Сергей Никитин

ЛЮДИ С ОРУЖИЕМ

Рассказы

Сердце корабля

Внук помора

1

Корабль выходил на траверз поворотного маяка. Море, спокойное, величавое, сияло.

Летом Заполярье дарит иногда морякам несколько хороших тихих дней. Почти все сутки светит солнце. Приплюснутое, багровое, оно кружит по небосклону невысоко над морем и только глубокой ночью прячется на некоторое время за пурпурной занавесью горизонта. Точно ожидая этой минуты, на темной части неба вспыхнут звезды и приветливо замигают. Но недолго Заполярье «улыбается» морякам… Массы воздуха, охлажденные льдами Гренландии, прорвутся к берегам Мурмана, и забурлит, заклокочет море. Только что ласковое голубое небо мгновенно оденется в панцирь бурых облаков, и нет уже ни солнца, ни тепла, ни тишины. Заиграет, запляшет студеное море. Теперь держись! Как легонькую щепку, бросают могучие волны стальной корабль.

Но североморцам не привыкать к капризам родного моря. Вот полетели по кораблю из кубрика в кубрик, с поста на пост команды вахтенного офицера, — и ожили, подобрались моряки. В такие минуты запоет душа моряка, нальется силой тело, готовясь к борьбе со стихией. «Шалит, родное», — скажет рулевой и крепче сожмет в руках штурвал. «Одолеем, милое», — скажет машинист и прибавит обороты машины. Стрелка тахометра качнется и прыгнет вперед. Корабль вздрогнет от удара набежавшей волны и зароется носом в водяном холме…

Но сегодня чист горизонт, и корабль, чуть покачиваясь на мертвой зыби, идет средним ходом — этак узлов пятнадцать.

Мы с командиром корабля капитан-лейтенантом Чернышевым вышли на ходовой мостик. Чернышев направил бинокль в сторону маяка и сказал:

— Здесь совершили подвиг дед и внук Багровы. Именем их и назван этот маяк. Саня Багров учится теперь в военно-морском училище, а дед его похоронен здесь, на мысе «Гнездо баклана».

Я приложил к глазам бинокль и увидел у маяка каменный обелиск с красной звездочкой.

— Отдать почести могиле помора Потапа Багрова, — приказал капитан-лейтенант вахтенному офицеру, когда корабль поравнялся с мысом.

— Есть! — ответил офицер и, повернувшись лицом к корме, протяжно и торжественно скомандовал:

— На флаг, смирно!

Находившиеся на палубе матросы застыли на месте. Офицеры взяли под козырек. Затих корабль, лишь мерно шумели машины да шипела за бортом вода.

— Флаг приспустить!

Вздрогнул и медленно пополз вниз бело-голубой военно-морской флаг. Над кораблем поплыли печально-торжественные звуки горна.

Моряки отдавали почести герою.

Вечером я попросил капитан-лейтенанта рассказать мне о подвиге внука и деда Багровых. Я знал, что Чернышев участвовал в высадке морского десанта у маяка и был лично знаком с Багровыми. Капитан-лейтенант согласился. Вот она, эта история, записанная мною…

2

… Бушует студеное море, бушует и стонет. Свистит, воет и плачет морской ветер. Черные волны с грохотом разбиваются о скалистый мурманский берег. Каскады брызг взлетают над уступами и, падая, застывают на обточенных прибрежных камнях. На серых гнейсовых скалах белеет снег. Ветер ревет сильнее и сильнее. Волны в ярости грызут неприступные каменные отвесы. Грохочет Баренцево море. Мороз не в силах сковать его льдами, не в силах заставить умолкнуть: теплые струи Гольфстрима даруют студеному морю жизнь круглый год.

Полярная ночь легла от края и до края побережья, и, если бы не далекие оранжевые вспышки батарей, поднимавшие мгновенные факелы огня над сопками, казалось бы. что нет здесь жизни — все живое превращено в лед и камень, и только одно море живет: ворочается и стонет.

На мысе «Гнездо баклана» стоит полуразрушенный маяк. Фонарь его повалился набок и уже давно не пронизывает мглу лучом света. Пустынно вокруг. Домик у маяка и пристройки кажутся безжизненными. Когда началась война, смотритель маяка Потап Петрович Багров вместе с гостившим у него внуком Саней, пытаясь спасти оборудование маяка, задержался и не успел эвакуироваться.

Потап Петрович Багров — старый моряк, природный помор. Род Багровых с незапамятных времен накрепко связан с морем. Море кормило поморов. Море приносило радости и печали.

Потап Багров еще четырнадцатилетним парнишкой впервые вышел с отцом в море на рыбный промысел да с тех пор никогда уж и не расставался с профессией моряка. Где только не побывал он за полвека своего «моряченья», из которого добрые тридцать лет прожиты были на воде, на крутой и злой морской волне, вдали от родных берегов. Бывал Багров и на Новой Земле и на Груманте, захаживал в Англию, Америку и другие заморские страны. Но сердце моряка, как стрелка компаса, всегда тянулось к родной земле.

Суров и молчалив был помор Багров, как и вся багровская ветвь истых моряков. «Больше дела — меньше слов», — такова заповедь поморов. Студеное море не любит болтунов и трусов, не принимает лентяев.

Любые дела по плечу помору. Страх и хныканье неведомы были и Потапу Багрову. Только дрогнет сердце, затуманят на миг глаза моряка радостные слезы, когда, возвращаясь домой из дальнего похода, увидит он вдали родные берега, протягивающие навстречу судну лучи маяка, словно мать руки к своим верным сыновьям. Смахнет шершавой рукой слезу Багров, крякнет да молча поклонится в пояс поморской твердой землице.

Но прокатились годы жизни, как волны по студеному неласковому морю: стар стал Потап Багров. Поседела широкая борода, поредели, обвисли смоляные усы. Но и тогда Багров не смог сидеть сложа руки. Как ни просил сын отца остаться у него в дому на готовых «хлебах-чаях», Потап Петрович не согласился. Походил он, поговорил с морским начальством да вскоре и уехал на самый отдаленный поворотный маяк. Стал Потап Петрович маячником. Светит маяк, указывает кораблям пути во тьме — и радостно на душе у старика: все-таки при деле, а не на печке.

Так и прослужил на маяке десяток лет. Бывало в свободное от трудов время сидит дед Багров на обрывистом берегу, смотрит вдаль, попыхивает трубкой, слушает море. Идут корабли морскими дорогами, идут мимо, и мысли помора плывут вслед за ними.

Однажды заехал к старику погостить сын моряк. Посидели, помолчали. Прощаясь, Потап Петрович сказал:

— Саньку ко мне присылай на каникулы.

Сын недоуменно вскинул брови.

— Скучаешь, отец?

Старик махнул рукой.

— Не до скуки. К морю пусть привыкает.

Внук приехал, погостил. А на следующее лето сам запросился к дедушке. Ему очень понравилось на маяке. Главное — полная свобода. Бегай по скалам, выискивай гнезда, охоться, лови рыбу — все что угодно. Дедушка только поглаживает бороду да кивает головой. А иногда посадит внука рядом с собой и начинает рассказывать удивительные истории о дальних плаваниях, о суровой и прекрасной морской службе, о жизни моря, о чужих далеких странах, о своих друзьях моряках, которые умели любить свою родину и постоять за нее в боях.

А как красив здесь летом берег, изрезанный фиордами и заливами! Меж скал шумят быстрые ручейки. Склоны сопок покрыты карликовыми березками, изумрудной травой. В низкорослых ивовых зарослях прячутся олени. А птиц сколько здесь! — чайки, гаги, бакланы, кайры, частики, тупики… — всех и не перечесть. Два раза в день спускался Саня к морю, чтобы проверить по футштоку высоту приливов и отливов моря. Потом бежал к дедушке и показывал свои записи. Потап Петрович молча кивал головой и давал внуку новые поручения. Вскоре Саня научился зажигать маяк, плести маты, делать прогнозы погоды по облакам, различать птиц по полету…

Но в это лето, едва Саня успел приехать к дедушке, началась война. Вероломно напав, фашисты захватили пограничную часть нашего берега. И хотя им не удалось продвинуться в глубь Мурманского побережья дальше нескольких километров от границы, но повторный маяк оказался в тылу у гитлеровцев, недалеко от переднего края.

Потап Петрович и внук успели все-таки разобрать и попрятать в тайниках оборудование маяка до того, как на мысу появились фашисты. В первый день их пришло человек десять. Они ворвались в избушку, обшарили углы и сундуки, переворошили сарай и мастерскую, осмотрели башню маяка.

Потап Петрович, словно не замечая фашистов, стоял около дома и смотрел на восток, откуда доносились глухие взрывы. Саня, прижавшись к деду, исподлобья поглядывал на гитлеровцев.

Тонкий длинноногий фашист, видимо старший, подошел к деду Багрову, ткнул пистолетом в грудь и, кивнув на дом, закричал на ломаном русском языке:

— Шагайть!

Потап Петрович глянул на него, спокойно отвел от груди руку с пистолетом.

Фашист чуть отступил и, потряхивая пистолетом, опять закричал:

— Шагайть! Шагайть!

— В свой дом отчего не шагайть! — сказал дед и пошел.

В комнате длинноногий начал тараторить, то улыбаясь, то грозя пистолетом:

— Маяк есть исправляйть… Прибор зашигайть… Где есть будет прибор?

Дед молчал, пожимая плечами. Длинноногий рассвирепел и ударил деда пистолетом по голове. Багров покачнулся, но не издал ни звука. Саня задрожал и, кинувшись к длинноногому, закричал:

— Не тронь дедушку, морда!

Потап Петрович притянул внука к себе.

— Молчи!

Саня замолчал и с ужасом стал наблюдать за тем, как с дедушкиной бороды на пол падали красные капли.

Длинноногий что-то скомандовал солдатам. Солдаты схватили деда за руки и пригнули к полу. Саня страшно закричал. Длинноногий взял мальчика за шиворот и выбросил за дверь. Саня упал на камни и зарыдал от обиды и бессилия. Спустя некоторое время из дома вышел длинноногий, приблизился к мальчику и ткнул его сапогом. Саня не пошевелился и только широко открытыми глазами пристально, ненавистно смотрел на гитлеровца. Когда немцы ушли, Саня поднялся и побежал в дом. На полу лежал окровавленный дедушка.

— Дедушка, дедушка! — закричал Саня, став около него на колени.

Потап Петрович открыл глаза.

— Дедушка, больно?

— Ничего… — прохрипел старик.

— У-у! Это тот длинноногий. Я его убью, дедушка. Возьму ружье и убью.

Потап Петрович с трудом сел.

— Ружье?.. Ничего, ты крепись. Будет срок. Дай воды.

… И потекли тяжелые дни в немецкой неволе. Каждый день приходят на маяк фашистские егеря, кричат на дедушку, тычут кулаками, гоняют Саню в рыбацкое становище за водкой и, напившись, горланят какие-то непонятные песни.

Верят дедушка с Саней: возвратятся советские моряки, и все будет хорошо, как раньше. Дедушка отремонтирует маяк, и свет его, как прежде, будет указывать кораблям верные пути в морские просторы. Но когда это будет?!

Наступили холода. На берег и море все чаще налетали снежные заряды. Дни стали короче, ночи длиннее.

Потап Петрович так и не смог оправиться от побоев. Он еле-еле передвигается по комнате, кряхтит, но на внука посматривает весело.

— Ты, Саня, запоминай, — сказал он однажды внуку, — где у немцев расположены пушки, пулеметы, склады, проволочные заграждения… Все запоминай. Пригодится. Наши должны вернуться. Обязательно! Спросят У тебя — должен ответить. Понял?

— Я запоминаю, дедушка. У «Бараньего лба» они большие пушки поставили, а на «Клюве» — пулеметы…

— Все и запоминай. Только не попадайся на глаза.

— Дедушка, а я видел того длинноногого, который бил тебя. Я в него камнем запустил… Не попал только. Но я его еще увижу, дедушка. Я ему покажу!

Потап Петрович притронулся рукой к голове внука.

— Ты погоди. Веди себя тихо, не задирайся. Дай срок. Придут наши, тогда…

Но Саня не послушался деда. Длинноногий не выходил у него из головы. Он видел его уже несколько раз; Шагает по берегу, длинный, прямой, как мачта. У него и усики тонкие, бесцветные, и губы тонкие, а нос большой и красный. Саня его на всю жизнь запомнил. Только бы выбрать подходящий момент…

Мальчик приметил, что длинноногий часто спускается к морю по крутой тропке. Ходит он по этой тропке в одно и то же время и всегда в сопровождении нескольких солдат. Саня несколько раз проследил за длинноногим, и у него созрел план. Он внимательно осмотрел тропку у обрыва и в следующую же ночь, ничего не сказав дедушке, решил устроить засаду. Мальчик захватил с собой тонкий пеньковый трос и натянул его поперек тропинки у самого обрыва, привязав одним концом за выступ скалы. Другой конец взял в руки и спрятался невдалеке, «Побеги теперь только!» — пообещал мальчик своему врагу и стал ждать. Долго лежал Саня, но длинноногий не появлялся. Мальчик промерз, стучал зубами, но не покидал своего поста. И вот наконец вверху, в расщелине скалы, послышались шаги. Кто-то спускался по тропинке. Саня вгляделся в темноту и увидел несколько человеческих фигур. Впереди шел длинноногий. Саня узнал его сразу. Мальчик изо всех сил натянул трос и притаился. Сердце колотилось так громко, что ничего, кроме его глухих ударов, Саня не слышал. Казалось, прошло бесконечно много времени. Саня перевел дыхание, и в этот самый момент трос неожиданно дернулся и выскользнул из рук. Мальчик съежился и замер. Сейчас, сейчас… Мало-помалу оправившись от испуга, он прислушался: вокруг никого. Под обрывом тоже как будто никого нет. Что же случилось? Мальчик осторожно выглянул из-за камня, осмотрелся. Трос болтался над обрывом. Очевидно, длинноногий даже не заметил его, когда задел ногой, и без труда вырвал трос из рук мальчика. Саня чуть не заплакал от досады. «Ладно! Я привяжу и другой конец. Все равно кувыркнешься под обрыв, длинноногий!» — решил мальчик. Отвязав трос, он вернулся на маяк.

В следующий раз Саня закрепил оба конца троса. Длинноногий и солдаты появились, как всегда, в то же самое время. Мальчик чуть не вскрикнул от радости, когда увидел своего врага скользящим по тропинке. Вот он почти приблизился к тому месту, где был натянут трос… Саня даже приподнялся от нетерпения. Страха он теперь не чувствовал. Все это походило на занятную, хотя и опасную игру. Длинноногий сделал несколько шагов и вдруг запнулся, перегнулся вперед и, растопырив руки, с криком полетел вниз головой под обрыв. Один солдат поспешил к нему на помощь и… тоже упал и покатился по склону.

Остальные солдаты спустились по тропинке благополучно.

Саня прислушался. Снизу доносились вопли, громкая речь. Сильнее всех орал длинноногий. Мальчик узнал его по голосу, хотя и не видел в темноте, что творилось там. «Так тебе и надо!» — прошептал Саня и, отвязав концы порванного троса, что есть духу побежал домой.

— Где ты был? — спросил дедушка, когда дрожащий Саня забрался к нему на топчан. Мальчик ничего не ответил, прижался к деду и, уткнувшись лицом в его бороду, заплакал навзрыд.

Длинноногий больше не появлялся. Видно, сломал-таки себе шею при падении. Но радости Саня не чувствовал. Дедушка стал совсем плох, хотя по-прежнему утешал внука: «Ничего. Вернутся. Дай срок. Доживем, Саня!» И Саня, как мог, крепился. Но время шло, а свои не возвращались.

3

Наступили полярные ночи. Темно и мертво стало вокруг. Холодно в доме. Больной дедушка бредит во сне, что-то бормочет, зовет кого-то. Саня прижимается к нему и обнимает морщинистую, холодную шею деда. За окнами свистит ветер и бросает в стекла снежную крупу. Немцы сегодня не высовывают и носа на улицу. Заняли теплую комнату, завалились спать, выгнав дедушку и внука на кухню. «Ладно, придет срок» — думает Саня, повторяя дедушкины слова, — «возвратятся наши, наподдают фашистам как следует», — и засыпает.

Во сне слышит Саня выстрелы, топот ног. Ему кажется, что это наши моряки высаживаются на берег. Кто-то тихо, но настойчиво шепчет ему на ухо: «Вставай! Вставай!» — «А, это дедушка», — догадывается Саня и просыпается.

Дедушка чем-то встревожен: прислушивается, чуть склонив голову набок. Через окошко в кухню льется мягкий голубоватый свет северного сияния. Ветер стих так же быстро, как и нагрянул.

— Что, дедушка? — спрашивает Саня, приподнимаясь на локтях. Он взлохмачен. Давно не стриженные волосы спадают на лоб, закрывая глаза, на затылке же торчат рожками.

— Стихло. Выстрелы были. Наши-то «квартиранты» убежали, как на пожар. Должно, с перепугу подняли переполох, а может быть… Стихло…

— Я сбегаю посмотрю. Ладно, дедушка?

— Сбегай посмотри. Да не ходи далеко…

Саня поправил на ногах меховые продырявившиеся унты, запахнул пальто, нахлобучил меховую дедушкину шапку и выбежал во двор. Теплые щеки его ущипнул морозец. Вокруг все освещено сполохами северного сияния. Огромные радужные завесы, медленно, как на слабом ветру, покачивались в вышине и таяли. Серебристые лучи, словно стальные ленты, блеснули из-за горизонта, молниеносно вытянулись к зениту, где-то на невидимой высоте скрестились, поиграли и тоже исчезли.

Вспыхнули и погасли лиловые облака. И снова огромные разноцветные занавеси повисли в небе. Волны то малинового, то бледно-зеленоватого цвета пробегали по небу, усыпанному яркими звездами.

Далеко за сопками на востоке глухо грохотала канонада: там шли бои.

Внизу боролся с камнями и шумно вздыхал морской прибой.

Саня подбежал к обрыву и осмотрелся. Над черной лентой берега, открытого отливом, поднимался пар. Море сверкая убегало вдаль.

Саня грустно вздохнул: сон не сбылся. Упираясь пятками в камни, он спустился по отвесной тропе вниз. У моря между камнями Саня увидел притаившегося человека. На груди его висел автомат. Человек настороженно смотрел на мальчика и молчал. Меховая куртка его была изорвана, на черной шапке поблескивала золотая эмблема советского моряка.

— Наш, — тихо, неуверенно вздохнул Саня и остановился.

— Мальчик, ты откуда, как тебя зовут? — спросил моряк.

Саня, обрадовавшись, подбежал к моряку и опустился около него на колени.

— Я с маяка, дядя. Мой дедушка маячник. Он больной. Я — Саня, внук дедушки Потапа. Знаете его? Дедушку многие моряки знают.

Моряк попытался улыбнуться.

— Знаю, по рассказам товарищей знаю.

— Это по вас стреляли немцы, да? Вы один? — с тревогой спросил Саня, оглядываясь вокруг.

— Ранен я, Саня. Немцы на маяке есть?

— Нету. Они убежали. Пойдемте в дом.

— Возьми эту радиостанцию, — сказал моряк и тяжело, еле сдерживая стон, поднялся.

Саня, сгибаясь под тяжестью переносной рации, взобрался наверх и скрылся в домике. Потап Петрович, опираясь на палку, встретил моряка у входа. Перешагнув порог, моряк упал и потерял сознание.

Дед и внук втащили его в комнату, сняли с левой ноги окровавленный сапог, забинтовали рану простыней. Вскоре моряк очнулся и, схватившись за автомат сел.

— Лежи, лежи, — успокоил Потап Петрович. — Саня, иди посмотри за немцами. Как бы не нагрянули.

Саня убежал.

Моряк оказался мичманом Чернышевым со сторожевого корабля. Зная, что дед Багров — человек надежный, он кратко рассказал ему о происшедшем. Их было двое — лейтенант Дагаев и он, мичман Чернышев. Высаженные на берег с катера, они должны были разведать силы противника, огневые точки, связаться по радио с десантом и обеспечить высадку его и корректировку артиллерийского огня кораблей.

Пробираясь к мысу «Гнездо баклана», моряки наскочили на немецкий патруль. Дагаев был ранен. Он приказал мичману Чернышеву выполнить задание, а сам завязал бой с немцами. Чернышеву удалось ускользнуть, но Дагаев, очевидно, погиб.

Сегодня в ночь должен подойти десант: его задача разгромить опорный береговой узел немцев, перерезать единственную грунтовую дорогу в этом районе, взорвать мост и таким образом помешать наступлению фашистов, обеспечив перегруппировку и сосредоточение наших сил.

— От меня ждут сведений… А я… — закончил рассказ мичман Чернышев и от усталости закрыл глаза.

Потап Петрович оживился, расправил бороду и усы.

— Поможем. Расположение позиций немцев и батарей мы знаем. Примечали с Саней на всякий случай. Вот и пригодилось. А высаживать десант надо здесь, на нашем мысу. Хоть и крутые берега, а подход есть. А главное — в этом месте нет огневых точек. Фашисты на свой аршин меряют: обрывы неприступные, не одолеть, — и успокоились. Если надо, сигнал можем подать настоящий: оборудование-то маяка и баллоны с газом я припрятал. Дадим огонь — далеко будет видно.

Дед словно помолодел. Прихрамывая, он ходил по комнате и поглаживал бороду.

В комнате становилось светлее. За сопками нежно порозовел восток. Мичман, отдохнув, начал проверять радиостанцию.

— Работает… — вздохнул удовлетворенно он и обратился к Потапу Петровичу. — Немцы часто бывают здесь?

— Бывают. Тут патрули ихние ходят.

— Хорошо, — сказал мичман и задумался.

— Если придут, спрячу тебя в маяке.

— А вдруг, придут надолго? От меня ждут сигнала. Придется их… — мичман поднял автомат.

— Стрелять опасно, услышать могут. Что-то Сани долго нет.

Саня вбежал в дом, как стрела, но дверь прикрыл тихо:

— Идут! Двое!

— Хорошо, — спокойно сказал мичман и, опираясь на автомат, поднялся. — Дадим войти. Они часто меняются?

— Через сутки.

— Хорошо. Достаточно.

В окно было видно, как немцы обошли площадку, посмотрели вокруг, о чем-то поговорили и направились к дому. Потап Петрович присел к столу, положив на скамейку топор. Саня спрятался в угол за кроватью.

— Пусть войдут, — еще раз тихо, но твердым голосом сказал Чернышев и прижался к стенке у входа.

Скрипнула дверь и приоткрылась. Через порог переступил ефрейтор и прошел к столу. Потом вошел солдат.

— Свет зашигайть, — только и успел крикнуть ефрейтор. Мичман ударил фашиста прикладом автомата по голове, и тот повалился на пол.

Солдат отскочил в сторону, и следующий удар Чернышева пришелся по стене. Автомат хрустнул. Гитлеровец выстрелил в Чернышева, но Потап Петрович успел загородить моряка, и пули, посланные в мичмана, впились в грудь старика. Топор выпал из рук деда. Потап Петрович упал. Чернышев прыгнул на фашиста, сбил его с ног и прижал к полу. Но гитлеровец, вывернувшись, подмял моряка под себя и стал душить. Руки мичмана сразу ослабли, перестали слушаться; в глазах помутнело. Моряк захрипел. Саня, прижав к горлу кулаки, испуганно следил за смертельной схваткой. Когда упал дедушка, Саня сжался и закрыл лицо. Но страх завладел им лишь на секунду. Открыв глаза, он увидел немца, лежащего на мичмане.

«Душит, — мелькнула у Сани в голове мысль, — душит… фашист душит!» — Он нерешительно шагнул вперед и закричал: «Отпусти! Отпусти!» — Саня понимал, что надо ударить немца, но ноги словно примерзли к полу и не двигались. Лишь глаза его шарили по сторонам. Не помня себя, Саня схватил автомат и изо всех сил несколько раз ударил немца по голове, бессмысленно приговаривая: «Отпусти! Отпусти! Отпусти!»

Фашист дернулся, застонал и свалился рядом с Чернышевым. Испуганный и дрожащий, Саня бросился к мичману, погладил его по лицу, потом — к дедушке и опять к мичману. Губы его дрожали; он бормотал что-то и тормошил то деда, то моряка.

Ефрейтор зашевелился и повернулся на бок. Саня отпрыгнул в сторону к стенке. Фашист медленно приподнял голову и, опираясь на руки, начал подниматься. Саня испуганно вскрикнул. Ефрейтор повернул голову на крик и, торопливо шаря по полу, нащупывал оружие. Но его рука не успела дотянуться до автомата: очнувшийся Чернышев вскочил на ноги и всей тяжестью своего тела рухнул на гитлеровца. Ефрейтор вскрикнул и, ударившись головой о пол, обмяк.

Четыре тела, распростершись, неподвижно лежали у ног Сани, Он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной, раскинув руки по сторонам, затаив дыхание.

Наконец мичман зашевелился, приподнял голову и позвал:

— Саня!

Услышав свое имя, Саня вздрогнул и, как подкошенный, опустился на пол.

4

Зимний день на Мурмане короток. Солнце, вынырнув из-за горизонта, перекатилось шаром по краю земли и скрылось за сопками. Снова наступила полярная ночь.

Мичман положил труп Потапа Петровича на койку и прикрыл флотской шинелью.

Фашистов мичман связал и, не в силах убрать в сторону, так и оставил на кухне. Саня все еще сидел на полу и безучастно смотрел на все, ч то делал моряк.

— Пойдем, Саня, сказал мичман. — Надо осмотреться. Мальчик тяжело поднялся.

— Пойдем. Ты теперь здесь хозяин. На тебя вся надежда.

Саня поднял голову, посмотрел на мичмана и шагнул к выходу.

— Пойдемте.

Вокруг было тихо: немцы не слышали автоматных выстрелов. Осторожно подойдя к краю площадки, Чернышев присел на камень и вытянул ноющую ногу.

— Рассказывай, Саня, где и что у них здесь расположено. Саня осмотрелся н начал тихо рассказывать, постепенно оживляясь.

— Так. Хорошо! — одобрял мичман. — Дадим им жару-пару.

Саня загорелся и начал торопливо показывать расположение немецких позиции, батарей, огневых точек, тех, что примечал на всякий случай по совету дедушки.

— А за той сопкой, в рыбацком становище, у них есть танки и много-много солдат. Дорога проходит вон за той грядой… Я смотрел один раз: машины идут, танки, пушки, солдаты…

— Молодец, Саня!

Вытащив карту из сумки, Чернышев что-то отметил на ней крестиками и кружочками. Потом они вернулись в дом. Мичман включил рацию, надел наушники. Издалека еле слышно, но настойчиво прозвучали в телефоне знакомые позывные. Сторожевой катер запрашивал по условной таблице о положении дел десантников.

— Есть, — вздохнул Чернышев и подмигнул Сане. Он включил передатчик и, прикрыв рукой раструб микрофона, прерывающимся голосом заговорил:

— Лютик. Лютик. Я Астра. Как меня слышите? Как меня слышите? Отвечайте. Прием. Прием.

«Лютик» ответил и сразу же запросил о готовности показать сигналом место высадки и вести корректировку огня.

Чернышев ответил, что все готово, сигнал будет дан на мысе «Гнездо баклана» в назначенное время. О том, что он ранен, а лейтенанта Дагаева, возможно, нет в живых, Чернышев умолчал. Сообщив предварительные данные о противнике, мичман включил радиостанцию и взглянул на часы.

— Так! Будем готовиться к бою, Саня.

5

Туманная мгла окутала берег и море непроницаемой пеленой. Чернышев подошел к груде камней, которыми было завалено отверстие в тайник. С помощью Сани он отвалил несколько камней и вынул из пещерки баллоны, детали и инструмент. Перетащив все это в башню маяка, Чернышев начал собирать устройство для подачи сигнала огнем. Саня молча помогал ему. Мальчик словно повзрослел за этот один день.

Закончив работу, Чернышев снова включил радиостанцию. Переговорив с кораблями, мичман сказал:

— Подходят… Скоро будут здесь.

— Дядя, разрешите, я зажгу маяк, — попросил Саня.

— А умеешь?

— Еще бы. Дедушка научил меня.

— Хорошо. Я скажу, когда зажигать. А сейчас рацию перетащим на площадку. Будем корректировать огонь.

Укрывшись на площадке у дороги за каменным барьером, так, чтобы хорошо просматривать и море и берег, Чернышев взглянул на часы. Светящиеся стрелки циферблата показывали 00.45.

— Пора!

Чернышев вызвал корабли:

— Лютик. Лютик. Я Астра. Даю данные. Ориентир — огонь маяка. Саня, зажигай!

Саня стремглав бросился к маяку, взобрался по винтообразному полуразрушенному трапу наверх и открыл вентиль баллона с газом. Чиркнув спичкой, он поднес ее к горелке, и она тотчас же окуталась слабым трепещущим пламенем. Саня вспомнил о дедушке: как ждал он дня, когда маяк снова, как прежде, пошлет снопы света навстречу советским кораблям. Не дождался, погиб.

Саня решительно открыл вентиль до отказа. Пламя увеличилось и побелело. Теперь его хорошо должны видеть со стороны моря. Мичман прокричал в микрофон несколько слов и цифр. В ответ ему на море тотчас же вспыхнуло и исчезло пятно света, словно далеко в темноте кто-то раскурил огромную папиросу. На берегу раздался взрыв. Чернышев снова закричал в микрофон, и опять далеко в море вспыхнули два оранжевых пятна, и на берегу прогромыхали два взрыва.

— Накрытие! — крикнул мичман. — Накрытие! Залпом из всех орудий. Огонь!

И сразу же над морем растянулась и засверкала длинная пунктирная цепочка оранжевых пятен: огненный вал обрушился на врага.

Немецкие позиции ожили. По небу забегали лучи прожекторов, затявкали наугад зенитки, застрочили пулеметы, прожекторы суматошно шарили по пустынному небу. Фашисты ждали удара с воздуха. А огненная метла корабельных пушек захватывала все новые и новые участки берега.

Немцы наконец опомнились. Прожекторы потухли, зенитки умолкли, и тотчас же ударили пушки крупных батарей. Фашисты открыли огонь по кораблям. Разгорелся артиллерийский бой.

Саня, прижав к груди автомат, испуганно, удивленно смотрел по сторонам. В неверном свете взрывов он увидел на дороге группу немецких солдат. Они бежали к маяку. Саня дернул мичмана за рукав. Чернышев спокойно кивнул головой и, не отрываясь от микрофона, открыл огонь по солдатам. Но немцы подбирались все ближе и ближе. Саня долго не решался стрелять, но, подбадриваемый Чернышевым, неожиданно нажал спусковой крючок и закрыл глаза. Автомат затрясся в его руках, как живой.

— Крепче, крепче прижимай к плечу! — крикнул ему мичман.

Саня изо всех сил прижал к плечу приклад и снова нажал крючок. На конце ствола перед самыми глазами его запрыгали огоньки. С минуту Саня удивленно следил за огоньками и вдруг испугался, что стреляет не туда, куда следует. Оживившись, оттого ли, что так весело прыгают огненные зайчики на стволе, оттого ли, что страх прошел и стрелять оказалось даже интересно, Саня навел ствол автомата на ряды ползущих немцев и застрочил.

В небо взвились ракеты, и тотчас же корабельные пушки перенесли огонь в глубину обороны немцев.

— Ура-а-а! — прокатилось по берегу. — Ура-а-а!

С катеров морских охотников, подходивших к берегу, спрыгивали моряки и разбегались по склонам сопок и скал.

— Ура-а-а!

За всю свою жизнь никогда не испытывал Саня такого подъема, такого сильного чувства, захватывающего дыхание. Он вскочил на ноги и тоже закричал: «Ура!»

На площадке появились моряки. Ряды фашистов дрогнули и попятились.

Уже в полдень, когда на востоке растаяла тьма и из-за горизонта выкатилось большое и холодное солнце, десант, выполнив боевое задание, покидал берег.

Освобожденный из плена раненый лейтенант Дагаев, мичман Чернышев, Саня и группа десантников собрались на площадке у маяка. Посредине стоял сколоченный из плавунов и досок гроб с телом Потапа Петровича. «Вырытая» в скале динамитом могила ждала старого моряка.

Саня не плакал. Он стоял в строю моряков, сжимая в руке автомат.

— Дорогой Потап Петрович! — сказал глухо мичман Чернышев, преклонив колено у гроба. — Мы клянемся тебе по-поморски, по-русски драться с врагами. Мы еще вернемся сюда. Мы зажжем твой маяк. Мы добьем последнего фашиста на нашей советской земле, на нашем студеном море. Клянемся!

— Клянемся! — повторили моряки и преклонили колени.

— Клянусь! — тихо сказал Саня.

Залп из автоматов скрепил боевую клятву моряков. В его прощальный гул влился и выстрел Сани Багрова, внука помора,

Сердце корабля

1

Старшина группы мотористов торпедного катера Абдулла Ахметов возвращался с друзьями из города на плавучую базу. По дороге моряки повстречали парнишку лет четырнадцати в изорванном пальтишке с куском хлеба в руках. На голове его ухарски сидела белая заячья шапка с длинными наушниками, из-под которой выбивались пряди черных волос. На ногах гремели подбитые железками огромные солдатские сапоги.

— Здорово, парнище! — шутливо окликнул его Ахметов.

— Ступай себе мимо, — серьезно ответил «парнище», отправляя в рот изрядный кусок хлеба.

— Какой ты грозный!

Моряки засмеялись.

— Я не грозный, — я обыкновенный.

— Батыр! Как тебе имя?

— Александр Владимирович Савин.

— Важный джигит! А куда ты идешь?

— В город.

— Домой?

— У меня дома нет. Разрушило бомбой, и маму убило. Один я, — сказал Саша и сразу опечалился. Петушиный задор его пропал, и он показался морякам совсем маленьким.

Моряки перестали улыбаться и окружили мальчика.

— Так. А отец? — продолжал расспрашивать Ахметов.

— Отец умер еще до войны.

— А родственники есть?

— Есть. Они далеко, в Ленинграде. А Ленинград в блокаде, там тоже фашисты напирают, — не доберешься.

— Ты куда ходил?

— Так просто, — неуверенно ответил Саша и, застеснявшись, спрятал за спину хлеб.

— Понятно, — Ахметов задумался. — Ты учишься?

— Нет, бросил. Уже два месяца не хожу в школу.

— Плохо. Совсем плохо, Александр. А хочешь учиться?

— Какое теперь учение: воевать надо с фрицами.

— А где ты воюешь?

— Я… — начал воодушевленно и громко Саша, но, посмотрев на ордена и медали Ахметова, смешался и тихо закончил: — Я зажигалки сбрасываю с домов. Как немецкие «горбыли» прилетят, я сразу на крышу. Конечно, этого мало. Вот если бы на корабль попасть да в бой ходить, — это да.

— Кто же тебя в бой пошлет, если ты не умеешь бороться с простыми трудностями?

— Я умею, — обиженно сказал Саша.

— Умеешь, а вот в школу не ходишь. Конечно, в школе надо учиться, готовить уроки, а это нелегко. Сила воли для этого нужна, мужество.

Саша широко раскрыл глаза и удивленно посмотрел на старшину.

— Шутите вы! Какое тут мужество: сиди и решай задачки, учи географию, зверей разных, растения. Терпение лопнет.

— Во! Терпение! Тропа — мать дороги, терпение — мать мужества. А терпения у тебя нет. Слабый ты, джигит, не выносливый, значит. Настоящий батыр — это такой человек: ему тяжело и холодно — он терпит; нет хлеба, воды нет — он терпит; рана в груди — он терпит, не падает духом; враг со всех сторон — он терпит, не отступает, а идет вперед, бросается на врага и уничтожает его, как шакала.

— А учеба? — неуверенно возразил Саша. — В бою разве нужны знания? Сильным надо быть…

— Хо! — воскликнул Ахметов. — Если враг умнее тебя — он страшен. Ему яснее обстановка, он видит все насквозь, в этом его сила и преимущество. Учись, поднимись выше врага, чтобы победить его. В бою соображать надо.

Саша опустил голову.

— Ну вот что: пойдем с нами, — просто, по-отцовски сказал Ахметов, — накормим тебя. Чай горячий, кирпичный попьешь — молодой, совсем молодой будешь. Выспишься, а завтра мы поговорим, хорошо поговорим.

Согласен?

Саша посмотрел на моряков и улыбнулся.

— Ну, вперед, — скомандовал Абдулла Ахметов и, положив на плечо Саши руку, зашагал по дороге.

Саша пошел рядом, изо всей силы стараясь шагать в ногу с моряками,

2

На следующий день Саша проснулся поздно. Он поднялся и огляделся. В небольшом кубрике стояло несколько коек, заправленных зелеными одеялами с белоснежными подушками в головах. Матрос с бело-синей повязкой на левом рукаве фланелевки смотрел на него и улыбался.

— Ох, и спишь ты! Все уже давно встали — видишь, никого нет. Скажи спасибо старшине Ахметову: он приказал не будить тебя.

Саша вскочил с койки и поискал глазами свою одежду. Матрос засмеялся:

— Твои «доспехи» за борт выбросили. Новое обмундирование получишь, матросское. Понимать надо: к гвардейцам попал. Во! — и матрос поиграл кончиками оранжево-черной ленточки своей бескозырки, но вдруг крикнул: — Марш умываться! За мной!

Саша побежал за матросом. Чистый, повеселевший, он возвратился в кубрик. Вскоре пришел старшина первой статьи Ахметов. Саша узнал его и обрадованно бросился навстречу. Абдулла был тронут.

— Батыр! На вот, одевайся, — Ахметов разложил перед Сашей черные брюки, фланелевку, синий матросский воротничок, полосатую тельняшку, флотский ремень с медной бляхой, бескозырку. Вещи были настоящие, добротные, и Саша замер от восхищения.

— Одевайся! Не тяни, к командиру пойдем: к гвардии капитану третьего ранга Остроухову. Приказал явиться.

Саша оделся. Бескозырка оказалась без ленточки, и это обстоятельство разочаровало его. Он пристально посмотрел на старшину, теребя край бескозырки.

— Салака! — сказал матрос насмешливо. — Не положено ленточки. Гвардейскую ленту заслужить надо.

— Да, да, — подтвердил Абдулла. — Гвардеец — это высокое звание воина. Заслужить его надо. Ну, пойдем, — сказал старшина, осмотрев Сашу со всех сторон.

Капитан третьего ранга расспросил Сашу о жизни, об учебе и разрешил Ахметову оставить его на плавучей базе, но устроить немедленно в школу.

— Учиться надо тебе, Александр. Вот ты пропустил два месяца — это плохо. Старайся наверстать упущенное. Я буду ходатайствовать перед командующим о зачислении тебя в отряд воспитанников. Смотри же, не подведи.

— Я буду стараться, сильно стараться, — ответил взволнованно Саша.

— Добро! Гвардейцы должны быть всегда во всем впереди, — и, обратившись к Ахметову, приказал: — Вам, старшина, поручаю заниматься воспитанником Савиным, учить его своей специальности без отрыва от школы, приучать к морскому делу. Но главное — школа. Это запомните. Ясно?

— Ясно. Есть, товарищ капитан третьего ранга! — ответил старшина.

Так Александр Савин был принят в семью гвардейцев отряда торпедных катеров. Абдулла Ахметов устроил его в школу, подарил полевую сумку, купил книги, тетради, и Саша начал учиться в шестом классе. В свободное время старшина знакомил Сашу с катером. Командир катера лейтенант Загребный и все члены немногочисленного экипажа встретили воспитанника приветливо.

— Торпедный катер — это не простой корабль, — рассказывал старшина, показывая Саше ходовую рубку, торпедные лотки, моторный отсек. — Он стремителен, смел и решителен, как беркут. Он идет на врага прямо и поражает его торпедой. У беркута есть сердце, у катера тоже есть сердце — машина. Сердце работает — катер летит на врага, он грозен и страшен. Сердце не работает — катер стоит, враг бросается на него и уничтожает. Поэтому, что бы ни случилось, какие бы раны катер ни получил, сердце его должно работать бесперебойно. Понял?

— Так точно, товарищ гвардии старшина первой статьи, — по-военному ответил Саша и зарделся от счастья.

— Молодец! Буду учить тебя на моториста.

— Есть! — ответил Александр.

3

Редко видел свой катер Саша. Катер уходил на выполнение боевых заданий, задерживался на маневренных базах и возвращался только для ремонта, отдыха и пополнения запасов. Приходил он потрепанный, с рваными дырами на серой рубке и палубе, но всегда своим ходом. Саша научился узнавать его по реву моторов и бежал встречать Ахметова.

Отремонтированный, катер снова уходил в море. Старшина перед уходом проверял тетради Саши: очень сердился, если обнаруживал кляксы, скупо хвалил за хорошие оценки. Прощаясь, он всегда обещал Саше взять его на катер, как только тот закончит шестой класс с отличными оценками.

В одном бою Ахметова ранило в руку, но он, немного подлечившись в санитарной части на плавучей базе, снова возвратился в строй.

— Товарищ гвардии старшина, вы бы отдохнули: рука-то не зажила еще. Бинты вон не сняли, — сказал ему Саша.

— Откуда ты знаешь, что не зажила?

— А я у доктора спрашивал. Он сердился на вас, обещал командиру пожаловаться.

— Да я же здоров, как верблюд, — и, обняв Сашу, тихо и серьезно добавил: — Хороший бой — лучшее лекарство. Лучше смерть, чем не отомщенная врагу рана.

Саша подружился со всеми моряками. Когда своего катера не было, шел на другие и просил мотористов рассказать об устройстве и работе моторов. Моряки охотно выполняли его просьбу. Саша так увлекся изучением моторов, что запустил учебу в школе и однажды получил по русскому языку двойку. Как назло в этот день вернулся катер Ахметова.

Старшина весь вечер провел с Сашей, рассказывал о том, как они потопили немецкий транспорт. С замиранием сердца ждал Саша минуты, когда старшина начнет проверять его тетради и дневник. Но в этот вечер старшина не спросил о школе, и Саша облегченно вздохнул. Утром он, спрятавшись в читальне, втайне от всех исправил чернилами двойку на пятерку и, пытаясь остаться незамеченным, украдкой проскользнул в кубрик. Там его ждал старшина.

— Где ты был? — спросил Абдулла.

Саша смешался, покраснел и потупил взор.

— Вот командир спрашивал, как дела у тебя с учебой. Я сказал, что хорошо. Доложил ему также о том, что ты, овладел специальностью моториста и можешь нести самостоятельную вахту. А ну-ка, покажи дневник.

Саша бледнея протянул Ахметову дневник. Старшина перелистал его, посмотрел оценки за последнюю неделю и молча положил на стол. Саша смотрел на Ахметова, пытаясь узнать, заметил или не заметил он подделки. Но старшина молчал. Потом он встал и сказал:

— Идем на палубу, Александр.

На баке они присели у обреза. Старшина раскурил трубку и широким жестом показал на море.

— Неправду говорят, что в море не видно следов кораблей. Неправда! — начал разговор Ахметов. — Вон, видишь, след? Это ушел катер Героя Советского Союза Петрова. След героя виден далеко и долго. Идут корабли, а за кормой остается след. Иногда он едва заметен, и только по пузырькам определишь его направление, иногда же он сверкает фосфорическим светом. Много дорог в море. Есть дорога лжи и обмана, дорога бесчестья. А есть дорога мужества и чести — дорога советских моряков. Ты какой бы хотел идти дорогой, Александр?

— Я бы хотел, — начал Саша и запнулся. Краска стыда заливала его лицо, но старшина был занят трубкой и, не замечая ничего, ждал ответа.

— Дорогой чести, — словно выдавил наконец из себя слова Саша.

— Так! Правильный ответ. Хорошо говоришь. Но иногда у некоторых слабых людей слова расходятся с делом. Такой человек хитрит, лукавит, как лиса, вертит хвостом: говорит одно, а делает другое. Что это за люди? Фальшивые люди, плохие, совсем плохие люди. С такими людьми нам не по пути. Как думаешь, Александр?

— Не по пути, — как эхо повторил Саша.

— Но в жизни бывают ошибки и у хорошего человека. Такой человек найдет в себе мужество признаться в ошибках. Он не обманет друзей и товарищей. Он осудит свой проступок и исправит его трудом, делом. Быть правдивым во всем, уметь сказать в глаза друзьям о своих недостатках и ошибках, открыто, смело бороться с ними, устранить их — вот закон настоящего советского человек ка. Подумай об этом, Александр.

Старшина поднялся и ушел на катер.

Долго сидел Саша у борта, пристыженный, глотая невольные слезы. Очнулся он только тогда, когда услышал знакомый шум моторов. С грустью смотрел он на уходящий вдаль маленький корабль. Вот катер рванулся и, разбросав по сторонам длинные белые усы буруна, помчался к мысу. «Мой старшина прибавил обороты мотора. Эх!» — подумал Саша и вздохнул. Он постоял еще немного, задумавшись, и решительно направился к командиру,

4

Неделю Саша ходил сам не свой. Командир объявил ему выговор за подделку отметки и, как узнал Саша, приказал писарю задержать приказ о присвоении воспитаннику Савину воинского звания. «И все это наделала проклятая двойка», — думал Саша и, вспомнив о проступке, краснел до самых ушей.

Шло время. Приближались экзамены. Саша старался учиться как можно лучше. Двойку по русскому языку он честно исправил на пятерку. Учитель похвалил его и обещал сообщить об этом командиру.

В тот день, когда Саша сдал последний экзамен, закончив учебный год на отлично, на корабле его ждала еще одна большая радость.

Вечером на плавучей базе перед строем моряков был зачитан приказ командира: «За отличные успехи в учении и примерную дисциплину воспитаннику отряда торпедных катеров Савину Александру присваиваю звание «гвардии юнга» и объявляю благодарность. Ранее наложенное взыскание «выговор» снимаю ввиду честного и открытого признания гвардии юнги Савина в совершенном проступке».

У Саши от радости перехватило дыхание.

— Служу Советскому Союзу! — прерывистым, но звонким голосом ответил он.

Тут же, перед строем, офицер вручил гвардии юнге Савину гвардейскую ленту и погончики.

Через несколько дней вернулся с маневренной базы торпедный катер лейтенанта Загребного. Весь в шрамах, с разбитой рубкой, с пробоиной в борту, катер шел, сильно накренившись, но моторы его, как всегда, гудели ровно и сильно. Саша бросился к причалу. Первым вышел на берег командир. Прихрамывая, он опирался на плечо боцмана. За ним вынесли тело убитого в бою моториста украинца Ивана Дробного. Наконец появился на палубе старшина Абдулла Ахметов. Ступив на трап, он покачнулся. Несколько матросов подхватили его и понесли. Саша бросился к старшине.

Почти месяц лежал в госпитале Ахметов. Его часто навещал Саша. За это время они о многом переговорили. Саша рассказал, как он подделал отметку в дневнике, как честно доложил об этом командиру после разговора со старшиной.

— Молодец, — сказал Абдулла.

Саша, счастливый и гордый, восхищенно смотрел на бледное лицо своего старшины.

Ахметов спросил о ходе ремонта катера.

— Скоро будет готов. Отремонтировали, как новенький стал. Гвардии лейтенант разрешил мне участвовать в ремонте вместо старшего матроса Дробного.

— Да, погиб Ваня. Вместе с ним воевали с первого дня войны. Герой! Моторы знал как свои пять пальцев. Нет друга… — Старшина тяжело задышал и смял руками одеяло.

— Ему орден посмертно дали, — сказал Саша.

Абдулла переспросил:

— Орден? — Ахметов помолчал и тихо, торжественно заговорил: — Бессмертие — вот награда тому, кто умирает смертью храбрых за Родину! У подвига нет старости, у подвига не бывает смерти. Жив Иван Дробный!.. Ты, Саша, должен заменить его. Будь достойным светлой памяти настоящего батыра.

Саша поднялся с табуретки и, вытянувшись, по-морскому коротко ответил:

— Есть!

Вскоре катер вступил в строй. Вернулся на корабль и Абдулла. Саша был назначен мотористом вместо Ивана Дробного в подчинение старшины Ахметова и уже участвовал в двух боевых операциях. Старшина одобрительно поглядывал на молодого моториста. Он с радостью отмечал, что у юнги была настоящая морская хватка — упрямая, твердая. Он, как равный, делил с экипажем все трудности матросской жизни, не жаловался на усталость.

5

Однажды рано утром звено торпедных катеров срочно вышло в море на боевое задание. Нужно было прорваться к вражескому берегу и атаковать фашистский конвой. Море штормило. Маленькие легкие катера бросало на волнах. Саша нес вахту у левого мотора. Тесный отсек был наполнен приторными испарениями бензина и гулом моторов. У Савина от непрерывных толчков, шума и духоты кружилась голова. В отсек спустился старшина и заметил бледность юнги.

— Иди, Саша, на верхнюю палубу, глотни свежего воздуха! — крикнул ему Абдулла.

— Я ничего. Я могу продолжать вахту, — ответил юнга, поборов усилием воли подступившую слабость.

— Гвардии юнга Савин, идите на палубу, — приказал старшина, и Саша нехотя полез наверх. Высунувшись из люка, Савин услышал, как боцман докладывал командиру, что на горизонте обнаружен конвой из семи вражеских кораблей. «Наконец-то, — подумал Саша, — будет фашистам баня!» — и вернулся в отсек.

Старшина прибавил обороты до самого полного. «Торпедная атака!» — с радостью отметил Саша. Моторы заревели натруженным басом. Вскоре Саша почувствовал, как вздрогнул катер и повалился влево. «Торпеды пошли», — угадал он и насторожился. Послышались два взрыва. В люк заглянул боцман и показал два пальца. Это означало, что еще два фашистских пирата нашли свою могилу на дне моря.

Звено выходило из атаки, когда из низких, хмурых облаков вывалилось пять фашистских самолетов. Командир катера дал аварийный ход и крикнул в моторный отсек:

— Теперь моторы решают дело. Заглохнет хоть один мотор — погибнем!

Саша внимательно осмотрелся вокруг. Старшина Ахметов стал рядом с юнгой и впился глазами в щиток приборов. В эту минуту над головой прогнулась палуба, засветились рваные отверстия. В отсек полетели осколки. Самолеты набросились на катер! Ахметов схватился за рычаги аварийного выключения. От гудящих моторов пахнуло сухим жаром. Стрелка тахометра напряженно дрожала на красном предельном делении. Саша не отрывал от нее глаз. Надо было выдержать, во что бы то ни стало выдержать предельные обороты. Снова пулеметная очередь прошила палубу. Из поврежденной бензоцистерны в пулевые отверстия струями ударил бензин, растекаясь по палубе, попадая в отсек. Молча показав Саше на рычаг, за которым он стоял, Абдулла Ахметов бросился заделывать течь. Вдруг юнга почувствовал острый запах гари и осмотрелся. Из пробитого коллектора вырывались яркие языки пламени. Пожар! Левый мотор начал захлебываться, сбавлять обороты.

«Если я не закрою пробоины коллектора, то пламя вызовет взрыв бензина», — мгновенно сообразил юнга. Он бросил торопливый взгляд вокруг и ничего не нашел. Секунды решали судьбу катера, жизнь всего экипажа. Не мешкая, он схватил ватную куртку и накинул ее на коллектор. Но выхлопное пламя, с силой вырываясь из отверстий, отбросило ее в сторону. Юнга снова схватил куртку и, не раздумывая, прижал ее к огненному коллектору своей грудью.

Острая боль обожгла тело, сжалось сердце. Но Саша еще сильнее прижался к коллектору, обхватив руками раскаленный металл. Он ни о чем не думал, а знал лишь одно: катер ведет бой, моторы должны работать.

Юнга медленно терял сознание, но руки его и тело все крепче и крепче прижимались к коллектору, не давая распространяться пламени.

Когда Абдулла заделал пробоины в цистерне и спустился в машинное отделение, он увидел Сашу Савина без сознания сползающим на палубу. Ахметов остановил левый мотор, бережно подхватил Сашу на руки и вынес наверх. На секунду юнга пришел в сознание и тихо спросил:

— Живы?.. Катер…

Ахметов сказал:

— Отбились. Идем в базу — все в порядке. Саша! Друг! Ты настоящий гвардеец! — и старшина обнял юного друга.

У Александра Савина радостно блеснули глаза.

— Хорошо… Спасибо… — сам не понимая этих слов, тихо выговорил он.

Золотой шафран

С горного перевала виднелось море. Отсюда, издалека, оно казалось ровным и гладким, как синий бархат.

Иван Правдин — кок первой роты батальона морской пехоты, оборонявшего перевал, — облокотившись на козырек походной кухни, задумчиво смотрел вдаль. Кок — специальность на флоте уважаемая. Любители плотно поесть особенно почтительны с коками. Но заглазно, а иногда открыто, над коками любят подшучивать. Если на корабле Правдин этого как-то не замечал, то здесь, в морской пехоте, он стал объектом постоянных шуток и каламбуров. «Наш тыл», — называли его моряки.

Но прозвище «тыловик» не очень обижало Ивана: он знал, что товарищи шутят, что без него они не смогут и дня прожить, и усердно кормил моряков сытными флотскими борщами, вкусными макаронами «по-флотски».

До призыва во флот Правдин работал в одном из ресторанов Сочи. На этом основании моряки считали Прав-дина природным коком и хвастались им перед другими ротами. Иван помалкивал. Молчаливый, грузный, с огромными руками, он производил впечатление нелюдимого, мрачного человека. На бритой круглой голове его, как на шаре, лежала бескозырка, обладавшая удивительным свойством не падать с затылка. Разговаривал кок мало, искусством матросского «словотворчества» не владел, а на шутки моряков отвечал только взглядом. Стоило кому-либо бросить реплику в адрес кока или его кулинарии, как он поворачивал свое большое тело к говорящему и смотрел на него долгим, внимательным, изучающим взглядом. За эту особенность моряки прозвали кока «флюгером презрения». Словом, каких только прозвищ не давали моряки своему коку!

Однако вся рота, зная его бесстрашие и доблесть, не раз проверенные в боях, уважала Правдина, и каждый моряк считал за большую честь получить из рук кока… яблоко. Почти с первых дней войны в роте привыкли к тому, что после боя кок обязательно угощал кого-нибудь яблоком. Ни за что не начнет раздачу пищи прежде чем не угостит одного-двух моряков яблоками. Матросы со временем заметили, что яблоко всегда получал самый храбрый, особенно отличившийся в бою. Кто-то в шутку предложил назвать правдинские яблоки орденом «Золотого шафрана». Посмеялись моряки, но выдумка эта всем понравилась, а потом стала и традицией. Оказалось, что не так-то просто получить от кока орден «Золотого шафрана».

Церемония вручения ордена «Золотого шафрана» была несложной. После боя моряки окружали камбуз и замолкали. Правдин медленно оглядывал всех и доставал из кармана заветный ключик от камбузного рундучка. Моряки с интересом и серьезно ждали: кого сегодня отметит кок?

Правдин открывал рундучок и бережно вытаскивал одно яблоко, редко — два и уж в исключительных случаях— три. Неторопливо взбирался на подножку камбуза и называл фамилию. Счастливчик подходил строевым шагом и получал яблоко. Моряки кричали «ура», если обстановка позволяла, или одобрительно улыбались и только после этого, с шутками и прибаутками, подставляли котелки под огромный черпак.

Но одного человека из всей роты, кажется, не любил молчаливый кок — это Петра Бобрикова — маленького, ершистого, злого и храброго на язык, но не отличавшегося храбростью в бою матроса. Не любили его и другие моряки. Желчный, занозистый, он особенно донимал кока, и Правдин отвечал ему презрительным взглядом. Как-то, не выдержав очередного кривляния Бобрикова, кок укоризненно сказал: «Эх ты, жареная пуговица!» Моряки, не предполагавшие в Правдине подобной словесной прыти, покатились со смеху. Прозвище же Бобрикову приняли с удовлетворением. «Жареная пуговица» очень обиделся и с того времени неутомимо при всяком удобном и неудобном случае изощрялся в колкостях в адрес кока.

Так они и жили, как говорят моряки, «в контрах».

…Бой длился долго. Фашисты атакуют моряков все новыми и новыми силами, стремясь во что бы то ни стало сбить морскую пехоту с перевала, важного пункта на подступах к прибрежной железнодорожной станции.

Укрывшись с камбузом среди огромных камней под тощими деревьями, Правдин сделал закладку в котлы и задумался, глядя вдаль на море. Его не отвлекал близкий шум боя, вой мин и шипение пролетающих над головой снарядов. Фашистские самолеты бомбили перевал. Несколько бомб упало вблизи, и воздушная волна опрокинула камбуз. Борщ и каша расползлись. Поставив камбуз «на ноги», Правдин начал готовить пищу заново.

Сварив гречневую кашу, он, не ожидая затишья, наполнил большой термос, взвалил его на спину, взял в руки автомат и отправился в окопы.

Последние метры до траншей, занятых ротой, Правдину пришлось ползти: вокруг густо ложились снаряды и мины. Внезапно огонь противника прекратился, и Прав-дин увидел, как по склону горы поползли зеленые шинели и черные каски. Фашисты поднялись в атаку.

Кок спрыгнул в ближайшую ячейку, где сидел Бобриков. Тот, высунувшись над бруствером, стрелял по фашистам спокойно и методично.

Правдин навалился грудью на бруствер, тщательно прицелился и застрочил из автомата короткими очередями.

Пулеметно-автоматным огнем и гранатами атака была отбита. Правдин сел на дно окопа и молча наполнил котелок Бобрикова кашей.

Бобриков торжествовал. Он вызывающе посматривал на кока и, уписывая кашу, хвастался: «Дали гадам по шеям, а? Здорово я их шуганул. Полроты, пожалуй, уложил, а?».

— Болтун! Совести в тебе нет, — протянул гневно Правдин.

— Совести! — воскликнул Бобриков, шлепнув рука ми по ляжкам. — Ух, уморил. Совесть я съел вместе с твоей кашей как приправу, а то от твоей еды с голоду подохнуть можно.

Кок побагровел, а Бобриков закатился торжествующим смехом. Правдин, даже не взглянув на «жареную пуговицу», пополз дальше по ходу сообщения.

Накормив нескольких моряков, Правдин хотел было возвратиться к камбузу за новой порцией каши, но шквальный артиллерийский и минометный огонь заставил его укрыться в яме. В небе появились самолеты, началась очередная бомбежка. Правдин стал забрасывать гранатами ползущих по склону фашистов. Среди шума боя отчетливо прозвучали призывные слова: «Вперед, моряки! За мной!» — и над окопами поднялся и стал нарастать протяжный крик: «А-а-а-а!». Моряки пошли в рукопашную. Кок перевалился через бруствер и покатился вниз. Лишь на мгновение он увидел Бобрикова, который нерешителыю выглянул из окопа и, встретившись с горящим взглядом Правдина, вызывающе улыбнулся. Кок вскипел и яростно бросился навстречу врагу. И хотя перед броском он ясно видел немцев, но первый из них оказался перед ним неожиданно, словно вырос из-под земли. Правдин ударил его в грудь. Кто-то навалился на него, он рванулся, бросил па землю человека, побежал дальше, ударил, опять ударил и снова заскользил вниз…

Забросав врага гранатами, моряки отошли па исходные позиции. Правдин, добравшись до своих окопов, оглянулся назад и увидел Бобрикова. Тот лежал посередине окопа и шевелил руками, словно пытаясь ползти. «Ранен»… догадался Правдин и кинулся на помощь. Фашисты открыли по одинокой фигуре моряка сильный огонь. Правдин подкатился к Бобрикову и, подняв его на руки, как ребенка, побежал обратно. Моряки, прикрывал товарища, усилили огонь. Вот Правдин, почти достигнув вершины, покачнулся, упал, но тотчас вскочил.

Добравшись до укрытия, он осмотрел Бобрикова и улыбнулся: «Жив, жареная пуговица». Но когда Бобриков застонал и открыл глаза, Правдин пробубнил: «Не скули ты». Бобриков замолчал. Правдин вытер рукавом ватника мокрое лицо «жареной пуговицы» и, не теряя времени, понес его за перевал на походный пункт полевого госпиталя.

Вернувшись к камбузу и сняв наконец с себя термос, кок осмотрел его и покачал головой: термос был в нескольких местах пробит пулями. В боку Правдина остро кольнуло. Он медленно снял ватник и с удивлением осмотрел кровавую тельняшку: рана! Кок торопливо перевязал рану и оделся, решив никому не говорить об этом.

Только к ночи затих бой. Небо заволокло тучами, и сильный дождь, смыв с камней кровь противников, смешал ее в бурном потоке и унес в море.

Правдин накормил уставших моряков, и они, разойдясь по местам, затихли. Один из матросов, уходя, сказал Правдину:

— Слышишь, Иван. Жареная пуговица-то… того, а? Герой!

— Что? — не понял кок.

— Как что! Так ведь защитил тебя.

— Что?!

— Ну вот, зачтокал. Тебе же один фриц чуть не всадил штык в корму. Шашлычок был бы ого-го!

— Ну уж. Я придавил одного-двух…

— Да не о том я. Бобриков-то как кинется на того фрица да по ногам его прикладом… Тот упал — он на него. Заколол ведь, шельмец, хоть и сам получил рану. Если б не Бобриков — быть тебе… фью-юить! — у крабов на побегушках.

— Ну-у? — удивленно пробормотал Правдин.

— Да ты что — не видел?

— Нет. Квашня такая была…

— Здорово! А бросился на помощь…

— Так ранен же… Нельзя.

— Ну да, нельзя. Это понятно. Я не про то. Мы думали, что ты знаешь, как Бобриков прикрывал тебя с тыла. Командир приказал представить обоих к награде.

— Меня-то за что?

— Так спасли же — он тебя, ты его, — матрос почесал затылок, засмеялся. — Ох и чудаки вы оба!

Матрос, покачивая головой и приговаривая: «Ну и ну — чудаки!» — ушел, а Правдин долго еще стоял неподвижно, о чем-то раздумывая.

Немцам так и не удалось овладеть перевалом. Вскоре морскую пехоту сменили на позициях армейские части, и батальон был переброшен на другой участок фронта. Перед отъездом Правдин зашел в медпункт. У дежурной сестры он узнал, что Бобриков через несколько дней будет в строю.

— Можете поговорить, — сказала сестра, подавая Правдину халат.

— Нет, нет. Пусть отдыхает. — Правдин торопливо вытащил из кармана три яблока. — Вот, прошу, передайте ему, пожалуйста, — сказал он, смущаясь и краснея.

Портрет комендора

Прасковья Евграфовна Полегаева, старая седая женщина, вошла в здание студии художников. Просторный и гулкий коридор был пуст. В матовом свете электроламп поблескивали никелированные дверные ручки. Одна из дверей открылась, и тоненькая, строгая на вид девушка в белой кофточке с короткими рукавами-фонариками и черной юбке прошла мимо.

— Доченька! — окликнула ее Прасковья Евграфовна. — Мне бы надо портрет нарисовать…

Девушка остановилась.

— Чей портрет? — спросила она.

— Сына Павлушку срисовать бы, милая…

— Здесь студия. А вам нужно обратиться в бюро заказов. В этом же доме следующий подъезд, направо.

— Нет, нет… Мне сюда надо, — возразила Прасковья Евграфовна.

— Вы прямо к художнику хотите?

— Нет, доченька. У нас в колхозе есть художник. Мне бы к народному…

— К Владимиру Владимировичу? — девушка гордо тряхнула высокой прической. — Вот дверь его мастерской. Только он не принимает обычных заказов. Обратитесь в бюро.

Когда девушка ушла, Прасковья Евграфовна потопталась на месте, потом решительно взялась за ручку двери. «Народный, — подумала она, — должен принять».

Народный художник республики Владимир Владимирович Каштанов был так поглощен работой, что не заметил вошедшей. Расхаживая около мольберта, он хмурился и отрывистыми короткими движениями кисти накладывал на холст мазки. Картина, видимо, ему не нравилась. Каштанов отошел к стене, искоса поглядывал на полотно. Выбившиеся из-под тюбетейки пряди седых волос упали на лоб. Он резко отбросил их назад, снова подошел к мольберту, сделал несколько мазков и сел в кресло. Каштанов то вскакивал, то снова садился в кресло и продолжал работу. Прасковья Евграфовна долго наблюдала за ним и наконец, вздохнув, проговорила:

— Маята какая…

Каштанов оглянулся в недоумении:

— Вы к кому?

Полегаева быстро заговорила:

— К вам, к вам… Простите за беспокойство, товарищ народный художник.

Каштанов удивленно вскинул лохматые брови, положил кисть и сухо спросил:

— Чем могу служить?

— С просьбой к вам пришла. Сына надо бы нарисовать, да никто не берется. Трудно, говорят.

— Что же в этом трудного… Зайдите в бюро «заказов студии, там скажут, когда приходить вашему сыну. Дни и часы назначат на сеансы к любому свободному художнику.

Каштанов не склонен был к длинному разговору. Он кивнул Полегаевой и взял кисть.

— Не может он прийти, — едва слышно произнесла Прасковья Евграфовна. — Нет его на свете. Моряком он был. В бою погиб… Вместе с кораблем. Вот…

Сжав чуть подрагивающие губы, Прасковья Евграфовна достала из кармана платья сверток, развернула и протянула художнику конверт и орден Отечественной войны.

Каштанов нерешительно взял конверт, вынул из него бумагу, пробежал глазами и взглянул на старуху. Та стояла настороженная, подавшись вперед. Глаза ее были полны слез.

— Садитесь, пожалуйста, — спохватился Каштанов, смахнул с широкого дивана эскизы и усадил Прасковью Евграфовну. Присел рядом и начал внимательно читать.

В письме на имя Прасковьи Евграфовны сообщалось о том, что комендор сторожевого корабля «Молния» Павел Полетаев совершил героический подвиг… Корабль вел неравный бой с противником. Многие матросы были ранены, корабль получил повреждение и начал тонуть. Полетаев, несмотря на ранение, не покинул боевого поста, а продолжал вести огонь. Истекая кровью, он успел сбить самолет противника. До последнего удара сердца моряк остался верен воинскому долгу.

Далее говорилось, что комендор Полетаев внесен навечно в списки личного состава дивизиона сторожевых кораблей. Орден, которым награжден он посмертно, командование посылает матери с великой благодарностью за то, что она воспитала безгранично преданного родине героя. Письмо было подписано адмиралом.

Дочитав письмо, художник задумался. Полегаева вытерла уголком головного платка глаза. С минуту помолчали.

— Ну, полно, — сказала наконец Прасковья Евграфовна. — Многих уже просила нарисовать Павлушин портрет. Отказывались: ведь даже фотографии его не сохранилось. Мой дом сгорел в войну от бомбы. Пришла с поля — одни угли застала. О вас мне рассказывали… Думала, думала я, да и решила вот обратиться к вам, как к народному художнику. Отпросилась у председателя, приехала… На вас одного надежда. Нарисуйте Павлушу!

Каштанов нахмурился. Полегаева ждала ответа, пристально глядя на художника.

— Павлу сколько лет было? — спросил Каштанов, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

— Двадцать семь… Жить бы да жить, — вздохнула Прасковья Евграфовна, и слезы снова навернулись у нее на глаза.

Каштанов встал, прошелся по мастерской. «Что же делать? — напряженно думал он. — Жаль старушку, а придется отказать. Времени у меня нет. И с чего же писать — со слов?».

Но сказать ей об этом прямо почему-то было трудно. Художник подошел к мольберту. Стараясь хоть как-нибудь отдалить неприятное объяснение, он сказал:

— Вот, Прасковья Евграфовна работа у меня… Так сказать, на колхозную тему.

Старушка взглянула на полотно, и лицо ее прояснилось.

— Хорошая картина! — сказала она — Лес и поле совсем как у нас. Утро это?

Каштанов утвердительно кивнул головой.

— Только по этой дороге, — продолжала Полегаева, — у нас колхозники ездят в поле на работу, а у вас пусто, никого нет… Видно, запаздывают с уборкой-то. А пшеница клонится к земле — налита, готова. Пора убирать.

Художник насторожился:

— Значит, пора начинать уборку, говорите?

— Пора, пора, Владимир Владимирович. Только солнце пусть подсушит пшеницу: утренняя роса-то у нас обильная. Подождать надо, а потом — в самый раз.

Каштанов улыбнулся:

— Вы, Прасковья Евграфовна, в колхозе, значит, хлеборобом работаете?

— Раньше с хлебом имела дело, а теперь — птичница. В поле уже не справляюсь, так председатель перевел на птицеферму. В прошлом году медаль мне дали, за курочек-то.

Она с удовольствием начала рассказывать о колхозе. Каштанов с интересом слушал.

Оля, ученица художника, та строгая девушка, которую Прасковья Евграфовна встретила в коридоре, уже несколько раз заглядывала в мастерскую и, удивленная тем, что старушка прошла-таки к художнику и. кажется, чем-то заинтересовала его, деликатно прикрывала дверь.

— Оленька! — вдруг окликнул ее Каштанов, когда девушка вновь заглянула в дверь. — Заходите же. Что вы носик свой нам показываете в щелку. — И добавил с улыбкой: — Вот Прасковья Евграфовна тут внесла поправку. Прикройте-ка это полотно. Пусть подсохнет пшеница, тогда мы за нее возьмемся.

Каштанов зашагал по мастерской. Оля, укоризненно поглядывая на старушку, застучала каблуками по полу, отодвигая мольберт за ширму.

— Заговорила я вас, от работы отрываю. — Прасковья Евграфовна торопливо поднялась с дивана. И, словно считая вопрос с портретом окончательно решенным, спросила:

— Приходить-то когда, Владимир Владимирович?

— Что? — рассеянно спросил Каштанов.

Дельные замечания старой колхозницы о картине увлекли художника, заставили забыть обо всем.

— Говорю: когда приходить? — спокойно сказала она. — Я расскажу о Павлуше. Подробно расскажу.

Каштанов растерялся.

— Видите ли, Прасковья Евграфовна, без фотокарточки ничего не получится. Сами понимаете…

Прасковья Евграфовна испуганно поджала губы. Дрожащими руками она завернула в платок орден и письмо, прижала сверток к груди и молча направилась к двери.

Художник, чувствуя себя виноватым перед ней, быстро заговорил:

— Вы не сердитесь, Прасковья Евграфовна. Постарайтесь отыскать где-нибудь фотокарточку сына. Тогда— другое дело.

— Где же ее найдешь?.. — тяжело вздохнула Полегаева. — Видно, никто не может помочь моему горю.

— Извините, Прасковья Евграфовна, ничего не могу сделать, — оправдывался Каштанов. — Очень сожалею, сочувствую вам всей душой, но в каждом деле есть пределы, перешагнуть которые невозможно. Со слов портрета не напишешь.

Каштанов проводил ее, пожал руку, извинился еще раз и сказал на прощанье:

— Если найдете где-нибудь фотокарточку Павла, обязательно сообщите мне…

Потом Каштанов долго стоял у окна. Чувство досады, неудовлетворенности угнетало его. Художник хмурился, барабанил по стеклу пальцами.

В этот день он уже не смог продолжать работу и раньше обычного уехал домой.

На следующий день художник отправился в мастерскую с твердым решением закончить свою картину.

Надевши халат, он взял палитру, смешал краски, подсел к мольберту, но только взглянул на полотно — сразу же вспомнил Полегаеву и ее сына. Каштанов сделал несколько мазков, нахмурился и положил кисть. В памяти всплыли подробности письма адмирала к матери Павла… И вдруг ему отчетливо представилось бушующее море, корабль, охваченный пламенем, и комендор Полегаев Истекая кровью, стиснув зубы, он бьет, бьет по врагу, а за его спиной берега родины, поля и леса, село, где ждет его с победою старушка мать, город, где в ту осень, согревая дыханием озябшие пальцы, Каштанов рисовал военные плакаты…

И Каштанов вдруг почувствовал, что не имеет права отказать Прасковье Евграфовне, не может разрушить ее великую веру в искусство. Он во что бы то ни стало должен написать портрет Павла Полегаева.

Художник встал, нервно прошелся по мастерской, взглянул на часы: где же Оля?

Девушка пришла через несколько минут, весело поздоровалась.

— Опаздываете, Ольга Николаевна, — недовольно сказал Владимир Владимирович. — А я жду вас.

— Извините, Владимир Владимирович, но я всегда прихожу в это время, — возразила удивленная ученица. — Теперь буду раньше приходить.

Каштанов забарабанил пальцами по стеклу.

— Вы не запомнили, из какого она колхоза?

— Кто? — спросила ничего не понимавшая Оля.

— Прасковья Евграфовна Полегаева.

— A-а, та, что приходила насчет портрета?.. Я не спрашивала, откуда она.

— Нужно спрашивать. Вообще впредь интересуйтесь людьми.

— Хорошо, Владимир Владимирович, буду интересоваться, — ответила Оля, надув губы.

— Наведите справки о Прасковье Евграфовне, узнайте ее адрес сегодня же.

Написать портрет Павла Полегаева оказалось гораздо сложнее, чем предполагал художник. Тех скудных сведений о внешности Павла, которые он получил от Прасковьи Евграфовны, встретившись с ней в ее селе, было далеко не достаточно. Каштанов списался со штабом флота и даже разыскал адмирала, приславшего письмо матери моряка, но, кроме новых подробностей его подвига, ничего не узнал.

Тогда Владимир Владимирович навел справки и поехал в райцентр, где Павел учился, а потом работал некоторое время инструктором физкультуры и спорта в десятилетке. Директор школы выслушал Каштанова и тотчас же собрал всех учителей. Они очень хотели помочь известному художнику, но фотографии, на которой был бы заснят Полегаев, ни у кого не нашлось. Звонили в район, но и там не сохранилось личного дела Полегаева.

Извинившись перед учителями за беспокойство, Каштанов, опечаленный неудачей, простился. Директор проводил его до машины.

— Война все перетряхнула, Владимир Владимирович, — как бы оправдываясь, сказал он. — Очень трудно найти, а ведь были у нас фотографии Полегаева с учениками— целая фотовитрина о спортивной жизни школы.

Директор вдруг остановился и воскликнул:

— Да, вспомнил! У тети Поли надо спросить. Это ветеран нашей школы, уборщица, — пояснил он.

Директор куда-то заспешил и через несколько минут привел немолодую женщину в синем рабочем халате. Выслушав просьбу художника, она сказала:

— Должны быть карточки, — и, кивнув в сторону директора, добавила: — Они-то выбрасывают — мусор, мол, антипожарно, а я собираю все и храню в кладовке. Тут приходил один в медной каске, шумел: «Безобразие! Нарушаете пожарную инструкцию!» и Петр Акимович туда же. Не дала выбросить. Пойдемте.

Директор виновато улыбнулся, развел руками и вместе с Каштановым последовал за уборщицей.

По полуразвалившейся качающейся лестнице они пробрались на чердак и в полутьме уперлись в фанерную дверцу с огромным висячим замком. Тетя Поля вытащила из кармана связку ключей, тряхнула ею и ловко выхватила нужный ключ.

В тесной, слабо освещенной маленьким оконцем кладовой Каштанову и директору пришлось согнуться, чтобы не удариться о наклонный потолок.

Тетя Поля смахнула полой халата пыль с табуретки и подставила ее художнику, а директору указала на ящик с песком, установленный здесь по требованию пожарной охраны. Сама же, полусогнувшись, полезла куда-то в угол. Вскоре оттуда полетели пачки стенгазет, связки каких-то бумаг, старых изодранных плакатов, журналов.

— О-о, да у вас, тетя Поля, тут целый архив, — воскликнул поощрительно директор.

— Архив! — отозвалась тетя Поля. — То-то же. А то… «Хлам! Выбросить!»

Директор сконфуженно посмотрел на художника.

Наконец появилась уборщица, держа в руках большой сверток, перетянутый крест-накрест бечевкой. Она присела на пачку газет и развязала сверток, в котором оказались стопки пожелтевших фотографий. Тетя Поля начала перебирать их.

— Вот, — сказала она, передав Каштанову одну из фотографий, и начала связывать сверток. — Больше нету. Каштанов, приподнявшись, потянулся к оконцу, но, ударившись головой в потолок, снова сел.

— Который? — спросил он, разглядывая фотографию и поправляя съехавшую на глаза шляпу.

— Вот, — указала пальцем тетя Поля на одного из игроков, рассыпавшихся по волейбольной площадке. — Хороший был парень, уважительный к старшим и бережливый. Не в пример другим.

Директор заерзал на ящике.

Каштанов ничего не видел, кроме фигуры Павла, который стоял в дальнем углу площадки с поднятыми руками, готовый принять мяч. Половина лица его была закрыта — виднелись лишь короткий чуб, часть лба и один глаз. Это было не то, что искал художник, но все-таки.

Каштанов поблагодарил тетю Полю.

— Не стоит. Потом передадите матери Павла, — ответила она.

Спускаясь по шаткой лестнице вниз, директор, как бы между прочим, глядя на Каштанова, сказал тете Поле:

— Я распоряжусь, чтобы завхоз сделал для вас специальные ящики для хранения этого архива, — и улыбнулся примирительно.

— Ладно, — коротко ответила уборщица. — И чтобы лесенку исправили. Тут шею можно сломать.

— Хорошо, хорошо, — торопливо заверил директор и, пропустив Каштанова вперед, укоризненно взглянул на уборщицу.

— Ты, Петр Акимович, не смотри на меня так, — простодушно и прямо ответила на его взгляд тетя Поля. — Или не узнал? Или думаешь, что в присутствии народного художника я буду молчать? Нет уж!

— Ладно, ладно, тетя Поля, потом, потом… Ух, и критик у нас Полина Савельевна! Все не по ней, — с деланой шутливостью проговорил директор. — Так и сечет… и в хвост и в гриву… Ну и ну!

Но тут же согнал с лица улыбку и официальным тоном спросил Каштанова:

— Полина Савельевна вам больше не нужна?

Художник серьезно посмотрел на директора, потом на тетю Полю и неожиданно рассмеялся. Но директор даже не улыбнулся.

— Вот при вас обещал сразу, — как ни в чем не бывало продолжала тетя Поля, — а ведь я ему говорю об этом почитай что три года — язык намозолила.

Все трое уже вышли со двора школы и остановились у «Победы» Каштанова.

— Значит, рисовать Павлика будете, — словно для себя, вслух сказала тетя Поля, когда Владимир Владимирович, попрощавшись с ними, открыл дверцу кабины.

— Да, попробую, Полина Савельевна.

— Это хорошо. Парень стоящий. Он и у нас тут добрую память по себе оставил. Пруд-то наш — его затея: речку перегородили — и пожалуйста. Теперь и рыба и купанье для ребят. Видели?

Каштанов остановился, с интересом слушая уборщицу.

— И стадион наш районный — его же дело. Он тогда всех комсомольцев поднял на ноги. Сделали. Потом какие только игры и спорты не устраивали! Бывало там только и слышишь — смех, песни. А всего-то и делов — площадка с перекладинами и сетками. Теперь, конечно, наш стадион выглядит много лучше: скамейки сделаны, забором огородили, поставили большие ворота…

Художник некоторое время пристально смотрел на тетю Полю, словно что-то соображая, и вдруг решительно захлопнул дверцу машины. Он шагнул к тете Поле и порывисто и тепло заговорил:

— Надоумили вы меня. Останусь тут у вас на несколько дней, поживу, поразузнаю кое-что о Павле Полегаеве.

Тетя Поля растерялась, не поняв причины внезапной перемены в художнике, но ответила с достоинством:

— И то дело. Многие помнят Павлика. Расскажут. А главное — в деле человек лучше виден: душа его там.

— Именно так, именно так, Полина Савельевна, — возбужденно подхватил Каштанов. — С этого и надо бы начать.

Через несколько дней Владимир Владимирович возвратился домой и сразу же засел в своей мастерской. Он внимательно изучил фигуру Павла, долго смотрел через лупу в его чуть прищуренный глаз — и спрятал фотографию в ящик. Из рассказов матери Полегаева и других людей, с которыми пришлось встретиться за это время Каштанову, перед мысленным взором художника мало-помалу вырисовывался образ простого скромного парня, честно прошедшего свой короткий жизненный путь. Воинский подвиг Павла теперь представлялся не каким-то случайным, необычным явлением, а естественным продолжением всей его жизни.

Каштанов еще раз перечитал письмо с флота, задумался и незаметно для себя, словно записывая свои мысли и чувства, начал набрасывать эскизы.

Художник работал много и упорно. Оля, поглядывая на рисунки, разбросанные по столу и дивану, старалась ходить по мастерской тихо, не касаясь звонкими каблуками пола.

Через несколько дней Каштанов взялся за этюды. Работал он мучительно: нервничал, бормоча что-то и посвистывая.

— Не то! Не то! — ворчал каждый раз художник и снова и снова писал этюды.

Оля украдкой вздыхала, тревожно посматривая на Владимира Владимировича, но в душе она радовалась: кажется, у Владимира Владимировича наступила пора настоящей работы, подлинного творчества. Она старалась быть предупредительной и опрометью бросалась исполнять малейшую его просьбу.

Наконец однажды Каштанов решительно ударил в ладоши и бодро прокричал:

— Оля, холст!

Художник начал писать портрет.

Несколько дней спустя, когда портрет был уже почти готов, Каштанову принесли заказную бандероль с флотским штемпелем на конверте. В ней оказался дружеский шарж на лучшего артиллериста корабля — старшего матроса Полегаева, сделанный неумелой рукой корабельного художника-любителя. Павел был изображен богатырем, разбивающим в щепки вражеский корабль пушкой, которую он держал за ствол. На заднем плане изумленный Нептун, вынырнув из глубины своего царства, приветствовал моряка, потрясая трезубцем и крича: «Ура!» В письме сообщалось, что рисунок обнаружен в корабельной стенгазете военных лет, случайно сохранившейся на береговой базе. По словам моряков, знавших Полегаева, этот шарж довольно верно отображал силу и бесстрашие комендора. Портретного сходства рисунок не передавал, за исключением разве характерного очертания губ и подбородка, удачно схваченных рисовальщиком.

Каштанов мысленно поблагодарил неизвестного художника и, спрятав рисунок в ящик, где хранилась и фотография, продолжал работу над портретом. В очертаниях губ и подбородка портрет был не схож с рисунком, но художник уже не мог и не хотел изменять его» Перед глазами Каштанова стоял тот Полетаев, которого создал он в своем воображении. Художник поверил в свою интуицию, в свой замысел.

— Пусть так, — решил Владимир Владимирович. — Так должно быть.

Через несколько дней портрет был закончен. Художник изобразил Павла Полегаева в матросской форме, в бескозырке, с орденом Отечественной войны на груди. У комендора было несколько орденов и медалей, но Каштанов умышленно нарисовал только тот, который хранила мать. За спиной моряка виднелись луга, поросшие скромными белыми цветами, пологие холмы, маленькая деревушка на пригорке. Ниточка линии электросети убегала куда-то вправо. Лучи восходящего солнца окрашивали в золотистые тона пшеничное поле, за которым виднелось синее-синее море, незаметно переходящее в прозрачно-хрустальное голубое небо.

В небе над головой моряка кучились клубастые облака и, будто подгоняемые ветром и лучами солнца, торопливо уползали на запад.

Павел смотрел прямо перед собой, смел и спокоен был взгляд его чуть прищуренных добрых глаз. Безмятежное ясное лицо моряка дышало здоровьем, молодостью и силой. Но едва заметные тонкие морщинки у глаз и упрямые складки на лбу в то же время придавали всему его облику выражение глубокого, не юношеского раздумья, давали почувствовать, что молодой моряк уже успел пройти немало трудных дорог по жизни, узнать цену и прелесть ее, и никому ни за что не позволит омрачить просторный прекрасный мир, широко и привольно раскинувшийся за его спиной.

В тот день, когда должна была приехать по вызову Прасковья Евграфовна, Каштанов почти не работал. Несколько раз он брался за кисть, но так и не сделал ни одного мазка. Снова и снова подходил он к портрету, стоящему на мольберте, и как-то недоверчиво и вопрошающе поглядывал на него. Тревожное чувство не покидало художника. Он часто посылал Олю сбегать посмотреть, не идет ли Прасковья Евграфовна. Волнение Владимира Владимировича передалось и девушке. Она то и дело без надобности расправляла свои рукава-фонарики, внимательно осматривала углы мастерской, проверяя, все ли в порядке, и выбегала на улицу.

Наконец Оля стремительно влетела в мастерскую и прерывистым шепотом сообщила:

— Идет!

Каштанов поспешил к выходу, но Прасковья Евграфовна уже открыла дверь.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович.

Художник что-то невнятно пробормотал и, торопливо взяв ее за руку, подвел к портрету.

— Вот, Павел… Как мог, написал…

Прасковья Евграфовна взглянула на портрет и замерла, веря и не веря своим глазам. Каштанов, чуть наклонившись вперед, выжидающе смотрел на нее.

Прасковья Евграфовна долго всматривалась в дорогие, словно ожившие черты лица сына и вдруг припала морщинистой щекой к широкой раме.

— Сыночек, родной…

Каштанов вздрогнул. Ему стало душно, и он рывком расстегнул ворот рубашки. Прасковья Евграфовна вдруг выпрямилась и, повернувшись к художнику, низко-низко поклонилась, прижав руки к груди. Владимир Владимирович, не видя ни растерянно улыбающейся Оли, ни Прасковьи Евграфовны, тоже низко поклонился матери героя.

Перед восходом

Большая радость

Матрос Иван Маркушин славился в соединении подводных лодок своим ворчливым характером. Он был всегда чем-нибудь недоволен: частым посещением бани и редким увольнением в город, чрезмерной заботой мичмана Комова о «надлежащем внутреннем и внешнем виде вверенной матросу материальной части» и многим другим.

Ворчливость матроса была в сущности безвредной] хотя он и морщился недовольно, бубнил что-то себе под нос, но обязанности по службе выполнял образцово. Мичман Комов понял эту особенность характера Маркушина не сразу. Когда матрос впервые прибыл с подводной лодки в хозяйственную часть береговой базы в распоряжение мичмана, тот, проверяя его водительские права, сказал:

— Шофер второго класса! Хорошо. Поработаем, значит.

— Да, придется, — ответил недовольно Маркушин. — Запихнули…

— То есть как это? — переспросил Комов строго.

— А так, товарищ мичман, запихнули — и все. Я был на подлодке дизелистом, а теперь… Дурака свалял на «гражданке»: получил права. Вот и попался.

Маркушин вяло махнул рукой и уставился своими голубыми глазами куда-то в потолок, по-мальчишески капризно надув губы. Мичман чуть не расхохотался.

— Матрос Маркушин, — нарочито хмурясь и повысив голос, сказал мичман. — С подводной лодки вас перевели на берег по медицинским соображениям: организм ваш имеет склонность к кессонной болезни. Таково заключение авторитетной медкомиссии.

— Кессонная болезнь! — ворчливо воскликнул Маркушин. — Товарищ мичман, у нас в роду и дед и отец были моряками. Правда, под водой, на глубине, у меня в ушах покалывает и в голове шумит, но это… психологически: очень уж ответственный момент. Обещал устранить силой воли. Не верят. Просто узнали, что шофером был дома, и запихнули.

— Вот что, — поднялся мичман из-за стола своей «штаб канцелярии» — деревянной пристройки у гаража. — Насчет того, что вас «запихнули», прошу нe рассуждать. Психологически… Приказ есть приказ. Л потом шофер — дело ответственнейшее и не менее важное, чем дизелист на корабле. Так что служить с полной отдачей. А вообще я еще подумаю, можно ли доверить вам материальную часть. Пока же будете помогать на ремонте: автомашина находится в мастерских.

На ремонте Маркушин работал хорошо, хотя и не переставал ворчать. Приглядываясь к матросу, мичман со временем понял, что Маркушин дело свое знает отлично, грузовик содержит в порядке, всегда в полной готовности, но характерец у него действительно беспокойный, задиристый. «Ладно, пусть ворчит, подойдем к нему дифференцированно, учитывая индивидуальность, — решил мичман, вспомнив неоднократные напоминания начальника насчет учета психики человека при его воспитании. — Не на характере груз возить — на машине. А шофер он толковый».

И вот теперь, проверяя машину Маркушина перед выходом из гаража и вручая ему путевой лист, мичман назидательно сказал:

— Итак, отправитесь в дальний рейс. Груз повезете ответственный. Со склада поедет сопровождающий, но, понятно, отвечаете за все прежде всего вы. Просили выделить лучшего шофера. Начальник доверил вам, Маркушин. Понятно?

— Все равно, — ответил матрос. — Надо же кому-то ехать. Довезу куда следует в порядке.

— Тьфу! — не выдержал мичман. — Ну что у тебя за характер, Маркушин. Надо отвечать «есть», а ты разводишь турусы на колесах.

— Я к тому, товарищ мичман, что цепи на колесах надо бы заменить. В трех местах уже заклепал. Дорога сейчас плохая, снегу навалило, машина буксует, а цепей крепких нет.

— Хорошо, я выпишу. Вернетесь — получите. А сейчас отправляйтесь.

— Есть, — ответил четко Маркушин и красиво козырнул.

— Ну вот, теперь другое дело. Исполняйте.

На складе, пока нагружали машину, Маркушин ходил вокруг, поглядывая на рессоры и ворчал:

— Разве так грузят? Машина — не телега, — и принимался сам размещать ящики в кузове.

Потом он нырнул под машину, что-то ощупал там, постучал и опять забубнил:

— Нагрузят, точно верблюда. Рады стараться. А если лопнут рессоры?!

— Что, перегрузили? — встревожился сопровождающий — парень с расплывчатым круглым лицом, укутанный в огромный тулуп. Маркушин, прищурившись, покусал нижнюю губу, ударил каблуком в шину.

— А много еще?

— Три ящика.

— Ничего себе! — воскликнул Маркушин. — Хорошо еще не пять. Три, пожалуй, увезем.

Километров пятнадцать ехали сосновым бором. Дорога шла просекой; две темные глубокие колеи, разделенные белым гребнем, уползали змейками в даль серебристой дымки и внезапно исчезали за поворотом. По верхушкам стройных сосен изредка пробегал ветер, раскачивал их, и тогда меж деревьев и над просекой начинали метаться растрепанные снежные космы. Сухой колкий снег, словно тусклая металлическая стружка, кружился в воздухе и со звоном осыпался на капот и стекла кабины.

— В поле наверняка метет, а у меня цепи на колесах ненадежные, — проговорил вслух Маркушин.

Дремавший сопровождающий приоткрыл глаза и равнодушно промычал:

— Ничего, доедем, — и снова спрятал пухлый подбородок в шалевый кудлатый воротник тулупа.

— Доедешь, — недоброжелательно протянул Маркушин. — Видно, специалист по доезжанию.

Стиснув зубы и прижавшись грудью к баранке, Маркушин зорко поглядывал вперед.

Проехали лес, и ветер сразу со всех сторон навалился на машину, забил смотровое стекло снегом. «Дворник», до этого легко бегавший туда-сюда по стеклу, замедлил движение, тяжело, рывками сдвигая маленькие сугробики. Снег валил все гуще и гуще. Маркушин, ворчавший всю дорогу по разным мелочам, теперь молчал. Он весь собрался, напрягся, вытянув голову вперед и крепко обхватив руками баранку. Когда «дворник», не в силах сдвинуть к краю стекла толстый слой снега, спотыкался и начинал дрожать на месте, Маркушин останавливал грузовик, выскакивал из кабины и очищал стекло рукавицей.

Метель разгулялась на славу. Белая вьюга бушевала вокруг. Ехать становилось все труднее и труднее. Машина натруженно урчала, преодолевая заносы. Маркушина точно подменили: он теперь действовал молча, уверенно, спокойно. Когда грузовик, застревая в сугробах, начинал буксовать, шофер включал «задний ход», отъезжал немного и тут же набрасывался на сугроб, с ходу преодолевая его.

На правом заднем колесе лопнула цепь и звякала, ударяясь о днище кузова. Маркушин снял ее, бросил в кабину.

Все чаще машина застревала в снегу. Маркушин выскакивал из кабины и брался за лопату. Он яростно разбрасывал по сторонам снег, прокапывая через занос широкую канаву, нырял под кузов, действуя лопатой полулежа, и, раскрасневшийся, снова садился за руль.

Сопровождающий изредка открывал глаза, дремотно поводил зрачками и снова прятался в воротник.

А снег все валил и валил. Ветер трубно трубил, развевая белые полотнища.

— Замерзнешь сидя, князь. Есть еще лопата, — беззлобно сказал Маркушин сопровождающему, когда машина вылезла из очередного сугроба. Сопровождающий шмыгнул носом, но даже не открыл глаза. Маркушин опустил боковое стекло и громко демонстративно плюнул наружу.

Дорога шла на подъем. Впереди неясно зачернел лес.

— По лесу поедем веселее, — сразу оживился сопровождавший, не открывая, однако, глаз.

— Спишь и видишь, — пробубнил Маркушин.

Не доехав до леса километра, машина прочно села в большом сугробе. Маркушин вылез из кабины и ушел вперед на разведку, прикрывая лицо рукавом ватника. Вернулся белый и заиндевевший, как дед-мороз. Мокрое лицо его обрамляла белая овальная рамка из козырька и наушников шапки, завязанных под подбородком.

— Сели на мель основательно, — сказал он. А ну-ка привстань, княже.

Сопровождающий наклонился вперед, приподнялся. Шофер вытащил из-под сиденья топор и веревку.

— Сиди тут, да смотри, чтобы мотор не заглох, — я в лес, за ветками.

Маркушин захлопнул дверцу, и согнувшись, отворачивая лицо от ветра, пошел.

Навстречу ему по противоположному склону оврага спускалась автомашина. Иван побежал к ней, высоко задирая увязающие в снегу ноги. Встречный грузовик затормозил. Из кабины выскочил шофер в серой шапке и такой же шинели с погонами ефрейтора на плечах. Маркушин узнал в солдате своего знакомого из соседней армейской части, Петра Копылова, и замедлил шаг. Копылов подбежал.

— А, Иван! — звонко крикнул он и улыбнулся. — Здорово!

Голос Копылова, звонкий, сильный, без труда покрывал шум и вой метели.

— Ну и погода, — кивнул вверх ефрейтор. — Я еле ползу.

— Ну, ползи дальше, а я в лес, — без улыбки сказал Маркушин, даже не ответив на приветствие Копылова.

Петр совсем недавно оказался невольным соперником Ивана в любви. Собственно, они и познакомились через Веру — веселую, кругленькую, подвижную девушку из военторга. Раньше она проводила свободное время с ним, Маркушиным, но откуда-то появился этот солдат, и все пошло шиворот-навыворот. Теперь Вера часто приходит в базовый клуб с Петром, и хотя по-прежнему дружески здоровается с Маркушиным и иногда даже танцует с ним, но Иван-то чувствует, кто ей милее. Что же хорошего нашла она в этом солдате? Маркушин — из гвардейской части, подводник, и если б не проклятая кессонная болезнь…

— Застрял? — крикнул Копылов, посмотрев на грузовик Ивана. — Положение не из приятных.

— Ничего, выберусь, — подчеркнуто независимым тоном ответил Иван и пошел.

— Постой, ты куда? — задержал его Петр. — За ветками? Длинная история. Я тебя мигом вытяну.

— Ладно, обойдусь без тебя. Помощник выискался! — огрызнулся Маркушин.

— Ты не хорохорься, — спокойно ответил Петр. — Я знаю, ты… Но сейчас не до этого. Давай трос, спарим с моим — выдерну мигом.

— Сам выдернусь, — упрямился Иван.

— Мозгами пошевели — простая арифметика: часа три угробишь на хождение туда и обратно.

— Ну и что?

— Как что?! Простой у тебя и у меня. Мне же здесь не проехать обочиной, а…

— Так бы и говорил сразу, что тебе проехать надо, — перебил его Маркушин.

— Ну и ну, — покачал головой Копылов. — Ладно, пусть будет так. Оба выполняем задание — чего делить. Налаживай трос. Задним ходом потяну. У меня двойные цепи на колесах и груз тяжелый.

Иван потоптался на месте, словно раздумывая — уступить или нет, и неохотно направился к своей машине.

— Учти, — крикнул он. — Я бы сам вылез. Но ты говоришь… Тогда конечно. А мне не к спеху.

Через некоторое время оба грузовика выползли из оврага и разъехались.

Копылов подбежал к Маркушину, когда тот сматывал трос.

— Зря ты, Иван, дуешься. Я тебе насчет Веры скажу…

— Причем здесь Вера? — проворчал раздраженно Иван. — Вера, Вера! Странно…

— Эх, какая ерунда, — искренне пожалел Петр о чем-то. — Приходи двадцать третьего на праздник в клуб. Вера будет.

— Ладно, — небрежно перебил его Маркушин. — Не стоит об этом разговаривать.

Матрос махнул рукой, влез в кабину, достал пачку папирос, раскрыл так, чтобы видел Петр.

— Смотри ты — «Казбек»! — восхитился Копылов. — Богато живешь.

— Богато не богато… На, закури.

Иван сунул в рот ефрейтору папироску и нажал на педали. Машина тронулась.

… Через несколько дней перед самым праздником — Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота — Маркушин вновь отправился в рейс по той же дороге. Уже вечерело, когда он возвращался обратно. Иван торопился. Надо было успеть на праздничный вечер. Мичман, отправляя Маркушина в дорогу, обещал оформить увольнение. Не опоздать бы. Пока доедешь до части, переоденешься, получишь увольнительную… Копылов этот, наверно, уже надраил свои солдатские сапоги и ждет не дождется увольнения. Нет, Иван нынче не будет хлопать ушами, а подойдет и так вот, серьезно и окончательно, поговорит с Верой. Не опоздать бы.

Маркушин благополучно миновал памятное место в овраге, прибавил скорость и осмотрелся. Ветер, кажется, усилился. По полю стремительно неслась поземка. Легкие редкие снежинки порхали вокруг, то падая, то взлетая вверх. По укатанной дороге скользили, обгоняя машину, снежные перья. Хорошо, что ветер не лобовой. Только бы не усилился снегопад.

И тут, словно нарочно, разом потускнело все вокруг. Смотровое стекло затянула серая пелена. Иван включил свет, и темнота сразу сгустилась, обступила машину со всех сторон. Свет фар увязал в рое вихрящихся снежинок; серебристо-оранжевое тугое облако катилось впереди машины, клубясь и искрясь.

Грузовик проскочил поле без происшествий. В лесу стало ехать легче. Сопровождающий, дремавший всю дорогу, встрепенулся:

— Ну, теперь доедем скоро.

— Доедешь, держи карман шире, — по своему обыкновению, когда трудность осталась позади, начал огрызаться Иван.

— А что? — спросил сопровождающий.

Иван не ответил.

Неожиданно в светящемся облаке на дороге показался человек. Он помахал скрещенными над головой руками и, отступив в сторону, растворился в темноте.

Маркушин плавно затормозил и увидел впереди кузов стоящей грузовой машины.

— Товарищ, понимаешь, конденсатор того… — закричал кто-то, подбегая к полуоткрытой дверце кабины. Иван узнал Копылова. Ему почему-то стало весело. Маркушин широко распахнул дверцу.

— Загораешь? — спросил он.

Копылов тоже узнал Ивана.

— Да, конденсатор пробило. Поставил запасной, и тоже… ерунда.

— Действительно ерунда, — снисходительно изрек Маркушин.

— Тут и ехать-то осталось всего ничего, а стою. У тебя нет запасного?

— Запасного? — переспросил Маркушин.

— Приедем — я верну. Выручи, а?

Иван глубокомысленно почесал за ухом. Он только недавно получил запасной комплект, в том числе и пару конденсаторов. «То-то, брат, — про себя подумал Иван, с наслаждением любуясь невзрачным видом уставшего и промерзшего ефрейтора, — пришлось и тебе просить помощь. Так и быть, дам конденсатор, хотя мог бы и не дать».

Копылов стоял и ждал.

— Надо посмотреть, — сказал вслух Маркушин. Он встал на подножку и повернулся спиной к ефрейтору.

— Ну-ка, княже, привстань, — весело обратился он к сопровождающему. Приподняв сиденье, Маркушин привычно потянулся к гнезду справа, нащупал конденсатор— холодный, гладкий, и вдруг отдернул руку. «А что если не дать? — мелькнула и обожгла мысль. — Нету — и все». Еще не решив окончательно, как поступить, он машинально шарил под сиденьем, бессмысленно вороша инструменты и детали.

«Будет ему и праздник и концерт тут. А я с Верой…»— злорадно подумал он, расшвыривая все, что попадало в темноте под руку. Шапка съехала ему на глаза, Иван потянулся поправить ее той рукой, которой поддерживал приподнятый край сиденья. Сиденье тяжело упало вниз, ударив и прищемив другую руку.

— Ух! — крякнул от боли Иван. Он рывком вновь приподнял сиденье так высоко, что сопровождающий стукнулся головой о верх кабины и повалился на противоположную дверцу.

— Сидишь, черт бы тебя побрал! — набросился Маркушин на него. Ожесточая себя, Иван пуще прежнего гремел инструментами и кричал:

— Конденсатор, конденсатор! Головой надо думать. Нету у меня запасного. На складе запасные, а я не склад. Понял?!

Криком и грубостью прикрывая свою растерянность и смущение, Маркушин опустил сиденье, сел за руль и захлопнул дверцу. Машина рванулась с места, как подхлестнутая, обдан Копылова дымом. Грузовик на большой скорости объехал машину Петра обочиной и скрылся в снежном вихре.

Маркушин бешено гнал машину, словно хотел убежать от самого себя. Он понимал, что совершил гадкий поступок, и лихорадочно придумывал разные причины и отговорки, которыми можно было бы оправдать себя перед собой. Но как бы и чем бы ни убеждал себя матрос, чувство виновности и досады не уменьшалось, а, наоборот, усиливалось. Маркушин теперь злился не столько на Копылова, сколько на самого себя. По шее и лицу Ивана поползли струйки пота.

«Он же мне помогал, — убеждал себя Маркушин. — Узнают в части, скажут: нарушил закон войскового товарищества. Нельзя, нельзя…» Матрос рванул ворог ватника. Ему хотелось бы сбавить газ, остановить машину, но, обуреваемый чувством противления, он все нажимал и нажимал на акселератор. «И этот молчит, как камбала», — злобно подумал Иван, покосившись на сопровождающего. И тот, словно почувствовав необходимость вмешаться, тихо промолвил:

— Могли бы на буксир взять, если нет конденсатора…

Как будто только этого и ожидая, Маркушин мгновенно выключил сцепление и резко затормозил. Он благодарно взглянул на соседа, но сейчас же снова насупился и закричал:

— А чего ты молчал раньше! Сидишь тут для мебели! Буксир, буксир…

Иван кричал громко, но радостные нотки в голосе выдавали его истинное настроение. Он почувствовал это, но справиться с собой уже не мог.

— Слазь! — уже совсем радостно закричал он сопровождающему и, выскочив из кабины, сбросил сиденье на снег. Конденсатор лежал на виду. Маркушин схватил его, крепко зажал в кулак и побежал назад по дороге. Задыхаясь и падая, он бежал почти полчаса, и все-таки грузовик Копылова вырос перед ним неожиданно. Петр, засунув голову под капот, копался в моторе. Переносная лампочка тускло освещала его сосредоточенное лицо.

Маркушин дернул ефрейтора за полу шинели и протянул конденсатор.

Копылов повернулся и посмотрел на Ивана: от одежды матроса шел пар, на ладони протянутой руки лежал конденсатор. Ефрейтор хотел что-то сказать, но не сказал; взял конденсатор так спокойно и обыденно, словно из собственного кармана, и снова засунул голову под капот.

Маркушин с минуту виновато потоптался на месте, потом махнул рукой и побежал обратно. Еще не добежав до своей машины, он услышал (или это ему показалось) шум мотора позади. Иван наддал ходу.

На подножке своей машины Маркушин передохнул, поглядывая назад и прислушиваясь. И когда из-за поворота показались оранжевые пятна зажженных фар, вскочил в кабину и плавно тронул машину с места.

Не останавливаясь, он приоткрыл дверцу и еще раз посмотрел назад: грузовик Копылова виднелся невдалеке. Маркушин прибавил скорость, откинулся на спинку и неожиданно запел какую-то бесшабашную песню. Сопровождающий недоуменно посмотрел на шофера. А матрос пел и пел, до хрипоты надрывая глотку. Пел Маркушин плохо, но в голосе его звучала настоящая большая радость.

Перед восходом

Рядовой Исхак Хаджибеков задумчиво сидел на обрывистом берегу, подобрав под себя скрещенные ноги. Внизу нешумно плескалось море, сбрасывая с гребней волн на рыжие камни белые тонкие кружева пены.

День угасал. Солнце опустилось на макушку дальней покатой горы и позолотило ее. От воды потянуло прохладой.

Море было ясным и приветливым, но Хаджибеков хмурился и закрывал узкие глаза. До берега доносились веселые крики солдат, игравших в волейбол на площадке перед большим трехэтажным кирпичным зданием, и Исхак встряхивал головой, словно хотел отогнать посторонний шум. Наконец ему это удалось: он уперся руками в колени, качнулся вперед-назад и затянул негромкую протяжную песню степняка.

Долго он пел о родных степях, потом тоскливо вздохнул и умолк, погруженный в воспоминания.

— Рядовой Хаджибеков! — внезапно раздалось позади солдата.

Хаджибеков вздрогнул, поднял голову и увидел командира взвода лейтенанта Куприянова. Растерявшись, Исхак продолжал сидеть, удивленно и испуганно поглядывая на офицера.

— Встать! — строго скомандовал командир.

Солдат бодливо тряхнул головой и встал. Одернув гимнастерку и надев пилотку, он повернулся лицом к офицеру и вытянулся.

Куприянов все так же строго и отрывисто бросил:

— Приведите себя в порядок!

Исхак еще раз одернул гимнастерку и вплотную прижал каблуки сапог.

— Застегните воротник!

Солдат поспешно схватился за воротник, смущенно покачивая головой, начал торопливо застегиваться. Пуговицы выскальзывали из рук, не пролезали в петли; Исхак бестолково теребил воротник. Лицо его потемнело, кожа на скулах натянулась.

— Не торопитесь! — не изменяя тона, сказал Куприянов.

Застегнув воротник, солдат опустил руки по швам. Мелкие капли пота заблестели на его гладком выпуклом лбу. Он тяжело перевел дыхание.

— Поверните пилотку звездочкой вперед, как положено!

Хаджибеков вспыхнул, сорвал пилотку и злобно посмотрел на нее.

— Сатана! — в сердцах промычал Исхак. — У-у!

Куприянов, словно не слыша этих слов, ждал. Хаджибеков надел пилотку, провел пальцем прямую линию от звездочки до кончика носа, подтянул ремень и щелкнул каблуками. Лейтенант молчал. Исхак оглядел себя еще раз, поспешно расправил и застегнул клапан нагрудного кармана и опять, уже более уверенно, щелкнул каблуками.

Командир шагнул к солдату, поправил на его плече выгнувшийся коромыслом погон, повернул медаль «За трудовое отличие» на лицевую сторону.

Исхак покосился на волосатую руку лейтенанта и, вскинув голову, дерзко, вызывающе посмотрел в глаза офицеру.

«Вредный, злой, мелочный человек!» — мысленно прокричал он, но, столкнувшись с прямым взглядом серых глаз лейтенанта, смешался. Командир смотрел спокойно, даже приветливо. Исхак скользнул взглядом по глубоким морщинкам, собравшимся узелками у глаз. На правом виске он заметил темно-розовый рубец, тщательно прикрытый густыми русыми волосами.

Хаджибеков опустил глаза.

— Рядовой Хаджибеков, вы опоздали в строй на пять минут. Приводили себя в порядок полторы минуты. Взвод построен на вечернюю поверку, а вы, — Куприянов сделал паузу, — отдыхаете, хотя сигнал слышен здесь хорошо.

Исхак протестующе вскинул голову, словно пытаясь оправдаться.

— Должны были слышать! — продолжал лейтенант, угадав намерение подчиненного. — Вы — военный человек. Идите в строй!

Исхак молча и вяло пошел к казарме. На широкой утрамбованной площадке перед зданием стоял взвод Куприянова. Исхак узнал его по фигуре помкомвзвода — старшего сержанта-сверхсрочника. Высокий, тонкий и прямой, старший сержант неподвижно стоял перед взводом. Его знаменитые на весь батальон традиционные «гвардейские» усы соломенного цвета, с коричневыми подпалинами внизу, воинственно торчат в стороны. Помкомвзвода зорко посматривает на солдат, с величайшим удовольствием командует:

— Рр-равняйсь! — и добавляет:

— Выше подбородочки! Животики подобрать! Грудь вперед! Корпус — на носочки! — сопровождая каждую фразу резкими движениями рук и головы. Солдаты охотно, даже с какой-то радостью подбирают «животики», поднимают «подбородочки», переносят тяжесть «корпуса» на «носочки» и выравниваются в безупречную прямую линию.

Подойдя к левому флангу строя, старший сержант, прищурив левый глаз, оглядывает ряды и вдруг оглушительно, раскатисто командует:

— Омир-р-рно!

Взвод вздрагивает и замирает. Помкомвзвода стремительно проходит вдоль строя в такой близости от солдат, что рукав его гимнастерки задевает за автоматы, и резко останавливается у правофлангового:

— Вольно!

Взвод одновременно припадает на одну ногу.

— Оч-чень р-рад! — произносит отрывисто и весело старший сержант и короткими взмахами левой руки подбрасывает вверх тыльной стороной ладони свои «гвардейские» усы.

Солдаты оживляются, подмигивают друг другу.

Исхак нерешительно, медленно спускался по тропке.

Лейтенант посмотрел вслед Хаджибекову, покачал головой и вздохнул. Но тотчас же, словно преодолев в себе какое-то жалостливое чувство, встряхнулся и неожиданно резко скомандовал:

— Рядовой Хаджибеков, ко мне?

Исхак остановился вполоборота, вопросительно посмотрел на Куприянова и медленно подошел. Глаза их вновь встретились, и лейтенант заметил, что в расширенных зрачках подчиненного заблестели гневные искорки, губы сжались и судорожно искривились, брови сошлись к переносице. Куприянова покоробило, но делать было нечего, отступать нельзя. «Ничего, — подумал Куприянов, сдерживая себя, — нужно довести начатое до конца».

— Вы неправильно отошли от командира, товарищ Хаджибеков, — вполголоса и не без замешательства проговорил Куприянов, но сейчас же оправился и, приложив руку к фуражке, твердо приказал:

— Идите в строй?

Хаджибеков дерзко и насмешливо сверкнул черными глазами. Явно паясничая, он неестественно вытянулся, подняв плечи до ушей, деревянно повернулся и, как гусак, зашагал прочь, поднимая высоко ноги и ударяя сапогами по земле с такой силой, что все его тело дрожало и перегибалось.

Командир побледнел и срывающимся голосом крикнул:

— Отставить! Бегом!

Хаджибеков побежал.

Куприянов облизал сухие губы и прошептал: «Посажу на гауптвахту — и дело с концом. Я из него вышибу это». Командир вытащил портсигар, закурил и посмотрел на быстро темнеющее небо. «Дождь будет», — предположил он и, глубоко затянувшись несколько раз, пошел к своему взводу.

«Невзлюбил меня командир, — подумал Хаджибеков. — Ну ладно, пусть взыскание. Подумаешь», — храбрился он. Но, став в строй, Хаджибеков сразу притих. Его испугала вдруг церемония наложения взыскания. Надо стоять перед строем под неодобрительными взглядами товарищей, выслушивать объявление, повторять, какое именно получено взыскание, и снова возвращаться в строй. Исхак почувствовал справа и слева локти товарищей, посмотрел на широкие плечи и стриженый затылок своего соседа по койке Петра Пирогова, прозванного солдатами «Стало быть», и вздохнул тяжело.

— Абрамов. Арамилев. Бобровников, — начал поверку старший сержант по списку, растягивая гласные звуки и отчеканивая окончания. Каждая фамилия в устах пом-комвзвода приобретала особенную важность, получала какую-то упругость, округленность и, как мячик, брошенный меткой рукой, попадала точно в цель и тут же отскакивала.

— Пи-иро-огов! — бросал старший сержант.

— Я, — откликался рядовой Пирогов.

Старший сержант, словно ловя ответ, вскидывал руку и делал пометку в журнале.

— Ха-аджи-ибеков!

Исхак, занятый своими мыслями, не ответил.

— Хаджибеков! — внушительнее и громче повторил помкомвзвода.

— Я, — едва слышно отозвался Исхак.

— Ась? — переспросил старший сержант, прикладывая руку к уху и хитровато щуря глаза.

Солдаты сдержанно засмеялись. Окончательно сбитый с толку, Исхак ответил еще тише:

— Я…

Помкомвзвода выпрямился, внимательно посмотрел через голову Пирогова на Хаджибекова и, сердито пошевелив усами, нехотя отметил.

Внезапно сильный порыв ветра рванул журнал из рук помкомвзвода, сорвал пилотки с некоторых солдат. Строй сломался- Все посмотрели вверх. Темные облака быстро заволакивали серое небо. Зашевелились, зашумели прибрежные кусты. Море сердито зашлепало ладонями волн по шершавым щекам камней. Полоснула молния, загрохотал гром. Крупные капли дождя гулко ударились о черствую землю и весело запрыгали.

Лейтенант подошел к строю и выслушал рапорт помощника.

— Разойдись! — повторил он прикатившуюся издалека команду, и прямоугольник строя мгновенно рассыпался.

Ребячески взвизгивая, хохоча и гогоча, солдаты побежали в казарму. В дверях здания образовалась «пробка». Исхак с минуту безучастно наблюдал за шутливой возней солдат, но, оглянувшись вокруг и убедившись, что никто не обращает на него внимания, подпрыгнул несколько раз, брыкнув ногами, пронзительно гикнул и бросился в барахтающуюся толпу.

Куприянов, со стороны наблюдавший за Хаджибековым, рассмеялся, покачал головой и направился в штаб батальона для уточнения некоторых деталей ночного учения.

Вскоре казарма затихла: солдаты легли спать. Дневальный погасил свет, оставив лишь дежурную лампочку, выкрашенную синими чернилами. Исхак долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шуму дождя за окном. И прихлынули к сердцу, поплыли перед глазами воспоминания о родном крае… Степи, степи… Серые, ровные… Ветер резвится на просторе, подняв в голубое небо хвост пыли… несет на теплых крыльях своих запахи горькой полыни, таволги, дыма пастушьих костров… ерошит розовые малахаи тамариска… морщинит таласские заводи. Телеграфные столбы, бредущие куда-то вдаль, гудят, гудят жалобно. Пронзительно и тонко свистят суслики, неумолчно стрекочут кузнечики. В густых карагайниках говорливые перепелиные семейства. Ватаги степных куропаток стремительно перепархивают серыми хлопьями с места на место.

Колышутся, шумят серебристо-шелковые разливы ковылей. Шушукаются камыши по берегам быстроводного Таласса. Издалека доносится громкое ржание; табун коней идет на водопой. Жеребята переплывают Таласс, катаются по траве, отряхиваются и, задиристо, согнув колесом лоснящиеся шеи, пускаются вперегонки. Призывно ржут айгыры — вожаки косяков, собирая свое семейство. И вот уже мчится табун… Гудит степь под копытами стройных рослых аргамаков. «Эгей-ей-ей!» — перекликаются пастухи. «Эгей-ей-ей!» — возбужденно кричит Исхак, прильнув к шее быстроногого аргамака. Вольный ветер подхватывает и разносит по сторонам оклики пастухов, ржание лошадей… Несутся серебристые кони по серебристой бескрайной казахстанской степи. Эх, степи, степи…

В степи уважали Исхака. Многие табунщики завидовали его мастерству. Собираясь в путь по бесконечным отгонным трассам, Хаджибеков не метался, как другие, по степи, сгоняя коней, а спокойно выезжал вперед и протяжным призывным криком оглашал степь; айгыры откликались на знакомый голос и послушно вели за табунщиком свои косяки. Табун его быстро увеличивался; жеребята росли крепкими и здоровыми. Правительство наградило молодого парня медалью.

В этот же год его призвали в армию. Здесь все не так, по-другому, непривычно строго. Иногда такая тоска нападет — убежал бы домой, не оглядываясь. Но нельзя: каждый батыр обязан отслужить свой срок. Что ж, он, Хаджибеков, готов служить честно и хорошо, но помкомвзвода и командир отделения не дают ему жизни. Особенно лейтенант: все ему не так — придирается на каждом шагу. Нехороший, совсем худой начальник!

Тут Исхак неожиданно вспомнил о рубце на виске Куприянова и открыл глаза. «Ранен или так? — подумал он. — Надо спросить у Пирогова, он служит уже два года, знает, наверное». Хаджибеков нетерпеливо дернул за руку соседа. Пирогов сразу прекратил посвистывать носом и открыл глаза.

— Ты что? — недовольно проворчал он.

— Слушай, Пирогов, — торопливо зашептал Исхак. — У лейтенанта рубец на виске. Ты не знаешь отчего?

— Ранен, стало быть, — сонно ответил Пирогов и закрыл глаза.

— Подожди, не спи маленько, — тормошил его Исхак. — Где ранен?

— Стало быть, на войне.

Исхак нахмурился, откинулся на подушку. Пирогов опять засвистел носом. «Как суслик!» — сравнил Исхак, Что-то припомнив, он снова дернул соседа за руку.

— Ну, что ты прилип как банный лист… Отвяжись… — пробормотал Петр.

— Скажи, Пирогов, а он рядовым был или сразу офицером стал, а?

— Был, — пробубнил Пирогов. — В нашем же взводе всю войну прослужил. Спи, стало быть.

Пирогов отвернулся.

— А почему он такой вредный, плохой? Придирается… — вслух высказал свои мысли Исхак.

Пирогов вдруг поднялся и сел в постели.

— Кто плохой? — переспросил громко он..

— Лейтенант.

— Сам ты плохой, лошадиный начальник. Служишь, стало быть, без году неделю, а туда же… в прокуроры, — презрительно проговорил Пирогов.

Солдаты подняли головы с подушек. Дневальный бросился к разговаривающим, зашипел и погрозил кулаком.

— Тьфу! Твоя голова набита бараньей шерстью, — огрызнулся Хаджибеков. Пирогов махнул рукой и натянул одеяло на голову.

«Лошадиный начальник», — негодующе возмущался Исхак про себя. — «Посадить бы тебя на дикого аргамака. Тьфу!».

Сосед мирно посвистывал носом, и это раздражало, злило Исхака. Он ворочался с боку на бок, перевертывал подушку. Сон не приходил.

В помещение вошел лейтенант. Хаджибеков увидел его и замер, даже не успев натянуть на обнаженные ноги сбившееся одеяло. Он прикрыл глаза и притворился спящим. Сквозь ресницы Исхак видел, как дневальный рванулся к командиру, намереваясь отдать рапорт, но Куприянов махнул рукой и приложил палец к губам. Он медленно прошел вдоль ряда коек и остановился у койки Хаджибекова. Исхак плотно смежил веки и почувствовал, что на его ноги легло что-то мягкое. Когда шаги командира удалились, Исхак осторожно приоткрыл глаза и удивился: ноги его были прикрыты одеялом. Тихонько повернувшись на грудь, Исхак спрятал горячее лицо в подушку. Чувство неприязни к командиру смешалось с каким-то другим, непонятным Исхаку чувством. Он старался разобраться в нем, но мысли спутались в голове. Солдат заснул.

Ночью объявили тревогу. Разом заскрипели койки. Потом несколько секунд слышалось только шуршание одежды: солдаты быстро одевались.

У столика дневального стоял командир и поглядывал на подчиненных. Хаджибеков заторопился. Пирогов уже успел надеть штаны и, натягивая сапоги, приговаривал: «Тревога, стало быть». Исхак старался не отставать. Кое-как одевшись, он побежал к оружейной пирамиде. Схватив автомат и противогаз, заспешил к ящику с боеприпасами, надевая на ходу противогаз. Но тяжелая сумка выскользнула из рук и запуталась лямкой в ногах. Исхак споткнулся и повалился прямо на сержанта, выдававшего боеприпас, чуть не сбив его с ног. Сержант начал громко отчитывать солдата. Хаджибеков, насупившись, понуро смотрел в пол, переминаясь с ноги на ногу.

— Отставить! Продолжать выдачу боеприпаса! — скомандовал Куприянов сержанту. — Рядовой Хаджибеков, ко мне!

«Опять», — мелькнуло в голове у Исхака. Он в смятении подбежал к командиру. Горькая обида, досада и злость отразились на его лице. Исхак не чувствовал за собой вины. Он хотел все сделать как можно лучше, но получалось наоборот. Просто ему не везет, и вообще… Взъерошенный, растерянный, стоял он перед командиром и, как затравленный, настороженно и недоверчиво поглядывал по сторонам, с тревогой ожидая насмешек солдат.

— Вы зря так спешите, товарищ Хаджибеков, — сказал командир. — Действовать нужно быстро, споро, не суетливо. Смотрите.

И, прежде чем Исхак успел что-либо сообразить, Куприянов подошел к пирамиде, ловко выхватил и одним движением руки надел через плечо противогаз, взял автомат. Затем подошел, на ходу оправляясь, к шкафу с боеприпасом. Несколько точных, быстрых движений — и командир уже стоял в полной боевой готовности.

— Споро, но те торопко, — еще раз повторил с улыбкой Куприянов. — В этом секрет. Ничего, еще научитесь…

Дождь хлестнул по лицам, застучал по плащ-палаткам. Разбушевавшееся море било тяжелыми волнами в обрывистый берег. Небо едва угадывалось над головой — черное, лохматое. Земля под ногами чавкала и пищала. Но непогода шла на убыль: тучи рассеивались, дождь редел, ветер захлебывался в волнах моря, запутывался в кустах и деревьях, стихал.

Взвод двинулся гуськом по скользкой прибрежной тропе, потом свернул в глубь берега и рассыпался в поблескивающих влагой кустах. Впереди, далеко за черными островерхими шапками гор, нехотя рождался рассвет.

Разведчики передвигались бесшумно и быстро. Командир спокойно и тихо подавал короткие распоряжения, делал замечания.

В тишине отчетливо звякнул металл.

— Ложись! — скомандовал Куприянов и опустился на землю рядом с Хаджибековым. Исхак виновато поглядел на командира.

— В чем дело, Хаджибеков? — тихо спросил лейтенант.

Исхак шумно вскочил на ноги, ударив автоматом о запасной диск и вытянулся.

— Ясно. Ложитесь. Вставать тоже не следовало бы. Мы в тылу у врага. Забыли?

— Так ведь условный враг, товарищ лейтенант, — возразил Исхак.

«Условный», — повторил про себя Куприянов, но ничего не сказал.

Бледное зарево уже охватило полнеба, когда взвод залег на опушке небольшой рощицы, расположенной у подножья горы. Между рощей и горой раскинулась малахитовая от густой сочной травы широкая поляна.

Командир разъяснил подчиненным задачу. Солдаты скатали плащ-палатки, приготовились. Куприянов взмахнул рукой.

Помкомвзвода ползком обогнул бугорок и скрылся в высокой траве. За ним поползли остальные разведчики. Исхак, стараясь изо всех сил, быстро заработал ногами и локтями и вскоре оказался впереди всех. Он остановился передохнуть и только теперь почувствовал, что вода, пропитав одежду, холодом охватила тело. Трава при малейшем движении обдавала потоком брызг, как из душа.

Исхак поежился и, приподнявшись, посмотрел назад. На опушке рощи среди деревьев стоял Куприянов. Он, казалось, смотрел прямо на него. Хаджибеков пригнулся и торопливо пополз дальше. Холодная струйка воды заскользила вдоль спинного хребта к поясу. «Сатана!» — выругался Исхак шепотом, передергивая плечами, и ткнул автоматом в изумрудную стенку травы. Стенка дрогнула и осыпала на голову солдата упругие бусинки воды.

Исхак замотал головой, отплевываясь и чертыхаясь. И сейчас же на него обрушился новый поток бусинок. Хаджибеков рассердился не на шутку. И опять ему показалась пустой и никому не нужной эта игра с воображаемым противником. Он не видел необходимости барахтаться в воде ради какой-то условной задачи. «Выдумывает», — с неприязнью подумал Исхак о лейтенанте. Он устал, промок насквозь. А для чего? Все больше и больше раздражаясь и ожесточаясь, солдат с шумом раздвигал траву и рывками передвигался вперед. «Ха, ползти! — ворчал он. — Зачем ползти в воде? Кто увидит? Когда надо будет, можно ползти хоть тысячу километров. А сейчас? Сам сидит в роще, а ты ползи. Неправильно! Зачем ползти, когда можно перебежать поляну!»

Он попробовал было встать на четвереньки, но тут же оказался прижатым к земле.

— Не подниматься! Ползти без шума! — услышал он у самого уха голос командира. Исхак прижался к земле и замер. Командир кивнул головой и отполз в сторону. Исхак зарылся в траву и почувствовал терпкий парной запах земли. Он несколько раз сильно потянул носом и пополз дальше. Через несколько метров он оглянулся по сторонам и не увидел никого. Прямо перед ним лежала неширокая темно-зеленая дорожка воды. Трава, казалось, опустилась в этом месте, прилегла. «Речка», — отметил про себя Исхак и стал ждать, оглядываясь и прислушиваясь. Рядом с ним раздвинулась трава и снова показался командир. Он осмотрелся, тихо свистнул и сполз в воду. Исхак поспешил вслед за командиром, стараясь, как и он, опускаться в воду боком, без всплесков и бульканья. К удивлению своему, Исхак не почувствовал холода, когда зеленая вода обняла его. Подняв над головой автомат, солдат двинулся к другому берегу, заросшему кустами.

Там сделали передышку, внимательно осматривая горбатую каменистую гору. Разведчики дышали тяжело; вода струйками сбегала с них в траву; от одежды шел пар.

— Теперь одним стремительным броском — до вершины, — тихо сказал командир.

Исхак, задрав голову, взволнованно посматривал на каменные беспорядочные нагромождения, прерывисто и часто дыша.

— Вперед! — властно скомандовал лейтенант.

Солдаты быстро полезли вверх, переваливаясь через камни, взбираясь на уступы, хватаясь за редкие кустики. Впереди всех бежал помощник командира взвода. Он ловко лавировал среди камней, прилипал всем телом к покатым чешуйчатым серым плитам и, как паук, пошевеливая раскинутыми по сторонам длинными руками и ногами, взбирался все выше и выше. Оглядываясь, он махал руками, указывая солдатам удобные места для подъема, подавал отстающим автомат, подтягивал их и снова бросался вперед.

Сжав зубы и шумно дыша через нос, Исхак упорно лез вверх, не отставая от товарищей. С каждым метром он чувствовал себя все увереннее; какая-то озорная отвага наполняла его грудь. Ловко перепрыгнув с камня на камень, он с ходу взбежал по скользкой наклонной плите, на секунду остановился и рассмеялся. Его так и подмывало гикнуть во все горло, заулюлюкать во всю мочь, чтобы эхо раскатилось по горам и долинам на все четыре стороны. Но Хаджибеков сдержал себя и, шумно выдохнув, бросился вперед. Сапог солдата со скрежетом скользнул вниз по камню, и Исхак остановился, качнулся, бестолково замахал руками, пытаясь сохранить равновесие. Он тихо вскрикнул и повалился назад, инстинктивно прикрыв ладонями затылок. Но в этот момент кто-то сильно толкнул его в спину. От толчка Хаджибеков подался вперед, шагнул два раза и ухватился за выступ. Бледный, дрожащий, посмотрел он назад и увидел своего командира. Куприянов привалился к камню, вытирая побледневшее лицо.

— Вперед! — крикнул лейтенант оторопевшему солдату и вытянул руку.

Хаджибеков рванулся вперед.

До вершины горы осталось несколько метров, когда разведчики увидели на ней своего лейтенанта. Он стоял и следил за действием подчиненных. Офицер четко вырисовывался на фоне посветлевшего неба.

Исхак одним из первых достиг вершины и, тяжело дыша, стал рядом с лейтенантом. Лицо солдата сияло радостным возбуждением. Он отер рукавом пот и, удовлетворенно вздохнув, осмотрелся вокруг. Молчаливые горы колоннами подходили к морю. Море ритмично колыхалось и облизывало серые камни ленивым языком волны. На западе чернела подковой бухта. По темной воде стиснутого горами пролива плыл пассажирский теплоход. Волны у борта его, пронизанные электрическим светом нижних круглых иллюминаторов, были похожи на языки пламени; они всплескивали и лизали золотистый бок теплохода. Казалось, что огненный корабль плывет по огненной дороге.

Военные и торговые корабли стояли на рейде и у причалов приморского города. Белели корпуса заводов и фабрик. Над портом качался жидкий голубоватый туман. Помигивали крупные, словно разбухшие от влаги, бледные уличные огни.

На мысе, у входа в бухту, выглядывали из густых зарослей серые стволы пушек береговой батареи. Высоко в небе бесшумно виражил, купаясь в лучах восходящего солнца, реактивный самолет. Он первым встречал солнце нового дня и приветствовал его покачиванием крыльев.

Исхак всем сердцем ощутил красоту лежащего у его ног мира и не мог оторвать взгляда от него.

У каждого из нас есть на памяти такие минуты. С годами жизнь потрет и помнет нас; будут разные дни — яркие и тусклые, но эта минута останется навсегда, на всю жизнь, самой светлой и самой святой.

Окружив плотным кольцом своего командира, солдаты молча стояли на вершине горы и смотрели по сторонам.

— Можно курить, — сказал Куприянов и, улыбнувшись, добавил: — У кого сохранился сухим табак.

Солдаты вытащили папиросы и кисеты. У всех табак оказался мокрым.

Командир достал кожаный портсигар, раскрыл.

— Закуривайте, товарищи. А табачок надо уметь сохранять. Разведчику лучше не курить совсем, но… это дело хозяйское.

— Я сохранил! — радостно крикнул Исхак. — Товарищ лейтенант, я сохранил!

Он потряс большим кожаным кисетом, подаренным дедом — старейшиной коневодов — перед уходом внука в армию.

— Закурите, товарищ лейтенант, — предложил Исхак и поспешно, боясь, что командир откажется, добавил — Хороший табачок, наш, казахстанский. Крепкий!

Куприянов взглянул на солдата и в доверчивом и вопрошающем взгляде подчиненного увидел что-то такое, что обрадовало и взволновало его. Лейтенант выбросил изо рта папиросу и неторопливо оторвал от поданной ему газеты аккуратный прямоугольничек.

— Попробуем вашего казахстанского.

Хаджибеков подцепил пальцами порядочную щепотку табаку и большой горкой насыпал на бумажку, подставленную командиром. Скрутив цигарку, Куприянов прикурил и, затянувшись, чуть не задохнулся. На глазах его выступили слезы. Табак оказался очень крепким, не по вкусу Куприянова. Хаджибеков, весь подавшись вперед, не шевелясь и не дыша, во все глаза смотрел на командира.

Лейтенант затянулся еще раз и, медленно выпустив дым изо рта, сказал:

— Хорош табачок. Крепчайший! Спасибо.

— Вот, — облегченно выдохнул Исхак и тепло, довольно улыбнулся.

Солнце наконец поднялось над вершиной далекой горы и мгновенно затопило потоком ослепительного света город, окрестности, море. И сразу же все зашевелилось, зашумело.

Кончилась ночь. Ожил, заговорил новый день.

Патруль

Солнце садилось в море. Оно угадывалось по разбухшему оранжевому пятну на серой облачной пелене, закрывшей горизонт. Туман, весь день стоявший над городом и морем, рассеялся. В прояснившемся небе, точно стая фламинго, плыли перламутровые и розовые облака. В воздухе пахло весной. Крики чаек в порту, азартная возня воробьев в скверах, парной дух земли — все напоминало о весне.

Сегодня — воскресенье. Улицы заполнены черными бушлатами и серыми шинелями военнослужащих. Густой оживленный говор людей, постукивание трамвайных колес, урчание автомоторов — нестройный сдержанный шум жизни катился по городу.

Лейтенант Карасев в сопровождении трех матросов неторопливо шел по набережной. Идти было неудобно. Ботинки скользили по асфальту, подернутому тонкой пленкой грязи.

Офицер шел впереди, трое матросов плотной шеренгой — позади. На черной шинели лейтенанта и бушлатах матросов алели красные нарукавные повязки с желтой надписью «патруль».

Встречные военнослужащие, завидев патруль, проходили мимо четким звонким шагом. Лейтенант, не двигая головой, лишь чуть пошевеливая бровями, цепким и строгим взглядом окидывал встречных с ног до головы. Офицер был молод, и поэтому особенно серьезен и официален.

Какой-то молодой матрос, низкорослый и узкоплечий, проходя мимо патруля, вытянулся «в струнку» так усердно, что поскользнулся и потерял равновесие. Он взбрыкнул ногами, обдав лейтенанта грязью, и стал падать, не расслабляя, однако, тела и не отнимая руки от бескозырки. Шедший с краю шеренги старший матрос Черноус с удивительным для его массивной фигуры проворством подхватил падающего левой рукой, сгреб и подтянул к себе, словно перышко. Убедившись, что матрос прочно встал на ноги, осторожно опустил его. Молодой моряк, все еще не отнимая руки от бескозырки, виновато и нерешительно улыбнулся, глядя на Черноуса снизу. Его голова едва доставала до плеча рослого патрульного. Черноус подбодрил матроса взглядом, сочувственно прищурив глаза.

Лейтенант потряс полой шинели, пытаясь стряхнуть прилипшие агатовые комочки грязи, косо взглянул на провинившегося.

— Руку опустите, — сказал он строго. — Ориентироваться надо.

Матрос резко опустил руку. Смущенная виноватая улыбка не сходила с его лица. Он молча и настороженно ожидал чего-то.

— Ваши документы, товарищ матрос, — потребовал Карасев, прекратив тщетные попытки очистить шинель от липкой грязи.

Матрос с готовностью и суетливо начал шарить по карманам. Достал увольнительную записку и матросскую книжку, протянул офицеру. Лейтенант посмотрел их и вернул.

— Ориентироваться надо, — снова повторил Карасев. — Идите.

— Есть! — вспыхнул радостью матрос и, повернувшись кругом, что называется «рубанул» строевым шагом. Струйки грязи полетели из-под его ботинок, обрызгав брюки Черноуса. Тот только усмехнулся, добродушно посмотрев вслед уходящему.

— Старается он, товарищ лейтенант, — сказал спокойным и довольным голосом Черноус. — Молодой еще, нет навыка. А матрос из него выйдет добрый.

— Пожалуй, — ответил неопределенно Карасев и, взглянув на наручные часы, пошел. За ним все той же плотной шеренгой двинулись матросы.

В конце набережной лейтенант остановился, снова взглянул на часы. Время дежурства истекает, а патруль не задержал ни одного нарушителя порядка, не сделал ни одного замечания, если не считать незадачливого молодого матроса. Лейтенант был доволен этим, но комендант, пожалуй, не поверит, скажет: «Плохо, значит, несли патрульную службу». Пусть так. Но не задерживать же людей специально для того, чтобы отчитаться в старательности и бдительности?!

— На нашем маршруте порядок, — твердо проговорил вслух лейтенант и, обращаясь к матросам, добавил: — Все-таки надо бы, товарищи, пройти еще раз по Речной и Красноармейской улицам. Времени у нас — только-только дойти до комендатуры. Сделаем так. Старший матрос Черноус и матрос Нагибин — идите по Речной. Старший — Черноус.

— Есть!

— Пройдете до конца улицы — и на площадь. Там встретимся. Без надобности не задерживаться.

— Есть!

— Идите.

Черноус и Нагибин свернули на Речную, а лейтенант с третьим матросом пошел по Красноармейской.

Едва офицер скрылся из глаз, Нагибин удовлетворенно хлопнул ладонями и проговорил:

— Удачно получается. Чудеса! Ты подожди здесь, Федор, а я на минутку забегу к знакомой девушке. Договориться надо кое о чем.

Черноус доброжелательно спросил:

— К Зое, что ли?

— Ну да! — обрадовался Нагибин.

— Хорошая девушка, — Черноус улыбнулся. — В следующее увольнение договоришься. А сейчас, сам понимаешь, служба.

— Чудак! — воскликнул осуждающе Нагибин. — Так я же мигом. Вон ее дом.

— Не будем об этом говорить, — мягко, не повышая голоса, сказал Черноус. — Вопрос, по-моему, ясен.

— Да что ты, Федор! — весело возмутился Нагибин, — Испугался? Ха-ха-ха… — матрос искусственно захохотал. — Чудеса!

Черноус рассмеялся, заинтересованно глядя на матроса. Однако не уступил.

— Федором — это ты зря. Не Федор я сейчас. Хороший ты парень, а вот многого не понимаешь.

— Не пустишь, значит?! — Нагибин всем своим существом выражал крайнее удивление. Казалось, он действительно не понимал причины неуступчивости товарища.

Черноус смотрел на него с удовольствием.

— Не то — пустишь не пустишь. Сам должен сообразить — нельзя.

Нагибин дурашливо хлопнул себя по лбу.

— Как же это я не сообразил? Служба ведь, а я — к девушке. Дурак!

— Ну вот и молодец, — поощрительно промолвил Черноус, не придавая значения насмешливо-ироническому тону Нагибина. — Пойдем живее.

Нагибин посуровел, молча зашагал рядом, отвернув голову в сторону.

Черноус дружески и серьезно посоветовал ему:

— В художественную самодеятельность обязательно запишись — талант у тебя!

— Причем здесь самодеятельность, не понимаю, — презрительно передернул плечами матрос, еле сдерживая клокочущую в нем злость.

— Я серьезно говорю, — сказал тем же ровным и спокойным голосом Черноус. — Способности к игре бо-оль-шие у тебя. Зря ты дуешься, я…

Старший матрос не договорил. Навстречу им шла группа офицеров. Чеканя шаг, патруль приветствовал офицеров.

Матросы вышли к реке и зашагали вдоль левого берега. Река почти очистилась ото льда. Буро-желтая вода неудержимо, напористо катилась к морю, вихрясь и журча у каменистого неровного берега, разбивая о бетонные быки каменного моста редкие льдины. Много коротких бревен, щепок, веток, смерзшихся кучек мусора и охапок сена несла вешняя вода. От реки тянуло холодом.

— Спокойный ты какой-то, — следуя своим размышлениям, вслух сказал Нагибин, пытаясь хоть чем-нибудь поддеть и обидеть Черноуса. — Как бревно, бесчувственный. Даже злиться не умеешь. Равнодушный.

У Черноуса дрогнула бровь, сжались губы. Нагибин сбоку внимательно следил за лицом старшего матроса. Черноус уловил во взгляде обидчика недобрый торжествующий огонек и, усмехнувшись, по-прежнему спокойно и ровно сказал:

— Характер такой. От злости худеют. Мне не к лицу.

Нагибин разочарованно махнул рукой.

— Не пойду больше с тобой в наряд: скучно.

— А я с тобой пойду… за милую душу.

— Почему? Зачем тебе со мной ходить? — спросил горячо матрос, словно бы убеждая товарища не делать никогда этого. В голосе его слышались насмешливые и в то же время испуганные нотки.

— Скажу. Нравишься ты мне — не скрытый, весь на ладони.

Нагибин мгновенно посветлел, не в силах скрыть удовольствия, и отвернулся к реке.

— Эх, черт! — удивился он чему-то и зашагал веселее. Достал из кармана пачку папирос. Хотел закурить — уже папиросу сунул в рот, — но, взглянув вопросительно на Черноуса, раздумал. Положил папиросу обрати но в пачку, спрятал в карман и снисходительно проворчал:

— Ладно, все равно. Будем действовать по уставу. Служба так служба.

— Дело, — одобрил Черноус.

Приветствуя и отвечая на приветствия, матросы шли по берегу, поглядывая по сторонам. С ними поравнялся ефрейтор, вскинул руку к пилотке и обогнал. Черноус успел заметить, что у ефрейтора не застегнут воротник и нет одной пуговицы на хлястике, который тот, словно бы оправляя, прикрыл закинутой назад рукой.

Черноус негромко окликнул его:

— Товарищ ефрейтор!

Ефрейтор секунду помедлил, затем круто повернулся, подошел и представился:

— Ефрейтор Барков.

— Пуговицы у вас на хлястике нет, товарищ ефрейтор. — тихо и сочувственно сказал Черноус. — И воротник… был не застегнут.

Сбитый с толку неожиданно мягким дружеским тоном старшего матроса, ефрейтор покраснел:

— Виноват, товарищ старший матрос, не заметил, — заговорил доверчиво он. — Из кино я иду. Пуговицу, наверное, оборвали в темноте, когда выходил. Не заметил, виноват.

— Верю, что в кино оборвали, — согласился Черноус. — Но вы говорите, не заметили, а зачем же рукой прикрывали?

Ефрейтор покраснел еще сильнее, замялся, переводя просительный взгляд с Черноуса на Нагибина. Тот смотрел на него хмуро, отчужденно. Окинув презрительным взглядом Баркова, проговорил грубо и властно:

— Не крути хвостом: ясно все, — и, обращаясь к Черноусу, добавил — Чего с ним, солдатом, чикаться! Возьмем документы и пусть прогуляется в комендатуру. Будет порядок…

— Прекратить! — резко оборвал матроса Черноус. Нагибин опешил и притих, удивленно глядя на старшего матроса. Что с ним стряслось? Никогда такого не бывало.

Ефрейтор еще плотнее прижал руки к бедрам, подтянулся и теперь уж бесстрастно и прямо смотрел только на Черноуса.

— Покажите ваши документы, — опять спокойно обратился старший матрос к нему. Ефрейтор не торопясь с достоинством достал документы.

Посмотрев, Черноус возвратил их.

— Как же вы пойдете теперь по городу без пуговицы, с заткнутым за ремень хлястиком? — спросил он после непродолжительного молчания. — Остановят опять, будет два замечания вместо одного.

— Я забегу к знакомым, пришью, — обнадеженный, ефрейтор заметно оживился. — Здесь рядом. Я сейчас же устраню непорядок. Разрешите идти, товарищ старший матрос?

— Не разрешаю, товарищ ефрейтор. Пойдете с нами в комендатуру, там пришьете.

Ефрейтор, поняв, что все потеряно, что этого моряка не разжалобишь и не уговоришь, сразу расслабил тело и положил руку на ремень.

— Ладно, — протянул он ехидно и многообещающе. — Мы тоже несем патрульную службу, — и неожиданно перешел на «ты». — Сердца у тебя нет. Не моряк ты, а солдафон.

— Жаль, — отрывисто выдохнул Черноус, подытожив какие-то свои мысли. — Браниться незачем. Пойдемте.

Черноус пошел, но вдруг остановился и пристально всмотрелся в реку. В белесых сгущающихся вечерних сумерках река в рамках потемневших берегов казалась светлее прежнего. Черные льдины неслышно скользили по светлой дороге.

— Смотрите, — обернулся Черноус. — Что там шевелится на льдине? Вон. Видите?

— Коза! — закричал весело Нагибин, забыв о недавней обиде. — Чудеса!

Льдина быстро приближалась, и вскоре стало слышно прерывистое козлиное блеяние.

— Под мостом перевернет и разобьет, — сказал Черноус. — Погибнет коза.

— Вот будет смеху! — с мальчишеским задором прошептал матрос. — Стоит посмотреть.

— Смех тут не к месту, — недовольно пробормотал Черноус, посматривая то на льдину, то на берег и что-то прикидывая в уме.

— Ага! — оживился он, показав куда-то рукой. — Там близко проплывет. За мной!

Черноус побежал назад. Нагибин с видимым удовольствием— за ним. Только ефрейтор поотстал. «Уйти — и все, — подумал он, но колебался. — Хуже бы не получилось. Документы смотрел, наверное, запомнил». Барков потоптался на месте. «Этот запомнит», — решил наконец он, наблюдая за Черноусом. Тот ловко и уверенно пробирался, прыгая с камня на камень и балансируя по узкой отмели — остаткам каменного основания, разрушенного во время войны и разобранного моста.

Ефрейтор Барков подбежал к матросам в тот момент, когда льдина уже подплывала к отмели.

— Проплывает мимо, — тревожно сказал Черноус, не сводя глаз с льдины. — Метрах в пяти.

Он повернулся к спутникам, взглядом спрашивая: «Как быть?».

Барков пожал плечами, а Нагибин начал весело фантазировать:

— Крюк бы сюда: раз за шерстянку — и на берег. Или бросательный — моментально бы зацепили за рога. Чудеса — коза на буксире!

Его забавляла эта неожиданная история с козой, лицо матроса задорно сияло.

Льдина почти поравнялась с отмелью. Черноус скинул с себя бушлат, бескозырку и решительно шагнул в воду. Нагибин ахнул, а ефрейтор машинально придвинулся ближе к воде. Черноус сделал несколько шагов и погрузился по пояс. Вокруг его тела закружились маленькие водоворотики и вспененные бурунчики. Сильное течение тянуло старшего матроса в сторону, но он, преодолевая его, наклонился вперед, упершись в дно широко расставленными ногами. Взглянул на льдину и еще подвинулся вперед, погрузившись в воду по грудь. Казалось, льдина вот-вот наскочит прямо на него, ударит и собьет с ног.

— Назад! — истошно выкрикнул Нагибин. — Ударит!

Льдина стремительно надвинулась на Черноуса, но он, чуть подавшись грудью назад, чтобы пропустить ее, вытянул перед собой руки и схватил козу за ноги. В следующий момент она уже лежала серым воротником на шее моряка, мелко дрожа и надсадно блея. Льдина же скользнула в тень от моста, ударилась об опору, развалилась с глухим треском и ушла под воду.

Черноус, наклонившись против течения, с минуту постоял, находя равновесие, затем начал медленно приближаться к берегу, переступая с ноги на ногу. Он почти добрался до берега — вода доходила лишь до колен, — когда левая нога его провалилась в яму. Черноус, сопротивляясь, медленно повалился на бок. Коза заблеяла пуще прежнего и затрепетала. Ефрейтор Барков, подняв облако брызг, бросился на помощь и поддержал моряка.

Наконец они выбрались на сушу. Черноус опустил козу на землю, щелкнул по рогам и улыбнулся.

— Ну вот и порядок, дурашка.

Вверху раздались аплодисменты и крики. Старший матрос поднял голову и увидел толпу зевак.

— Пойдемте, — заторопился он, надевая бушлат и бескозырку.

— А козу? — забеспокоился молчавший все это время Нагибин. — Козу куда? В комендатуру отведем, а?

Черноус и Барков переглянулись и расхохотались.

— Чего ржете? — обиделся Нагибин. — Передадим милиции, найдут хозяина.

Но хозяин нашелся и без милиции. К ним подбежала, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, полная женщина в мужском пиджаке и цветастом платье. Растрепанная, запыхавшаяся, она подкатилась к козе, схватила ее за рога и сдавленно пропыхтела: «Моя». Женщина села, вернее, бессильно плюхнулась на землю рядом с козой и, не сводя, глаз с военнослужащих, что-то попыталась сказать, по-рыбьи двигая широко разинутым ртом, в котором поблескивали золотые зубы.

— Значит, ваша коза? — спросил ее Черноус.

Женщина торопливо закивала головой.

— Ее, ее, — подтвердило несколько голосов из толпы наверху. — Известная дама.

— По базару, — добавил кто-то под дружеский смех.

Женщина метнула гневный взгляд в сторону зевак и снова уставилась влажными глазами на спасителей.

— Голубчики, — выдавила она наконец из себя членораздельные звуки. — Спасибо. Кормилицу мою. Голубчики. Гуляла она. На льдине — сено. Прыгнула. Льдину и понесло. Бежала я — отстала. Голубчики… Приходите. Молочком угощу.

Черноус кивнул головой:

— Ясно, мамаша. До свидания.

Все трое поднялись наверх и заспешили по улице. Навстречу им уже бежал взволнованный лейтенант.

— В чем дело? — строго спросил Карасев, предчувствуя что-то недоброе. — Толпа собралась. Что-нибудь случилось?

Старший матрос спокойно и коротко доложил.

— Так, — перевел дыхание офицер и успокоился. — Хорошо. А ефрейтор?

— Задержан. Пуговицу у него оторвали в кино, потом… — Черноус помедлил, — воротник был расстегнут. Прошу…

— Немедленно в комендатуру. Бегом! — приказал лейтенант, прервав матроса.

— Есть, — ответил Черноус. — Прошу, товарищ лейтенант, отпустить ефрейтора, так как…

— Куда отпустить?! — возмутился лейтенант. — Вы же мокрые, простудитесь. Бегом в комендатуру, к дежурному врачу. А потом ефрейтор может идти, но, чтобы впредь…

Офицер погрозил пальцем.

— Слушаюсь, — весело щелкнул мокрыми сапогами Барков.

— Есть.

И старший матрос с ефрейтором побежали. Но Черноус, вспомнив о чем-то, возвратился и доложил:

— Товарищ лейтенант, матрос Нагибин нагрубил старшему по званию ефрейтору Баркову.

Нагибин разинул рот и изумленно посмотрел на старшего матроса.

— Есть. Приму меры, — кивнул головой Карасев. — Идите. Да побыстрее — пар валит от вас.

Черноус догнал Баркова, улыбнулся и протянул руку. Ефрейтор подал свою. Они обменялись рукопожатием и побежали дальше — легко, слаженно, слегка откинув головы назад.

На улице зажглись редкие фонари.

Шестьдесят секунд

Борис Похитайло, воспитанник Рижского нахимовского училища, пришел на корабль недавно. «Летняя практика» — это звучало так заманчиво и привлекательно, что Боря еще в училище, сдавая экзамены, мысленно переносился на корабль, в среду «овеянных ветрами всех румбов отважных моряков». Ему представлялось, как он придет на корабль, доложит вахтенному офицеру: «Нахимовец Похитайло прибыл на корабль для прохождения практики!» — и тот, вытянувшись по стойке «смирно» и приложив руку к головному убору, ответит строго по-морскому:

— Есть!

Ясно, что Боре представлялся не какой-нибудь корабль вообще, а непременно линкор или крейсер. Впрочем, Боря был негордый и удовлетворился бы эсминцем.

Каково же было разочарование, когда он получил назначение на обыкновенное аварийно-спасательное судно. Впервые ступив на палубу этой «коробки», как он презрительно назвал небольшой корабль. Боря почувствовал глубокую обиду. Отдав честь военно-морскому флагу, Боря неуверенно остановился у борта. Вахтенный у трапа матрос Данилов снисходительно, как показалось Борису, спросил его:

— Честь имею представиться. Вам кого, юный моряк?

— Я прибыл на корабль для прохождения практики, товарищ матрос, — ответил строго Боря.

— Очень рад. Ждали вас с нетерпением. Сейчас мы вызовем дежурного — и будет порядок, — сказал, улыбаясь, Данилов.

Матрос вызвал дежурного по кораблю, которым оказался не офицер, а мичман. Он взял нахимовца за руку и, добродушно улыбаясь, повел к помощнику командира.

Боря окончательно пал духом. Особенно обидно было, что мичман вел его за руку, как маленького. Встречные матросы улыбались и подмигивали Боре. Нет, что ни говорите, но эти минуты шествия за дежурным были, может, самыми неприятными, самыми оскорбительными в жизни Бориса Похитайло.

Так началась у Бори летняя морская практика.

Корабль все время стоял у стенки и, кажется, не собирался никогда выходить в море. Словно в довершение всех Бориных несчастий, в море не происходило аварий и бедствий кораблей, которым нужна была бы помощь. Борис втайне даже желал какого-нибудь сверхграндиозного кораблекрушения, в котором бы их «коробка» сыграла героическую роль. Но, как назло, грандиозных катастроф не происходило.

Правда, Боря зря не терял времени, да и боцман не давал особенно прохлаждаться. С утра до вечера Боря лазал по кораблю, изучал его от клотика до киля. Матрос Данилов, прикрепленный к нахимовцу в качестве «гида», как выразился в шутку боцман, очень тяготился этими обязанностями. Не раз он обращался к боцману с просьбой освободить его от «преподавательской деятельности», но тот не хотел и слушать об этом.

— Отставить такие разговоры, матрос Данилов! Вы опытный моряк — так, по крайней мере, думал я о вас до сегодняшнего дня, — и поэтому должны передать свои знания нахимовцу.

— Есть, передать знания…

Данилов повернулся кругом и направился в кубрик, где его ожидал Борис Похитайло.

— Детский сад! — ворчал Данилов. — Товарищ Данилов— корабельный гид, заместитель пионервожатого по военно-морской части. Сила! Черт знает что такое!

При виде Данилова Похитайло поднялся, поправил бескозырку и вытянул руки по швам.

— Вольно! Ну, будущий покоритель стихии, отважный морепроходец, сегодня изучаем назначение и устройство носового шпиля. Прошу следовать за мной.

Боря, не зная, улыбаться ему на шутку матроса или оставаться серьезным, пошел вслед за Даниловым.

На баке, у шпиля, они присели на корточки, и Данилов. поглядывая на залитую солнцем оживленную гавань, нехотя начал рассказывать.

Из-за стоящего на якоре крейсера выскочили две шлюпки и пустились наперегонки. Они шли некоторое время рядом, но вот одна из них вырвалась вперед. На отставшей «шестерке» неразборчиво закричал что-то старшина, и гребцы усиленно заработали веслами. Данилов, наблюдая за борьбой шлюпок, напряженно приподнялся, вытянул руки вперед и азартно зашептал:

— Навались! Навались! Эх, лопатят, словно тесто месят. Грудью, грудью надо, на полный разворот, чтоб весло гнулось. Так! Так! Сила!

Нахимовец зачарованно смотрел то на матроса, то на шлюпки, но включиться в число «болельщиков» не решался.

— Занимаетесь, значит… — раздался голос За спиной «болельщиков». Данилов повернулся, мгновенно выпрямился и, пытаясь согнать с лица веселое выражение, неестественно скривил губы.

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант!

Командир корабля капитан-лейтенант Сидоров неторопливо раскурил трубку.

— Чем занимаетесь?

— Шпиль, товарищ командир.

Сидоров прищурил глаза, пряча веселые искорки. Он знал, что Данилов тяготится своими новыми обязанностями.

— Скажите, нахимовец Похитайло, как называется этот рычаг и какое он имеет назначение? — спросил командир, подойдя к шпилю.

Боря даже покраснел от напряжения, поправил несколько раз бескозырку, отчего еще больше смутился. вспомнив, что махать руками перед старшими не положено, но молчал.

— Наверное, еще не дошли до этого рычага, — сказал командир, выручая «засыпавшегося» нахимовца.

— Не дошли, — вздохнул облегченно Боря.

— Ну ничего, узнаете постепенно все. — Командир притушил трубку и, кивнув головой, пошел. У трапа он остановился и, что-то вспомнив, подозвал к себе Данилова.

— Я вас, товарищ Данилов, специально прикрепил к нахимовцу. Вы же моряк! Расскажите, покажите ему все от киля до топа. А главное — влейте в него морскую душу! Без этого, вы знаете, и моряк не моряк.

Капитан-лейтенант наклонился к матросу, тихо добавил:

— Кто знает, может быть, он, этот мальчик, лет через двадцать пять адмиралом станет. Добрым словом помянет нас тогда. А?

— Все может быть, товарищ командир, — ответил серьезно Данилов.

— Так занимайтесь, и покрепче, построже… Ну, не вам говорить об этом, сами знаете!

Капитан-лейтенант ушел. Данилов постоял, подумал о чем-то, почесал затылок и неожиданно громко и твердо сказал:

— Есть! Сделаем по-морскому: как следует и как надо!

На пятнадцатый день практики, в воскресенье, Боря получил первое увольнение на берег. Перед увольнением Данилов осмотрел и даже ощупал нахимовца. У Бори все было в порядке: перчатки и пуговицы, ногти и уши. В левом кармане брюк — чистый носовой платок.

— Смотри, не опаздывай. Без пяти двадцать четыре быть на корабле, как штык, — напутствовал Данилов нахимовца.

— Есть.

Уже на улице города Боря еще раз взглянул в зеркальную витрину магазина и самодовольно улыбнулся: перед ним стоял настоящий моряк в мундире, с золотым шитьем на воротнике, золотыми буквами «Н» на погонах.

Боря гордо повернул голову вправо, развернул плечи и отдал честь своему отражению в витрине. Спохватившись, Похитайло оглянулся вокруг: не заметил ли кто его мальчишества, и быстрым шагом направился к матросскому парку. В парке отдыха он встретил своих товарищей по училищу, проходивших практику на эсминцах. Эх, как завидовал им Боря, когда они наперебой рассказывали о впечатлениях первого похода в море.

Стараясь быть равнодушным, Боря хвастливо заявил!

— Случись что, мы на помощь бы пришли. В случае аварии, посадки на мель, или там «банку», без нас все равно не обошлись бы. «СОС», «СОС», — и мы тут как тут.

— На настоящем корабле аварий не бывает, — возразили ему друзья. — На «банку» сесть моряку никак нельзя — это же позор на весь флот.

Довод этот был настолько убедительным, что Боря не нашел слов для ответа.

В разговорах о кораблях, старшинах и, особенно, командирах, в которых до тонкости разбирали не только служебные качества, но и жесты, манеру говорить, командовать, незаметно прошло несколько часов.

Боря проводил товарищей до причала, где стояли их корабли.

Друзья, прощаясь, предупредили его, показав на часы:

— Спеши, Борька, до твоего причала идти минут десять, а до двадцати четырех часов осталось пять минут. Не опоздай.

— Ерунда, успею. У нас насчет этого не строго. А потом все равно болтаться на привязи у стенки. Минутой раньше приду, минутой позже— не имеет значения, — рисуясь перед друзьями независимостью, соврал Боря.

Но когда товарищи ушли, Похитайло снял бескозырку и что есть духу побежал. И все-таки он опоздал на причал в тот момент, когда корабль разворачивался посредине гавани. Боря готов был зареветь от зависти и досады. Ведь и опоздал-то всего на одну минуту. Шестьдесят несчастных секунд — и пожалуйста! Не время, а ерунда, пустяк!.. И корабль ушел без него. Куда? Почему так экстренно? А вдруг пошли спасать кого-нибудь? И без него! Нет, этого выдержать никак нельзя. У Бори на глазах показались слезы. Невозможно вытерпеть, когда какие-то шестьдесят секунд лишают человека случая совершить героический поступок. Эх! Похитайло отчаянно махнул рукой и побрел к дежурному по береговой базе.

Между тем корабль, зарываясь в огромных волнах, на полном ходу спешил к месту бедствия самоходной баржи. Вскоре он отыскал ее во мраке штормовой ночи. Лишившись управления, с заклиненным рулем, баржа прыгала на волнах, как закупоренный бочонок. Волны и ветер стремительно несли ее к берегу.

Приблизиться к барже вплотную было опасно. Волны швыряли ее, и малейшая неосторожность могла привести к столкновению. Но делать нечего.

— По местам стоять, приготовиться к буксировке! — разнеслась команда по кораблю.

Выждав момент, командир направил корабль к барже, ослепительно сверкавшей в свете прожектора. Данилов сжал в руках бросательный конец. Когда баржа оказалась почти рядом, он сильным взмахом правой руки кинул конец. Тонкий трос, как змея на прыжке, изогнулся полудугой. Но сильный ветер отнес его в сторону.

На палубе баржи, ухватившись за трос, суетился маленький старичок, закутанный в клеенчатый плащ, в огромной зюйдвестке, нахлобученной до шеи. То и дело хватаясь свободной рукой за большую мокрую бороду, он подпрыгивал и приседал при каждом сильном ударе волны, но не двигался с места. Старика словно приклеили к тросу, подтянутому от носа до рубки баржи.

Данилов посмотрел на него с улыбкой.

— Эх, папаша! Боится оторваться от троса. Одно слово — моряк. Эй, Нептун, принимай! — кричал Данилов и снова и снова бросал конец, но безуспешно. Ударяясь о палубу баржи, он, подхваченный ветром, соскальзывал за борт.

Расстояние до берега стремительно сокращалось. Еще минута-две — и, брошенная разъяренным морем на камни, баржа погибнет. Людей и ценный груз поглотит море.

Минута решала судьбу судна и его команды. Побледневший капитан-лейтенант сжал руками поручни мостика.

В тот момент, когда нос корабля поравнялся с кормой баржи, капитан-лейтенант крикнул в мегафон:

— Матрос Данилов, приготовиться к прыжку на баржу! Прыжок!..

Данилов ловко перевалился через фальшборт и, сильно оттолкнувшись, прыгнул. Секунда — и он опустился на палубу баржи. Тяжелая волна накрыла его, окатила с ног до головы. Данилов упал и ухватился руками за ножку лебедки.

Волна схлынула, и матрос, вскочив, начал быстро выбирать конец, к которому был привязан буксирный трос. Подтянув петлю стального буксира к себе, Данилов ловко набросил ее на гак. Корабль дал полный ход назад, буксирный трос натянулся, как струна, и баржа остановилась, замерла в нескольких метрах от роковых камней. Все это произошло почти в одну минуту. Еще один-два наката волны, один-два удара, и баржа оказалась бы выброшенной на берег и разбитой.

Утром корабль возвратился в базу. Когда были закончены швартовочные работы и на берег подан трап, командир объявил «большой сбор».

Матросы построились на корме. Нахимовец проскользнул по трапу на корабль и тихонько пристроился на левый фланг боцманской команды. Данилов заметил Бориса, страдальчески поморщился и безнадежно махнул рукой: «Подвел, не оправдал доверия!»

У Бори защипало в горле.

На палубу вышел командир. Приняв рапорт помощника, он обратился к экипажу:

— Спасая баржу, личный состав отлично исполнил свой долг. Особенно отмечаю матроса Данилова. Одна минута, в которую он сумел перепрыгнуть на баржу и закрепить буксир, явилась решающей для спасения судна. Буду ходатайствовать перед адмиралом о поощрении матроса Данилова.

Командир окинул строй подчиненных ласковым взглядом. Заметив в строю нахимовца, он чуть нахмурился.

— Нахимовец Похитайло, выйти из строя! — приказал капитан-лейтенант.

Боря, стараясь избежать взгляда командира, вышел из строя. «Ну, — мелькнула мысль у него, — наказание!» Он весь съежился, прижал руки к бедрам и замер.

Но командир словно забыл о нем и, шагнув вперед, оставил нахимовца за своей спиной.

— Товарищи матросы, старшины и офицеры, — торжественно произнес командир, — благодарю вас за отличное выполнение боевого задания.

Ряды моряков дрогнули. От трапа до кормового клюза точно пробежал легкий шорох, и вдруг воздух сотрясло многоголосое:

— Служим!.. Советскому!.. Союзу!..

Только Борис Похитайло молчал. Он стоял отдельно от строя моряков и, опустив голову, смотрел под ноги. Блеск стальной палубы корабля вызывал болезненную резь в глазах нахимовца. Две крупные слезинки скользнули по щекам и шлепнулись на носки ботинок.

Два матроса

Телефонный коммутатор все гудел и гудел. Беспрерывно открывались клапаны бленкеров. Маленькие, смуглые открытые до плеч руки девушки быстро, но изящно и плавно бегали, как по клавишам рояля, по панели и рабочему столу коммутатора. Телефонистка звонко кричала в раструб микрофона:

— Второй! 0-45? Занято. Алло! Говорю — занято. Не отрывайте от работы, товарищ. Ах, это Владик? Минуточку. Говорите? Кончили? Владик, вызываю 0-45. Спасибо, Владик. А какая картина? «Бродяга?» Очень хорошо, обязательно буду. 0-45 отвечает. Соединяю. Алло! Второй. Вызываю…

Маше Челкинцевой очень нравилась работа телефонистки на узле связи военно-морского гарнизона. Работа ответственная, засекречена — не каждому доверят такой пост. К тому же здесь так хорошо относились к ней! «Маша, Машенька, Машута», — доносилось по проводам со всех концов гарнизона. Всем она нравилась. Никому не отдавая предпочтения, Маша со всеми поддерживала добрые отношения. Правда, с офицерами она была строга, не допускала фамильярности, руководствуясь правилом: с начальством нужно быть осторожней. Но с матросами Маша была проста и даже разрешала не слишком длинные неслужебные разговоры. Если ее приглашали в кино, парк или театр, она не отказывалась, но ввиду того, что приглашений было много, ей приходилось прибегать к маленькой хитрости. Все кинокартины и спектакли Маша делила на две категории: интересные и неинтересные. Только на «интересные» она и соглашалась идти. Ходила Маша и на танцы, чаще всего с Владимиром Ямпольским — Владиком — одним из элегантнейших матросов части.

Маше Челкинцевой было двадцать лет. Маленькая, подвижная, она была очень привлекательной, «милой», как любил говорить Ямпольский. На работу Маша являлась всегда с букетом синих и голубых цветов, подобранных, должно быть, под цвет моря. Получить цветочек из этого букета никому, кроме Ямпольского, не удавалось.

Матрос Ямпольский настойчивее и, кажется, успешнее других добивался дружбы Маши. Электрик-связист по специальности, он служил уже третий год и считал себя «старичком» во флоте. Был он высок ростом, строен. Лицо его украшали змейка черных усиков и узкие клинушки бакенбардов. Ходил Ямпольский плавно, чуть переваливаясь, подражая походке старых «морских волчков».

Первейшим качеством настоящего матроса Ямпольский считал умение лихо «оторвать» чечетку, сыграть на гитаре «сердцещипательное» танго, с шиком одеться «по-флотски», то есть удлинить концы ленточки и перешить бескозырку, сделав, как говорил он, из «гнезда» — «блин».

Службу, правда, нес сносно, особенно после основательной критики товарищей на одном из комсомольских собраний. Критику Ямпольский тогда признал, но в душе глубоко обиделся, замкнулся и решил доказать, что он и по службе не хуже других, а, может быть, даже и лучше.

Проворнее всех вскакивал он с койки по сигналу «подъем», первым становился в строй, безукоризненно приветствовал старших по званию, строго по уставу отвечал на все приказания…

«Ясно. Есть. Виноват. Исправлюсь», — были его любимые слова.

При этом Ямпольский старался как можно чаще попадаться на глаза своему старшине, вытягивался перед ним «по струнке», всем своим видом как бы говоря: «Видите. какой я дисциплинированный, исполнительный. Поищите таких». Но старшина не одобрял такого усердия Ямпольского.

— Вы, товарищ Ямпольский, естественнее будьте, естественнее. Не играйте роль — это трудно и не нужно для службы, — говорил иногда старшина, и Ямпольский обиженно пожимал плечами. «Ладно, — думал он, — не оценили меня… Зато Маша оценит».

Maшa ему очень нравилась. Втайне он надеялся, что эта милая девушка, может быть, когда-нибудь станет его женой. «Мария Ямпольская! Черт возьми, это для нее подходит!» — самодовольно думал Владимир, настойчиво ухаживая за девушкой. Маша не отвергала его ухаживаний, и они частенько в дни увольнений проводили время вместе. Ямпольский ей тоже нравился.

В конце концов Маша увлеклась Ямпольским и теперь уже редко, и то лишь в будничные дни, соглашалась пойти с кем-нибудь другим в театр или в кино. Но матросы по-прежнему выказывали ей знаки нежного внимания. Только один матрос никогда не заговаривал с Машей — Тихон Строгов. Он чаще других бывал на телефонной станции, копался в аппаратуре, что-то мастерил, тихо переговариваясь с дежурным, но больше молчал. Маша не обращала внимания на Строгова.

Строгов ничем особенно не выделялся среди других матросов: обыкновенный сибиряк — русоволосый, коренастый, с открытым скуластым лицом. Однажды Маша увидела на его погонах новую золотую нашивку старшего матроса. Владик не имел тогда нашивки, а ведь Владик куда значительнее Тихона. «Выслуживается, наверное», — неприязненно подумала Маша, вспомнив, как пренебрежительно отзывался о нем Владик.

— Поздравляю. За что это вам? — спросила снисходительно Маша, кивая на погон. Тихон, не замечая насмешки, благодарно взглянул на девушку:

— Так — время пришло. Спасибо за внимание. — и улыбнулся.

В улыбке, в голосе его было что-то такое простое, доверчивое, что Маша вдруг перестала улыбаться, рассердившись на себя за недобрые мысли о матросе. Чтобы загладить свою недоброжелательность, сказала:

— Заслужили, значит. Так просто ничего не дают. Вы отличник?

— Да, объявили отличником, — ответил Строгов и зарделся.

— А Владика, то есть Ямпольского, не объявили?

— Пока нет, — ответил матрос и, словно спохватившись, добавил — Он мог бы быть отличником, у него есть данные для этого.

Маша по достоинству оценила и скромность Строгова и его уверенность в успехе Владика, наградив матроса очаровательной улыбкой.

Прошло много дней. Маша уже забыла о разговоре с Тихоном. Но однажды, зайдя в комнату культурно-просветительной работы части за свежими журналами, увидела портрет Строгова в стенгазете. Прочла и статью. В ней сообщалось, что старший матрос Строгов — один из лучших специалистов части, отличный матрос, овладел тремя специальностями и продолжает совершенствовать свое боевое мастерство. Просмотрев всю стенгазету и не найдя ни строчки о Владике, она грустно вздохнула и принялась рассматривать журналы.

Идя обратно по коридору, Маша услышала задушевный голос, певший матросскую песню. Голос этот показался ей знакомым. В нем слышалось столько доброго, нежного чувства, что Маша невольно остановилась. В полуоткрытой двери были видны матросы. У окна с баяном на коленях сидел Строгов и пел:

На рейде большом

Легла тишина,

А море окутал туман…

Матросы бережно, точно боясь расплескать слова, подхватили припев. Потом Строгов, выдержав паузу, снова запел. Он пел негромко, голос его был не сильный, но чувство, которое вкладывал он в каждое слово, подобно крыльям, поднимало песню ввысь и разносило вширь. Все вокруг от этого казалось просторнее, словно стены кубрика раздвигались, и взору открывалась безбрежная даль моря:

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой…

Маша пожалела, что песня закончилась.

В этот день она работала без обычного задора. Почему-то сердилась на Владика. Ей вспомнилось, как он поет морские «фокстротистые» песенки, подражая завыванию саксофона:

В кейптаунском порту, та-ра-та,

С вином на борту, та-ра…

Ну что это за песня? Фи! Как она могла нравиться ей? В конце концов Маша рассердилась так, что злилась уже не только на Владика, но и на себя и даже на Строгова, пока сама не зная за что.

Осенние штормы на Балтике часты и сильны. Погода капризничает по малейшему поводу. Задует ли ветер с берега или с моря, погода в том и другом случае нервничает по-своему. То налетит ураганом, повалит деревья, телеграфные столбы, нарушит связь, загонит корабли на рейды гаваней, то вдруг окутает море и берег туманом, сбросит с неба несколько горстей снега, окропит его дождичком, а потом, словно балуясь, закует землю в ледяные кандалы, чтобы назавтра вновь напористым, как из форсунки, ветром с моря ударить крутой волной в бетонные причалы, размыть ледяную корку на дорогах, разогнать тучи и внезапно утихомириться, истомно растворившись в штиле.

Ураган и обледенение — бич для связистов: валятся телеграфные столбы, рвутся в пролетах отяжелевшие провода… Тут-то связисты, и без того кропотливый и неутомимый народ, разворачиваются вовсю. Работы много — и работа ответственная: нельзя оставить ни на минуту без телефонной связи части и соединения флота.

В одно осеннее тихое и солнечное утро Тихон Строгов и Владимир Ямпольский, нагрузившись катушками полевого провода — полевки — и телефонными аппаратами, отправились через залив на длинную, поросшую ельником песчаную косу. Предстояла учебная стрельба кораблей по береговым целям, и корректировочные радио-посты, высаженные на берег, должны были быть обеспечены надежной телефонной связью со штабом и полигоном.

Все было заранее рассчитано и предусмотрено командованием. Строгов и Ямпольский, разматывая полевку, достигли намеченного пункта, приняли на себя концы встречной линии связи, подключили телефонные аппараты и, проверив слышимость, доложили по команде о готовности.

Корабли открыли артиллерийский огонь в установленное время. Все шло гладко, но к вечеру вдруг сильно похолодало, налетел шквал, небо почернело, пошел дождь, потом повалили мокрые хлопья снега. Но боевое учение продолжалось, и приказания о свертывании линии не поступало.

Ямпольский, кутаясь в плащ-палатку, ворчал:

— Пора бы кончать эту музыку. Не к чему при такой погоде загорать здесь.

Ему было холодно. Ямпольский сожалел теперь, что вместо теплой рубашки, как всегда, имел под робой только «вставку» — небольшой кусок тельняшки, пришитый изнутри к распахнутому воротнику…

Зазвонил телефон. Строгов взял трубку и несколько секунд внимательно слушал.

— Есть отключить телефоны от полевой линии, выйти на трассу, найти повреждение на магистральной воздушной линии и устранить его. Приступаем к исполнению.

Ямпольский, услышав это, разочарованно свистнул.

— Так вот, — сказал Строгов, положив трубку. — Понял?

— А как же это? — кивнув на полевку, спросил Ямпольский. Он с тоской и тревогой прислушивался к завыванию ветра в сырой холодной полутьме.

— Сейчас важнее магистральная. Полевая линия остается в работе. Заизолируй концы и собирайся. Быстро!

Ямпольский неохотно выполнил приказание.

— А где-же повреждена «воздушка»?

— Предполагается, что в нашем районе. Надо проверить. Командир высылает отделение электриков с контрольного поста, но они по такой погоде доберутся сюда не скоро: машине не пройти. А связь должна быть введена в строй немедленно.

Через несколько секунд, перекинув через плечо аппарат, брезентовую сумку с инструментом и когти, Строгое вышел из шалаша. За ним — Ямпольский. Ветер подхватил полы плащ-палатки, замахал ими, хлестнул по лицу. Ямпольский съежился и, стараясь не терять из виду удаляющуюся фигуру Строгова, пригибаясь и чертыхаясь, шел напрямик через ельник, увязая в грязи.

В полутьме Строгов и Ямпольский наткнулись на проволочное заграждение, поставленное еще во время войны с гитлеровцами, оборонявшими косу. Преодолев колючку, матросы начали спускаться вниз. У берега залива по опушке березовой рощи проходила постоянная воздушная линия. Здесь, как и предполагалось, оказалось повреждение. Огромная береза, вырванная с корнями ураганом, лежала в пролете линии. Порванные провода спустились и обвились вокруг столбов.

Пока матросы осматривали повреждение, посыпались тонкие колючие снежинки, а потом пошел крупный град. Бескозырку Ямпольского, щегольски державшуюся на макушке, рвануло ветром и сбросило в обрыв. Большие продолговатые градины больно ударяли по голове.

— Черт! Я говорил… Не надо было вылезать из шалаша. Ничего же не сделать, — в сердцах проговорил он и, закутав голову плащ-палаткой, спрятался под березкой, растерянный и злой. Строгов, привязав когти к ногам, взобрался на столб, подключился аппаратом в одну из телефонных пар и крутнул ручку индуктора, крепко прижав к уху трубку. Но он чуть не выпустил из рук столба, так неожиданно и четко услышал знакомое, неповторимое «алло».

— Маша!.. — весело крикнул он Ямпольскому, но тот только махнул рукой.

Связавшись с командиром, Строгов доложил обстановку. Командир приказал сейчас же приступить к восстановлению линии связи. «Что же делать? — думал Строгов, спустившись вниз. — Полевки нет в запасе, провода тоже».

А град все усиливался, сбивал пожелтевшие листья, стучал по проводам и изоляторам линии.

— Сидел бы в шалаше, — ворчал Ямпольский. — Торчи теперь здесь. Глупо все, по-дурацки получается.

— Связь нужно восстанавливать, — твердо ответил Строгов.

— Подождем, ничего не случится, земля не перевернется.

Строгов осмотрелся вокруг, и вдруг его осенила мысль: проволочное заграждение! Наклонившись к Ямпольскому, он весело прокричал:

— Будем наращивать провода колючкой. Понял? — Ямпольский недоуменно посмотрел на него.

— Брось, Тихон. Хоть град-то давай переждем здесь.

— Нельзя ждать. Связь нужно восстановить сейчас же. Пошли!

— Слушай, Тиша, зачем мучиться: ни полевки, ни провода у нас нет, — миролюбиво сказал Ямпольский.

— Колючка есть. Поставим ее на время.

— Колючка не пойдет. Придут линейщики — исправят. Зачем ты выслуживаешься?

— Выслуживаюсь? Да ты что?! Впрочем, ладно. Мы к этому разговору вернемся потом. Сейчас надо починить линию. Неужели ты не понимаешь?

— У меня бескозырки нет. А град вон какой…

— Возьми мою.

Строгов сорвал с головы бескозырку и подал Ямпольскому. Тот протянул было руку, но вдруг отдернул и сказал:

— Устал я и… У меня плечо болит… Ушиб. Брось, Тихон. Строгов выпрямился.

— Не Тихон я тебе, а старший матрос. Приказываю следовать за мной, — и, резко повернувшись, пошел. Ямпольский нерешительно потоптался на месте и поплелся следом.

В сгущавшейся темноте они добрались до проволочного заграждения и принялись распутывать его. Град бил по спинам и головам, руки накалывались на колючки, кровоточили.

Работать приходилось почти на ощупь. Ямпольский пряча голову под плащ-палаткой, осторожно потянул за проволоку. Но проволока не освобождалась. Тогда он потянул сильнее, укололся и остервенело рванул. Колючка свободно оторвалась от кола, и Владимир, не удержавшись на ногах, упал, покатился вниз.

Строгов подбежал к нему, помог встать на ноги. Залепленный грязью, иззябший, испуганный, Ямпольский умоляюще смотрел на Строгова.

— Замерз я. Руки поранил. Вот кровь… Видишь… Не могу, больно… — и побежал к березовой роще, спотыкаясь и прикрывая руками голову от града.

— Матрос Ямпольский! — громко окликнул его несколько раз Строгов, но тот не слышал или не желал слышать, бежал, не оглядываясь.

Строгов продолжал работать один. Когда он вернулся к линии, волоча за собой длинный пучок проволоки, то увидел Ямпольского под кустом рябины. Тот съежился, сидя на телефонном аппарате, прикрывшись сверху каким-то рваным куском жести. Град прекратился, но ветер задул еще сильнее. По небу торопливо бежали клочковатые тучи. Между ними нырял тонкий серп луны.

Строгов упорно наращивал провод, который вырывался из рук, сдирая кожу на ладонях. Пристегнувшись цепью монтерского пояса к столбу, Строгов взбирался с помощью когтей наверх. Столб угрожающе качался, провод, привязанный к поясу, тянул вниз.

Окоченевшие от мороза пальцы скользили по обледенелому столбу, но старший матрос натягивал провод, укрепляя его на изоляторах.

После восстановления каждой пары проводов он докладывал о ходе работы в часть. На коммутаторе дежурила Маша. Ее задиристое «алло» отзывалось в сердце матроса теплым чувством, согревало и прибавляло силы. Когда командир, похвалив старшего матроса за сообразительность и инициативу, спросил о Ямпольском. Тихон, не кривя душой, доложил все начистоту.

Строгов уже почти закончил ремонт, когда к нему подошел Ямпольский.

— Болит, — сказал он, не глядя на Строгова, передергивая плечами и болезненно морщась. — Но я решил работать.

— Хорошо, — кивнул головой Строгов и больше не сказал ни слова.

Линия была временно восстановлена.

Уставший, чувствуя боль во всем теле, пошатываясь от головокружения, Строгов обессиленно спустился на землю под деревом. Его знобило. Тело сковывала какая-то вялость. Он прислонился спиной к столбу, хотел приподняться, чтобы сесть поудобнее, и — не мог. «Теперь пусть… Связь восстановлена. Пусть», — подумал Строгов, закрыл глаза и забылся.

…Очнулся он в госпитале, удивленно оглянулся вокруг. Из окна, сквозь ветви дерева с редкими желтыми листьями, он увидел кусочек голубого неба, заляпанный белыми пятнами облаков, и тонкие ниточки проводов, дрожащие на ветру. Он испугался, как бы ветер не свалил дерево, не оборвал провода, не спутал их. Тяжело приподнялся и вдруг отчетливо представил себе ту ночь. Он вспомнил шум падающего града, гудение проводов и далекое, милое «алло», «алло».

В палату вошла сестра. Улыбнувшись Строгову, поправила одеяло.

— Как чувствуете себя?

— Хорошо, — ответил Тихон.

— К вам пришли, — сказала сестра и вышла.

«Кто бы это?» — подумал матрос. Но дверь снова распахнулась, и в палату тихо вошла Маша. Не ожидавший этого Строгов встрепенулся, растерянно, виновато улыбнулся, попытался вскочить, но, вспомнив, что это будет неудобно, натянул одеяло до подбородка.

— Маша? — проговорил он, словно не веря своим глазам.

Маша подошла к койке и, серьезная, побледневшая, бережно положила на грудь матроса букет цветов — синих и голубых, — подобранных под цвет моря.

Ошибка старпома

— Почта идет, — ни к кому не обращаясь, вслух произнес вахтенный у трапа, завидев на причальной стенке корабельного почтальона. Тот не спеша, с достоинством поднялся по трапу на борт, нарочито не обращая внимания на многозначительные знаки матросов. Моряки, производившие на палубе приборку, с надеждой поглядывали на пухлую сумку почтальона, но невдалеке стоял дежурный офицер, и никто не решился оторваться от дела. Почтальон исчез за кормовой орудийной башней.

— В чем дело?! Не вижу энтузиазма в работе! — веселым и в то же время грозным голосом прикрикнул на приборщиков старший помощник командира эскадренного миноносца капитан-лейтенант Лисогуб, внезапно появившийся на юте. Матросы принялись усердно двигать по палубе швабрами, тереть «шкуркой» медяшки, весело и выжидающе поглядывая на офицера. Скользя по мокрой палубе широко раздвинутыми короткими ногами, старпом прошелся взад-вперед по юту.

— Три до дыр, не жалей! — все тем же требовательным и ироническим голосом подбодрил он молодого матроса, орудующего шваброй. — Так, так… Ух, горе ты мое! Да кто же держит швабру так? Швабра — это тебе не…

Старпом запнулся, подыскивая нужное сравнение, но ничего подходящего к данному случаю не подвернулось на язык. Круглое, добродушное лицо капитан-лейтенанта сморщилось от неудовольствия, пальцы правой руки машинально поиграли белым ромбиком значка выпускника высшего военно-морского училища. Не знать чего-либо при подчиненных было не в манере старпома. Матросы даже приостановили работу, ожидая окончания фразы, но Лисогуб молчал. Прищурив раскосые глаза, сдвинув брови, он неподвижно стоял у флагштока и грозно смотрел на швабру в руках растерявшегося молодого матроса.

— …Не невеста, — торжествующе выпалил наконец старпом сердитым голосом. — Шевелитесь у меня! Чтобы все блестело и играло, как…

Лисогуб снова не закончил фразы. Он досадливо покрутил шеей, словно пытаясь раздвинуть тугое кольцо жесткого воротника кителя. Матросы заулыбались. Кто-то из них откровенно прыснул в кулак. Старпом недобрым взглядом обвел некстати развеселившихся матросов, и те, отвернув лица в сторону, с веселым ожесточением задвигали швабрами и тряпками. Мгновенно оценив обстановку, капитан-лейтенант всплеснул руками, звучно шлепнул по тугим ляжкам и пробормотал:

— Закрутишься с вами. Даже язык заплетаться стал, как у…

И опять не договорив, старпом энергично, наискось рубанул рукой воздух и под одобрительный смех моряков заскользил к рубке дежурного офицера. Дежурный по кораблю, совсем еще молодой розовощекий лейтенант, напустив на себя строгость, поддерживая левой рукой кортик, последовал за капитан-лейтенантом.

Матросы посмеивались и качали головами. Им нравился капитан-лейтенант. Разговорчивый и подвижной, он одним своим появлением вносил в коллектив радостное оживление, какой-то особый подъем. В присутствии старпома работалось веселее. И прикрикивания капитан-лейтенанта нисколько не обижали моряков. Наоборот, они с удовольствием прислушивались к речи Лисогуба — живой, пересыпанной неожиданными сравнениями, сдобренной хлесткими эпитетами.

Старпом присел на вертушку в дежурной рубке, загнал короткий и толстый указательный палец за воротник и несколько раз дернул его. Запрокинув голову, капитан-лейтенант пристально посмотрел на стройного и высокого лейтенанта. Дежурный офицер был серьезен и внимателен.

— Вы молоды, лейтенант, а двигаетесь по кораблю неуверенно, разбросанно, как… вошь на мокром месте, — поучающим тоном сказал старпом, хотя самому ему едва ли было тридцать и только месяц назад он получил звание капитан-лейтенанта и должность старшего помощника командира. — Стоите там, словно неодушевленный предмет, поигрываете кортиком. Безобразие! — в голосе Лисогуба послышались властные нотки. — Мне не созерцатели нужны, а организаторы и… вдохновители. Да!

Капитан-лейтенант умолк, зачем-то перелистал подвернувшийся под руку журнал, вздохнул тяжко и неожиданно проговорил:

— Целый день, как в пороховом дыму… Всюду глаз да глаз нужен. Стараешься, а придет начальство, заметит что-нибудь — спичку или ниточку от ветоши и— все! — Лейтенант сочувственно улыбнулся и неопределенно хмыкнул при этом, и старпом сразу повысил голос: — Да, да! Обгорелую спичку, и пожалуйста — «фитилек». Был такой случай на соседнем эсминце. Служба, это вам… «не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». Если у нас случится что-нибудь подобное, головой отвечаете. Комдив сегодня лично будет осматривать корабли бригады. Как у нас рассыльные и вообще дежурная служба — умеют докладывать выразительно и вдумчиво?

— Так точно.

— Проверьте. Мямлей заменить. Зайдет, а тот ни доложить, ни ответить толком не может. Двигает ртом, как рыба на сковородке. Срам и безобразие!

Старпом поднялся, крутнул белый ромбик на кителе и заспешил куда-то по палубе, упираясь раздвинутыми ногами в минные дорожки.

Лисогуб с тревогой и надеждой ждал посещения корабля командиром дивизии. За время исполнения капитан-лейтенантом должности старшего помощника это будет первый осмотр эсминца командиром соединения. Как же тут не тревожиться! Но, с другой стороны, комдив, знающий толк во флотской чистоте и порядке, не может не оценить по достоинству усердие молодого старпома. Нет, не просчиталось начальство, назначив его, Лисогуба, на такую должность. Уж кто-кто, а капитан-лейтенант следит за кораблем, как любящая мать за своим ребенком.

Озабоченный, бурный и деловитый носился по кораблю капитан-лейтенант Лисогуб, заражая подчиненных своей неиссякаемой энергией и бодростью. Какую-то веселую удаль, достаточно непосредственную, чтобы не быть названной бесцеремонностью, источала вся его плотная и подвижная, как ртуть, фигура.

Почтальон, выглянув из двери тамбура старшинского помещения и убедившись, что ни старпома, ни дежурного офицера поблизости нет, окликнул своего закадычного дружка горниста Юрочкина:

— Миша, тебе письмо из дому.

Матрос Юрочкин, драивший медную рынду, обернулся. Нежное, светлое лицо его, не успевшее еще обветриться в походах, мгновенно преобразилось. К переносице сбежались тонкие морщинки, веки прикрылись, большие припухшие губы растянулись, обнажив ровные белые зубы. Юрочкин улыбнулся всем лицом. Удивительная улыбка была у горниста. И весь он, тихий, скромный, с доверчивым взглядом голубых глаз, хрупкий и маленький, вызывал безотчетную симпатию.

К тому же Юрочкин и горнистом был выдающимся.

Откуда только бралась сила у матроса, когда он начинал выводить серебряные рулады сигнала номер десять при подъеме или спуске флага. Обычно на стоянке кораблей у стенки между горнистами-соседями происходило своеобразное соревнование-перекличка. Каждый из горнистов старался подать сигнал номер десять громче, отчетливее и дольше всех. И всегда чистые звуки горна Юрочкина выделялись среди других какой-то особенной торжественной проникновенностью и, если хотите, молодостью. Сам старпом, умиленно и гордо прислушивающийся к игре своего горниста и ревниво сравнивающий ее с соседними сигналами, шептал восхищенно: «Ух, какой молодец! Чайковский! Паганини! Ни дать ни взять».

Юрочкин служил на корабле по первому году. Его сильно укачивало на волне. Но никто никогда не слышал от матроса жалоб, желания списаться на берег. «Морскую болезнь» он переносил молча, мужественно. И когда однажды почтальон, близко к сердцу принимавший муки друга во время качки, намекнул по простоте душевной о возможности при данных обстоятельствах списаться с корабля на берег, Юрочкин страшно обиделся и не разговаривал с ним целую неделю.

— От родных «конспект», — подмигнул почтальон Юрочкину и ловко сунул письмо в разрез матросской рубашки горниста. Почтальон исчез в своей «культурной рубке», — так он называл небольшое помещение в тамбуре старшинских кают, отведенное под библиотеку, — а Юрочкин вытер руки ветошью, положил ее на кронштейн рынды и полез за пазуху. Оглянувшись, он осторожно вынул конверт, повертел перед глазами, любуясь, и вскрыл. Первые строки письма он прочитал с улыбкой, но вдруг побледнел и качнулся. Он бессознательно ухватился за рындоболину; язык рынды ударил по меди, издав приглушенный жалобный звук. Юрочкин испуганно поднял голову, посмотрел на колокол, словно пытаясь понять происхождение этого странного надтреснутого звука. Секунду-две матрос пристально, настороженно смотрел вверх, но вдруг обмяк; руки упали, как плети, узкие плечи опустились вниз, пальцы разжались и выпустили письмо. Листок плавно упал на палубу. Горнист шагнул, но ноги его подкосились, и, чтобы не упасть, он привалился к двери.

Почтальон, появившийся в дверях, взглянул на друга, тихо ахнул, подхватил Юрочкина под руки и завел его в библиотеку.

— Что с тобой, Миша? — тревожно спросил почтальон, но горнист молчал. Он опустился на раскладушку и уронил голову на заваленный газетами и письмами стол.

— Ну, брат, подкачал. А?! — шептал растерявшийся почтальон и, вместо того чтобы побежать за доктором, присел на корточки, пытаясь заглянуть в лицо другу.

На причальной стенке, разлинованной известковыми полосами, появился командир дивизии капитан первого ранга Скворцов. На кораблях засуетились, готовясь к встрече начальника. В каютах командиров задребезжали звонки. На ют к трапам заспешили офицеры. Никто не знал, какой из кораблей первым посетит комдив, и поэтому все настороженно следили за ним. Скворцов остановился посредине стенки и, разговаривая с офицерами штаба, показал рукой куда-то вверх. На кораблях моментально запрокинулись головы офицеров, пытающихся, увидеть и понять, что, где и по какой причине стало объектом внимания старшего начальника. Но там, куда показывал капитан первого ранга, ничего, кроме обыкновенного пустого неба, не было видно. Комдив опустил руку. Офицеры облегченно вздохнули, не спуская взглядов с капитана первого ранга.

Лисогуб, примчавшийся на ют вслед за командиром корабля, придирчиво осмотрелся вокруг. Заметив ветошь на кронштейне рынды, капитан-лейтенант поднял брови и округлил изумленные глаза. Словно подброшенный пружиной, он подскочил к рынде. Старпом негодующе крякнул, когда увидел, что рында самым безобразным образом вымазана кирпичным порошком. Глаза капитан-лейтенанта забегали по сторонам. В довершение всего, прямо на палубе, под ногами старпома, ослепительно, как показалось ему, сверкнула белая бумажка. У Лисогуба внутри все словно бы опустилось вниз; он гневно выдохнул: «Так!» — и резким взмахом руки подозвал к себе дежурного офицера. Прижимая к бедру кортик, лейтенант подбежал.

— Что это?! — свистящим шепотом процедил Лисогуб.

Офицер заморгал глазами.

— Не знаете?! А это! — капитан-лейтенант постучал ногтем по рынде; она глухо, отдаленно зазвенела. — А это! — ткнул он пальцем в кусок ветоши. — Срам и безобразие! Приборщика сюда, горниста!

Голос старпома сорвался и последние слова он выкрикнул так громко, что, кажется, испугался сам. Капитан-лейтенант покосился на стенку; комдив и офицеры штаба стояли там же.

Почтальон, услышав команду старшего помощника, выбежал на палубу.

— Товарищ капитан-лейтенант, у горниста… — начал было докладывать он, но в дверях появился сам Юрочкин и вяло поднес руку к бескозырке. Неподвижный, ничего не выражающий взгляд его уставился на старпома.

— Вы что?! — сдержанно прохрипел капитан-лейтенант. — Это, это, это! — Лисогуб поочередно показал рукой на рынду, ветошь, отбросил носком ботинка листок. — Да это же!.. Убрать! Немедленно! И… пять нарядов вне очереди.

Юрочкин ничего не ответил; он, казалось, и не слышал, не понимал офицера. Медленно присев, горнист бережно поднял с палубы письмо и начал неторопливо, тщательно и аккуратно складывать его: сначала пополам, потом еще пополам и еще.

Капитан-лейтенант, расценив поведение матроса по-своему, побагровел.

— Де-мон-стра-ци-я, — раздельно и совсем тихо, почти спокойно проговорил он. — Отставить пять нарядов. Десять суток простого ареста.

Старпом оглянулся и заметив, что комдив двинулся к трапу корабля, махнул рукой, дернул дежурного за рукав и устремился к корме. Но капитан первого ранга Скворцов прошел мимо. Он начал осмотр с крайнего у стенки корабля. Когда до слуха Лисогуба донеслась издалека протяжная команда «Смир-рна-а!», он облегченно сдвинул фуражку на затылок, провел ребром ладони по вспотевшему лбу и поправил белый ромбик на кителе. «Пронесло пока», — подумал он, и все в нем поднялось вверх и встало на место. Старпом надвинул фуражку на лоб и заспешил на шкафут.

Командир корабля прошелся по юту, и у кормовой башни заметил Юрочкина и почтальона. Горнист стоял на том же самом месте и бессмысленно складывал и складывал листок в маленький квадратик. Капитана третьего ранга встревожил скорбный вид матроса. Он остановился и спросил:

— Что с вами, Юрочкин?

Горнист посмотрел на командира, чуть выпрямился, пошевелил губами, но ничего не мог сказать.

— Письмо он получил, товарищ командир. Мать умирает. Несчастный случай, — выдвинувшись вперед, доложил тихо почтальон.

Юрочкин протянул командиру плотный квадратик. Капитан третьего ранга осторожно развернул горячий листок, прочитал. Участливо притронувшись к руке матроса, командир промолвил, вздохнув:

— Тяжело… Крепись, Юрочкин… А сейчас собирайтесь. Поедете домой — десять суток отпуска даю вам. Поезжайте к матери, помогите. Может быть, все обойдется хорошо.

Юрочкин поднял голову.

— Спасибо, — протянул он сдавленно и, всхлипнув, побежал в кубрик.

Лисогуб снова появился на юте.

— Старший помощник, — окликнул его командир. — Матросу Юрочкину немедленно оформите отпускной билет на десять суток и сегодня же обеспечьте отъезд.

Капитан-лейтенант поперхнулся:

— Юрочкину?!

— Да. Мать у него при смерти. Надежды мало — перелом позвоночника и обеих ног.

Лисогуб плотно сжал побелевшие губы, дернул указательным пальцем воротник кителя, крутнул белый ромбик на груди так, что он оторвался и покатился по палубе, звеня и подпрыгивая.

— Срам и безобразие, — промолвил он виновато, пристально глядя на белый ромбик.

Далеко от моря

Далеко от моря

Дорога! Я люблю дорогу. Движение радует меня. Едешь, идешь ли в дальние села, — всегда чувствуешь тревожную радость новых встреч с новыми людьми, с жизнью. Получая очередное задание редакции, я никогда не думаю, как удобнее попасть в намеченный пункт. Я не беспокоюсь заранее о транспорте. Я выхожу на дорогу. И вот уже, прижимаясь к борту тряского кузова попутного грузовика, прислушиваюсь к музыке движения. Стучит, свистит — еду. Я подлаживаюсь песней под неравномерный ритм движения: «По морям, по волнам, нынче здесь — завтра там… Эх!..».

Серая лента дороги взбегает на дальний холм, устремляясь в небосклон. Грузовик упруго приседает на ухабах, натруженно урчит, взбираясь на подъем, — рвется, рвется вперед. И плывут мимо холмы — буро-зеленые волны. И точно гребни их — подвижные серые пятна — отары овец. А впереди колышутся, шушукаются изумрудные разливы пшеницы.

Я пою и смотрю вперед. Глубокая прозрачная алтайская даль спешит навстречу мне. В грудь толкается рассеченный воздух, из-под колес вырывается дорога — еду!

В дороге всегда случается много происшествий, интересных встреч. Неинтересных встреч не бывает.

Сегодня утром вышел на большак. Вокруг ни души. Тихо. Легкий ветерок перебирает листочки кустарников, нежит придорожные травы, перекатывает белые гребешки пыли по дороге, гонит упругие зеленые волны по полям.

Уже рассвело, но солнца не видно. Легкие облака стоят неподвижно в сине-голубом небе. И все вокруг кажется голубовато-синим, точно прикрытым зеркальным стеклом: поля, холмы, купы дальних рощ.

Мне ехать по большаку десять километров, а потом вправо по проселочной дороге до Назаровки.

Вглядываюсь вдаль: дорога пустынна. Закуривая, слышу за спиной чьи-то торопливые шаги. С радостью оглядываюсь. Так и есть: попутчик. В руках у него две большие связки книг, под мышками — свертки. Парень — в черном матросском бушлате, на голове шляпа, соломенная, с серым бантиком сбоку. Лицо загорелое, обветренное. Неужели моряк? Сердце мое радостно забилось. Прошло немало времени, как я демобилизовался из флота, но до сих пор, лишь только увижу флотскую форму, вспоминаю о морских просторах, о трудных походах, о крепком, бодром, веселом родном экипаже.

— Балтийский привет! — взволнованно приветствую я незнакомца и жду ответа.

— Океанский привет! — кричит парень.

— Значит, тихоокеанец?!

— Так точно! «И на Тихом океане свой закончили поход».

Парень подошел, дружески улыбнулся, опустил на дорогу книги.

— Моряк? — спросил он.

— Старший лейтенант, бывший командир четвертой боевой части эскадренного миноносца! — с комической важностью отрапортовал я.

Парень вытянулся, отчеканил:

— Есть! Старшина второй статьи Крабов, комендор крейсера.

Мы крепко пожали друг другу руки.

— Какая волна забросила вас на сей малонаселенный остров? — спросил я шутливо и широким жестом обвел вокруг.

— Комсомольская волна. После демобилизации закончил институт и двинул сюда… на целину. Здесь, как в море, — простор! Есть где развернуться. И главное — люди здесь замечательные. Лучших из лучших послали сюда — так я понимаю. И горжусь.

— Поживем — увидим. Я тоже после флота доучился в литературном институте и… вот. Поработаем!

— Да-а, — Крабов посмотрел вдаль, прищурился, — Здесь есть работенка для рук и для души. Хватит на всех. Значит, вы из редакции?

— Так точно, собственный и неподкупный корреспондент.

— А сейчас куда едете?

— Пока иду, но думаю ехать до Назаровки.

— Логично. Назаровка от нас вправо. Я знаю. — Он улыбнулся каким-то своим хорошим мыслям. — А мы с Леной первыми сюда приехали…

— С какой Леной?

— Ах, да вы же не знаете. Лена — это моя жена.

Крабов степенно одернул полы бушлата, как бы подчеркивая этим сказанное.

— Вы учитель? — спросил я, оглядывая книги.

— Нет, агроном. Это для Лены — она учительница. Был в райцентре и попутно выполнил заказ. Вот и таскаюсь теперь с книгами.

Крабов развел руками и важно добавил:

— Семья. Заботы. Вам не приходилось?

— Нет. Я один.

Агроном посмотрел на меня с сожалением и покровительственно сказал:

— Ну, ничего, ничего… Это поправимо. Мы с Леной уже два года вместе. Встретились случайно и, знаете, на редкость удачно. Лена — такая жена!.. Ну, и я, — он замялся, — стараюсь быть, — агроном опять запнулся, — хорошим.

Он явно чувствовал свое превосходство надо мной и старался быть на высоте.

«Счастливый», — с завистью подумал я и, вздохнув, глубокомысленно изрек:

— Хорошая жена — половина успеха в жизни. Но хорошую подругу трудно найти. Несколько лет нужно, чтобы узнать человека, не ошибиться…

— Не всегда. Иногда даже совсем наоборот, — возразил Крабов. Он помолчал, откашлялся и доверительно проговорил:

— Скажу вам откровенно: Лену я с первого взгляда полюбил.

— Не может быть.

— А вот, оказывается, может быть. Больше того, я не нал точно, как ее зовут. Подошел и сказал: я вас люблю.

— Смело!

Крабов испытывающе взглянул мне в лицо. По всему было видно, что он гордится своей женой и никому не позволит каких-либо шуточек в ее адрес.

— Когда любишь по-настоящему — смелость придет.

— Интересно. А ведь я во всех книжках читал, что влюбленный всегда нерешителен, растерян.

— В жизни бывает по-разному. — И вдруг спросил: — Ждать будем или поплывем на своих двоих?

— Поплыли, — махнул я рукой. — А то тут можно ждать весь день. Давайте мне связку.

— Ничего, я сам.

— Давайте, давайте. Разделим пополам. Вот так — будет законно.

Я взвалил на плечи пачку книг, и мы зашагали по дороге. Я начал расспрашивать Крабова о жизни, о работе. Как-то незаметно мы снова перешли к разговору о Лене — жене Крабова, и вот что он рассказал мне о своей «любви с первого взгляда».

…— Учился на последнем курсе сельхозинститута. Конец обучения, дипломная работа — волосы дыбом, вы знаете. Однажды вхожу в городскую библиотеку, открываю дверь… И сталкиваюсь с ней. Понимаете, случайно, совершенно случайно. В дверях не разойтись: узка, а я, как посмотрел на нее, так и замер. Стою. «Простите» — говорю, — «простите», — а сам ни с места.

— Да пропустите же меня! — сердито сказала она. Я поспешно отступил назад. Она улыбнулась, взмахнула маленьким портфельчиком и побежала. Я пошел вслед за ней. Идем. Так и дошли до пединститута. Она вошла в здание, а я, честное слово, я вдруг почувствовал себя так, словно потерял в жизни самое дорогое. До вечера бродил сам не свой, думал: как я раньше не замечал ее. Мы же очень дружны с пединститутом и часто бываем у «учителек» на вечерах. Удивительно!

В этот день я так и не увидел ее. Не увидел и на второй, и на третий, и на четвертый день. Заскучал, знаете. Все думал и думал о ней. Наконец не выдержал, пошел в пединститут. Вхожу в вестибюль — пусто. Куда идти, кого спросить, а главное — как спросить? Ни имени, ни фамилии не знаю. Прошел взад-вперед и остановился у доски отличников. Я испугался даже… Вгляделся… Она! Сердце, знаете, застучало чертовски сильно. А она спокойно так, чуть насмешливо глядит на меня с фотографии.

Внизу тушью написана фамилия и инициалы. «Елена», — догадался я.

Заметьте: передо мной были только инициалы, а я назвал ее сразу по имени, и оказалось — точно. Сердце подсказало, что ли… Да… Оглянулся я вокруг — никого нет. Быстро сорвал фотокарточку — и вдруг, как выстрел, окрик:

— Стой! Не шевелись!

Я остолбенел. Откуда-то вынырнул усатый старик и, опираясь на палку, прихрамывая, подскочил ко мне, загородив путь к дверям.

— А, зелена муха, попался! — Старик облегченно вздохнул, словно всю жизнь караулил меня и наконец поймал. — Так вот ты какой!

В голосе старика слышались нотки злорадства, радости и восхищения. Усы его свирепо шевелились, палка угрожающе покачивалась в узловатой руке. Он осматривал меня, как обреченную на гибель жертву.

— А я с ног сбился — хоть доску снимай: половину карточек посрывали. Кто, думаю, это? А ты — вон какой, зелена муха. Нуте-ка, молодой ферт, выкладывай карточки моих студенток.

— Папаша, простите. Это — моя… Я люблю ее, — ляпнул я в оправдание.

Старик крякнул, отступил на шаг, оглядел меня.

— Любишь?

— Люблю, папаша.

— Всех пятерых, что ли?

— Что вы! В первый раз… Простите, я больше не буду.

— Любить не будешь?

— Нет… карточки срывать.

Старик помолчал, распушил усы. Я виновато протянул ему фотокарточку. Старик взял, повертел в руках и с гордостью сказал:

— Лучшая студентка, а ты — срывать. — Да… — Старик помолчал и вздрогнул. — Эх, годы, годы, зелена муха, — и вдруг, словно спохватившись, сурово сдвинул брови, поспешно сунул мне в руку карточку и срывающимся голосом скомандовал:

— Марш! Нарушаете порядок, портите наглядную агитацию! Чтоб не видел больше, зелена муха!

Я схватил фотокарточку и выскочил на улицу, как снаряд из пушки.

В следующий раз я встретил Лену в трамвае. Мы оказались вдвоем на площадке. «Ну, — решил я, — сейчас или никогда», — и смело шагнул к ней. Она вскинула голову и уронила деньги, приготовленные для билета. Я бросился собирать. Собрал и, подавая их ей, неожиданно, знаете, так вот и сказал просто:

— Я люблю вас, Лена.

Она испуганно-недоуменно посмотрела на меня, взяла деньги и, опустив глаза, тихо сказала:

— Спасибо.

…Рассказ Крабова прервал гудок. Мы повернулись: машина! Дружно «проголосовали». В кабине грузовика сквозь запыленные ветровые стекла я увидел шофера и девушку в косынке. Машина проскочила мимо, обдав нас пылью и дымом, замедлила ход и остановилась. Из кабины вылез пожилой мрачный человек в засаленном комбинезоне, в кепке, надвинутой на широкие черные брови.

Пока мы подбегали, он профессиональным шоферским приемом ударил каблуками сапог в шины и, выплюнув окурок, окинул нас быстрым недоброжелательным взглядом.

— Мне, в МТС, ему — до Назаровки. Можно?

— Мимо, — буркнул шофер.

— Значит, доедем? — обрадовался агроном.

— Десятку с носа.

Крабов поморгал глазами, умоляюще посмотрел на шофера, на меня.

— Помилуйте, здесь рукой подать. Извините, я бы и заплатил, но у меня всего три рубля. Истратил, не рассчитал.

Он показал глазами на книги и свертки.

— Десятку с носа, — равнодушно отрезал шофер и повернулся к кабине.

— Хорошо, я заплачу, у меня есть, — сказал я поспешно, чтобы покончить с этой неприятной историей.

Я вынул две десятки и подал ему. В этот момент из кабины выглянула девушка, строго посмотрела на меня и голосом, полным обиды, стыда и просьбы, сказала шоферу:

— Папа, зачем ты? Папа…

— Ну, ну, сиди, — как-то сдавленно пробормотал тот и спрятал деньги за голенище сапога.

— Ладно, погружайтесь, — сказал он и влез в кабину, сильно хлопнув дверцей. Мы «погрузились». Крабов, избегая смотреть на меня, заговорил:

— Неудобно как-то получилось. Это я, понимаете, истратился, извините, не рассчитал.

Он, покачивая головой, рылся в карманах.

— Не надо, — остановил я его, — я скоро буду в МТС — рассчитаемся. Пустяки.

Настроение испортилось. На душе стало как-то неприятно. Эх, бывают же люди!.. Пробовал вызвать Крабова на продолжение рассказа, но он ушел в себя, замкнулся.

Я заглянул в заднее окошечко кабины. Шофер, навалившись грудью на баранку, хмуро смотрел вперед. Дочь сидела рядом, почти вплотную к отцу. Я видел прозрачное маленькое ухо, черные волнистые волосы, выбившиеся из-под косынки, тонкую черную бровь, розовое пятнышко на смуглой щеке и кончик носа девушки, «Десятку с носа», — вспомнил я про себя и рассмеялся. Девушка что-то говорила отцу, энергично жестикулируя руками.

Отец молчал. Потом вдруг резко наклонился, выдернул что-то из сапога и передал дочери. Я увидел свои злополучные десятки. Девушка схватила их, зажала в кулак и откинулась на спинку сиденья. Я отвернулся.

Слева, вдали, показалось село.

— Подъезжаем, — крикнул я Крабову.

Он встрепенулся, поднялся на ноги и внимательно посмотрел вперед. Лицо его оживилось, глаза загорелись. Он сорвал с головы шляпу и замахал кому-то. Я удивился и внимательно посмотрел в направлении села. Там, на окраине, еле-еле виднелась маленькая женская фигурка. Женщина подняла над головой платок и замахала.

— Это Лена! — крикнул Крабов мне в ухо, едва не оглушив, и застучал по верху кабины. Машина остановилась. Агроном спрыгнул на дорогу, схватил в охапку поданные мною книги и свертки.

— Заезжайте к нам, очень прошу вас, пожалуйста. Или сейчас, а?

— Тороплюсь я, сейчас не могу, но через несколько дней заеду. Счастливо, до встречи.

Крабов улыбнулся, качнул головой и кинулся к селу. Навстречу ему, напрямик через поле, спотыкаясь и прижимая к груди концы синего платка, бежала жена.

«Хороший человек этот Крабов — морского, воинского воспитания. И жена у него хорошая», — подумал я.

Через несколько минут подъехали к развилке дорог. Мне — вправо, машина идет прямо. Не ожидая полной остановки, я выпрыгнул.

— Счастливо, — крикнул я выглянувшему из кабины шоферу и свернул на проселочную дорогу.

— Постойте! Постойте! — услышал я позади голос девушки и остановился.

— Что такое?

— Уф! Куда вы так торопитесь! — сказала девушка, подбегая ко мне.

Волосы ее растрепались от бега, косынка сползла на плечи, щеки заливал румянец, а большие карие глаза необыкновенно блестели. Я смотрел на нее удивленно.

Девушка смутилась, спрятала подбородок в смятую косынку и, глядя себе под ноги, протянула мне комочек десятирублевок.

— Возьмите, пожалуйста. Папа… это так.

— Что вы! Нет-нет…

Девушка вспыхнула.

— Ах, какой вы. Возьмите же! — потребовала она строго.

Я взял деньги. Девушка облегченно вздохнула и просто, спокойно сказала:

— Ну, вот… До свидания, — и побежала к машине.

И вдруг у меня в душе словно что-то оборвалось, в груди захолонуло.

— Девушка! — крикнул я что есть мочи. — Вы куда?

Она уже вскочила на подножку и, держась за дверцу, повернулась ко мне.

— Прямо, — ответила она, улыбаясь. — До свидания, — и помахала рукой.

Грузовик рванулся с места, как подхлестнутый.

Я выбежал на дорогу и долго-долго, пока машина не скрылась за бугром, смотрел ей вслед…

Дорога! Я люблю дорогу, хотя порой ее и не за что любить: только встретишься с хорошими людьми — и до свидания. Бегут машины взад-вперед по дорогам, бегут мимо, ныряя с бугра на бугор, словно корабли в океанских волнах. Как море, волнуется от края до края пшеница — кормилица наша. Хорошо жить и работать на просторе!

Эх, дороги…

Печаль

У здания райвоенкомата — столпотворение. Со всей округи, из колхозов и совхозов, съехались сюда новобранцы. С ними вместе приехали и домочадцы, празднично разодетые, возбужденные.

Призывники из колхоза «Двадцатый партсъезд» явились на призывной пункт раньше всех. Только кладовщик Никифор задержался где-то с сыном. Но вот наконец появилась и его подвода. Она втиснулась в тележный ряд впритык к бричке кузнеца Лахотина. Сын Никифора тотчас же соскочил с телеги и скрылся за дверью военкомата. Никифор с досадой, беспокойно почесал затылок, расправил тоненькую жиденькую бороденку. Маленький, сухонький он рядом с массивным, широкоплечим Лахотиным выглядел ребенком.

— А, Пал Палыч! Добрый день. Сына привез? — приветствовал Никифор Лахотина.

— Так точно! Федора, — ответил Павел Павлович, доставая из кармана трубку. — Во флот пойдет. Лахотины — народ флотский, просоленный, обветренный.

Лахотин приободрился, одернул черный, изрядно потертый флотский бушлат, надеваемый только по праздникам, и пустил в воздух облако табачного дыма.

Дверь райвоенкомата поминутно открывалась, и призывники, уже прошедшие комиссию, не ожидая расспросов, громогласно объявляли:

— В артиллерию!

— В авиацию!

— В пехоту!

— В бронетанковые войска!

Все ахали независимо от того, куда определяли парня.

Ожидающие своей очереди на комиссию с завистью посматривали на «артиллеристов» и «летчиков», закидывали вопросами.

— А в авиацию какой вес нужно иметь? — озабоченно спрашивал толстый, неповоротливый парень с маленькой, стриженной под бокс головой.

— Тебя в авиацию не возьмут: загрузочка ого-го! — бом-м-бовая!

Все смеялись, но толстому парню было не до смеха.

— А во флот? — настойчиво допытывался он.

— Во флот, пожалуй, возьмут… В береговую оборону кашу варить.

— О!

Лахотин слушал дружескую перепалку молодежи и улыбался. Его Федора — во флот, непременно. Лахотинский род моряцкий: дед, отец и сам Павел Павлович служили на море. Флотская традиция издавна утвердилась в семье.

И хотя он ободрял себя таким образом, важно похаживая около подводы, покручивая усы и поминутно одергивая флотский бушлат, смеялся и утешал других громким и уверенным голосом, беспокойство и сомнение терзали его.

«Ну, полпальца — не беда. Даже и не заметно. Ведь бревна ворочает — ничего же. И охотник! Недавно двух волков километров двадцать гнал. Ухлопал все-таки. Возьмут», — думал Лахотин, доказывая самому себе полную пригодность сына к службе во флоте. Но беспокойство его увеличивалось с каждой минутой. Он косо посматривал на дверь военкомата, все быстрее ходил около подводы, с напускным усердием поигрывая кнутом и посмеиваясь над страхами Никифора.

А у Никифора мысли текли своей дорожкой. Хотя он и сокрушался вслух о непригодности своего сына к службе, но про себя думал наоборот: «Возьмут — кто же будет помогать мне по хозяйству?» Никифор в этом году начал строить пятистенник, и уход сына в армию был бы некстати. «Что же, я не против, но… Если бы год-два повременить, а потом пусть себе идет, уму-разуму набирается в армии. Оно даже и лучше — не выскочит наспех с женитьбой, да и остепенится, дисциплинке научится».

Никифор, остро посматривая на Лахотина, по-своему оценивал поведение соседа и вздыхал: «Уже выпил. Ему что. Ему можно. Сын с дефектом. А мой вот, хоть и щупленький, а словно бес», — и снова в сотый раз спрашивал:

— Так как же, Пал Палыч: сына моего возьмут, как думаешь, а?

Старичок, задирая голову, заглядывал в глаза Лахотину.

— Должны взять. Место всем найдется.

— Очень уж щупленький он у меня. Петька-то. Боюсь, не возьмут.

— Возьмут, Никифор, не тужи.

Лахотин доброжелательно положил на плечо собеседника свою огромную руку, опутанную голубыми якорными цепями татуировки. Никифор присел, деликатно улыбнулся.

— Ну и силища!

Павел Павлович милостиво отпустил плечо старика и неестественно захохотал.

— Лахотины — народ флотский! — хвастался он, хотя в иное время никто не мог бы заподозрить его в этом грехе.

На крыльцо военкомата выскочил сын Никифора, Старик насторожился, собрался в комочек.

— Приняли, батя! В мо-то-пе-хо-ту!

— Ух ты! — досадливо воскликнул старик. — Ядри корень! Так и знал. — Он засуетился около телеги, доставая бутылку с водкой и закуску. Выпил, крякнул сокрушенно, протянул Лахотину.

— Ух, ядри корень!

Лахотин отмахнулся.

Одна за другой отъезжали от военкомата подводы, а Федор все не появлялся. Вот и старик Никифор, захмелев, взгромоздился на свою телегу и остервенело ударил кнутом коня: «Ух, ядри корень…» И было непонятно, радуется он или печалится. Сын Никифора сидел позади отца насупившись, но глаза его горделиво блестели.

А Павел Павлович ждал.

«Проверяют. Моего детину сразу не осмотришь — богатырь», — утешал он себя, но уже с меньшей уверенностью, чем прежде. Наконец Лахотин не выдержал, подошел к выходу, распахнул дверь. Федор стоял в коридоре у окна и, уткнувшись лицом в фрамугу, — большой, широкоплечий — грустно смотрел на улицу.

— Федор! — позвал Павел Павлович сына, почувствовав холод в груди и слабость во всем теле.

Сын медленно подошел к отцу.

— Не приняли, батя… Большого пальца на ноге нет. Забраковали… — и виновато уставился в пол.

— Как? — хрипло переспросил Лахотин. Трубка выпала изо рта, покатилась по ступенькам… — Какой палец? Так ведь полпальца! Ты объяснил: отморозил — на медведя ходил, был ранен!

— Объяснил, — еле сдерживая слезы, ответил сын.

— Отставить! — закричал старик. — Слюни подобрать!

Федор выпрямился, торопливо вытер рукавом нос.

— Я разберусь. Как смели Лахотину отказать в службе отечеству! Я сам пойду к полковнику.

— Полковник сказал: «Не положено».

— Не положено?!

У Лахотина упали руки. Он обмяк, ссутулился.

Старый военный моряк, он знал силу магического военного слова «не положено». «Не положено» — значит, точка, конец. Через него не перепрыгнешь.

Павел Павлович медленно поднял трубку и поплелся к подводе. Молча отвязал лошадь, сел в телегу и так дернул вожжи, что Воронко, не ожидавший такого от хозяина, присел на задние ноги и рванул с места галопом. Федор сидел позади отца, низко опустив голову.

Только выехали за село, на небо наползли тучи, заморосил мелкий дождь. Меж деревьев растекался сизый туман. Стало хмуро, сыро, холодно.

Вскоре догнали подводу Никифора. Тот печально поклевывал носом в такт колесам телеги. Вожжи провисли почти до земли. Старик шевелил губами, что-то бормоча себе под нос.

Подъехав к Никифору, Лахотин попридержал Воронка. Никифор поднял голову, посмотрел на сумрачное лицо Лахотина и сочувственно спросил:

— Тоже взяли?

Лахотин, за шумом колес не расслышав слов Никифора, но поняв его по-своему, безнадежно кивнул головой.

— Ядри их корень, нет чтобы повременить, — посочувствовал Никифор, достал бутылку, протянул Павлу Павловичу. Лахотин взял, приложил к губам и несколько раз продолжительно глотнул. Опорожнив бутылку, он бросил ее в сено на телегу Никифора и раскурил трубку.

Подводы долго ехали рядом. Сын Никифора дружески подмигнул Федору, насмешливо кивая на стариков, но тот, почему-то обидевшись, отвернулся.

Старики молчали. Никифор скорбно поклевывал носом, а Павел Павлович, глядя под копыта Воронка, неутомимо посасывал трубку; клочья дыма, как вата, задерживались на его широкой груди. Одна печаль пригнула головы стариков — одна, да разная.

— Батя. А батя! — окликнул отца Федор.

Лахотин не отвечал, он думал о чем-то, склонив голову.

По коричневому морщинистому лицу его текли не то капли дождя, не то слезы.

Телеги еле ползли. Медленно, как дальние острова, проплывали мимо угрюмые сопки, поросшие сосняком.

— Будешь работать вдвое больше. Слышишь? — сказал отец Федору. — Чтобы. был первым работником во всем районе. Иначе — полный позор.

— Я и так работал… — возразил было сын.

— Работал! — перебил Лахотин. — Во флоте работают! По-флотски должен и ты работать.

— Ладно.

— Смотри у меня.

Павел Павлович поднял кнут над головой и стегнул Воронка. Телега затарахтела веселее. Никифор встрепенулся, но тут же снова опустил голову. Его конь сам прибавил ходу, по привычке не отставая от чужого задка.

Первые дни

С вечера задул крепкий сиверко. Ночью разыгралась буря. Пошел дождь. Разбушевавшаяся река хлестала короткими крутыми волнами в обрывистые берега. Гудели высокие сосны, шумели растрепанные березки, никли ивы. Сырая вязкая тьма сгущалась, подступая к окнам избушек рыбацкого поселка.

Демобилизованный мичман-сверхсрочник Аралов, бывший боцман эскадренного миноносца, грузный сорокапятилетний мужчина, окутанный табачным дымом, неподвижно сидел у стола в низенькой прямоугольной комнате и мрачно смотрел на черный квадрат окна. Круглое и скуластое лицо его было тоскливым.

Где-то вблизи, за окном, монотонно и надоедливо бился на ветру кусок не то фанеры, не то жести. Этот стук Аралов слышал не первый день. «Все тот же, — подумал он. — Надо посмотреть завтра».

Ветер, прорываясь тонкими струйками в невидимые щелки рамы, колол тело острыми иглами. Бледный язык керосиновой лампы трепетал, вытягиваясь и чадя.

Мичман поежился, накинул на плечи китель. «Может быть, и правда, состарился, не гожусь… — размышлял он. — Сквознячок и пронимает. А ведь бывало…» Боцман полузакрыл глаза и вспомнил события последнего перед демобилизацией выхода корабля в море. Собственно, событий никаких и не было — обычный поход. Но теперь мичману все связанное с недавней службой во флоте представлялось значительным.

Двадцать семь лет жизни отдал Аралов флоту. Тяжело было навсегда покидать родной корабль, очень тяжело. «Ну, Олег Николаевич, — сказал боцману командир, подписывая документы о демобилизации, — послужили вы флоту честно, добротно. Пора и отдохнуть. Заслуженно отдохнуть. Смену себе подготовили отличную. Благодарю вас. Пишите нам, не забывайте».

Торжественные проводы, товарищеский ужин в кают-компании прошли словно в тумане. Мичман что-то отвечал на сердечные напутственные слова друзей-сослуживцев, смущенно и грустно улыбался; сердце его тоскливо ныло. Боцман старался быть веселым: шутил, держался молодцевато и браво, но скрыть горя не мог. Когда перед строем всего экипажа корабля его обнял и расцеловал командир, что-то дрогнуло в груди боцмана и слезы заполнили его глаза. Сдержался все-таки, не заплакал. Но чашу терпения переполнили подчиненные матросы боцманской команды, они преподнесли боцману подарки, сделанные своими руками: деревянную модель эскадренного миноносца и курительную трубку. Дрожащими руками взял мичман Аралов дорогие подарки, прижал к груди. Слезы потекли по его обветренному, загрубелому коричневому лицу.

Еще неделю после этого мичман не уходил с корабля: не мог сразу расстаться с родным домом. Сдав боцманское хозяйство преемнику, он целые дни напролет ходил по верхней палубе, часами стоял неподвижно на баке, переводя взгляд с предмета на предмет, трогал рукой, словно гладил, шпиль, цепи, якоря, гюйсшток с алым гюйсом на вершине… Боцман прощался с кораблем.

Однажды командир, отводя взгляд в сторону, нарочито будничным тоном сказал мичману: «Завтра уходим в море на учение. На недельку. Стоять будем на Судакском рейде. Может быть, Олег Николаевич, вам удобнее здесь, в Севастополе, остаться?»

Боцман понял командира. Он посмотрел ему прямо в глаза, тихо спросил: «Разрешите, товарищ капитан третьего ранга, последний раз… Не пассажиром только, а в своей должности». — «Добро! — охотно согласился командир и официально добавил — Приступайте к должности, товарищ мичман. Готовьте корабль к походу!» — «Есть!» — ответил повеселевший мичман.

Всю неделю море было неспокойным. Шторм крепчал и к концу недели достиг девяти баллов. Трудновато пришлось боцманской команде. Но подчиненные Аралова на этот раз особенно старались править службу так, чтобы не вызвать замечаний боцмана. Мичман понимал это, и сердце его радовалось и ныло. «Стараются на память», — думал он, и что-то тяжелое и тугое подкатывало к горлу.

В день отъезда из Севастополя мичман погулял по Историческому бульвару, постоял у Севастопольской панорамы, любуясь видом города, бухты, кораблей в заливе. Потом побывал на братской могиле, где похоронены погибшие в годы войны с гитлеровцами боевые друзья. Уже с чемоданом в руках, направляясь на вокзал, сошел с троллейбуса на площади Ленина, спустился по широкой лестнице к Графской пристани, снял фуражку и долго стоял с непокрытой склоненной головой. Вахтенный матрос на пристани внимательно смотрел на старого мичмана, почтительно вытянувшись.

Аралов надел фуражку, подошел к вахтенному, протянул ему руку для рукопожатия, печально сказал: «Служите тут…».

— Есть! — тихо ответил смущенный матрос.

На вокзале, прощаясь, сказал жене: «Ты, Дуня, жди письма. Посмотрю там, в Рыбачьем, прикину что к чему. Потом решим, как быть. Трудно мне. Наташу и Толика береги».

Долго он ехал до дому — сначала поездом, а затем пароходом по Иртышу — и все думал и думал. «Остаться бы в Севастополе. Посмотрю, да и вернусь. Мать с собой заберу. В порту работать буду — ближе к флоту».

В Рыбачьем его встретила старая семидесятилетняя мать. Ее такой же старенький и подслеповатый домик стоял почти на самом берегу реки. Пусто, одиноко в доме. Отец Аралова умер давно, а младший брат и сестра, став инженерами, теперь живут и работают в городах. Только мать осталась верна родному дому, не захотела переезжать к детям.

В поселке пустынно, тихо: вторую неделю рыбаки находятся на лове. Поселок оживает по утрам и вечерам, когда уезжают и приезжают строители с развертывающейся неподалеку стройки ГЭС. Это в основном одинокие, недавно приехавшие люди. Большинство их разместилось в райцентре и Старой Заводи.

В Рыбацком ненадолго появился председатель рыболовецкой артели, узнал о приезде Аралова, забежал. Выпили по стопке, потолковали. Председатель, шустрый, маленький человек с огромными пушистыми усами и лысиной на голове, заглядывая снизу вверх в глаза рослому боцману, неожиданным басом, густо, раздельно и властно говорил. «Правильно сделал, что возвратился на родину, — сознательно и по-коммунистически. Нынче такая установка партии — поднимать Сибирь-матушку. Развернемся, язви тя?!».

Боцман молчал, Председатель, почувствовав равнодушие Аралова к его словам, затих недовольно, помрачнел. Перевернув в тарелке пельмени, встал. Уже на крылечке дома сказал: «Чувствую, тянет тебя обратно. Конечно, у нас не рай. Но все будет по-другому. Съезди-ка в райком, поразузнай о планах. Дух захватывает! Гидростанцию уже начали сооружать, потом рыбзавод, потом стекольный, деревообрабатывающий комбинат… Жилье у Старой Заводи строится — целый город будет. Заживем, язви тя, с электричеством и радио. Люди нужны сюда. Нашенские-то, язви их, разъехались по городам и столицам, а тут…».

Председатель заглянул в печальные глаза боцмана, замолчал, укоризненно сунул свою маленькую руку в широкую ладонь моряка и пошел. Но, остановившись посредине улицы, крикнул Аралову: «В артель приходи, твердый оклад обеспечим, бригадиром будешь. А?» — «Там посмотрим», — неопределенно ответил мичман. Председатель махнул рукой. В самое сердце кольнул Аралова этот безнадежный жест рыбака; нахмурился боцман, толкнул дверь так, что задрожала ветхая избушка.

Вечером Аралов засел за письмо жене. Что написать? Трудно, очень трудно начинать новую жизнь в сорок пять лет. Сидеть сложа руки? Ну нет!

Набросив на плечи китель, боцман набил трубку новой порцией табака. Глядя на трубку, снова вспомнил о корабле, сослуживцах. За окном завыл, засвистел ветер, ударили в стекло дождевые брызги — и чудится мичману, будто, как прежде, стоит он на палубе качающегося корабля. Под вздрагивающей палубой поют нескончаемую песню турбины, шумят вентиляторы, шипит и пенится за бортом вода, острый форштевень врезается в девятый вал, облако серебристых брызг падает на носовую орудийную башню… «Вернуться бы… Мать с собой взять, домишко продать».

Аралов прошелся по комнате, почти задевая головой о потолок, — тонко, сдавленно заскрипели половицы, — заглянул в соседнюю комнатушку. Мать сидит у кудельки, медленно крутится в ее правой руке веретено. Большой пушистый кот равнодушно следит в щелки глаз за вращающимся стержнем с пряжей. Тусклый свет лампы освещает сморщенное спокойное лицо старухи. «Мне на варежки прядет», — подумал боцман. Что-то давнее-давнее, светлое и теплое шевельнулось у него в душе. Подошел к матери, нагнулся, обнял худенькие плечи. Старуха, подняв голову, улыбнулась, и снова, увереннее и быстрее прежнего, задвигались ее длинные костлявые пальцы.

Аралов вернулся к себе, зашагал из угла в угол. «Мать не поедет. Раньше не поехала, а теперь подавно», — решил он. Поразмыслив, присел к столу, обмакнул перо в чернила, написал на чистом листе: «Здравствуй, Дуня!», опять задумался.

Долго просидел так — с ручкой в руках. За окном заметно посерело. Надоедливый стук фанеры или жести пропал, но ветер еще бросал в стекла горсти дождевых брызг. На подоконник легла светлая полоса и, расширяясь, поползла на стол, стены. Пляшущее пламя лампы пожелтело.

«Светает», — вздохнул боцман и задул лампу.

Проснулся он в одиннадцатом часу. Голова тупо ныла. Накинув шинель, вышел во двор. Дождь перестал, но воздух еще дышал сыростью. Плотный ветерок разгонял по небу тягучие облака, развеивал серую пелену, в промежинах изредка выглядывало солнце.

Аралов подошел к окну, осмотрелся. Под выступом крыши торчал, засунутый кем-то под стропило, кусок толя. Он ударил рукой по нему. Толь звучно шлепнулся о стену дома. Боцман вырвал его, отбросил к забору. Повернувшись, столкнулся с мальчиком в короткой курточке, сапожках, в кепочке с пуговкой на макушке. Закинув голову, он внимательно оглядел Аралова. Потом спросил:

— Как вас зовут?

— А ты, собственно, кто? — равнодушно спросил Аралов.

— Я приехал к папе. — Мальчик показал рукой на забрызганный грязью грузовик, стоявший у крыльца соседнего дома. С него снимали большие узлы, чемоданы и складывали у входа. — Мой папа инженер-строитель. Он электростанцию строит здесь. А вы?

— Я? — переспросил Аралов. — Я — так…

— Так? — изумился мальчик. Он подумал и уверенно сказал: — «Так» не бывает. Папа говорил, что у каждого должно быть дело. Что вы делаете?

«Дотошный парень», — нахмурился боцман и почему-то смущенно ответил:

— Я, видишь ли, моряк.

Мальчик удивленно и, как показалось Аралову, недоверчиво переспросил:

— Моряк? А где вы плаваете?

— Видишь ли, я теперь не плаваю, — вздохнул боцман, намереваясь поскорее закончить разговор с любопытным мальчуганом.

— А почему?

Аралов поморщился.

— Тебя как звать-то?

— Леонид.

— Ну вот что, Леонид… Ты сейчас иди, устраивайся, матери помогай, что ли. А мы обо всем этом поговорим с тобой потом, в другой раз.

— Ладно, — охотно согласился Леня и убежал.

Аралов вернулся в дом, надел фуражку и спустился к реке.

Дубовые, березовые и ольшанниковые гривы пересекали вдоль и поперек глинистый левый берег. Ветер ерошил их кроны, шумел листвой. Кое-где темной шапкой нависали над умытой зеленью сосны. Река у правого мелового берега казалась белой, с этой же стороны — желто-бурой. «От дождевых ручьев», — отметил про себя боцман, наблюдая за стайкой диких уток, стремительно пролетающих над быстриной. Вдалеке, за излучиной, виднелись пузатые лодки рыбаков. Солнце выглянуло в просвет между густыми облаками, серебряной проседью брызнуло на воду и левый меловой берег, золотом — на глинистый. Из-за поворота реки выполз черный, как жук, буксир. За ним гуськом тянулись низкобортные баржи. Отсюда они казались похожими на утюги, разглаживающие морщины серой ленты реки. Над буксиром выросло пухлое белое облачко, разноголосое эхо заметалось между берегами. Ветер занес пароходный дым вперед длинной русой косой, оставляющей на прибрежных кустах и деревьях лохматые клочья.

Боцман долго смотрел на буксир, на космы пароходного дыма, и ему вдруг припомнился приезд на корабль московского писателя, его прочитанный для личного состава рассказ, в котором герой сравнивал дым из корабельной трубы с изображением счастья в древней мифологии: женщина с длинной косой, развеваемой впереди нее ветром, несущим эту женщину. Боцман хорошо запомнил фразу героя, сказанную при этом: «Невозвратен счастливый миг!»

Сейчас Аралов незаметно для себя повторил ее вслух: «Невозвратен счастливый миг», — постоял, словно бы обдумывая скрытый смысл этих слов, потом криво усмехнулся и пошел от реки к березовой роще.

Через некоторое время он вышел на развилку дорог и остановился в нерешительности — возвращаться домой или сходить на строительную площадку ГЭС. Боцман посмотрел на дорогу: мутные, лужи, ямы, ухабы, заполненные непролазной грязью. Эта дорога, должно быть, и ведет к стройке. Она ответвлялась от другой, старой утрамбованной дороги, по которой в детстве Аралов часто ездил с отцом в районный центр.

Боцман достал трубку, раскурил. Справа послышались короткие шаги. Аралов поднял голову и увидел бодро шагающего из поселка мальчика. Он узнал Леню.

— Вы уже здесь? — спросил Леня, подойдя к моряку.

— Как видишь. А ты куда это направился?

— К папе. Папа не встречал нас, потому что беду у них буря наделала. — Мальчик нахмурился. — Нельзя ему было уйти. А я сам пошел.

— Дорогу знаешь?

Мальчик неуверенно посмотрел по сторонам, обдумал что-то и сказал:

— Вот по этой надо идти. Эта к папе.

— Верно. А почему эта? — полюбопытствовал Аралов.

— Потому, что это — плохая, трудная дорога. Ее укатают потом, а сейчас, видите, она плохая, потому что новая. Где трудно и плохо, там и папа. Мама так говорит. У папы всегда так, я знаю.

— Почему? — спросил снова боцман, оживляясь.

— Он же строитель! — ответил Леня, удивленный тем, что такой большой дядя не знает таких простых вещей.

— А-а-а, — протянул моряк.

— А вы куда? — серьезно спросил Леня.

— Я?.. — растерялся боцман. — Я… так…

Мальчик недоуменно взглянул на него, по-взрослому пожал плечами.

— Ну, я пошел, — сердито сказал он. — До свидания.

— Счастливого плавания, — весело ответил Аралов и, схватив горячую руку мальчика, осторожно потряс ее.

Леня бойко зашагал по разбитой дороге, перепрыгивая через ямы и ухабы. Боцман следил за ним, чему-то улыбаясь. Леня, почувствовав на себе взгляд моряка, остановился и обернулся. Он недоверчиво и в то же время с любопытством смотрел на моряка.

Аралов помахал ему рукой, крикнул:

— Полный вперед, Леня! Шагай смелее по трудной дороге. Правильным курсом идешь.

Леня торжествующе засмеялся и, подпрыгнув, побежал. Аралов долго следил за мальчиком. Потом круто повернулся и цепким шагом, каким обычно ходил по палубе корабля во время сильной качки, направился напрямик через лес в поселок.

Вечером на крыльце дома Аралова кто-то долго и громко топал ногами, гулко кашлял и густо гудел:

— Грязища, ну и грязища — невпроворот.

Аралов распахнул двери и увидел председателя рыболовецкой артели.

Председатель расправил свои пушистые усы, снял фуражку, быстро и ловко провел маленькой рукой по лысине и, сощурившись, глядя куда-то на облака, протянул неопределенно своим гулким басом:

— Погоды-то, погоды, язви тя…

И потом уже подал руку боцману, представился, хотя Аралов уже знал его фамилию и имя:

— Карагозов, Семен Семенович.

Боцман отступил в сторону, пригласил:

— Прошу в дом.

— Да нет… я так, — заговорил Карагозов, а сам, между тем, шаркнув грязными сапогами, быстренько перешагнул порог дома. «Уговаривать начнет, в артель звать… Хитер», — подумал Аралов, глядя в спину председателя. Семен Семенович деловито осмотрелся вокруг, потер зачем-то маленькие руки, крякнул, так что зазвенела гитара на стене, и спросил:

— Старуха-то где, Марья Потаповна?

— К соседке пошла.

— А-а… — протянул председатель и, скидывая куртку, деловито, как у себя дома, прошел к вешалке. Потом скромненько уселся на краешек скамейки у стола и прогудел:

— Так… Значит, живешь. Домишко-то того… Надо бы новый ставить… А я к тебе, понимаешь ли, за советом. Рыбаки задумали работать по-новому, новыми неводами с использованием новейших, так сказать, достижений в этой самой области. Да-а…

Председатель вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку каких-то бумаг с колонками цифр и чертежами, ударил по ним тыльной стороной ладони.

— Арифметика, язви тя, высшая, — и начал разглаживать листы на столе.

«Хитер, хитер», — подумал про себя Аралов, наблюдая за острыми бегающими глазами Карагозова.

— Видишь ли, дело тут связано с морем, хотя мы и живем на реке. Ну, а ты, как моряк, можешь нам подсказать…

— Я не рыбак, а военный моряк, боцман, — недружелюбно сказал Аралов, понимая, к чему клонит председатель.

— Вот-вот, — подхватил Карагозов. — Тут совет боцмана нам и нужен. Понимаешь ли, новая оснастка требует пересмотра, так сказать, способа постановки и уборки невода. Ведь у нас с этим, язви тя. ерунда получается, по-дедовски, по-дедовски. А я и подумал, нельзя ли что-нибудь перенять из опыта военных моряков по оснастке и уборке тралов. Понимаешь ли, приспособления и все такое прочее… В кратчайшее время! Как на военном корабле. Ведь путина — это тот же морской бой: быстрота, слаженность в работе обеспечивают победу. А мы сколько тратим времени на эти самые операции, язви их.

За дверью кто-то снова затопал ногами, очищая обувь от грязи. Затем раздался стук, и, не ожидая ответа, в дом вошел здоровенный детина в брезентовом куцем плаще и морской фуражке.

Он молча подошел к боцману, тряхнул руку, проговорил невнятно: «Привет. Я — Багровец». Затем повернулся к председателю и, словно пораженный, удивленно раскрыл рот.

— И председатель здесь?! — сказал он таким искусственным шепотом, что Карагозов нахмурился.

— Ну-ну… — прогудел председатель и бровями показал свое неодобрение. Рыбак сразу сбросил со своего лица выражение глупого изумления и, облегченно вздохнув, опустился на скамейку.

В дверь снова застучали, и через порог переступили еще два рыбака. Они чинно поздоровались, пробормотав: «На огонек, на огонек…» — и тоже немало удивились, увидев в гостях у боцмана председателя и Багровца.

Между тем в дом Аралова входили все новые и новые люди, и через несколько минут в комнате стало тесно и душно. Острый рыбный запах наполнил дом. Рыбаки шумно рассаживались вокруг стола и у печки, отменно сердечно здоровались друг с другом, словно виделись впервые.

Пришла мать Аралова, всплеснула руками, поклонилась сборищу и скоренько забегала по дому, собирая на стол.

— Мы на минутку, — остановил ее Карагозов. — Не надо ничего, Марья Потаповна. Да на такую артель у тебя и запасов не хватит.

Марья Потаповна оскорбленно подняла подбородок.

— Да как же так… Чай не нищие. Ты уж, Семен, помолчи.

— Ну-ну, — прогудел председатель. — Я к примеру. Случайно собрались, так зачем…

— Сиди, сиди себе… — махнула рукой старуха и многозначительно сощурила повеселевшие глаза. — Знай свое дело.

Карагозов сел и сразу же приступил к делу, прикрыв маленькой рукой бумаги.

— Раз уж собралась вся артель, так… Понимаете ли, я зашел к Петру Петровичу по делам. А вы? — обратился он к рыбакам. Те переглянулись, заговорили:

— Да мы так…

— Просто навестить.

— Познакомиться с земляком.

— Поговорить.

— Ну да… Реки-то в моря вливаются — все одно, есть о чем поговорить.

Аралов смущенно посматривал на нежданных гостей, растерянно улыбался. Мать поставила на стол зажженную лампу, шепнула сыну, ткнув костлявым кулаком в бок.

— Не сиди байбаком, гости ведь…

Аралов еще больше смутился, поерзал на месте и, пытаясь придать голосу заинтересованность, сказал:

— Ну так, что вы задумали, Семен Семенович?

— Да тут, язви тя, огромное дело. Если развернем — это будет масштаб!

Председатель, разложив по столу бумаги и вооружившись карандашом, начал излагать суть дела. Рыбаки придвинулись, свесив косматые головы над столом. Председатель долго говорил о новой оснастке рыбачьих лодок, подвесных моторах, неводах, «мордах», районах ловли, цикличности в их эксплуатации, изменении организации и порядка лова, переводя на проценты тонны «живого серебра» и налегая на все возрастающие цифры денежных доходов. Рыбаки слушали председателя внимательно, поддакивали, шумно одобряли, покрякивая и глухо гогоча на особо образных выражениях Карагозова. Марья Потаповна сияла. Она живо уставила стол закусками, выставила посередине огромную четырехгранную бутыль зеленого стекла с вином, ткнула кулачком сына в бок. Аралов поднялся, разлил по стаканам и чашкам прозрачную жидкость, пригласил выпить. Не ожидая повторения просьбы, рыбаки потянулись к стаканам, разобрали и умолкли.

— За здоровье хозяйки, — проговорил Багровец. Рыбаки согласно кивнули головами, молча сосредоточенно выпили, бросили в разинутые рты по груздочку, по пельменю, по кружочку колбасы…

— Эка, паря… — протянул кто-то удовлетворенно, погладив рукой по животу. — Хорошо пошло.

Председатель, выждав приличествующее обстоятельству время, снова заговорил. Теперь уж и рыбаки включились в разговор. Вносили свои предложения, спорили, каждый раз оборачиваясь к Аралову, как бы ища у него подтверждения сказанным словам. Аралов молча кивал головой, посматривал на гостей. Сильные, крепкие, надежные люди сидели вокруг него. Аралов с симпатией разглядывал каждого из них, и хорошее чувство, подобное тому, какое бывало у него в кругу сослуживцев, когда моряки, закончив дело, рассаживались за столом в старшинской кают-компании вокруг своего главного боцмана, заполнило его сердце.

Председатель, слушая рыбаков, остро посматривал на боцмана и отрывисто поддакивал.

Бутыль была быстро опорожнена, и Марья Потаповна убрала ее со стола. Разговор среди рыбаков уже пошел другой. Рассказывали о разных былях-небылицах, ругали «проклятые шиверы», спорили о наибольшем весе тайменей…

За полночь Карагозов поднялся из-за стола. Рыбаки сразу смолкли, потянулись к плащам и фуражкам. Попрощались чинно, без лишних слов. Аралов, провожая гостей, ожидал, что председатель или кто-либо из рыбаков скажет ему то, что он боялся весь вечер услышать, ибо твердо решил возвратиться в Севастополь, но ни Карагозов, ни его артельщики не произнесли об этом ни слова.

Аралов долго стоял на крыльце, прислушиваясь к чавкающим по грязи шагам уходящих и думая о чем-то. Лицо его светлело, и, когда затихли шаги рыбаков, он широко улыбнулся, покачал головой и вошел в дом. Мать стояла посредине комнаты и смотрела на улыбающегося сына. Аралов подошел к старушке, обнял ее и, смеясь, проговорил: «Чудаки они…».

— Ну и с богом, — обрадовалась мать чему-то, удовлетворенно передохнув.

Аралов не понял ее, прошел в свою комнату, разделся и лег в постель. На душе у него было хорошо. Он лежал, глядел в потолок, освещенный желтыми полосами от помигивающей лампы, и улыбался. Потом протянул руку к лампе и несколько раз резко, но легонько ударил ладонью по срезу лампового стекла. Желтый язычок пламени раздвоился, свернулся, как осенний листочек, затрепетал и погас.

Утром чуть свет Аралов поднялся. Мать уже была на ногах. Она молча собрала ему на стол нехитрый завтрак. Боцман поел и вышел на улицу. Мать догнала его, сунула в руки какой-то узелок. Аралов взял его в руки и сквозь платок почувствовал на ладонях крутые и горячие бока свежеиспеченного хлеба.

— Шаньги? — спросил он, усмехнувшись. Мать кивнула головой. Сын хотел вернуть узелок обратно, но, посмотрев на мать, раздумал, сунул его за борт шинели и пошел к реке. Стояло звонкое, прозрачное утро. Белые перья облаков неподвижно висели высоко в светлеющем небе. Восток сиял чистой радугой рассвета.

Перед спуском к рыбачьему становищу Аралов постоял, поглядывая на неторопливо готовящихся к работе рыбаков. Лодки были уже вытолкнуты на воду и покачивались, уткнувшись острыми носами в прибрежную гальку. Карагозов бегал от лодки к лодке, размахивая руками. Его густой бас отдавался многократным протяжным эхом по реке.

Громко прокашлявшись, Аралов начал спускаться вниз. Рыбаки повернули к нему головы, оторвались на минуту от дела.

Неожиданно за спиной Аралова послышалось шуршанье гальки, и к его ногам подкатился живой комок. Это был Леня. Он встал, отряхнулся и посмотрел на боцмана.

— А я догадался, что вы рыбак, — сказал мальчик хитро и весело.

— Рыбак? — переспросил Аралов и покосился на председателя. Рыбаки молча смотрели на него и мальчика. Аралов помедлил с ответом.

— Ты куда это в такую рань? — сердито спросил он у Лени. — Мать ругаться будет.

— Не будет. Я оставил записку, как папа. А то вы уедете, а я… Возьмите меня с собой, дядя. Я не буду раскачивать лодку и пугать рыбу. Я буду тихо сидеть, помогать… Что скажете — сделаю. Я все могу.

Аралов неожиданно смягчился, положил руку на голову мальчика, посмотрел на рыбаков. Те стояли, выжидая, дружелюбно улыбались. Аралов, словно сбросив с себя какой-то груз, неожиданно весело и громко спросил:

— Возьмем мальчонку?

— Возьмем, возьмем. Пущай проветрится. Оберегем, — загудели в ответ рыбаки.

Председатель оживился, хлопнул в ладоши и оглушительно скомандовал, молодецки закрутив усы:

— По лодкам!..

Боцман подхватил мальчика под мышку и подбежал к лодке. Передав Леню в руки рыбакам, он вытащил из-за борта шинели узелок, подкинул его и крикнул мальчику:

— Лови харч!

Леня восторженно растопырил руки, и боцман точным броском ударил его узелком прямо в грудь. Мальчик крепко прижал к груди «харч», оцепенев от тревожного счастья.

— Садись, Семен Семенович, — сказал председателю боцман, цепкими жилистыми руками приподняв нос лодки.

— Да мне сегодня здесь надо бы… — проговорил неуверенно Карагозов, но вдруг, рубанув воздух рукой, решительно добавил — Ради такого случая. Ладно!

Он ловко взобрался в лодку. Аралов озорными глазами посмотрел на Карагозова и проговорил с веселой угрозой:

— Я тебе покажу… «кишка тонка»!

Председатель гоготнул: «Язви тя», — и хлопнул руками по бокам. Боцман сильным толчком послал лодку от берега, в последний миг прыгнув на нос. Рыбаки разобрали весла.

Председатель положил руку на плечо боцману, сказал:

— Давай…

Боцман понял его и, набрав в грудь воздуха, голосом, полным отваги и задора, скомандовал:

— Весла-а… на воду!

«А-а-а-у-у»— заметалось эхо между берегами, и, будто догоняя его, лодка рванулась вперед, на быстроток.

Бессмертная

Путешествуя по Молдавии, я внезапно почувствовал себя плохо: простудился и вынужден был на долгое время остановиться в Сороках.

Сороки — древний, зеленый от садов и серый от пыли городок, ныне районный центр, расположенный на правом берегу Днестра в северной нагорной части Молдавии.

Дом, в котором я снял комнату, стоял на горе. Отсюда хорошо видна была нижняя центральная часть города с рынком, административными зданиями и учебными заведениями, которых в Сороках оказалось много.

Река, делающая в этом месте десятикилометровую петлю, круто огибала пологий левый берег, усеянный серыми крышами хат просторного села Цекиновки, окруженного кукурузными полями. Там начиналась украинская земля.

Целые дни просиживал я в плетеном кресле на веранде, — любуясь красивыми изгибами реки, отороченной зеленью садов, покатыми холмами, волнообразно убегающими за горизонт, древней пятисотлетней крепостью, возвышающейся неусыпным стражем над рекой, неподалеку от оживленного пляжа с голубыми легкими постройками.

Мысли мои, сменяя друг друга, как бы плыли по течению реки…

Извилист Днестр. Торопливо бежит он на юг, доискиваясь ласкового Черного моря. На пути его встают холмы и взгорья, а он, бросаясь то вправо, то влево, упрямо несет свои серые-серые воды вперед. На севере, обогнув Черновицкую область, Днестр подходит к границе Молдавии. Но долго еще не расстается он с Украиной, отдавая ей весь левый берег, почти до самой Немировки. И только оттуда уже безраздельно вступает в пределы Молдавии. На юге же он снова, прежде чем броситься в объятия Днестровского лимана, милуется с украинской землей.

Красив древний Днестр — седой, как старик, и резвый, как ребенок. Тысячелетиями катит он свои воды в Черное море. Стальная по цвету и упругости струя его, точно острый клинок, вложенный в драгоценные ножны, не раз привлекала алчных захватчиков. Их манил сюда благодатный климат, плодородные земли, трудолюбие и мастерство песенного народа. Отсюда, с берегов Днестра, жадному взору искателей поживы открывалась на северо-восток изумрудная, полная сокровищ и тайны девственная даль огромной Руси.

Издревле обрабатывал землю Приднестровья славянский плуг, защищал славянский меч. Более чем тысячелетие нашествия кочевых орд разбивались о могучую грудь коренных поднестровских славянских племен— уличей и тиверцев. Защищая Киевскую Русь с юго-запада, они строили здесь мощные оборонительные валы и городища. Время и войны стерли их с лица земли. Только в последние годы советским ученым-археологам удалось найти следы и останки многих славянских поселений на Днестре.

Днестр был также свидетелем героического трехсотлетнего сопротивления молдавского народа кровавому турецкому игу, от которого лишь в 1812 году окончательно избавил его русский народ.

Еще до сего времени на крутых берегах Днестра можно видеть полуразвалившиеся, некогда грозные каменные крепости чужой, не здешней архитектуры — печальные и поучительные памятники стародавних волчьих устремлений западных и средиземноморских племен и государств.

Одной из таких крепостей и была Генуэзская крепость города Сороки. Ее круглые башни с черными глазницами амбразур и циркульные стены с зубцами наверху воскрешали в памяти историю далекого прошлого.

Думая о прошлом и видя перед собой сегодняшнюю жизнь бодрого растущего городка, заполненного шумливым студенчеством, я искал слово, которым можно было бы полно и кратко назвать героический путь неутомимого, умного народа к счастью, к светлой жизни.

Я знал это слово, но почувствовать сердцем и понять умом безмерную глубину его мне помогла маленькая женщина — согбенная, с высохшими руками и белыми как снег, волосами на трясущейся голове.

Ей было девяносто с лишним лет. Она неподвижно лежала на койке в маленькой проходной комнатке нашего дома. Квартиранты, проходя мимо старухи, отворачивались, старались не замечать ее. Настоящего имени старухи никто не знал. Все называли ее Бессмертной.

Домом управляла вдова, внучка Бессмертной — Мария Соломоновна, пышная, сонливая женщина с двойным подбородком и затуманенными тоскливыми глазами. Она нигде не работала, довольствуясь доходами с фруктового сада и квартиронанимателей.

Мария Соломоновна вставала с постели днем, когда солнце поднималось в зенит, готовила поесть себе и бабушке, кое-как прибирала комнаты и выходила на веранду. Сладко и томно потягиваясь, Мария Соломоновна начинала длинные, со вздохами, воспоминания о молодости, ушедшей безвозвратно, о муже, ушедшем с другой женщиной, жаловалась на скуку и серость будничной однообразной жизни. Казалось, ее ничто уже не интересовало, не радовало в жизни.

После обеда Мария Соломоновна уходила спать, чтобы вечером, благоухая духами, исчезнуть из дома до поздней ночи.

Она очень заботилась о бабушке: не разрешала ей ничего делать и даже ходить: кричала, если та пробовала взяться за домашнюю работу, и почти насильно укладывала старуху в постель.

— Лежи, отдыхай… Тебе вредно ходить, а тем более работать. Боже упаси! — кричала она на ухо Бессмертной, и старуха, покачивая головой, послушно затихала.

Не нравилась мне жизнь Марии Соломоновны, не нравилась ее забота о старухе. Но я молчал.

Чувствовал я себя все еще плохо. Сил еле-еле хватало на то, чтобы сходить поесть в столовую и посетить поликлинику. Я оброс бородой, страдал бессонницей, но в больницу ни за что не хотел ложиться. Трехлетнее пребывание в госпитале после тяжелого ранения во время войны оставило во мне непреодолимое отвращение к больничной обстановке: чистым, белым, как саван, палатам, лекарственным запахам, гнетущей тишине. Строгому больничному режиму я предпочитал строгую свободу в домашней обстановке.

Меня заинтересовала старуха. Я приглядывался к Бессмертной. Она, кажется, боялась внучки, но в то же время я не раз замечал то ненавистные, то насмешливые лукавые взгляды старухи в спину Марии Соломоновны. Как будто она что-то скрывала от внучки, обманывала ее и внутренне радовалась этому, насмехалась над ней.

Просыпаясь чуть свет, я видел иногда, как старуха, придерживаясь руками за стену дома и перила крыльца, тяжело, медленно подымалась к себе в комнату. Она шаталась от усталости. Серенькое старое платье висело на ней, как на кривой палке. Тонкие, высохшие руки дрожали. Лицо, испещренное глубокими бороздами морщин, с острым подбородком и большим носом, нависшим над впалым ртом, казалось деревянным. Редкие поблекшие неприкрытые волосы торчали по сторонам, как пучки пакли. Тонкая, скрючившаяся, она была похожа на изогнутое жестокими ветрами высохшее дерево. Распухшие ноги, словно вырванные из земли корни, еле держали ее. Ничто не связывало ее с жизнью. Бессмертная стояла на краю могилы.

Но когда старуха, взобравшись на крыльцо, поднимала на мгновение голову, я вздрагивал от неожиданности: глаза ее улыбались. Они блестели не от старческой слезы. Нет! Из-под тяжких красных век выскальзывал на секунду светлый, задорный лучик. В глазах — радость, жизнь! Но вот голова старухи упала на плоскую грудь, и огоньки в глазах потухли.

Куда она ходит? Что за радость окрыляет дряхлое, бессильное тело старухи? Я терялся в догадках и еще внимательнее приглядывался к ней.

Однажды днем я услышал гневный крик Марии Соломоновны и насторожился.

— А-а! — торжествующе кричала она у постели старухи. — Вот что ты делаешь по ночам! Ну, погоди же… Не слушаешься, надрываешь свои последние силы. Ладно!

Я спросил у Марии Соломоновны, в чем дело? Но она только махнула рукой:

— Ползает по ночам. Обманывает меня. Из ума выжила старуха…

Я ничего не понял. В тот же день Мария Соломоновна заколотила досками двери старого, полуразрушенного саманного сарая. Теперь старуха уже не поднималась с кровати. Она печально, бессмысленно смотрела в потолок, и изможденные черты лица ее выражали глубокую скорбь о невозвратимой утрате.

Меня угнетал этот взгляд. Чем так обидела внучка бабушку. Сарай? Но какая связь страшной печали старухи с заколоченными дверями сарая? Я решил во что бы то ни стало докопаться до истины.

Как-то после обеда, воспользовавшись отсутствием Марии Соломоновны, я подсел к кровати Бессмертной и участливо спросил:

— Как вы себя чувствуете, бабушка?

Старуха повернулась, внимательно оглядела меня, но ничего не ответила.

Взгляд ее остановился на моих руках и она оживилась. Старуха приподнялась и нагнулась так низко, что коснулась носом моей руки, лежащей на колене. Она ткнула скрюченными сухими пальцами в синюю татуировку якоря на руке и спросила тихим, шелестящим голосом:

— Моряк?

— Да, бабушка, офицером флота был. Теперь в отставке по инвалидности.

Старуха одобрительно кивнула головой, легонько хлопнула меня по плечу и уставилась взглядом в стенку в ногах кровати. Я невольно проследил за ее взглядом и увидел большую фотографию морского офицера, помещенную в массивную глубокую раму, разукрашенную серебряной фольгой. Эту раму я видел и раньше, но принял ее за икону.

На погоне кителя офицера белели, как стеклянные крупинки, четыре звездочки: капитан-лейтенант. Морская фуражка была глубоко посажена прямо и чуть вперед на лоб, словно в лицо моряка дул сильный ветер. Грудь офицера украшали ордена и медали.

— Это ваш сын, бабушка?

— Сын.

— На каком море он служит теперь?

— Сложил на Черном. Теперь не знаю.

— Что ж, не пишет, или… погиб? — неуверенно спросил я.

— Писали — погиб. Не верю.

Я начал рассказывать старухе о кораблях, о морской службе, о дальних походах… Несколько раз пытался узнать, на каком корабле служил ее сын, но старуха не отвечала, хотя слушала, кажется, с интересом.

Смущенный ее молчанием, я встал. Тогда старуха повернулась ко мне и поманила пальцем, словно намереваясь передать мне по секрету какую-то тайну.

Я с готовностью склонился к ней.

— Болеешь? — коротко спросила она.

Я охотно рассказал о себе. Старуха внимательно слушала. И странно! — по мере того, как я, стараясь вызвать к себе сожаление и тем сблизиться с ней, подробно рассказывал о своем ранении и теперешнем состоянии здоровья, взгляд старухи становился светлее, и наконец ее тонкие сухие губы искривились в улыбке, обнажив бледные десна.

Я ничего не понимал. Издевается она надо мной, что ли? «Дьявол, а не старуха», — неприязненно подумал я, жалея, что начал разговор, и встал, чтобы уйти. Но старуха задержала меня и, показав рукой на дверь кладовой, заговорщически сказала:

— Там гвозди, молоток. — В сарае — доски. Почини забор двора. Иди. — Бессмертная махнула рукой, как бы выпроваживая меня.

Пораженный таким оборотом дела, я ушел к себе озадаченный. Черт знает, что такое! Однако… Что ж, забор я, пожалуй, попробую исправить. Интересно все-таки, чем все это кончится. Я открыл дверь и наткнулся на взгляд старухи. Она ждала меня.

Взяв молоток и гвозди, я вышел во двор.

Обширный двор зарос лебедой. Сад тоже был запущен. Забор и сарай, увитые диким виноградом, покосились, обветшали. Узкие тропинки поросли травой. И даже широкая дорога со двора на улицу, выложенная камнем, поросла полынью. Все носило на себе следы запущенности, разрушительной силы времени. Я как-то не замечал этого раньше, но сейчас вдруг все резко бросилось мне в глаза. Да, нет хозяйского глаза, нет заботливых рук.

Обливаясь потом и превозмогая головокружение, я сорвал доски с двери сарая. И здесь — хлам, трава, дыры в стенах, щели в крыше. По углам валялись дрова, старая мебель, листы жести, доски, обручи…

На одной из стен я заметил следы недавнего ремонта: она была обита дранкой и наполовину оштукатурена. Тут же стояли деревянный ящик с засохшей глиняной обмазкой, кадка с водой, лопатка… «Бессмертная работала!» — вдруг догадался я, вспомнив ворчанье Марии Соломоновны. Неужели только для этого она и ходила сюда по ночам? А может быть… Интересно. Я начинал кое о чем догадываться.

Отдохнув, я принялся за работу. Кое-как выпрямив часть забора, я, уставший и ослабевший, едва дотащился до койки. В эту ночь я спал, как убитый.

Но утром, проснувшись, я, несмотря на плохое самочувствие, решил начатое дело довести до конца. Днем, увидав меня за работой, Мария Соломоновна изумилась, но я не обращал на нее никакого внимания.

— Вам же нельзя. Вы — больной.

— Ничего. Мне можно. И я люблю это.

— Ну, как хотите… Только я не понимаю. И вообще… Я не прошу.

Я взглянул на нее и понял, что она боится, как бы я не потребовал возмещения за свой труд, и тут же успокоил ее, сказав, что делаю это бесплатно.

После обеда во двор вошла Бессмертная. Не говоря ни слова, она стала мне помогать: то конец доски придержит, то подаст гвоздь. Работа радовала ее. Она словно помолодела. Глаза ее загорелись, движения стали уверенными. Я смотрел на нее с восхищением. Тут-то я понял наконец смысл предрассветных прогулок старухи, ее печаль, ее насмешливые взгляды в спину внучки. Человек с годами может потерять все: здоровье, память, волю, но привычка к труду остается навсегда. Эта великая привычка и поддерживала в старухе жизнь. Безделья, а не смерти боялась она.

Мария Соломоновна вновь попробовала было проявить свою «заботу» о старухе, но я осадил ее.

— Оставьте нас в покое. Не трогайте бабушку, — резко сказал я.

— Но… она старая. Ей нужно лежать, — заморгав глазами, пролепетала растерянная Мария Соломоновна.

— Не старая она! — почти крикнул я. — Она — молодая. Она работает, — а вы не мешайте и идите спать. Хотите похоронить бабушку заживо?

Мария Соломоновна ахнула, всплеснула полными руками и кинулась в дом.

Я нисколько не пожалел о резкости своего тона. Бессмертная же испуганно посмотрела вслед внучке, нерешительно шагнула к дому, но вдруг сплюнув, остановилась.

С этого дня мы с Бессмертной, не обращая внимания на косые взгляды Марии Соломоновны, работали вместе. Я быстро пошел на поправку: головокружение прекратилось, мускулы заметно отвердевали, дыхание стало свободным. Я чувствовал, как мое тело наливается здоровьем, силой. Мы почти не разговаривали со старухой. Занятая работой, она забывала обо всем на свете. Медленно передвигаясь по двору, она неторопливо, но споро делала то, что ей хотелось. Старуха, словно выпрямилась, посвежела за эти несколько дней. Пока я починял крышу сарая, она оштукатурила стены, потом начала расчищать двор и сад от сорняков. Когда у нее не хватало сил поднять какой-нибудь тяжелый предмет, она обвязывала его веревкой, волоча по земле, оттаскивала на место. При этом губы ее шевелились, словно она пела песню. Да, она пела, и все пело в ней: руки, глаза, сердце… Заражаясь ее настроением, я еще крепче сжимал в руках топор, с двойной силой заносил его для удара.

За две недели мы отремонтировали сарай, починили забор, расчистили и привели в порядок двор и сад. Я сколотил нехитрую беседку, и по вечерам, уставшие и довольные, мы отдыхали в ней. Молча сидели мы, поглядывая на плоды нашего труда. Старуха не любила много говорить, и я не нарушал ее величавого безмолвия. Да и зачем слова? Мы понимали друг друга без слов, нам все было ясно. Когда сердце поет, слов не нужно.

Мария Соломоновна, не выдержав отчуждения, однажды подошла к нам, виновато присела рядом и молча поставила нам на колени тарелки, полные сочных фруктов.

…Уезжал я через неделю. Дела звали в путь. Бодрый, окрепший, простился я с хозяевами. Бабушка и внучка проводили меня до калитки. Мария Соломоновна прослезилась.

— Извините, если что не так…

— Все так, все так, — ответил я весело. — Советую вам устроиться на работу. За домом посмотрит бабушка.

— Я уже сама думала об этом, — смутилась Мария Соломоновна и опустила голову. Старуха кивнула головой, промолвила, как всегда коротко:

— Работай.

Потом подошла ко мне, положила свои добрые трудовые руки на мои плечи и тихо сказала:

— И ты работай. Иди! — и ласково подтолкнула меня.

Я обнял мать моряка и вышел на дорогу. Дорога эта вела к Труду.

Content

Сергей Никитин
ЛЮДИ С ОРУЖИЕМ
Рассказы

Сердце корабля

Внук помора

1

2

3

4

5

Сердце корабля

1

2

3

4

5

Золотой шафран

Портрет комендора

Перед восходом

Большая радость

Перед восходом

Патруль

Шестьдесят секунд

Два матроса

Ошибка старпома

Далеко от моря

Далеко от моря

Печаль

Первые дни

Бессмертная