрь.

– Благодарю тебя, мил человек, – поклонился в ответ Милован, и Булыцкий, сам не зная зачем, последовал его примеру.

– Ох, и непотребен ты, – едва только гости вошли внутрь небольшой кельи, жарко освещенной язычками пляшущего пламени, проронил старик, глядя на пенсионера. – Почто зипун короток?! Грех, а не зипун! Чего, как елка, пестрый? – сказал, указывая на пестрые брюки цвета хаки.

– Не серчай, отец, – взял слово Милован. – Чужеродец. Не с наших краев.

– Хорошо, – кивнул тот в знак согласия. – Но остаться коли хочешь, срам свой спрячь с глаз долой. А коль от непогоды схоронишься, так пережди да ступай себе с миром дале.

– А где ж взять ее-то: одежку потребную? – осторожно поинтересовался Милован, прикрываясь воротом и давя очередной приступ кашля. – Нам ведь и дорога в монастырь Троицкий.

– А Бога спроси, все в руках его.

– А Богу-то какая печаль до меня, – пожал плечами пенсионер. – Сошка-невеличка. Что был, а что не был, все равно.

– Во что веруешь, то и воздается, – так же спокойно отвечал хозяин кельи.

– Сказать, во что верую, так и не поверишь, – развел руками тот. – Самому до сих пор чудно.

– Да ну?

– А ты никак ждешь кого в гости? – осторожно перевел на другую тему провожатый, видимо, памятуя о характере товарища. Так, от греха подальше.

– Может, и жду, – старик не стал вдаваться в подробности и сам обратился к гостям: – Почто пришли? Или просто заблудились? Оно как хмарь небо затягивает, мы души православные огнем да звоном колокольным созываем. Кров, хлеб даем. А дальше Бог в помощь. Остаться коль желает кто, принимаем в братию. Человек светлый что Божий дар.

Вот только труд наш – нелегок, – чуть помолчав, продолжил тот. – Рать Божия, что битву ведет паче земной; мужи на поле брани – за правду, мы – за души. И в руках наших не мечи каленые, но вера да молитвы смиренные. Каждый день Божий, от рассвета до заката. Солнце встречаем да звездам благодарность возносим с молитвою на устах. Не каждому и по силам. Кто не сдюживает и уходит, так мы и не противимся; служение Господу не каждому и по стати. Отпускаем с благословением.

– Мы Сергия Преподобного ищем, – встрял Николай Сергеевич.

– Преподобного[29] Сергия? А нет здесь таких, – отвечал тот. – Те только, кто, гордыню усмирив, служению Богу жизнь посвятил свою да крест свой смиренно несет, о наградах и не помышляя.

– Да как нет? Сергий Радонежский! Здесь же, в монастыре Троицком, – пораженно выдохнул его собеседник.

– Сергий Радонежский есть, – спокойно согласился старик. – А на что тебе он?

– На Московию беда идет, упредить хочу, – снова выпалил Николай Сергеевич.

– Беда, говоришь? – как будто и не удивился хозяин кельи. – Пожар или недород? Или люд лихой, может? Или что еще?

– Орда на Москву выйдет скоро, – чуть помявшись, отвечал Булыцкий. – Тохтамыш кровь православную реками лить будет.

– Тохтамыш? Татарин? Так побили их летом прошлым, – старик в упор, словно насквозь желая пробить взглядом своим пронзительным, посмотрел на гостя. – Напраслину городишь, пришелец.

– Не напраслина это, – упрямо повторил Булыцкий, потянувшись к рюкзаку, схоронившему диковинный скарб пришельца.

– А ну как брехня? Как верить тебе прикажешь? Рассуди да научи: почему тебе верить кто должен?

– Смотри! – извлек тот банки с разносолами да пакеты с изрядно померзшими картошкой, морковью да луком и чесноком. На старика это, казалось, не произвело какого-то безумного впечатления; тот, начитывая молитвы, лишь статно принялся крестить расставленные на бревенчатом полу склянки.

– Не сомневайся, отче, не диавольские дары. Из грядущего он посланник; пастырем к нам прислан смиренным да со знаком великим. О беде страшной пришел предупредить. У него и меч Михаила Архангела, и песнопения райские, – ненавязчиво так Милован подсказывал товарищу, что да как делать, как да когда говорить.

– Меч, говоришь? Ну-ка покажи.

Булыцкий торопливо извлек фонарик и проигрыватель.

– Смотри, православный, – сфокусированный луч разрезал полутьму кельи. – А так, – нажав на кнопку, пустил по электродам он разряд, – орудие грозное. – Сергий ничего не ответил, лишь молча перекрестился. – А вот, – оживляя проигрыватель, продолжал пришелец, – и музыка неземная.

– А вот это – чудно, – жадно ловя сочные аккорды, прошептал старик. – Слыхивал я про то, что в Царьграде такие не диковина. Так то в храмах, да только службы там с голосами смертных, а здесь – ангельские, – слушая беззаботный щебет скрипок, оттаял суровый схимник. – Такую бы и нам сладить.

– Сладите, – усмехнулся в ответ тот. – Оно, как говорится: ищущий, да найдет. Не ты, так кто по стопам твоим пойдет.

– Слыхивал я, что Бог агнцам своим смиренным пастырей присылает да знамения показывает. Да сам не видывал, – ушел от ответа их собеседник. – Посланник, значится? Да за заслуги каковые?

– А то не мне судить, за какие. Высший промысел неведом мне. Одно знаю: беда идет на земли православные, да я здесь незнамо как оказался. А раз так, стало быть, глаза открыть князю должен да крови пролиться не дать.

– Прав, – статно кивнул старик. – Только каждому веровать, беду неведомую отводя, до другой беды недолго.

– Так затем к Сергию и идем поперву, – снова взял слово Милован. – Сергий – благоверный; пустобреха отвадит, а дельному поможет; хоть бы и советом ладным да благословением на дела добрые.

– Труд посланника – бремя тяжкое; не всякому по стати, – снова кивнул хозяин.

– Да ты сам вспомни: разве слушал посланников кто, кроме благоверных самих? – продолжал Милован. – Кто за ними шел? Лишь те, в чьих сердцах вера истинная, да те, кому потом великомучениками судьбой было предначертано стать.

– И тут прав, – так же спокойно отвечал их собеседник.

– Так потому и Сергий рассудит нас. Кому, как не ему, видеть: кто с добром в сердцах идет, а кто и камень таит.

– Много к Сергию охочих, – негромко отвечал хозяин кельи, – да каждого не выслушать. Оно прежде, чем его от молитв отрывать, поперву самим решить: надо ли?

– Так вот и послушай нас, – снова подключился Булыцкий. – Плач большой по землям Московии пройдет, да все, что Калита Иван по крохам собирал, вновь по швам затрещит. Вот и реши, надо ли теперь к Сергию нам.

– А как понять мне, дело говоришь или напраслину городишь?

– К Сергию нам надо, – упрямо повторил Николай Сергеевич. – Он и рассудит.

– В молитвах смиренных Сергий. Битву свою ведет за души православные.

– Не веришь нам? – с горечью проронил преподаватель.

– Не мне судить, – так же спокойно отвечал старик, глядя в упор на собеседника, – и не старцу смиренному. Мы лишь агнцы смиренные, воле Бога покорные. Все в руках его.

– А кто Дмитрия Донского на сечу Куликову благословлял? – оскалился Булыцкий.

– Сергий и благословлял на дело богоугодное, – сверкнул очами старик. – Да только Сергию и ведомо, сколько дней в молитвах и постах провел он, прежде чем воля Господня открылась ему.

– А вот ответь мне, уважаемый, – Булыцкий в упор посмотрел на старика, – скажи Бог Сергию, что хочет гибели дружины русской, как бы тот повел себя, а? Скажи Бог, чтобы снова княжества преклонили колени перед Ордой, чтобы веру приняли ее? – буквально напирал тот на молчащего старика.

– Богу – Богово, князю – княжье, – спокойно отвечал тот. – Худ князь тот, что за княжество свое костьми лечь не готов. Худ тот, у кого за земли родные сердце кровью не обливается. Хотя оно, как ни крути, все одно, как воля Божья все сложится.

– Лукав ты, я смотрю, – поняв, что загнать в тупик собеседника не так-то и просто, устало выдохнул Николай Сергеевич. – Не веришь ты ведь мне. Ну так посмотри еще, раз все за пустобреха держишь. – Булыцкий достал из кармана айфон и протянул собеседнику, но тот лишь недоверчиво покосился на диковинку, не рискнув даже прикоснуться. – Нерукотворный!

– В землях далеких, говаривают, и не такие диковины мастерят.

– Хорошо, а так что скажешь? – визитер включил мобилку, и старец отпрянул назад, закрывая лицо руками, но уже через пару мгновений его лицо вновь стало непроницаемым, а рука тут же осенила крестом пластиковый гаджет. Лишь после этого он равнодушно посмотрел на оживший монитор. Булыцкий же, не теряя времени, быстро нашел пару снятых видеороликов, и на дрожащем экране появилась череда сменяющих друг друга картинок самого благочинного содержания, отобранных после того памятного вечера с обсуждением непотребных женских нарядов; внуки Николая Сергеевича, облепившие огромного сенбернара, невестка, задувающая свечи на торте, сам Николай Сергеевич, откинувшийся в кресле. Старик глядел не отрываясь, и пенсионеру оставалось только догадываться, что у того сейчас на душе творится. Лишь когда увидел изображение гостя, пораженно вскрикнул и на всякий случай отодвинулся от того подальше.

– Живые?!

– Да что ты? Картинки то простые!

– Картинки твои или нет, да я-то вижу, что души это живые! – явно раздраженно парировал тот.

– Да при чем здесь души-то? – поразился в свою очередь пенсионер.

– А при том, – гневно сотрясая бородой и меча молнии, повысил голос тот, – что души ты в кузовке своем чьи-то неволишь! Ишь чего удумал!

– Да никого я не держу, – возмутился в ответ преподаватель. – Смотри! – пенсионер поднял было мобильник, чтобы продемонстрировать работу камеры, однако тут же отказался от затеи. Вспомнились ему многочисленные рассказы об отношениях к фотокамерам и карточкам в разных уголках мира. И о том, что многие действительно считали фотоаппарат чуть ли не дьявольским порождением, пленяющим души. А раз так, то в лоб идти смысла не имело в принципе. Тут другой подход требовался. Похитрее.

– Рассуди, отче, – задумчиво полистав альбомы, отыскал он галарею снимков из краеведческого музея своего: экспонаты там всякие, монеты да поделки с макетами. – Душа, она ведь у живых только возможна. Верно ведь?

– Верно, – подозрительно глядя то на собеседника, то на гаджет, отвечал старик.

– Тогда что они здесь делают?

В ответ хозяин кельи замолчал, углубившись в изучение изображений. Вдоволь насмотревшись, протянул он айфон обратно Булыцкому.

– Ну как теперь рассудишь: брехня? – выключив девайс, ибо заряда батареи оставалось ну совсем ненадолго, а судя по всему, предстояла еще как минимум одна демонстрация, обратился к хозяину кельи пенсионер.

– Хитер ты, – помолчав, ответил старик. – А диковина нерукотворная, – продолжал тот. – Ну верно блюдечко. Так, говоришь, Тохтамыш ударит?

– Летом, – утвердительно кивнул тот.

– Подвигов ратных захочет? – как бы невзначай поинтересовался священник.

– И их тоже. Но Тохтамышу сейчас паче подвигов власть нужна с золотом, чтобы против Тимура мечи поднять. За тем и придет.

– И что же, сил не будет, кому встать против орды новой?

– Так и ждать его не будет никто; тот силы как на охоту кликать будет. Только в походе узнают, что на Москву идут, потому и в доспехах легких, и без снаряжения. Быстрее ветра чтобы лететь. А еще и купцов московских всех повырежут, чтобы весточка ни единая не долетела до князя великого. И по пути и дружинами русскими армию свою усилит. Скорость, подкуп да страх князей – вот помощники Тохтамыша. Незамеченным придет на земли московские.

– Так и Москва – крепость сильная.

– Так и не силой, но обманом возьмет ее он.

– А тебе-то какая беда с того? – острый взгляд буквально впился в пенсионера, да так, что тот невольно поежился.

– Вот что я скажу тебе, старик, – осторожно начал он. – Я про этот поход полжизни мальцам рассказывал: как, откуда, кто да зачем. Я потом рассказывать буду о том, как повысекли всех защитников да окрестные земли опустошили. О том, сколько Дмитрий Иванович на погребение потратит, да о том, сколько после этого еще Орде дань выплачиваться будет. Уж и Рюриковичи повыведутся, и княжества в одно великое объединятся, да все равно золото туда течь будет.

А теперь я здесь, и одному Богу ведомо как. Не веришь мне, Всевышнего спроси, зачем меня сюда забросил; ты да Сергий с ним на короткой ноге, может, вам хоть тайна эта откроется, раз мне ответа знать не дано.

– Горяч ты, как я посмотрю, – задумчиво глядя куда-то сквозь него, проронил хозяин кельи.

– А вот ты мне и ответь, старик, – резко встрепенулся Булыцкий, – как бы ты себя вел, наверняка зная, что княжество Московское ждет, да возможность имея переиначить, да не дать крови пролиться?! Ты бы прятался где-то да молитвы смиренные читал или же к князю бросился? Упредить, отвести, рассказать?! – с жаром продолжал пенсионер. – Нет, ты не перебивай! – остановил он собравшегося что-то сказать собеседника. – Вот ты сейчас меня пустобрехом видишь да смутьяном, ведь так? Не отвечай, я и сам знаю, что так оно все. А ты для меня – очередной Фома неверующий. И коли ты не веришь мне, так я и к Сергию, и к князю через сугробы поползу! Веди к старцу!

– Горяч ты, – покачал головой тот. – Да Бога в тебе гораздо больше, чем Диавола. Помолюсь я за тебя.

– Ну и молись. А я во дворе подожду пока, – со злостью проронил тот, поднимаясь на ноги.

– Стой, чужеродец, – с властностью, никак не сочетавшейся с внешностью, остановил его старик. – Здесь до утра останься, а там и будет тебе встреча с самим Сергием. Как раз переоденешься да в вид потребный приведешь себя.

– А баньку посетить дозволишь, отче? – закашлявшись, прогудел Милован.

– И в баньке обмоетесь, с духом полыневым, как метель уляжется, – кивнул тот. – А я вам одежку снесу благочинную, без срама чтобы, – поднимаясь на ноги, молвил старик.

Метель так и не утихла. Странникам выделили отдельную келью, покормили, дали во что переодеться. Теперь облаченный в длинные грубые одеяния Булыцкий уже практически ничем не отличался от местных обитателей. Ну разве что бороденка уж слишком куцая была да говор нездешний. Зато теперь коллекция диковин пополнилась еще и одеяниями, такими необычными для того времени, в которое занесло Булыцкого. Святой отец долго и внимательно рассматривал молнии, скреплявшие внутреннюю подстежку куртки, металлические кнопки да карманы.

– Дельно, – довольно подытожил он. – А теперь почивать. Будет тебе встреча с Сергием. До утра обожди, да смотри, не горячись почем зря.

– Благодарю тебя, отче, – закашлявшись, поклонился тому в пояс Милован.

– Благодарю тебя, – последовал его примеру Булыцкий.

– Утихомирится как ветер, так стопят баньку вам, – поднялся на ноги хозяин этого места.

На том разговор их и закончился. Старец покинул келью, а гости принялись размещаться на ночь: Милован, ладя на топчане рогожку половчее, преподаватель – рюкзак свой разбирая да диковины выуживая. Фонарик, банки, проигрыватель. Последней достал он фотку супруги, чудом не пострадавшую от рассола пролитого. Достав, долго принялся разглядывать, вспоминая родные черты, и, лишь наглядевшись, поставил у изголовья своего топчана.

– Ладная, – совсем рядом услышал он хриплый голос провожатого своего.

– А? – подпрыгнул от неожиданности Николай Сергеевич.

– Что ангел, – глядя на черно-белое изображение, продолжил он. – Хоть бы ты и иконы пиши с нее.

– Жена моя, – грустно отвечал пенсионер. – Бог прибрал летом прошлым, – Милован принялся рьяно крестить изображение. – Что не так? – оторопело глядя на товарища, поинтересовался тот.

– Бог прибрал, а ты в клетушке душу держишь! – неустанно крестя карточку, продолжал тот. – Грех, смертоубийства паче! Видано где?!

– Да не душа это, – устало отвечал тот. – Карточка обычная. Как, – на секунду задумался он, не в силах придумать как бы потолковее объяснить. – Как икона, но не с ликом святым, но с простым смертным. Показывал же я тебе, – с досадой закончил тот, повертев в руке айфон.

– Ты не путай! – замахал тот в ответ. – Те менялись! Те – живые были! Вон старик даже сказал: «Блюдце с яблочком»[30]. Понятно и дитяти тогда. А здесь?! Здесь, вон, как живая! Сама грустная, а в глазах – тоска смертная.

– Ну как мне тебе объяснить-то? – Булыцкий без сил развел руками.

– Как живая, – не слушая, шептал тот. – Ты, чужеродец, не серчай, – чуть угомонившись, продолжал тот, – я, может, и не понимаю чего, но ты лучше отпусти, – кивнув на рамку, продолжал он. – И ей легче, и тебе. Вижу ведь, – неумело совсем улыбнулся вдруг он, – на двоих у вас тоска одна с ней.

– Ты о чем?

– Тяготится ее душа в неволе. И твоя оттого неспокойна. Оно вроде бы и улыбка, а все равно – печаль в очах.

– Есть и твоя правда, – подумав, согласился тот.

– Отпусти, – продолжал бородач. – Обоим легче будет. А мне не веришь, у Сергия спроси. Да хоть бы и завтра, – душа вновь проснувшийся приступ кашля, закончил Милован.

– Добро, – отвечал пенсионер. – Спрошу. А ты на-ка, – спохватившись, извлек он из аптечки пузатую склянку с «Синекодом», – выпей, – отцедив нужное количество микстуры, протянул он товарищу. – От кашля. Из грядущего. Сам же пил, при тебе; не помнишь, что ли? – видя замешательство бородача, подбодрил он. – Да не бойся ты! Все так лечиться будут.

– Да ну? – недоверчиво повертев перед глазами пластиковый мерный стаканчик, прошепал тот. – Это что же, пузырь бычий? – имея в виду пластик, продолжал тот.

– Тьфу ты, пропасть, – развел руками Булыцкий. – Ты выпей сначала, потом растолкую… Как сумею, – чуть подумав, закончил тот.

– Гадкая, – скривившись, выпил тот.

– Зато помогает. А теперь – спать, – забрав стаканчик, принялся укладываться пенсионер. – Доброй ночи.

Не сказать, что эта ночь была спокойной для Николая Сергеевича. Все ему чудно и непривычно было.

И холод внутри кельи обледенелой – оно хоть и трещали дровишки в очаге посередке, но много тепла не давали; чуть отошел от кострища, и все, как в мир другой попал. Ладно хоть камнями обложен был очаг этот допотопный! Оно хоть чуть, но тепла на дольше хватало от брюхов булыжников, огнем прогретых! Всю ночь не приходилось дежурить да огонь поддерживать.

И убогость внутренняя, даже по сравнению с землянкой Калины в глаза бросавшаяся, и одежки монашеские, от холода не слишком-то и спасавшие, и уклад тутошний… Уж само по себе житье такое Булыцкому подвигом виделось; ни больше ни меньше. А тут еще и молитвы бесконечные. Что там он помнил про регламент Троицкого монастыря: тогда еще Варфоломей с братом своим Стефаном основал на берегу реки Кончуры церковь во имя Святой Троицы, где и начали служение. Сам порядок в месте новоиспеченном святом был настолько суров и аскетичен, что Стефан вскоре, не выдержав, ушел, а Варфоломей призвал некоего игумена, от которого и принял постриг под именем Сергия.

Еще вспомнилось Булыцкому, что монах в Сергиевской обители большую часть времени в молитвах проводил. Несколько часов на сон, остальное – послушание: дрова готовить, что-то ладить, строить. С учетом того, что обитель разрасталась, сколько там на сон оставалось-то?! И ведь молились. А хворь случалась если или еще что-то, что сокращало молитвы время, так то самим монахом дезертирством воспринималось; не только ведь за свою душу молился он, по разумению по собственному, а за всех православных, прося за них у Бога.

За размышлениями этими он и не заметил, как спать охотка отбилась; лежа на жестких досках, смотрел он то в потолок, то на фотку, что бликами подсвечивалась неверными, да так, что и вправду начало казаться Булыцкому, что просит супруга отпустить. Да так все живо было, что не утерпел мужчина и рамочку от греха отвернул к стене. Долго потом лихорадило, да так, что повернулся на бок и, чтобы успокоиться, принялся в самое сердце полыхающего костра всматриваться. Это действительно сработало, и преподаватель постепенно успокоился.

Первая волна эйфории прошла, и теперь уже и сами мысли по другому руслу потекли. Вспомнить бы все да по полочкам разложить знания свои. Да к быту повнимательнее приглядываться. Сергия Преподобным назвал по привычке, а не признал монах так Радонежского Сергия. И правильно. Преподобный – канонизированный. Тот, кто к святым причислен… А не помнил Булыцкий, чтобы старца при жизни святым признавали.

И с наскоку брать, не вдумываясь, – тоже никуда не годится. Вон монах даже не поверил ему, хоть и диковины тот чудные показал. Мало того, еще и возмутили его картинки живые! Даже самые благочинные-то! А где тогда гарантия, что Сергий, а тем паче князь поверят? А что на кол не посадят? Да нет их никаких-то. Тогда что?

Криками тут не поможешь… Не поверят, так в столицу прямая дорога. Вместе с Милованом; он же собирался. В подмастерья там или еще куда, где рукастые требуются; зря, что ли, в школе столько лет трудовиком отработал. Там помаленьку и внедрять знания свои. А если земли хоть клок удастся получить, так и картошку высадить можно станет. А нет, так хоть и к Калине обратиться вновь: его-то зело заинтересовал продукт невиданный. Хотя и хитер, что лис верткий, чего там говорить-то?! Такому что в лапы попадет если, все: пиши пропало. Хотя так лучше, чем вообще никак. Да можно и у монахов помощи просить. Должны же согласиться, если слова правильные подобрать. А к августу ближе, уже на руках имея и картофель молодой, и, глядишь, наработки, можно вновь попытаться к Сергию да князю. Раз нет, то в Кремле со всеми остаться осажденном, да с Остеем сговориться, чтобы карал жестоко за пьянство да чтобы ворота не открывал. Оно, глядишь, и отвести беду удастся.

А вот если поверит ему Старец, так то же дело поменяет в корне! Это ж какие перспективы тогда открываются! Столица княжества Московского уцелеет, и ее авторитет ох как подскочит! Крепость, перед Тохтамышем колени не склонившая! Крепость – сила! Крепость – мощь! А там отказ от выплаты дани – что золотом, что красавицами, что мастерами, – разгром врага мощного и возможность сосредоточить силы на объединении княжеств вокруг себя! Создание централизованного государства и экспансия на Урал, за металлами да знаниями тайными шаманов! Университеты и школы, селекция и новые продукты (зря, что ли, с собой картошка оказалась?! Оно хоть и порядком осточертевший, да все-таки питательный и полезный продукт)!!! Невероятно!

Это же при подходе правильном Европу можно на раз за пояс заткнуть! Сначала грамоту да счет общедоступными сделать, так, чтобы каждый смерд мог и читать, и считать свободно, а там и школы, где отроки обучаться могут наукам основным. А чуть погодя – и университет! Настоящий! Даст Бог своими глазами увидеть, как византийские ученые придут да знания позволят сохранить скопленные. Да приумножить! В четырнадцатом-то веке! Куда там Альбертине Кенигсбергской или Санкт-Петербургскому университету! И уже не Россия по образу и подобию европейских университетов ладить будет у себя устои, жизнь да образование, но Европа у нас учиться будет! Слава державы мощной, науки поддерживающей всеми силами, со всех концов мира ученых созовет! Парацельс, Леонардо да Винчи, Рафаэль, Коперник и Джордано Бруно; почему бы им не заинтересоваться княжеством, науки воспевающим. А так, глядишь, и остальные, на Русь глядя, поменяются. Может, и Инквизиция святая иначе вести себя будет; чем руками властей светских сжигать да топить ведьм, охоту за талантами устроят. Так чтобы удержать их да развить у себя! Да во благо чтобы. А там и Средние века миновав, сразу в век Золотой! А центр – Русь, сердце которой – Московское княжество! Княжество, себя в крестовых походах не замаравшее.

И уже виделись Булыцкому на восток походы замирительные; послы с дарами княжескими мосты ладить начнут, а потом и люд образованный потянется из одного государства в другое. Оно ведь Хивинское княжество вон знаниями какими владело! А княжество Самаркандское? А восточные земли? Оно, конечно, дошло что-то и до времен Булыцкого, но все больше прахом времен покрылось!

Так бы, через торговлю, да сотрудничество, да образование, вражда чтобы между христианами да мусульманами, в войнах раздутая, на нет потихоньку свелась. Не то чтобы к религии одной пришли все, а чтобы терпимее друг на друга смотрели, что ли. Библиотека Всезнания – аналог Александрийской! Университет наук – под стать, а может, и лучше Сорбонны! Медицина, инженерия, металлургия, навигация да флот мощный! И все это не на базе права крепостного, неуклюжего и валкого, а на базе хотя бы того же самого порядья, а там, глядишь, и чего-то более современного! Ух!

И ведь появятся тогда ученые в России, подобные Ломоносову, Сикорскому, Попову, Аносову, Глинкову, уже в ближайшее столетие, а не в семнадцатом, восемнадцатом и далее веках. И ведь найдутся таланты! Вон история богата как: и шары воздушные делали, и плавники рыб ладили для ныряльщиков, и подводной лодки макет еще самому Петру Первому предлагали! Да только понимания не находили изобретатели эти. А вот, науки внедрив, у́дали, воспетой в былинах, летописях да мемуарах вдобавок, достигнем, и инструменты появятся невиданные.

Вот и понять осталось: как показать это все князьям да остальным? Что польза от наук одна? А тем, в чем сам толк знает: селекция, овощи новые. Вон, если земли дадут, так и Бог в помощь! В карманах когда рюкзака своего древнего рылся, на два кулечка наткнулся замызганных. Развернул и ахнул: семена кабачков, морковки да свеклы, еще с того года завалявшиеся. Так, значит, несколько диковин он уже хоть бы и в следующем году получит!

А к селекции – и технологии. Сначала – из простых, но жизненно необходимых. Парники! Подумать, из чего их только ловчее делать. Стекла-то и нет, а пузырь, которым, как подметил еще у Калины, пользовались вместо стекол – мера ну совсем временная. За неимением другого ничего. Может, заодно что-то из инвентаря садово-огородного. Разобраться только сначала – что и как используют здесь.

Ну и овощи новые: картофель, помидоры да кабачки (ох и с благодарностью тот вечер припомнил преподаватель, когда Милован не дал разбушевавшемуся гостю переколотить все банки. Теперь и семена для помидорок есть, хоть и маринованные. Очень Николай Сергеевич надеялся, что удастся из них прорастить побеги молодые). Их показывая, на развитие флота необходимость напирать: соседи, смотри, уже на земли далекие ходят, за океаны, да диковины собирают и знания тайные, а нам – кукиш!

А к ним – технологии новые. Как уже приметил гость – топили здесь по-черному. Что у Калины в землянке, что здесь. Оно у князей и бояр, может, и были очаги какие-то, но до гордого звания «печь» ну никак недотягивали они. Кирпич бы научиться делать, а печь сладить для рукастого мужика – дело нехитрое. Все соседи по дачам, чуть что – к нему бежали. Сделай, мол, Сергеич! Сколько он их сложил люду разному! Так грех знания не применить свои!

А еще обратил внимание гость на то, что, несмотря на холода лютые, валенок не знали здесь. Этим тоже заняться предстояло; и обувь добрая, и технология новая, и здоровье поправлять – милое дело! Вон, Милован вечно дохает. Ему бы пару, чтобы ноги в тепле – и в лачуге, и на улице. А там прялки усовершенствованные, а потом и ткацкие станки, а после – и мануфактуры прядильные! И все: монополия британская на производство тканей будет нарушена, если вообще наступит!

Да от одних только мыслей об этом дух захватывало! Подумать только: избежать ошибок прошлого и развернуть сам ход истории! Невероятно!

За грезами и размышлениями он и не заметил, как улеглась за стенами метель да ночь спокойная наступила. В себя его привел натужный кашель Милована.

– Ох и душегуб ты, чужеродец, – прохрипел тот, подскакивая с топчана и, на бегу напяливая обувку да зипунишко, вываливаясь прочь из кельи.

– Чего такое? – впопыхах сунув ноги в валенки и прихватив аптечку, выскочил вслед за ним пенсионер. – Куда делся?! – проорал он в темноту, ища глазами товарища. Следуя петляющим следам, добежал он до тына, откуда уже доносились стоны охотника. – Милован?! – позвал тот.

– Поди прочь! – донеслось из темноты.

– Да что случилось-то?!

– Ох худо с брюхом от отравы твоей! В жизнь не допекало, а тут…

Как громом пораженный стоял посреди метели старик. Уж и думать не думал он о том, что на привычные такие лекарства так отреагировать организм может русича древнего. И поделом! С горячностью своею он уже едва не напортачил там, у Калины, и снова на те же грабли наступает. Вот и Милован теперь косо посматривать будет.

– Да не отрава это, – растерянно отвечал тот. – Сейчас вернемся, при тебе выпью! Духом одним! Крест вот тебе!

– Не отрава! – передразнил его тот.

– Да не приучен ты к такому! Я-то почем знал? Оно у меня от кашля, лекарство наипервейшее, если не можно неделю хотя бы дома поваляться! Детям малым даже даем!

– Чего?! – как зверь дикий кряхтя и отдуваясь, выполз из ближайшего ельника Милован. – Детям малым?! Ох и туго им там живется! Так, слава Богу, я не доживу! – зычно расхохотался он.

– Ты зла не держи, – примирительно пробормотал пенсионер. – Знать не знал, ведать не ведал, что ладное для меня тебе худом обернется!

– Ох, чужеродец, непросто мне с тобой будет, – снова согнувшись, нырнул он обратно в ельник.

Уже вернувшись в келью, Николай Сергеевич прямо при товарище своем выпил такую же точно порцию лекарства. А еще, вытряхнув по несколько таблеток угля активированного, сам принял и Милована заставил.

– Выпей. От брюха больного.

– Опять отравой напоишь ведь, – недоверчиво посмотрел тот на черные кругляхи. – Черные, что уголь!

– Сам ты отрава! – зашипел на него пенсионер. – Это и есть уголь! Пей давай, а то бока намну.

Тот осторожно, морщась, проглотил-таки четыре черных кругляка.

Остаток ночи провели они маясь. Бородач – брюхом больным, Булыцкий – сомнениями насчет правильности таблеток. Впрочем, под утро оба, утомленные, задремали.

– Ну, здоров будь, чужеродец, – прогнав сон, хрипло приветствовал Милован своего знакомца.

– А? – подскочил тот. И спать толком не спал, но дрема была. Дрема, из которой так безжалостно вырвал его Милован. – Час который? – не сообразив, поинтересовался тот, да тут же опомнившись, добавил: – И тебе не хворать. Брюхо как? – вспоминая события предыдущего вечера, обратился он к товарищу своему.

– Ничего вроде, – прислушался тот к ощущениям внутренним. – Да и с кашлем легче. Не так уже вроде душит.

– Еще выпьешь?

– Да пес его знает… Боязно, – честно признался тот.

– Выпей! Оно, конечно, брюхо покрутит, да все равно не так уже, как нынче. А с кашлем попроще будет.

– Да и пес с ним, с кашлем-то! Вон сколько терпел, так и еще перемогусь.

– Ну как знаешь. Пошли тогда Сергия искать.

– Ишь и скор ты, чужеродец! Еще и проснуться не успел, а смуту наводишь.

– А чего тянуть-то? Мне к Сергию дорога. Как он не поможет, так и с Богом в путь.

– Куда тебя нелегкая несет-то?!

– К князю Дмитрию Ивановичу в ноги кланяться.

– Нет, нет, нет, – затряс головой тот. – Не помощник я тебе тут! И не проси, чужеродец, – остановил он уже собравшегося что-то сказать товарища. – Раз животы спасли насилу, так второй раз Бог миловать и не будет!

– Так сам собирался в Москву! К кузнечным или в дружину! Иль забыл уже, а?

– Собирался, – гневно сверкнул тот очами, – да померзнуть в дороге не собирался, и Бога искушать не собирался! Отсюда до Москвы, как три раза от Калины до обители Сергия!

– Сам, значит, пойду!

– Слышь, чужеродец! – взвился Милован. – Ты греха на мою душу не взваливай!

– А ты со мной иди!

И чем бы закончилась эта перепалка – неизвестно, но в это время в дверь кельи несильно, но властно постучались.

– Милости просим к нашему шалашу, – невесело откликнулся Булыцкий. Впрочем, это уже лишним было – дверь распахнулась, и в полумрак помещения статно вошел тот самый старик. Чуть поклонившись, он сел напротив гостей; так что теперь их разделяли лишь остывающие угли очага.

– Здравия тебе, старче, – поприветствовал его Милован.

– Здравия тебе, – эхом повторил Булыцкий и, чуть помолчав, добавил: – Когда к Сергию отведешь?

– Вот что скажу я вам, – негромко, почти шепотом, отвечал тот, глядя куда-то сквозь гостей, – чудны речи ваши, да еще чуднее диковины. Не от мира сего все. Так, стало быть, от Диавола или благодать Божья. – Тот снова замолчал, и Булыцкий, потеряв терпение, уже собрался окликнуть его, да Милован, схватив за локоть, одними губами прошептал: «Старец». – Да как понять: кто вы? – говоривший в упор посмотрел сначала на Милована, а затем и на Булыцкого, и от взгляда этого пенсионера как разрядом пробило. Отпрянув назад, тот разом утихомирился и теперь, присмиревший, сидел, ежась под взглядом визитера, не смея ни отвести глаза, ни произнести ни единого слова. А тот, помолчав, продолжал: – Бог есть сердце. У кого что камень, черствое, а у кого и молитвами да послушанием очищенное. Ум обмануть можно, а сердце – нет. Да только как научиться Бога слышать? Как сердце свое от сует очистить? Молитвы смиренные – вот путь к истине. Страсти усмирив лишь, человек способен узреть Творца да голос его услышать, да и то не всякому дано. Лишь кто в молитвах усерден да прилежен. Лишь кто молитвы душой читает…. Мне тот голос единожды уже сказал, чтобы посланников с вестью худой ждал. Этой же ночью – что не лжецы вы, но те самые, кого жду я. – Замолчав, он задумался.

Видение было мне, что песец на клетку золоченую клыки скалит. Клетка хороша, ладна, да птица чудная бьется внутри. Трепещет, да слезы льются кровавые. А душегубу клеть та не под силу, так он сказами сладкими выманивать начал. И выманил уже было, так ястреб откуда ни возьмись появился да на песца того голос поднял. А тут и песцу бежать, да некуда; везде его ястреб тот настигает. – Тишина снова наполнила келью. – Ждал я вас, – вздохнув, продолжал тот. – А как пришли, проверить возжелал. Может, и не вы явились, да люди лихие. Много нынче.

– Так и? – замерев, прошептал Николай Сергеевич.

– Вот что скажу я вам, – поднялся на ноги старик, – здесь пока поживите. Скоро князь пожалует, так я помогу вам; выслушает он вас. Поверит или нет, и я не скажу. Не от моей то воли зависит, но от вашей. Найдете, как к сердцу княжьему достучаться, так и ладно.

– А не послушает от нас если?

– Не обессудьте. Так, значит, Богу и угодно, – закончив, старик развернулся и статно вышел прочь из кельи.

– Вона как, – Милован задумчиво почесал бороду. – Так сам старец вчера нас с тобой встречал. Ишь, небылица какая!

– Ох и скор он, – проворчал в ответ пенсионер. – Послушал да тикать.

– Не суди, чужеродец, – осадил того Милован. – Я насилу в небылицы твои поверил, да кто я? Так, сошка. А за старцем – Московия православная. А как что не так, и пустобрехи мы? С кого тогда спрос, а? С нас, что ли?! Едва кто вспомнит, как звали-то нас! Нас нет, а князю в глаза смотреть потом Сергию. Сергию, а не нам.

– Прав ты, – понуро кивнул в ответ пришелец. – На плечах его ох какая ноша сейчас! Не возжелаешь!

Словно в подтверждение его слов по улице разнесся плач колокола.

– Пойдем, – поднялся на ноги бородач. – Молебен утренний.

Собравшись у небольшой церквушки, схимники молча дожидались старца; когда тот подойдет и распахнет двери, приглашая всех присоединиться к торжественной молитве. Впрочем, дверь та никогда и не закрывалась толком, так что любой желающий мог спокойно зайти внутрь в удобное ему время. Сергий ждать себя не заставил. Подошедши к двери, тот молча распахнул ее и, осенив себя крестом, вошел внутрь. Чинно перекрестившись за ним, монахи вслед за святым отцом затекли внутрь тускло освещенного свечами помещения. Потоптавшись у входа и стянув свою меховую шапку, за остальными последовал и Булыцкий.

Несмотря на все усилия прабабки, он так и не воспылал любовью к религии… Вернее, к обрядовой ее части: где там когда креститься, что и после чего говорить, кланяться, где и как в храме стоять. Нет, и атеистом не был никогда; уверен он был, что есть наверху создатель, и нет-нет да и сам втихаря молил Всевышнего о помощи. Нет-нет, но, выкроив время, заходил в храмы, крестился да «Отче наш» читал про себя. Года-то летели прочь куда-то, и все чаще тянуло внутрь. Особенно когда заканчивались службы и можно было постоять в полной тишине, слушая треск плавящегося воска да ища ответы на те или иные мучающие вопросы… Наверное, благодаря вере этой и прошел через испытания все, что на долю его выпали.

А вот на службы не ходил: с тех пор, как увидел на одной из них листок, гуляющий среди служителей, с именами тех, за кого молитва проплачена была. И хоть ничего смертельного в этом не было, покоробило это мужчину несправедливостью какой-то или даже фальшью… Булыцкий-то как все это понимал: ты если Бога просишь, так за всех скопом, а не так…

Первое, что бросилось в глаза, так скромность внутреннего убранства и без того небольшого помещения. Все аскетично и почти что по-спартански: только самые необходимые аксессуары, от молитв не отвлекающие. И никакой тебе позолоты и наружного блеска. Лишь большая, местами уже потертая икона на месте главного иконостаса да несколько худых, ссутулившихся свечек, наполнявших часовню дрожащим теплым светом и сладковатым запахом горелого воска.

Толком не знакомый с чином, он, помявшись на входе, зашел внутрь и, прибившись к группе богомольцев, принялся ожидать начала ритуала. Вместо этого, однако, к иконостасу вышел Сергий Радонежский и, посмотрев куда-то сквозь собравшихся, медленно осенил себя крестом. Лишь после этого он негромко, почти шепотом обратился к братии:

– Весть дошла до меня о горе великом, на Московию православную идущем. Хабар да славы жажда душегуба поганого снова зовет на Русь многострадальную. Обиду затаил за бой на сече Куликовой. Жизни покойной не желает православным, – спокойно продолжал он, глядя куда-то в одну точку. – Так помолимся же за то, беда чтобы стороной обошла, да за тех, кто весть эту, животом рискуя, принесли. В руках все Божьих, – закончил он, – так попросим Всевышнего о защите.

Распевщик на клиросе[31] затянул распевную молитву, которую местами подхватывали остальные певчие. Волны мелодичного распева подхватили гостя и, закрутив, увлекли куда-то вверх! К свету! Как река: то неторопливая и неразворотливая, разлившаяся широко-широко, то вдруг сузившаяся до ручья журчащего, а то и до порога ревущего, несла она куда-то разинувшего рот пенсионера. То взлетая вдруг прямо к облакам, то вдруг опускаясь прямо к земле, он целиком и полностью отдался воле стихии.

У Булыцкого голова пошла кругом. Невероятно, но ему поверили! Словно пьяный стоял он в церквушке, а тело буквально наполнялось энергией. До дрожи! До мурашек! Волнами от пят до самой макушки, следуя то угасающей, то вновь оживающей мелодией. И уже не простые смертные виделись ему вокруг, но ангелы. И злоба с обидою оставили, отпуская душу, а с нею и само сердце. И уже не в церквушке он был, но в каком-то царстве света и покоя, подбадриваемый голосами знаменного распева.

Сколько простоял он так… уже и сам потерял счет времени, а когда очнулся, так и понял, что в церкви никого и нет, кроме него самого да Сергия. Вздрогнув, он, напрягшись, поспешил трижды перекреститься.

– Молитвою смиренной души очищаются, – тихо молвил старец. – Вижу, что многое в тебе от Бога.

– Благодарю, отче, – неумело склонился тот в ответ.

– Канонов знать не знаешь, – словно не услышав, продолжал тот. – Оно хоть и простительно чужеродцу, а все одно оскорбляет души искренне верующих. Каноны строгие, да они, как метки путевые, для того и создаются, чтобы с пути праведного не сбивались души православные.

– Прости за незнание.

– Бог простит. А по мне, так знание – благочинства признак.

– Так научи!

– Перекрестись!

– Да пожалуйста, – пожав плечами, тот по прабабкиной науке осенил себя крестом, но тут же был остановлен старцем.

– Что за кукиш[32] сгородил?! – гневно сверкнул очами тот.

– Чего сгородил? – не сразу и понял гость, однако, тут же сообразив, поправился. – Это? – удерживая перст, переспросил он.

– Этот, этот.

– Так то еще впереди все, – охотно пояснил Николай Сергеевич. – Придет с реформами патриарх новый да на греческий лад перестраивать начнет все.

– Почто перестраивать-то, если и так ладно все? Для чего?

– А все для того, чтобы искусам потакать. Славы захочется ему, да власти, да почета. Как при греках. Тяжкое время будет, Русь расколется на лагеря два: те, кто за Никона, да те, кто от канонов отойти не возжелает да смерть в огне предпочтет души потере.

– Да как так-то?

– Слаб человек; почестей вкусив раз, иного отворотит, а иного и приворожит вкус тот. Не всякому и устоять, хоть бы ты и в рясу облачен.

– Богу сверху оно всяко виднее, – чуть подумав, отвечал Сергий. – В заветах ведь сказано: да не суди. Всяко потом воздастся, а лицемерам, Богу рожи корчащим, – втройне, – раздраженно закончил тот.

– Знаю, поверить сейчас сложно, да ты не серчай, – только и развел руками Николай Сергеевич.

– Чудной ты, чужеродец, – вздохнув, Сергий продолжил: – Дам я тебе человека, обучит он тебя.

– Благодарю, святой отец.

– А что, Тохтамыш никого не пощадит?

– Из защитников города – нет, – покачал головой тот. – Князь за дружиной отправится, да опоздает: лишь пожарище и застанет. Триста рублей на захоронения отдаст; по рублю за восемьдесят тел. Вот и считай.

– Да как же сосчитать такое? – искренне поразился собеседник Булыцкого.

– Да чего сложного-то?! – поразился в ответ тот. – Мальцу задачка-то!

– А ну, покажи!

– Смотри! – Николай Сергеевич огляделся по сторонам, ища, чем бы нарисовать пропорцию. – Уж не обессудь, давай на улицу выйдем. – Сергий послушно последовал за своим гостем, который уже там, на снегу веточкой разрисовал нехитрую комбинацию. – И ничего мудреного, если счет знаешь, – подняв глаза, он увидел, что вокруг стянулись любопытствующие схимники[33].

– Ох и чудно все у тебя, – с сомнением покачал головой старец. – И загогулины твои и палочки да черточки. Ну-ка Тимоху-ключника кликните.

Собравшиеся вокруг монахи тут же отправились на его поиски, и уже через пару минут, крестясь и кланяясь, перед пришельцем стоял сутуловатый молодой человек с бельмом в глазу.

– Ну, Тимоха, – обратился к тому настоятель, – задай задачку свою пришельцу. Он у нас шибок в подсчетах.

– А чего шибок-то? – уставился тот на преподавателя. – Пять отрезов полотна черного по тридцать локтей[34]. Нас – двадцать душ, по шесть на каждого. Хватит или нет?

– Хватит, конечно, – спокойно отвечал преподаватель. – У тебя сколько локтей всего? Сто пятьдесят, – не дожидаясь ответа, закончил тот. – Каждому шесть – аккурат на двадцать пять душ выйдет, – разом рассчитал тот.

– Да ну? – Сергий посмотрел сначала на Тимоху, а потом на Булыцкого.

– Кажись, так, – тот шумно поскреб куцую свою бороденку.

– Да не кажись, а точно, – спокойно ответил Николай Сергеевич. – Счетом бы владел, так и сам додумал. То что еще; вон в моем времени все это уже мальцам известно будет. И не такие задачки решаться будут.

– Брешешь!

– Я? А на кой мне?

– Так научи!

– Позволишь? – обратился он к Сергию.

– Будь так. Но смотри мне, без лукавства чтобы.

– Да какое там лукавство-то?

– Коль так, то и Бог тебе в помощь, – отвечал Сергий.

Так появился у Булыцкого первый ученик. Не сказать, чтобы слишком прилежный; верткий уж очень да непоседливый. Уж и так и сяк Николай Сергеевич додуматься пытался, а чего Тимоху в монастырь-то потянуло? Ну не мог он себе представить парня, сутками молитвы читающего! Хоть тресни! Кем угодно: дружинником, жуликом, скоморохом, но не послушником! И вызнать пытался пару раз, но тот от разговора уходил, да так, что не стал преподаватель в душу лезть больше и додумывать. Надо будет, сам расскажет.

Загадка, в общем, парень, но соображалистый. И до нового всего охоч. Да Николаю Сергеевичу пока большего и не надо было; так, программу подготовить, чему в дальнейшем в школе обучать-то (а в то, что будет школа, он уже ни капельки не сомневался), да самому приноровиться побольше к миру, куда занесло: повыспрашивать да ответы послушать.

Времени, правда, немного оставалось на обучение; ключник – он тоже в молитвах времени больше проводил, чем в делах мирских; и в коротких перерывах на послушание осваивал премудрость счета с использованием новых для него арабских цифр. В ответ Тимоха охотно учил гостя премудростям, тем, которые сам знал, да чину церковному.

После очередного урока пенсионер направился в келью. В отличие от Милована, он, одержимый совсем другими мыслями, и не пытался проводить время в молитвах. Его же сопровождающий – наоборот: углубился в служения, правда, не озвучивая никакого намерения принимать в дальнейшем постриг. Николай Сергеевич сейчас с новой идеей носился: уж больно смышлен Тимоха был, и скучно ему уже стало расчеты простые делать. Для того столбиками его пенсионер считать начал учить. Ну понятное дело, сложение там да вычитание, а после – простейшие операции с делением и умножением. А сейчас вот счеты затеял он сделать. Так, чтобы и Тимохе попроще было, и Сергия поразить да авторитет свой повысить.

– Постой, чужеродец, – окликнули его, и Булыцкий покорно развернулся. У двери в трапезную стоял, поджидая его, сам Сергий Радонежский. – Окажи честь, сядь за мой стол.

– А? – не пришедший в себя пенсионер не сразу и сообразил, о чем идет речь.

– Знать хочу о грядущем. Мне еще перед Дмитрием ответ держать, – едва заметная улыбка тронула уголки губ старика.

– Конечно-конечно, – засуетился тот.

– Чего говоришь?

– Поведаю все, что знаю.

– Добро, – статно отвечал тот. – Ступай за мной.

Булыцкий покорно последовал за старцем в небольшую, ладно выстроенную трапезную.

Мутный неверный свет вливался через две бойницы-окошка, затянутых пузырями. Внутри помещения выстроились в длинный ряд деревянные столы с задвинутыми под них скамьями. Пара лучин освещала небольшое пространство за столом, куда и направились Сергий с гостем.

– Поведай мне, чужеродец, про времена грядущие, – усевшись на скамью, старец пригласил последовать его примеру и пенсионера. – Чего ждать нам?

– Да и не знаю, с чего начать, – даже растерялся Булыцкий. – Все разом ведь и не расскажешь.

– Так и не надо разом. Ты мне ответь, Царство Божье настанет иль конец света.

– А ни то, ни другое, – подумав, отвечал старик. – Оно и худых людишек хватать будет, и блаженных. Хоть и душегубов побольше станет. А те, кто из лихих похуже да поизворотистей, так те нимбы на головы прицепят да стада за собой поведут агнцев неразумных. Оно, отче, все перемешается, да так, что уж и непонятно: худо что, а что и благодать.

– Это как же так: непонятно? А молитва на что смиренная?

– Молитва? – усмехнулся в ответ тот. – Тут такие времена придут, что не каждому и слово такое знакомо. А из тех, кому ведомо оно, не каждый и слов знать будет. Законы Божьи так вообще забудутся.

– Оно и сейчас не каждому ведомо, – горько усмехнулся вдруг монах. – И меди пустозвенящей хватает, и тех, кто с верой в душе самой. На то и мы битву нашу ведем: во спасение душ православных, тех, кто за Богом идет, а паче тех, кто в неверии, как во тьме. Законы Божьи – свет. Против них идти – лихо только плодить.

– Так и то правда, – кивнул пожилой человек. – И сейчас так, а потом и еще лиха больше; кому Законы Божьи нужны будут? Да по пальцам пересчитать! Праведным, жизнь по ним ладить чтобы, да лихим, чтобы всех остальных с панталыку сбивать, ими же и играючи.

– Как так?

– Да так, что один одно говорит, так другой иное что слышит. Что хочешь, то и слышишь, как хочешь, так и понимаешь. Все навыворот в итоге. Да так, что и закон не закон!

– Против законов жить – мирозданию самому перечить! Оно ведь, если любви в сердце нет, так и все не ладно. А как без молитвы смиренной, так и небо грешками закоптить недолго. Знаки свыше на что?! Или совсем слепым быть надо, чтобы не видеть? Душа человеческая что дерево: худое если, так и плод с него чахлый. А как крепкое, так и глаз радует, да и другим насытиться дает.

– Это сейчас так. А потом все ох как проще станет. Ад да Рай, да и то единицы помнить об этом будут. Праздник живота. Ему и служить будут все от мала до велика.

– Живот – он ведь тоже непрост. Как потакаешь ему, так Диаволу служишь. Как держишь в узде, так и дело богоугодное творишь.

– Ты, старче, уж больно вещи мудреные говоришь; мне так и не все понять, а куда серости тебя услышать?

– А зачем слушать? Тут сердцем чувствовать надо; ибо через него Бог поучает. Сердцем да с молитвой в устах, чтобы грешного Бог на путь верный наставлял. На то и пастыри даются, чтобы слово Божье в мир нести да от беды отводить; земли чтобы возделывать, на которых всходы потом пойдут.

– Так землю худую как ни возделывай, все недород будет, – чувствуя, что разговор плавно так сам собой выходит на нужную ему тему, оживился Николай Сергеевич.

– Так что, по-твоему, и не браться? По словам твоим так и сдается, что битву мы свою проиграем в грядущем твоем.

– Землю, чтобы плод дала, сдобрить надо бы. А для того и обучать пастырей надобно: как распознать, что в землю вложить надо, чтобы урожай богатый получить. А для того у латинян и университеты завелись уже, где сызмальства обучаются, как слово нести, да так, чтобы понимали их, даже если ни сердцем, ни умишком не удались, – завернул Булыцкий.

– Как так? – искренне поразился Сергий. – Где видано, чтобы скопом учили науке великой?! Пока сердце по-настоящему не откроешь, обетами строгими пока душу не вычистишь, молитвами смиренными пока до Бога не дойдешь, через уединение смиренное не пройдешь покуда, Творца не познать ни в век! А не познав, и других поучать нечего!

– Так-то оно так, да знаешь, сколько меди пустозвенящей после тебя будет?! Глазами в облаках, да стопами в трясине! А ведь и за такими пойдут серые. Еще и хоругви подымут! Еще и во имя Господа объявят! А почему все? Да потому, что неграмотный люд! Куда там до науки Божьей, если и считать толком-то не умеют? Вон, для Тимохи и то дело чудное – не по пальцам да веточкам считать, а иначе как-то!

– Ты язык попридержи, чужеродец!

– Так сам же и сказ спрашивал про грядущее! Так теперь нос не вороти! К кресту и святые потянутся, и пустобрехи. А как их различить? Разве что ты, да такие, как ты. Только вас всех на всю Русь – во! – Булыцкий растопырил перед носом старца пять пальцев. – А пустобрехов – пруд пруди! А как простому люду различить? Да никак! Вот и идут за кем ни попадя. Латиняне – те так сразу поняли, а поняв, опередили! Это потом уже я учить буду мальцов о том, что почти все, да не на земле русской взрощено было!

– Латиняне, говоришь, ловчее, – насупился схимник.

– То и говорю, – чуть успокоился разошедшийся преподаватель. – Что и жить они нас учить будут, и кормить, и одевать.

– И потому все, что университетами у них шибче было?

– Да не по университетам, а по знанию, что в них получают.

– Ох и лукавишь ты, чужеродец!

– Вот послушай меня. Ты в обители в своей чем занимаешься? Добро сеешь да примером своим жизни других поучаешь. А мудрости своей где набрался? Да жизнь научила, и слава Богу! А сколько таких, как ты? Так я по пальцам и переберу! Так тебя мудрости жизнь научила, а кого и нет. Это добро, если других учить ты берешься да примером своим свет в мир несешь. А что, мало тех, кто по незнанию своему других ереси поучать начинают?

– Так и что, с университетами твоими меньше таких будет?

– Праведных да прилежных больше. Сызмальства отроки начнут науки постигать Божьи, да не сами по себе, но под присмотром старцев праведных с тропы не сойдут богоугодной! Все как один! В кулаке надежном! – Для пущей убедительности Булыцкий потряс в воздухе кулаком. – А потом такие и пойдут в мир слово Божье да науку нести! Один, кто в науке прилежен, потом и других поучать будет. А те – еще кого-то. Как вода в реке камни да берега стачивает, так и свет наук берега незнания да серости подточит. Чем плохо?!

Закрыв глаза, Сергий замолчал, обдумывая услышанное. Долго молчал, не находя что сказать. Затем, словно бы резко выведенный из сна, вздрогнул и, глядя в упор на Булыцкого, негромко отвечал:

– Вот что скажу я тебе, чужеродец: ты хоть и нелепицы городишь, да чует сердце, не во зло ты все это. В сердце твоем и боль настоящая, и пламя живое. Нет мочи не верить тебе. Будет тут князь вскоре, тут вы и посмотрите друг другу в глаза. А я помолюсь да слово свое замолвлю за тебя.

– Спасибо тебе, Сергий! – Булыцкий с благодарностью поклонился.

– А теперь ступай, – негромко закончил. – Много вещей чудных услыхал я от тебя. Дай Бог, чтобы все оно сложилось. Ступай, – повторил он замешкавшемуся Булыцкому. – Братия уж скоро соберется.

Снова взбушевала кровь у Булыцкого. Невмоготу ему стало, едва добро от старца получил. Кипучая энергия затребовала немедленного выплеска, и пенсионер уже начал носиться по обители, высматривая – а где бы ему сладить класс учебный, учеников рассадить как ловчее, а еще бы спортивную площадку, так, чтобы любимому футболу мальцов учить да тягу к спорту прививать сызмальства. Поосторожнее только быть. Вон не выдержал Милован да поведал Сергию и о фотке супруги, и о лекарствах чудных (еще два раза рискнул он микстуру принять, да оба раза потом с брюхом маялся, хоть и не так сильно, как впервые. Так Милован сам же старцу и рассказал, что легче стало да кашель окаянный уж и не душит так, как прежде). И если с лекарствами обошлось, то с карточкой все сложнее получилось. Прогневался Радонежский Сергий тем, душу что держат усопшей взаперти. Ох как прогневался, хоть и виду не показать старался, да Булыцкий уже и сам научился различать, в каком тот настроении. Долго потом говорили на тему эту, да в конечном итоге порешили, что в церковь снести надо, раз усопшая, да за иконостасом схоронить. Сергий пока молитвами будет душе рабы Божьей помогать, а дальше и решат, что делать с ней.

Впрочем, встряхнув головой, он живо осадил сам себя. Не годилось так никуда. Раз уж поверили ему, то и подумать стоило – как и что делать. Хотя тут долго думать и не пришлось: для начала беде не дать свершиться. Все сделать, чтобы князь поверил да силы собрал. Да хотя бы сам с дружиной в Москве остался! Не с теми силами Тохтамыш на Московию придет, чтобы не отбиться. Не с теми! Как беду отвести, так и веры больше в чужеродца будет. Хотя и без этого Сергий уже университетом заинтересовался!

А в университете том наукам обучать пастырей да ученых будущих. Поперву – школа: грамоте, счету да геометрии с физикой обучать мальцов. Вон цифры арабские ввести, уже как ловчее пойдет все! Тимоха доволен; теперь задачки-головоломки ключник на раз решает все. Пока мальцов учить, князю про единое государство сказывать. Силищи останется-то о-го-го сколько! Предателей на колени поставить да княжичей забрать на обучение в школу. А там, глядишь, и в университет их. И союзники будущие, и правители грамотные! Хорошо ведь!

А дальше и овощи дивные развести, и картошку выращивать да культуры новые с методами в народ нести! Оно ведь картошка та же – и продукт ладный, и средство лечебное. А еще: по уму если делать все, так и бунты картофельные обойти, что по России прокатились. Грамотно пояснить, как сажать, как собирать, что в пищу принимать да как хранить правильно, и делов-то! Оно, глядишь, неурожаи, при Годунове случившиеся, обойти удастся! Ведь не хлебом единым, как говорится. Хотя там и морозы, и дожди… не поспоришь с природой-то! Вот для этого и парники потребуются, добротно слаженные. А стекла-то и нет для них! Так, стало быть, придумать, как его лить!

А еще помнил Булыцкий, что система земледелия еще в основном подсечная была или переложная[35]. А как сменить, раз у лесов отвоевывают клочья? А вот тут маневр хитрый и применить! Моркошку видел уже Николай Сергеевич, огурцы, лук, репу да чеснок, да и просо тоже. Мелочь! Слезы. Так то пришельцу только и на руку. Знания применить свои, чтобы урожайность поднять на том, что есть. Удобрения, культура обработки земли, а потом и к трехпольной системе переходить как к передовой. И селекция тут же в помощь; с меньшего участка собирать больше! Оно точно получиться должно!

И – мечта – университет! А в университете сызмальства прививать знание о гигиене и чистоте. Чтобы не как у Руматы с платками носовыми получалось, но по-человечьи. Науки основные, потом к ремеслам применимые. Потом – механизация, где возможно да где люд готов. Потом – обработка металла и освоение Урала. А там, даст Бог, удастся и крепостное право стороной обойти, в коем государство Российское накрепко увязло аж до самой революции. А потом… Ух! Но сначала – оборона.

Перебирая в памяти все, ведомо что было ему про осаду, рисовал он себе планы: конница сильная у Тохтамыша, так против нее – чеснок[36] или розы. Самострелы[37] уже и не диковина в княжестве Московском, ну так сколько их? По пальцам пересчитать! Уж больно дороги, мерзавцы! А с луком сладить – то наука целая. С ним жить надо, каждый день использовать. Куда там обычному ополченцу, из которых по большей части и будет состоять гарнизон Московского Кремля?!

А ведь Булыцкому наверняка под силу смастерить конструкцию толковую да недорогую. Лук, конечно, хорош, да только навыков специальных требует. А без навыков таких – беда; скорострельность ни к черту будет. Даже самострел, и тот быстрее окажется. Вон в летописях сколько сказано про то, что лучники тохтамышевские вред какой защитникам нанесли. А почему все? Да потому, что превосходство по количеству на стороне их было, да потому, что из-за зубцов надолго высовывались неприученные к стрельбе жители. Ты высунься, стрелу приладь, прицелься, выпусти стрелу. Кочевники да дружинники от князей русских – те привыкшие. Для них такие мишени – подарок один. Да и не страшны толком. Неумеючи-то сколько стрел зря выпустишь вкривь да вкось? А арбалеты дай в руки – так и дело милое. Сталь только правильную подобрать; не обычная ведь нужна, а, как помнил пенсионер, – рессорная.

А еще кольчужных дел мастеров сподобить и проволоку колючую научить делать, да на подходе к стене растянуть. Оно хоть на сколько-то времени, но захлебнется наступление. Вот и пусть помаются тохтамышевцы! Оно бы еще подумать, что тут применить можно, но даже если этим только ограничиться, уже здорово.

Хотя, конечно, все это возможно было только с одобрения князя Московского. А как его убедить? Надежда на Сергия одна, что он там князю расскажет о пришельце. Оно, конечно, больше чем уверен был Булыцкий в том, что добро только, но всякое может статься. А вот дальше как оно будет… Если поверит князь, то пенсионеру дорога одна: оставаться при Сергии, мастерить да выращиванием диковин заниматься. Если не поверит, то дорога прямая в Москву. Но надеялся втайне он на то, что до августа здесь Булыцкому быть, при монастыре Троицком. Потом уже, как все решится, думать, куда да как лыжи вострить.

Приноровившийся к местному быту, Булыцкий уже пообвыкся и к жесткому топчану, заменившему кровать, и к вечному холоду кельи, и к местам отхожим. И уже какими-то излишествами казались ему теперь теплые кровати с толстенными матрасами да прочие когда-то такие необходимые, а теперь вдруг ставшие бесполезными штуки. Хотя отсутствие других привычных в той жизни опций, напротив, обострило ощущение дискомфорта; будь то бумага туалетная, паста зубная, ножнички маникюрные (так оно получилось, что еще до путешествия во времени физиономии позволял иной раз он зарасти, а вот за ногтями следил: холил, ухаживал) и прочие, вроде незаметные, но, как оказалось, такие необходимые вещи. Вот и маялся он, и так и сяк раздумывая, как бы с пастой зубной приладиться. Хотя тут ясно более или менее было: порошок зубной. Осталось только понять, где известняка набрать, как научиться толочь его в пыль. Так, чтобы зубы чистить, но не повреждать.

– Здоров будь, чужеродец! – в келью, откашливаясь и рыча, как медведь, вошел Милован. – Как оно со старцем погутарили?

– Чего шумишь? – погруженный в мысли свои, пенсионер аж подскочил на месте.

– Со старцем, спрашиваю, о чем речь держал?

– Поверил он мне.

– Дело, – довольно кивнул тот. – Я вот тоже за пустобреха не держу тебя, – скидывая суму, продолжал Милован.

– На охоте, что ли, был? – увидав торчавшие из-под грубой материи кроличьи лапки, поинтересовался пенсионер.

– Не обессудь, – развел руками тот. – Мне плоть, что воздух вольный, а у Сергия и не дождешься.

– А молитвы как твои? За спасение души просишь и тут же кровь льешь.

– Я прошлые грешки поперву отмаливаю. Даст Бог, – как обычно зашелся он в натужном своем кашле, – и до нынешних очередь дойдет.

– Ты о нем подумал только, а он уже в прошлом.

– Чего? – от неожиданности аж поперхнулся Милован.

– Грехи совершенные, говаривают, – старик задумчиво почесал отросшую за это время бороду, – не одними молитвами смиренными умягчаются.

– А чем еще? – подсаживаясь рядом, поинтересовался Милован.

– Делами добрыми, да помыслами ладными, да любовью.

– О чем ты?

– Бабу завел бы! Детишек растил. Удалой да рукастый, чего телишься?!

– Придет время, заведу, – насупился тот в ответ. – Расскажи про Тохтамыша лучше, – зашелся тот в кашле натужном своем. – Как он на Москву пошел?

– А на что оно тебе?

– Да так, – развел руками тот. – Не хочешь, так и как знаешь, – закашлявшись, поднялся на ноги тот.

– Да сиди ты, – остановил его преподаватель. – Ишь, разобиделся.

Князь Дмитрий подвиг великий совершит на сече Куликовской. Русь от податей освободит да дело продолжит Калиты Ивана. Да вот ордынцам это пуще обиды великой будет. Вот и задумает хан новый ордынский Тохтамыш подвиг великий совершить да сил набраться, чтобы против покровителя своего Тимура меч поднять. На Московию пойдет, чтобы золота захватить и дань снова с княжества получать. И Москву не силой, не измором, но хитростью возьмет. А все почему так произойдет? Да потому, что как горох князья русские. Себе на уме каждый: дунул – да и рассыпались кто куда. Нет чтобы в кулак всем собраться, чтобы ни одна плеть не перешибла. А так нижегородский князь да князь рязанский предадут князя да Тохтамышу подходы тайные покажут.

– Так небось не просто так, – возразил Милован, внимательно слушавший рассказ. – Оно, конечно, великое княжество, ничего не скажу, да только своя мошна[38] к телу ближе.

– О чем это ты сейчас?

– А того, что свои города спасти князям важнее, чем о других печься. Пусть бы даже и дружину свою дать, все лучше, чем потерять в сече, да вместе с наделом своим.

– Да ты, смотрю, сведущ в делах военных.

– С мое потеряешь да проживешь, не то узнаешь, – проворчал в бороду его собеседник.

– Прости.

– Бог простит, – Милован поднялся на ноги и, вытряхнув тушку кролика, принялся не торопясь кромсать ее на части, забрасывая в чугунок да заливая водой. – Вот ты знаешь все, да все видишь. А ты будь князем, что бы делал?

– Да какой из меня князь?

– Ты отвечай, – прокашлялся в ответ тот.

– Я бы… чеснока побольше выковал бы против конницы татарской.

– Дело, – довольно хмыкнул в ответ тот.

– Да самострелов повелел побольше бы наделать, да в город дружину созвал, да питие запретил бы под страхом живот потерять.

– А питие тут при чем? Тут страх вон какой, как тут меда не выпить-то? А ты «запретить»!

– Так мед пить люд начнет из погребов зажиточных, как Тохтамыш придет. Да так упьются, что бабы мужиков волоком на стены потащат, а кто и сами в руки луки да самострелы возьмут.

– Беда, – призадумавшись, согласился с ним Милован. – Хмельная брага – дурная брага.

– Три дня штурмовать Тохтамыш будет город, да не силой, не измором Москву в итоге возьмет. Княжичей суздальских да нижегородских отправит к жителям. Москвичи им и поверят да ворота отворят. Не хитрость эта, так и Бог знает, чем бы все завершилось. Может, и не взял бы Тохтамыш Белокаменную. И так столько потеряет из войска своего. А потом уже и столицу пожжет, и окрестности. Силы не будет, которая противиться сможет ему.

– Так, думаешь, сдюжили бы, если не обман?

– Думаю – да. Тохтамыш Тимуру не чета. То у Тамерлана что ни бой, так победа, а Тохтамышу все чаще бежать приходилось. Да то мне сейчас видно. Оно с семи веков сверху все просто и ясно. Да и потом: тайком он армии собирал. Как на охоту. Так мало кто в доспехах боевых пришел. А без доспехов воин – лучнику отрада.

– Твоя правда, – сосредоточившись на разделке тушки, Милован, казалось, и не слушает своего собеседника.

– Самострелов бы помощнее да побольше князю да тюфяков бы.

– Так сделай, – просто пожал плечами бородач. – Оно ведь сейчас диковины, а в твоем княжестве, что мальцам забава.

– Смеешься?

– Да почто мне? Я крови невинной столько пролитой видел. Да и есть грех, сам лил, – мрачно закончил он.

– То-то я и смотрю, смыслишь в науке военной.

– Насмотрелся, – тяжко проворчал тот, да так, что пенсионер решил не лезть больше с расспросами со своими.

За разговорами да мелкими заботами пролетели несколько дней. Булыцкий рассказывал про будущее, при случае спрашивая у Сергия помощи то в одних, то в других делах. Сергий, частенько возмущаясь, шел на уступки. Впрочем, все чаще пенсионеру приходилось выслушивать отповеди от старца. Все-таки как ты ни крути, а во многом не понимали друг друга они. Оно то, что Булыцкому очевидным казалось, старца коробило, а то, что для старца – обыденность, иной раз Николая Сергеевича в ступор вводило.

Подвигаемый самыми что ни на есть благородными порывами, предложил как-то Булыцкий первый лазарет создать. Ведь обратил внимание уже на то, что хоть и плодовиты бабы были, да мерли и дети и младенцы, да и взрослые. И часто потому, что некому посмотреть было, да из-за отсутствия знаний. Оно вроде как и сам чаще все к средствам медицины народной обращаться стал. Особенно как года навалились-то, а вот занесла нелегкая в прошлое, так и понял, что тут как-то больше на волю Божью все полагаются, нежели на свойства лечебные трав. Да и с гигиеной – беда. Оно бы иной раз и нестрашная хворь или ранка, а в итоге частенько такая в могилу сводила.

Окрыленный первыми успехами, начал Николай Сергеевич по деревенькам соседским наведываться, с людьми знакомиться да быт изучать. Там и поприметил покошенных крестов обилие. А откуда взяться им, если жителей – по пальцам пересчитать?! Вот и начал расспрашивать, благо народ незлобный вокруг, да и ряса монашеская будь здоров как помогала! А как знакомства водить начал, так и призадумался крепко. Банька – то, конечно, хорошо, да не каждый же ты день ходить будешь в нее, особенно если по-черному она топится; дров не напасешься! А делать что, если рана? Промыть бы, да потом не трогать хоть какое-то время, да в чистоте держать. А то, получается, обработали, что называется, по-пионерски и потом тряпкой грязной замотали да делами по хозяйству занялись. Да тут чем ты ни промывай, а заразу всяко хватанешь! Вот и призадумался пришелец о лазарете, где приглядывать за больными будут, систематизировать симптомы да пытаться методы единые применять. Где за гигиеной следить начнут да приучать к ней жителей местных. А еще о производстве спирта. Ну хотя бы крепкой самогонки: раны обрабатывать да повязки менять. И если с технологией более или менее было понятно – вон в перестройку был грешок, сам гнать собирался, – то с оборудованием все из рук вон скверно было. Один только змеевик чего стоил! Как его изготовить или чем заменить, Булыцкий пока знать не знал! А раз так, то решил поперву хотя бы про лазарет с Сергием перетолковать.

– Вот скажи мне, отче, – при очередной встрече завел Булыцкий, – ты все на волю Божью списываешь, смерть даже.

– Все – промысел Божий. Против него идти – что против течения плыть; выгребешь, да только сил убьешь уйму. Богу только ведомо, когда кому коптить осталось.

– Богу? А себя кто сам жизни лишает, те как?

– Кто сам себя жизни лишает, роль Бога примерить пытается. Грех то великий. Да про Всевышнего худо думать – тоже от лукавого.

– А кто думает?

– А кто руки сам на себя накладывает. Испытания за грехи даются. Как нагрешил, так и расплачиваешься. И мудрость Божия в том и заключается, что никому больше, чем он вынести может, не дается.

– Может, и прав ты, – озадачившись, Булыцкий даже и забыл, к чему разговор этот начал.

– Хотел-то чего? Говори, – усмехнулся Радонежский. – Ведь не просто так разговор затеял этот. Так?

– Есть грех, – согласился тот. – Прости, издалека начал. Думал, оно так лучше будет.

– Чудишь ты много, – снова усмехнулся тот. – Да не со зла; то по тебе и видно-то.

– Вот что, святой отец, – начал мысль свою пенсионер. – Там, откуда я, хворых всех в одно место свозят. Там, где и следят за ними, и помогают справиться, и поучают, как вести себя, а как нет, ухаживают да на ноги ставят. Здесь же – каждый по лачугам своим мается. Добро, если присматривать кому есть да ухаживать. Как нет, так и мрут.

– Мрут, – кивнул головой старец, но дальше тему развивать не стал.

– И что? Воля Божья на то?

– Бог человеку выбор дал: к Дьяволу или к нему. Человек решает, вершить ему что: дела, что радость творят, или те, что печаль сеют. Хворь – тот же самый выбор. Сочтет Бог достойным жить такому дальше, так тому и быть. Нет, так и печалиться не о чем.

– А как вмешается кто да не даст смерти свершиться? Как хворь залечит, тоже Божья воля?

– Тоже, – кивнул старец. – Богу вернее знать, нужнее такой человек на земле, чем на небе. Хочешь-то чего?

– Хочу благословения твоего, место такое же создать у монастыря, где за хворыми присматривать будут.

– Ишь чего удумал, – казалось, нисколько не удивился Сергий. – И кто же присматривать будет? Или нас от трудов праведных отвлечь хочешь?

– Ты же сам говаривал: не всем и по силам в монастыре твоем оставаться, кто Богу служению хотел себя посвятить. Так те, кто духом силен, те пусть битву свою ведут, а те, кому не по силам, пусть дела богоугодные творят в месте этом, имя которому – лазарет[39]. И их душам очищение, и тем, кого выходить получится, наука: Бог миловал в этот раз, дела чтобы добрые творить да грехи прошлые замаливать.

– Дело говоришь, – чуть подумав, согласился тот. – А что за лазарет-то? Поди от Лазаря Святого? Прокаженных, что ль, собирать хочешь?

– Прокаженных? – изумился Николай Сергеевич. – Да нет. Просто больных. Всяких. Чтобы выхаживать да на ноги ставить.

– А Лазаря Иерусалимского зачем тогда приплетаешь?

– Да не приплетаю никого, – замотал головой старец. – Оно в мое время либо так, либо диспансером зваться будут места такие.

– Чего? Что за слова богохульные-то?!

– Да не богохульные, отче. Я еще вот что скажу тебе, – разом перевел он тему, так, чтобы не углубляться в этимологии и ненужные споры, – много лет пройдет, а по рецептам былинным да разнотравьем хвори гнать будут. Оно и вернее и спокойнее так, да и по суме бить не так будет.

– Да ну?

– Да, только дойдут знаний тех обрывки. Так позволь записи собирать начать окрест да среди братии опросить, кто что от хворей, кроме молитв смиренных, знает. Оно бы собирать начать сейчас уже да применять. Оно так, глядишь, чтобы к лету молва пошла. А как пойдет она, так и народ потянется кто что знает рассказать. А потом, глядишь, и хворые потянутся, и разместить будет где. Тут тебе и молитва с благословением, и помощь посильная.

– Ох и скор ты, чужеродец, – покачал головой Сергий. – Еще гость здесь, а уже наворотил. С князем сначала поговори, что он скажет-то?

– А что князь? Я сейчас в дела княжьи и не суюсь. Тут дело богоугодное!

– А и сам вижу, – согласился тот. – А как на кол князь тебя отправит?

– С чего бы?

– А чего бы и нет-то? Горячий, я смотрю, ты дюже, – разговор на том и закончился. Булыцкий, честно сказать, так и не понял, успех или нет. С одной стороны, Сергий и не отказался вроде как. С другой стороны, и большого не проявил интереса. Хотя, чуть поразмыслив, решил, что и к лучшему так. Оно согласись бы с ним Сергий и добро дай на строительство места такого, так и не готово ничего. Даже отапливать барак этот (пардон, здание лазарета) непонятно как. Не по-черному же! Теперь уже всерьез призадумался Николай Сергеевич о том, что печи надо внедрять, для которых кирпич ох как нужен. Нужнее даже, чем он сам предполагал еще совсем недавно.

– Крещение завтра, – вернул Булыцкого на землю негромкий голос собеседника.

– А? Так и что?

– Князь приедет с братом да княжичем молодым, – спокойно отвечал тот. – Я слово за тебя замолвлю, а дальше не обессудь. Я тебя пустобрехом не считаю. Как перед князем глаголать будешь, так тому и быть.

– Спасибо тебе, отче, – склонился Булыцкий.

– А теперь – ступай. – И Николай Сергеевич отправился к себе в келью.

Следующий день суматошный получился. С самого утра беспокойно было. Отшельники готовились к приему высоких гостей: из трапезной разносились по всей обители дразнящие ароматы, кто помоложе таскали поленья и готовили баню, тропки расчищали. Кто поопытнее либо рубили иордань[40] на Кончуре, либо мостки ладили, чтобы и в воду спускаться ловко было, и ходить князьям ногами босыми не по льду, но по настилам деревянным. С самого утра служился молебен. С разросшихся по окрестностям монастыря деревушкам стекались жители, неся с собой дары; кто мешки с провиантом, кто одежки да ткани, кто шкуры. С колокольни пел, разнося по окрестностям благую весть, колокол.

– Вот и еще до одного Крещения дожили. И слава Богу, – вырос рядом со стариком Сергий. – Дмитрий в настроении добром, так ты и не плошай. И на рожон не лезь, а то шибко это у тебя получается. Помни, что ты ему не ровня. Он – кровей рюриковичевых, ты – чужеродец без роду и племени. Князь, он хоть и мудрый муж, но вспылить может, коли что не по норову ему. Пристойно веди себя да с почтением обращайся к Дмитрию Ивановичу. И диковины свои приготовь. Князю они вельми чудными будут.

– Спасибо, Сергий, за науку, – неумело поклонился в ответ тот.

Не тратя времени почем зря, Булыцкий отправился выполнять волю благоверного, да по пути в келью забежал в часовенку. Вера, делами да событиями подкрепленная недель последних, окрепла уже в душе, смыслом, что ли, наполнилась. Не просто уже ритуалом виделось это ему все, но целым миром со своей внутренней, строго выстроенной системой. Оно, как уже давно отметил пенсионер, на самом деле много легче становилось в церкви; былые обиды отпускали, да камень на душе вроде полегче становился. А иной раз и вовсе исчезал.

Нырнув в помещение, он остановился на самом входе. Внутри уже вовсю толпился народ, было душно накурено ладаном да натоплено свечами. Чуть помыкавшись, старик нашел себе местечко в углу, где и пристроился для короткой молитвы. Потом, отстояв службу, направился в келью приводить в порядок свои вещи.

– Здоров будь, чужеродец, – возник в дверях силуэт Тимохи-ключника.

– И тебе здравия, – поклонился в ответ тот.

– Сергий, пастырь наш, видеть желает тебя.

– Ступай. Сейчас буду.

– Сергий просил подсобить, – поскребшись, отвечал тот.

– И то верно, – согласился Булыцкий. – Возьми, мил человек, тюк и пошли, – указал тот на лежавший на полу скарб. Поклонившись, ключник ловко подхватил рюкзак гостя и засеменил вслед за Николаем Сергеевичем. Тот уже, по инерции набычившись, двинулся к трапезной.

Пришельца уже ждали. За трапезным столом восседали Дмитрий, его брат Владимир да старший из сынов князя Московского Василий. Поставив на пол рюкзак, Тимоха поклонился и тут же исчез, оставив Булыцкого наедине с князьями да Сергием Радонежским.

Только теперь вдруг сообразил пожилой человек, что стоит он, как на совещании очередном с Бэкаэмом. Чуть сутулясь и подавшись плечами вперед, подобно боксеру, атаку продумывающему. Наперед зная, что директор со своими родственничками – та еще свора, с наскоку привык он брать их. Вот с тем и на глаза князю великому явился сегодня. А сообразив, стушевался и как-то сразу обмяк, и теперь, не зная, как поступить правильнее, преподаватель принялся рассматривать высоких гостей. Знакомый с мужами только по картинкам да по скульптурным композициям в Великом Новгороде да Малоярославце, он тем не менее смог определить, кто есть кто. Впрочем, справедливости ради отметил он про себя то, что скульптуры во многом льстили прототипам. Возможно, облаченные в доспехи, они и выглядели под стать голливудским героям этакими мускулистыми супергероями, но на деле оба казались вполне себе обычными людьми. Донской так вообще показался полным таким стариком, хотя по факту, как прикинул в уме преподаватель, было ему тогда чуть более тридцати лет.

– Здравия вам, князья, – все еще сомневаясь в том, что делать в данной ситуации, неловко поклонился Булыцкий, чтобы хоть как-то прервать затянувшуюся паузу.

– И ты здоров будь, чужеродец, – статно отвечал Дмитрий.

– Здрав будь, – кивнул Владимир, указывая на пустующую скамью. – Ты присядь. Такие разговоры скорыми не бывают. Наслышаны о тебе, – когда тот присел на краешек скамьи, продолжил Владимир. – И про дары чудные, и про россказни.

– Неправда! Не россказни то! Чем хочешь поклянусь! – с ходу взъерепенился Булыцкий, тут же позабыв все наставления Сергия.

– Так ты и не серчай, а по порядку сказывай, что да как, – мягко остановил его старец.

– Ты Сергия больше слушай, чем гнев свой, – довольно кивнул Донской. – Или там, откуда ты, всем на князей дозволено голос повышать, а? Гляди у меня! Отучу, – гневно сверкнул глазами Дмитрий Иванович.

– Прости, князь, – снова поймав себя на том, что ведет себя, как на собрании преподавательском, поспешил сдать назад пенсионер. В атаку-то ринулся по памяти старой. Уверенный, что смалодушничает его оппонент, а тут на тебе – и не так все. И хоть в голосе Дмитрия Ивановича пока угрозы и не было, все равно почувствовал преподаватель, что не стоит таких резких выпадов позволять себе впредь. Этот если сказал: проучу – проучит. Это вам не клоунада. Здесь все по-настоящему. – Беда Москву ждет, – угомонившись, начал Булыцкий. – Тохтамыш придет, сожжет Белокаменную и окрестности разорит все. Что до этого добивались, все насмарку пойдет. С Ордой по новой замиришься да дань платить снова будешь. Московия, только на ноги поднявшаяся, снова на колени рухнет. Скоро уж. Летом этим. Знаю, чудные слова для тебя, да доказать как – ведать не ведаю. Разве что диковины показать, да и только, – тут же на столе перед князем возникли огромных размеров моркошка, чеснок, свекла, банки с соленьями, невиданная ранее картошка с помидорками, гаджеты да скомканные шмотки. Вопреки ожиданиям старика, какого-то бурного восторга вещи не вызвали. Напротив, князья как будто даже чурались невиданных диковин. Старец же, наоборот, уже обвыкшийся с непривычными для этого мира вещичками, неторопливо, по-хозяйски, принялся демонстрировать гостям чудеса.

Для начала он прошелся по одежде Булыцкого.

– Гляди, князь, диковина дельная, – указывая на карманы, статно проговорил он. – И сеятелю для проса, и ремесловому для инструмента, и торговцу для лепты да пенязи. Не торба, много не уместишь, да зато под рукой. И застежки мудрены. Не чета тесемкам.

– Мудрено, – разглядывая молнию, но не рискуя прикоснуться, согласился Дмитрий, – но не по нашим мастерам. Нерукотворная диковина. А торба, так та – хороша, – отвлекшись на карман, согласился князь.

– А это что? – осторожно поинтересовался Владимир, недоверчиво поглядывая на размалеванную футболку.

– Это, – не растерявшись, взял слово преподаватель. – От неприятеля защита. Знак врагу любому. Вот с теми, кто на земли русские меч поднять осмелится, что станется. И сейчас и в грядущем.

– А хоругвь что за чудная?[41]

– Нет еще княжества этого. А как появится, так то врагами, то товарищами будем. Хотя оно врагами чаще случаться будет.

– Так и вот еще, – так же невозмутимо продолжал старец, указывая на ряд пуговиц бушлата пенсионера.

– Вот мне невидаль, – лишь поморщился Владимир. – Пугалка.

– Так и не пугалка то, – увлекшись, Булыцкий осмелел, и даже настолько, что подошел к столу и, устроившись рядом со старцем, вклинился в беседу. – Гляди, князь! – с этими словами он продемонстрировал функцию такого обыденного предмета. – Как костяная, так для простого, чем укрась, и для воеводы да боярина. С яхонтом – так самому князю впору! – горячо, как торговец, почувствовавший вдруг куш, засуетился пенсионер.

– Дело глаголешь, – коротко поколебавшись, согласился князь Дмитрий. – А это что за диво дивное? – кивнул он на разложенные поодаль овощи.

– Так картофель да помидоры, – пояснил пенсионер. – Вот свежие, вот и консервированные, – протянул он князю банку с соленьями. – Отведать не желаешь? – И, не дожидаясь ответа, распахнул перочинный ножик и ловко стащил крышку.

– Покажи-ка, – попросил князь. Преподаватель с готовностью протянул ему ножичек. – Ох и ладный, – вертя его и так и сяк, уважительно подтвердил мужчина.

– Хорош, мерзавец, – вторил ему Владимир. – Добрые мастера делали.

– Смотри, – попросив ножик назад, Булыцкий продемонстрировал мужам механизм фиксирования лезвия, ловко сложив и разложив ножичек.

– Ох и хорош! – не скрывая своего восхищения, кивнул Дмитрий.

– Прими в дар, князь! – не растерялся преподаватель и тут же протянул вожделенный предмет Дмитрию. Чуть поколебавшись, тот взял подарок из рук чужеродца. – И тебе, Владимир Храбрый, – вытащил он черную футболку, так заинтересовавшую мужа, – врагов устрашать. Ты примерь! – Тот не стал заставлять себя упрашивать и тут же надел дар.

– Мудреная штука, – и так и сяк разглядывая скелет в непривычном обмундировании, одобрил дар Владимир.

– Так и ты прими, чужеродец, – едва лишь удивление прошло, обратился Дмитрий Иванович к гостю. – Не по-княжески это: без дара в ответ, – протянул он Булыцкому боевой кинжал в богато украшенных ножнах.

– Спасибо тебе, Дмитрий Иванович, – прижав драгоценность к сердцу, поклонился Булыцкий. – Сам костьми лягу, да дар твой сохраню.

– А это, – снимая тяжелый пояс, добавил Владимир Храбрый, – от меня.

– Спасибо тебе, Владимир Андреевич!

А по трапезной между тем разнесся сладковато-прогорклый запах маринадов.

– Держи, князь, – вспомнив про разносолы, тот, несколькими ловкими движениями наловив мясистых огурцов, что покрупнее, и выложив на плошку, протянул гостям.

– Квашеные? – крякнул Дмитрий, с хрустом надкусив один из даров. – Ох и хорош! – одобрительно кивнул он.

– Ну и здоров! – искренне восхитился его брат.

– То тебе он здоровым видится, – поспешил заверить гость, – а позднее, в моем времени, так и дело обычное. И побольше будут!

– А это что за невидаль? – подозрительно посмотрел Владимир Андреевич на расплывшийся в соседней плошке помидор.

– Да не бойся, угостись! – чтобы развеять подозрения, сам грызанул он помидорку, из тех, что помельче. – И вот еще, отведайте, князья, – выдергивая из очередной банки мясистый кусок кабачка, протянул он.

– Так, стало быть, из грядущего ты.

– Так точно, князь.

– Чего?

– Да-да, – поспешил поправиться тот. – Из грядущего.

– Так, значит, выращивать овощ будут в грядущем? – хмыкнул Донской, щелкнув ногтем по банке, и его спутники задорно рассмеялись.

– Да нет, князь, – тоже улыбнулся пенсионер, представляя себе эту картинку. – То для хранения. Как кадка. Насобирал с осени да по банкам закатал. Как надо что, открыл одну – вот тебе и харч или закуска. Оно, видишь, дело какое: банка-невеличка; так в ней испортится ничего не успеет, пока открыта.

– Уж больно крупна моркошка у тебя, – недоверчиво посмотрел он на разложенные на столе дары. – А посудина дивная, – князь задумчиво взял в руки опустошенную банку. – Нерукотворна! – с восхищением покрутив наполовину опорожненную склянку, прошептал он. Затем, ловко подковырнув уплотняющую резинку, принялся сосредоточенно мять ее. – Не сыромятина, – наконец подтвердил он.

– Да какая там сыромятина?! – как мельница, замахал руками Булыцкий. – И слово такое забудут! Все попеременится! И сейчас Москва велика, да через семь сотен лет разрастется, что поле ухоженное. За день не пройти насквозь будет. И вширь и ввысь! Каждый дом, что башня Вавилонская; в небеса упирается. И по столице ездить телеги самодвижные начнут, чтобы люд успевал куда потребно. Народу, что мошки, будет! Как на отмости все выйдут, так что река нескончаемая.

– А ораву такую как прокормить? Где же смердов столько набрать? А земель у князя откуда столько? А бояр?

– И про смердов забудут, и про бояр. Вернее, как: забудут? – подумав, поправился он. – Оно вроде переиначится все, да суть все та же останется. Один землей владеет, другие распоряжаются, ну а работать – смерды… Оно только упорядочится все; как в рати доброй станет: у каждого дело свое. Кто скотину выращивать, да не по одной-двум головам, а десятками, а то и сотнями. Кто землю вспахивать, да не клоками да заплатами посреди леса, а полями бескрайними, что море размером.

– Врешь! А как враг нападет, куда скотину всю девать? Колоть?! Так пока переколешь такую прорву, уж и неприятель подойдет! А соли где, солонину-то делать? Не напасешья! Так погниет скотина вся, смердеть будет! Вот тебе и хвори. Так и врагу брать город такой не надо! Сами передохнут. А не колоть – так тебе же и хуже. Врагу на радость: для осады вот тебе и мясо! Так, в город, что ли?! Так если один приведет – не беда! А если с десяток хозяев за стенами укрыться решат, это же как смердеть все будет? Да и лесу сколько погубить надо, чтобы обгородить крепость такую?! А осветить как?! Это же лучин надо сколько?! Немудрено, что поля у тебя как моря! Повырубят все на лучины одни-то! А ратников на стену такую откуда? Частокол без ратников – пустое.

– Там уже и не укроешься, – мрачно отвечал старик. – Случись чего, люд друг друга не саблями да стрелами сечь начнет, а зарядами огненными. Огнем поливать земли неугодные начнет, да так, что и не дотянешься до такого. Стрелы с горящими хвостами: ракетами назовут их. Как на землю такая падает, так и скудельница[42] с курганом[43] вот тебе готовая. А что рядом окажется, так живота лишится или поранено будет. И друг на друга не ратники пешие пойдут да конники, а машины непобедимые, которым и стена не стена, и забор не забор. А что под них попадет, так с землей сровняно будет. А кто и дальше пойдет: хвори на соседей напускать, жизни их лишая да земли отравляя на долгие лета. Тут уже никакая стена не спасет; оно потому и забудут про крепости с частоколами неприступными.

– Да как же без стен-то? А люд лихой? А чужеродцы? Что это значит: кто возжелает, так всем внутрь можно, хоть бы ты и днем, а хоть бы и ночью?

– Всякого будет вдоволь, – кивнул головой преподаватель, – и лихого и доброго люда. И чужеродцев. Да по мне, коли с помыслами добрыми, так и добро пожаловать, – пожал он плечами.

– Так, говоришь, – насупился Дмитрий Иванович, – огнем небесным да хворями окаянными жечь друг друга будут, да? Так что земля потом мертвая, так?

– То и говорю, – согласился Булыцкий.

– Брехня! – возмутился Владимир Андреевич. – Какой князь земли убивать будет, хоть бы и врагов своих? А хабар откуда? А дань? А наместников куда ставить?! На земли отравленные, что ли? Да как князья такое допустить сподобятся? Им же на землях потом жить да дружины в бой вести.

– Князья те из детинцев[44] своих на погибель рати свои слать будут. Им бояре да холуи[45] рассказывать будут, что там происходит на полях брани. Да и хабар другим брать будут, а не мастеровым людом, шкурами или золотом…

– Да напраслина все!

– Да почему?

– Холуй, пусть и самый скорый, добежит пока, оно уже переладится сколько раз все.

– Не будут, князь, бегать уже. Вон как, – протянул он свой телефон собеседникам, – разговаривать будут. А может, за дверью от тебя или в княжестве другом, а мне все нипочем. Перед тобой ответ могу держать, что мы сейчас с тобой.

А за бранью кровавой еще и сверху смотреть будут. Птицы стальные – самолеты – появятся. Так высоко подняться смогут, что только ангелам достать ведомо будет. А попозже и звезды рукотворные. Все, князь, переиначится.

– Довольно! – резко оборвал его Донской.

– Так ты же сам и вопрошал!

– Вопрошал, да наслушался! – остановил его Донской. – Мочи моей нет небылицы твои выслушивать.

– Да не небылицы они! – взвился в ответ Булыцкий. – Были бы такими, коль я диковины тебе не показал свои. А то ведь не пустым словом глаголю!

– Так на то и счастье твое, что не пустым!

– Так не веришь мне, князь.

– А не твоего ума дело, чужеродец.

– Так знай, Московию Тохтамыш пожжет дотла летом грядущим! А я здесь, предупредить чтобы православных да беду большую упредить. Рассказать, чтобы ты услышал да отвел ее от княжества своего!

– Да что возомнил о себе?! На кол сесть не боишься?

– Да то и возомнил, что, сам не ведая того, посланником оказался. А жизнь моя – в руках твоих! И я не хуже твоего знаю об этом.

– А чести не много смерду простому посланником зваться, а?! – оскалился Дмитрий Иванович.

– Хочешь себе честь такую, так оставь! Я уже вдоволь нахлебался! Я тут каждому юродивый или потешный. Каждому диковины мои так – забава. Народу на смех. Рассказы – россказни пустые! Кто смеется в лицо, а кто и на кол посадить грозится. А в том ли вина моя, что не по воле своей здесь оказался? – снова взвился Булыцкий, да так, что князья почернели.

– Праздники православные на дворе. Негоже браниться в день такой, – неизвестно, чем перепалка закончилась бы эта, если бы не Сергий. Негромко, но властно произнес слова он эти, да так, что мужчины успокоились, разом остыв и расслабившись. – Замирились? – с улыбкой посмотрел он на мужчин, те понуро кивнули головами. – Ну так пения божественного послушайте. – И Булыцкий, спохватившись, живо включил магнитофончик. По келье разнеслись сладкие звуки симфонического оркестра, от которого князья поначалу удивленно завертели головами, а потом с блаженными улыбками просто принялись слушать непривычную музыку.

– Ты вот что, чужеродец, – когда мелодия закончилась, примирительно проговорил Дмитрий, – коль не брехня все то, что говорил ты, так вырасти мне овощи твои диковинные, – кивнул он на картофелину да банки с разносолами. – Бог тебе в помощь да земли Сергиевы. Веры хочешь, что не пустобрех, так докажи словом, а не безделицами, – брезгливо оттолкнул он от себя айфон, даже не взглянув на экран.

– А не боишься, что время потеряешь? – устало поинтересовался Булыцкий. – Тохтамыш ждать не будет.

– Опять?!

– Прости, князь, – смиренно поклонился пенсионер. – Не могу молчать.

– Докажи поперву!

– Будь по-твоему.

– Так тому и быть, – Донской поднялся из-за стола. – А теперь, отче, пора и грехи смыть. Крещение Господне как-никак.

– Добро, – кивнул в ответ Радонежский.

– А ты, чужеродец, с нами пойдешь.

– А как покажу тебе овощи дивные, поверишь?

– Покажи поперву. Как будет, так и приходи. Васька, поди! – прикрикнул Дмитрий Иванович на княжича мальца, взявшего в руки айфон.

– Ну, тятка, – протяжно заныл тот.

– Дозволь дар княжонку сделать, – вдруг встрепенулся Булыцкий. – Тебе да Владимиру Андреевичу есть, а княжич молодой с пустыми руками. Не ладно это.

– Коль не во вред, – недоверчиво посмотрел на него князь.

– Благослови, отче, – разом нашелся преподаватель.

– Благословляю на дела добрые, – окрестил пенсионера тот.

– Делай дар свой, – согласно кивнул Дмитрий Иванович. – Есть тебе вера.

– Держи, удалец, – пришелец ловко отстегнул от связки с ключами брелок в форме миниатюрного глобуса. – Это – мать-земля.

– Мать-земля? – загорелись глаза у мальчонки. – А мне другое сказывали. Что на китах плошка держится.

– То еще долго сказывать будут, да все пока латиняне ветра не укротят да на лодьях своих могучих через море большое не перетекут.

– Я тоже хочу лодьи, чтобы ветра укрощать, – глядя то на отца, то на глобус, то на пришельца, отвечал тот.

– Будут тебе и лодьи такие, коли князь дозволит, – улыбнулся Булыцкий. – И людин увидешь с кожей черной, что уголь. И мужей ученых отправлять к ним будешь, слово Божье нести да православие по свету распространять.

– Отец, а где здесь твое княжество? – обратился парнишка к князю.

– Ох, и змей ты, чужеродец! – беззлобно ухмыльнулся тот пришельцу. – Он тебя обучит, – кивнул князь в сторону пенсионера. – Ежели докажет, что не пустобрех, да на кол не сядет, – веско закончил мужчина.

Оно и раньше Булыцкому доводилось в купель нырять: приобщился несколько лет назад. Приобщили, вернее. Леха, физрук. Железное здоровье, под сраку лет, а все физкультурник, спортсмен. Ни одной таблетки сам не выпил, с женой вот беда только: болезная.

Булыцкого тогда совсем хвори одолели: таблетки, что пылесос, заглатывал. Вот тогда и вытащил его Леха впервые в купель окунуться. Долго, правда, отпирался тот. Куда там? Древний, мол, стал. И так все болит. Да только отвязаться не удалось. Уж почто Спиридоныч флегма, да иной раз как прилепится, так не отдерешь ни фига. Короче, выволок, заставил окунуться. И понравилось же Булыцкому! Настолько, что начал он в купель эту наведываться. Сначала раз в пару месяцев. Потом, как заметил, что спину отпускать стало, почаще. Потом и вообще – каждые выходные. Вот только и думать он не думал, что с князьями самими доведется окунуться!

У иордани уже толпился стекшийся со всех окрестностей народ. Извиваясь змеей, очередь в полсотни человек уходила куда-то в темноту. Около самой иордани жарко полыхали два костра, служившие одновременно источником и света, и тепла. Пляшущие языки пламени наполняли небольшой пятачок каким-то таинственным и одновременно зловещим красновато-желтым светом. Настолько, что Булыцкий аж вздрогнул.

У иордани уже стоял незнакомый пожилому человеку священник, который, завидев приближающихся князей, принялся начитывать молитвы и, побряцывая кадилом, освящать воду.

– Киприан. Митрополит Московский, – шепотом пояснил пришельцам Радонежский. – Приехал вместе с князем. Про тебя, говаривают, прослышан, – кланяясь в сторону священнослужителя, закончил тот. Булыцкий с Милованом последовали его примеру.

А Киприан, не глядя в сторону Сергия, продолжал молебен, и тут только сообразил Николай Сергеевич, что совершенно не знаком с порядками здешними и, как нырять, ну просто не знает. В купелях-то подмосковных оно все просто было да понятно. Нырял как есть, благо приезжал ближе к полуночи, поток когда решившихся нырнуть на «слабо» или «за компанию» иссякал и можно было спокойно, без шума и гама да без толчеи, окунуться в студеную воду. Оно пусть бы даже и без священника, крестом тебя осеняющего, да все одно; именно в этот день не за молитвами он приходил, хотя и понимал, что не совсем это правильно. Замешкавшись, что делать, он с Милованом и еще молодцем каким-то бородатым вдруг оказался буквально в третьем ряду после князей и Василия Дмитриевича с Сергием Радонежским.

– Ей-ей, не робей, чужеродец, – подбодрил его товарищ. – Оно, может, и про Крещения праздник позабудут в грядущем, а?

– Да ничего не позабудут, – отвечал тот, уже представляя, как глупо он будет выглядеть в своих уже изрядно потрепанных боксерках. А ведь мог сообразить, что окунуться потребуется, да белье лишнее из-под рубахи исподней скинуть. Той, что Сергий Радонежский еще в первый вечер выдал срамно одетому путнику. И все бы ничего, да уж больно зябко было Николаю Сергеевичу в одежках этих худых. Мерз вечно. Потому и под рубашкой вечно треники с майкой таскал. Оно одно ладно, что хоть свитер сообразил поверх надеть.

А очередь между тем двинулась вперед. Раздевшись до рубах своих исподних, первыми в воду вошли князья.

– Во имя Отца, – протяжно затянул Киприан, когда косматая голова Дмитрия шумно скрылась под водой, – и Сына, и Святага Духа. Аминь! – осенил тот крестом отфыркивающегося князя Московского. Следом в воду чинно вошел Владимир Андреевич, и все повторилось вновь.

Теперь уже, когда в воду окунулись первые, дело пошло веселее. Стягивая одну за другой шмотки и стараясь не замечать пронизывающего холода, пенсионер, изловчившись, незаметно скинул и портки, так, чтобы не маяться потом в мокрых трениках.

– Не робей, чужеродец, – похлопал его по плечу Милован. – Хочешь до князя достучаться, окунись. – Впрочем, это уже лишним было. Поймавший кураж Булыцкий уже хоть сейчас готов был в воду, невзирая на трескучий – куда там до него современным московским – мороз. Ступеньки, правда, уже покрылись тоненьким слоем льда, так что стопы буквально обжигало, хоть и мороз лютый. А еще держаться за перила приходилось, чтобы не поскользнуться.

Снаружи – минус тридцать, в воде – плюс пять. А все равно пробежалась по икрам привычная судорога, и желание появилось, не завершив спуска, выскочить прочь. Впрочем, Булыцкому это уже знакомо было. Знал же: вперед идти надо и не сомневаться. Даже дома. Чего уж говорить про это Крещение?! В воде уже колотун отпустил, и тело чуть расслабилось, ненадолго, впрочем, все это. Знал Булыцкий по опыту, что затягивать не стоит, а потому, плеснув воды в лицо и закрыв глаза, шумно погрузился под воду. Словно из другого мира, донеслось до него монотонное: «Во имя Отца!» Выскочив из-под воды и хватанув воздуха ртом, снова на пару мгновений погрузился под воду. И снова, как из зазеркалья какого-то, донеслось: «И Сына. И Святаго Духа. Аминь».

Вынырнув в третий раз, он, ухватившись за перила, выскочил наружу, уступая дорогу следующим за ним: Миловану и тому самому молодчику, который, почему-то ухмыляясь, смотрел на чужеродца. Впрочем, времени разглядывать не было, и пожилой человек бросился к паре монахов, наготове державших зипун ныряльщика. Так, чтобы времени не тратил на поиски да напяливание одежки верхней на холоде. Ловко нырнув в рукава, он вдруг чертыхнулся, обнаружив, что треники-то его куда-то тю-тю. Исчезли. Отплевываясь, двинулся он к костру, где поджидали его уже князья да Сергий Радонежский.

– Дух в тебе есть, чужеродец, – одобрительно кивнул Дмитрий Иванович. – У нас кто из чужеземцев в Крещение приезжает, мало кто отважится грехи смыть.

– Так и в грядущем то же самое будет, – трясясь от холода, отвечал Николай Сергеевич. – Морозы только не такие лютые.

– Да ты к огню поближе подойди, – пригласил Владимир Андреевич.

– Благодарю, князь, – насколько это возможно близко подходя к пламени, поблагодарил тот.

– А ну-ка, что за портки у тебя чудные, – задорно ухмыльнулся тот самый детина, что стоял напротив старика в очереди. Тот как раз только окунулся и вслед за отфыркивающимся Милованом подошел к костру. В руках у него болтались треники пенсионера.

– А ну верни… Шельма! – выпалил Булыцкий.

– А забери? – ухмыляясь, отвечал тот.

Слышавший это Милован молча развернулся, да так, что молодчик едва не налетел на мужика. Скорее от неожиданности, чем от испуга, тот на секунду стушевался, но и этого хватило бывшему лихому, чтобы спокойно взять в руки трофей.

– Э, – запоздало взъерепенился наглец, но тут же осекся, вновь напоровшись на тяжелый взгляд мужика.

– Не твое, и не замай, – негромко, но так, что охотка всякая спорить прошла, проронил тот. – Держи, чужеродец, – протянул он вещички обалдевшему преподавателю.

– Ох и непочтителен ты с рындой[46] княжьим! – встретил того Донской.

– Кабы с рындой, так и почтителен был бы, – спокойно отвечал бывший лихой, – а как с вором, так и нечего тетешкаться. При Калите с такими разговор короткий был. Шельма, – уже в сторону оторопевшего молодчика бросил тот.

– А ведь прав он, – переведя взгляд с Милована на рынду своего, отвечал Дмитрий Иванович. – Что скажешь в оправдание свое, Тверд?

– Христом Богом, – поняв, в какую щекотливую ситуацию ухитрился он вляпаться, бросился к князю тот, – не во зло! Хотел вещички чудные показать, пока чужеродец не надел. Ну не вор я! Бес попутал! Князь, – на колени бухнулся он, разбивая кожу в кровь, – верой и правдой уже вон сколько служу, хоть бы ты раз усомнился во мне?!

– Твое только и счастье, что доселе верой и правдой.

– А тут бес попутал! Страсть, как к вещам захотелось прикоснуться чудным. Ну, – не поднимаясь с колен, продолжал тот, глядя то на князя, то на Милована, то на Булыцкого, – вот те крест! Не вор я, – рьяно перекрестился он.

– Ну, чужеродец, – обратился к нему Дмитрий Иванович, – твои вещи, тебе и решать.

– Прости его, – чуть помешкав, отвечал пожилой человек. – Оно и вправду бес попутал.

– Благодарю, чужеродец, – поклонился Тверд.

– Ступай, – отстранил его Донской. – Прости, но, сам понимаешь, в рындах держать такого не могу.

– Отблагодарю! Вот те крест, – перекрестился тот.

Поднявшись на ноги, молодчик медленно напялил на себя манатки и, покачиваясь, двинул к дальнему костру.

– А ну-ка, дай, – заинтересовался Дмитрий Донской, тыча пальцем в смятые треники, так и болтающиеся на руке у преподавателя. – Ведь и верно, диво дивное.

– Ну, – замялся тот в ответ, – исподнее это.

– Покажи-ка, – потребовал тот.

– Может, не надо, – замялся тот. – Оно же того… смердящее.

– Давай сюда. Тут и разберемся. – Пенсионер нехотя протянул манатки.

– Чудно, – держа двумя пальцами штаны, пробормотал тот. – И ладные, и дельные, – и так и сяк разглядывая «тормоза», бормотал муж. – А это что за невидаль? – поднимая выпавшие боксерки, поднял он глаза. – Ох и смердят!

– Исподнее, – словно нехотя буркнул в ответ пенсионер. – Совсем исподнее. Боксерки. Трусы. Ну, белье нижнее, – попытался пояснить он, видя замешательство собеседника. – Причиндалы срамные прятать.

– Чего срамные? – посмотрел тот в упор на пожилого человека, но тут же, сообразив, расхохотался. – Ох и чудной ты! А вещичка ладная, – насмеявшись, продолжил тот. – Бабам так и польза одна!

– Бога не гневи, князь, – смиренно отвечал Сергий.

– Есть поучиться чему у тебя, чужеродец, – довольно заключил Дмитрий Иванович. – А теперь – почивать. Завтра рано утром – в путь.

Уже до монастыря добравшись, как футболист, гол забивший, подскочил пенсионер, на лету снег с разлапистой еловой ветки сшибая: «Йес!!!»

– Ты чего, чужеродец, умом тронулся, что ли? – опешил от неожиданности повсюду теперь рядом следовавший Милован.

– Да ну тебя, – отмахнулся преподаватель. – Пошли в келью!

В келье еще долго дрожь била его, сначала от холода. Пока суть да дело, огонь в очаге погас, а коль скоро все в суетах и заботах день провели, так не наведывался по кельям никто и за «очагом» никто и не смотрел. Так что, пока Милован возился с огнивом, оживляя пламя в чреве выстуженной кельи, Булыцкий на заметку и принял: надо бы навыки обновить да печи начать складывать, хоть бы из камня. Оно, понятно, много печей не сделаешь: куда там камней столько напастись, но технологию припомнить да с раствором определиться – какой лучше использовать. Да и диво ведь. Так пускай Сергий благословит. Получится – уже прорыв.

Потом заснуть не мог: уж больно впечатлила его встреча с князьями. И как историка, и как человека. Ворочался, места не находя: все грезил, чего бы еще такого рассказать гостям эдакого, чтобы убедить в правоте своей, да за мыслями этими и заснул.

Проснулся, когда уже яркие солнечные лучи стрелами косыми исполосовали полумрак кельи. Подскочив с топчана, пожилой человек бросился к двери.

– Проспал ведь! – чертыхаясь, вывалился он на улицу и тут же зажмурился от того, что яркий свет пребольно резанул по глазам. Малость попривыкнув, как был – без зипуна да шапки, – бросился он в церковь, там рассчитывая встретить Сергия. Он не ошибся: там, внутри, негромко переговариваясь о чем-то своем, уже находились настоятель и Милован.

– А, чужеродец, заходи, – приветствовал его старец. Потом что-то негромко сказал Миловану, и тот, перекрестившись, удалился, оставляя Сергия наедине с Булыцким. – Понравился ты князю, – деловито разжигая лампадку, сообщил он. – Сегодня рано утром наказ тебе велел оставить: плоды твои диковинные чтобы не забыл.

– Не скажешь по нему, – проворчал тот в ответ. – А плоды дам, как и обещал, – помолчав, добавил он. – Не поверил же князь мне, так ведь? – подняв глаза на собеседника, спросил Николай Сергеевич.

– Княжество не дар и не награда, – помолчав, негромко отвечал тот. – Бремя то великое. Не каждому и под силу. И дается не каждому. Сам бы хотел покняжить?

– Я? Не. Храни Бог от такого счастья! – содрогнулся старик, вспомнив события последних лет: тут в семье едва-едва уладил все, да и то, пока Зинаида жива была. Вон в школе, что в Московском княжестве: вокруг враги, не знаешь, с какой стороны цапнут. Со всем этим сладить – беда одна, а тут на тебе – княжество.

– То-то и оно, – спокойно заключил Радонежский. – Князь дозволит мальцов обучать. Княжонок до наук охоч, да и Закон Божий знать надобно ему. Но то – по весне, и не ранее.

– Правда? – не поверил Булыцкий.

– Истина, – статно кивнут тот.

– А почему не сразу?!

– Князю ты хоть и люб, да не доверяет он тебе пока так, чтобы сына отдать своего.

– Твоя правда, – чуть подумав, согласился тот. – Я бы тоже не отдал.

– Ты хоть и уперт, да толк есть в тебе.

– Благодарю тебя, отче.

– Я тебе верю, так и ты сделай так, чтобы поверил тебе Дмитрий Иванович. Бог да молитвы мои, да братия моя – в помощь тебе.

– Благодарю тебя, Сергий. Сделаю, что в силах моих!

– Бога благодари, – улыбнулся тот в ответ. – Все в руках его. – Ничего не ответил преподаватель, да лишь поклонился в ответ.

Все чаще задумываться он начал о том, что все-таки есть кто-то или что-то там, наверху, что направляет, руководит и… поучает, что ли? Не подобрал пока слова нужного. И чем дольше, тем сильнее в нем крепла мысль эта. Крамольная, конечно, с точки зрения воспитания советско-комсомольского, где человек себе сам хозяин. Творец будущего! Мир построим и так далее и тому подобное! А вот теперь сомневаться начал. Особенно в последние годы: все сравнивал между собой и другими, кто там да чего настроил.

Сначала оно, конечно, зависть брала, глядя на коллег своих да окружающих. Должности, деньги, статусы, благополучие, машины да дома. Желчью заливался, из окон пошарпанного кабинета на них глядя. В лихие-то времена особенно. А потом поостыл. Хватило ума подметить, что за благополучием показным кроются боль, обиды да беды бесконечные; и цена всем этим «погремушкам» – в семьях разлады да одиночества полные. Вроде как в толпе: оно и народу вокруг пруд пруди, да только всем от них чего-то надо. Только брать да просить прилипалы такие горазды. Давать – ни в жизнь!

Вот тогда и возрадовался он своему счастью незатейливому: квартира, семья крепкая, дачка, занятие любимое, работа с пацанами. Так, мало-помалу, и наладилось все. Дети повыросли да устроились неплохо. Семьи крепкие, достаток в домах. Хоть и не на «Мерседесах» ездят, и наплевать им на это. А случись чего – приедут, помогут. Об одном жалел: что в комсомольском духе воспитывал, хотя бы правильней было, как прабабка поучала. Да оно только сейчас видно стало. Тогда-то и не думалось об этом. Опять же уважение и авторитет среди молодежи, среди тех даже, с которыми по вечерами в переулках ночных лучше не встречаться.

Оно незаметно вроде было все это, пока лихо не нагрянуло: гопнули его по вечеру да отмудохали за то, что за портфель с зарплатой свой бился, как за жизнь собственную. И что вы думаете, кто первым на выручку пришел? Участковый, милиция? А вот нате, выкусите! Неблагополучные на помощь бросились! Те самые, с которыми тетешкался он уже тогда больше года, да ученики его! У кого родственники в больничке работали, куда положили Николая Сергеевича, так там живо появилось все необходимое. И передачи потоком шли, да так, что на всю палату хватало. А потом в палату приволоклись отмудоханные «ночные бойцы». Те самые, что на преподавателя налетели вечером тем злосчастным, – оно хоть и темно было, да успел он запомнить двоих. Приползли и на колени бухнулись прощения просить. Гастролерами оказались из соседнего городка. Нарики, на которых уже и родители руками махнули. Их все те же неспокойные пораньше милиции отыскали да «беседу разъяснительную» провели. Простил Николай Сергеевич их тогда. Простил, да еще и к себе приблизил; в походы таскал, да на раскопки, да к работе приучать начал. Оно, конечно, мороки было! И подворовывали, и вытаскивать приходилось из передряг, и свои же ребята лупцевали в кровище, да все одно двоих из них вытащить удалось, на ноги поднять! Одного, правда, сам же и похоронил. Вот за него потом и совесть грызла. Все казалось, что недожал он. Мог бы, снатужившись, и ему помочь, да веру потерял. Вот и думал он потом, а в чем он-то тогда творец? В чем?! В том, что по пути, кем-то прописанному, покорно идет? Так творение это разве? Если только в том, что ума да боли сердечной хватает просящим помощь оказывать посильную.

Или хотя бы что здесь оказался. За какие заслуги-то? Кто скажет? Сам неужто решил?! Да ничего подобного! Ему бы кто такое предложил, так первый бы утек от такой возможности. Так, понаблюдать только если, да и то со стороны. А тут – на тебе: в самое пекло! И не как Румата: в металлопластиковой кольчуге, да со всеми необходимыми гаджетами, техподдержкой, единомышленниками, машиной по производству золота, а один-одинешенек. Разве что с рюкзаком за спиной, набитым диковинами. Судьбы хозяин? Да черта с два!

Вот и выходило, что не река он полноводная, а щепка, которую волна в той реке несет. И тут либо по течению плыть, либо против него выгребать. А судьба его – течение, кем-то уже проложенное среди камней. И задача Булыцкого, как теперь сразумел Николай Сергеевич, на камни не налететь да не быть выброшенным прочь. А как понял это, так и в церквушку начал регулярно, а не набегами хаживать да молитвы под наставлениями Тимохи учить, уповая лишь на то, чтобы сложилось все так, как виделось сейчас правильным.

Вот и теперь получалось, что снова мимо камней острых пронесли его воды бурлящие бережно. Пронесли да в спокойные воды вновь вернули. И слова Сергия Радонежского – очередное тому подтверждение.

Обнадеженный последней новостью, Булыцкий рьяно взялся за дело. Правда, тут же столкнулся с проблемами, ну никак не ожидал которых. Так, например, отсутствие такой привычной пилы поставило под вопрос возможность изготовления ящиков для рассады. Тут весьма пришлись навыки пары отшельников, среди которых и бывшие мастеровые нашлись; отыскав пару поваленных недавним бураном деревьев, они, порубив их на короткие бревна, приволокли заготовки в кельи.

– Просохло надобно чтобы, – прогудел плечистый Вольга. – Хоть бы год.

– Надобно бы, да времени всего ничего осталось. Ты, мил человек, смастери мне ящики вот такие, – живо накидал он на снегу несложную схемку.

– Так полопается дерево-то, – озадаченно отвечал плечистый.

– Рогожку слажу внутри да подмажу, ежели чего. Мне для дела, а не любоваться.

– А чего не сладить-то? – согласился Вольга. – Будет тебе, Никола, ящик.

Пока плотник, закусывая губу и бормоча под нос молитвы, колол тес[47], пенсионер, вооружившись топором, отправился в лес, чтобы нарубить смерзшейся земли, заодно соображая, как бы ему ловчее организовать производство привычных инструментов: лома, ледоруба да лопат? Понятно было, что по деревушкам побольше ходить надо бы да с людом общаться тутошним; с бытом знакомиться поближе с местным, с кузнецами в первую очередь. А тут и глядишь, где-то и знания его пригодятся ненавязчиво; подсобить, половчее сделать, новинку какую предложить. Пока бродил, пока суть да дело, прилип к Булыцкому парнишка с ногами больными.

– Ждан я, боярин, – едва держась на ногах и то и дело повисая на толстой палице, приковылял тот к келье пришельца. – Слыхивал про то, что люд тебе толковый нужен.

– Заходи, гость. Чего в проходе стоишь, – приветствовал того пенсионер. Парнишка тяжко ввалился в дверной проем, да так, что старик бросился было на помощь; уж и показалось ему, что Ждан сейчас с размаху грохнется на деревянный пол и, чего доброго, расшибется на миллион мелких осколков. Впрочем, тот справился и сам.

– Возьми в подмастерья, – буквально взмолился тот.

– А умеешь-то что? – недоверчиво оглядел его с ног до головы преподаватель.

– А вот что скажешь! – чуть ли не со злобой отвечал тот. Настолько, что, как показалось Николаю Сергеевичу, слезы навернулись на глазах у парнишки. – А коль не нужен, так и скажи: «Не нужон!!!» А почему все, потому что калека?! – уже со злобой закончил паренек.

– Тихо ты! Расшумелся! – осадил его хозяин. – И спросить его уже не спросишь. Кричать начинает.

– Много вас, вопрошателей, – огрызнулся, впрочем, уже незлобно, гость.

– Так умеешь что? – повторил свой вопрос преподаватель.

– А чему научишь, то и умею. А так – кошеварить, сказы сказывать.

– Это и я могу, – Булыцкий призадумался, размышляя: а куда же на самом деле можно пристроить паренька. Решение не заставило долго ждать: коль скоро планов у старика было громадье, то Ждана можно было оставить присматривать за рассадой. Обучить только. С таким садовником, Булыцкий был более чем уверен, никакие беды не грозили молодым посевам.

Сколотить ящики, выстлать их изнутри несколькими слоями грубой ткани, из даров соседних деревушек, растопить и прокалить комья смерзшейся земли, выдолбить специальную бадейку для угля; уж очень Булыцкому не понравилось окошко, затянутое бычьим пузырем[48]. И свет не свет, и тепла никакого; холод один только. Даже задвижкой деревянной по ночам да в особенно холодные дни пользоваться приходилось, иначе – беда. После долгих препирательств решили-таки сделать несколько неглубоких корыт с толстыми стенками. Так, чтобы уголья раскаленные можно было с семенами рядом держать. Оно, глядишь, и надежнее будет.

– Гляди, чужеродец, спалишь мне кельи все, – гневно потряс посохом настоятель.

– Да ты не бойся, отче: смотри, я камней набрал. Выложить изнутри, чтобы жар не дошел, а еще и землицы. А уголья и потом. Да и есть кому за углями приглядеть, – отвечал пенсионер. – С Божьей помощью да не спалим!

– Ох и гляди у меня! До лиха не доведи!

– Да какое лихо-то?

– Лихо какое?! Уголья в бадье деревянной держать – не лихо? А монастырь без переписчика оставить, а? А кому Тимоха не люб, да так, что сжить его хочешь?

– Чего?

– Того, – гневно ударил посохом о пол тот. – От диавола ты, Тимоха говорит. Чего вы с ним не поделили?

– Да ничего не делили с ним, – ничего не понимая, залопотал преподаватель. В самом деле, ничего такого не имел он против паренька. Даже понравился он ему, да так, что пенсионер по секрету, видя, сколько времени занимает у того переписывание очередной книги, рассказал тому о планах своих и, в частности, про то, что надумал он с образованием да с книгопечатанием. «Ты, Тимоха, представь только: сейчас у тебя сколько дней уходит на то, книгу чтобы одну переписать. А ошибка если? Так весь труд насмарку. А тут в несколько дней не одну, а несколько книг можно успеть! Сначала – станок, потом – несколько. А потом мастерские целые книгопечатные, где уже никому не придется рукой переписывать: не нужно будет. А чуть погодя, как школы появятся, так и грамотность пойдет общая. Каждый сам себе голова будет. Машинки счетные да печатные появятся!!! Ох, Тимоха, жизнь будет! Каждый считать да читать умеет, у каждого на столе книга, а то и несколько!» Ох, переменился тот в лице, как речи такие услышал! Ох, скрести бросил бороденку свою да креститься начал как бешеный! Вот только Булыцкий, рассказами увлеченный, и не заметил.

– Кто монастырь без дохода оставить хочет?

– Да о чем ты? – на всякий случай переспросил тот.

– Тимоха не нужен будет! Переписывать книги не надо будет! Не твои ли слова, а?

– Да сам посуди, отче, мне-то оно зачем? Я Тимохе про другие вещи толковал совсем.

– Да про какие такие другие?!

– Да про то, что, наоборот, книг больше потребуется! Что не только монахи знать грамоте будут да обучены счету, а что и люду простому знакомо все это будет.

– А Тимоха-то почему не нужен?

– Да не Тимоха сам! Не Тимоха! Переменится все, да книги уже не люди по одной переписывать будут, но приспособления, станки специальные! И тот, кто раньше вручную переписывал каждую книгу, тот теперь за станками следить будет да тексты грамотно набирать.

– А почто тогда Тимоха в обиде?!

– Да оттого, что понять не может то, что сказываю я ему.

– Ну так и не сказывай! И не богохульствуй мне! Где видано, чтобы книги святые не рукой благочестивого переписывались, а на станках делались?

Булыцкий что-то хотел возразить, да остановился вовремя. Не те времена, чтобы спорить со старцем. Позже – да, но не сейчас. Поклонившись, тот попросил прощения и молча отправился в келью свою.

– Вот ведь беда, – лежа на спине, больше сам себе, чем кашляющему Миловану, ворчал тот. – Как лучше хочу, как будет глаголю, а меня в богохульники записывают.

– И правильно делают, – просипел в ответ его собеседник.

– Что, тоже зуб против меня за что-то держишь?

– Надо больно, – закашлялся тот в ответ.

– А что не так тогда?

– Не так? То, что и Сергию речи твои не всегда понятны, так он – семь пядей во лбу! А ты черни простой твердишь про станки да механизмы да про школы! Оно хоть место и святое, да дурней и здесь хватает.

– Да неужели так сложно понять: больше книг, больше работы, и грамотных больше!

– А теперь, как Тимоха, рассуди: Тимоха не нужен, кто книги переписывать будет да хозяйство вести? Никто! А раз так, то и монастырю худо одно: некому переписывать труды святые, так и дохода нет. Тимоха-то душа простая, не о себе печется, а об обители поперву. Да и потом: книгу как начать переписывать, пост выдержать надо да молитвами себя очистить. Ремесленнику здесь никак не может быть дозволено за дело такое браться, а ты вообще про механизмы ладишь что-то!

– Так что мне, теперь не рассказывать ничего?! – вспылил Николай Сергеевич.

– Да зачем так-то? – удивился тот. – Рассказывай. Да так только, чтобы понятно было и Сергию, и темному любому.

– Твоя правда, – подумав, согласился пенсионер.

– То-то же.

В ожидании весны Николай Сергеевич, следуя обещанию своему, принялся за конструкцию самострела. Хотелось ему, чтобы простая и надежная система получилась. И дальность чтобы была больше, чем у лука. Вот тут-то и начались проблемы. Уже и так и сяк прикинув, понял, что без стали хороший самострел не соорудить. К Миловану, понятное дело, обратился. Мол, сталь заменить чем рессорную? Дерево какое лучше использовать? Так выяснилось, что не всякое дерево под цели и пойдет. Да еще и просушить его надо как положено и обработать. И вроде как и должен бы неплохой самострел получиться, да уж больно трудов много положить пришлось бы для его изготовления. Ну и цена получалась будь здоров. Да и потом, такие и так доступны хоть сейчас уже: знай плати себе деньги да покупай. Стоил такой чудо-инструмент столько, что позволить его могли только по-настоящему богатые мужи. Для того чтобы сладить их быстро в нужных количествах да люд простой снабдить, ну никак не годился!

Размышляя, как бы упростить конструкцию, Булыцкий целыми днями маялся, не находя себе покоя, уходя из монастыря иной раз поутру, а возвращаясь, уже когда солнце начинало заваливаться за верхушки голых деревьев. Неделя, одна, другая, но ничего не выходило. Консультации с Милованом тоже ни к чему хорошему не приводили; тот все больше советовал бросить занятие это хоть на время, а там, глядишь, что-то путное и придумается. Или вообще о чем-нибудь другом подумать. «Вон ведь безделушки какие получаются!» – имея в виду неказистые счеты, что сладил гость для упрощения жизни Тимохи. Понравились они и Миловану, и в свободное от сует и молитв время тот с удовольствием проводил время, постигая науку для себя новую: арифметику.

– Да какие безделушки?! – вспылил пенсионер. – Вам все, что бы ни сделать – либо потеха, либо безделушка! Вам дело говорю, а никому и горя нет! Посмотрю, как по осени у меня запоете! – в сердцах сплюнул он и с силой толкнул дверь, собираясь на улицу, но тут же остановился. На улице плотной стеной валил снег. Такой, что все уже оказалось укрытым толстым-толстым слоем пушистого одеяла такой плотности, что даже дверь распахнулась с большим трудом. Чертыхнувшись, пенсионер вытряхнул из рюкзака забытый всеми зонт и, под насмешки Милована, вышел наружу. Щелкнул механизм, и над Николаем Сергеевичем распахнулся черный купол.

– Ну-ка, чужеродец, покажи вещичку дивную, – в дверях тут же возникла косматая голова Милована.

– Тебе-то что? – огрызнулся в ответ он.

– Мне любопытство, может, простое. А может, и нет. Да покажи ты, не серчай, – примирительно протянул бородач, и Булыцкий протянул тому зонт. Тот принялся вертеть его и так и сяк, восхищенно качая головой да прищелкивая языком. – А ну-ка распахни, – попросил он, и пенсионер сложил и закрыл приспособление. – Закрой, – зачерпнув пригоршню снега, снова попросил он. – Открой, – зонтик со щелчком распахнулся, укрывая Николая Сергеевича от небольшого комочка, запущенного Милованом по навесной траектории. – Дельно, – прокашлявшись, изумился тот, но больше ничего и не сказал.

За суетами прошла зима. Дохнуло весенней свежестью, и преподаватель решил, что пора уже заняться рассадой, тем более что по приметам морозов не ожидалось. Созвав братию и достав из дальнего угла подготовленные короба, Николай Сергеевич на пару со Жданом, как следует напитав влагой бадейки для угля, принялся за дело.

Поперву землей засыпали – каленой, сдобренной золой да отходами, да песком разрыхленную предварительно. Затем Булыцкий, дрожа, словно школьник на первом своем экзамене, принялся высаживать найденные в кармане рюкзака да извлеченные из разносолов семена, попутно объясняя собравшимся вокруг схимникам, что да для чего. Те, затаив дыхание, жадно наблюдали за каждым движением преподавателя.

Вскорости все было готово. Ящики с рассадой расставлены в круг у окошка, а между ними, жарко полыхая раскаленными углями и прогревая воздух, установлена была конструкция, из ствола дерева выдолбленная да толсто землей проложенная изнутри. Так, чтобы полыхавшие в этой емкости угли не прожигали древесину. Оно бы, конечно, правильней было бы из камней выложить емкость, да где их столько найти было, посреди зимы-то?

– Вот тебе, Ждан, и дело нашли, – пришелец потрепал по плечу Ждана. – Смотри мне, не засни!

Впрочем, это уже больше для острастки было. Что бы ни поручил пареньку пенсионер, исполнялось с поражающей рьяностью и точностью, и пришелец уже ни капельки не сомневался, что тот не подведет. Тем не менее каждый день уделял время для личного осмотра своих «сельхозугодий».

И снова возобновились попытки сладить злосчастный арбалет, который словно бы назло не хотел получаться одновременно и недорогим, и надежным. Уже и всяких конструкций было перебрано и вариантов, но все без толку. Машина хорошей должна была бы получиться, да толку-то от нее, раз цена запредельная. Уже и отказаться от затеи думал Николай Сергеевич: «Пес с ним, с арбалетом, луков больше наделать! Пусть бы и учиться долго стрелять, так хоть как-то!» – как наткнулся в селеньице одном на рычаг, из кости проваренной сделанный. Оно хоть и неуклюже, зато достаточно прочно и надежно. Уже тогда царапнула кость та взгляд, да не сразу сообразил пенсионер, что приладить кость ту можно с умом, а когда сообразил, то хохот его пробрал такой, что Милован уж не на шутку обеспокоился: уж не тронулся ли знакомый его умом?

– Ты чего, чужеродец? – сплюнув мокроту, поинтересовался тот.

– Будут самострелы князю! Будут!

Уже на следующий день Булыцкий приволок торбу с собранными в деревне костями и тут же принялся за работу. Не сказать, что шедевр получался. Милован так тот вообще скривился, лишь только увидал, какое убожество выходит у товарища его. Скривился, но все же в совете не отказал дельном. Так худо-бедно, но сладили два неказистых самострела. Настолько убогих, правда, что даже терпеливый Милован не удержался и отпустил пару шуточек похабных. Впрочем, результатами остался более или менее довольный, хоть и слабее тот оказался, чем даже тот же лук. Намного. Разница только в том, что уже на десятый выстрел до этого никогда даже и лука в руках не державший Николай Сергеевич смог вести более или менее прицельную стрельбу.

– Ловко, – подумав, согласился бывший лихой. – С таким сладить можно любого обучить, – сквозь кашель прогудел тот.

На тридцатый, правда, выстрел рессора из кости не выдержала и лопнула, но ее тут же заменили на другую, и успешные занятия продолжились уже через пару минут.

– Ловко, только доспех не пробьет… Даже худой, – заключил Милован. – Разве что с коня собьет… Да и то под самой стеной если только. Ну пусть чуть подале, – сплюнув мокроту, продолжал тот, – если сверху вниз бить, но все равно: против доспеха – что комариный укус.

– Так без доспехов будет половина, – спокойно парировал Булыцкий. – А остальные – в легких.

– Чего так?

– Так сказывал же: Тохтамыш как на охоту собирать будет. Потому и налегке все соберутся, и стрел запаса большого не будет.

– Ну и что за мужи такие? Без стрел, без доспехов? Смех один!

– Зато – скорость, – отвечал пенсионер.

Ничего собеседник не ответил, лишь опять зашелся в кашле своем натужном да бороду почесал задумчиво.

Следующие недели жизни в Сергиево-Троицком монастыре ознаменовались еще одним серьезным успехом старика. Как-то ночью Ждан, не отлипавший теперь от ящиков с рассадой, растормошил Булыцкого.

– Вставай, пришелец! Вставай! Смотри! – и не сообразивший толком, что происходит, пенсионер вскочил на ноги, готовый к чему угодно: от пожара до преждевременного нашествия Тохтамыша. Уж больно суетлив был Ждан. – Давай, смотри! Да подойди же ты! – парень настойчиво волок старшего к коробам. – А почему все? Да потому, что уход! Тепло потому что да свет от угольев!

– Чего тебе? – проворчал тот, когда его чуть ли не силой ткнули в один из ящиков, в который засаживали семена маринованных помидорок… И тут же обомлел! Из-под земли, сгибаясь под тяжестью серой глины, тонюсенький и оттого такой хрупкий, пробивался первый росток! – Получилось! – расхохотался тот. – Растет же, шельма! Растет! – схватив в охапку парня, он вдруг закрутил его, словно дитя любимого цуцика.

– Пусти! Пусти, кому говорю! – отчаянно брыкался тот, вырываясь из клешней старика. – Да что я тебе, баба, что ль?!

Шум, поднятый жильцами кельи, разбудил жителей обители, и те начали стекаться, проверить, а не случилось ли чего худого. Впрочем, когда им стала ясна причина столь безудержного восторга, вдоволь насмотревшись и нарасспрашивавшись, успокоились и, что-то обсуждая и одобрительно кивая головами, разбрелись по кельям. Хоть и странен был им чужеродец, да многим успел уже полюбиться за норов бойкий, да за характер непоседливый, да за слухи про науки, которым обучает Никола. Уже после этого, заручившись хоть маленькой, но победой, посмел Булыцкий просить Сергия грамоте обучать его, да и желающих.

– Тебе розумею зачем, – кивнул головой Радонежский. – Остальным на что? Слову Божьему через Бога поучаются, а не через книги.

– Потому так и выходит, что книг почти и нет. А книг нет, потому как читать некому, отче. А кто читать научен, да не всегда написанию обучен.

– Ты напраслину не городи! – пригрозил Сергий.

– А в чем напраслина-то моя, отче? – искренне изумился пришелец. – Я уж со всеми знаюсь, да вижу, что грамоте один да другой обучены. А остальные – нет. Они ведь и люди смиренные, и за кротостью души своей зла никому не причинят. Да потому все, как в руках твоих судьбы их, а ты напраслине не обучишь. А вот если бы к другому пастырю попали, худому чему обучились да непотребщины наслушались бы.

– На все воля Божья. Тернист путь к Богу. Не каждому и пройти, – смиренно отвечал Сергий.

– Так я о том же и толкую сейчас, – горячо поддержал его пенсионер, – так ты вишь какое дело, путь этот легче сделать можно. Ты братию обучил, а те в мир пойдут. А в миру и других поучать начнут Закону Божьему со слов твоих же. А закон тот всяко в книгах святых прописан. А ведь до каждого и не достучишься; только тем, кто сам придет.

– А чем тебе слова не угодили мои? – поразился Сергий.

– Да не твои, отче! Твоими устами Бог глаголет. А вот что из того, что тобой говорено, до сердец да душ братии долетает? Какое зерно там прорастает, кто укажет? Так что не уразумел ежели кто чего-нибудь, так у такого три дороги: к тебе за советом, от молитв смиренных отвлекать, самому в молитвах ответа искать или же в книгу заглянуть. Пока душ пара дюжин, так и ты, может, каждому уделить внимание способен, а как поболе? Да и не будешь же ты по вопросу по каждому молитвы читать! – остановил он уже собравшегося что-то возразить Сергия.

– А как поболе, да в книгу каждому заглянуть, что от книги той останется?

– Твоя правда, – согласился Булыцкий. – Да вот только грамотных у тебя – по пальцам перечесть. Словом, каждого учить, сколько времени уйдет. А как не так уразумел кто-то? Я про то и говорю, что и грамоте учить.

– Так и молитвы на то смиренные. Все у Бога в руках. Создатель и отец наш небесный, и пастырь, и наставник, для тех, кто в смирении усерден да воле Божьей уверован.

– Сам же как-то сказывал: Богу – Божье, князю – княжье. Кто службу Богу путем своим избрал, тому, понятно, молитвы в уста да сердце – Богу. А кто в мирских заботах, тому и путь иной. И не всегда за советом к кому обратиться есть, а уж тем более в молитве смиренной уединяться.

– К чему клонишь-то?

– А к тому, что ищущий да найдет. Пусть бы не из уст твоих, да из книг толковых. На то и грамоте учить надобно сначала тех, кто тебя пастырем избрал, затем и весь остальной люд.

– Ишь чего удумал! Еще и по книге святой небось святой грамоте учить возжелал?!

– Да зачем по книге-то по святой?! Вон у Тимохи амбарную[49] возьми! И толк и благочинство разом! А святых книг не упасешься, тут ты прав; их по пальцам пересчитать. Вон, в монастыре одну и видывал-то.

– Твоя правда, – кивнул старец. – Переписчики все в Лавре-то Киевской.

– Так и обучи! Здесь книги святые будут переписываться! К столице Московии поближе! А то княжество великое, да ничего, кроме книг амбарных, нет!

Старец вдруг умолк. Долго сидели они молча, да так, что лучины треск был слышен.

– Ох и лукав же ты, чужеродец, – чуть слышно ответил наконец он.

– Да в чем же не прав я снова?!

– Да в том хотя бы, что в грех великий, в гордыню вводишь.

– Да что ты говоришь, Сергий? Какая гордыня?! От Киевского князя да Нижегородского независимость! Московское княжество – центр православия и образования на Руси! Благо одно! А потом уже и печататься книги будут. Так, чтобы в каждой избе, в срубе каждом – Священное Писание!

– В том и грех, что посулы сладки уж шибко. Слава великая идет за ними!

– А что тебе слава? – поспешил удивиться пришелец. – Про тебя и так уже все наслышаны, не грех разве?

– И тут прав…

– Слава уже сама по себе соблазн, – негромко, но с нажимом продолжал меж тем преподаватель. – К тебе вон князья за советом да благословлением идут. Как тут решить, кому что молвить? Кого чему поучать? Принять кого, а кого и нет. Не суди, ведь сказано. А тут волей-неволей приходится.

– Речи твои хоть и непривычны, да мудрость в них есть, – согласился старец. – По-твоему будь. Научу.

После этого разговора и началось медленное и мучительное обучение грамоте да письменности жителей обители. Уже и Булыцкий послушно повторял за всеми:

– Аз, буки, азбука – этим словом молюсь Богу:

Боже, всех тварей Создатель,

Видимых и невидимых!

Господа Духа вперед живущего,

Да вдохнет мне в сердце Слово!

Его же Слово будет спасением всем,

Живущим в заповедях Твоих.

Потом приспособились монахи по книге амбарной читать по очереди, затем и на дощечках угольками каракули выводить. Булыцкому, конечно, проще было. Непривычно разве что. Ну и смешно как-то. Дожить до седин, чтобы писать по новой переучиваться.

Чуть освоившись с алфавитом и непривычной грамотой, Булыцкий, одержимый идеей распространения знаний, принялся вырезать неуклюжие макеты отдельных букв, чтобы в будущем теснить наборные тексты. Не сказать, чтобы это уж сильно ловко получалось; сказывался недостаток опыта и практических знаний, с одной стороны, и катастрофическая нехватка специализированного инструмента – с другой. Хотя чего там, рукастому да смекалистому преподавателю все нипочем. Приладился в конце концов и тут, уж очень воодушевил его успех с рассадой да с самострелом. И сомнения постепенно исчезать начали. Так, мало-помалу, пришелец начал свой осторожный путь в неизведанное.

Пятая часть

Время шло. Булыцкий, занятый делами по хозяйству, посвежел, порозовел. Плечи расправил, выпрямился. На башке вон ростки волосяные проклевываться начали, прикрывая «лесное озеро», как он в шутку звал свою лысину. Да и про спутников своих вечных – таблетки да капли – забывать начал. Даже про боли головные и бессонницу, несмотря на убогость топчана, вообще забыл напрочь. Да и характер помягче стал: лаяться меньше, да других слушать чаще и больше. В общем, меняться начал он на глазах.

С благословения Сергия поставил он за тыном место отхожее; признал старец полезным нововведение: «Нечего окрест осквернять. В одной пусть яме все будет, а смердение братии про суд пусть Страшный напоминает». А с другой стороны тына – место для омовений; четыре стены да колодец с водой студеной. Специально бродил пенсионер с веточками, выискивая место, воду дарящее. И нашел ведь!

Поднимаясь теперь чуть свет, обливался водой жгучей ледяной, как морж отфыркивался, обтираясь грубой рогожкой, пусть бы и мороз на улице. Потом, раскрасневшийся и довольный, шел на молебен утренний. Не то чтобы религиозный стал… Вера появилась, как с Сергием знаться начал. Вера, а с ней любовь, что ли, бесконечная. Любовь к миру этому, монастырю Троицкому да обитателям его. Любовь к деревушкам с их землянками убогими, что лепились теперь поближе к месту святому. Любовь к жителям, вечно навозом воняющим да из земли не вылазящим.

Теперь каждое его утро начиналось с вознесения хвалы небесам; и за себя, и за день новый, и за знакомых ему всех тех, в будущем оставшихся, и тех, что здесь появились. День в хлопотах пролетал, а потом – снова омовение из кадки с водой холодной, да молитва вечерняя, да благодарность небесам.

А тут еще вспомнились ему гимнастики: суставные да дыхательные. Что же, раз время позволяло, решил пенсионер и ими заняться. А потом, подметил он, и еще кое-кто из схимников присоединился. И еще. Даже Сергий, попробовав раз, заявил, что дело полезное и что сильный дух да в бодром теле только во благо Господне. Таким образом, авторитет пришельца снова возрос.

Потом и Зинаиду вместе с проигрывателем, окончательно разрядившимся, «похоронили». Так, чтобы голоса ангельские ее продолжали молитвы напевать. Отпетый самим Сергием Радонежским портрет снесли к зданию церквушки и захоронили по всем канонам и правилам, а на месте могилы свежей вырос вполне себе настоящий деревянный крест. И приснилась она пришельцу в ту же ночь, смеющаяся и счастливая, как в день их свадьбы. Такой он не видел ее вот уже лет пять, ни наяву, пока жива была она, ни во сне, как ушла. И груз с души ушел сразу же: отпели-таки Зинку! Пусть и на семь веков раньше рождения ее.

Хоть и начало понемножку все выравниваться, вот все руки чесались у Николая Сергеевича к князю на глаза попасть да диковинами новыми порадовать Дмитрия Ивановича. А там и про беду близящуюся напомнить; оно времени все меньше и меньше оставалось, и душа болела у пенсионера, как вспоминал он о том, ждало что столицу. Потому, чуть только выходив росток, направился он для разговора с Сергием Радонежским.

– Отпусти меня, отче, в столицу, – попросился он, улучив момент.

– На что тебе?

– С князем хочу видеться.

– Все про Тохтамыша?

– Верно.

– А захочет князь слушать тебя?

– А почему и нет? То раньше словесами глаголал пустыми да диковинами нерукотворными глаза мозолил. Теперь есть и своего что показать. Поросль молодая, свежая. Где видано, чтобы посреди зимы ростки просыпались?

– Твоя правда, – вздохнул старец. – Теперь есть что показать ему. Примет он тебя и, даст Бог, выслушает.

– Милована дозволь забрать с собой, – продолжал пенсионер. – Мастеровой он хороший да обучен, как самострелы делать. Я вернусь, он останется.

– А сам в столице остаться не хочешь?

– А за ростками кто следить будет? А уйду я, у кого премудростям поучаться буду?

– А случись с тобой беда какая, что делать? Князь, сам же видел, горяч бывает. Да и ты уж больно ерепенист; до худа норов твой так и гляди доведет.

– Ждан здесь. Он обучен теперь. Да ты не переживай. Сердце чует, что вернусь. Да и я уже научен; язык придерживать буду.

– Ой ли? – усмехнулся вдруг старец.

– Постараюсь уж.

– Ростки не застуди, – напутствовал его настоятель монастыря.

– Не застужу.

– Хотя, чужеродец, – чуть подумав, продолжал Радонежский, – горяч ты не по годам. Того и гляди, чудес навытворяешь.

– Тоже статься может, – виновато развел руками преподаватель. Мол, хоть и постараюсь язык за зубами придерживать, так все одно, кто там знает.

– С тобой пойду, – поднялся на ноги старец. – Глядишь, и от тебя самого беду отведу, пока ты княжество спасать будешь.

– Спасибо тебе, отче. Благослови.

– Благословляю.

В путь собирались недолго. Взяли по котомке худой с самым необходимым скарбом. Отдельным сокровищем упаковали окрепший росток помидорки. Специально для такого путешествия соорудили небольшой деревянный короб, обтянутый тремя слоями бычьего пузыря, внутри которого постоянно горела восковая свеча, дающая свет и предохраняющая тот пусть от весенних, но еще крепких морозцев, да отдельно упаковали в шкуры образцы эрзац-арбалетов. Им всем только благодаря и согласился Сергий на санях ехать. Хоть и просты дары да увесисты, чтобы на спинах тащить их вдаль. Да и быстрее на санях-то. Точно не поморозишь проросток драгоценный. Ну и само собой разумеется, диковины: банки, теперь уже пустые, айфон, неживой уже из-за батареи разрядившейся, зонтик, по настоянию Милована, да еще кое-что по мелочам.

– Ну, с Богом, – перекрестился Сергий. – И вас благословляю на дела добрые в отлучке моей, – осенил он крестом собравшихся на проводы схимников. Те дружно стянули потертые свои головные уборы и склонили головы.

– Н-но, милая! Пошла! – крохотная замызганная лошаденка, понуро опустив голову, поплелась, размешивая копытами подтаявший за день снег.

Впервые Булыцкому предстояло попасть в город того времени. И не просто город, но столицу одного из самых крепких княжеств. Крохотные селеньица, что попадались ему до этого, да те, что повыросли вокруг монастыря Троицкого, ну никак не вязались с его представлением о настоящем поселении. Так, землянки, в которых ладили свой быт коренастые мужики и в которые через какое-то время приводили они крепко сбитых, розовощеких баб. Одна, другая, третья. Кое-где уже пообжитые, с оравами ребятишек, где-то еще неуклюжие и кривые, но они таили в себе жизнь. Жизнь, которая, несмотря ни на какие трудности и препоны, будет упрямо пробиваться, формируя могучее, но постоянно терзаемое войнами и раздорами государство.

Долго думал Булыцкий на тему эту: а что, собственно, удерживает вместе все эти области да края, способные вроде прожить по отдельности, да вот только ответа не находил. Да, наверное, тут и сама история определила дальнейшие устои, как бы поучая: только разом – сила! Оно как кулак все чаще виделось Николаю Сергеевичу, что камень раскаленный держит. И разомкнуть бы его, выбросив прочь жгущий булыжник, да нельзя. Камень – боль. Боль – жизнь. Отпусти его, и все: внутри пустота и холод. Как зуб или дерево, что душой покинуты. Снаружи – исполин: грозен и могуч. А изнутри – коридоры, ветрами точенные. Того и глядишь завалится на бок от одного только облака прикосновения. Вот что есть камень этот горячий, Булыцкий все тщетно силился ответ найти. Вроде и нет ничего такого, что бы с тех самых времен удерживало вместе, и идеологии, веры да уклады столько раз менялись, что не пересчитать, ан нет: держится все же! Пусть под ветрами ссутуленный, пусть со всех сторон недругами окружен, а все же стоит великан, небо плечами подпираючи.

Может, и есть в том воля высшая? Люди как муравьи мечутся, что-то делают, о мошне своей пекутся, да все равно, как оно ни крути, а все в общее дело получается. Вроде как о себе, да о своей избе больше каждый озадачен, да чуть беда, так разом плечом к плечу. И забыли про прежние обиды свои. И снова представилась судьба ему, как река полноводная; все уже решено свыше. Кому спокойно века отсчитывать, ни войн, ни бед, ни притеснений веками не зная. Все, что река полноводная, неторопливо текущая, лишь на излучинах[50] неторопливо направления меняя.

– Что же ты есть, воля Божья? – скорее сам у себя спросил Булыцкий. – Что дух есть несгибаемый, да откуда он силы свои черпает?

– Чего кажешь? – отозвался Милован.

– Да так, – неопределенно отвечал тот.

– Когда не на кого рассчитывать, кроме как на себя, тогда и закаляется дух несгибаемый, – словно бы прочитав мысли пришельца, отвечал Сергий. – Кровью да жестокостью мир не удержать. Вон Орда почто грозна, да все в замятнях захлебывается. Один жестокий уходит, да на место его с дюжину таких же. Тимур славен в бою, да жестокостью народов покорил столько. Но и он не вечен. Уйдет, так кто на его место встанет? Искандер[51] полмира огнем и мечом на колена поставил, а что с империей его сталось? Жестокость нужна, чтобы лихих укрощать. Для достойных – любовь да Воля Божья. Судьба иных – лить слезы да с мечом против орд вновь и вновь подниматься. Судьба других – слезы в пыль и кровь копытьями втаптывать.

– Так какая лучше?

– Буйно пламя, хоть и ярко, да пожирает вокруг все. Как зверь дикий бросается на все, что окрест. Хоть и греет, а все одно: зазевался чуть, и беды не миновать. Вот и бегут от него все, что от пожара лесного. А костер ладный, он и не горяч хоть, да к себе зовет по теплу стомившихся. А там и еще один рядом, и еще, да все окрест.

– Мудрены твои слова, отче, – чуть подумав, отвечал Булыцкий. – Да и нечего возразить.

– Тебе, пришелец, вернее судить про слова мои. Оно тебе видней больше, чем мне, – просто отвечал тот перед тем, как снова погрузиться в раздумья. Булыцкий не стал отвлекать его, тем более что глубоко запали слова его в душу. Да и чувствовал он, что придется вспомнить этот вроде несложный урок ему еще.

А санки весело катили по укатанной торговой дорожке. День, другой, третий. И вот уже показалась путнику Москва. Не так представлял Булыцкий себе столицу Московии. Хоть и начитан был вполне да гравюр насмотрелся, а все равно ждал чего-то большего. Монументального, что ли. А тут… Даже тын неуклюжий не показался таким уж грозным и неприступным. И ров, словно наспех людом мастеровым сделанный – непреодолимым. Все ему казалось, что возьми площадку любую пейнтбольную, ее все сложнее взять штурмом.

Столица открылась разом. Выезжая из-за очередного холма, Николай Сергеевич вдруг увидел раскинувшую, словно птица невиданная – крылья, деревню. Избы, подпирающие блекло-голубое вечернее небо дымом, выбивающимся из-под коньков крыш[52], злобно ощетинившиеся заборчики, маковка детинца, возвышающаяся над крышами, да разносящее по окрестностям заунывное пение колокола. Даже издалека был слышен гомон готовящейся ко сну столицы. Посреди всего этого ансамбля белоснежной застывшей на взлете птицей высился Московский Кремль, из белого кирпича выложенный, за который и прозвали Москву белокаменной. Надежный, слаженный, отгороженный от внешнего мира не тыном неуклюжим, но мощной крепостной стеной. И если тын смести не представляло никакой проблемы, то стену можно было взять только с помощью лестниц да орудий стенобитных. По стенам, щедро усеянным зубцами, сновали туда-сюда ратники, иногда вступающие в горячие, но шутливые перепалки с задирами из мастеровых, а у подножия – ров. Сухой, да все равно, с ходу не возьмешь.

Сам того не замечая, принялся пенсионер так и эдак прикидывать: вот сюда бы колючку, сюда – сети рыболовецкие да с чесноком вперемешку, чтобы как можно сильнее жизнь коннице неприятеля испортить. Вот здесь – лучников да арбалетчиков, а сюда бы – пушку. Настоящую!

– Подайте, за Христа ради! – выдернул его из грез чей-то хриплый, каркающий голос. Придя в себя, он увидел сухого, словно из камня точенного, долговязого бородача на одной ноге. Опираясь на кривую палицу, тот торопливо ковылял рядом со сбавившими бег санями. – Или благослови, отче!

– Ногу где потерял? – сунувшись машинально за мелочью, преподаватель тут же чертыхнулся, вспомнив, что и деньги нынче другие совсем. А еще – что он за все время пребывания здесь ни разу так и не прикоснулся ни к монетке.

– Благословляю, – донеслось до него от Сергия. То, завидев лишь отшельника, народ бросался к нему, испрашивая благословения. Физиономия долговязого расплылась в довольной улыбке, и он уже и позабыл и про Булыцкого, у которого только что просил милостыню, и про то, что худые одежки его навряд ли спасали от мороза, и про торопящихся и чуть не сбивающих его с ног зевак.

– Возьми, мил человек, – сам не зная зачем, пенсионер принялся стаскивать зипун.

– Храни тебя Бог, – статно поклонился в ответ тот.

– Звать-то как?

– Слободан, дружинник бывший Дмитрия Донского! – прокричал тот вслед саням.

– Благословляю Слободана на дела добрые, – довольно произнес Сергий. – А в тебе, чужеродец, от Бога больше, нежели чем от дьявола, – на том и закончился этот разговор.

Дворики, крылечки, лоточки, трубы, ограды, мастерские замельтешили по сторонам. Бабы в цветастом тряпье да красномордые бородатые мужики. Живность, разбегающаяся, разлетающаяся да тикающая из-под копыт лошаденки, облезшие шавки, норовящие хапнуть ее за копыто. Лабиринты узеньких улочек, в которых, казалось, сам черт ногу сломит… все так было необычно и даже дико для в общем-то городского жителя, что тот на секунду усомнился: а центр ли это Московского княжества? Может, и не стоит за такой костьми ложиться, а сжечь, как при наполеоновском нашествии, чтобы на его месте отгрохать новую, логичную во всем и величественную Москву?!

Не видывавший ранее таких крупных поселений, Милован, соскочивший с саней, азартно что-то высматривал по сторонам, задирал молодух да незлобно переругивался с местными мужиками до тех пор, пока сам старец не одернул его. Сергий же Радонежский, теперь статно вышагивавший рядом с санями, направо-налево раздавал благословения, но видно было, что это тяготит его. Он бы вернее службу провел да погрузился в молитвы, чем осенять крестом праздно шатавшийся по улицам люд. И только лишь пенсионер остался в санях, следя, чтобы свеча внутри миниатюрной теплицы не погасла или, чего доброго, не упала прямо на проклюнувшиеся ростки.

– Так вот ты какая, столица Московии, – разочарованно прошептал Булыцкий, когда обоз медленно въехал в ворота Кремля. Его спутники, напротив, были в восторге.

– Вот и белокаменный, – стянув головной убор, перекрестился Милован. Булыцкий, задумавшись, только сейчас и понял, что перед ним – едва ли не копия одного из владимирских соборов. Ну разве что больше да, пожалуй, повеличественней. Причем вблизи не производил он впечатления торжественного какого-то. Привыкший к помпезным строениям, тот даже не смог как следует разочарования своего скрыть.

– Ты, чужеродец, не равняй, – усмехнулся Милован, подметив реакцию товарища. – Оно, может, по твоим меркам, невеличка, – куда там с закованными в стекло реками тягаться, – да по меркам нашим лепота.

– Приехали, – прервал их Сергий Радонежский. – Ну и слава Богу, – монах статно поднялся на крылечко и кончиком посоха постучал в массивную дубовую дверь. Та со скрипом распахнулась, и между Сергием и кем-то невидимым во мраке состоялась короткая беседа, после которой старец позвал провожатых.

– Милости просим, – в дверях встречал их статный детина, лицо которого показалось ох каким знакомым. – Наслышаны, заходите.

– Рында бывший Донского Дмитрия – Тверд. У него остановимся до утра завтрашнего, – резюмировал старец. – Ладный он, да только князя прогневал.

– Милости просим, коль без умыслу злого, – пригласил тот гостей.

– Да куда уж нам, – проворчал Булыцкий, впрочем, тут же остепенившись, поправился: – Мир дому твоему, Тверд.

Ужинали уже потемну. Стол у нового знакомого хоть и не изобиловал разнообразием, но был щедр и сытен. После старец удалился на молитвы, а между Милованом, Булыцким и хозяином завязалась неторопливая беседа.

– К князю собирались, а тебя потревожили. Прости, законов местных не знаю, но поясни, отчего так? – озадачился Булыцкий.

– Да оттого все, что между Дмитрием да Сергием Дионисий[53] встрял. Своевольничал, да именем Сергия прикрылся. Вот и затаил Дмитрий обиду на отца святого. Оно после Куликовской сечи пооттаял, да все равно лихое не скоро забывается. Потому и ко мне поперву, оно так лучше. А мне Сергий что отец: на ноги поднял да благословил в путь. Вот я теперь и в дружине Дмитрия.

– Так не во зло же Дионисий. Правду защищал, говаривают.

– Правда, она у каждого своя. И прав по-своему каждый. Что одному правда да добро, другому – худо, – угрюмо отвечал Милован.

– Так Дионисию что с того, кто митрополит: Михаил или другой кто?

– А у него и поспрошай, – резко отвечал Тверд, да так, что гость понял: лучше тему эту не ворошить. – Вот ты, говаривают, посланником из грядущего прислан, – сам перевел разговор на другую тему Тверд. – Вот ты Дмитрию все небылицы рассказывал про стрелы огненные да земли тлетворные. Да неужто люди облик человечий утратят? Один на один, с мечом да щитом. Лицом к лицу, понимаю это я. А так… не по-людски все это.

– Выходит, потеряют. У Сергия вон неграмотные в обители, да Закон Божий знают. А окрест землянок одних сколько, и то по-Божьи жизнь строят. А позже и грамотными шибко все станут, да позабудут и про уклад, и про честь, и про совесть, – зло процедил Булыцкий.

– А ты это, чужеродец, – вкрадчиво поинтересовался хозяин, – дозволь на диковины взглянуть хоть глазком одним. Их Дмитрий и так и сяк разглядывал, и мне страсть как хочется. – И тут припомнил Николай Сергеевич того парня молодого, что портки его так ловко выхватил.

– Шельма? – удивленно воскликнул Булыцкий, в упор глядя на детину.

– Ну, был грешок, – расплылся в неумелой тот улыбке. – Ты, чужеродец, прости. Не со зла ведь я. Бес попутал тогда, – развел руками тот, да настолько искренне, что Булыцкий поверил.

– А как опять чего учудишь? – на всякий случай нахмурился пожилой человек.

– Не буду, – яростно замотал тот башкой. – Вот те крест, – видя сомнение собеседника, рьяно перекрестился тот.

– А как в ратники угораздило, – вместо ответа поинтересовался пришелец, – из-за портков, что ли?

– Ну, угораздило, – неохотно отвечал тот. – Дмитрий только Иванович после случая того погнал меня от себя. А что я, кроме дел ратных, умею? Да ничего. Вот в ратники и прибился. Так диковины-то покажешь?

– Да и черт с тобой. Да отчего же и нет? – просто согласился пенсионер.

В доме Тверда дары наконец произвели должный эффект. Детина с детским восторгом рассматривал и пустые банки, и зонтик дешевый китайский, и ключи, дивясь мастерству кузнецов инородных, что такие диковины выковывать ухитряются, а паче них только те, кто замки такие, что ключами такими отчинить можно. Потом уже и хмель от меда взыграл, и хозяин потребовал показать арбалеты. В другой раз Булыцкий, может, и отказал бы, да только Тверд уж больно горячо настаивал. Так, что даже откуда-то болтов[54] приволок как раз под самострел тот (хвала Миловану, уж он сразу подметил, что ладить их под имеющиеся надобно бы). Впрочем, эта диковина не поразила воина нисколько.

– Ох и неказист! Срам, да и только, с таким на врага выходить, – скривился тот. – Схорони, да на глаза княжьи срам этот не кажи! Или дай, я сам, – потянулся он к арбалету с явным намерением разнести его на куски, как между ним и орудием возник товарищ пенсионера.

– А ты не торопись, – насупившись, заступился Милован. – А кто у тебя из челяди, в руках лука не держал, а? А ну кличь! – Усмехнувшись, Тверд крикнул кого-то из прислуги, и в дверях тут же возникла лохматая башка. – С луком знаком? Стрелять хоть бы раз не доводилось?

– Бог отводил, – в помещение вошел благодушный старичок.

– Ключник[55] мой, Нокентий, – благодушно усмехнулся Тверд.

– Ну так, Нокентий, пойдем во двор; подержишь в руках орудие чудное, раз отводил Бог до этого.

– Может, не надо, барин? – жалобно проскулил тот, однако ни Милован, ни Тверд не обратили внимания.

Установив у стены задка расчерченную углем доску и подсветив ее несколькими лучинами, мужчины объяснили старичку, что и как делать. После этого тот, осторожно взяв в руки механизм, неуверенно навел его на доску.

– Куда метишь, горемыка? – видя, как тот, скукожившись и враз уменьшившись в размерах, держал на вытянутых руках эрзац-арбалет (лишь бы подальше от себя). Как в мультяшках, перепуганно втянув голову в плечи, отвернулся и закрыл от страха глаза, тот скорчил такую гримасу, что Тверд, не выдержав, сам подошел к Нокентию и силой принялся разворачивать того в правильное положение. – Ни в жизнь так не попадешь! А ну, глаза открой, башка твоя дурья, да куда метишь гляди!

– Так ведь боязно!

– А высеченным быть не боязно? – оскалился Тверд, да так, что старик испуганно замотал головой и с горем пополам развернулся и пристроил к плечу орудие.

«Щелк!» – сработала тетива, выпуская болт, воткнувшийся намного правее доски, а старикашка обрадованно заверещал.

– Вот, видишь, барин, отродяся оружия в руках не держал, вот и неладно получается! Оно, может, и не надо. Оно, может, и слава Богу? Может, хватит, а? – крестясь свободной рукой, тараторил он.

– А ну, язык попридержи! Заряжай давай! – гневно прикрикнул на него ратник.

– Ну-ка, еще раз давай! Да не боись ты, Нокентий! – подбодрил того Милован. – Чай не в тварь Божью метишь!

Охая и кряхтя, Нокентий, под руководством Милована и Булыцкого, принялся перезаряжать непривычный для себя самострел. И еще один болт воткнулся в деревянную стену еще дальше, чем первый. Тверд лишь усмехнулся: мол, ну и чего чудного? На седьмой, правда, выстрел Нокентий уже приладился, да так, что и перезаряжал сам, и целился, да и болты теперь попадали аккурат в доску. «Щелк!» – на тринадцатый выстрел поразил старик точно центр мишени.

– Спаси, Господи, попал ведь! – принялся рьяно креститься старикашка.

– Заряжай! – прикрикнул на него враз насупившийся Тверд, и Нокентий принялся суетливо перезаряжать орудие. Прицелившись, тот выпустил очередной болт, который хоть и не в центр попал мишени, да все равно в узкую доску воткнулся. И еще. И еще. И еще десять попаданий, после чего кость переломилась.

– И толку-то со стрелялки вашей, что она того и гляди в руках рассыплется, – задумчиво пробормотал Тверд.

– А ты не торопись, – усмехнулся Милован. – Гляди-ка! – с этими словами он легко заменил вышедшее из строя плечо. – А ну-ка, стреляй! – протянул он восстановленное орудие ключнику. Тот нехотя принял самострел и, прицелившись, снова выпустил болт. Тот хоть попал и не в саму доску, да совсем рядышком.

– Пристреляется, – забирая из рук старика эрзац-арбалет, статно отвечал бородач. – Сам видишь, – закашлявшись, продолжил, – невелика премудрость. А лучника ты сколько учить будешь, а? – усмехнувшись, посмотрел он на Тверда.

– Так ведь убог! – словно за соломинку цепляясь, протянул тот.

– Дармовой зато. Ты вон костей сколько выбрасываешь? А сколько самострелов сладить мог бы? Или в руки срамно такой взять, а? – задорно продолжал тот. – Так у тебя свой, ладный. Такой, что и против пешего и против конного, и что в доспехах или без них, все не помеха. А этот, – приподнял он орудие, – для простолюдинов. Тем, кто науке военной не обучен. Так, чтобы с луком не маяться да из укрытия надолго не высовываться.

Ничего не ответил Тверд, да только хмыкнул в ответ. Уже когда в дом вернулись, вновь Нокентий возник да сообщил, что баня готова, и истомленные дорогой мужчины с радостью приняли приглашение.

Для Булыцкого уже не первое было посещение бани по-черному. Да только монастырская представляла собой верх аскетизма и была настолько проста, что тепло и не задерживалось надолго. Так, вениками раз по телу пройтись и бегом прочь. Он же поэтому и обливаниями занялся столь активно, что не очень-то и хотелось в баньку такую.

Баня же Тверда по сравнению с ней была поистине королевской. Изнутри черная от копоти, с полами, щедро посыпанными ветками сосны, испускающими совершенно умопомрачительный аромат смолы и свежести. У стены – широкая лавка, на которой могли запросто устроиться пара человек, подставивших спины под душистые венички. Рядом с ней – бадья с водой для помывки. Точно в центре краснела пышущая жаром гора камней вперемешку с чугунными чушками.

Скинув одежды снаружи, мужи скользнули внутрь и, пригибаясь, чтобы зачерпнуть как можно больше жару, направились поближе к камням. Прогревшись и набрав тепла, Булыцкий с Милованом бросились на полок[56].

– Готовы, православные? – и, дождавшись утвердительного ответа, Тверд, смеясь, опрокинул на раскаленные камни черпак с отваром. Жгучий пар взвился от камней и тут же расстелился по полу. Сосновые ветви, напитавшись горячей влаги, наполнили помещение сладковатым запахом смолы вперемешку с невероятным отваром разнотравья.

– Ну, с Богом! – вооружившись вениками, Тверд принялся от души охаживать бока и спины гостей, выбивая хвори, липкий пот, усталость и холод. Чувствуя стосковавшимся по теплу телом прикосновения раскаленных листьев и веточек, пенсионер едва не заверещал от удовольствия. Милован же буквально завыл, едва лишь только их новый товарищ от души приложился тяжелым дубовым веничком к широкой спине. Дружинник добросовестно отработал вениками, и разморенные товарищи, нетвердо встав на ноги, с гиканьем бросились вон из бани, кубарем влетев в заготовленный для этого сугроб. От раскаленных тел тут же взвился пар. Остыв, мужчины ворвались обратно в баню и, поддав и похватав веники, принялись от души лупцевать крякающего от удовольствия Тверда. Разогревшись, они уже втроем вылетели на улицу и, нырнув в сугроб, принялись остывать. И назад! Надолго, правда, жару и тут не хватило. Не поддерживаемый огнем, тот быстро вышел, оставив место тяжкой сырости. Ловко подхватив кузнечными щипцами несколько булыжников погорячее, Тверд забросил их в кадушку. Злобно зашипев, те опустились на дно, прогревая воду, а мужчины, похватав мочалки из пакли, принялись натирать раскрасневшиеся тела, соскребая остатки грязи и пота.

Уже потом, облачившись в чистые одежды, мужчины завели неторопливые беседы, запивая их хмельным медом. Как водится, сначала о женщинах. И вот странное дело, забывший в последний месяц и о хворях своих, и о таблетках пенсионер с интересом подхватил тему. Потом – о здоровье, где Булыцкий, разошедшись, начал рассказывать про достижения привычной ему медицины. Затем, распалившись, достал он из потертого своего рюкзака аптечку и продемонстрировал собеседникам ее содержимое. Добившись результата и поразив нового товарища, пенсионер пиханул ее в походную торбу, в которой таскал теперь самые ценные вещи и дары. После этого скатились и к разговору о Тохтамышевом нашествии. А потом, сморенные усталостью и хмелем, просто разбрелись по углам дома.

И чего Булыцкого на улицу вынесло? Может, хмель, отвык от которого за все время, что провел здесь, может, просто воздуху глотнуть захотел морозного. Пятистенок[57] хоть и отапливался не как келья, но все равно без печи привычной был, и пламя, в отгороженном камнями очаге, медленно курясь, отплевывалось едковатым дымом, заполнявшим весь дом прогоркло-едким запахом. Подхватив зачем-то торбу и вывалившись на крыльцо, пришелец вдруг увидел богатые сани, в которых восседал не кто иной, как князь Дмитрий Донской. По обе стороны от него покойно катили грозного вида стражники. Впрочем, пенсионеру уже не до таких мелочей было. Забыв про все на свете, кинулся он прямо к княжьим саням. Хмельной дух вскипел в крови, добавляя смелости и как бы нашептывая: «Вперед! Князь один покудова, попробуй достучаться!»

– Постой, князь! Постой! Выслушай, Христом Богом молю! – спотыкаясь и увязая в неплотно укатанном снегу, азартно ринулся тот за санями.

– Куда?! – чья-то властная рука схватила его за ту самую торбу и попыталась оттащить прочь от князя. Грубая материя резанула по еще мягкой после бани коже, обжигая ладонь, и пенсионер выпустил ее, оставляя драгоценность в руках дружинника. Не ожидавший такого, тот опешил, недоуменно глядя то на оставшийся в руке трофей, то на бросившегося к Дмитрию мужчину. Потом, словно придя в себя, перекрестился и, замахнувшись палицей, бросился вдогонку за нарушителем спокойствия.

– Выслушай, князь! Выслушай, покуда лихо не нагрянуло!

– Оставь его! – Дмитрий поднял руку, останавливая раззадорившегося дружинника. – Что сказать хочешь? Говори!

– Тохтамыш придет, разорит все вокруг! – разом придя в себя и забыв и про все то, что собирался сказать, и про дары, и про диковины, выпалил тот.

– Чужеродец! – нахмурился тот. – Да говаривал ты уже. А тебе говорено было, чтобы смуту не поднимал почем зря! Мы с Ордой замирились! И с пустобрехами у меня разговор нынче короток, – запрокинув голову, зычно расхохотался тот в ответ.

– Клянусь!

– Мне и Мамай нипочем, а Тохтамыш и вовсе брат! С чего ему на родню меч обнажать, а?

– Да постой ты, князь! Сейчас и нипочем, а как к Москве пустой придет, так и поймешь, почем пуд лиха!

– Лиха, говоришь?! Сам и отведай сперва! В поруб![58] – резко одернув просителя, прикрикнул Дмитрий. Чьи-то мощные руки ловко подхватили Николая Сергеевича и, легко приподняв, потащили куда-то прочь. Пара мгновений, и все закружилось перед его глазами, а еще через секунду он тяжко приземлился на холодную, промерзшую землю. Сверху, прямо на физиономию, приземлилась и торба с аптечкой.

– Князь, постой!!! Выслушай меня! – куда-то в небо проорал тот, но без толку. В ответ – лишь грохот наваливающихся сверху бревен, отсекающих от пленника небо.

– Ишь, чего учудил, – донеслось до слуха мужчины недовольное сопение, – на самого князя руку поднял.

– И правильно, что в поруб его, – прогудел в ответ другой.

– Туда его, пустобреха! Ишь удумал чего: ордынцы вновь придут… – голоса говоривших, удаляясь, растворились в ночных звуках.

Все тело ныло, возмущаясь на столь жесткое приземление. Настолько, что мужчине пришлось полезть в торбу в поисках обезболивающего. Хмель разом слетел, оставив чувство опустошенности да страха с горечью вперемешку. Говорил же Сергий, не торопиться, да только страсть хочется Николаю Сергеевичу все по-своему учудить. Нет послушать бы дураку, что люди умные говорят! Но все по-своему переиначить надо! Теперь вот и в душегубы записали его по собственной же неосторожности. Вроде уже и поумнел, да все равно все нет-нет да против течения выгрести пытается! Нет бы до утра дождаться да в делегации со старцем да мужами опытными на глаза князю явиться, а он опять самодеятельность учудил. И что? Да, в скверную историю попал он, и только-то! А почему все, – припомнился ему рассудительный Ждан, – да потому, что голова дурная, хоть и седая давно уже!

Порывшись в памяти, он припомнил историю Аввакума… Ох как не хотелось закончить так же, как старообрядец; вся надежда теперь на старца и была да на товарищей. Ведь должны были крики услышать да заметить, что гость исчез.

Что там еще он помнил про мешки эти земляные? Некоторые засыпались сверху землей, а тут просто бревнами законопатили; вон сквозь щели можно и небо ночное разглядеть. Уже спасибо. Знать, не собираются его удушить. По крайней мере, пока. Разве что холодом заморить; выскочил-то он не в зимнем своем одеянии. Вот уже и дрожь мелкая по всему телу прошла, да так, что калачиком свернулся он, пытаясь хоть крупицу тепла сохранить.

– Князь! – попробовал выкрикнуть Николай Сергеевич, но все тело отозвалось противной болью. – Тьфу ты, пропасть! – он тяжело приподнялся и уперся спиной в неотесанные бревна стены. От той тут же повеяло могильным холодом, и сладковато-прогорклый холодный запах пощекотал ноздри и нервы, да так, что узник вздрогнул. Тело ныло и хотелось выпить обезболивающего прямо сейчас, но мужчина рассудил, что правильней сохранить таблетки: а черт его знает – как оно там дальше пойдет? Почему-то не давал покоя образ полыхающего у столба протопопа… Интересно, докатись до этого, хватит у пенсионера времени и духу заглотить все таблетки разом? А вдруг результата не будет?!

Он встряхнул головой, гоня прочь страшные видения, и, чтобы хоть как-то отвлечься, принялся расхаживать взад-вперед, примеряясь к боли: а можно ли так, а эдак? Та еще немного потерзала и отпустила. Хорошо. Если бы не холод могильный этот… А как же глупо все получилось!

Из размышлений его вырвал недовольный грохот потревоженных бревен, и на голову тут же полетела труха вперемешку с землей. Не сообразив, что происходит, пленник инстинктивно прикрыл лицо рукавами и тут же слетел на пол.

– Вот он!

– А ну, давай его наверх!

– Да ловчей ты, Гаврила!

– Подымайся, давай. – Старика бесцеремонно, словно тюфяк, выволокли наружу.

– Чудной ты, – донеслось откуда-то справа. Обернувшись на звук, Николай Сергеевич столкнулся взглядами с Сергием Радонежским. – Все по-своему переиначишь да напортачишь. Нянька нужна. Самому никак нельзя.

– Прости, отче.

– Бог простит.

– Я, как светлицу пустой увидел, так сразу понял, что утек ты к князю, – вставил Милован. – А как крики услышали, так и поняли: снова беду на голову свою отыскал ты. А Дмитрий-то бывает горяч. Мы уж и боялись, что не успеем. Князь с тобой поговорить хочет, – так же спокойно прогудел его собеседник. – Интерес есть к тебе у него. Да и Тверд, хвала ему, на крики вышел да словечко замолвил за тебя. Пойдем, – говоривший развернулся и пошел по направлению к знатно срубленным палатам. Прихрамывая и покряхтывая, пенсионер поплелся вслед за ним, чтобы поникшим и ссутулившимся предстать перед взором самого князя и одного из его сыновей. Рядом с ними скромно восседал старец, а чуть поодаль – молчаливые и грозные Тверд с Милованом.

И снова, в домашней теперь уже обстановке, бросилось ему в глаза – полное несходство с привычными изображениями, где Дмитрий Донской представал эдаким дедушкой-добрячком с печальным и немного горестным взглядом. Не похож он был и на скульптурное свое изображение в Великом Новгороде. Прямо перед ним восседал высокий, могучего телосложения человек с характерным лицом, щедро усыпанным оспинами вперемешку со шрамами. Седые, местами выгоревшие волосы, густая борода, потрясающей голубизны глаза, сверлящие насквозь. Узкая полоса плотно сжатых губ, прямой, почти греческий нос и целая паутинка разбегающихся по лицу морщинок, высокий открытый лоб… А еще – тучное тело, никак не вяжущееся с привычными изображениями. Булыцкий невольно вздрогнул, представив князя в бою. Уже, видно, одним своим видом тот внушал страх врагу и веру союзникам.

– Ну, вот и снова свиделись? – прервал размышления визитера Дмитрий Иванович. – Да ты сядь, настоишься еще, – усмехнулся говорящий.

– Спасибо тебе, князь, – не зная придворного этикета местного времени, неумело поклонился тот.

– Люди добрые словечко за тебя замолвили. Их и благодари. Да Бога, что шею не свернул, пока в поруб летел.

Чуть помявшись, преподаватель присел на край скамейки, и теперь говоривших разделял невысокий стол, на который были выложены нехитрые пожитки старика.

– Тохтамыш летом ударит, – чуть поколебавшись, начал старик.

– Говаривал ты. Трижды, если не путаю ничего. Еще чего скажешь? – спокойно отвечал князь.

– Послов он к тебе присылал.

– Тоже знаю, – недобро усмехнулся в ответ тот.

– Он уже получил твой ответ, – продолжал Булыцкий, – и направил к тебе царевича своего.

– Царевича? – Дмитрий Иванович в упор посмотрел на гостя, да так, что тому стоило больших сил не отвести взгляда. – Ак-Хозю?

– Не помню я имени его, – отвечал тот.

– Не приходил тот ко мне.

– Купцов давно видывал? – устало поинтересовался пришелец.

– А тебе-то что? – насторожился Донской.

– А того, что вырежут их по приказу Тохтамыша. Не нужно ему, чтобы раньше времени про планы его кто прознал. И ему хорошо, и тебе беда: с купцами теми все связи уйдут. Ладить потом по новой их все будешь.

– А ты, стало быть, спаситель.

– Ну и спаситель. И дальше-то что?

– Чего еще расскажешь из того, чего неведомо мне? – Донской в упор посмотрел на собеседника.

– Войска изгоном[59] тохтамышевские пойдут. Оно как на охоту сбор объявлен будет, потому и без доспехов многие придут. Ну или в легких. Да и стрел не запасут сколько надо, потому и дружины рязанские да нижегородские присоединит Тохтамыш к войску своему, – замолчал он. – Потом уже в пути узнают все, что на Москву поход это.

– Говаривал, да нет веры словам твоим.

– Значит, стрелам да мечам будет, – отрешенно отвечал тот.

– Ты почто стравить хочешь нас, а?

– Да что ты заладил: стравить, пустобрех, не верю?!

– Ты, видать, не разумеешь всего, так я поясню, – угрожающе начал князь. – Мне сейчас война – кость в горле! Мне бы раны позализать да в княжестве порядок навести, а не брехню слушать.

– Не брехня это!

– Ты не перебивай, ты слушай! Сейчас все против тебя: мир у нас с Тохтамышем! Дарами задобрили его. И россказни все это твои: что без доспехов пойдут войска, и про купцов небылицы, и что придут уж скоро! А мне почем знать, кто ты на самом деле, а?! А может, от Ольгерда ты? Или от Олега? Смуту разводишь так, чтобы мы силы отвели подальше, да в замятне поглубже увязли, а?

– Да не зову я тебя в бой, князь! – взорвался Булыцкий. – Ты просто силы в Москве собери, и все! Месяц переждать делов-то всех. Чтобы не люд простой оборону держал, но дружинники! А потом – куда хочешь! Хоть на Ольгерда, хоть на Орду, а хоть и по домам!

– А чего сейчас смутьянствуешь? Ждать лета еще сколько?!

– Жди, – пробурчал в ответ тот. – Только поздно будет, когда время придет!

– А на кол ежели повелю тебя?

– А хоть бы и туда, – отрешенно отвечал пенсионер. – Ты только ворота хоть не открывай на день третий, когда княжичи молодые придут от Тохтамыша просить! Обманут же!

– Ох и упрям ты! – князь тяжело поднялся со скамейки и костяшками уперся в жалобно скрипнувший стол, словно бы желая навалиться на собеседника. Сам не зная зачем, Булыцкий последовал его примеру, и теперь мужи стояли друг напротив друга, глаза в глаза глядя друг другу.

– Да не упрям. Грех на душу брать не хочу, и тебя от него отвести хочу!

– Чего?

– Да того, что кровь прольется невинная! А тебя до дней твоих конца совесть грызть будет: знал, да палец о палец не ударил!

– Все на своем, значит? Тохтамыш придет?

– Да, – еще раз кивнул пришелец. – Без предупреждения. Разорит всю Московию.

– Знаешь, что с клеветниками делаю? – князь грозно посмотрел на собеседника.

– Знаю, говаривал: на кол или в поруб. Трижды, если не путаю, – передразнил он Донского, – да все равно мне уже. Хоть ты чем грозись, а не боюсь!

– А не худо было бы, прежде чем пустобрехством заниматься, у людей поспрошать да благочинства науки понабраться.

– Не пустобрех я, – под натиском собеседника попытался оправдаться гость, но это получилось у него настолько нелепо и даже беспомощно, что Булыцкий вдруг на мгновение сам поверил, что он – лукавый, пытающийся стравить две великие армии. И ведь в самом деле армия Дмитрия Ивановича измотана бесконечными походами. И хоть после победы на Куликовом поле воодушевлена, все равно силы не те. А тут еще и с Ольгердовичами да князем Олегом конфуз. А у Тохтамыша и армия свежая, и пополнение в виде присягнувших Мамаевых воинов, и обида на Дмитрия за отказ платить дань. Случись схватка, и еще непонятна судьба молодой Москвы, только начавшей расправлять крылья. И кто знает, может, и лучше оно, если Тохтамыш ударит, пока основные силы русских князей будут далеко от столицы.

– Не поверил бы я тебе, – смягчившись, продолжал между тем князь, – кабы не заступничество да дары твои чудные, – князь вдруг сменил гнев на милость. – Покажи-ка.

– Смотри! – на столе появилось корыто с хилым ростком. – Где видел, чтобы посреди зимы зелень вырастала? Ты это просил показать ведь? Так?

– И что будет с ростка этого?

– Помидоры. Их из Америки привезут. Латиняне. Через, – он задумался, – сто лет туда поплывут на больших кораблях… Через океан.

– Америка? Что за княжество? – князь взял в руки торбу и легко встряхнул ее, извлекая на свет огромную картофелину. – Это же сколько с чети снять можно?

– Не чудеса это – селекция. Такие расти будут здесь. Я могу сделать, – почувствовав-таки интерес со стороны хозяев, перешел в наступление Николай Сергеевич.

– Ты? – три пары глаз буквально пожирали странного гостя. – Богу только дано чудеса творить такие!

– Да не чудеса это, – впервые за все время герой почувствовал себя хозяином положения. – И не такое человеку под силу!

– Да ну?! Быть не может!

– Так веришь теперь мне, хоть на лепту маленькую поболе или все так же я тебе пустобрех?!!

– Ты норов свой попридержи, чужеродец! – Донской тяжко приподнялся со скамьи.

– Так что за земли такие, Америка? – мягко сменил тему старец, уводя от конфликта. – Богатые ли? Христианские? Далеко от нас? В союзники годятся?

– Америка? – он как-то и не ожидал такого поворота, потому и не готов оказался. – Уголек бы мне, – обратился пожилой человек к старцу. – Я бы и нарисовал сейчас все, – потирая от возбуждения руки, он склонился над столом, прикидывая, с чего бы начать.

Вскоре принесли пару обуглившихся веточек, и на крышке появилась кое-как набросанная карта мира.

– Вот, – вспоминая географию, начал пенсионер, – наш мир. Шесть континентов: Африка, Австралия, Евразия, Америки и Антарктида. Между ними – океаны.

– Океаны? – Донской удивленно посмотрел на карту, а потом на преподавателя.

– Ну да, – кивнул тот головой. – Как море, только больше. Отсюда сюда, – преподаватель указал на две точки, – корабль плыл три месяца!

– Врешь! Лодья столько не пройдет! А буря как? А людей куда девать? А провиант? А как весло подломится, да не одно если?

– Да не на лодьях. Там больше корабли нужны. Как… Как три лодьи!

– Не может быть! Гребцов одних сколько надо? А плыть куда?

– И без гребцов. На парусах.

– Ох и заврался ты, чужеземец! – Кулак Дмитрия с грохотом приземлился на стол, да так, что его спутники от неожиданности вздрогнули. – Даже детям малым известно, что парус один!

– Да потому и на лодьях только плаваете, что один! У Царьградских вон по два и по три даже. Спроси своих! Не дадут соврать, – Николай Сергеевич тоже вошел в раж и уже ни в чем не отставал от князя, громыхнув в ответ по столу. – У кого море в руках, у того и торговля, и сила! Вон с османами сколько наших полягут в войнах за выходы в море! У морей жить да не торговать! До моря рукой подать, да московские князья по рекам только и ходят! У голландцев кораблестроению учиться! Да всему миру на потеху!

– Молчать! – лицо Дмитрия перекосило яростью, да так, что пенсионер аж отпрянул. Сообразив, что позволил себе лишнего, он замолчал, лихорадочно соображая, как бы замять неприятную ситуацию. – Уж больно на сказки похожи твои россказни, чужеземец, – негромко начал князь Московский, барабаня по деревяшкам стола. Замолчав, муж медленно посмотрел в упор на собеседника. Затем, усмехнувшись, снова склонился над ростком. – Но и делаешь, что обещано, – совсем успокоившись, продолжал Дмитрий Иванович. – Сколько гостей заморских бывало, не видывал ничего такого. Похоже на то, что и твоя правда в словах есть. А ну как демон ты искуситель, а? – уже было успокоившийся князь вновь вскипел. – Что, если небылицы рассказываешь да только и думаешь, как сгубить душ поболе?! Вон и на Тохтамыша натравливаешь; гляди, и разобьет войско московское. Мне бы раны зализать да мир наладить, хоть бы и худой, а ты мне войну на пустом месте-то ладишь. Как это разуметь прикажешь? Или, может, от Ольгердовичей ты тьфу-человечишко, а? Может, литовцам хочешь продать?! Войско в походе, так кому защищать стены родные?!! Может, на кол тебя, чужеземец?! Ну, что замолчал?! Скажи что-нибудь!!!

– То и скажу, что не прав ты, князь, – усталость вдруг навалилась на Булыцкого. Он-то рассчитывал, что уж теперь-то веры словам его поболе будет. И уж совсем не подумал о том, что его могут заподозрить в чем-то, а тут… – Можешь ты, конечно, сделать со мной все, что душе вздумается, а можешь послушать. Твоя воля. Только необязательно тебе ордынцам навстречу выходить. Ты и здесь их встретить можешь, а еще лучше, лодьи потопить, на которых Тохтамыш придет; будет и такая возможность. Христом только тебя Богом заклинаю: не уходи из Москвы этим летом.

– Христом Богом, говоришь, – усмехнулся вдруг Дмитрий. – А ну-ка крест покажи свой! Коль не врешь и я увижу, и отец святой. Коль бес, то путь тебе на кол прямой.

Пришелец оттянул горло тяжелого вязаного свитера, что всегда теперь носил под худыми монашескими одеяниями, и легко извлек на свет маленький серебряный крестик на тонкой работы цепочке.

– Да не бес я. Куда мне?

– А цепочка работы тонкой, – взял слово Сергий. – Ни наши, ни иноземные мастера на такое не сподобятся. И крест работы великой. Не от демона ты.

– И крест нательный, и яблоко наливное на блюдце серебряном, – кивком указал Дмитрий на красующийся логотип «Apple», – и сам чуден. Вернешься в монастырь, так я воевод к тебе пришлю; им все и расскажешь. Что, как да к чему, а там и посмотрим. Коль все по-твоему будет, твое счастье; обманешь если, то на себя сам пеняй. Честно скажу тебе, пришелец: не Сергия если бы заступничество да Тверда, гнить тебе в порубе.

– Позволь слово сказать, – снова вступился Сергий. – Ты, князь, горяч иногда, да злоба, она слепит только. Ты остынь да погоди. Коль не соврал чужак, да правду говорит, сохранишь княжество. Коль паскудник – наказать успеешь. Недолго уж осталось.

– Нечего возразить тебе, старче, – спокойно отвечал Дмитрий. – Прав ты. У тебя он останется; пригляди, чтобы не утек. А я, как и говаривал, воевод пришлю, пусть расскажет, что знает.

– Благодарю тебя, князь, – в знак согласия склонил тот голову.

– Благодарю, князь, – Николай Сергеевич последовал примеру защитника своего.

– Князь, – впервые взял слово Тверд, – ты на самострел погляди, что чужеродец принес. Уж если поросль тебе не чудна, так хоть он тебе приглянется.

– А чего это ты, а не чужеродец печется об этом? Снюхались никак?

– Да чего тебе, князь, повсюду сговоры чудятся? – снова начал закипать Булыцкий. – Ты перед носом, что маячит, видишь только, а подале и не хочешь взглянуть.

– Подале? – расхохотался вдруг тот. – А поди ты, объясни, что есть «подале» твое? Оно все просто трепаться! А вот дела делать – беда. Или князя умнее мнишь себя, а?! Ну так присаживайся! Покняжь! А я тут, рядышком, про «подале» глаголать буду! Что, – видя замешательство гостя, продолжал наседать тот, – не торопишься?!

– Прости, князь, – чуть стушевался Николай Сергеевич. – Не про то я тебе сейчас. Ты – князь, и служение твое и вере христианской, и народу славянскому, и земле русской. Кому, как не тебе, видеть все да узлы рубить. Мне до тебя куда? Кто я с тобой рядом? Да никто! Простолюдин, да не боле. Да вот в чем беда-то вся, – увлеченно продолжал пенсионер, – ведь и ты без меня птица грозная, да не всемогущая. Ты на земле родился этой, вырос и правишь мудростью да волей. Справедливостью да мечом. Так и я родился здесь же; вот только разница между нами – почти семь веков! Века, через которые многое видать! И не спрашивай, – вдруг перешел он на шепот так, словно бы разом его силы покинули, – отчего я здесь. Христом Богом говорю: знать не знаю, ведать не ведаю! Но, коль угодно силам высшим, чтобы я здесь оказался, – он, вдруг встрепенувшись, сумасшедшим взглядом уставился на собеседника, – так и все, что в силах моих, сделаю, лишь бы беду отвести.

Оно видишь, князь, дело какое. Там, я откуда, там все с ног на голову перевернется, и не на волю Божью уповать все будут, да сами себя богами возомнят. Оно и хорошо, с одной стороны, – помолчав, продолжал он, – науки, технологии. Погоду тебе на много дней вперед расскажут, какая будет, из одного конца мира в другой в день один летать будут, избы, в небеса уходящие, строить… А с другой – возомнит о себе человек многое. Оно только о себе думать. И не говори, что и сейчас так. Так, да не так. Это я тебе говорю, раб Божий из грядущего. И мне грех тот ведом. – Подумав и собравшись с силами, продолжал: – И я создателем мнил себя великим. И я думал, что своими руками лишь судьбу вершу свою, да за грехи свои, похоже, здесь оказался. А раз так, то пусть все как Создателю угодно будет. Угодно Всевышнему, чтобы Москва дотла сожжена была, так тому и быть. Я со своей души грех снял уже, рассказал да показал все, что знаю. Мне на Страшном суде не боязно будет в глаза Спасителю взглянуть, – замолчал наконец он, глядя в упор на Донского.

– Делай, что ладным считаешь, – выдержав этот взгляд, спокойно отвечал князь. – Но поперву самострел мне свой чудный покажи.

Тут же на столе появились два увесистых свертка из кожи, в которых угадывались очертания будущего орудия. Бережно, почти как детей малых, распаковал их Булыцкий, открывая всеобщему обозрению два неказистых арбалета. Впрочем, вызвали они не столь бурную реакцию у князя, как предыдущие диковины; хотя уже готов был к тому Николай Сергеевич, неоднократно показывавший людям, с оружием знакомым, творение свое. Не стал исключением и князь.

– Ох и страшен, – поморщился князь. – Охота было переть такой из самого монастыря? Может, – кивнул он на кости, установленные в качестве плечей инструмента, – собакам скормить, а? Толк хоть какой будет. Или пугалам огородным, птицам на устрашение?

– Так и цена ему – полушка! И хитрого ничего нет, – уже сталкивавшийся с реакцией опытных воинов на свое творение, спокойно отвечал пришелец. – А как сломается кость – так заменить, – тут же продемонстрировал он механизм ремонта, – дело плевое.

– И обучить недолго любого с таким ладить, – добавил Тверд. – Нокентий мой уж через дюжину выстрелов приладился.

– Быть не может!

– А ты проверь! Чего тебе со слов-то верить? Я так и сам не сразу поверил.

– А и проверю, – хмыкнул князь и, коротко обменявшись парой фраз с одним из стражников, отдал все необходимые распоряжения, и тот, гремя сапогами по деревянному полу, убежал прочь. Впрочем, ненадолго. Уже вскоре появился он снова в сопровождении юнца с улыбкой застенчивой. – А ну-ка, покажи, освоит машину твою чудную Архипка этот иль нет?

Для испытаний вышли во двор, где в свете костра установили расчерченную доску: тир для испытаний. А дальше все прошло точь-в-точь как с Нокентием. Поняв, что от него требуется, принялся осваивать парнишка непривычную для себя специальность арбалетчика. И хоть в сам центр мишени не удалось ему поразить цель, уже через десять выстрелов понятно стало: пристрелялся. А тут еще и Булыцкий настоял, чтобы на стену поднялись, да сам показал, насколько меньше стрелок, если неопытный, открытым для стрел вражеских остается. Самострел-то перезарядить да болт приладить можно и на корточках сидя в укрытии. Вынырнуть надо лишь для прицеливания да выстрела самого да снова в укрытие тикать. С луком же сложнее все для непрофессионального стрелка.

– Хотя дружинники если останутся, то лук тугой, оно, конечно, ловчее, – сам признал пришелец.

– Да чего заладил ты: неопытный, не дружинник? – в упор на него посмотрел князь.

– Да того и заладил, что горожане оборону держать будут, ежели все пойдет, как должно. Ты рать собирать бросишься окрест, да не успеешь. Так вот мастеровые и возьмут в руки оружие под началом Остея. И ведь отобьются почти. На третий день только обманом в ворота Тохтамыш войдет.

Князь ничего не ответил, да лишь задумался крепко, и так и сяк рассматривая орудие.

– Слаб самострел твой, – вроде согласившись, засомневался Донской. – Против доспехов – навряд ли.

– Так я и говорил потому, что тайком, как на охоту, собирал Тохтамыш войска. Доспехи не у всех будут, а из тех, кто с ними, у половины легкие. Изгоном же. Тут Тохтамышу задача главная – в тайне от всех поход свой сохранить.

– Ну раз все, как ты глаголешь: бездоспешные да изгоном… Оно, может, и будет толк с самотрела твоего. Может, так станется, что и хорош, – задумчиво заключил князь. – Все, решено! Остаешься у меня, будешь производство ладить, – обратился тот к Булыцкому.

– Погоди, князь, а как же овощи невиданные?

– А что, у Сергия и заняться некому?

– Есть, – ответил тот. – Да сдается мне, я там нужнее. Овощи огромные выращивать так просто и не обучишь любого. Тут самому заниматься надо, иначе все напрасно.

– А самострелы твои ладить кто будет?

– Так я мастера на то и подготовил, – спокойно отвечал Булыцкий, выталкивая вперед почтительно притихшего Милована. – Он и сладит.

– Верно в Белокаменной остаться не желаешь? Подумаешь, может?

– Благодарю тебя, князь, но нет. И у Сергия дел осталось недоделанных прорва.

– Будь по-твоему, пришелец.

– Спросить позволь, – встрепенулся вдруг гость.

– Спрашивай.

– Человека повстречал, дружинником твоим представился, Слободаном. Без ноги остался и нищенствует.

– Так тебе беда какая? – равнодушно пожал тот плечами.

– Неладно это, когда тот, кто в руках меч держал за славу князя, милостыню спрашивает.

– Ох и неугомонен ты, чужеродец, – улыбнулся вдруг Сергий.

– А ведь будет с тебя толк, – расхохотался князь. – Тут у самого жизнь на волоске, а он за других спрашивает.

На том и расстались. Князь радушно распрощался с довольными гостями, надавав им наставлений в дорогу да даров. Гости же, воздав почести, вернулись в дом Тверда. Уже потом, когда разбрелись все по лавкам, Булыцкий еще долго вымеривал шагами сруб: от стены до стены. Не спалось ему. До сих пор мурашки по коже и от событий последних, и от разговора с князем, и от того, что поверили ему наконец-то. До самого утра колотило его, как в лихорадке, а едва лишь Сергий, проснувшись, отправился на утреннюю службу, увязался следом, рьяно крестясь, вознося благодарности Богу да свечки ставя. Там разошлись пути их. Николай Сергеевич после службы крепость осматривать отправился, а Сергий так и остался, службу отслуживая.

В столице тройку дней провели, в себя приходя да Сергия поджидая. В дом свой их Тверд принял, так что Булыцкий, уже успевший отвыкнуть от даже самых элементарных удобств, наслаждался и отдыхал. Чего греха таить, была даже мысль передумать да с князем перетолковать, чтобы остаться в столице, да все никак не получалось; и Тверд, и Милован с самого утра выходили куда-то, возвращаясь лишь под вечер. Угрюмые и неразговорчивые. Впрочем, мысль о новых культурах да о селекционировании уж больно грела душу пенсионера. Настолько, что решил он возвращаться к Сергию, а разговор с князем отложить. Потому и ограничился он тем, что, слоняясь по Москве, выменял пару своих безделушек на несколько мешков шерсти да инструменты нужные. А почему шерсть выискивал, так потому, что окончательно подметил штуку такую: несмотря на то что вроде как и исконно русскими считаются валенки, да ни у одного человека не увидел он их. Поначалу думал, что это только в небогатых землянках, ан нет! В Москве также никто про них и думать не думал. А ведь у крестьян, что у монастыря свои землянки поразбили, – Булыцкий был готов в этом поклясться – и козы, и вроде как бараны водились, хотя и не был пенсионер уверен в том. А еще сомневался, что в количествах нужных собрать сумеет он шерсти той. Потому и в столице решил заранее запастись. Тем более что идея освоить производство такого необходимого продукта раньше на несколько веков, во-первых, нисколько не нарушала план Булыцкого и, во-вторых, очень здорово укладывалась в рамки пункта о развитии технологии: новое ремесло, новые вещи, такие необходимые молодой Руси, а в перспективе – досрочное присоединение богатыми овчиной Татарии да Монголии. Ух!

– А чего ты там про нити, что кожу в мясо рвут, говаривал? – вырвал как-то его из размышлений Милован.

– А? – тот не сразу и сообразил, о чем товарищ его вопрошает.

– Ты как-то говаривал про то, что чесноку надобно бы наготовить против конницы Тохтамышевой, так ведь? – продолжал Тверд.

– Ну так, – не сразу вспомнил Николай Сергеевич.

– Так вот ты про нить металлическую вспоминал, что как еж иголками утыкана. Так не может оно быть такого. Вон, тебе даже и кольчужник скажет!

– Не можно нить стальную иглами утыкать! – проворчал Милован, подталкивая вперед крепыша. – Вон, для кузнеца диво это дивное, – мужик утвердительно затряс головой, подтверждая верность слов своих спутников.

– Да кто сказал, что утыкана-то?! – удивился преподаватель. – Проволока обычная, только во всю длину обрезки металлические, что стружка, навязаны. Главное, заострить как следует обрезки те с обоих концов.

– А толку-то? – оживленно поинтересовался Тверд, но Булыцкий, задумавшись о своем, как-то и не обратил внимания.

– Толку? Ну если муж в доспехах ладных, то немного. Задержит лишь, и то слава Богу. А вот если в легких охотничьих, то – беда. Особенно если не одна нить такая, а несколько протянуты.

– Ну так и что? Разбросать их по земле? Ну и будет валяться. Толк какой?

– А чего разбрасывать? Ты столбцы вбей, да натяни нити-то! Тебе-то чего?! Что за печаль?!

– Да какая печаль-то? – собеседник поспешил нацепить равнодушное выражение лица. – Оно иной раз уж слишком ты вещи чудные говариваешь. Вот оно и получается, что не всегда и сразуметь можно.

– Ну, сейчас уразумел?

– Сейчас – да.

– А на что тебе?

– Так от лихих штука ладная, – спокойно отвечал Тверд. – Я такую теперь буду мастерить.

– А кузнец твой чего молчит как рыба?

– Так немой!

– А приволок зачем тогда его?

– Ну приволок, – развел тот руками, видимо, не ожидавши такого вопроса. – Ладить-то змею эту ему, а не мне. – А после этого снова исчезли товарищи его. И только и видывал он их разве что по утрам да по вечерам, ну и в день отъезда. Явились оба в ноги поклониться Сергию и спутнику его да благословение получить.

Обратно ехали гружеными. Дары княжьи да приобретения Николая Сергеевича: мешки с шерстью, слюда, инструмент. Наверху громоздилась неуклюжая коробка теплицы, за которой, как за дитем, приглядывал пенсионер.

Уже там, в пути, разглядывая окрестные пейзажи да за свечкой поглядывая, Булыцкий все-таки решил для себя: валенки – после боя с Тохтамышем; все одно даже если сейчас их сделать, никто не оценит. Не по сезону. А вот то, без чего совсем беда, – стекло. Без него и парник не парник, и рассаду не уберечь от холодов весенних. А пузырь бычий, да тьфу он, а не защита. Да и свечек с углями не напасешься, все чтобы всходы каждый раз согревать. Да и летом-то как? Не угадаешь. А со свечами еще, чего доброго, и вправду спалишь монастырь Троицкий. Надежда на слюду была, конечно, но слабая. Ясно уже было, что производство стекла осваивать придется, да вот только беда: технология ну совсем неведома была пришельцу. И так, и сяк вспоминал тот, собирая осколки полученных когда-то знаний по химии да физике. Вон, даже «Таинственный остров», там инженер производство наладил из песка пляжного вроде. Так у него вроде и песок не простой был. Но только все это без толку. Эта головоломка ну никак не хотела складываться воедино! Ну хоть ты тресни! За думками этими невеселыми и прошла дорога вся их от Москвы до самого Троицкого монастыря, где, встреченные всей братией, оба – и Николай Сергеевич, и Сергий – вернулись к делам своим. Старец – к молитвам, пришелец – к ожиданиям воевод да к головоломкам своим – что да как еще сладить бы!

Шестая часть

Дни потянулись медленно. Едва-едва. Время словно нехотя перекатывалось от утреннего молебна к занятиям по грамоте. Затем – обедня и следующие за ней уроки по арифметике да геометрии, где монахи с Сергиева благословения осваивали непривычные им арабские цифры да фигуры строили.

Вообще-то внедрение арабских цифр чуть с самого начала не запнулось о стену непонимания со стороны святого отца, тем более что пришелец имел неосторожность проговориться об их источнике.

– Не позволю! – гневно ударил посохом тот. – В обители православной науки лукавые! Сразу бы сказал, так я бы и Тимохе не позволил! А то и сам грешен, и других в блуд тянешь!

– Да какая беда-то? – без сил развел руками пенсионер.

– Да в том и беда, что в православном месте и науки Богу угодные давались! Тимохе вон грехов теперь полжизни отмаливать, что знаний неверных вкусил!

– А арифметика чем тебе не угодила, отче? Оно все одно; что здесь, что еще где: один да один – два будет! И чем огород городить, так проще сразу систему понятную использовать! Ты у Тимохи-то поспрошай, как ему проще: на пальцах да камешках подсчеты вести или по цифрам, тебе неугодным?

– Ты мне Бога-то не гневи, да меня в грех не вгоняй! Что не от веры чистой, то от лукавого.

– Да нет здесь ничего от лукавого! И от Бога нет! Что буквы, звук у каждой свой, и все тут!

– Тем более негоже! Раз не от Бога, так и не надо оно православным!

– А вот латиняне ох как быстро их примут! И по миру всему разнесут как свое! И по звездам пути рассчитывать начнут шибко, ибо цифры простые приняли в расчет!

– Ты мне латинянами не тычь! А то, я смотрю, чуть что, так все о них!

– Конечно, о них! А о ком еще?! Вон и Литовское вскоре княжество подастся к ним – и Царьград не указ будет. Да тем более что и век Царьграда уж скоро закончится. Оно, как солнце старое, на исходе уже. Вот-вот закатится навсегда: османы к рукам приберут да жемчужиной своей переладят. Так вместо того, чтобы уже сейчас все лучшее собирать да с латинянами за первенство тягаться, ты о науках рассуждаешь: что угодно Богу, а что – нет.

– А ты смуту-то не разводи, – разгневался Сергий. – Мало того что беды находишь вечно, так еще и язык ох как длинен!

– Да что же мне еще сделать-то, чтобы поверил ты мне? – уже без сил опустил руки тот.

– Ты, чужеродец, наказ мой хорошенько запомни, – негромко начал схимник. – Ты, ежели вещи и глаголешь такие, да так, чтобы, кроме меня, и не слыхивал никто. Или тебе с Тимохой наука попусту прошла? Сам же говорил: люд серый. Кто не так поймет да не то услышит, так вот тебе и смута! Ты о Тохтамыше помалкивай; кому надобно было, тебя услышали, а кому не надобно, так пусть и дальше не ведают ничего.

– Спасибо тебе, отче, – растерявшись от такого поворота, опешил пришелец.

– Ольгердовичи, – все так же негромко продолжал Сергий, – меж огнями давно уже маются. Им что так, что эдак: своего не упустят!

– И правильно, что не упустят, – так же устало отвечал ему Булыцкий. – Смотри вон на диковины мои. Так ты думаешь, на Руси они сделаны все? Ан нет. К тому придем, что своего и не будет ничего, хоть и полмира до этого кормили. Не срам, что ли? Да я тебе вот чего скажу: срам.

– Ты Бога-то побойся, – всполошился его собеседник, – мелешь-то чего?

– Того, что по наукам обойдут Русь. Вот и получится, что хоть и центр православия, а все одно: тылы слабы. Да от чего все? Да от того, что науки важные начинаем делить на угодные да неугодные. Вон цифры и то не можем принять. Арабские же! А как ты мешки посчитаешь так, чтобы понятно было и смерду, и князю? Да по пальцам, а как еще-то? А пальцев десять. И цифр десять арабских. Так что теперь, пальцы рубить?

– Верно, хоть и чудно, – кивнул в знак согласия тот.

– Так ты из этих десяти сколько угодно сложишь, и городить не надо будет ничего. Вон Тимоха наловчился как! Что тебе угодно посчитает.

– Тьфу на тебя, окаянный, – развернулся Сергий и раздраженно пошагал прочь. Впрочем, Булыцкий знал, где искать его, и сам бросился в молельню, желая опередить собеседника. Там, пристроившись у стены, принялся с видом скорбным молитвы читать да за дверью поглядывать. Долго ждать не пришлось, уже через несколько минут сюда же зашел и Сергий. Сделав вид, что не заметил гостя, он, закрыв глаза, принялся начитывать молитвы. Долго читал. Так, что Булыцкий уже и подумывать начал о том, чтобы выйти прочь, да все держался; цифры во что бы то ни стало внедрить решил, а без благословения Сергия ну никак этого нельзя сделать было. Вот и оставалось, что крепиться. Выйти – проиграть означало.

– О чем молишься, чужеродец?

– О терпении.

– Поумнел, я гляжу.

– Может, и так. А может, слова ищу, чтобы убедить тебя.

– Не ищи, а собирай народ да начинай растолковывать, что да к чему.

– Благословляешь, значит?

– Благословляю.

– Хвалу Богу возношу, что терпение мое вознаграждено!

– По вопросу каждому к Господу обращаться – умаешь того вскоре, – проворчал в ответ Сергий. – Как там говорено: на Бога надейся, да сам не плошай. Да и Тимоха рад и обиды на тебя не держит.

– Спасибо тебе, отче.

– Ох, и смотри мне, если латиняне верх возьмут! – пригрозил посохом своим его собеседник.

– Теперь – навряд ли, – усмехнулся в ответ тот.

– Ступай с миром.

– Йес!!! – вылетев буквально пулей из молельной, подпрыгнул он, ну прямо как футболист, мяч красивый вогнавший в ворота. Получилось ведь! Получилось! И правда: уже вскоре время выделил Сергий, чтобы обучать счету по цифрам необычным, а еще чуть погодя уже ученики его первые задачки решать начали. И хоть был этот разговор задолго до визита в Белокаменную, а накрепко он в голову запал Николаю Сергеевичу. Уж не семь раз он теперь отмерял, прежде чем сказать чего, а все двадцать семь! И все равно то и дело напарывался он на плотную стену непонимания со стороны окружающих. Так, потихоньку да ненавязчиво начал он внедрять основы физики, осторожно ссылаясь на Бога.

– Вот тебя, Тимоха, ежели Сергий благословит, что сделаешь?

– Богу хвалу вознесу и старцу, – не задумываясь нисколько, отвечал парень.

– Вот, – нравоучительно поднял палец Булыцкий. – Ты добро получил и добро же сеять начинаешь. А добро сеешь, так его же и пожинать будешь. А зло сеешь, его же обратно и получишь. То – закон Божий: закон сохранения энергий. Закон, что ничто не пропадает, но родит подобное себе.

Мало-помалу, осторожно, почти крадучись, основы наук великих начинал давать. И ничего хоть и сам ох как давно, еще в бытность школяром, изучал все это, а все равно: что-то да смог донести и Сергия не прогневить.

А вот с ростками худо пошло. То ли холодом побило поросль, то ли света, тускло пробивающегося сквозь пузырь, недостаточно, но почти половина молоденьких побегов, к невероятному огорчению Ждана, зачахла. Так, за заботами, миновала еще половина месяца.

Лето пробуждалось. Вот уже черные заплатки щедро рассыпались по посеревшим, взъерошенным сугробам. Звонкие ручейки пробили себе дорожки и теперь, весело о чем-то смеясь, понесли талые воды. Лес сбросил шикарную снежную шубу и, постарев сразу веков на сто, стыдливо сжался, ожидая, когда же сквозь шрамы коры пробьется наружу первая листва, которая спрячет пугающую наготу иссеченной морщинами породы. Ударили первые дожди, скомкавшие и срезавшие остатки снежной хламиды, и земля, набрав в себя влаги, превратилась в чвакающую жижу. Передвигаться теперь между строениями стало возможно только по перекинутым мосткам. Да, впрочем, и не очень хотелось менять пусть дымный, но уют скита на промозглость уличного ветра. Опасаясь застудить поясницу, Булыцкий сидел в доме и с верным Жданом ковырялся по хозяйству, то возясь с рассадой, то с наборными комплектами для будущего печатного станка, а то, совсем от нечего делать, схватился за собранные за последние недели запасы шерсти да за восстановление технологии изготовления валенок. Что угодно, лишь бы скоротать время, и без того растянувшееся в ожидании обещанных князем воевод! Ждан же, совсем уже прилипший к пенсионеру, стал надежной опорой Николаю Сергеевичу во всех его начинаниях.

Вся эта суета занимала время, не давая тоске занять душу, однако по ночам начинали терзать Булыцкого сомнения: может, что не так сказал он князю да не то? Может, и вправду зря он тогда к саням бросился? Как нищий, милостыню просящий. Вот себя в ряд один и поставил с горемыками. Нет бы раскланяться, как человек статный. Может, в дар чего принести надо было в довесок к ножичку перочинному? Может, не то показывал? Оно бы на бой вызвать богатыря какого да электрошокером, пока не разрядившимся, шарахнуть было? А как богатырь бы шарахнул? Силищи-то у мужей русских о-го-го сколько! Может, фонарик показать надо было, а то за беготней за всей этой и забыл про него совсем.

Ворочаясь с боку на бок, он, шумно вздыхая, выходил прочь из кельи, чтобы, задрав голову, подолгу смотреть в звездное небо.

– Душа мается у тебя, чужеродец, – пришаркал как-то к нему Ждан. – А почему все? Да потому, что глупее себя всех вокруг считаешь.

– Чего? – обалдело уставился на паренька Булыцкий.

– А того, что когда даже о Тохтамыше глаголешь, говоришь, как с дитями неразумными, а не с мужами почтенными. Мол, сидите тут, дурни, а мне учить вас всему забота! А почему все? Да потому, как я знаю, а вы – нет.

– Ты думай поперву, что говоришь! – гневно прикрикнул пенсионер.

– Что, не нравится? – оскалился в ответ тот.

В сердцах чертыхнувшись, пришелец умахнул к пустующей часовне. Так, от греха подальше. Уже там, усевшись на скамью и чуть поостыв, размышлять начал над словами Ждана. И чем больше думал, тем горше становилось ему от того, что ведь и правду парнишка говорил: уж и действительно часто слишком с окружающими «препода врубать» начал он. Оно, может, по-другому если бы вел себя с Дмитрием: ну там о здоровье поинтересовался, про княжество, да проблемы текущие, да про планы на будущее, может, по мелочам бы сперва что-то посоветовал, оно, глядишь, веры больше было бы чужеродцу. А тут на тебе: как обухом по голове! Тохтамыш придет. Бросай все и к обороне готовься! И чем дальше, тем грустнее становилось ему от мыслей этих; это же сколько времени попусту потрачено, оказывается!

Расстроенный и опустошенный вернулся он в келью. Тихонько, чтобы Ждана не разбудить, прокрался он к топчану своему и, улегшись, заснуть попытался. Впрочем, не особенно успешно.

– Ждан, а Ждан. Спишь, что ли? – тихонько окликнул он паренька.

– Ну, не сплю, – угрюмо отвечал тот.

– Слышь, Ждан.

– Чего?

– А и правда, я как с неразумными разговариваю со всеми?

– Ну, правда.

– Со всеми?

– Ну, со всеми.

– Думаешь, поэтому никто не верит мне.

– Ну, поэтому тоже.

– Разговорчивый, смотрю, ты, – проворчал пенсионер, переворачиваясь на другой бок.

– А ты не ори, а слушай, другие что говорят, да смотри в оба.

– А что другие говорят-то?

– А то, что у князя своих забот полон рот. Таких, и не ведать тебе о которых. Ему, думаешь, каждого россказни выслушивать времени прорва? Тебя принял, да в три шеи не вытолкал, а паче на кол не посадил как смутьяна, уже слава Богу. Нет бы благодарить, а он еще и обиду таит!

– Думаешь, – оживился вдруг тот, – поверил?

– Откуда мне ведать? А почему все – да потому, что у князя своя голова, а у меня – своя.

– Ты бы поверил?

– Я? – Ждан, задумавшись, замолчал. – Поверил.

– Спасибо!

– Да только виду бы не показал. Много вокруг болтливых. В тайне не удержишь ведь, если все вокруг знают. А если все вокруг знают, то и Тохтамышу ведомо станет.

– Ох и сметлив ты, Ждан, не по годам, – Булыцкий искренне восхитился прозорливости паренька. И так хорошо, и так легко ему стало после слов этих! Прямо как гора с плеч свалилась! На радостях и про печали свои забыл еще на месяц почти.

Первые по-настоящему теплые лучи позеленили бока холмов, небрежными мазками раскрасили зеленым насупившийся лес и прогрели землю, сделав ненужными деревянные мостки. Душа Николая Сергеевича, согретая словами Ждана, тоже оттаяла. Теперь он не мыкался уже серее хмари, а, подобно жителям монастыря, ходил с легкой улыбкой, с благодарностью принимая каждый божий день.

Еще немного, и просохшая от влаги земля была готова принять дары Николая Сергеевича. К тому времени у того уже все было готово. Рьяно взявшись за примитивную деревянную лопату да приспособленный под мотыгу топор, мужчина рвал, кромсал, терзал почву, веками не знавшую инструмента. Ждан позади корячился, выбирая из взрыхленной почвы корешки да сорняки проклюнувшиеся. Начиная с самого утра, они готовили грядки. И даже несмотря на то что требуемый участок был совсем небольшим, всю неделю кряду убивались они с восхода солнца и до самого его заката, копая и рыхля худую глинистую почву, обильно сдабривая ее скопившейся за зиму золой. Неделю кряду под вечер падали они без сил на скамьи, чтобы забыться до утра, а там, после молебна, снова хвататься за инструмент и землю сдобрять.

Конечно, можно было воспользоваться грядками братии, но, как здраво рассудили они с Сергием да Жданом, безопасней было разбить новые прямо перед кельей пришельца. Ростки для монахов новые, и, чтобы никто не порубил их как травы сорные, было правильнее отвести для них отдельное место.

Потом и время подошло пересаживать рассаду в землю сырую, да не решался старик все; до последнего тянул, выжидая да соображая, как обогрев придумать половчей. В общем, остановился на том лишь, что такие же конструкции соорудит, как в келье, где уголья безопасно хранить можно будет на случай холодов весенних.

В конце месяца чахлые от недостатка света проростки были торжественно перенесены на щедро сдобренные грядки. Теперь главным стал Ждан. Он каждый день кропотливо, сантиметр за сантиметром, изучал ростки и землю, поливая, удобряя и разрыхляя при первых же признаках сухости. И горе было тому жуку, который рисковал посягнуть на маленькое хозяйство – такого ждала неминуемая кара! А Булыцкому все это – бальзам на сердце был! Ох, он дома, там, в будущем, и навозился с участком своим, с жуком колорадским воюя! Вдоль и поперек грядки исползал, то яйца жука под листьями выискивая, то личинок жирных в банки собирая, а потом и с жуками, с теми, которым таки уцелеть посчастливилось. Уже и так и сяк прикидывал он: как бы так половчее плошку с медом приладить на шею помощнику своему, чтобы вредитель вяз в нем да тонул. Так и сяк прикидывал, как бы объяснить Ждану всю премудрость, да все ждал, когда личинки первые появятся, чтобы не словами, но на примере показать.

Хлопотный май сменился напряженным июнем. Ростки, слава Богу, прижились и начали медленно наливаться соками. Они крепли, тянулись ввысь, обещая неплохой урожай, а Николай Сергеевич уже терзал мастеровых конструкцией парника, где вместо стекла на перекладинах был растянут бычий пузырь. Перед преподавателем уже маячила следующая головная боль: как и из чего организовать производство того самого стекла. Без него уж никак не виделось ему садоводство успешное. А еще к нашествию жука колорадского готовился он, едва ли не каждый день прочесывая густо проросшую зелень на предмет обнаружения следов вредителя, но его все не было и не было.

Период этот ознаменовался еще двумя важными событиями, изменившими жизнь окрестностей и повысившими авторитет чужеродца. Приехав в деревеньку за новой партией шерсти для будущих валенок (первый опыт не удался, получилось полное убожество. А все потому, что впопыхах делалось все, игнорируя саму технологию. Набив очередную шишку, пенсионер твердо-натвердо решил во что бы то ни стало восстановить точную технологию, прежде чем по новой браться за этот трудоемкий процесс), Булыцкий обратил внимание на необыкновенное оживление и крики, царившие у одной из землянок. Прибежав на шум и чуть потолкавшись, тот таки выяснил, что произошло. Сын кузнеца местного неловко где-то запнулся и теперь, корчась и держась за ногу, валялся на топчане.

– А ну, пустите! – прорычал преподаватель, пробиваясь к пареньку. Живо оглядев того, понял он, что парень ногу себе сломал. Как ухитрился так, Богу одному ведомо, да и не важно то было. Самое-то главное, что перелом не открытый был. Живо вспомнив навыки свои, он принялся отдавать распоряжения: кому жердей нарубить попрямее, кому жгута сыромятного нанести, кому за торбой его в монастырь сбегать, кому воды принести. Уже когда все собрано было, приступил он к делу.

Перво-наперво таблетку обезболивающую дал пареньку. Не очень уверен, правда, был, что такая здесь поможет, но и выбора не было особо. Да и помнил он про пресловутый эффект плацебо, действие которого, кстати, успешно испытывал уже и на Ждане. Не исцелил, конечно, но паренек-то половчей передвигаться начал и, что самое главное, сам это увидел и понял, и братия тоже. Молились теперь все и за юношу, и за исцеление его чудесное, а тот, не будь дураком, по совету Булыцкого еще и упражнения кое-какие делать начал, веря в успех и радуясь каждому, пусть бы самому мелкому успеху и уже ни капельки не сомневаясь в могуществе нового товарища и в силе исцеляющей молитвы смиренных. Ну, естественно, и Сергий теперь к гостю своему еще более уважительно относиться начал, хотя и цапались, бывало; куда без этого-то?

– Сейчас болеть перестанет от пилюли чудесной, – уверенным тоном доложил Булыцкий стонущему от боли пареньку. – Только чуть-чуть больно будет. Деревяшку дайте, а то, чего доброго, язык прикусит или зубы переломает. И держите его накрепко, – кивнул он родственникам, собравшимся вокруг. – Вправлять буду кость.

Едва только убедившись, что распоряжение выполнено, приступил тот к осмотру. Не врач, конечно, но насмотрелся и на обучении обязательном, и на курсах ОБЖ. А еще не зря же с экипажем «Скорой помощи» каждое лето катался. Оно хоть и на подхвате больше, а все равно набрался знаний каких-никаких. В общем, навыков хватило, чтобы определить: лодыжка у парня сломана была.

– Ну, терпи! – засучив рукава, принялся он за работу. – Да держите вы его! – рявкнул на оторопевших родственников, едва не выпустивших взвившегося от боли юношу. – Чтобы ногой не дернул!!! – разом вспотев, проорал он, вправляя на место кость. Он, честно говоря, не уверен был, что духу хватит. Одно дело школьников по плакатам обучать да в «Скорой» наблюдать со стороны за всем, а совсем другое – своими руками дело делать.

Несколько минут, и все было готово. Паренек от боли сознание потерял, да оно и к лучшему. Теперь можно было шину наложить спокойно да ногу зафиксировать. Строго-настрого запретив оторопевшим родственникам беспокоить пострадавшего, он вышел на улицу. По крайней мере, пока тот в себя не придет, смысла не имело внутри находиться.

Снаружи было шумно. Несколько человек ковырялись в земле, строя землянку для семьи победнее. Что привлекло внимание Николая Сергеевича, так это способ выноса земли. В рогожку скидывали грунт землекопы да волоком тащили ее прочь. К свежей куче. Одна, другая, третья. А сколько там в рогожке-то этой утащишь? Да слезы! А вот тачку бы добрую сладить, как бы все быстрее пошло. Вон и мастера по дереву в монастыре есть. Оно бы только сообразить, как подвижную часть сделать. Ох, тут подшипник, даже самый плевый, на вес золота бы! Впрочем, он быстро себя одернул: исходить надо из реалий и из собственных навыков да умений. А к навыкам – смекалку мастеровых монастырских да сноровку самого пенсионера… Ну не может такого быть, чтобы не получилось у него!

– Оклемался, бедолага, – вернул его к действительности голос кузнеца. – Пить просит.

– Пусть. Ему много сейчас пить надо. И лежать. И представлять, как пляски выплясывает, да так, чтобы аж до мурашек по спине. Иначе не встанет на ноги. Хотя стой! Сам пойду расскажу ему.

Уже в монастыре накидал он чертежи простенькой тачки да Сергию показал. И хоть опасался, что старец вновь возмутится нововведением очередным, да тот не стал. Покачал головой лишь да благословил Булыцкого на новшества да дела благие. Тут уже и плотницкие за дело взялись, да через несколько дней уже и готова была заготовка под первую тачку. Оставалось только решить, как колесо половчее приладить так, чтобы на одном колесе она была, как и положено тачке-то доброй.

И так и сяк размышлял пенсионер. И так и сяк чертежи рисовал, а только понял, что в этот раз велосипеда не изобрести, как бы там ни пыжился он. А раз так, то и взять надо самую простую конструкцию с двумя колесами, намертво зафиксированными на подвижной оси, что на конструкциях примитивных подвешена. А место контакта дегтем как следует обработать, чтобы ресурс увеличить да плавности ходу прибавить. Недолговечная, конечно, получилась тачка-то, да пока и большего не надо было. Тут главное было – показать, какие технологии можно бы использовать для облегчения жизни, а это удалось на славу. Она ведь не шедевр, но простая: тебе хоть кто такую сладит! Земляные работы с тех пор в монастыре ловчее пошли, а оттуда и по деревням быстро окрестным слух расползся о приспособлении ладном, с которым ловчее, чем с рогожкой, и землю таскать, и тяжести. И вот в одном поселении уже тачки появляться начали, и в другом, и в третьем.

Булыцкий, наведывавшийся теперь регулярно к кузнецу и следящий за успехами сына, с жадностью расспрашивал путника любого, из столицы идущего: а как оно там, в Москве-то? Стены небось укрепляют? Князь дружины, что ль, созывает? А водой пресной да провиантом запасает? Получив отрицательные на все ответы: «А на что все это? То перед бранью великой – дело ладное, а сейчас-то чего? Сейчас вон князь рать против соседей буйных собирает. Из Москвы скоро уедет за мужами», – он понуро плелся в келью, чтобы там, уединившись и яростно орудуя ножичком, вырубать наборные комплекты для первой типографской машины. Что угодно, лишь бы не ела изнутри его скука-тоска: не поверил-таки князь, похоже! Не поверил-таки!!! Оно хоть и грел душу тот разговор со Жданом, да все никак не мог понять преподаватель, как это: поверить, но рать собирать против соседей да город оставить собираться. Уж и заговорить пытался как-то с пареньком, да тот лишь хмуро отмахивался: «Негоже в дела чужие лезть. А почему все? А потому, что у князя своя голова, у меня – своя». И снова сердце Булыцкого тоской сковало. До одури, до воя волчьего. И хоть дела в монастыре все ловчей и ловчей шли: вон и Оскол восстанавливался, благо хватило пенсионеру умения кость правильно вправить, да тачки вон активно использовать начали, да уже и потянулись к Троицкому монастырю болезные, ища избавления от хворей… да мало отрады в том было Булыцкому. О другом мысли все: о походе Тохтамыша на Москву.

Ждана не удержать в келье теперь стало. Забыв про недуг свой, он теперь проводил почти все свободное время на сколоченной специально для него табуретке, обрабатывая и следя за ростками. А еще, по расчетам пенсионера, самая жучья пора наступить должна была; самое раздолье вредителю колорадскому сейчас было бы, а он все и носа не казал. Впрочем, даже это не радовало пенсионера. Ведь, судя по новостям, что из столицы приходили, ничего не делалось для обороны.

– Воеводы где княжьи? – едва завидев Сергия, бросался к тому пришелец. – Уж и лето на излете, а нет все их!

– Воля Божья на все, – привычно бубнил тот, добавляя, впрочем: – А ты помолись, чужеродец. Оно, глядишь, и легче на душе станет.

Чернее ночи ходил после разговоров таких Булыцкий, не находя места себе в монастыре. И чем дальше к августу, тем мрачнее становился он. Уже и огурцы с помидорами отцвели, оставив плотные комочки, которым только предстояло налиться соком и набрать цвет. Уже и картошка поднялась над грядками да ягоду пустила так, что Булыцкому отдельно пришлось объяснять братии, что не следует есть их, иначе хвори в брюхе не избежать! Уже и Оскол, сын кузнечий, костыли отбросив, вышагивал, словно и не ломал ногу. Уже и почти готовый наборный инструмент забросил он, не в силах сосредоточиться на работе, а лишь маясь в душной келье.

Навалился грозами и духотой июль, но ничего не менялось. Рьяная деятельность Николая Сергеевича, спасавшая от тревожных мыслей, уже не дарила облегчения. Напротив, во всем виделись ему мрачные предзнаменования. Медведи зачастили в поселение и, уже не боясь ничего, принялись разорять погреба; Булыцкому виделось в том лишь нашествие неприятеля. Оставшийся в келье самострел хоть и прибавил уверенности, – к негодованию старца, пришелец подстрелил одного косолапого, – но лишь накалил ситуацию. Сергий мясо есть запретил, и тушу вытащили за территорию, где на нее со всех сторон налетели падальщики. Целыми днями Николай Сергеевич с содроганием слушал хриплый хохот слетевшихся со всей округи воронов да унылые волчьи молитвы, больше напоминающие ему траурные отпевания. Крохотный садик – и тот навевал тоску смертную одним только видом пышной зелени на фоне мертвой глинистой земли. Даже длинные вечерние беседы со старцем не наполняли душу пенсионера покоем. Сергий, как обычно, уповал на волю Бога, не виня никого, да видя во всем происходящем лишь фатальную неизбежность высшего промысла. Булыцкого же такое объяснение не устраивало, но большего от Сергия добиться не удавалось.

Убегая от этих безнадежных бесед, Булыцкий все чаще стал, позабыв про занятия свои да дела уже все позабросив, выходить на опушку, подолгу глядя в сторону Белокаменной. Там и прибились к нему мальчишки с соседних дворов, и, чтобы использовать время не зря, старик начал обучать их грамоте да счету. А иногда и просто рассказывая сказки да небылицы, что довелось в свое время услыхать ему от прабабки да сохранить, не позабыв.

А новостей не было. По подсчетам Булыцкого, до нашествия оставалось недели три-четыре, не больше, а судя по всему, Москва продолжала жить в привычном для себя темпе, словно бы и не предупрежденная о надвигающейся беде.

– Рассуди, отче, – улучив момент, обратился пенсионер к старцу, – грусть-печаль душу изъела, что мочи нет боле ждать.

– Ты все про Тохтамыша?

– Да про него, окаянного!

– А тебе теперь печаль какая? – спокойно отвечал тот. – Ты же князя предупредил, самострелы вон какие сделал. Отчего же душа не на месте?

– Люд доносит, что и не готовится никто к нашествию, и ведать не ведает про беду грядущую. Вон как жили, так и живут. Князь так вообще вот-вот из Москвы уйдет, против соседей рать собирает.

– Так то воля Господня на все. Промысел Всевышнего простым смертным знать неведомо.

– Неведомо, да?! Ах как просто все у тебя: промысел Божий – кровь реками лить? Ну и быть тому! Промысел Божий в землю втоптать Москву молодую? Так простым смертным и горя нет! Что там кровь?! Что там земля молодая?! Да что там… Эх! – раздосадованно махнул рукой он.

– Вера христианская на терпении, любви, огне да крови росла. Те, у истоков кто был, и нам завещали терпеть. Оно тоже не у каждого духу хватало через муки пройти. Отрекались, бывало. А те, у истоков кто был, почти все смерть мученическую приняли. Кто знал, как оно там дальше выйдет? Да никто. Только и держала их что вера. Ради нее и шли на смерть верную.

– Так и что мне с моей верой делать?! Москву на поругание отдать? А кому легче от того будет?

– А во что веруешь-то?

– А то тебе неведомо? – оскалился в ответ Николай Сергеевич. – В то верую, что Тохтамыш уже вышел и что движется армия его на земли Московские и что пощады никому не будет, как только ворота распахнутся перед вероломным. В то, что плач по Московии пройдет и городам всем порушенным. В то, что сызнова выстраивать придется все! В то, что изменить все возможно, была бы воля на то княжья.

– Ну так и вера тебе твоя в помощь, чужеродец.

– Нет, старец! Нет! Не годится так! Мне с того утешение слабое: что я при вере остался своей, когда сечу великую татаре устроят.

– А ты неужто умнее всех себя возомнил? Умнее Бога? Или что промысел его ведать вдруг стал? Ну так поведай, а я послушаю. Или умнее князя, и что видишь больше отсюда, чем он из Белокаменной? Не Богом всемогущим себя сам поставил ли?

– А и так если, какая беда?

– Да и беда-то в том, что неисповедимы пути Господни, а тебе бы все по-своему учудить!

– Так и путь для каждого свой: твой – ждать смиренно, дабы потом пепелища отпевать! Мой – беду отвести, коль знаю я о ней. Да и потом, Господу, как видишь, угодно, чтобы я здесь оказался. Вот и думай теперь про пути Господни!

– Воля на все Господня, – просто отвечал тот.

– Просто все как у тебя, старец, – зло ответил пенсионер. – Воля Господня, и все списали! Всю Москву высекут, город сожгут, княжество разорят, а у тебя один ответ: воля Господня! А сколько потом ратников полягут, потому что тогда не отбились? Соседям, думаешь, не захочется хабар получить, а?! А у кого проще забрать?! А у битого! Вот и потекут войска со всех сторон!!!

А ты вот что скажи мне, отче: вот ударит Тохтамыш, и все произойдет так, как я рассказывал. Что тогда скажешь? Я тебе про промысел Господень рассказал все, да только ты, как Илия, укрыться решил. За словами своими, как во чреве чуда-юда. А какими молитвами отмаливать собираешься трусость свою, а?

– Полно тебе, чужеземец, – Сергий попытался остановить Булыцкого, да только тот уже не на шутку разошелся. Распаленный, растрепанный да с глазами горящими, он сейчас больше походил на лешего, стенкой идущего на стоящего в дверях гостя.

– Да в жизнь не замолишь, потому что трусость – самый страшный грех! Да потому, что знать будешь, что не Тохтамыш, но ты душ погубил столько!!!

– Сядь, чужеземец, – властно молвил Сергий, да так, что Булыцкий не рискнул ослушаться и тяжко приземлился на скамейку. – Или ты думаешь, князь вот так просто возьмет и поверит первому встречному? Ты думаешь, у него других бед нет, паче этой? Княжение не награда и не наказание, но труд тяжкий. А ты что сделал бы, приди к тебе чужак невесть откуда с небылицами? А как змея он подколодная; так это что же, каждому верить?

– Слыхивал я это, и не единожды, – ледяным голосом отвечал тот.

– Слыхивал, ведомо мне то. А еще, что князь сам его место занять предлагал, да что ты отказался. Или не было такого, а?

– Так мне Дмитрий и отдал его.

– Просите, и воздастся, – веско отвечал Сергий. – Что не желанно, того и не заполучить ни в жизнь. Так на себя теперь уповай. Или ты как не надо никому, так все по-своему переиначиваешь, а как пора подходит, так и хорониться начинаешь?

– Уж больно все вы бойки на речи правильные, да толку-то он речей тех?

– От твоих речей, чужеродец, тоже немного. Все наводишь смуту да с панталыку всех сбиваешь. Оно бы помолчал да в дела богоугодные подался, все одно лучше было бы.

– Лучше так, чем когда будет поздно.

– Тебя князь миловал, и на том спасибо скажи, – негромко, но твердо продолжал старец. – А воевод не прислал, потому что не верит. Да и меньше народу знает, перетолков меньше да пересудов.

– А тебе что с того, кто там что судачит?

– Мне – ничего, – искренне отвечал тот.

– Ведь и ты мне не веришь, так ведь, – скиталец посмотрел на собеседника.

– Ты не серчай, чужеродец, – примирительно отвечал старец. – Пошлю я человечка в столицу, дозволят ему с князем свидеться.

– Пусти меня, я пойду!

– Думаешь, дозволят тебе к Дмитрию Ивановичу? Хотя ты же не спрашиваешь, но по-своему ладишь все. Только в этот раз, смотри, некому тебя из поруба вызволять будет. Или лихой кто стрелой сразит. И что? Труды все твои напрасны станут.

– Да они и без того напрасны, если Москве гореть!

– Пока в сердце хоть одного вера теплится, не напрасны. А человека завтра же и отправлю.

– Твоя правда, – чуть подумав, согласился Николай Сергеевич.

На следующий же день Тимоха, закинув на плечи котомку, пошагал в сторону столицы, а Булыцкий еще долго смотрел ему вслед.

И снова потянулись мучительно медленные дни. Один за другим. Не находя себе места, Булыцкий то и дело выходил на опушку, тщетно вглядываясь вдаль в поисках знакомого силуэта. А затем, связав в один тюк лоскуты тряпок и проверив свое творение на прочность, вышел к привязавшимся к нему за это время ребятишкам.

– Слушай меня сюда, мальцы! – приветствовал он собравшихся в ожидании очередной небылицы или урока мальчишек. – Сегодня игру новую учить будем! Ножной мяч зовется! Кто желает?!

Пацанье ответило ревом восторга. Живо разделив ребятню на две команды, он вбил в землю припасенные заранее ореховые колья.

– Вот это – ворота! – принялся он яро объяснять основные правила игры. Закончив, он, к восторгу ребятни, ловко вбросил «мяч» в поле. Что тут началось! Босоногие сорванцы с таким азартом принялись за диковинную игру, что Булыцкий всерьез испугался: а не покалечили бы друг друга. Впрочем, обошлось. Ребята под окрики преподавателя принялись осваивать новую для себя игру, да так увлеклись, что остановить их смогли только собравшиеся на шум родители.

Вот она: отдушина! Теперь каждый день собиралась шумная ватага для очередного матча. Занимаясь с ребятней, Булыцкий неустанно наблюдал за дорогой: а ну как покажется вдали силуэт гонца. Да и занятие новое развлекло пришельца. Глядя, кто во что горазд больше, принялся он, уже как тренер настоящий, роли распределять да упражнения продумывать – так, чтобы и на выносливость, и на технику. А то, как ни крути, пока все равно больше на свалку, чем на игру настоящую, похоже было. А тут как-то и Ждан приковылял, да с такой жадностью принялся за игрой следить, что Булыцкий принялся всерьез задумываться, а чем бы ему парня занять. И хотя прогресс со здоровьем благодаря упорству да настойчивости Ждана, да «волшебным» пилюлям налицо был, все равно в игру такого пускать рано было.

– Слышь, Ждан, – окликнул парня пришелец, – как совсем на ноги встанешь, так и играть начнешь.

– А, – вздрогнул тот, отвлекаясь от игры. – Чего говоришь, Никола?

– Говорю: погоди. Скоро и ты бегать будешь.

– Мне глядеть больше сподручно.

– Ну и чего углядел-то?

– А ты глянь, Никола, вон тот, – указал он на одного из босоногих игроков, – он и шустрый, да мочи мало в нем. Что молния побежит, да скоро останавливается. Нету мочи у него. А вот тот, гляди-ка, – кивнул на другого, – у него сила не в том, что бегать шибко может, а в том, что всегда так встанет, что не обойти его.

– Ишь ты, глазастый, – в очередной раз поразился тот, а про себя подумал, что надо бы чем-то занять толковым товарища своего. Таким, чтобы и сметливость и вдумчивость одновременно нужна была бы. А раз так, то вспомнились ему любимые с детства еще шахматы, тем более что доску сделать труд невеликий был (оно хоть и на скамейке квадраты расчертить), а вместо фигур ловко использовать было бы буквы из наборного инструмента до сих пор в тайне строжайшей хранящиеся. Оно и польза двойная-то: пока фигурки вытачиваются, Ждан правила изучит, а как Сергий буквы увидит, так и снова к вопросу книгопечатания ненавязчиво вернуться можно будет.

А раз так, то с того же самого вечера принялся преподаватель обучать Ждана игре чудной. Неловко поперву; сам ведь путался, да тут и мастеровые из монастыря кстати. Выстругали из веточек фигурки, хоть и неказистые, но более или менее привычные. Так, чтобы и распознать их можно было, да одну от другой отличать легко. Вот тогда-то и начались настоящие баталии! Такие, что даже Сергий, прознав, прилетел в келью, гневно сотрясая бородой.

– Ты, чужеродец, грех не плоди мне здесь! – метая молнии, зашипел тот.

– Да какой грех-то?! – искренне изумился пришелец.

– Какой? А куклы бесовские откуда? – и, не дожидаясь ответа, старец сгреб доску и стоявшие на ней фигурки и швырнул в огонь. – Тьфу на вас, отродье бесово! – плюнул он вдогонку, да так, что Ждан поспешил, крестясь и кланяясь, покинуть келью, оставляя Булыцкого наедине с разгневанным настоятелем.

– Не прав ты, отче, – глядя на то, как язычки пламени набросились на его творение, отвечал пожилой человек. – И вот смотри в чем: Тохтамыш да Тимур, они воины великие, да воинство ихнее кровью чужой оплачивается. А здесь – та же война, да не рабы Божьи гибнут, а фигурки деревянные с поля брани уходят.

– Бесовы эти игрища! – ничуть не успокаиваясь, отрезал святой отец.

– А ведь сказано: не суди, да возлюби, – так же спокойно отвечал пенсионер.

– Сказано, – передразнил его старец.

– А ты только представь, отче, – так же мягко продолжал пришелец, словно и не замечая гнева собеседника своего, – что, если все полководцы вместо мечей да сабель в руки фигурки возьмут эти деревянные?! Что, если не на полях брани, да на досках сражения происходить будут? Это же скольким матерям не придется больше слезы лить по сыновьям убитым? Ты только представь, что Тохтамыш и Дмитрий Иванович не у Москвы сшибутся, а за доской игральной? И не только они, а и князья все остальные. Оно же и сражение, и без крови. Чем плохо, а? И возлюбят народы друг друга, что братья, и каменья держать друг на друга не будут. И все шахматам благодаря. А ты: игрища бесовские! Вон, в грядущем, даже отроки играть будут.

– Это в том, где огненными стрелами князья друг друга жечь будут, да? – оскалился в ответ тот. – И где хвори да яды на земли насылать неприятеля? А чего бы им за шахматы всем сшибки не устраивать, раз такие они все незаменимые?

– А еще больше резали бы, если не шахматы, – не растерялся преподаватель. – Они бы и землю в крови утопили, если бы не игрища бесовские. А так хоть одна душа на десяток спасется от смертоубийства, что в шахматы играть начнет. А еще острота ума. Плохо, что ли?

– Ты мне напраслину не городи! Не место здесь для игрищ бесовских! И чтобы духу их, – ткнул он пальцем в горящие фигурки, – не было больше. Особенно княжичи молодые когда приедут.

– Какие такие княжичи? – не понял Булыцкий.

– И Бог тебе в помощь, – словно не услышав вопроса, закончил разговор старец.

Всерьез озадаченный, вернулся он к мальцам своим и Ждану. Так, за играми и забавами, еще несколько дней заботами заполнились. Впрочем, вскоре и это отступило на задний план на фоне грядущей беды, и Булыцкий снова принялся поглядывать в сторону столицы.

Прождав еще с неделю, Булыцкий решился бежать. Лететь в Москву с вестью тревожной, и хоть и не отведет беду, так хоть уговорит ворота не отворять да медом хмельным не злоупотреблять. С ним в провожатые юродивый местный увязался, Сенька. Вроде и понимает все, и говорить может, да все больше с птахами на каком-то одному ему только понятном языке. Думал Оскола взять, да тот молод был да горяч. И лодыжка, хоть уже и ходил без костыля, о себе знать давала. И самое главное, болтлив уж очень, а в этот раз Булыцкий решил не говорить никому ничего. Оно так спокойней – и ему и Сергию. Хотя в том, что Сергий Радонежский сразу же поймет, куда это ноги унесли гостя монастыря, преподаватель и не сомневался нисколько. Впрочем, и не заботило это его сейчас.

Едва первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев, пришелец, прихватив с собой рюкзак с заранее припасенным харчем и аптечкой, отправился в путь. По современным меркам не длинный путь – часа три-четыре с половиной на машине по двухполосному шоссе – превратился в настоящую пытку. Даже зимний переход со старцем дался намного легче. Конечно, не в последнюю очередь благодаря тому, что санями катили, да сани-то ведь тоже не чета привычным автомобилям. Да и потом, и тогда уж очень страдал Николай Сергеевич от холода. Оно хоть и укутан как следует был, да все равно сиднем в санях сидел, следя, чтобы свечи вовремя менялись да чтобы росток драгоценный ненароком не погубить. А тут еще и Сергию благодарность; едва лишь поняв, кто перед ними, всех мастей купцы приглашали к обозам, зовя подкрепиться да отдохнуть с дороги.

А вот в этот раз как повымерла дорога-то. Хоть бы один караван! Так что ночевки в густых кронах деревьев стали для него делом обычным, и не сказать, чтобы старое тело было таким сильно радо. Мышцы гудели от длинных переходов, поясницу нещадно ломило, все тело покрылось синяками да ссадинами, а открытые участки кожи горели от солнечных ожогов да укусов комаров и мошкары. Сенька – молодой провожатый, что за банку стеклянную вызвался довести пенсионера до Москвы, как мог, помогал, да толку было немного. Да и чудной он был с рождения, поэтому лишь исправно топал по одному только ему известным тропкам да кашеварил по вечерам, истово потом молясь на каком-то своем языке, в отблесках костра превращаясь в грозного то ли языческого идола, то ли христианского архангела.

А дорожка все плутала и плутала. Николай Сергеевич уже и счет потерял шагам, проведенным в пути. С трудом поспевая за проводником, он уже несколько раз смачно обматерил и самого себя, и Тохтамыша, и князя, и вообще все те силы, которые непонятно зачем и за какие грехи забросили его в этот далекий век. А еще все чаще сомнения были в том, что Сенька сам дорогу верную знает; уж очень путаный путь у них был. Уж подумывать начал преподаватель, что паренек завести его куда хочет, как на третий день все переменилось.

О приближении крепости они догадались по тревожному гулу набата[60]. Ветер разносил траурные всплески ударов, и Николай Сергеевич понял: не успели. Сенька тоже, хоть и не от мира сего, а все ж таки также учуял каким-то своим шестым чувством беду и, подхватив пенсионера под руку, потащил его на звук. Впрочем, это было лишним. Набат взбодрил того, пробудив неведомые до сих пор силы и энергию. Уже не разбирая дороги, спотыкаясь и падая, уворачиваясь от летящих в лицо веток и раздирая в мясо руки да хари, бросились они вперед, ведомые звуком.

Сколько они бежали, Булыцкий не помнил. Казалось, целую вечность. Помнил он так же, как лес внезапно расступился, вдруг открывая ощетинившуюся частоколом крепость Кремля да пожарища посада выжженного. Да ворота, в которые тянулась длинная орущая очередь возов, телег да скота, между которыми, размахивая руками и крича что-то непотребное, носились перепуганные мужики и бабы.

– Опоздали! – Николай Сергеевич без сил опустился на поваленную березу. – Тохтамыш идет. Тьфу, пропасть! – зло сплюнул он под ноги.

Сенька, видать, еще не понял, что произошло, а потому, схватив задыхавшегося от бега старика, поволок по направлению к воротам. Гонцы влились в галдящий поток и ринулись к воротам.

Странное дело, но преподавателю совсем иначе представлялись штурм и события, предшествующие ему. Несмотря на кажущуюся хаотичность, давки не было. Задолго до самих ворот в несколько рядов стояли грозные дружинники, криками и жестами успокаивавшие разошедшихся беглецов. Их усилиями телеги выстраивались в ровные шеренги и чинно закатывались за частокол, где их уже встречали бойкие мальчишки, быстро определявшие места для транспортных средств. Так же организованно разводили по сторонам входящих людей: дети, бабы да старики бросались вслед за своими повозками, в то время как мужчины направлялись к поджидавшим в стороне воеводам. Николай Сергеевич поковырялся в памяти, вспоминая, а кто из ратных остался контролировать город. Вроде как Остей… Уважение! Сеньку с Булыцким тоже хотели разделить, но пенсионер уперся. Матерясь последними словами, он полез на крепкого детину стражника, как вдруг почувствовал, как чья-то мощная рука, как цуцика, подхватила его за шиворот.

– Вот ты, бельма! Чего же тебе у Сергия не сидится-то?!

– Тверд?! – не сразу и признал Булыцкий.

– Ну, здоров будь, чужеродец! – расхохотался тот. – А мы, вишь, Тохтамышу встречу готовим!

И ведь только сейчас обратил внимание пенсионер на обилие ратников, попрятавшихся за частоколом. И у каждого второго – эрзац-арбалет. А еще к стенам прилипли, затаившись между зубцами, туши тюфяков, готовых с грохотом схаркнуть смачный заряд огня и камня да чугуна. Только сейчас обратил он внимание на строгий, почти армейский порядок среди беженцев, облепивших телеги. И мотки «колючки», аккуратно сложенные под стеной, да колья, в землю вбитые шагах в двадцати от стены. А еще – конструкции странные над зубцами; плоские, обитые размоченной кожей деревяшки, на ставни похожие больше, только почему-то как паруса при штиле мертвом, висящие между бревнами.

А к дому и к башенке каждой по лестнице приставной притулилось, и по крышам уже носились пацанята-сорванцы в грубых кожаных рукавицах да со щитами, закрывающими их от стрел. А в небо с окрестностей уже поднимались столбы дыма. Вот только сейчас понял пришелец, что услышал-таки князь его слова да то, что донести пытался до него старец. Говаривал когда, что чем меньше народу знает, так и пересудов меньше. Так и Тохтамыш не узнает. А еще и слова Ждана припомнились о том, что уж слишком Николай Сергеевич иной раз палку перегибает, считая всех себя самого дурнее. А вот нет!

Все, все теперь понятно стало пришельцу. И настолько ясно теперь представил он глупость свою да самонадеянность, что и обидно стало за себя самого-то: вроде до седин дожил, а ума-то как-то и не набрался! Оно ему все казалось, что все вокруг, сговорившись, против течения поперли, на беду глаза-то прикрыв. И он лишь один пытается всех на путь верный наставить, а оно все навыворот вышло: то Булыцкий, выяснилось, против течения изо всех сил выгребал, в то время как окружающие силами своими всеми пытались на путь верный наставить пришельца неугомонного да воле Божьей довериться.

– Милован где? – расхохотался он.

– Ты чего?! Умом, что ль, тронулся? – недоверчиво посмотрел на того муж.

– Да нет, – сквозь смех отвечал тот, – над дурью собственной смеюсь. Милована как отыскать?!

– Да прием татарам готовит! Там, за тыном. Ты, чужеродец, вот чего, – уже по-деловому продолжил Тверд, – тут сеча скоро будет, так ты схоронись. Ежели с тобой чего случится, ох князь лютовать будет. Он сразу и наказал нам, что чужеродца ты хоть на цепь посади, а все равно прибежит! Потому, как появится – под стражу его, да так, чтобы носа на улицу не казал, пока Тохтамыша не побьем.

– Ему-то беда какая?! Ну случится, и что? – пожал тот плечами. – Все, что знал, рассказал ему как на духу.

– У него потом и спросишь! А пока схоронись как следует! А не то и правда на цепь посажу! – вместо ответа прикрикнул ему ратник, срываясь куда-то на стену.

И вновь напомнились пришельцу думки невеселые его. Вновь получилось так, что выгрести попытался он против и ветра, и самого течения, вместо того чтобы отдаться воле стихий и просто делать то, что положено было. А еще подумал он о том, что гордыня да самоуверенность его до добра не доведут в итоге. Как пить дать, худо встретит, коли сил перемениться отыскать не сможет. А раз так, то, уняв свою энергию бесконечную, он расслабился и принялся деловито расхаживать между повозками, дивясь тому, как слаженно организовывалась оборона Москвы: как телеги расставлялись, как и куда скотина сводилась, – тут же и стражники, мужиков отгоняющие. Объявлено было, что милостью княжьей разрешено пока не колоть коров, но, ежели более четырех дней затянется осада, резать нещадно, а мясо солить; соль из княжеских амбаров дадут да благословят. Остальное – промысел Божий да погода. Места отхожие организовывались. Тут же, у самых ворот, провиант изымался у всех беженцев под учет: у кого сколько проса да овса принято. Мешки под хранение – на случай осады длительной, а съестное – в котел общий, да по норме каждому выдавать. А еще обомлел Булыцкий, когда в учетчике строгом Тимоху признал, гонцом отправленного в Москву.

Тут же и мужики, до этого в руках оружия не державшие, премудростям военным обучались. Кто – как с эрзац-арбалетом обходиться, кто – как рогатиной лестницы отталкивать, кто – как с мечом да копьем орудовать, а кто и как раненых в сторону оттаскивать. А над горлом колодца сколотили часовенку, крестом увенчанную, и теперь возле нее толпились служители церковные, ведрами деревянными черпая воду да каждому по норме княжьей разливая ее. Там же и помост с торчавшим из него пнем, к которому доска приколочена была, рядом с которой дьяк стоял да как заклинание без конца повторял:

– Кто чего украдет, княжьей волей – дух вон! По нужде ходить, так только в места отхожие, для того специально учрежденные! Ослушается кто – дух вон! Снасильничает кто молодуху – дух вон! Кто до рукоприкладства если доведет – дух вон! – молитвой разносилось по площади.

Пронзительные крики привлекли вдруг внимание пенсионера. И орали-то рядом где-то совсем, и все больше непотребщину. Развернувшись, пенсионер едва успел отскочить в сторону: прямо на него, что-то вопя, несся растрепанный окровавленный мужик. Следом за ним, размахивая кулаками, уже летели несколько грозных бородачей. Со всех сторон собрался люд, отрезая окровавленному дорогу к бегству.

– Да пустите! – отчаянно ворочая головой, перепуганно шептал тот. – Бог свидетель, не хотел я! Бес попутал! Пустите! Не замайте!

– Вор! – окружая паникующего, в несколько глоток орали преследователи. – Соль, соль утащить хотел!

– Не виноватый я! Бес попутал, – говорил, почему-то прижимая мешочек к груди так, словно бы тот мог его спасти. Потом, сообразив, отодрал он добычу свою от груди и протянул преследователям. – Вот! Возьмите. Смилуйтесь ради Христа! Богом Всемогущим заклинаю! – быстро-быстро затараторил тот, и тут же Николай Сергеевич признал в воришке того самого разухабистого Калину, что когда-то приютил его в лачуге своей.

А к мужикам уже подбежали несколько дружинников и, коротко о чем-то переговорив, схватили упирающегося и орущего воришку под руки и волоком потащили к помосту.

– Пустите! Пустите его! – сообразив, свидетелем чего ему предстоит быть, бросился в самую гущу Булыцкий.

– Не замай, Никола! – схватил его кто-то за руку и потащил вон из толпы.

– Пусти! Пусти же ты! – попытался вырваться тот.

– Вор он! Все с рук сходило, а теперь пусть расплачивается! – мощные руки схватили его за грудки и оттащили прочь. – Вор!

– Милован?!

– Ну, я, – статно отвечал одетый в добротную кольчугу муж.

– Его же казнят! – снова встрепенулся пожилой человек.

– Коли виновен, да и пусть. Коли невиновен, так и отпустят.

– Но…

– Время худое, всяк знать должен, что ждет за законов попрание, – негромко ответил Милован, и тут же, словно в подтверждение его слов, раздался пронзительный крик, вдруг оборвавшийся тупым коротким ударом. – Все, – перекрестившись, склонил он голову. – Ты к сердцу близко не бери, – видя беспокойство собеседника, продолжал тот, – воля, знать, Господня на то.

До конца дня тянулась к городским воротам вереница беженцев, да и она со временем иссякла, из реки полноводной превратившись мало-помалу в ручеек, который к ночи совсем пересох.

Ночью в столице было тревожно: ревели дети, вырванные из привычного домашнего быта, о чем-то вполголоса лаялись мужики да бабы, протяжно выли кудлатые псы, мычали перепуганные коровы, распевали свои заунывные молитвы святые отцы, с кадилами город обходившие, да кашевары колдовали у пузатых чанов. Булыцкому, впервые оказавшемуся в осажденном городе, чудно все было, да так, что он, жалея о том, что батарея айфона окончательно и бесповоротно сдохла и не получится нашлепать классных фоточек, шнырял по ставшим такими тесными улочкам, жадно высматривая и дивясь происходящему вокруг.

Под утро потревоженный улей таки успокоился. Заснул, устроившись на краешке телеги, и Николай Сергеевич, уморенный длительным переходом. Впрочем, долго ему спать не пришлось. Разбудило его тревожное ржание да резкие, режущие слух выкрики на гортанном языке. Подскочив на ноги, тот ринулся было к стенам, но тут же был вынужден отказаться от затеи: вокруг уже слонялись ратные люди, поверх грозных кольчуг которых были накинуты простые льняные рубахи.

– Куда! – остановил его чей-то властный окрик.

– На стену хочу! – ответил раньше, чем сообразил, пенсионер.

– Своих хватает! Ступай-ка к женке!

Против привычки своей не став спорить, пришелец покорно отошел в сторону, ища взглядом, куда бы забраться. Прямо перед ним выросла маковка собора. Ничуть уже не думая ни о последствиях, ни о рисках, тот проворно вскарабкался по приставной лестнице. Оттуда, сверху, открылся ему вид на потрясающую и ужасающую одновременно картину: вокруг крепости на приземистых лошаденках носились смуглые скуластые всадники. О чем-то перекрикиваясь и отчаянно жестикулируя, они тыкали пальцами в ряженых ратников, торчащих на стенах.

– Роччиз, где Великий киняз Димирий?! – с трудом выговаривая непривычные ему слова, обратился к защитникам старший.

– Нет его здесь. Бес его знает! – донеслось сверху. Всадники резко, как по команде, развернулись и принялись деловито, по-хозяйски осматривать подступы, ров, ворота, заборола да стрельницы[61]. В ответ раздались задиристые выкрики защитников крепости да грозный бой колоколов, созывающих горожан на молитву. Татары носились вокруг крепости до самого вечера, а затем так же резво растворились в дорожной пыли.

Хоть и знал Булыцкий, что отряд этот – передовой, а все равно подивился размеру его и сплоченности.

– Бог даст – отобьемся, – подбодрил старика одноногий звонарь, также сверху наблюдавший за происходящим.

– Хмельного бы не перебрали, – проворчал в ответ старик.

– Так заборонено! Что, не слышал, что ли?! – кивнул в сторону центральной площади, где монотонно так начитывал вновь и вновь свое дьячок. – Кто в пьян напьется, дух долой! Воля княжья на то! – важно добавил тот. – Слободан я. Я здесь звонарь. Мое, стало быть, место. Ты чего тут?

– Мне бы посмотреть, – не ожидавший такого напора, растерялся как-то старик.

– На стену карабкайся и посмотришь!

– Да не пустили.

– Меня тоже, – вдруг вздохнул его собеседник.

– Ну так я останусь? Вон, у меня и харч есть, – развернул тот котомку с захваченным из монастыря провиантом. – На двоих как раз.

– Ох, и морда мне твоя знакома, – вдруг задумчиво протянул Слободан, глядя в упор на собеседника. – Постой, не ты с Сергием Радонежским этой зимой приезжал, а?

– Ну я, – пока не понимая, к чему тот клонит, отвечал пенсионер.

– А нищего помнишь? Того, которому ты еще зипун свой отдал?

– Ты?

– Ну я, – расплылся в довольной улыбке тот. – Меня потом Дмитрий разыскал да при Кремле пристроил, а тут звонарь возьми и душу Богу отдай, а у меня как раз охотка к делу проснулась этому. Вот с благословения митрополита я теперь звонарь.

– Во, дела.

– То-то же! – расхохотался в ответ тот.

Уже вечером, когда совсем стемнело, ворота Кремля неслышно распахнулись, и Слободан ударил в колокол, а под шум обученные людишки выскользнули с мотками колючей проволоки, ладить ее между подготовленными заранее кольями. С полночи гудел набат, а потом только успокоился. Не мудрствуя лукаво, постелили зипуны на колокольне, и Николай Сергеевич да Слободан улеглись прямо на душистых досках, чтобы разом позабыться тяжелым, без сновидений, сном.

Седьмая часть

– Ей-ей, Никола! – утром следующего дня разбудил Булыцкого вопль Слободана. – Поперли, проклятые! – И тут же стон набата надорвал тишину.

– Да тише ты, черт! – выругался не готовый к такому Николай Сергеевич. Дернувшись, он чуть было не слетел вниз с самой верхотуры колокольни.

– А тебя сюда не звал никто! – расхохотался в ответ тот. – Не нравится, дуй вниз! – беснуясь и все быстрее раскачивая язык колокола, продолжал он. – Да рот не закрывай! Ори! Оглохнешь ведь!!!

– Чего говоришь?!

– Ори, говорю, что-нибудь! Ори! А то оглохнешь! – беснуясь на колокольне, взвыл Слободан.

Он, находясь на самой высокой точке, и назначен был караульным. А раз так, то и первым заприметил надвигающихся кочевников и грянул в набат, подняв защитников крепости на ноги. Те, живо похватав свои инструменты, организованно рассыпались по заготовленным заранее позициям. Переодетые в рубахи ратники с луками возникли между зубцами и, прикрываясь щитами, принялись, взбудораженно переговариваясь, разглядывать надвигающееся полчище. Пригнувшись, чтобы оставаться незамеченными, на подмостки высыпали эрзац-арбалетчики, готовясь по первой команде, на мгновение высунувшись из-за укрытия, осыпать неприятеля жалящими болтами. На крышах появились бойкие мальчонки со щитами и кадками с водой, а бомбардиры заняли места у тюфяков. На стенах оживились фигурки, колдовавшие у чанов с кипятком и смолой, готовые опрокинуть адское варево на головы прущих на стены атакующих.

– Ну, давай, – взвыл от восторга Слободан, как марионетка болтающийся на языке колокола, – попробуй, возьми! Думал небось как орех пустой расколешь, ан на тебе, выкуси! – орал он в сторону надвигавшейся тучи.

Утонув в пыли, черная волна бросилась в атаку. Первый приступ страха уже прошел, и теперь нападающие, понукаемые стадным чувством, перли, не глядя под ноги, в ожидании богатого хабара: раскосые скуластые всадники в легких доспехах и русские пешие воины, укрытые добротными кольчугами. Похоже, ни единая весточка не долетела до них о готовящейся обороне, а потому и шли в основном налегке.

– Вишь, княжичи-то соседние скурвились да дружины свои отдали против Дмитрия, – сквозь гул колокола проорал Слободан. – У, проклятые!!! – погрозил он в сторону летящих в атаку.

Абсолютно уверенные в том, что город удастся взять на раз, те неслись прямо на стены, выкрикивая что-то на своем языке и яростно размахивая до блеска отточенными кривыми мечами да сабельками. Земля задрожала, воздух наполнился устрашающими воплями, солнце утонуло в багряной пыли.

Подойдя шагов на сто, атакующие, подняв луки, дали первый залп. Противная трель свистка распорола воздух, и стоящие у непонятного назначения столбов крепыши, толкнув жерди, подняли в горизонтальное положение те самые обитые кожей доски, распахнув их над головами защитников наподобие зонтиков. Стрелы, гулко втыкаясь в преграду, остановились, не нанеся ровно никакого ущерба оборонявшим город ратникам.

Натужный раскат грома разорвал гул атаки, на мгновение поглотив и рев атакующих, и плач колокола. Огромный бочонок тюфяка[62], снатужившись, выплюнул порцию огня вперемешку со смертью и болью. Передовые ряды атакующих смялись и тут же рассыпались на несколько корчащихся от боли фигурок, разом поглощенных наступающей массой. Оно, конечно, далековато было для примитивного орудия, да пороху приказ был не жалеть и хоть и небольшой урон пока да наносить татарам. Тем более что, похоже, больше на испуг работали да на то, чтобы расстроить ряды неприятеля. А раз так, то охнуло, выпуская новую порцию огня, второе орудие, а затем и третье.

В ту же секунду на стенах возникли ратники, вооруженные обычными арбалетами и тугими луками, и на летящих вперед посыпался град разрывающих плоть болтов. Недосягаемые для стрел нападающих, мужи поливали рвущими молниями наступавших, творя им страшный урон и внося сумятицу в плотные ряды тохтамышевских воинов.

Скрипнули механизмы заждавшихся боя пороков[63], и в воздух взвились сосуды с полыхающим жиром. Огненный дождь обрушился на орущих татар, внося еще больше сумятицы в ряды. Впрочем, наступление не захлебнулось: подгоняемые своими же, передние ряды теперь уже просто не могли остановиться без риска быть затоптанными, поэтому обреченно неслись на верную гибель. И уже приблизившись, у самых стен орущая масса напоролась на последнее препятствие: натянутую этой ночью почти по уровню земли колючую проволоку да разбросанные рыболовецкие сети. Секунда, и идущие первыми, запутавшись в коварных рвущих сетях, с воплями полетели вниз, сминаемые идущими следом; колючка вперемешку с сетями путалась меж ногами, впивалась в незащищенные участки тела, рвала острыми своими зубьями кожу и плоть, задерживая наступление.

Эта заминка стоила нападавшим большой крови: из своих укрытий появились эрзац-арбалетчики, и сверху на бьющихся в агонии под самыми стенами воинов буквально обрушился смертоносный дождь, множа потери и тесня тохтамышевцев назад. Впрочем, как заметил Булыцкий, его творения не нанесли большого урона нападавшим. Большинство из пораженных таким болтом просто вышибались из седел или на землю опрокидывались, после чего, оглушенно поднявшись на ноги, покачиваясь, уходили в тыл, если к тому времени не оказывались затоптанными наступавшими своими.

Первый приступ захлебывался. Выставив вперед щиты, кое-как укрывавшие от обычных стрел, но совершенно бесполезные против железных жал болтов обычных арбалетов, воины в легких доспехах начали отходить, расступаясь и пропуская вперед русских ратников, облаченных, как и положено, в кольчуги и закрытых добротными щитами. Из-за их спин воины в легких доспехах принялись яростно поливать стрелами защитников, уже целясь по прямой траектории. Черные разящие точки сотнями устремились к зубьям, пытаясь ужалить оборонявших город дружинников. Впрочем, без особенного успеха: те были надежно укрыты деревянными конструкциями да щитами, и лишь несколько человек слетели вниз с крепостных стен, пораженные татарскими стрелами. А еще заметил Николай Сергеевич, что уже совсем скоро точность-то лучников Тохтамыша резко снизилась: стрелы все чаще либо долетали до стены уже на излете, неспособные нанести хоть сколько-нибудь значимый урон защитникам, либо просто падали вниз, так и не достигнув цели.

– Что, шельмы, – бесновался Слободан, – с наскоку взять хотели, да? Кукиш вам! Стрел не напасли, а теперь поди-ка, с не своими повоюй!

– Чего говоришь? – в ответ проорал Булыцкий.

– Да то, что чужая стрела лучнику ладному – беда одна. Или легче или тяжельше, или короче или длиннее.

А внизу уже заплясали огни. То нападавшие, видя тщетность своих усилий, перешли к излюбленному своему маневру: мгновение, и в воздух поднялся целый огненный дождь. Воины Тохтамыша запустили горящие стрелы с целью поджечь изнутри крепость, и уже через несколько мгновений на деревянные избы обрушился настоящий огненный ураган. Стрелы с гулким стуком врезались в бревна срубов, с треском обрывали ставенки, бесшумно пронизывали растянутые пузыри, попадая в дома. В тот же момент, словно белки, по крышам забегали подготовленные парни да мальчонки. Ловко собирая стрелы и скидывая их на землю, они поливали занявшиеся участки крыш из пузатых деревянных лоханей, не позволяя пламени разойтись. Практически беззащитные, укрываясь лишь небольшими щитами да тяжелыми кожаными фартуками, они, ловко прыгая по приставным лестницам, перескакивали с крыши на крышу, сводя к минимуму урон.

Пронзительный детский крик заставил вздрогнуть. Бросив взгляд, он замер. На одной из крыш корчился мальчонка. Сразу несколько стрел поразили его, пригвоздив к уже занявшейся крыше. Не в силах оторваться, тот истошно орал, нераненой рукой пытаясь сбить пламя.

– Ой, беда! – раздалось где-то рядом, и прямо к парнишке бросился тот самый Нокентий, которому в Москве первому довелось в руках эрзац-арбалет подержать. Повыдергивав горящие стрелы, тот бережно поднял обмякшего паренька на руки и, покачиваясь и всхлипывая, понес его прочь с крыши. Впрочем, недалеко унес он уже неподвижного мальца. Шальная стрела вонзилась прямо в темя старика, и тот, замерев на секунду, ошеломленно поднял голову кверху, словно бы ища: а кто это там, сверху, забавляется, пуская стрелы? С полсекунды простоял он так, а после, враз волю потеряв и силы, не выпуская мальца, охнулся прямо на землю. Так и остались они лежать в обнимку друг с дружкой: старик да малой, пораженные стрелами неприятельскими. Истошно вопя, кинулась к ним женщина и, не замечая льющихся с неба стрел, бросилась к погибшим. Уже там, рядом с ними, бухнулась она на колени и, обнимая обоих, зашлась в протяжном плаче.

А отовсюду между тем жизнь бурлила. Перекрикиваясь и отпуская шуточки, по крышам носились «гасители»:

– Вон, Тимохе прибыло!

– Смотри вверх!

– Попику-то сколько стрел разом. Хорошо, знать, Бога прогневал-то!

– Зыряна сшибло!

Вот еще один мальчонка, раскинув руки, рухнул с крыши, пораженный прямо в затылок. Одному из пожарных стрела вонзилась прямо в икру, и тот, воя от боли, закрутился на месте, пытаясь выдернуть инородный предмет. Другой, бросившись на помощь раненому товарищу, напоролся на огненный заряд, охнув, осел на деревянную кровлю и так и остался там. Молчаливый. Неподвижный. Мертвый.

Все жило, бурлило и кипело, смешиваясь в один пугающий гул осады. Ругань вперемешку с криками, плачь – с проклятиями, грохот тюфяков – с гулом набата, гогот защитников – с воем нападавших… А над всем этим – безумный смех и улюлюканье невесть как забравшегося на самую верхотуру Кремля Сеньки. Вскарабкавшись на самую маковку, тот, словно не замечая летевших рядом стрел, безумно что-то орал, задрав голову к небесам. У Булыцкого закружилась голова. Настолько, что, схватившись за одно из бревен конструкции, он буквально повис на нем, рискуя свалиться вниз.

– Э! Куда! – схватив за шиворот товарища и отчаянно упираясь костылем, одноногий звонарь кое-как затащил его обратно на колокольню.

– Все нормально, – тряся головой и знаками показывая, что все в порядке, промычал Николай Сергеевич.

А стрелы все летели и летели, щедро осыпаясь на кровли, сшибая мечущихся туда-сюда «пожарных» и творя вред. Вот кое-где уже заплясали язычки пламени. По земле и по крышам уже лежали распластанные тела, между которыми носились уцелевшие «гасители».

Впрочем, обстрел этот продолжался недолго. Стрелы, прихваченные для первого штурма, закончились, да и бьющие из-за зубьев стен дружинники, оставаясь практически недосягаемыми для стрел неприятеля, нещадно обстреливали нападавших, сминая их и без того неровные колонны. Минута, другая, третья, и вот, дрогнув, волна начала откатываться прочь от стен города. Сначала прочь из зоны досягаемости тюфяков да эрзац-арбалетов, затем – луков да самострелов, а затем – и из зоны поражения пороков.

– Отбились, слава Богу, – подошел к оцепеневшему от увиденного товарищу звонарь.

– А? – подпрыгнул тот, когда рука Слободана легла ему на плечо.

– Худое дело – война, – оглядев крыши, мрачно сплюнув, продолжал тот. – Пойдем-ка, подсобим, – кряхтя и охая, он пополз вниз. Словно во сне, Булыцкий последовал за ним.

Там, внизу, закрывая глаза и стараясь не глядеть по сторонам, он помогал стаскивать к монастырю убитых, вырывать из плоти стрелы, перевязывать раны да усмирять-таки разошедшееся пламя отдельных домов. Тут уж и аптечка пригодилась, что с собой прихватил. Перекись, зеленка, обезболивающие, йод да бинты со жгутами… Правда, ненамного и хватило их, но все-таки…

Воздух наполнился стонами и криками несчастных, причитанием носящихся над ними баб да горестными воплями оплакивающих убитых. Когда немного пришли в себя и посчитали потери, то поняли, что при штурме как раз больше всего погибло пожарных. Даже если и не убивало их с первого попадания, частенько так случалось, что не могли к ним товарищи добраться, и те лежали, крича о помощи до тех пор, пока страдания их не прерывались очередной шальной стрелой.

Булыцкий бродил по городу в поисках тихого уголка, но везде натыкался на раненых и убитых. Везде, отовсюду доносились до слуха его вопли и стоны. Везде нос к носу встречался он со смертью. Везде преследовали его видения орущих парней да юнцов. Дотащив измученное тело до бочки с водой, он едва не шарахнулся в сторону, увидав свое собственное отражение: вымазанный в саже и копоти, взлохмаченный пещерный человек. Дернувшись зачерпнуть воды, чтобы ополоснуть физиономию, он обнаружил, что руки измазаны в крови вперемешку с грязью. Пенсионера вырвало.

– А ты молодец, – когда мужчина, вернувшись назад, взгромоздился на невесть откуда взявшийся на колокольне топчан, приветствовал его Слободан. – У кого и горячка началась, от мертвяков да раненых вида, а ты – ничего. Как мерин тягал. Наравне с молодыми. А я вот не смог. Не сдюжил. Погано стало. Утек на колокольню свою. Схоронился, трупьев не видеть чтобы. Да хорошо мне, на увечье сослаться могу, – зло сплюнул он в сторону стены, за которой уже начали собираться отряды неприятеля.

Нервно о чем-то переговариваясь, они держались так, чтобы видеть город, но при этом оставаться вне зоны досягаемости болтов, камней да стрел защитников крепости. Один из всадников, по-видимому самый старший, сдержанно артикулируя, что-то объяснял собравшимся вокруг наездникам. Всего несколько минут, и те, понукая лошадей, ускакали куда-то в сторону разбитого вдали лагеря.

– Ну все, в окрестностях полетели разбойничать, – злобно выругался Булыцкий.

– А вот кукиш вам! – расхохотался стоявший рядом звонарь, тыча неприличной фигурой в спину удаляющимся наездникам. – Окрест все под защиту стен собрались! Орудия нужны стенобитные, а тебе и репы поганой не достанется! С лестницами одними на штурм пойдешь либо завязнешь на неделю здесь!

– Слушай, Слободан, – обратился к нему Николай Сергеевич. – Я смотрю, ты дел ратных знаток.

– Говорил же: ратник бывший, – ухмыльнулся тот в ответ.

– Самострелы помощнее бы, – раздосадованно бросил Булыцкий.

– Чего говоришь?!

– Слабы самострелы, говорю. Разве что ранят, а толку-то? Вон, видел, сколько народу своими ногами с поля боя ушло? Перевяжут, дадут оклематься да снова – в бой.

– В бой? – крякнул его собеседник. – Да как бы не так! Эти уже все, не воины. А половина – и не жильцы. Так, обуза войску Тохтамышеву. Корми, лечи, ухаживай. А потом оно и как еще бывает: в запале и не сразу сообразил, что ранен, поднялся вроде в бой или сам же и ушел. А потом уже, чуть угомонившись, и душу Богу отдал. Я так ногу и потерял, – насупился тот. – И не сообразил сразу-то…

Так что, Никола, добрые самострелы, может, и получше, чем луки. Те-то сразу дух вышибают; ни тебе возни с ранеными, ни мороки. А тут теперь еще силы отвлекать Тохтамышу, чтобы присматривать было кому за мающимися. Либо сразу – головы долой, – помолчав, продолжил тот. – Так то свои же всколыхнутся: как так? Своим же бошки рубить! Нет, надолго увязли тохтамышевцы теперь здесь. Князь прозорлив да в делах ратных смышлен. И ловушки нехитрые, да толковые. Вон, у проволоки да сетей пока топтались, сколько воинов потеряли?

– Неужто сам князь додумался?

– Да нет, – протянул в ответ тот. – Посланник к нему явился: рассказал, научил, объяснил.

– Думаешь, в атаку пойдут завтра снова? – перевел тему Николай Сергеевич.

– А куда же денутся-то? Тохтамыш, может, за другим чем пришел, а воины его – за хабаром. И без него уйти – опозориться значит перед войском собственным. Гордость не позволит ему. Жди. Явится. Может, и сегодня даже. Они, говаривают, налегке пришли, чтобы ветра быстрее лететь. А значит, и без харча. Разве что с тем, что по дороге награбили.

– Тогда нам отдохнуть стоит, – проворчал Булыцкий.

– Твоя правда.

Наступило затишье. Длительное и грозное. Видимо, поняв, что с окрестностей все стеклись в столицу, вернулись раздосадованные всадники. Теперь в их движениях уже больше было раздражения. Тот, что старший, принялся что-то объяснять товарищам, и те, кивнув головами и подняв тучу пыли, вновь улетели прочь. В этот раз, впрочем, уже ненадолго.

– Гляди!!! – заорал вдруг звонарь, тыча пальцем куда-то вперед. – Вот шельмы! Не стали завтрашнего дня дожидаться-то!

Встрепенувшись, Николай Сергеевич принялся вглядываться вдаль и чуть не обомлел. Прямо на стены двигались длинные конструкции, обтянутые кожей. Настолько это было чудно, что и не сразу понял пенсионер, что это.

Нападающие сменили тактику. Теперь, вместо того чтобы плотной толпой переть на штурм, воины, разбившись на цепочки, двигались, укрываясь за длинными конструкциями: обтянутыми кожей жердями. Булыцкий и не сразу понял, что это разобранные походные юрты, за которыми нападавшие укрывались от многочисленных стрел защитников.

Быстро проскочив зону поражения пороков, они прямиком попали под дождь стрел, однако, находясь за новым укрытием, практически не понесли потерь; разве что болты самострельные иной раз прошивали насквозь кожу, выбивая бойцов. Впрочем, немного таких было, и, укрытые необычными щитами, атакующие приблизились практически к стенам. И снова охнули со стен тюфяки, выплевывая очередную порцию чугунных чушек вперемешку с каменными глыбами. Впрочем, в этот раз урон от них был гораздо меньше. Мало того что часть зарядов пролетела мимо целей, так еще и энергия их настолько мала была, что не хватало того даже на то, чтобы проломить самодельные щиты, а тем более поразить при этом хоть одного из укрывавшихся за ним воина. Нападающие почувствовали себя намного увереннее. Оглашая воздух радостными воплями, они ринулись в новую атаку. Мгновение, и вот уже запели тетивы эрзац-арбалетов, высвобождая болты, впрочем, и здесь без особенного успеха. Атака набирала темп. Теперь, зная о разбросанной колючке и неуязвимые для обычных стрел да болтов эрзац-арбалетов, тохтамышевцы чувствовали себя намного увереннее.

Одним махом и без серьезных потерь добрались до растянутой между столбами колючей проволоки и, прикрываясь щитами, подтащили и перебросили тяжелые доски. Проволока натянулась, но выдержала. Тогда нападающие быстро-быстро, в цепочки по одному, бросились перебираться через препятствия.

– Гляди, Никола, остановились, шельмы! – снова расхохотался Слободан.

И точно, остановившись и выскочив из-за укрытия, пусть бы даже и на несколько секунд, тохтамышевцы стали отличными мишенями для защитников. Снова загудели тюфяки, выплевывая смертоносные заряды, снова запели тетивы, выпуская на волю яростные стрелы, а со стен уже полетели копья.

Снова укрывшись за хитрыми приспособлениями, нападающие бросились к стенам, на бегу разворачивая и поднимая штурмовые лестницы, однако тут их поджидали разбросанные рыбацкие сети да режущие ноги чесноки. Ряды нападавших тем не менее смогли удержать строй и не рассыпаться на отдельные единицы. Совсем немного им времени потребовалось, чтобы подойти к самим стенам Белокаменной. Впрочем, здесь их ждали кипяток и горящая смола, обильно сбрасываемая защитниками со стен. А еще специально припасенные булыжники да валуны, летящие вниз и крушащие деревянные конструкции, черепа да кости. Внизу началась сумятица. Ну никак не ожидавшие столь организованной обороны, татары не готовы оказались к продолжительному штурму и теперь, расколовшись на отдельные группы и отчаянно закрываясь щитами да обломками перекладин, были прижаты к стенам, тщетно укрываясь от потоков кипятка и смолы, сбрасываемых защитниками. Визги ошпаренных, стенания раненых, крики атакующих, вопли и улюлюканья обороняющихся слились в один страшный хор, дополняемый страшным ржанием обезумевших лошадей, раскатами плюющихся смертью тюфяков, пением тетив да свистом стрел. И над всем этим мерно ухал колокол, раззадоренный безумно хохочущим звонарем.

Булыцкий принялся осматривать стены в поисках князя или иных знакомых, но обнаружил лишь Владимира Храброго, облаченного в ту самую футболку поверх блестящих лат, что подарена была ему Булыцким. Стоя так, чтобы видеть поле боя, он, укрытый конструкцией из деревянных щитов, делавшей его недосягаемым для стрел, коротко раздавал приказания, корректируя ход сражения. Рядом с ним стоял Тверд, нетерпеливо поглядывающий куда-то вдаль. И хотя ничего смешного в том не было, Николай Сергеевич, схватившись за живот и трясясь от смеха, без сил сполз на дощатый пол; нет, это же надо так: за семьсот лет до создания группы вписать ее в анналы истории. Интересно, летописцы тутошние да граверы, или как там художников этих, что картины рисовали, изобразят Владимира в кольчуге или в футболке этой?!

Тверд вдруг, обратившись к князю, принялся, отчаянно жестикулируя, о чем-то говорить мужу. Причем, судя по экспрессии, с которой те общались, дело у них чуть ли не до перепалки доходило. Впрочем, Булыцкий, больше увлеченный сражением, не обратил на это никакого внимания; ну лаются, ну и что теперь? На то и мужчины они, чтобы горячиться время от времени.

Вторая атака захлебывалась. Орущая волна дрогнула и начала отступать, осыпаясь на землю окровавленными силуэтами. Как иконы, выставив вперед цветастые щиты, передние ряды пятились назад, то и дело выплевывая неподвижные тела. Впрочем, едва попав в зону досягаемости пороков, и эти строи рассыпались на отдельные обезумевшие от боли и страха бегующие с поля боя группы. Еще немного, и все закончилось. Лишь только слышались вопли раненых, умоляющих о чем-то на своем языке защитников крепости.

Со стен к внешней стороне живо спустились длинные лестницы, по которым вниз соскочили с полтора десятка крепко сбитых мужиков. Живо бегая внизу, они, под надежной защитой лучников и арбалетчиков, вытаскивали израненных или убитых русичей, сбитых со стен стрелами нападавших. Тут же спустились на веревках корыта, в которые укладывались пострадавшие, и живо поднимались наверх.

Чуть позже к стенам крепости приблизился крупный отряд, возглавляемый высоким смуглым воином. Приблизившись на расстояние выстрела, предводитель, жестикулируя, попросил дозволения приблизиться к стене.

– Ррочиз отважный воин, – тщательно проговаривая непривычные ему слова, начал он, – многий дом ждет пллач. Многгий мать не увидит свой сын. Пазволь забрать сын нашей земли.

– Забирай, – махнул с крепостной стены князь Владимир. – Не забалуй, гляди только!

– Ррочиз великий воин! – махнул рукой тот, давая команду своим.

– Князь, почто позволяешь? – пробился наконец на крепостную стену Николай Сергеевич.

– А, чужеродец, – приветствовал тот старика. – Все по-твоему… Вишь, как оно ладно складывается? – Кивком указал он на разбросанные по полю многочисленные тела.

– А как ловушка? Ты почто подойти дозволил им?!

– Да брось ты, – отмахнулся князь. – Мало их слишком для ловушки-то. Да и чуть что, стрел отведают, – кивком указал он на напряженно наблюдающих за перемещениями неприятеля лучников. – А этим… – кивнул тот на распластанных по земле врагов, – нечего здесь коптить.

До самой ночи понурые воины Тохтамыша собирали своих раненых, о чем-то там переругиваясь с русичами, занявшими позиции на стенах. Сколотив легкие деревянные салазки, привязанные к лошадям, они грузили на них раненых, отправляя назад, к лагерю. Мертвых же оставляли нетронутыми. Разве что оружие забирали. Внутри же Кремля тоже бурлила жизнь, сосредоточившаяся теперь вокруг раненых защитников.

То здесь, то там сновали озадаченные мужики, на тачках конструкции Булыцкого развозя пострадавших. Николая Сергеевича тоже отыскали и просили подсобить. И напрасно тот разводил руками, показывая опустошенные склянки да упаковки от обезболивающего; его, уже зарекомендовавшего себя неплохим лекарем в прошлый раз, буквально притащили к зданию Кремля, куда свозили всех раненых. Что же, едва завидев происходящее, тот рьяно принялся за дело.

Поначалу бегло осмотрел он всех, кого смог, и принялся распределять по группам. Тех, кто с несерьезными ранами, рассадил на папертях, словно нищих, подаяние просящих. Тех, у кого раны серьезными казались – внутрь храма, где над ними уже и молебны устроили. Ну а тех нескольких, что кости поломали при падениях, разложить по подвезенным заранее телегам.

Затем распорядился он в чанах воды накипятить да снести все запасы ромашки и веников березовых. Все это полетело в бурлящую воду, и вот уже через двадцать минут по площади разнесся одуряющий аромат. В этом настое распорядился пенсионер тряпки вываривать, которые на перевязки шли, да поперву раны по краям обрабатывать для дезинфекции. Сам же параллельно за переломы взялся. И в этот раз повезло ему: не было открытых. Хотя как повезло? Все равно уже на третьем пострадавшем дурнота к горлу подкатила да слабость в руках. Еще двое, и мутить начало, да силы ушли, а на последних двоих и сознание отключилось, да так, что пенсионер, машине, механизму подобно, вправлял кости орущим от боли мужам, совершенно уже не понимая, что да как делает. Уже когда шину последнюю зафиксировал, шатаясь, словно пьяный, прочь от белокаменного двинул, где его за шиворот, как котенка, подхватили сильные руки Тверда да отволокли подальше от места этого в тень.

– Ну ты, чужеродец, и рукаст, – протягивая плошку с холодной водой, уважительно протянул ратник.

– А? – слабо соображая, что происходит вокруг, преподаватель выплеснул студеную жидкость себе в лицо.

– Рукаст, говорю, – улыбнулся Тверд, знаками подзывая дьячка – разносчика воды. – Ты освежись, Никола. Оно видно, что дело ратное тебе чужое. Так ты страх смой с себя. Вода – она что слезы Богоматери. Грехи смывает, да с ними усталость да боль.

– Ей-ей, – потянул назад ведро бородатый мужичок. – Указ княжеский, по два штофа в день божий на мужа!

– Указом княжеским! – не растерявшись, Тверд извлек из-за пазухи берестяной сверток и протянул его служке. У меня, у Владимира Андреевича и у Милована такие только, – усмехнулся он. Дьячок внимательно ознакомился с содержимым и, перекрестившись, оставил деревянное ведерко. – Вишь, – усмехнулся тот, – князь и про это подумал. И мне, и Миловану приказал по сторонам глядеть, и как чужеродец объявится, пуще живота своего беречь.

– Спасибо, – пробормотал его собеседник, погружая ладони в прозрачную жидкость. – Спасибо, – плеснул он себе в лицо воды студеной. И еще! И еще! Усталость и оцепенение действительно отошли, и сознание мало-помалу вернулось, а взгляд прояснился.

– Ну что, легче? – поинтересовался Тверд.

– Да, кажись, – кивнул пришелец.

– Отведай-ка, – перед пенсионером, как по волшебству, расстелился платок, на котором тут же возник кусок черного каравая да плошка с медом. – Ты уж не обессудь, но большего не предложу пока, – виновато развел руками ратник.

– А сам? – взяв дары, тот посмотрел на товарища.

– Да не голоден как-то.

– Точно? – насупился тот.

– Вот те крест, – ратник настолько рьяно перекрестился, что Булыцкий понял, что тот сейчас просто лжет. Даже краюху, похоже, и ту собственную отдал гостю. Оно ведь объявлено с самого начала, что провиант беречь будем как зеницу ока и на каждого, кроме сосунков грудных, – норма теперь.

– Не годится так, – замотал он головой. – Мне половина и тебе половина. Так согласен. Иначе – не обессудь.

– Да что заладил-то ты?

– Или и на это у тебя указ княжеский есть? – сощурившись, в упор на собеседника посмотрел пенсионер.

– Ну нет, – стушевался тот.

– Ну так и бери! – разломив напополам краюху свою, протянул Булыцкий половину товарищу. Тот молча принял ее, оба принялись сосредоточенно жевать хлеб.

Мало-помалу напряжение штурма сошло на нет. Угомонились, кроме самых тяжких, раненые, попритихли растревоженные мужики и пожарные, унялись бабы, примолк набат, да стихли разбрехавшиеся на сечу псы. Лишь только резкие окрики ратников, неторопливый гул ведущих о чем-то беседы беглецов, бряцанье кадил да монотонное пение служителей наполняли застывший в зное воздух. Сладко курился ладан, от костров с чанами остро пахнуло свежесваренным харчем да донесло с коровника запах метана. Понял теперь Булыцкий, почему колоть скотину повелел князь, хоть и повременить решил. Оно если как чужеродец все описал будет, так и смысла нет; уж слишком потом долго по новой разводить. А если затянется, то не обессудьте. Оно и кормить чем-то надо, да и смрад такой, что будь здоров. Особенно если ветерок хоть какой не проснется.

Духота дня сменилась облегчающей прохладой вечера, а затем и свежестью ночи. В осажденной крепости опять ожил набат, собирая на молитву, а под шум, как и вчера, спустились со стен юркие тени. Бряцая кадилом, вышел на улицу митрополит Киприан. Нараспев молитвы свои читая, ходил он между свежих холмиков у стен монастыря, отпевая убиенных.

Утро принесло облегчение. Смесь запахов ладана, коровника да свежеприготовленных харчей улетучилась вместе с принесшим свежесть ветерком. Молитвы попритихли, и теперь уже слышны были неторопливые разговоры да звуки от мастерских. То князь, чтобы не допустить разнотолков да праздности, повелел всех, к делу годных, занять какими-нибудь, пусть необременительными, но делами. Женщины, сбившись по нескольку душ, одежки латали, распевая какие-то там свои песни. Мужики, инструментом вооружившись, кто ложки вытачивал, кто за вчерашний день строения пострадавшие ладил, кто кресты на кладбище кремлевском правил. Несколько человек коровники чистили, да, чтобы смрад не множить, сносили навоз в яму, заготовленную заранее, да сверху землей присыпали. Все остальные, кто так или иначе без дела остался, науки военные постигали.

Едва лишь разошелся день, от плотного ряда ордынцев к Фроловским воротам[64] двинулась делегация богато одетых мурз[65] в сопровождении суздальских князей Василия да Семена. Подойдя к самим воротам, молодые обратились к защитникам:

– Кто за князя великого Донского?!

– Ну я, – шагнул вперед переодетый в княжеское Тверд. – Хотели чего?!

– Как обращаться к тебе?

– Зови меня Остей!

– Мы не хотим кровопролития! Хан Тохтамыш отправил нас для переговоров! А с нами – дары княжеские, – мурзы по команде поклонились и ринулись распахивать принесенные с собой сундуки с золотом и каменьями драгоценными. – Великий хан Тохтамыш велел передать это защитникам Москвы в знак уважения и почтения.

– Хан не хочет кровопролития?! А кто считал, сколько славных мужей полегло вчера?! Почему вчера великий хан думал иначе?!

– Великий хан так думал всегда, но воинам нужны победы, а не слова!

– Эти же самые воины сейчас стоят за твоей спиной!

– Остей, подумай сам: мы – родственники Евдокии[66], а значит, и великого князя Дмитрия. Зачем нам ссориться с родственником, если можно договориться миром?

– В твоих словах есть правда! Передай Тохтамышу, что я высоко ценю его дары. Но почему говорите вы, а не он?!

– Великий хан Тохтамыш готов прийти для переговоров с Великим воином.

– Так пусть придет! Великим мужам общаться должно, только в глаза друг другу глядя.

Один из мурз живо вскочил на коня и улетел к поджидающему на безопасном расстоянии войску. Совсем немного времени прошло, и от него отделились две фигурки всадников, и уже через несколько мгновений у ворот стояли два скуластых кочевника.

– Видишь, – прокричал Василий, – великий хан пришел приветствовать тебя!

Словно в подтверждение этих слов вновь прибывший сделал шаг вперед и, обращаясь на непонятном гортанном языке, обратился к Тверду.

– Великий хан говорит, что неправильно, – возник рядом переводчик, – когда ссорятся великие князья. Такая ссора приносит только слезы и горе. Любую обиду можно забыть, а любая ссора может обернуться великой дружбой. О моей силе ходят легенды, но и она меркнет по сравнению с твоей. Так зачем нам продолжать эту резню? Не лучше ли обняться и назвать друг друга братьями? Мне нужны великие мужи, тебе – власть на Руси. Объединив усилия, мы оба получим что хотим!

– Великий князь – Дмитрий. Мое имя – Остей.

– Князь велик, но город отстаиваешь ты! – недобрая улыбка растеклась по губам хана. – Столица без князя, что тело без души. Ты отстоял город, значит, он – твой! А я же с радостью поддержу тебя в разговоре с Дмитрием!

– Твои слова греют сердце и наполняют его надеждой, но как я могу быть уверен, что твоя душа говорит то же самое?!

– Смотри! Я пришел без оружия! – словно в молитве, тот поднял руки, демонстрируя полную безоружность.

– Хорошо, – кивнул Тверд. – Я иду к тебе.

Булыцкий жадно следил за происходящим, понимая, что это – часть плана обороны Москвы. Но не слишком ли самонадеянно открыть ворота перед таким сильным врагом? Впрочем, это была совершенно напрасная забота. По всему было видно, что город хорошо подготовлен и к такому повороту событий. Неведомо как, но тюфяки стащили вниз к самым воротам. Так, чтобы свободно дать залп по рвущейся внутрь коннице, а чтобы никто не заподозрил неладного, на стенах торчали искусно срубленные деревянные муляжи. Чуть впереди уже была растянута колючая проволока, должная остановить конную атаку, а по всему периметру ворот прятались лучники, готовые по первой же команде пролить дождь стрел на наступающих.

А еще с самого утра на стенах стояла только половина лучников. Большая же часть, держа наготове самострелы, уже дежурили у ворот, незаметные, но в любой момент готовые появиться в проеме, чтобы дать залп по наступающим. Из тех же, кто находился сейчас на стенах, часть снова была переодета простыми горожанами. Так, чтобы у неприятеля создавалось впечатление больших потерь московского войска. Внизу, у ворот, уже готовились к выходу Тверд с группой ратников. Держа большие подносы даров в руках, они, напряженно о чем-то переговариваясь с остальными, готовились к выходу. С пару дюжин человек занимались тем, что разбрасывали мешки да бревна, разбирая баррикады у ворот.

Совсем немного времени, и делегация росичей во главе с переодетым в Остея Твердом выдвинулась навстречу поджидающим татарам.

– Ты хотел видеть меня!

– Да, Остей! – прошипел тот, почтительно кланяясь. По его знаку сзади тут же подбежали мурзы, таща сундуки с дарами. – Смотри, это мой дар тебе, – сразу несколько рук погрузились в сундуки, набитые драгоценностями, и уже через секунду те со звоном разлетелись прочь, а в руках татар появились по сверкающей сабле. – Убить!

Подносы со звоном полетели в разные стороны; то сопровождающие Тверда схватили мечи, спрятанные среди даров, и ринулись в бой.

Все снова пришло в движение. Дождавшись условного сигнала, татарские конники ринулись в бой, целясь в распахнутые ворота. Пронзительный свист со стороны распахнутых створок распорол тишину, и, подчиняясь этому звуку, Тверд с товарищами рассыпались во все стороны. В тот же миг снова ухнули тюфяки, разнося в пух и прах несущихся на ворота всадников. Еще мгновение, и из-за зубьев появились арбалетчики, а еще через пару конница рассыпалась, напоровшись на новое поле раскиданных за ночь чесноков, а в воротах появились несколько мощных конструкций из заточенных и сбитых вместе бревен, способных остановить натиск любой силы и ярости.

Набат умолк. Вместо него дружно брякнули колокола, и по округе разнесся радостный смех: то Слободан грянул гимн победе русичей. Вдруг задрожала земля, и до слуха обороняющихся донесся гул новой атаки. Откуда-то издалека, из тыла атакующих раздался леденящий душу вой тысяч глоток. Нападающие завыли в ответ, но то был не боевой клич, зовущий вперед, но, скорее, вопль ужаса. Защитники крепости азартно заорали что-то в ответ. Мигом забыв про все, Булыцкий посмотрел туда, куда еще вчера так пристально всматривался Тверд. То, что он увидел, заставило его дрогнуть. Прямо в тыл войска Тохтамыша, уже смяв под собой ханскую палатку, врезалась дружина, ведомая могучим тучным человеком, в котором Николай Сергеевич пусть и с трудом, но узнал Дмитрия Донского.

– Вот же сукин сын!!! – буквально взвыл от радости учитель. – Уж почто хитер, а! Давай! Руби тохтамышевцев!!! – азартно, как зритель на хорошем футбольном матче, проорал Булыцкий. – Э-ге-ге-гей!

Его вопль подхватили дружинники на стенах, и теперь сходство со стадионом усилилось многократно, если, конечно, можно было представить себе стадион, наполненный вооруженными людьми, облаченными в сияющие кольчуги. Татары, почуяв неладное, развернулись спиной к стенам, пытаясь встретить новую угрозу лицом, впрочем, это уже не могло изменить ход сражения; две волны уже сшиблись, вминаясь друг в друга, что два мощных снежных кома, врезавшихся друг в друга, выплескивая окровавленные, оглушенные сгустки, и продолжающих по инерции переть друг в друга. Впрочем, недолго. Ядро армии Тохтамыша, не сдюжив, раскололось на две части, и рать русичей теперь, клином рассекая растерявшиеся полчища чужеземцев, шла прямо к воротам Московского Кремля. Впереди, словно молниями, орудуя двумя сияющими клинками, уверенно шел Дмитрий Донской. Отбиваясь от нацеленных в него копий, уходя от жалящих лезвий сабель и мечей, он, словно ледокол, прорубался сквозь строй неприятеля. За ним, сминая, круша и добивая оглушенных врагов, мощным потоком двигалась вся собранная рать.

Теперь уже инициатива перешла на сторону московитов. Орудуя мечами, щитами и копьями, они рвали и крушили все на своем пути, буквально разрывая плотный ряд на две части. Видя это, защитники же города, оставив стены, мощным потоком ринулись вниз и, хлынув из пасти распахнутых ворот, рванулись навстречу армии князя, окончательно внося сумятицу и панику в ряды не ожидавших такого тохтамышевцев. Сам не понимая зачем, Николай Сергеевич слетел вниз по лестнице и бросился наружу.

– Стой, чужеродец! Куда?! – услышал он зычный крик Владимира Андреевича. – Ох, и ноги укорочу, шельма! – на мгновение обернувшись, увидел Николай Сергеевич, как князь Владимир, бросив свой пост, ринулся вслед за ним.

– Пусти, зараза! Дорогу дай! Пусти, кому сказано, – сообразив, что действительно переборщил, принялся работать он локтями, пытаясь прорваться назад к воротам, однако, подхваченный людским потоком, вынужден был развернуться и отдаться воле течения, понесшего пришельца в самую гущу событий.

Войско ударило в тыл, окончательно сминая вражеские ряды и разрывая армию Тохтамыша сначала на две, а потом и десятки яростно кружащихся воронок, между которыми, как в какой-то страшной шаманской пляске, метались две хоругви[67]: войска Дмитрия с нерукотворным Христом и войска Тохтамыша. То сближаясь, то снова расходясь в стороны, они словно ждали удобного момента, чтобы схлестнуться один на один. Поняв, что отступать некуда, монголы бились насмерть, даже и не помышляя о милости со стороны московитов. Многочисленные черные водовороты каким-то неведомым чудом ухитрились объединиться в одну огромную тучу под зеленой хоругвью. Перестроившись и организовавшись, они теперь, стоя плечом к плечу и прикрываясь щитами, отчаянно отбивались от наседавших ратников.

Хоругвь с Христом, отчаянно носившаяся в самом месиве этого сражения, вдруг дернувшись, заметалась и, разом поникнув, вылетела прочь из сутолоки. На боевом коне с поля брани выехал хорунжий[68], одной рукой вяло сжимая рукоять меча, другой – разорванную острым клинком грудь. Пометавшись в разные стороны, животное отъехало от места боя и, почувствовав себя в безопасности, остановилось, мирно пощипывая траву. Тело ратника тяжко съехало с седла и грузно приземлилось на распластанных порубленных воинов. Смятая хоругвь безвольно постелилась на щедро политой кровью земле, словно саван укрывая собой убитых и не разбираясь кто там: будь то свой или чужой.

Потеряв знамя, московское войско, как-то разом скукожившись, начало откатывать от рядов тохтамышевцев. Ненадолго, всего на несколько секунд ратники растерялись, но и этого хватило опытным кочевникам, чтобы, почувствовав слабину, ринуться вперед, разорвать цепь дружинников Дмитрия Донского и, хлынув наружу, перехватить инициативу. Расстановка сил за каких-то несколько мгновений кардинально изменилась: теперь уже Тахтомыш атаковал, рассекая на части княжескую рать. Теперь уже московиты, сбившись в небольшие отряды, яростно отбивались от наседавших со всех сторон монголов.

Отчаянно крича и собирая уцелевшие части, в самом центре сумасшедшего водоворота крутился на коне Дмитрий. Яростно орудуя мечами, тот бесстрашно врывался в самые жаркие сшибки и, круша налево и направо, рвал, колол и распарывал доспехи мужей неприятеля. Боевой конь Дмитрия Ивановича, гарцуя, пер напролом, подминая и растаптывая не успевших сориентироваться, уже ничуть не разбираясь, кто там под копытами оказался: свои или враги. Орудуя клинками, князь, глядя поверх голов из сумасшедшего месива, зычным голосом раздавал распоряжения, ориентируя и собирая воедино разрозненную русскую рать. Опомнившиеся дружинники, слушая его отрывистые распоряжения, начинали собираться, сливаясь с точно такими же группами мужей. А князь, разгоряченный жаркой сечей, уже рвался дальше. Разметав очередную воронку, мокрый от крови и пота, Донской, как сам дьявол на взмыленном, сошедшем с ума коне, снова бросался в самую гущу схватки, собирая разрозненные части.

Дыхания не хватало, и поле заплясало перед глазами, но Булыцкому было уже не до того. Хватая ртом воздух, тот подлетел к мертвому хорунжию и, подняв распластанное знамя, тяжко зашагал вперед в самую гущу схватки. Сердце уже не билось, нет! Оно буквально взрывалось бешеным каким-то ритмом, словно бы собиралось, набрав какую-то сумасшедшую энергию, вырваться прочь из ставшей вдруг такой тесной груди. Все поплыло перед глазами, и по левой руке растеклась уже порядком подзабытая боль.

Все остальное он видел через какую-то призму, размывшую происходящее подобно софт-фильтру. Тела убитых, расстелившись по земле, мешали идти; приходилось концентрировать и без того ускользающее внимание. Пару раз его хватали за щиколотки тяжко раненные. Несколько раз он едва сохранял равновесие, наступив на отсеченные конечности. Раз уперся в стонущего монгола, лежащего на локте. Тот был в шоке и пытался собрать разбросанные по земле кишки. Недолго. Охнув, он вдруг распластался на земле и затих. Николай Сергеевич не выдержал. Земля разом вырвалась из-под ног, и он тяжко рухнул, распластавшись на окровавленном воине. Его вырвало.

Пришел в себя от того, что кто-то толкал его в плечо.

– Поднимайся, православный! – сипел окровавленный ратник. – Вставай! Вставай!

– Что?!

– Вставай! Вставай! – как заклинание бормотал тот, глядя куда-то сквозь пришельца. Тот проследил за взглядом умирающего. То, что открылось глазам, заставило забыть про слабость и боль и покрепче ухватиться за древко и рывком поднять себя на ноги.

Монголы атаковали. Яростно. Беспощадно. Дмитрию удалось собрать вокруг себя часть рассеявшихся войск и снова перехватить инициативу, но и неприятель понял, откуда исходит основная угроза, и теперь неистово атаковал именно этот полк. Дмитрий яростно орудовал багровым от крови мечом, но было видно, что это из последних сил. Лицо его посерело, он отчаянно хватал воздух ртом, медленно сползая с седла лошади.

– Только не приступ! – просипел пенсионер, вспоминая случавшиеся с ним беды. – Только не приступ! Это же конец!

Впрочем, тут же упомнил он, что каким-то чудом с собой захватил уже пригодившуюся раз аптечку. Аптечку! С драгоценными аспирином, нитроглицерином и еще там какими-то убойными средствами, призванными смягчать приступы сердечные! С тем, что сейчас так нужно князю! Тем, что так необходимо московитам!

Как назло, тесемки запутались именно сейчас, счет когда шел уже даже не на минуты! Рыча, как зверь раненый, Николай Сергеевич впился зубами в грубую ткань, вспарывая неподатливый материал. Его снова толкнули; с поля боя, из самой гущи, как пьяный, шатаясь во все стороны, выкатился ратник с рассеченной грудью. Еще толком не понимая, что произошло, тот, судорожно сжимая окровавленный свой меч да щербатый щит, двинулся в тыл, словно бы ища помощи. И ведь дошел бы, однако в этот миг, запнувшись об одного из раненых и раскинув, словно крылья, руки, безвольно повалился прямо на пенсионера. Ух как сердце екнуло у пришельца, когда прямо на хребет навалился детина! А еще больше, когда по шее да по харе кровь потекла горячая. Уж как он тогда ухитрился сознание не потерять, одному Богу известно. Перепугался до смерти, то – да. На землю рассыпал упаковочки драгоценные – тоже да. Сам распластался под тяжестью мертвого тела, да! Вот только сознание ясным осталось. А еще силами вдруг мышцы налились. Вывернувшись ловко, подхватил он под мышки мужа и бережно положил на свободном пятачке погибшего. Затем, судорожно похватав с земли лекарства и древко хоругви и уже на ходу забросив под язык несколько таблеток нитроглицерина, ринулся на выручку князю.

По полю хаотично метались отдельные отряды, сшибаясь и снова разлетаясь в стороны. Отовсюду доносились азартные выкрики, матерки, звон металла вперемешку с хрипами лошадей да воплями раненых. Яростные, но уже какие-то опустошенные; словно и не люди-то вовсе, а тела пустые, коконы или, как их там, зомби! Даже во время штурма живее они все были, цель потому что была и понятна и ясна. Да и сил невпроворот было. А теперь, вымотанные нервным напряжением да яростным боем, рубили они направо и налево, да так, что часто уже и не глядя своих или неприятельских воинов. И если поперву еще что-то на лицах прочесть можно было, то теперь уж и невозможно было. Перекошенные физиономии, но не от избытка чувств или напряжения. Нет… Как будто отдали все свои чувства и силы хохочущему где-то там сверху Богу Войны, укутавшему поле брани холодным своим саваном. Отдали, а тела опустошенные скорчились до оскалов мертвецких. И рубили не потому, что жизни защищали, а потому, что не могли не рубить! Остановиться – застыть на веки вечные истуканами означало.

И уже привиделось Булыцкому, что не через поле брани он идет, людьми кишащему, а через толпу оживших манекенов, причудливо перекрючившихся в каких-то нелепых позах, над которыми, хохоча и довольно потирая копытцами, скакал непонятный не то идол, не то демон. И всего-то надо, демона чтобы этого усмирить, – с полсотни шагов пробежать до цели, да вот только цель эта постоянно пляшет перед глазами, то вдруг подпрыгивая куда-то под облака самые, то проваливаясь, то по сторонам улетая. А еще ангел вдруг рядом с пенсионером возник. Сенька вроде, но и не Сенька. Как крыльями, руками размахивая, что-то там свое насвистывал парнишка, отчаянно тыча руками то в землю, то в небо, то гримасы страшные корча, словно пытаясь что-то проорать. Видя, что не понимает его пожилой человек, тот, коротко замахнувшись, влепил Николаю Сергеевичу короткую оплеуху.

– Что за чертовщина?! – отшатнулся тот, ничего не понимая. – Что за хрень?! – проорал он прямо в лицо сумасшедшему, да так, что аж глотка зашлась противной болью. Но зато все на свои места вдруг встало: и манекены в людей оборотились, и земля с небом плясать перестали перед глазами, и Сенька-ангел вдруг расплылся в улыбке. Поняв, в чем дело, пришелец, набрав побольше в легкие воздуху, с протяжным криком ринулся прямо к Дмитрию. Уже не глядя под ноги. Прямо в гущу месива.

Что-то крича, он пер напролом, прямо к оседавшему князю. Отовсюду: сзади, справа, слева, спереди, завидев хоругвь, начали стекаться дружинники. Поднимаясь с земли и придерживая руками кровоточащие раны, собираясь из разрозненных отрядов, они, вновь объединившись, двигались прямо на растерявшихся от такого чуда противников. Глаза в глаза. Вперед! Клинки чьих-то сабель, чудом не задевая Булыцкого, рассекали воздух в миллиметрах от кадыка, копыта лошадей то метили в висок, то нависали прямо над ним, грозясь обрушиться всей своей массой на пенсионера, но тот не замечал происходящего. Вцепившись в хоругвь, как утопающий в соломинку, он все пер и пер вперед. Напролом. Вдруг прямо перед ним выросла коренастая фигура, облаченная в щедро обагренные кровью доспехи.

– Роччиз, стой! – растекся в хищной ухмылке тот. Над головой пенсионера злобно сверкнул острый клинок, а сердце, подпрыгнув, замерло.

– А ну, песий сын! Монгол, дернувшись, выронил из рук саблю и безвольно повис на пронзившем его древке копья. В тот же миг мощная рука Владимира Андреевича, не пожелавшего остаться в городе и бросившегося вслед за пенсионером, ловко, как игрушку, оторвала от земли Булыцкого и с размаху усадила на круп коренастой лошадки. – А ты, пришелец, верткий! Втроем сбились с ног, тебя ища. Хоругвь держи! – прокричал он через плечо, рывком разворачивая коня и устремляясь прочь из свалки.

– Назад! Назад! – проорал в ответ пенсионер. – Назад, говорю тебе, черт леший!!! К князю!!!

– Что?!

– Разворачивай, кому говорят!!! Разворачивай!

– Кукиш тебе! Князь приказал.

– Вон, князь твой! Позади! Худо ему! Я помочь могу. Разворачивай, кому говорят! Утеку ведь!

– Куда?! – не сразу сориентировался тот.

– Туда!!! – ткнул тот пальцем, указывая направление.

Князя уже не было. Видимо, тому было действительно плохо. Или, не хотелось в это верить, погиб в бою. Развернувшись, князь ринулся прямо в самую гущу, ведя коня, отчаянно работая мечом, кромсая уже без разбору налево и направо. Булыцкий не отставал, пиная, лягая, колотя древком обступивших его воинов. Момент, и они прямо в центре, где на земле, судорожно хватая воздух ртом, лежал, держась за грудь, Дмитрий Иванович.

– Хоругвь держи! – с трудом перекрикивая гвалт схватки крикнул пенсионер, на ходу вручая Владимиру знамя. Слетев с коня, тот бросился к князю.

– Держись, князь! Держись! – судорожно рассыпая хрустящие упаковки, бормотал тот. – Вот вы где! – нашел он наконец нужные препараты. – Ч-черт! – выругался он, сообразив вдруг, что нужна бы вода, а он по запарке и не сообразил. Тело действовало быстрее разума. Рядом с ним грохнулся на колени раненый воин-кочевник. Ударом клинка ему рассекло артерию. Не помня себя, Николай Сергеевич схватил валявшийся на земле чей-то шлем и ринулся к мужчине. Секунда, и на дне емкости раплескалась горячая алая жидкость. Еще пара секунд ушла на то, чтобы вытряхнуть из пузырька нужное количество капель корвалола и разнокалиберных кругляшков.

– Пей! – подсунув под самый нос Дмитрию шлем, учитель впихнул ему в рот горсть таблеток. – Пей, говорят тебе! – прорычал он, наклоняя емкость так, чтобы кровь попала в рот князю. – Да пей же ты!!! – Дмитрий Иванович закашлялся, едва не расплескав содержимое, но все же выпил. – А теперь эти! Под язык!!! – Донской замотал головой, послушно принимая кругляшки нитроглицерина. – Ну и слава Богу! – окруженный со всех сторон кольцом московитов, он принялся обмахивать посеревшего Дмитрия, подгоняя кислород. Минута, другая, третья, и того начало отпускать: лицо вновь приняло нормальный цвет, дыхание выровнялось, а тело расслабилось.

– Что за зелье подсунул?! – чуть придя в себя, поинтересовался князь. – Все. Думал, Богу душу отдам, – прошептал он.

– Таблетки, – положив голову воина на колени, продолжал тот работать остатками торбы, действуя ею как опахалом. – Они в грядущем на каждую хворь почти будут отдельные. А ты не обессудь, – вспомнив про Милована, продолжал тот, – ежели брюхо прихватит. Для тебя уж больно непривычно.

– Да пусть бы брюхо лучше, – уже чуть уверенней отвечал его собеседник.

А на поле боя все снова переменилось. Московиты собрались под хоругвью Донского и снова отвлекли внимание на себя. Монголы ринулись в бой. В этот момент из пролеска появилась новая, свежая рать русичей. Врезавшись в бурлящую массу, свежие силы принялись рьяно рубить пришельцев, да так, что те, не выдержав, окончательно бросились врассыпную. Сначала, развернув лошадей, потекли всадники. Быстро оценив расстановку сил, понеслись они к прилеску; через узенькое устье между двумя посеревшими от пыли холмами. Вслед за ними, но не особенно усердствуя, ринулась русская конница. Улюлюкая и выкрикивая в спины утекающим вздорные слова, гнали тохтамышевцев прямо к тем самым спасительным холмам.

Секунда – и хрип лошадей вперемешку с отчаянными воплями донеслись до слуха московитов. То тохтамышевские всадники со всего ходу угодили в подготовленную Дмитрием Ивановичем засаду. В низине между холмами заранее щедро были рассыпаны железные шипы чеснока, а сами подъемы – устланы сетями да колючей проволокой так, что лошади путались и рушились на землю, сбрасывая всадников. На вершинах же холмов выросли фигурки дружинников, вооруженных мощными луками да арбалетами, и на отступающих снова пролился дождь смерти.

– Руби собак! – зычно взвыл Владимир Серпуховской, на ходу возвращая старику древко. – Ты теперь хорунжий! Заслужил!

Облаченный в черную свою футболку, он и в самом деле теперь выглядел ох как грозно! Вздрогнул даже пенсионер, едва только представил летящего с копьем наперевес князя, на груди которого ярким пятном красовался мертвец, поднимающий боевое знамя. Впрочем, долго рассматривать картину эту не получилось; приступ князя хоть и прошел, все равно лучше приглядывать было бы за ним, и Булыцкий, развернувшись и опираясь на древко хоругви, похромал назад.

– Принимай, князь, дар, – пошатываясь и еле держась на ногах, подковылял к ним Тверд, удерживая сдернутого им с коня Тохтамыша. – Утечь хотел, шельма. Насилу словил, – толкнул тот Тохтамыша так, что тот, запнувшись, грохнулся на колени рядом с победителем.

Проверенный на Куликовом поле маневр снова удался. Свежее подкрепление врезалось в нестройные ряды монголов, сминая и разнося то в клочья. Не выдержав такого, те рассыпались на отдельные черные точки, в панике разбегающиеся в разные стороны. Русичи, азартно переругиваясь и улюлюкая, бросились пленять беглецов.

Потеряв хана, монголы растерялись и, окончательно пав духом, начали беспорядочно метаться по полю. Впрочем, и московиты уже особенно не бушевали. Окружив отступающих, они заставляли бросить оружие и сводили в сторону, где пленными уже занимались ратники под руководством Владимира Храброго. Он уже разводил по сторонам монголов и рязанских да прочих русских, перешедших на сторону Тохтамыша, распоряжался, куда и каких раненых, куда и каких убитых.

– Руку дай, чужеродец, – попросил князь. – Да подняться помоги.

– Полежал бы, князь, – попытался возразить тот.

– Негоже князю снизу вверх на побежденного смотреть!

– Как скажешь, – вместе с подоспевшим на помощь Твердом они подняли на ноги Дмитрия. – Держи! – Николай Сергеевич протянул князю хоругвь, и тот, навалившись на древко и расставив ноги на ширине плеч, тяжко встал на ноги.

– Подите! – почувствовав себя более или менее уверенно, отпустил он помогавших. – Ну что, Тохтамыш, попадешь ты в Белокаменную, как и хотел, – обратился он к пленнику. – Только не хозяином, – ухмыльнулся он. – В горницу его, – кивнул князь Тверду. – И смотри мне, как с гостем чтобы были с ним все, – Тверд непонимающе уставился на Донского. – Потом растолкую, – бросил Дмитрий Иванович.

– Может, тоже внутрь пошел бы, – осторожно позвал пенсионер. – Слаб еще ты, а тут крови налито да трупьев.

– Ступай ты назад, в Кремль, чужеродец, – отвечал тот. – Не ратный человек ты. Не нагляделся еще. Ступай, ступай, – подбодрил он растерявшегося преподавателя. – Ты что мог, сделал уже. Поклон тебе земной за то. А теперь оставь. Не по твои глаза то, что увидишь.

– Хорошо, князь, – чуть помявшись, согласился тот. Впрочем, не потому даже, что от одного только вида поля боя дурно становилось ему и ноги сами несли прочь, но потому, что понимал он: толку внутри больше от него будет. Оно хоть и с ранеными возиться! Хоть и показал кое-что Николай Сергеевич, а все понимал, что с переломами ох сколько народу будет. И тут, кроме него, пожалуй, никто сейчас не справится. А раз так, то самое лучшее – это было собрать волю в кулак и, сжав зубы, бежать в крепость, чтобы там оказывать медицинскую помощь.

Внутрь крепости со всех концов уже стаскивали стонущих раненых. Уже затянули заунывные свои пения священники, уже наполнилась площадь сладковато-приторным запахом курящегося ладана, и в дымящих варевах дезинфицирующих настоев заплескались тряпки, что на перевязки пойти должны были. Волна горестных стенаний, протяжных стонов и пронзительных криков, оглушая, накатилась на пенсионера, едва лишь тот вошел в ворота. Остановившись, он закрыл глаза и замотал головой, словно бы не желая видеть того, что происходило внутри. Впрочем, совсем ненадолго. Из этого состояния вырвала его чья-то цепкая пятерня, буквально впившаяся в руку.

– Ступай, ступай, чужеродец, – суетливо затараторил кто-то прямо в ухо. – Заждались тебя уже! Не можно души без помощи твоей спасать. Пойдем, пойдем, чужеродец. Кому подвиги творить на поле брани, кому – в молитвах смиренных, а тебе – на ноги ставя православных.

Распахнув глаза, Булыцкий увидал перед собой Слободана.

– И я тебе в помощь, – так же тараторя и потешно ковыляя на костылях своих, потащил он за собой товарища. – Я-то прошлого дня не сдюжил, так и совесть заела. Вон, Никола, хоть и падал, да помогал, а ты – детина – от вида одного только утек! С тобой я, Никола. Учи тому, что знаешь! Вон, и патриарх благословил на учение мое, – кивнул он в сторону статного священника в богатых золотых одеждах, поющего молебны над усопшими и тяжко раненными. В ответ тот, не отвлекаясь, лишь склонил голову в знак подтверждения.

Что было потом, Булыцкий толком и не помнил. Измученное сегодняшним днем сознание отключилось, полностью доверившись уставшему телу. Николай Сергеевич что-то объяснял Слободану и нескольким прилипшим дьячкам во главе с застенчивым парнишкой Архипкой, у князя испытывавшего эрзац-арбалет. Крутил, вертел, вправляя, переломанные кости, успокаивал бьющихся в агониях ратников, следил за тем, как подопечные его делают первые осторожные попытки вправления переломов. А еще то и дело на Сеньку натыкался. Тот тоже прилетел. Садясь перед теми, кто уже Богу душу отдать готовился, подолгу тот, что-то там щебеча, в упор на мающихся глядел.

В этот раз и открытых переломов оказалось будь здоров! Уже сам не помня как, преподаватель, вооружившись толстой иглой и промоченной в отваре ромашки грубой нитью, принялся неумело зашивать рваные раны, пряча под плотью и кожей установленные на места кости…

Он даже и не помнил, как, окончательно ошалев от крови, криков и напряжения, потерял сознание и медленно сполз на пол. Не помнил, как хилые дьячки бережно подняли его на руки и, как пушинку, отнесли куда-то внутрь здания и уложили на одну из лавок. Яркими всплесками лишь прорезалось в памяти, как он, несколько раз приходя в себя, соскакивал с полатей и исступленно бросался вниз, чтобы снова перевязывать, шить по живому, вправлять кости и возвращать назад внутренности, пока снова не терял силы… Уже и не помнил он, сколько времени прошло и как. Оно как картинки теперь перед глазами мельтешили всплески: ночь и день, и еще одна ночь, и день, и ночь… Через вечность лишь окончательно закончили с тяжелыми ранеными. Теми, кому нужна была по-настоящему помощь. Обезволенный и уставший, Николай Сергеевич поднялся к себе, без сил грохнулся на скамью и зашелся в натужном реве.

– Эй, Никола, ты чего? – тут же возник рядом Слободан. – Воды! Воды дайте! Чужеродцу худо! – засуетился он, гремя по полу деревяшками своими.

– Уйди, Слободан, – угомонил его пришелец. – Одному побыть надо!

– Мож, помочь чем? – поинтересовался его товарищ.

– Спасибо, Слободан. Одного оставь, об одном прошу. – Звонарь беспрекословно удалился, а преподаватель забылся во сне прямо на скамье.

К вечеру ближе подняли его на ноги Милован с Твердом.

– Князь видеть желает, Никола, – потормошил его за плечо ратник.

– Сейчас переоденешься да омоешься, и пойдем, – улыбнулся бывший лихой. – А то посмотреть на тебя, так страсть одна.

Совсем немного времени потребовалось Николаю Сергеевичу, чтобы прийти в себя и привести в какой-никакой, но порядок.

– Пошли? – пригласил его Тверд.

– Пошли, – перекрестившись, отвечал тот.

В горнице, куда привели его мужи, было тепло и уютно. Разве что досаждали комары, слетевшиеся на свет негромко потрескивающих лучин, наполнявших помещение каким-то волшебным светом. Князь, одетый в чистые рубахи, лежал на полатях, окруженный толпой воевод.

– Вот и гость наш, – приподнявшись на локте, приветствовал чужеродца Дмитрий Иванович. – Все слова твои делом подкрепились; и Тохтамыша поход, и дела твои благие. Кабы не ты, и мне, глядишь, коптить бы пристало, и мужам моим многим, которым уже и гибель верную от ран прочили. И кости, говаривают, ловко правишь. От Бога ты послан на Русь Московскую.

– Спасибо тебе, князь, – в пояс поклонился тот.

– И всему твои слова подтверждения нашли, будь то доспехи легкие да поход стремительный, – не можно не верить тебе больше. Так сказывай, что еще знаешь про грядущее Московии, – неторопливо продолжал тот.

– Великое будущее, – осторожно начал Булыцкий. Переодетый, вымытый и начесанный, он теперь был знатным гостем при хоромах Дмитрия Донского. За время штурма Москвы многое перемыслить успел он и теперь думал шагов на пять вперед, усмиряя норов. Да и слова старца глубоко запали в душу пенсионеру, настолько, что он уже и не знал: а хорошо это или плохо, что судьба занесла его в столь давние времена? Еще месяца два назад Николай Сергеевич, не задумываясь, вывалил бы целый воз информации на головы воевод, но теперь… – Вырастет княжество Московское. Разрастется, покорив все земли от Смоленской и Псковской до Нижегородской и Пермской. Вотяки, ордынцы, черемисы, мордва – все признают московское верховенство. Будет время, Самаркандское ханство войдет в состав великой империи.

– Это какой такой империи? – нахмурился Дмитрий.

– Российской. Советской, вернее, – чуть помявшись, добавил он.

– Рось, – князь довольно хмыкнул. – Опять у тебя все уж больно складно выходит, да только не верится. Как так случится, что Тамерлан главенство наше признает?

– Тамерлан не признает, – пожал плечами Булыцкий. – Ему жить с четверть века осталось, так что свою империю он только в самом расцвете и увидит. – Он замолчал, думая, что сказать дальше.

– Тамерлан – отважный воин и великий полководец, – словно прочитав его мысли, проронил князь. – И Тохтамыш ставленником его был. Что скажешь, а не захочет Тимур наказать княжество наше, а? – Он уставился в упор на собеседника, да так, что старик не выдержал и уткнулся в грубые бревна пола.

– Да вот то-то и оно, что не знаю я теперь, – негромко ответил тот. – Не должен. Но то, если бы Тохтамыш Московию пожег. Там бы и до вражды недолго между ними, и силы стянул бы на себя Тохтамыш, хоть и говаривают про них как про отца с сыном.

– Да ну ты!

– Тохтамыш Тебриз разорить должен был бы, пока Тимур в походе будет. Да и монеты со своим лицом прикажет штамповать. За то и врагом Тамерлана станет. И силы свои Тамерлан еще долго отвлекать на него будет. И в Орде смута великая наступит, так Тохтамыша и скинут с ханского престола, и Едигей войной пойдет на правителя бывшего. Ни к чему ему ставленник Тимура станет. А еще, – припоминая события грядущего, Булыцкий ненадолго замолчал. – Витовт в войну эту втянут окажется. С Тохтамышем в поход на Орду пойдет, да Едигей разобьет их на Ворскле.

– Едигей? – нахмурился Дмитрий. – Кто таков? – воеводы вокруг принялись жать плечами. – Что за Едигей такой? – обратился к Булыцкому Донской.

– Соратник Тамерлана. Пока никто, но скоро рукой правой Тимура станет, одним из главных эмиров. Тоже предаст покровителя своего да власть в Орде под себя подомнет. Жестокий и хитрый. А еще, – вспомнив блестящую победу над войском Каджулая, – воевода славный. И его на себя Тохтамыш натравить должен был бы. Под Ворсклой он армию объединенную Витовта да Тохтамыша разгромить должен.

– Витовт чем ему не угодит?

– Витовт Тохтамышу беглому поверит да свое влияние над Ордой установить возжелает. Вот и пойдет на земли эти. Соратника своего нового на престол посадить да владыкой мира стать захочет.

– Станет?

– Нет. Едигей не даст, – помотал головой Булыцкий. – У него на то свои планы будут. Он же, говаривают, и убьет потом Тохтамыша.

– И что же получается? – усмехнулся вдруг Дмитрий. – Выходит, одного стервятника отвадили, а еще троих, глядишь, и привлечем? И кто знает, кто хуже будет, – посмотрел он на гостя.

– Выходит, – тяжко вздохнут тот.

– Может, не пойдет Едигей на Москву-то?

– Пойдет. Должен. Лет через двадцать. Но не возьмет. Не предаст тебя князь Тверской, да не придет по зову Едигееву. Три тысячи выкупа получит ордынец, но Москва не падет. Так получается, что княжество Московское береженое оказывалось. Все, что ни делалось, к добру лишь.

– Выходит, одно зло отвернув, под другое подводишь, – Дмитрий все так же буровил собеседника тяжелым взглядом.

– Так и выходит, – не нашелся что ответить Булыцкий. Горница погрузилась в тишину такой глубины, что сквозь нее с легкостью прорывался даже негромкий треск лучин.

– На то, видать, и воля Господня, – мягко проронил Киприан; в этот раз за Сергием решили не посылать. – Не дано смертным Божьего промысла знать. Не дано. Оно все одно потом совьется, как Богу угодно. Не отворотить и не убежать. Принять только и остается.

– Дело, – чуть подумав, согласился Дмитрий. – Уже одно то хорошо, что душ сколько православных спасли. Не послушай тебя, и крови великой литься бы. Так что теперь посоветуешь делать, а?

– А вот теперь не знаю. Убивать Тохтамыша нельзя; гонцы, наверное, уже к Тамерлану весть несут, что разбит ставленник его. Убьешь – лихо большое навлечешь. Отпустишь – новую армию он соберет да снова на Москву пойдет. Здесь в заложниках если оставишь, так оно и ладней всего получится. А Тимуру весточку с гонцами отправить: мол, ничего не станется со ставленником твоим. В Московии он остается гарантом безопасности княжества нашего.

– Чего?! – встрепенулся князь.

– Ну. – Пенсионер замолк, думая, а как бы правильнее сформулировать свою мысль. – Римляне когда-то так делали с детьми врагов. К себе забирали, учили, вроде как и не пленники, да к своим и не отпускали, пока те римлянами не становились.

– Вражьи?! Римлянами?

– То-то и оно! – новая идея, от которой защекотало под ложечкой, вдруг охватила Николая Сергеевича. – Те ведь тоже римлянами становились! И порядок римский по возвращении к отцам начинали проводить. Сами! По своей воле! Ты только представь, – разошелся он, – если Тохтамышу внушить, что не враги Московия и Самарканд! Это же какое княжество можно создать!!!

– А Орда?!

– Орде сейчас не до того будет. Своих заварух начнется столько, что знай масла подливай в огонь. Едигей власть получит, так и пусть! Он-то сам и не Чингисид, да спеси в нем будет, не каждому и дано. Вот он и будет вертеть потомками Чингисхана и так и сяк. Оно вроде сам ханом великим быть не может, но всегда при них будет. Вертеть ими будет, как душе вздумается. Скольких переживет, подумать страсть одна!

– Раз так, то и беда Едигею какая до Тохтамыша? Насолит чем он ему?

– Так ведь Тохтамыш на него с войском литовским пойдет! А ведомо, кто один раз меч подымет, тот и другой, и третий, и четвертый!

– Так и на что его у нас оставлять? Думаешь, научится чему для нас толковому?

– Так то учить как будем.

– Не ладны слова твои, – пожал плечами Дмитрий. – Если не успокоится он и все на престол метит ордынский, думаешь, у нас о чем другом грезить будет? Все о том же! И ладнее его живым восвояси отправить, чем у себя оставлять. Лис тот еще. Кабы смуту не поднял, за спинами нашими прячась. Сам же как-то говаривал: не силой, так хитростью свое возьмет.

Да и потом: Тимуру сильный враг под боком не нужен. Зачем? Разбили Тохтамыша и показали, кто сила. А о них и верно, как об отце с сыном говаривают. Лишись живота он на земле московской, как отец поведет себя?

– Прав ты, князь. Не нужен. Отпустить восвояси его. Там, глядишь, все и пойдет чередом своим: предательство да вражда. А нам и на руку, если жизнь сохраним да, Бог даст, союзниками станем.

– Нехристи они! – грозно прервал его Киприан.

– Ну так и что? – как обычно, войдя в раж, Булыцкий позабыл про все на свете: и куда занесла его нелегкая, и какие нравы здесь, и люди какие. – Молитесь Богу да службы служите по порядкам установленным! Кто просит веру неродную принимать? Может, терпимее хоть станете друг другу. Оно ведь сказано: возлюби!

Уж семь веков пройдет, и княжество Московское разрастется с силой, с которой по всему миру считаться будут! Уже и князья все на земле поклонятся Москве, уже и ковры-самолеты станут, что повозки сейчас, и к звездам люди полетят, так все одно глотки рвать будем, чья вера лучше да чей Бог сильнее. А крови сколько прольется, кто знает?!! Пермь пока великую христианить будут дружины княжеские?! Со старообрядцами пока резаться?! А в походах последних крестовых?! – сам не зная зачем, двинулся тот на патриарха, да так, что тот невольно попятился назад. – Так не лучше ли сразу мосты ладить начать? Кто хочет, тот пусть Аллаху молится, кому твой Бог люб больше, ему пусть молебны поет. В чужие монастыри кто просит лезть-то?! Так и пусть рядом и мечети и храмы стоят. Так, глядишь, крови еще большей, чем сегодняшнего дня, пролиться не дадите!

– Да что ты! – пришел наконец в себя Киприан. – Тьфу, ересь городишь! Знаешь, что за слова такие делаем, а?!

– Оно всегда следовать проще, чем свое держать! – не унимался между тем пришелец. – А ведомо ли тебе, сколько душ в огне сгорит, когда Никон почестями прельстится да церковь всю разворачивать начнет?! Когда за канонами греческими погонится?! Все с ног на голову перевернется! И то, что ты сейчас говоришь, и оно наизнанку вывернется!

– Ох, не вводи в грех, чужеземец! – впился в посох служитель, в упор глядя на нависшего над ним Николая Сергеевича.

– Москва – Третий Рим! Москва!!! – выпалил в ответ тот. – Четвертому не бывать! Так чего бы им на нас не равняться?! А для того чудеса показывать надобно христианские да веру, что науку, по миру нести. А для того и людей умных держать при князе. А взять их где?! Да только в университетах и взять! – Булыцкого уже несло, да так, что скакал он теперь с одной темы на другую, словно бы торопился и не знал теперь: а на чем остановиться?

– В поруб захотел?! – рыкнул Дмитрий, да так, что Булыцкий подпрыгнул на месте. – А ну как язык укорочу?! Или раз беду отвел, так все теперь дозволено тебе?! Ты место свое, пришелец, знай!!! Я пока на волю Бога да на молитвы твои, чужеродец, спасение свое списываю. Так то пока! А то ведь смотри: коль окажется, что от сатаны чудеса твои, на колу сидеть или на огне за вероотступничество полыхать!

Разом опомнившись, Николай Сергеевич мигом угомонился, в очередной раз проклиная собственную говорливость. Сообразил он теперь, что сболтнул лишнего даже по меркам своего времени, а тут… Память услужливо подсунула образ полыхающего столба, на котором, корчась, хохотал и бесновался раскольничий протопоп.

– Не серчай, князь, – неожиданно пришла подмога в лице Киприана. – Вещи хоть и чудные глаголет, да все в укрепление веры православной. Поперву соседствовать, а потом и главенство христианской веры показать, – негромко, но твердо продолжал тот. – И университеты в помощь: чудеса Божьи, да науки, что уже показал чужеродец, раненых вылечивая. Оно ведь и верно: как университет, так под началом церкви, и все, что делается там, – воля да чудеса Божьи. А раз чудеса, так и слава православию через земли понесется. Весть, что верой подкрепленные знания мир другим делают.

– В поруб его, чтобы ересь не городил, – забубнили вокруг воеводы, явно недовольные словами Булыцкого.

– А ну, молчать! – вступился за Булыцкого Владимир Храбрый. – Хоть и ересь городит пришелец, а хоругвь кто поднял? Он и подхватил! Кто кряду несколько дней божьих над ратниками чудеса вершил да других поучал?! – Мужи, недовольно ропча, мало-помалу успокоились, бросая взгляды то на Владимира Андреевича, то на уставившегося на них мертвеца с футболки, а то и на великого князя; а как он отреагирует на выходку чужака. – А князя кто исцелил?! Не он бы, так сейчас не победителя чествовали, но отпевали его. Или не так?

– Вот что я тебе скажу, – потомив, начал Дмитрий Иванович. – Ты, чужеземец, хоть и шустрый, но иной раз шибко умные вещи сказываешь. Не береди народ почем зря… Может, и прав ты, да мудрено слова твои услышать, а тем паче понять.

– Ты за труд не сочти, – снова взял слово Владимир Андреевич, – расскажи, коль знаешь, про меня.

– А будущее знать свое – труд великий. Хочешь ли крест такой взвалить на спину себе?

– Хочу, – чуть подумав, твердо отвечал тот.

– А где и за грех держат знание такое, – тянул время, собираясь с мыслями пожилой человек. Ведь в самом деле: уже полез на рожон и рассказал больше, чем стоило бы, так чуть не поплатился. А ляпни он теперь про попытки Владимира трон занять после смерти Донского, так и неизвестно, чем закончится все. Тут уж наверняка надо бить. И так, чтобы Владимира не обделить почестями, и так, чтобы отвадить его от попытки той неудачной.

– Не томи, расскажи, что знаешь, – снова попросил Владимир Храбрый.

– Добрая о тебе память останется, Владимир Храбрый, – взвешивая каждое слово, начал Булыцкий. – Ты в великом деле объединения Руси надолго в памяти останешься. Князь Дмитрий дело объединения земель русских начнет, а ты – опорой служить ему будешь надежной да великой. Оно племянником князя великого быть не каждому по силам. Особенно если сам велик да ладен, что хоть на царствие. Укротить гордыню свою – труд не для духом слабых, так история и запомнит тебя тем, что подмогой да поддержкой будешь до конца князю Дмитрию, да гордыню свою усмирив, отринув личное все, во имя Руси могучей жить будешь, и после кончины Дмитрия сам первый опорой княжичу молодому Василию станешь. Наставлять, советовать, поучать. Ты, как во времена былинные, воеводой великим будешь, в то время как княжич – правителем ладным да справедливым. – Владимир Андреевич чуть склонил голову в знак того, что услышал слова чужеродца, а тот продолжал:

– Князь один нужен, великий и грозный. Такой, чтобы и бояре, и князья поменьше и слово поперек сказать не смели. И не удел чтобы у него был, а все земля русская в кулаке! А то земля – что зипун латаный, – глядя в упор на Владимира, все больше и больше воодушевлялся пенсионер. – Каждый князь себе на уме, да друг другу – волк! За свой надел держится, для братьев родных камни за пазухой прячет. Не дело это, князь, да ты и сам понимаешь. Оттого и история запомнит тебя как ангела-хранителя, за единый княжеский род ратующего, да не позволяющего никому на чужое позариться. Оно ведь как, князь, будет, – присел Булыцкий на краешек скамьи, – попозже-то… Как ни век, так склока за право шапку Мономаха водрузить. И так из века в век дряхлеть линия княжеская будет, до тех пор, пока не сотрут холопы вчерашние и память о князьях великих когда-то. А потому все, что хватка ослабеет, да воли много появится зело. Она-то, воля, что палка о двух концах… – задумчиво продолжал тот. – Нет ее совсем, так и надежды нет. Оно все из-под палки делается да кое-как. Да и не свое, чего радеть-то? А как слишком много, так и тоже неладно: все дозволено да можно все. Пока порядье, так и ладно все. Как заменять начнут его да смердов воли лишать да крепостными заделают, так и начнутся беды. А потом через веков несколько объявят: и земля ваша, и воля. И баре не баре больше, а так, песье отродье, которое что клинком каленым выжигать должно, так и кровь польется реками. А потом к тому же и вернется все: что песья к конуре привязаны смерды, да гавкнуть не посмеет никто, ибо снова все в руке железной будет.

– Так как порядье заменять-то? – поразился Дмитрий. – Оно неужто лучше что может быть?

– Может, – спокойно отвечал Булыцкий, – да то лишь, если с умом сделано.

– Дак что плохого, если не от отца к сыну власть идет? – задумчиво прогудел Владимир. – Оно всяко бывает, худые наследники что, не правили, что ли? Наука княжения – мудрена. Тут тебе и ум, и воля, и сила.

– Так на то я и радею за университет, чтобы княжат да тех, с кем идти им дальше по княжению, сызмальства обучать и военному делу, и грамоте, и Законам Божьим. Оно хоть и велик князь, да одному ох как иной раз худо! Вон в княжестве Литовском так до сих пор князья меж собой дерутся. До крови, до смертоубийств. Что пауки, друг против друга сети плетут, и доплетутся ведь. Поперву силу потеряют свою княжескую да вокруг себя понабирают тех, кому до княжества и дела нет. Так, медь пустозвенящая. А там и ляхам земли свои отдадут. А как княжество потеряют, так и веру. Латиняне перемогут.

– Да быть не может такого! – воскликнул Киприан. – Это же как душу потерять! Как оно можно такое?

– А долго ли в замятнях? – вопросом на вопрос отвечал Булыцкий. – Оно когда согласия нет между князьями, так то на то и выходит!

– Ох и непростые вещи глаголешь, – задумчиво покачал головой Донской. – Да чует душа, неспроста. Намекаешь на что-то или к смуте готовишь?

– Да какая смута, князь? – устало покачал головой тот. – Да стоило мне княжество Московское спасать, чтобы смуту тут же затевать? Да ты сам подумай.

– Да не о том я, – все так же задумчиво продолжал Донской. – Ох не так ты прост, как казаться хочешь. Говоришь ежели что-то, так неспроста. Свой умысел у тебя.

– Рассуди, князь, – спокойно согласился Николай Сергеевич. – Вот расскажу все как есть. Как на духу все. Как с Тохтамышем, скажем. Поверишь или снова в поруб?

– А Бог его знает, – задумался князь. – Может, и есть правда в словах твоих. Уж водится грешок за мной: чуть не по мне, так и учудить могу чего. Ты по-своему мир видишь, а я по-своему. И разница вся между нами в том только, что мне ответ нести и перед Богом, и перед миром православным, и перед народом собственным. А что не так, так и не вспомнит никто, что рядом кто-то был да наукам поучал.

Вот что скажу я. – Он замолчал, собираясь с мыслями. – Поздно нынче. Победу славную одержали, – он прислушался к нестройному хору хмельных голосов за окнами. Люд вовсю веселился, празднуя победу. – Так вы либо роздых возьмите, либо люд порадуйте рассказами о подвигах ратных. А меня оставьте. Уморился я и отдохнуть хочу. Много мне чужеродец рассказал сегодня. Так что на раздумья время надобно бы.

– Ты, князь, не серчай, но дозволь с глазу не глаз остаться, – попросил пенсионер. – Я не уморю тебя надолго.

– Оставьте нас, – согласился князь. Все присутствующие молча поднялись и, воздав почести, покинули светлицу. – Чего тебе? – когда все вышли, устало посмотрел на Николая Сергеевича князь.

– Не обессудь, – извлек тот из аптечки склянки и в плошку с водой накапал корвалола. – Выпей. Оно тогда отпустило, да не дай Бог повторится. Да и вижу я: худо тебе до сих пор. Выпей.

Князь послушно взял емкость и, морщась от запаха, залпом опрокинул содержимое в рот.

– Ох и гадкая настойка твоя, – поморщился он.

– Гадкая, – согласился Булыцкий, – да зато добрая. С утра как огурчик будешь.

– Ступай, – все еще морщась, махнул рукой князь. Булыцкий, потоптавшись на месте, вышел.

Спать он почему-то не хотел. С другой стороны, мыкаясь по улицам, он то и дело ловил любопытные взгляды тех, до кого уже донеслась весть о том, что чужеродец говаривает вещи странные и чуть ли не самого князя, из лап смерти настоями дивными выцарапав, жизни поучает. Уже кто-то и позвал присоединиться его к празднованию, а еще кое-где получил он в спину проклятие, как диавольский посланник. В общем, кончилось все тем, что пенсионер ушел назад и, завернувшись в теплый зипун, поворочавшись на лавке, заснул.

– Поднимайся, чужеродец, князь тебя видеть хочет. – Булыцкий вздрогнул и открыл глаза. Было темно, что хоть глаз выколи. Еще толком не проснувшись, он принялся испуганно ворочать головой, ища источник беспокойства.

– Пойдем, – потрепали его откуда-то справа. – Князю с глазу на глаз надобно.

Сообразив, наконец, чего от него хотят, Булыцкий вскочил на ноги и принялся напяливать портки. Кое-как собравшись, он последовал за сопровождающим.

– Заходи, Никола, – Дмитрий гостя ждал. Одетый по всем правилам, он полулежал-полусидел на скамье, грузно прислонившись к стенке. – Прости, ежели не так что.

– Бог простит, – сорвалось с уст пенсионера.

– Бог, – усмехнулся в ответ тот. – Знать бы еще: где тот Бог и чего ждать, – жестом остановил тот собравшегося что-то сказать старика. – Вот ты. Как послушать – так искуситель, как на дела твои посмотришь – спаситель. – Князь замолчал, тяжко свесив голову. – И княжество хочу великим сделать, так, чтобы в кулаке всех держать, чтобы все как один! Не как горох по полу: каждый за свой надел радеет, а так, чтобы всем вместе, как кулак один действовать. Чтобы никакому недругу неповадно было! – погрозил тот куда-то в потолок. – И вроде и прав ты, когда нелепицы свои говоришь, а и не прав. Оно же и своих пристроить надобно. Как тут без надела оставить? Одному дал власть, а другой с носом и остался. А Владимир, он хоть и не сын, да могуч. И опора мне в делах во всех, а ведь чувствую: большего желает. Вот тебе и замятня. А как тут сильное княжество сотворить, если все друг на друга зуб точат?

– Хорошие ты вопросы, князь, задаешь, – негромко отвечал старик. – Мне, думаешь, легко во всем разобраться. Как со стороны смотреть, так я все здание и вижу целиком, да только не разглядеть мне до каменьев. Оно же наука непростая: как из щепочек горку сложить, так и немудрено, а как подменить попробуй одну, так и не знаешь, что получится.

– Сомневаешься, что правильно поступил? – понял его мысль князь.

– Сомневаюсь, – честно признался Николай Сергеевич.

– То-то и оно, – Донской невесело усмехнулся. – Теперь и меня тебе легче понять небось, а?

– Легче, – чуть подумав, согласился тот. – Что случись не так, так ты и виноват. Тебе расхлебывать. А я кто? Да так, советчик. Это вроде с одного боку. А с другого – я в большем грехе, чем ты, получаюсь. И мне ношу эту тоже нести.

– И тут ты прав.

– А как прав, так и отвечаю не меньше твоего, а может, и поболе, чем ты.

– Это как так?

– А так, что ты на волю Божью полагаешься.

– А ты нет?

– А я – нет, – Булыцкий вдруг поник. – А я, получается, сам себя Богом возомнил, – в ответ князь лишь промолчал. То ли погрузился в раздумья, то ли задремал, но Булыцкий не рискнул окликнуть его или каким-то другим способом потревожить. Так и сидели они при дрожащем свете лучин, пока князь вдруг не очнулся.

– Покажи-ка мне, пришелец, вещи твои чудные. Страсть как подержать в руках хочется.

Пенсионер безропотно удалился и через несколько минут вернулся, но уже с торбой в руках.

– Гляди, князь.

Как же изменилось выражение лица князя теперь, когда вокруг даров не толпилась знать! Аккуратно, кончиками пальцев, словно боясь уронить, он взял в руки серебристый гаджет и принялся медленно крутить перед глазами, то нажимая на дисплей, то на кнопку, то разглядывая гнездо под зарядное устройство. Вдоволь насмотревшись, он так же методично принялся рассматривать сначала ухайдоканный уже зонтик и опустошенные банки.

– И что, вправду диковины расти на землях наших будут? – негромко, даже немного заискивающе, поинтересовался он у пенсионера. – И моркошка… – замявшись, тот просто развел руками показывая размер, – вот такой будет?

– Правда, князь, правда, – спокойно отвечал тот.

– И лодьи, про которые говаривал ты, тоже по морям неведомым пойдут.

– Пойдут, да, боюсь, ни я, ни ты этого не увидим. Очень уж мудрено оно да небыстро все.

Князь снова замолчал, раздумывая над тем, что услышал.

– Ты тогда, чужеродец, вот чего: ты пока исцелениями своими занимайся да на ноги ставь. Как закончишь, езжай назад в монастырь к Сергию. Земледелием займешься, а там и университет твой, даст Бог, сотворим! Знаю, знаю, – остановил он уже собравшегося что-то возразить гостя, – Сергий человечка присылал с рассказом о том, что там у тебя выходит. Я ведь потому тайком от всех делал, что от Тохтамыша схоронить намерение свое хотел. А чем оно меньше народа знает, тем сохраннее.

– Мог бы мне рассказать.

– Маялся небось, – добродушно усмехнулся в ответ тот. – Вижу. Маялся. Думал я об этом, да уж больно ты говорлив да вспыльчив! Как что не так, так язык не удержать!

– Твоя правда, – подумав, отвечал тот.

– Ну так и ладно. На том и сойдемся. И университет свой получишь; вижу я, что нужная вещь – наука. И этих твоих таблеток дай мне! И пороху! Да побольше!

– Стой, князь! – от удивления тот даже забыл, кто сейчас перед ним, и замахал руками. – Не договаривались так!

– Чего мелешь?

– Христом Богом! Ладно, университет! Порох так-сяк! Но ведать не ведаю, как таблетки делать! В жизни химию не знал!

– Чего не знал?! Кто за химия такая? Ведунья, что ль? Так во рву давно уж та!

– Какая ведунья?! Знать не знаю, ведать не ведаю, как селитру делать! А поди ты аспирин сотвори! Тут машины такие нужны, что даже мне не вообразить!

– Что за селитра? А аспирин что за диво?

– Долго объяснять, князь. Не знаю, как делать!

– Врешь! – кулак князя приземлился на подпрыгнувший, как живой, стол. – Знаешь все! А коль знаешь, делай давай!

– Хорошо, князь – поняв, что спорить тут бесполезно, согласился Булыцкий. – Но так и ты, князь, для меня сделай кое-что.

– Чего тебе?

– Ты мне дозволь самому решать, мальцов чему учить. Оно понятно, – поспешил успокоить он встрепенувшегося Дмитрия, – Закон Божий – всему голова. Но так и не свелся свет весь на нем. Грамота, счет, фигуры как строить разные да физика.

– Чего?!

– Наукам обучать хочу отпрысков.

– Негоже мальцам знать все это! Закон Божий да наука государева!

– Не прав ты, князь, – устало ответил пенсионер.

– Чего же это вдруг: князь и не прав!

– А лодьи тебе зачем быстроходные, ежели они по рекам только и бегают?

– Что мелешь? До Царьграда вон морем идти!

– Морем, да вдоль берегов. Да и что за море-то? Вон в океан на такой выйти страх один! Кто поведет их? Курс кто рассчитает? Да и побыстрее лодьи корабли есть! Грознее, сильнее! Да построить такой – инженер хороший нужен. А без науки какой тебе инженер? А у тебя и грамоте обученных по пальцам пересчитать! Вон, из тюфяков палить, думаешь, нехитрое дело? Ан кукиш! Еще годов столько пройдет, и наукой целой станет умение это. А сам тюфяк сделать таким, чтобы по швам не пошел? А чтобы цели поражал, которых и не видно, пусть бы и с башни высокой самой? Везде люд ученый нужен. Вот соседи твои уже и университеты строят, а у тебя…

– Молчать!!! – князь Дмитрий снова саданул кулаком по столу, да так, что тот подпрыгнул, как заяц перепуганный. – Уж не слишком ты много о себе возомнил?!

– Прости, князь, – Николай Сергеевич поспешил сбавить обороты. – Твоя правда: увлекся я. Не серчай.

– Срок тебе – год, – насупившись, проронил князь. – Не сделаешь, что велено, – пожалеешь! А теперь ступай к себе, – продолжал он. – Завтра утром волю княжью объявлю всем, да с и Богом.

– Как скажешь, князь, – тяжко поднялся на ноги Булыцкий и, неловко поклонившись, вышел из светлицы.

Разные мысли у Булыцкого в голове клокотали. И на душе вроде и светло было, а в то же время самое и погано. И беду отвел от Московии, так ведь и большую накликал. И поверил князь в него, да в то же время самое озадачил. Что делать? Как быть? Откуда селитру брать? А таблетки как сотворить? Хотя если порох дать, то потом оно, может, и с таблетками решится. В смысле забудут про них все ко времени тому. Или опять на веру в чудеса положиться да порошки золы с мелом делать?! Вон Ждан насколько ловчее передвигается уже. А из-за чего? Да из-за того, что верит. За этими беспокойными мыслями Булыцкий тяжко проворочался остаток ночи.

Утренние звуки прервали зыбкий сон пенсионера. Сначала разорались первые петухи, затем, чуть погодя, скрип сонных петель и веселое переругивание поднявшейся челяди да дворовых. Еще чуть спустя – топот ног да крики скотины.

Решая не дожидаться, когда за ним придут, Булыцкий поднялся на ноги, оделся и уселся на топчане.

– Открывай, чужеродец, – негромко постучались в дверь. – Князь видеть желает!

– Иду, – открыл дверь тот.

Восьмая часть

В горнице было пусто. Лишь князь да брат его сидели на лавках в ожидании чего-то. Рядышком стояли Милован да Тверд. Вид у всех задумчивый был. Впрочем, едва лишь только Булыцкий вошел в помещение, оба расслабились.

– Здравствия тебе, чужеродец, – приветствовал гостя князь. – Присаживайся, – указал он на свободное место. Булыцкий молча поклонился и осторожно присел на край скамьи. – Тохтамыша хочешь увидеть живьем?

– А что мне на него смотреть? – буркнул в ответ тот, хотя сердце сжалось от мысли только одной, что своими глазами увидит он прославленного воина. И снова пожалел, что мобильник разрядился, а так бы и фоточку сделать можно было бы. Жаль, только отправить сыновьям нельзя.

– Пригласите гостя дорогого, – усевшись на свое место, обратился к сотникам Дмитрий. Скрипнув несмазанными петлями, дверь распахнулась, и Милован с Твердом растворились в полумраке. Правда, уже через минуту снова появились, сопровождая высокого человека в длинных шелковых одеждах. Только сейчас обратил внимание Булыцкий на то, что оба московита облачены были в блестящие кольчуги да плащи алые; как на парад прямо. Да и вели они себя не как стражники, а как, скорее, сопровождающие. Ни дать ни взять VIP-кортеж. Чуть поколебавшись, пленник, наклонившись, шагнул из темноты и вышел в центр горницы. Только сейчас Булыцкий смог рассмотреть легендарного воина вблизи. Высокий, но не мускулистый, а, скорее, жилистый, с остро отточенными чертами лица, подчеркнутыми смуглым цветом кожи. Показно равнодушный, но при этом напряженный, прямой, но с едва заметной сутулостью, выдававшей неуверенность, он смотрел на Дмитрия. Тут же рядом выросла тень мурзы-переводчика.

– Присядь! – коротко бросил тот, и за спиной воина тут же появилась скамейка. Чуть поколебавшись, тот, не сводя глаз с князя, последовал приглашению. Зашуршали полы длинных шелковых одеяний – несмотря на то что Тохтамыш был здесь на правах пленника, было видно, что относились к нему скорее как к гостю, – и Дмитрий продолжил: – Русь Московская – молодое княжество, да уже врагов имеет. Сильных, – говоря, буровил он взглядом собеседника, – гордых, опытных. – Он замолчал, словно обдумывая слова. – Хвала княжеству тому, что в руках надежных. Правитель – Бога ставленник. Или лукавого.

Как процветают земли – так, знать, правитель небесами ниспослан. Междоусобицы да замятни на землях тех – и правитель худ, стало быть. А что правителю доброму наилучшая награда? – словно забыв про гостя, продолжал тот. – Княжества благополучие собственного. Вот ты, – словно проснувшись, в упор посмотрел на представшего перед ним пленника, да так, что Тохтамыш от неожиданности даже вздрогнул, – пришел ко мне с мечом, и я вправе держать на тебя гнев. – Пленник напрягся, но тут же поспешил вернуть лицу равнодушное выражение. – Да ведь вот незадача: ты за свой народ радеешь. Тебе золото нужно в казну, чтобы и тебя уважали и гордились тобой как правителем. Будь я на месте твоем, так же поступал. Вот ведь незадача какая, – легкая усмешка растянула губы говорившего. – Я войска разбил монгольские, твоей земли сынов жизни лишил, и ты, как правитель мудрый, тоже на меня обиду затаил. Так ведь?! – резко повысил голос Донской и тут же замолчал, поджидая, когда переводчик донесет слова князя своему хану. Едва лишь тот умолк, кочевник лишь плотнее сжал губы, стараясь не показать того, что на самом деле творилось на душе. – Так, – примирительно продолжал между тем московит. – Сам знаю. А ведь разобраться, что я, что ты добра лишь землям своим желаем… Вот ведь штука какая добро это: о двух концах палица. Что тебе хорошо, то мне худо. А что тебе любо, так мне смерть верная, так ведь? – Тохтамыш сидел все так же молча, глядя куда-то сквозь Дмитрия, а тот все так же ненавязчиво продолжал. – А ведь мы с тобой родственники. Предок мой – Александр Невский – ведь тоже Чингисид, пусть хоть и через усыновление. Нам бы помогать друг другу, а мы на поле брани друг друга сечем.

– Среди русских князей тоже постоянные междоусобицы, верно? – отвечал тот, и невысокий горбун-переводчик тут же донес до ушей княжьих слова гостя.

– Кто духом слаб, тот и грязнет в склоках, – спокойно отвечал князь. – Кому своя корысть ближе, чем княжества целого успех, тому и на чужое позариться всегда любо. Я сейчас беседу с тобой веду, а рядом – брат мой. И от него ни тайн, ни секретов.

– Благодарю тебя, князь, – склонил голову в легком поклоне Тохтамыш.

– Хотя и твоя правда есть, – все так же продолжал князь. – Сын горд и жаждет славы, но отцу иной раз хуже смерти это, – холодно улыбнулся Дмитрий. – Сын в походы ходит, да землями Чингисидов правит, но на монетах лик отца печатают. Сын здесь, в полоне, а отец? Потемки душа чужая, верно ведь, – глядя в упор на пленного, медленно, почти по слогам, произнес он. – А вот в головах чужих мысли какие водятся, узнают окружающие, коль сильно пожелают. А иногда и не узнают… Иногда весточка сама прилетает, – подавшись вперед, совсем негромко, шепотом произнес он. Так, чтобы услышал его только Тохтамыш, закончил князь.

– Зачем ты мне говоришь все это? – глядя на Дмитрия, так же негромко отвечал Тохтамыш.

– Добро землям нашим хочу сделать. Да так, чтобы и мне, и брату моему старшему почет и уважение на землях наших было.

– Твои слова слишком туманны.

– Матери твоих воинов не будут оплакивать ушедших сыновей, а моя земля не будет разорена. Разве не добро это? Ты получишь от княжества моего дань, а я слабину получу: ведь земли мои темником Мамаем, врагом нашим общим, истерзаны, да воинов полегло, что звезд на небе. Разве это не добро? Мы бок о бок пройдем по землям Рязанским, да Суздальским, да Нижегородским, и твои люди получат богатый хабар, а я получу покорность князей несговорчивых. Добро или нет?! Я труд на себя великий возьму дань для брата старшего собирать со всех княжеств, а ты забот знать не будешь с золотом да хабаром. Ты ратников сохранишь, а я соберу мастеровых с соседних княжеств и заменю в столице моей тех, кто погиб в замятнях последних. Добро или нет?!

При этих словах у Булыцкого потемнело в глазах да заорать захотелось прямо здесь: «Да что же творишь ты? На своих же меч поднимаешь!» – да вот наученный опытом горьким, промолчал он, оставляя разборки на потом.

– Я потерял много воинов, это добро или зло?

– Ты вернешься не только целым и невредимым, но и с богатыми дарами. Разве это зло? Посмотри вокруг: ты здесь не пленник, но гость. И людям твоим прием оказан княжеский. Где ты видишь зло?!

– Я пришел за золотом.

– И ты получишь его. Слово князя: я буду выплачивать дань, но за это на правах младшего брата получу право собирать для тебя дань со всех окрестных княжеств. Ты будешь получать богатые от меня дары, а я с позволения твоего озабочусь тем, чтобы княжеств больше признало власть твою и ты получал богатую дань. Много золота. Хотя зачем тебе оно? У твоего покровителя его больше, чем во всех городах Московского княжества, вместе взятых.

– Это золото не мое.

– А разве отцу не подобает одарить сына наделом? Хороший отец должен дать сыну то, что ему нужно, и отпустить его на волю, но не связывать крылья. Особенно если сын горд и отважен, а у отца в руках – половина мира?!

– Но вторая половина тоже в чьих-то руках?

– Вторая половина в заплатках худых: где новая прореха вылезет, Богу одному известно, и знаешь ты это не хуже меня. Зачем зипун латаный тому, у кого перед глазами – шелковый халат?

– Что ты мне предлагаешь?

– Я предлагаю тебе идти вместе. Я предлагаю тебе свою руку, а вот что тебе с ней делать, то решать тебе.

– Тогда будь рядом, когда я решу.

– А вот этого я тебе обещать не могу, хотя и «нет» не скажу. Ты же сам видишь: Мамай обескровил земли мои. Да и ты верно подметил, небратские дела меж князьями русскими творятся. Один на другого зуб точит да о власти лишь помышляет. На что тебе союзник без земель да без дома? Мне спиной к Витовту воротиться, что смерть. У него в руках – сила великая! Такая, что и Орду содрогнуть может! Да и в доме непорядок, подмести надобно бы, – Донской кивком показал в сторону окошка. Только сейчас обратил внимание на странный шум снаружи. Крики, матерки да гул толпы. – Все, что скажу сейчас, так то, что ты можешь рассчитывать на теплый прием в моих землях. А сейчас забирай своих людей и принеси добро в свой дом, брат мой.

– Спасибо тебе, брат, – чуть склонив голову, отвечал гость.

– Но сперва – взгляни, – тяжко поднявшись на ноги, тот решительно подошел к одной из бойниц и, распахнув створки, замер, глядя куда-то вниз. Тохтамыш последовал за ним. Все остальные же высыпали на крылечко, и Булыцкий, не успев сообразить, что происходит, подхваченный Твердом да Милованом под руки, вдруг оказался на улице.

Там, перед самыми окнами княжьих палат уже готовилось кровавое действо. Армия Тохтамыша хоть и двигалась стремительно, но успела сорвать дружины Рязанского, Муромского да Суздальского княжеств, примкнувшие к захватчикам. Теперь, плененных и униженных, их подвезли телегами к Кремлю, где уже торчали из земли несколько устрашающих пеньков, вокруг которых с грозным видом ходили суровые палачи, ловко орудующие холодно сверкающими на солнце причудливой формы топорами. Как успел разглядеть преподаватель, все они были славянами, по крайней мере ни одного монгола среди них он не разглядел.

Поодаль толкались зеваки, собравшиеся посмотреть на казнь. Везде: на крышах, в окнах, на крылечках сидели, стояли, лежали о чем-то скорбно перешептывающиеся жители столицы. Кто с жалостью, кто с ненавистью, а кто и с радостными выражениями на физиономиях, пялились они на сваленных, словно тюфяки в телегах, пленных. Между телегами, нудно распевая молитвы и мерно бряцая кадилом, ходил святой отец.

Пленники – кто молодые, совсем юнцы, кто пожилые мужи, повидавшие на своем веку, но все славяне. Кто-то, тяжко раненный, неподвижно лежал, не подавая и признаков даже жизни, кто-то со слезами на глазах кричал что-то в толпу, умоляя отпустить, кто глядя куда-то в небо, а кто и с безумными лицами, пытаясь высвободиться из опутавших их веревок, сейчас были в центре внимания.

– Стой, Никола! – прорычал ему на ухо Тверд, едва лишь Булыцкий попробовал вырваться. – Раз продали и еще продадут! Пусть их, другим чтобы неповадно было!

– Да пусти ты!

– Стой, говорю!

– Отпусти! Не хочу видеть?!

– Стой! Князь велел! Сказал: «Победа тоже крови стоит! Победа без крови – не победа. И золотом не откупишься, если кровью не воздал. Предателей кровь прольется пусть. А чужеродец запомнит пусть, если и дальше хочет историю ладить по-своему, то без крови не творятся вещи такие», – а еще сказал, что грех этот его, и перед Богом отвечать ему, князю, но не чужеродцу. А не пролить ее сейчас, так Тохтамыша снова на земли ждать.

Булыцкий, дернувшись, вдруг обмяк. Голова закружилась, да так, что тот едва устоял на ногах, удержавшись только благодаря мертвой хватке товарищей своих.

Гул толпы распорол пронзительный выкрик одного из росичей. В тот же миг несколько крепких воинов подбежали к первой телеге и, похватав попавшихся под руку дружинников, поволокли тех к месту казни. Резкие выкрики палачей, матерки да визги приговоренных с соседних телег, стоны да ахания толпы смешались в одну безумную симфонию, вдруг запнувшуюся об несколько тупых ударов металла о дерево. Первая кровь обагрила землю. Толпа взорвалась стонами, криками и бабьим ревом. Оно хоть и врагами оказались пришельцы, да все равно оскорбились жители тем, что свои же и казнь вершили; впрочем, возьми топоры пришельцы, оно бы и неизвестно, чем все закончилось бы. А палачи между тем уже тащили новые жертвы. Пока из телег, где лежали неподвижные. И снова глухие удары оборвали чьи-то жизни. И снова. И снова. Тела палачей сверкали от проступившего пота, земля стала мягкой от крови, толпа, раскачавшись и разбившись на сотни перекошенных аляпистых пастей, заплаканных глаз да сжатых кулаков, взорвалась негодующими криками. И тут Тохтамыш поднял руку, останавливая разошедшихся палачей. Повернувшись к Дмитрию, он через переводчика что-то сказал, почтительно склонив голову.

– Великий хан Тохтамыш не желает больше лить кровь, – прокричал лысый монгол, и несколько глоток тут же разнесли этот крик дальше, успокаивая толпу. – Мой брат Дмитрий показал мужество, силу, мудрость и волю! Он показал и свою щедрость, и я хочу отплатить ему тем же! Росич больше не умрет! Я дарую жизни всем, кто попал в плен. Пусть они помнят, что обязаны жизнью великому князю! Моему брату!

Толпа, еще как-то удерживавшаяся на месте, теперь с воем ринулась вперед к телегам, поднимая, разрезая веревки и распутывая сородичей. И пофиг им уже было, что еще пару дней назад они пришли с мечом на московские земли! Десятки рук хлопали еще не понимающих, что произошло, пленников по плечам, кто-то из баб бросился перевязывать запекшиеся раны, вытирать заплаканные лица молоденьких еще совсем дружинников, а князь с Тохтамышем, о чем-то беседуя, удалились. Железные хватки Милована и Тверда ослабели, выпуская пенсионера на свободу, и тот, покачиваясь, словно пьяный, побрел куда-то в сторону колокольни.

Уже под вечер княжеским персонам был устроен пир, так что Булыцкий так и не смог свидеться с Дмитрием Ивановичем. А ночью от переживаний занемог он, да так, что провалялся на жесткой койке и лишь силы в себе нашел выйти да посмотреть вслед удаляющемуся объединенному войску. Чудно было так видеть Дмитрия и Тохтамыша, скачущими рука об руку впереди длинной вереницы возбужденных воинов. Под крики провожающих огромная черная змея медленно потянулась прочь от крепостных ворот в направлении земель непокорных князей.

– Думаешь, не предаст? – осторожно поинтересовался Милован, кивком указывая на скуластого пришельца.

– Не знаю, – честно ответил тот. – После того, что вчера князь учудил, и неведомо мне, какое еще предательство может быть…

– Учудил?

– А как еще братоубийство обозвать такое?

– Братоубийство? Уж ты не думаешь про себя, что князя мудрее? – проронил стоящий рядом Владимир.

– Разбить Тохтамыша да дань остаться платить?! Своих же казнить да набегом по русским землям бок о бок пойти? Да где же мудрость здесь, а?!!

– А то ты знаешь, как кто и на кого зуб точит, а?! – прикрикнул в ответ тот. – Или не говорил сам: Тохтамыша принять?!

– Так не отпускать же на братьев!

– Братья?! – расхохотался в ответ тот. – Да с такими братьями оно вернее в берлогу сунуться, все одно спокойней будет! Понуканиями, думаешь, дружинники рязанские да соседи их в поход пошли с Тохтамышем?! Да кукиш тебе! За хабаром пошли они. Все одно кого грабить: Москва или Самарканд. Где хабар богаче, там и милее!

– Так не казнить их за то было, да еще и топорами своими же!

– А чьими? – искренне удивился его собеседник. – Как чужими, так и хану показали бы, никто он нам. Что пока нужен, братом кличут, а чуть что не так, так и армией его, как своей, распоряжаться будет. Нет, такую обиду он вовек не простит! А так сам Тохтамыш спугался. Знает, что и своих не пощадит князь великий, что уж про чужих сказывать?! Оттого и казнь остановил! Да и казнили тех, кто свое откоптил уже. Тех, кому по-всякому смерть грозила, хоть бы и с заботами! От мук избавили их. Об их судьбе еще с дюжину мечтают; те бедолаги, что в горячках мечутся сейчас да заживо гниют. Не видел, что ли, таких?

– Так ты что мне, что благо великое князь совершил, толкуешь сейчас?

– Что горе большое отвел.

– А дань – тоже добро?

– А то как же? Тохтамыш за данью пришел да за хабаром. С пустыми руками ушел бы, так снова жди! Тимуру войско такое, что соли щепоть, а Дмитрий окрест всех собрал. Раз устояли против полчища, так другой раз туча налетит, что не отобьешься вовек. Пусть получит чего хотел да восвояси уйдет. А там, даст Бог, и по-твоему сложится все. Мир княжеству Московскому нужен сейчас. Да и сам про будущее сказывал, про университеты, про школы, про ремесла новые. А для того мастеровых собрать надо. Не добром, так силой стянуть.

– На братьев же, – словно заведенный, повторил Николай Сергеевич.

– Братьями они после того станут, как ты княжат молодых получишь.

– Чего?

– Сам же про римлян рассказывал. Так что школу готовь! Отцы пока раны зализывать будут по княжествам своим да дань собирать, сыны их в Московии под твоим да Сергия присмотром обучаться наукам ладным будут да порядкам московским.

– Мир, говоришь? – набычился, но все-таки сбросил обороты Николай Сергеевич. – А чего тогда с ханом рука об руку по землям окрестным пошел? Мог бы и один. Или Тохтамышу отдать.

– А тебе там, сверху веков, не видать, что ли, что князья друг другу глотки перегрызть готовы, а? Как лаются да собачатся меж собой. Не твои слова: Русь, что зипун латаный? Так вот и пошел Дмитрий с войной на соседей, чтобы зипунишко тот перекроить да по новой сладить. Так, чтобы ни заплатки ни единой, да швы чтобы ни единая шельма не разодрала.

– А Тохтамыша почто в поход втравил этот? – устало поинтересовался преподаватель.

– Так ему хабар нужен, не князю, – усмехнулся в ответ Владимир. – Вот его кочевники первыми в бой и пойдут. Да и кто тут устоит, видя, что сами ордынцы за Дмитрия горой встанут. А одного Тохтамыша отпустить, так то на поругание земли. Так ни тебе мастеровых, ни почета, ни городов.

– Убить его надо было, да и дело с концом. Оно, может, и Тимуру не до Руси было бы, – беспомощно ответил загнанный в угол Булыцкий.

– Убить – дело нехитрое, – хмыкнул в ответ его собеседник. – Да пустое.

– Думаешь?

– В Орде – замятня на замятне. Кто там на место Тохтамыша придет, тебе да Богу одному известно. Ты во, говоришь, Едигей. И говоришь, снова на Москву войска подымутся. Оно вишь, как там ни крути, золота всякому правителю надобно бы. А где оно? Да здесь! Тохтамыш, дело понятное, лукавил, когда братался с Дмитрием, да и Дмитрий не от сердца говорил слова свои. Да все одно с ним сладили: получили оба то, что хотели, и успокоились. Тохтамышу теперь самому любая ссора меж князьями русскими поперек горла, потому и идет с Дмитрием строптивых усмирять.

– Схитрил, получается, Дмитрий Иванович.

– Так и получается. Тохтамышу, чем дань с каждого собирать, проще с одного. Так и пусть думает, что за ярлык Дмитрий радеет. А брату Русь нужна крепкая! А для того непокорных подчинить надо да крест целовать заставить. А для ерепенистых тоже ведь слова найдутся! Не боись, – усмехнулся Владимир, глядя на поникшего пенсионера, – оно все, что ни делается, – к добру.

– Ох и кровавое то добро, – без сил прошептал в ответ тот. В ответ его собеседник лишь развел руками: мол, какое есть…

– Ты, чужеродец, вот чего, – помолчав, продолжил князь. – Ты еще о раненых попекись да ступай к Сергию. Тебя и там дела ждут. И запомни: пороху да таблеток от тебя Дмитрий ждет! – добавил Владимир.

– Забудешь тут, как же, – проворчал в ответ Булыцкий, однако его собеседник не услышал. Ну или сделал вид, что не услышал.

– Помнишь, предлагал тебе Дмитрий покняжить? – напомнил Владимир.

– Еще бы не помнить. Тогда отказался, а теперь – тем паче! – вдруг вспомнив последнюю ссору с Бэкаэмом, расплылся в улыбке преподаватель. Князья, бояре, холопы… Сюда бы их всех. Покняжить. Да хоть просто месяц-другой пожить! Ох и скурвились бы окончательно! Или, еще вероятней, с ума бы посходили, а то и руки понакладывали на себя разом! Хозяева жизни, только что и умеющие, так это видимость создавать чего угодно. А поди-ка здесь попробуй. А он, лысая башка, еще и с князьями равнял их по недалекости своей!

– Смешно, что ль? – подозрительно посмотрел на него Владимир Храбрый.

– Да то про свое я.

– Ох и чуден ты! – покачал головой его собеседник.

– Не серчай, князь, – виновато развел тот руками. – Я пойду лучше, за ранеными пригляжу.

– Ступай, Никола. Бог в помощь, – впервые улыбнулся грозный муж.

Еще недели на три остался Николай Сергеевич в городе, приглядывая за ранеными. И хоть ни врач никакой, а все-таки его стараниями поднялись даже кое-кто из тех, кому уже смерть верную прочили. Ну и мерли, правда, как мухи. Тут тебе и недостаток навыков, и отсутствие антисептиков, и условий да помещений специальных, за которые так радел Николай Сергеевич, про лазарет рассказывая Сергию. Глядя на мающихся в горячках, теперь понимать больше слова Владимира Андреевича пришелец начал. Многие из тех, кто одной ногой уже на том свете был, наверняка предпочли бы быструю смерть от топора палача, чем медленное, но мучительное затухание, против которого ни молитвы, ни скудный набор знаний уже ну никак не спасали. И хоть Киприан да люд, опытом умудренный, нарадоваться не могли результатам: вон сколько душ спасли православных, Булыцкий понимал, что и больше могли народу выходить. А тут и повод хороший, и люди в помощь, и благословение митрополита самого!

Теперь, что бы ни делал пенсионер, всегда рядом Слободан ковылял да дьячки его верные, которым он все, что самому ведомо, рассказывал. Перевязки, дезинфекции, мытье рук, и не только перед осмотром раненых, а вообще. Так, мало-помалу, прививаться начали кое-какие навыки да знания о гигиене. А еще занялся Николай Сергеевич делом потащным. А для пущей эффективности начал он сразу основу делать на жире. Так, чтобы и деревьев не валить столько, и чтобы эффект был. Он ведь смекнул уже, что часть новинок его мужикам попусту, а вот через женщин ох как ловко пропихнуть можно было бы.

А еще, занимаясь делами своими, жадно вести ловил от войска княжьего, и, как только дошла информация, что собирается возвращаться Дмитрий Иванович с победами славными, так и решил: пора! Уж хоть и растолковали ему про все, происходило что, все одно обиду затаил он где-то в глубине души на князя. А раз так, то и хотел так выйти из живо возрождающейся столицы, чтобы даже взглядами с ним не зацепиться. А вот с Владимиром да товарищами своими, Твердом да Милованом, проститься зашел.

– Ну, будь здоров, чужеродец, – поклонился Владимир Храбрый.

– Ты, Никола, у Сергия в монастыре и за нас свечки ставь, – обняв товарища, попросил Милован.

– И тебе за все спасибо! Наук ты мне хороших преподал, – последовал примеру бывшего лихого Тверд.

– И вам спасибо, – растрогался преподаватель.

– Ты вот чего, Никола, – деловито продолжил Милован. – Сеньку забери с собой. Он и юродивый хоть, а все одно Киприан недобро поглядывает на него. От греха.

Путь назад был намного быстрее. Теперь пришельцу дали скрипучую повозку, круп да несколько крепких сопровождающих, и уже на третий день под Сенькино щебетание телега закатилась в ворота обители.

– Ну, здоров будь, пришелец, – поклонился Булыцкому старец. – Молва о тебе по княжеству шагает. Наслышаны о тебе многие: беду как большую отвел от Московии. О том, как крови пролитию свершиться не дал и как души спасал православные после брани. О том, как князя поучал, да о том, как поверил он тебе. Тебе бы в Москве остаться: там тебе и почет, и достаток, и жизнь побогаче. Чего остаться не захотел?

– А нечего мне там делать, – проворчал в ответ тот. – И здесь дел невпроворот.

– Осерчал, – даже не спросил, а утвердительно усмехнулся старец.

– А тебе какая беда? То я грешник, а ты – святой, – резко развернулся тот, но Сергий остановил его, ловко схватив за локоть.

– А ты, видно, думаешь: все по умыслу твоему делаться должно?

– Ничего я теперь не думаю, – буркнул тот в ответ.

– Не серчай, – попытался успокоить пенсионера собеседник. – С твоего полета небось каждого тьфу-человечишку видно, что друг на друга наплести готовы да продать хоть мать, хоть князя, да хоть Бога самого? И лихого каждого, и каплю крови каждую пролитую? Московское княжество князья рязанские да нижегородские продали; а чего случись, первые же мечи и обнажат против князя великого Дмитрия.

– Одного не пойму: я крови одной пролиться не дал, так, получается, взамен нее другую, большую, может, лью.

– Думаешь, что все тебе ведомо? Так гордыня то, – опустился старец на пень и отрешенно уставился в одну точку. – А Московия, хоть и отбилась раз, так все одно княжество молодое да на распутье стоящее. Вон литовцы к латинянам как подадутся, так и новая кровь недалече. Тверяне – тоже земли могучие. Что случись, и за Ольгердовичами пойдут. А кто их удержит? Царьград? Так там замятня на замятне. А грех тот мой.

– Ты о чем?

– Давно вижу: маешься ты, да понапрасну все. Давно Дмитрий в слова твои поверил, да лишь виду не показывал, что к сече готовится за Москву. Оно чем меньше знает народу, тем покойней. Сам знаешь: Тохтамыш он лукавый. Не силой, так обманом. Князь сам приезжал, совета спрашивал: как быть.

– Князь?

– Тохтамыш – сила грозная, да нет в нем непобедимости. Неровня он покровителю своему – Тимуру. Тохтамыша разбей, так только раззадоришь и, чего доброго, Тамерлана гнев навлечешь. Сегодня с сотней пришел, завтра с сотней сотен вернется! Орда – сила. Хоть и неспокойно там, да все одно: силищи в ней, что в медведе раненом: берегись, коль рядом оказался. И жить нам с ней бок о бок да с княжеством Самаркандским.

Тохтамыш за золотом да славой победителя пришел; так и получит все, желанно что ему. Получит, и, Бог даст, пойдет вражда между ним да покровителем его. А княжеству нашему – так передышка. И на том слава Богу.

– И для этого меч поднять на земли русские? А кто науськал, скажут? Да чужеродец и науськал и научил.

– И для этого, – так же негромко отвечал Радонежский. – Или не твои слова: княжество, что зипун латаный: каждый себе голова?! А ежели не одно княжество, а поболе? Дюжина? Да полбеды, каждый сам по себе! Еще и делят все что-то князья! Еще и междоусобицы. И так кровь льется невинная! Так лучше разом вылить ее всю до дна, да так, чтобы не осталось ни капли черной вражды между князьями! Так, чтобы и из князьев один остался. Дмитрий Великий, что знамя православия в мир нести будет! Молюсь я, чтобы крови боле не проливалось. Молюсь, да чует душа: литься ей еще и литься. Пока в сердцах князей вражда да зависть друг к другу. Пока князья гордыней обуяны, нет и не будет покоя да мира на земле нашей. Единый князь нужен. Чтобы ни одна шельма слова поперек не сказал. Чтобы, беда коли, все как один ратью встали, а не прятались за стенами за своими. На то и благословил князя Дмитрия.

– На братоубийство, стало быть.

– На братоубийство.

– Прости меня, старче, – для себя неожиданно Булыцкий пустил слезу. – Что на головы свалился, прости. Прости, что смуту в головах породил, что переиначил все.

– Не за что прощать мне тебя, чужеродец. Воля Божья на то, стало быть. Ты крови великой пролиться не дал, на том и благодари Небеса. Тебе оно тоже ох как несладко!

– Благослови, отче, – сам не понимая зачем, попросил вдруг пенсионер.

– Благословляю, чужеродец, на дела благие.

– Благодарю, отче. И прошу тебя об одном: не спрашивай о грядущем больше! Оно страсть как хочется, чтобы лучше, а выходит вон как.

– Человека путь – свою судьбу ладить. А тебе – судьбы других довелось переменить. Как оно там сложится, неведомо мне, но молюсь теперь за тебя, душу твою, чтобы отпустило. Все, что знаю, не раз к тебе князья за советом придут еще.

– Отпусти меня, отче. Не могу я так.

– Как Илия схорониться хочешь, чужеродец? А не ты ли меня попрекал тем, а?

– Прав, – чуть подумав, согласился Булыцкий. – Так что делать-то? Научи, отче!

– Ты делай, что делал. Вон, смотри, и овощи твои дивные растут, и юнцы сметливые, и игры твои чудные. Гляди, – кивком указал он на беседку, вновь возведенную. Туда, где, укрывшись от солнечных лучей, несколько монахов сосредоточенно разыгрывали шахматные партии, – уж больно слова твои в душу запали, и Тохтамыш – на тебе. И Бог сказал: «Не бесовские то игрища!» Оно, как видишь, худо без добра не бывает.

– Прав, – тяжко вздохнул тот.

– А мы, пока тебя не было, обителью всей за трудами твоими следили, – улыбнулся Сергий. – Желаешь коли, покажу.

Примечания

1

Меццо-сопрано – женский певческий голос с рабочим диапазоном от ля малой октавы до ля второй октавы. Характерным признаком этого типа голоса является насыщенность, полнота его звучания в «середине» и мягкость, объемность звучания низких (грудных) нот.

2

Тевтонский клин – боевой порядок немецких рыцарей (часто называют «свиньей»). «Schweinkopf» (нем.) или «caput porci» (лат.), что означает «голова свиньи». Данное название достаточно точно отражает порядок построения немецких всадников, применявшийся до XVI в. Снаружи конные рыцари, а внутри – пехота: копейщики, ландскнехты, мечники и лучники.

3

Ве́че (общеславянское; от славянского вѣтъ – совет) – народное собрание в Древней и средневековой Руси и во всех народах славянского происхождения до образования государственной власти раннефеодального общества – для обсуждения общих дел и непосредственного решения насущных вопросов общественной, политической и культурной жизни.

4

Тохтамыш – хан Золотой Орды в 1380–1395 годах, хан Тюменского ханства с 1400 года, один из потомков Джучи, старшего сына Чингисхана. Ставленник Тамерлана в Золотой Орде.

5

Поход на Москву – имеется в виду поход Тохтамыша на Москву 1382 года.

6

Хабар – барыши, нажива или взятка.

7

Калинов мост – мост через реку Смородину в русских сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мертвых.

8

Описана схема отопления избы «по-черному».

9

Топчан – дощатая кровать на козлах.

10

Рогожа – грубая хозяйственная ткань. Первоначально производилась из волокон растения рогоз (отсюда и название).

11

«Алкоголичка» – обычная майка с глубоким вырезом. Название закрепилось с советских времен, когда образ алкоголика ассоциировался с карикатурным человеком, изображенным на агитплакатах обязательно в белой майке.

12

Лыко – подкорье, исподняя кора молодой липы и других лиственных деревьев. Применяется в изготовлении рогожи, лаптей и иной утвари.

13

Раньше на Руси использовалась зола вместо соли.

14

Святой Архангел Михаил – главный архангел, являющийся одним из самых почитаемых архангелов в таких религиях, как христианство, иудаизм и ислам. Изображается попирающим дьявола; в рост – с доспехами и мечом (часто огненным); верхом – с копьем, кадилом и весами.

15

Крица – рыхлая, губчатая, пропитанная шлаком (кричным соком) железная масса, из которой посредством разных обработок получается кричное железо или сталь.

16

Четь – мера площади – 1/2 десятины засеянной земли, примерно 0,5 гектара.

17

Чугунок – металлическая емкость округлой формы, предназначенная для приготовления пищи в русской печи, преимущественно для варки и тушения.

18

Кузовок – корзина.

19

Современная ложка повторяет форму ложек, использовавшихся в быту и в Московской Руси. Привычная нам ложка-черпак лишь современная стилизация.

20

Шатун – не залегший в спячку медведь.

21

Лихие – обозначение профессиональных преступников, в том числе неоднократно совершавших преступления.

22

Имеется в виду Куликовская битва.

23

Шельма – 1. разг. – ловкий, хитрый человек; 2. прост. – нечестный человек; мошенник, плут, пройдоха.

24

Дюжина – мера поштучного счета однородных предметов, равная 12.

25

Иван Калита – князь Московский с 1325 г. (фактически с 1322 г.), Великий князь Владимирский (ярлык от хана в 1331 г.), князь Новгородский c 1328 по 1337 г. Князь, положивший много усилий для начала объединения русских земель.

26

Порядье – система взаимоотношений между пользователем земли и крестьянином, по которой последний по сути арендует у пользователя землю, расплачиваясь выращенными продуктами или трудом на других землях (барщины еще не было).

27

Зипун – русский кафтан без козыря (колнера, стоячего ворота). Вообще крестьянский рабочий кафтан.

28

Тын – сплошной забор, заплот, городьба, частокол, огорожа или рубка.

29

Преподобные – разряд (лик) святых, угодивших Богу монашеским подвигом. Иными словами, преподобные – «святые из монахов, кто молитвой, постом и трудами стремился быть подобным Господу Иисусу Христу» и преуспел в этом уподоблении. В ряде источников указано, что Сергий причислен к лику святых (то есть причислен к преподобным) в 1452 году. События разворачиваются примерно в 1381 году.

30

Серебряное блюдце с яблочком наливным – атрибут русских народных сказок, позволявший заглянуть в далекие края.

31

Клирос – место для певчих в церкви на возвышении перед иконостасом, с правой и левой стороны от царских врат.

32

До реформ митрополита Никона крестились двумя пальцами, на византийский манер. Никон же ратовал за греческий стиль и реформу церковной системы проводил именно с точки зрения соответствия греческим канонам.

33

Схи́мник – монах, принявший торжественную клятву (обет) православных монахов соблюдать особо строгие аскетические правила поведения. Схимой называется также монашеское облачение, совокупность одежд монаха.

34

Локоть – величина этой древнейшей меры длины, по разным источникам, составляла от 38 до 47 см. С XVI века постепенно вытесняется аршином и в XIX веке почти не употребляется.

35

Переложная система земледелия – система земледелия; после снятия нескольких урожаев землю (перелог) оставляли без обработки на 8—15 лет для восстановления плодородия почвы.

36

Чеснок (он же роза) – военное приспособление, направленное на эффективную борьбу с конницей и пехотой неприятеля. Состоит из нескольких соединенных звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны.

37

Самострел – вид холодного метательного оружия, механический лук.

38

Мошна – поясной мешочек для хранения денег на Руси, снабженный завязками. Прообраз кошелька. От мошны – «мошенник»; т. е. вор, срезающий мошну с пояса.

39

Лазарет – военное медицинское учреждение, предназначенное для оказания медицинской помощи и стационарного лечения больных, которые не нуждаются в продолжительном лечении и в сложных диагностических и специализированных лечебных мероприятиях. Возникновение термина связано с рыцарями ордена Святого Лазаря и островом Лазаретто. Остров получил название от монастыря, в котором рыцари ордена Святого Лазаря заботились о больных проказой, а также во время пандемии чумы 1348 года, когда на острове был основан Карантин, куда отправляли зараженных, а также всех жителей с подозрением на чуму.

40

Иордань – название проруби в водоеме, сделанной к христианскому празднику Крещения Господня для совершения обряда водоосвящения.

41

Имеется в виду иллюстрация Iron Maiden «Thetrooper».

42

Скудельница – старинное название погоста или кладбища, происходящее от евангельского рассказа, по которому первосвященники, получив от Иуды обратно 30 сребреников, купили «село скудельниче в погребение странным».

43

Курган – округлая или продолговатая насыпь над захоронениями.

44

Детинец – одно из названий внутренней городской крепости, например, Новгородский детинец и Киевский детинец, близко по значению к слову «кремль». В летописях слово «детинец» встречается с 1097 года и было широко распространено до XIV века.

45

Холу́й – устаревшее название лакея, прислужника.

46

Рында – оруженосец, княжий телохранитель.

47

Тес – тонкие доски из древесины различных пород. Первоначально тесом назывались доски, получаемые из бревен, которые обычно предварительно раскалывались вдоль с помощью клиньев, а затем обтесывались.

48

Бычий пузырь – высушенный, обработанный бычий желудок, пропускающий свет. В древности окошки в домах были маленькие, без рам. Вместо стекол их затягивали бычьим пузырем или слюдой, а для тепла закрывали деревянными задвижками.

49

Амбарная книга – книга учета в старину.

50

Излучина – крутой поворот, изгиб.

51

Искандер – Александр Македонский.

52

Печей еще не было, и дома топились по-черному.

53

Дионисий – суздальский епископ Дионисий, скомпрометировавший Сергия Радонежского перед Дмитрием Донским в конфликте с архимандритом Михаилом (Митяем). Своим поступком он причинил много неприятностей Сергию, однако в Куликовской битве инцидент был практически исчерпан.

54

Болт – стрела для арбалета (самострела). Болт – поражающий элемент этого вида оружия.

55

Ключник – в Древней Руси и Московском государстве: по «Русской Правде» то же, что тиун, полный холоп (обельный холоп), но вместе с тем первый человек в домашнем хозяйстве господина, управляющий и судья.

56

Полок – широкая скамейка в бане для парящихся.

57

Пятистенок – деревянный срубный (бревенчатый) жилой дом в сельской лесистой местности России.

58

Пору́б – место заключения, темница (на Руси IX–XIII вв.).

59

Изгон – древнерусский термин, обозначавший внезапное нападение; изгонная рать – часть войск для подобного нападения.

60

Набат – оповещение или тревожный сигнал для сбора народа, подаваемый обычно ударами в колокол, реже барабанным боем.

61

Стрельница – то же, что и бойница.

62

Тюфяк – один из ранних типов огнестрельного оружия.

63

Порок – требуше́т, также требюше (от фр. trébuchet – «весы с коромыслом») – средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов. На Руси подобные камнеметы назывались по́роками (производное от слова «праща»).

64

Фроловские ворота – ворота Кремля, именно Фроловские ворота были открыты делегации Тохтамыша, что и привело к падению Москвы.

65

Мурза – аристократический титул в тюркских государствах, таких как Казанское, Астраханское, Крымское ханство и Ногайская Орда, высший слой тюркского дворянства, соответствующий русским князьям.

66

Жена Дмитрия Донского.

67

Хоругвь – устаревшее название войскового знамени.

68

Хорунджий – войсковая должность во многих странах. Первоначально слово «хорунжий» означало «знаменосец».

Content

Роман Злотников, Михаил Ремер
Исправленная летопись. Книга первая. Спасти Москву

Первая часть

Вторая часть

Третья часть

Четвертая часть

Пятая часть

Шестая часть

Седьмая часть

Восьмая часть

Примечания