Михаил Окунь

Перелом

Ржавая труба прочно зафиксировала ногу на ходу – будто из-под земли высунулась рука (известно, чья) и ухватила за щиколотку. Только и успев хлопнуть, как филин, очами, пал наземь, выставив вперед локоть. Посмотрел – батюшки-светы! – вместо локтя уже багровый мешок надувается.

Но – никаких госпитализаций! Никаких операций! Вот тебе, пришлая девушка, последний двадцатник, дуй в ночной ларёк за водкой. Будем пить, пока само на место не встанет, не срастется!

Не срослось, однако… И остается лишь смириться, да в желтую больницу обратиться.

Но прежде… Девушка вскрикивает во сне, с кем-то бурно матерно полемизирует – никак не избавиться ей от дневного бремени. Я же не сплю. Но вот глаза сладко расфокусировались, и в темном воздухе надо мной завис с детства знакомый иконный лик. Я умилился – Христос?!

Но почему нет в его облике твердого света, почему уныл он и неуверен в себе, глаза отводит? Что-то тут не то: и похож, и не похож – словно копия, сработанная богомазом-ремесленником с иконы настоящего мастера.

Ну конечно! Будь эта ларёчная водка хоть трижды палёной, тебя-то, голубчика, я распознаю. Антихрист в натуре – вот ты кто!

А ночной гость, между тем, стал нудить о том, что пал я уже довольно-таки низко, и если буду с прежним упорством идти по пути, завещанному мне отцом, то ждет меня следующее… И выписалось видение – лежу я в неудобной сломанной позе на земле, ткнувшись в нее лицом, а у рта и носа виднеется густо запекшаяся кровь. Как выражается один знакомый труженик морга судмедэкспертизы, куда со всего города доставляют внезапно померших, «в чистом виде наш клиент».

– Но тебе-то, Антихрист, что за печаль-забота? Знаем мы тебя, Апокалипсис читывали, – число зверя, Гог, Магог, мистагог, демагог, Ван Гог… (Он-то здесь причем?)

– А та, – ответствует, – моя забота, что человек ты мой, и должен я своих оберегать всячески.

– Еще чего – твой! Сгинь, шестёрочник, хотя бы до следующего перелома!

– Смотри, – шелестит, растворяясь, – зря ты так. Под общим наркозом всякое может случиться…

Очнулся – уже утро тусклым осенним зраком в окно заглядывает. Это что же за намек такой он под конец отпустил?..

И тревога накатила, и раздражаться начал. «Вот, – думаю в автобусе, направляясь в больницу, – ежели тётка эта в двадцатый раз повторит „обивка зеленые листья серебряный фон“ – убью заразу!» Благо, есть чем – в травмпункте руку в тяжеленный гипс закатали. Соседка тёткина уже вышла, а та озирается плотоядно, новую жертву намечает, непременно говорить хочет, повествовать про зелёные листья серебряный фон.

Больница и впрямь оказалась жёлтой – корпус постройки 1913 года архитектора Расчёсова, охраняется государством. Перед ним иссохший фонтан советского времени, сооруженный, видимо, из остатков гипса, на гипсование переломов не пошедших. Окрашен в ярко-голубой цвет, государством не охраняется.

На отделении у медсестер поголовно какое-нибудь горе: у одной муж стал много зарабатывать и сразу от нее ушел, другая очень толстая, у третьей больные вызывают стойкое омерзение. И лишь старшая сестра – бой-баба! Вкрути такой лампочку в задницу – и лампочка засветится.

Больные вечерами пьют, и не помалу. Один буйный даже как-то раз в запале костыли начал метать в сопалатников. Другой, которому было строго-настрого запрещено вставать из-за травмы позвоночника, испив в очередной раз живой водицы из «Источника» (название популярной водки), поднимался на ножки, аки Илья Муромец, и ничего, держал его стержень. А функции калики перехожего (то есть до магазина и обратно) исполнял я – как-никак, единственный почти полноценный ходячий в палате. Короче – алкоголисты, Сталин дал приказ!

Надо заметить, прекрасно спаивают дружбу и встречное спаивание, и сходные переломы, полученные при схожих обстоятельствах. Когда навещает палату бывших соратников какой-нибудь недавно выписавшийся – радости, как у русских и американцев в кинофильме «Встреча на Ебле».

Лечащий врач носит прозвище Борман, хотя больше похож на родного белогвардейца – усы щёточкой, стёклышки без оправы. Да, говорит сокрушенно, сложный перелом, очень сложный. Предстоит операция под общим наркозом (шестёрочник-то, естественно, сквозь железо видел). Каждый час дорог, а очередь на операцию большая, а операционный день всего раз в неделю… В общем, заломил соответственно. Но я изыскал в себе твердости, трошки сбавил – выбил, так сказать, льготу.

И вот, наконец, уже изрядно отупевший от предварительной обработки уколами, лежу я под наркозной капельницей. В операционной музычка наподобие индийской тягуче мяучет, голоса врачей отдаляются всё дальше и дальше. По тоннелю отъезжаю в некое пространство – к черному небу, к полуодетым толпам каких-то библейских людей с факелами, сгрудившихся у подножия пирамидальной башни, с вершины которой вещает некто. Уж не мой ли это ночной гость, так настойчиво набивавшийся в дружбаны? На что там этот прохвост… антихвост… Антихрист намекал?..

Всё обошлось! Ничего не сумел поделать со мной изверг рода человеческого. Жив! Красота! Радуешься даже занудным разговорам в палате, посвященным в основном тяжкому всеохватывающему экономическому положению. Хотя иногда возникают и нестандартные диалоги:

– Пахарь главное – вот что главное! Сам Святогор-богатырь не смог поднять сумочку Микулы Селяниновича, в которой хранилась тяга земная.

– Святогор-то, насколько я помню русский фольклор, всё проваливался куда-то. Тоже, наверное, руки-ноги ломал.

А в крошечном телевизоре, принесенном из дому человеку, утыканному шпильками аппарата доктора Илизарова (лежать бедолаге с ногой на растяжке еще шестьдесят пять дней), ликует безостановочно постсоветская попса да улыбчивые ироничные дикторы вкрадчиво стараются убедить нас, что сообщаемые ими правительственные новости имеют самое наиважнейшее, самое решающе-определяющее значение для единственной нашей жизни. Ответная реакция коечников естественна:

– Управляют они… Чем они могут управлять, кроме струи своей?! Да и то все портки задрызгают.

Власть существует, пока телевизор включен. А выключи – и нет ее в помине.

Юные же травматики целыми днями на лестнице тусуются поближе к тупику последнего этажа. У них своя жизнь – с пивом и травкой. Одну потерпевшую как-то раз со скандалом из мужского туалета еле выцепили.

Попадаются в больнице и вовсе экзотические экземпляры. Например, ударник рок-группы «ШМОН» по имени Володя с псевдонимом Стар («звезда», то есть, – какая-никакая). Так долбал, бедняга, по барабанам, что стали у него из металлической пластины, установленной на ключице, шурупы сами собой вывинчиваться.

Новый главный хит группы, их гордость, – песня под названием «Ты будешь выть, Германия!» на слова одного прочно забытого члена СП СССР. Опус был опубликован в одной из ленинградских газет в первые дни войны как немедленный отклик на вероломное нападение. Хотя как газетный материал он, вероятно, сыграл свою роль, но больше, думаю, нигде и никогда не перепечатывался – уж слишком отдаленное отношение имел он не то что к поэзии, а даже к более-менее приличной версификации. Однако разыскали, поди ж ты. Для стёба, естественно. Этим «убойником» «ШМОН» и открывал свои недавние гастрольные концерты в той же Германии. Что ж, может быть, юные тевтоны и выли.

Когда Володю-Стара привезли в палату после операции по удалению злополучной пластины, он, прочухавшись, спохватился – из ушей его пропали многочисленные металлические серьги. Какой-то доброхот сочувственно заметил: «Удалили, видать, вместе с пластиной». Серьги музыканту потом вернула хирургическая сестра. Их действительно удалили перед операцией по гигиеническим соображениям, когда «звезда» уже пребывала в отключке.

Ох, уж эти постаревшие реаниматоры «русского рока»! (Уместен тут медицинский термин, раз уж мы в больнице). Уже под сорок и за сорок, а всё еще Гарики, Гребни, Костики… Интервью с откровениями – чуть ли не в каждом печатном листке. Есть, есть что еще поведать миру! И какой-нибудь интервьюер Садиков уже кормится от них, как всю жизнь кормился (да и продолжает) от попсы. А сценический комсомольский задор?! Позавидуешь.

Итак, сентябрь продолжается… За окном клен машет культей. На ней, как раненая птица, женская прокладка – с подбитыми крылышками и в крови.

Подходит ко мне в коридоре через пару дней после операции ласковый такой дедок и говорит:

– Лежал я в той же операционной на другом столе, ждал, когда ногу резать начнут. Пока сверлили тебе руку – смотрел, а уж как молотком стали в нее что-то заколачивать – отвернулся, не сдюжил. Ить что творят, антихристы!

И побрел на костыликах восвояси. А к чему этого-то помянул? Подозрительно…

Знал я, что без железа не обойтись, да не думал, что его в меня так много засадят – несколько шпилек, проволока. Терминатор, ни дать, ни взять. И всё это будут опять же под общим наркозом месяца через три-четыре извлекать, как вкрадчиво сообщил на обходе партайгеноссе, с намеком блеснув стёклышками.

Скоро выписка. А пока веду я нескончаемые мысленные диалоги с чужой девочкой-женой. Вспоминаю ее детское личико, трогательный изгиб спины, небольшую торчливую грудь. Вскоре после моего столь неудачного приземления она заявила, что желает направить наши отношения в чисто платоническое русло. Поминала заповедь: «Не возжелай жены ближнего…»

– Мне твой муж не ближний! – восклицал я в запале.

А может, и тут происки Антихриста? – обиделся, гад, что я ему тогда ночью нахамил.

Я снова и снова смотрю в окно. Слишком яркое солнце для этого времени года – желтизна и багрянец листвы на просвет режут глаз. Но что это? – ее темно-синие джинсики мелькают на фоне нашего голубого фонтана. Есть у меня этот осенний денек! Найду слова! А она опять станет смотреть искоса, низко голову наклоня…

…Ну что ж, предстоит еще один наркоз. Снова мне в одиночку двигаться по темному тоннелю, смешиваться с толпой неведомых людей с факелами. Как далеко уйду я на сей раз?..

Content

Михаил Окунь
Перелом