Олекса Белобров

Обратный отсчет

Всегда непросто представлять читателю новую книгу. Ведь твои вкусы могут не совпасть с его вкусами, а твои понятия о дозволенном и недозволенном в тексте зачастую коренным образом отличаются от его понятий.

Но мне повезло. Повезло не потому, что я представляю книгу Олексы Белоброва, умного и честного писателя, а потому, что он дал мне своеобразное интервью.

Мне кажется, что никто лучше автора не может представить книгу, никто лучше него не знает, отчего он взялся за перо и о каких героях написал.

Давайте же прислушаемся к словам человека, вместе с героями романа преодолевшего все и теперь нашедшего в себе силы рассказать нам и о тех трагических, не таких уж далеких событиях, и о своих соратниках.

Что для вас значат ваши книги?

По Пастернаку — книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести. Мои книги — это моя жизнь. Иногда чуть приукрашенная, иногда почти плакатная.

Какая она, ваша жизнь, отпечатки которой так хорошо тиражируются?

С детства я, как потомственный военный, любил слушать и собирать живые истории о войне. В 60—70-х еще много было живых, и при памяти, участников Первой мировой и гражданской войн, а уж о Второй мировой и говорить нечего. Рассказы фронтовиков — бесхитростные, беспафосные — мне всегда нравились куда больше, чем мемуары полководцев. Что-то вроде: «…плавился металл, крошился бетон, но люди стояли!» Много интересного дали воспоминания родственников, переживших оккупацию. Да-да, неофициальные, лишенные пафоса и всякой героики. Помню тревожное лето 1968 года, когда мы с братом и родителями на «москвиче» своим ходом ехали из Украины на Урал. Родители втихаря, на ночевках под открытым небом, включали японский приемник и слушали «вражьи голоса», вещавшие о событиях в Чехословакии. Вызвать отца на службу у командования не имелось ни малейшей возможности — мобилок, хвала Аллаху, не было. И только приехав на Урал, батя обнаружил, что бóльшая часть сослуживцев усиленно изучает чешский язык… скажем так, с полным погружением в языковую среду…

С замиранием сердца подслушивал речи отца, когда он с коллегами-офицерами вспоминал «официально не существующие» боевые будни советских военных советников в «братских», как говорили тогда, но на самом-то деле «банановых» республиках, в том же Сомали. Воспитанный таким милитаризованным образом, я попал в военное училище. Еще носил курсантские погоны, когда началась афганская эпопея.

Рассказы офицеров, вернувшихся из того пекла, коренным образом отличались от пропагандистских бредней. Потом и сам попал туда, хлебнул лиха, признаюсь, было и через край. Потому и захотелось рассказать народу правду о той войне — без лжи, официоза и чернухи. Захотелось рассказать именно так, как мне самому повезло услышать в детстве от фронтовиков еще Первой мировой, гражданской. Так, как мне рассказывал любимый мой дед суровую правду войны о Хасане и незнаменитой Финской. И, конечно, о Второй мировой и военных авантюрах, в которые безоглядно и с превеликим удовольствием влезал СССР. Рассказать так, чтобы осталось в назидание потомкам — чем на самом деле была война в Афгане: с трусостью и предательством, чинопочитанием и стукачеством, с беспробудным пьянством, употреблением легких наркотиков, с бесчинствами по отношению к местному населению… Да, из песни слов не выкинешь, и такое бывало. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы это был рассказ об отчаянной храбрости молодых пацанов, их взаимовыручке, их безбашенности и наплевательском отношении к смерти, когда о себе начинаешь думать в третьем лице. И, конечно, их чертовски сильном желании жить!

Написав очередной боевик, вы ориентировались исключительно на мужскую целевую аудиторию?

Конечно нет. Эта книга — еще и о Любви… О том, что и на войне есть место и Любви, и Женщине…

Беседовала Елена Лесовикова

* * *

В основу романа положены реальные события времен Афганской войны (1979–1989) — последней, которую вел СССР, — а также воспоминания участников боевых действий.

Наименования и нумерация войсковых соединений, частей и подразделений, организационно-штатная структура и порядок их подчиненности, названия многих географических объектов и населенных пунктов, а также должности, воинские звания, фамилии и имена по понятным причинам изменены. Поэтому любые аналогии, сопоставления и произвольные трактовки описываемых событий, отдельных фактов, а равно имен и должностей персонажей являются недопустимыми и не могут иметь отношения к замыслу автора.

Часть первая. Дорога дальняя, путь небыстрый

1. Граница на замке?

Как санитарный самолет садился в Кабуле, как их с Лосем переваливали на другой борт, старший лейтенант Петренко, он же Хантер, совершенно не помнил. Под действием обезболивающих и от полного изнеможения мозг просто отключился. В себя пришел только в Ташкенте на аэродроме Тузель — том самом, с которого улетал в Афган несколько месяцев назад. Ощущения были не из приятных — он лежал на спине на носилках в дюралевой утробе самолета, а кто-то грубо шарил по его телу, отбросив одеяло и простыню.

«Что за твою мать?» — возмутился Хантер. Про себя, потому как сил на споры и сопротивление не было никаких.

— А я вам говорю, — послышался возмущенный женский голос, в котором гнев мешался со слезами, — не имеете права! Раненые физически не в состоянии перевозить оружие и наркотики!

С трудом расклеил веки, сразу же вернулась тупая боль, заполнившая все тело. Оценил ситуацию — в его носилках копошился бдительный таможенник в мятой темно-синей униформе. Рядом топтались пограничники, двое военных медиков, какие-то летчики — должно быть, экипаж борта, и еще пара таможенников со спаниелем на поводке. Спаниель опознал в Саньке своего, охотника, приблизился к лежачему и ласково лизнул в лицо.

— Что ваша собака себе позволяет?! — взвилась женщина-врач. — Она же может инфицировать раненого!

— Собака что-то учуяль, — с узбекским акцентом ответил самый мятый-бдительный, обшаривавший Хантера. — Надо вынести всех этих на бетонку и еще раз все перешманать. Патом — самалет!

— Делайте что положено, — брезгливо бросила докторша. — Ни сердца у вас, ни мозгов…

— Вы, товарищ майор медицинской службы, — обиженно забасил дородный офицер-пограничник, — не вмешивайтесь не в свое дело. У ваших раненых нет соответственно оформленных документов для пересечения государственной границы СССР. Нам откуда знать — может, они международные террористы или еще кто там?

— Товарищ подполковник, — уже спокойнее ответила докторша. — Данные военнослужащие всего несколько часов назад эвакуированы непосредственно из зоны боевых действий! На территории Республики Афганистан сейчас проходит масштабная армейская операция «Кольцо», все госпитали на афганской территории переполнены. Даже «Черные тюльпаны»[1], как вам известно, делают по два рейса в сутки и пересекают границу именно здесь, в Тузеле. Поэтому, по особому распоряжению начальника медицинской службы Сороковой армии генерал-майора Лактионова, эти военнослужащие направлены в окружные военные госпитали на территории СССР. Если вы завернете наш борт обратно в Афганистан, я вам гарантирую крупные неприятности! Я до самого Горбачева дойду, но вам, тыловикам, мало не покажется! — сердито закончила она.

— Только не надо нас унижать! — хором возмутились пограничники и таможенники. — Мы выполняем свои обязанности, а вы свои!

— Значит так, исполняйте свои функциональные обязанности; но предупреждаю: если я потеряю хоть одного «трехсотого», вся ответственность ляжет на вас! — отрезала майор медслужбы. Затем круто развернулась на каблуках и решительно направилась к зданию аэропорта.

Откуда-то вынырнули солдаты-срочники в застиранном хэбэ с синими погонами и в кирзачах, разящих армейской ваксой, и поволокли носилки с ранеными на бетонку взлетной полосы, выстраивая в ряд.

«Как тех “двухсотых”, что я провожал после боя на высоте Кранты», — вспомнил Александр, снова пожалев, что сил сопротивляться — никаких.

Самолет, на котором доставили из Афгана группу раненых — десять человек, уныло торчал на полосе, отвалив кормовую аппарель[2]. Толпа пограничников и таможенников ломанулась внутрь — «шмонать». Летчики, равнодушно покуривая и поругиваясь, следили за их действиями. Тем временем прапорщик в союзной форме куда-то увел бойцов аэродромной команды…

— Что тут?! — рядом на носилках поднял голову рядовой Кулик. — Где мы?

— Мы с тобой, Лось, на аэродроме Тузель, в Ташкенте, — ответил Хантер, прислушиваясь, как внутри нарастает боль, постепенно заполняя каждую клетку. — Сейчас нас опять будут «шмонать» родные таможенники, чтоб им, сукам!

— А чем бой кончился? — завертел головой Лось. — Живой кто остался? Где Джойстик, Зверобой, Ерема, Чалдон?.. — посыпались горохом вопросы.

— Джойстик погиб, Чалдон тоже. А Зверобой с Еремой живы, отбились. Продержались, пока подмога не пришла… — Хантер не знал точно, но выдавал собственную версию событий, надеясь, что так оно и было.

— Хорошо, товарищ старший лейтенант, — обморочным голосом пробормотал Кулик. — Я вас только попрошу — вы меня здесь не бросайте, ладно? — Он умолк на полуслове и вырубился. Большинство из тех, кто прибыл с этим бортом, были без сознания — должно быть, действовали лекарства, — и только двое-трое шевелились, пытаясь осмотреться получше.

— Эй, летуны, вашу мать! — заорал старлей. — Зовите медиков — раненому хреново, сознание потерял!

От напряжения ему и самому стало худо — дрожь блуждала телом, разболелась нога, в ушах вовсю гудел какой-то надтреснутый колокол. Подбежали военные медики, присели над Куликом, начали ворожить. А из самолета, оживленно переговариваясь, тем временем вывалилась ватага пограничников и таможенников. Один из них — судя по повадкам, старший — тащил пакет с добычей: изъятое из багажа пилотов и медперсонала. Прямо на глазах у раненых таможенники начали разглядывать барахлишко, стибренное у экипажа: магнитофонные кассеты с записями бардов-афганцев, презервативы в ярких упаковках с аппетитными красотками, выкидные ножи, которыми только хлеб да колбасу кромсать, потому что даже консервную банку китайская сталь не брала, пузырьки с афганским мумием и прочую хренотень. Таможенники, как сытые шмели, удовлетворенно гудели прямо над носилками раненых, тогда как медики прямо у их ног останавливали кровь, обильно сочившуюся из культи левой ноги одного из парней.

— А где тот доходяга, которого пес нанюхал? — внезапно вспомнил таможенник, говоривший с акцентом. — Надо хорошо досмотреть! Пес свое дело знаит!

Он присел над Хантером, раскорячив ляжки, короткие толстые пальцы снова зашустрили по телу. Узбек распутывал концы повязок, отматывал бинты, копошился и отвратно сопел. Александра замутило.

— Что, стервятник, на мертвечинку потянуло? — насмешливо поинтересовался он, пока служивый рывками разматывал присохшую марлю на голове.

— Ты, не п…и мине тута! — невозмутимо бросил таможенник. — Сичас снимем с борта, будешь в местный санчасть подыхать, пока я штамп не поставлю!

— Смелый ты, козлина! — ощерился Хантер. В ушах зашумело. — Нам бы с тобой попозже свидеться, как на ноги встану…

— С этого и нада начинат, — отмахнулся таможенник. — Эй, медицина, ко мне! А ну-ка, гипс мне снимите с этот птиса-говорун… С правой, с правой! Похоже, он там кое-что запряталь!

Подошли медики, снова вспыхнул спор, но Хантер больше не слушал — ему становилось все хуже. Сквозь обморочную истому чувствовал, как кто-то бесцеремонно дергает и теребит правую ногу. Боль стремительно набрала обороты, и все окружающее стало безразлично — сейчас он боролся только с болью…

Тем временем послышался гул мощных двигателей борта, заходящего на посадку, и вскоре на стоянку неподалеку от санитарного борта вырулил «горбатый», то есть Ил-76. По рампе начали спускаться пассажиры — афганские заменщики и отпускники. Несколько молодых мужчин в штатском, похоже, офицеров, при виде обыска раненых прямо под открытым небом на бетонке возмущенно направились к беспредельщикам-таможенникам.

— Что за… твою мать?! — еще издали рявкнул один из афганцев, рослый широкоплечий блондин в нулевых кроссовках. — Вы это что себе позволяете?!

По лицам вновь прибывших было заметно, что они основательно под градусом и настроены воинственно.

— Товарищи офицеры! — попытался успокоить их все тот же упитанный подполковник-погранец. — Берите свои вещи и следуйте в зону досмотра! Все, что здесь происходит, — вне вашей компетенции…

— Какая, нах, компетенция?! — вскипел блондин, в упор глядя на узбека-таможенника, отламывавшего куски гипса с Сашкиной ноги. — Это ж чистое издевательство! Эй, ты, обезьяна! — обратился он к бдительном и мятому. — Ты чего лезешь, куда собака хер не совала?!

— Давай, вызывай караул! — побледнев, обратился бдительный к кому-то из пограничников. — Будем задерживать…

— Я тебе, падла, задержу! — рыкнул, зверея, нетрезвый блондин в джинсах-варенках.

Он шагнул к таможеннику и принял за грудки, с легкостью оторвав от бетона. А затем коротким хуком слева отправил в нокдаун. На взлетку брызнула кровь из разбитого фейса-лица. Началась неразбериха, мат взлетел до небес, но до большой драки дело не дошло. Через минуту вокруг носилок с ранеными собралась половина пассажиров «горбатого», а опухший фейс таможенника исчез за спинами пограничного наряда.

Тут подоспел аэродромный караул — до смерти перепуганный лейтенант с «макаровым» в кобуре и трое бойцов с автоматами. Однако на афганцев это не возымело действия — караул мигом оттерли от зоны конфликта, а запальчивый блондин посулил лейтенанту, мол, если тот не уберется отсюда подобру-поздорову, караул разоружат.

Вернулась майор медслужбы — старшая на санитарном борту, и только благодаря ей удалось кое-как угомонить афганцев и загасить конфликт. Таможенники, погранцы и караул под смех и улюлюканье отступили под защиту аэродромных сооружений, а заменщики с отпускниками собрались возле Ил-76, оживленно обсуждая детали стычки.

Майор — вполне ничего себе брюнетка лет тридцати пяти с миндалевидным разрезом зеленовато-карих глаз — присела рядом с Сашкиными носилками. Чувствовался в ней некий восточный шарм.

— Ты как, герой? — негромко спросила она, взяв парня за запястье. — Что-то пульс у тебя частит…

— Больно мне… — прохрипел Хантер пересохшими губами. — Очень больно…

— Сейчас укол сделаем, — пообещала майорша, — ты потерпи чуть-чуть. Нам с тобой лететь еще далеко — аж в Куйбышев, в 385-й окружной госпиталь Приволжского округа… — Кто-то подал ей шприц, и раненый почувствовал, как игла входит в вену.

— Зачем в Куйбышев? — без особого удивления спросил он.

— Там свободные места нашлись, — ответила докторша, вглядываясь в его зрачки. — Поэтому туда. А Ташкент, Алма-Ата — тут все вашим афганским братом уже забито… Как самочувствие? — неожиданно поинтересовалась она.

— Вроде отпускает помалу, — сообщил Хантер. — Мне до ветру надо, по маленькой. Я встану, а?

— И думать не моги! — отрезала майорша. — Сейчас перегрузим вас на другой борт и двинем на Север. Там тебе «утку» дадут, справишь свою малую нужду…

— Как тебя зовут? — ни с того ни с сего поинтересовался Александр, внезапно проникаясь симпатией к майорше. — Ты откуда? — Пошарив, нашел ее прохладную ладонь и с трудом сжал ослабевшие пальцы.

— О, жить будешь! — засмеялась женщина, отбросив свободной рукой густую темную прядь со лба. Руку, однако, не убрала. — Звать меня Зульфия, фамилия — Фаткулина. А родом я из Ферганской долины. Что, Александр Николаевич, старший лейтенант, замуж звать собрался? — Она рассмеялась, вокруг одобрительно загудели.

— Разве такая красавица до сих пор не замужем? — удивился молодой человек.

— В данный момент — нет, — грустно усмехнулась женщина. — Профессия мешает. Нету времени на поиски единственного и неповторимого.

— Все у тебя будет якши, Зульфия, — заверил Хантер, убирая руку. — И спасибо, что стервятников шуганула! С чего это они вдруг взбеленились?

— Начальство обучало подчиненных, как надо «шмон» методически правильно производить. Только не повезло им — на меня напоролись. Я с дочерью самого товарища Усманова в ташкентском меде училась. Знаешь, кто это такой?

— Который из ЦК компартии Узбекистана, что ли?

— Он самый. Пока у вас тут бои местного значения шли, я сбегала в комендатуру и позвонила Зуре. В общем, у здешних тыловых крыс будут проблемы. Уже сегодня.

— Это неплохо, — согласился Хантер. — Извини, Зульфия, у меня к тебе просьба. Тут мой подчиненный, — он кивнул в сторону носилок, на которых пластом лежал Лось, — рядовой Кулик. Сделай так, чтоб мы вместе остались.

— Не вопрос, — пожала плечами Зульфия, поправляя Сашкины повязки, которые бдительно-мятый таможенник привел в полный беспорядок. — Вместе полетите. К тому же там, в госпитале, ты ему очень и очень понадобишься. Знаешь, сколько у ампутантов чисто психологических проблем?

— У ампутантов, говоришь? — сквозь силу усмехнулся Хантер. — А у меня что там с ногой? — наконец выдавил из себя вопрос, мучавший всю дорогу.

— Да ничего особенного, — успокоила военврач. — Порвано ахиллово сухожилие, тяжелая контузия, ну и все такое прочее. Но для такого, как ты, старлей, это мелочи. В госпитале тебя в два счета заштопают, тем более что травматология в Куйбышеве что надо. Отлежишься, отдохнешь, отгуляешь отпуск — а там выбор за тобой. Или опять в Афган, или обратно в Союз…

— Какое там в Союз! — вздернулся Хантер. — У меня дел, — он ткнул кулаком куда-то на юг, — выше крыши. Долги кое-кому вернуть предстоит!

— Ладно, герой, — женщина смотрела на лейтенанта-десантника как-то по-иному, — ты пока отдохни, перелет длинный. А в Куйбышеве потолкуем.

И в самом деле — начинало сказываться действие укола. Веки отяжелели, как свинцовые, глаза сами закрывались. Сквозь вязкую дрему Хантер чувствовал: куда-то несут, грузят… вот подсунули посудину, куда и справил он свою нужду. Потом послышался гул двигателей на рулежке. Только тогда он позволил себе окончательно расслабиться и то ли заснул, то ли снова отключился.

Летели в самом деле так долго, что старлей несколько раз просыпался. Приходил медбрат со шприцом, потом ему поставили капельницу, после которой он вновь странствовал в царстве Морфея, очнувшись лишь в аэропорту Курумоч, расположенном на полдороге между Куйбышевом и Тольятти. «Таблетки»[3] из окружного госпиталя уже дожидались на бетонке. Майор медслужбы Фаткулина грамотно организовала процесс приема-передачи раненых, обмениваясь сопроводительными документами с тощим подполковником медслужбы, у которого то и дело съезжали с кончика утиного носа очки в золотой оправе. Заметив, что старший лейтенант наблюдает за ней, Зульфия подошла.

— Что, герой? — Уголки слегка подкрашенных губ дрогнули. — Боишься без мамочки остаться?

— Нет, — улыбнулся Хантер, — просто запоминаю тебя. Спасибо за все. — Он взял ее руку и поднес к губам.

Ладонь была жесткой, по-мужски сильной. Пахла какими-то лекарствами и табаком. Александр бережно приложился к ней губами — словно благодарил не одну Зульфию, а сразу всех женщин — военных медиков, которые ежедневно несли несладкое бремя своей службы в госпиталях и медсанбатах, вытаскивая и возвращая на белый свет мужиков, по воле судьбы оказавшихся на грани жизни и смерти. А с ними и ту симпатичную прапорщицу-медичку, осматривавшую его на ПКП[4] армии на афгано-пакистанской границе, и тех двух неизвестных (он даже лиц их не видел!), что не дали ему загнуться от болевого шока по пути из Джелалабада в Кабул.

Зульфия поняла, что происходит в душе молодого офицера. Тихонько убрала руку, склонилась над раненым и кротко, по-матерински, поцеловала в лоб.

— Все будет хорошо, Саня! — шепнула она. — В полном порядке! Если захочешь — меня в Ташкенте найти легко!

Женщина заботливо поправила одеяло, сползшее с носилок, и вернулась к тощему подполковнику — заканчивать формальности.

Часом позже санитарные «уазики», не так чтобы на полном ходу, хоть и с включенными мигалками и под вой сирены «газика» ВАИ, сопровождавшего колонну, прибыли в центральный госпиталь Приволжского военного округа.

2. На волжских берегах

Народу встречать раненых собралось порядочно. Видно, не каждый день в тихий тыловой Куйбышев доставляли «трехсотых»[5]из Афгана. Врачи и администрация госпиталя организовали вновь прибывшим плотное «сопровождение». Всех опросили; даже тех, кто без сознания, привели в чувство, проверили документы (у кого таковые имелись), на каждого завели новую историю болезни. Начальник госпиталя — осанистый седой генерал-майор — побеседовал с каждым, за ним явились начмед и замполит — и опять за рыбу гроши, как говорят на Украине.

На момент опроса раненые афганцы уже практически не могли озвучить просьбы и пожелания. Изможденные, вымотанные, едва-едва притерпевшиеся к неотступной боли, они хотели только одного: скорей бы вся эта мутотень закончилась, дабы просто передохнуть от многочасовых перелетов, переездов, тряски и суеты.

Однако это было еще далеко не все. Прибывших прогнали сквозь санпропускник — одежда отправилась на санобработку, а раненых раздели донага и первым делом удалили всю растительность на теле.

На Сашкиной голове и без того почти ничего не было, но на груди, животе и в паху уже в ранней юности курчавились довольно густые «водоросли» — предмет его тогдашней гордости. Две молодые санитарки, не задавая вопросов, размотали бинты и уложили на кушетку. Девиц он не стыдился, а заодно впервые получил возможность взглянуть на себя. Зрелище оказалось не для слабонервных — едва ли не все тело представляло собой нечто среднее между сплошным кровоподтеком и шматом базарного мяса. Даже санитарки, всякого навидавшиеся, подрастерялись.

Выручила старуха-санитарка. Проворчав, что «в ту войну» еще и не такое видела, она ловко намылила Сашкины «водоросли», взяла станок для бритья и пару раз провела по синей груди, подбадривая молодух. Те быстро сориентировались и в два счета обслужили Хантера по высшему разряду, удалив всю растительность, в том числе и в самых укромных местах.

Надо полагать, руководство госпиталя всерьез опасалось, чтобы афганцы не завезли с собой каких-нибудь туземных насекомых, а с ними — инфекций вроде сыпняка.

После бритья Хантера осторожно подняли и уложили в ванну, наполненную теплой водой. В воде ему стало так хорошо, что он едва не заснул, и только боль в ноге не давала возможности расслабиться полностью. Затем девчонки, перебрасываясь шуточками, принялись осторожно тереть мочалками. Закончив, подняли легкое тело старлея, перенесли на покрытую чистыми простынями каталку, закутали, как младенца, по самые ноздри, и помчали по бесконечным госпитальным коридорам.

В отделении травматологии Хантера поджидал какой-то медик, мужик, лет сорока с виду. Санитарки ловко перекинули раненого на кушетку и удалились. Из коридора еще долго слышался их смех и скрип колес каталки.

— Молодежь, что с ними поделаешь? — улыбнулся мужик. — Ну что, давай знакомиться?

— Давайте, — согласился Хантер. — Только недолго, что-то опять в сон бросает…

— Ладно, — кивнул медик. — Я тоже не в лучшей форме. Сутки дежурил по госпиталю, плюс две операции сложные. Устал. А тут позвонили, что «трехсотых» из аэропорта везут… Подполковник медицинской службы Седой Владимир Иванович, — представился он, — начальник травматологического отделения. В практической медицине пятнадцать лет, из них десять — в области травматологии.

— Старший лейтенант Петренко Александр Николаевич, — назвался Хантер. — Заместитель командира четвертой парашютно-десантной роты N-ской отдельной гвардейской десантно-штурмовой бригады, Афган…

— Ну, здравствуй, десантник, — подполковник протянул руку, и они обменялись рукопожатием. — А сейчас коротко расскажи обо всем, что с тобой случилось. Как на духу.

Прихватив стул, Седой уселся рядом с кушеткой.

Хантер самым лаконичным образом доложил все, что помнил о событиях последних дней, опустив, ясное дело, многие подробности операции «Иголка» и нюансы «ночи на Днепре» с Оксаной. Упомянул о глумлении таможенников и погранцов в Ташкенте, рассказал о майоре медслужбы Фаткулиной и ее роли в деэскалации «пограничного конфликта». Подполковник медслужбы Седой расхохотался, когда Александр добрался до мордобоя, устроенного афганцами-заменщиками на авиабазе Тузель.

— Молодцы хлопцы, с этими крысами иначе нельзя! И Гюльчатай эта твоя, или как ее там, — тоже молодчина! Мне ведь тоже довелось побывать в Афгане, — как бы между прочим сообщил он. — Я вашего афганского брата навидался.

— Служили?

— Нет. Пару лет назад всех ведущих травматологов из окружных госпиталей начальник Центрального военно-медицинского управления генерал Комаров отправил туда в трехмесячную командировку. Поднабраться практики. Называлось — «прогнать сквозь Афган». Так что побывал я и в Кабуле, и в Кандагаре, и в милом твоему сердцу Джелалабаде, оперировал во время крупной армейской операции вроде той, в которой и тебе досталось. Потом стажировался в Германии — тоже не без пользы, и около года провел в Никарагуа…

— Повезло мне, — заключил Хантер.

— Будем надеяться, что так оно и есть. — Подполковник медслужбы смахнул улыбку с лица. — А теперь рассказывай про свои болевые ощущения, только начистоту! Герои мне здесь ни к чему, ясно? Герои остались там — в Джелалабаде!

— Ясно, товарищ подполковник! — Александр припомнил военно-полевую шутку: — Значит так, докладываю голосом…

На протяжении следующего получаса они беседовали исключительно на медицинские темы. Седой задавал вопрос за вопросом, Хантер подробно отвечал. Затем подполковник долго осматривал повреждения, полученные старлеем за много тысяч километров от волжских берегов, бережно, сантиметр за сантиметром, прощупывая его мышцы и суставы, и что-то заносил в историю болезни.

— В общем так, дружище, — наконец подвел итог Седой. — Твоя Гюльчатай верно оценила твое состояние, несмотря на то что времени у нее было в обрез, а возможностей для полноценного обследования — еще меньше.

— Да никакая она не Гюльчатай, — почему-то обиделся Хантер. — Майор медицинской службы Зульфия Фаткулина.

— Шучу, — улыбнулся травматолог. — А теперь выслушай диагноз, который мы с уважаемой ханум Фаткулиной тебе поставили. Звучит он так: минно-взрывная травма (контузия), закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга, посттравматический арахноидит со значительным повышением внутричерепного давления, множественные ушибы позвоночника, разрыв ахиллова сухожилия правой нижней конечности, разрывы левой и правой барабанных перепонок. Как — впечатляет?

— Это все обо мне? — изумился Хантер. — Не многовато ли?

— Знаешь, Александр, — не поддержал его иронии подполковник медслужбы, — мой богатый опыт показывает, что ты наш клиент месяца на полтора-два. Ну, а потом… Думаю, от службы в ВДВ тебе придется отказаться…

— Это уж я сам решу, — Хантер даже приподнялся на топчане от возмущения, — где и как мне служить! Может, скажете, что и в Афган дорога мне закрыта?

— Ну, раз ты такой упертый, — усмехнулся Седой, — будем лечиться. А что дальше — вскрытие покажет, — не удержался он от специфического медицинского юмора.

— Лечиться так лечиться, — не убоялся Хантер. — Только сразу заявляю: и в ВДВ я буду служить, и в Афганистан вернусь! У меня там долги!

— Посмотрим. — Травматолог вернулся к рабочему столу. — Для порядочных людей карточный долг — дело чести. Пока начнем с полного обследования всего твоего организма. Потом — операция. Подлатаем, что сможем.

— Товарищ подполковник, — спохватился Хантер. — Вместе со мной был мой подчиненный — рядовой Кулик, прозвище — Лось. Он без левой ноги, я сам ее ему штыком ампутировал в ходе боя. Где он, что с ним?

— Рядовой Кулик сейчас в реанимации, то есть в палате интенсивной терапии. — Подполковник недоверчиво покосился на старлея. — У него проблемы, большая кровопотеря. Как только переведем в общую палату, сможешь навестить.

— Ташакур, себ дегерман! — припомнил Хантер знакомые слова. — Это на пушту[6]— «Спасибо, господин подполковник!». Вы, если не верите, что я ногу Лосю самолично отрезал, у него самого спросите. Он, если в сознании, подтвердит…

— Досталось вам там, как я вижу, мужики… — «Дегерман» только сокрушенно покачал головой.

Затем Петренко перевезли в палату для старших офицеров — большую и светлую. Болящих там оказалось трое: пара майоров и подполковник. Раззнакомились. Выяснилось, что один из майоров — звали его Алексеем — служил в стройбате, травму специфическую получил на стройке — на ногу упала бетонная плита. Другой майор, мотострелок Виталий, служил на каком-то отдаленном полигоне в заволжских степях, а ранение свое — заряд дроби в руку — получил на охоте. Подполковник Игорь Васильевич тоже побывал в Афгане, а теперь преподавал в Сызрани в вертолетном училище что-то связанное с высшим пилотажем. В госпиталь попал банально — в марте поскользнулся на улице, раздробил голень.

Компания офицеров встретила Хантера радушно — выделила лучшее место, удобную койку, и всячески подбадривала, суля скорое выздоровление и возвращение в строй.

Не прошло и четверти часа, как явились разбитные девчонки из пищеблока и накормили обедом. А когда посуду унесли, в палату вплыло существо в таком ослепительно-белом халате, что вокруг еще больше посветлело. Девушка, находившаяся под этим халатом, тоже выглядела на редкость эффектно: смуглая, стройная, в белой косынке, из-под которой до талии падала тяжелая черная коса чуть не в руку толщиной. При этом халат вовсе не скрывал того, чем природа щедро одарила красавицу. Однако Хантер пребывал не в том состоянии, чтобы реагировать на женские прелести — он чувствовал себя смертельно уставшим, тупая боль снова вернулась в немощное ныне тело.

— Меня зовут Галина Сергеевна, фамилия — Макарова, — торжественно объявила красавица. — Я старшая сестра травматологического отделения. Сейчас я сделаю вам инъекцию внутривенно, придется немного потерпеть… — Она участливо заглянула в Сашкины глаза, в которых ничего не было, кроме боли.

— С каких это пор, — возразил тот, — старшие сестры занимаются манипуляциями? Насколько мне известно, для этого существуют дежурные сестры.

— Распоряжение начальника отделения, — сухо обронила девушка. Выражение ее лица ясно говорило: она обижена тем, что раненый и бровью не повел при виде ее. — Мне уже известно, что вы большой специалист по оказанию первой и последней медицинской помощи, но я выполняю то, что мне предписано руководством. Поэтому, Александр Николаевич, не валяйте дурака, а подставляйте руку!

Когда игла вошла в вену, Хантер позволил себе расслабиться. Боль билась в его ни на что не годном сейчас теле, как хищник в клетке, перебрасываясь из головы в ногу, оттуда — в спину, потом — еще куда-то. Спорить с излишне самодостаточной местной красоткой не было ни сил, ни желания.

— Вот и хорошо. — Девушка выдернула иглу и помассировала руку. — А сейчас — отдыхайте. Когда проснетесь, нажмите эту кнопку, — она показала на обычную кнопку от дверного звонка, присобаченную электриком в изголовье кровати, — вас отвезут на рентген.

— Не обижайте старшего лейтенанта! — сурово велела девушка офицерам, уже покидая палату.

— О, Афродита на тебя глаз положила! — засмеялся мотострелок Виталий, как только старшая медсестра вышла и уверенный стук каблучков затих в коридоре.

— Что еще за Афродита? — не врубился Хантер.

— Да это Галку так прозвали в отделении, — объяснил вертолетчик Игорь Васильевич. — Красивая и холодная, будто только-только из пены морской. Майор прав, — поддержал он незадачливого охотника. — Сроду мы ее тут не видали при полном параде — с косметикой и на шпильках. Обычно она попроще.

— А мне так без разницы, — Александр зевнул, укол начинал действовать, — кто из них на шпильках, а кто в валенках. Мне бы побыстрее в строй — и назад, к своим!

— Дурачок ты, — улыбнулся подполковник, которого старлей про себя успел окрестить Костяной Ногой. — Пользуйся возможностью, отдыхай от этого пекла. А при случае поговорим по душам…

Последние слова подполковника Хантер слышал словно через плотную завесу дремоты.

Он понятия не имел, сколько проспал, но сквозь сон чувствовал, как его несколько раз пытались добудиться. Время от времени он и сам делал усилия, чтобы вернуться к реальности, но ничего не выходило. Веки налились свинцом, уши плотно забиты какой-то ватой, а тело не слушалось никаких приказов.

Пробуждение было странным — кто-то хлопал его по щекам, в ноздри бил едкий запах нашатырного спирта, каким-то образом смешавшийся в его сознании со смрадом хлорпикрина в кяризе[7]близ разрушенного кишлака Асава. От жутких ассоциаций тело старшего лейтенанта подобралось, словно для прыжка, руки искали оружие, разум еще ничего не успел осознать, а подсознание властно командовало: «Опасность! Аларм!» В эту минуту он снова был замкомандира парашютно-десантной роты, воюющей в Афгане. Отталкивая чужие руки, удерживающие его на койке, старлей рванулся, едва не выбросившись на пол.

— Зверобой! — дико заорал Хантер. — Где мой автомат?! Тут «духи»[8]шарятся, а ты куда сгинул?! К бою!!!

— Успокойтесь, товарищ старший лейтенант! — послышался твердый и ровный мужской голос. — Вы в госпитале. Все нормально. Опасности нет. Успокойтесь!

Открыв наконец глаза, Александр увидел странную картину: он сидел на кровати, а в палате собралась целая толпа. Был здесь и подполковник Седой в повседневной форме, еще три-четыре незнакомых врача, несколько медсестер. Перепуганная Афродита сидела рядом, тыча ему в нос ватку с нашатырем.

— Что, блин, тут творится? — хрипло поинтересовался старлей. — Чего все на меня уставились?

— Он еще спрашивает! — хмыкнул начальник травматологии. — Ты, Александр Николаевич, всех нас напугал. Знаешь, сколько ты спишь?

— Ну, пару часов, — выдавил Хантер. — Вот она, — он кивнул на старшую сестру, — вкатила мне укольчик, и я вырубился. А в чем дело?

— Пару часов?! — восхитился осанистый медик в белом халате, не сходившемся на животе. Старлей пригляделся и узнал: полковник медслужбы Якименко, госпитальный начмед. — Ты, старший лейтенант, проспал уже тридцать шесть часов, и еще бы, наверно спал, если б тебя не добудились. Мы тут уже советоваться начали, как тебя из комы выводить!

— Тридцать шесть часов?! — Теперь пришел Хантеров черед изумляться. — Разве так бывает? Без воды, без еды… И до ветру не ходил… — Он словно разговаривал сам с собой.

— Глюкозу и физраствор тебе вводили внутривенно, — успокоил Седой, — а вот почки действительно забастовали. Но это дело временное. Сейчас санитарки тебе все организуют. Главное — ты в сознании.

— Дурдом какой-то, — пробормотал Хантер, отваливаясь на подушку.

Толпа в белых халатах мало-помалу рассосалась, а соседи по палате поведали о том, что произошло после того, как он уснул.

Часа через два снова явилась Галина. Пощупала пульс, оттянула веки и посмотрела реакции зрачков, измерила температуру. Раненый никак не реагировал. Тогда старшая сестра вызвала дежурного врача, вдвоем попытались разбудить — без всякого успеха. Следом примчался начмед, осмотрел Хантера и решил, что после ранения и сложной транспортировки организм раненого крайне истощен. Сошлись на том, что будить пока не следует, ограничились капельницей.

Между тем раненый продолжал спать, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Миновала ночь. С утра в палате появился Седой, внимательно осмотрел «спящего царевича», не нашел серьезных отклонений от нормы и подтвердил вывод начмеда — организм истощен, крайне нуждается в отдыхе.

К тому моменту, когда Хантер проспал сутки, созвали консилиум специалистов, в составе которого были в том числе и какие-то светила с военно-медицинского факультета. Осмотрев раненого, медики сошлись на том, что организм самостоятельно решит проблему пробуждения, и посоветовали не будить. Однако еще через двенадцать часов все-таки приняли коллегиальное решение привести десантника в чувство. Для этого потребовались радикальные средства, и они подействовали.

Старшему лейтенанту было неловко чувствовать себя причиной всеобщего переполоха. Все тело затекло и ныло, в голове стоял гул, как в улье, во рту был отвратительный вкус, словно накануне принял на грудь не меньше литра. А вскоре возникла еще одна проблема — посетить туалет. На спинке стула, стоявшего у кровати, висел больничный прикид — коричневые фланелевые брюки и такая же куртка, на полу — новехонькие черные кожаные тапки. Александр с трудом сел и, морщась, натянул на себя госпитальное. По ходу заметил на вороте куртки аккуратно подшитый, явно женской рукой, свежий подворотничок…

— Слышь, Прораб, — десантник с ходу приклеил военному строителю прозвище. — Одолжи-ка костыль. Пока бабья нет, до ветру сбегаю. Что ж мне, как паралитику, под себя ходить?

— Держи, Царевич! — Прораб усмехнулся, допрыгал на одной ноге до Сашкиной койки, держа загипсованную перед собой, и озабоченно спросил: — Может, помочь?

— Справлюсь, — блефанул Хантер, с трудом нанизываясь на костыли.

Опыта обращения с костылями не имелось никакого, сил — тоже. Александр оттолкнулся, выпрямился рывком, попытался сделать шаг, опираясь на костыли, — и его понесло в сторону, с опасным креном, по кругу, как подбитую «вертушку»[9].

И лишь вмешательство Костяной Ноги и Бриллиантовой Руки (так он нарек про себя другого майора — с гипсом на руке) спасло от «жесткой посадки».

— Ну вот, — подвел итог Игорь Васильевич. — Силенок у тебя и в самом деле еще в обрез. Но есть и положительный момент — твое стремление передвигаться самостоятельно. Все у тебя будет нормально. Виталий, — обратился он к Бриллиантовой Руке. — Подсоби старшему лейтенанту, пусть подвигается. Все же лучше, чем два дня подряд под покойника косить!

С помощью мотострелка Хантер кое-как допрыгал до туалета. По пути временами накатывало, становилось совсем хреново, да так, что пот заливал лицо. Тогда приходилось делать передышки. И все же он упорно продвигался к цели. А когда добрался к заветному кабинету, ощутил радость самой настоящей победы. И не какой-нибудь, а самой главной — над самим собой, над собственной судьбой, вознамерившейся намертво приковать его, Петренко, к койке в неполных двадцать шесть.

Возвращался опять же с помощью майора, сияя, хотя ногу дергало, будто под током. До палаты оставалось не больше трех шагов, когда откуда-то вынырнула Галина-Афродита — такая же белая, холодная, неприступная.

— Вы что себе позволяете?! — испуганный возглас старшей сестры разнесся по всему коридору. — Кто вам разрешил вставать?

— Тише, Галина Сергеевна! — Хантер приложил палец к губам, зажав костыль подмышкой. — Ничего особенного — просто маленькая прогулка, чтобы взбодриться и не вырубиться снова на полсуток.

— Ладно уж, что с вами поделаешь… — Афродита отступилась, даже легкое подобие улыбки промелькнуло на красивом породистом личике. — А теперь идите и ложитесь. Сейчас отвезем вас на рентген. Только не вздумайте вновь уснуть!.. — шутливо велела она и застучала каблучками к ординаторской.

— Точно тебе говорю — она на тебя глаз положила! — провожая мужским напряженным взглядом девушку, заметил Бриллиантовая Рука. — Впервые вижу, чтобы Галка кокетничала!

— Знаешь, — поморщился Хантер, — таможенники, что нас шмонали в Ташкенте прямо на бетонке, назвали меня доходягой, а девчонки-санитарки на санпропускнике боялись поначалу ко мне прикоснуться. На что там глаз класть? Да и не похожа эта Афродита на кокетку…

— Ну-ну! — засмеялся горе-охотник. — Видел бы ты, как она тебя обхаживала, когда ты в отключке лежал. Даже ночевать осталась вместо дежурной сестры. Я теперь уже точно что стреляный волк, в бабах толк знаю…

Хантер не сразу нашелся, что ответить.

— И что, по-твоему, она во мне нашла, в таком? — Он покосился на свою затрапезную пижаму.

— Тайна сия велика есть! — мотострелок многозначительно указал в потолок пальцем здоровой руки.

Когда наконец добрались до койки, старлей обессиленно рухнул на матрац и про себя констатировал: все, на сегодня хватит. Однако, к его удивлению, марш-бросок в туалет подействовал положительно — суставы перестали болеть, дурь из головы выветрилась. Вскоре появились санитарки с каталкой — на рентген.

«Отщелкали» его во всех ракурсах: начиная от грудной клетки и правой ноги и заканчивая снимками черепа в разных проекциях и всех отделов позвоночника. Он уже начал было опасаться, что такая «фотосессия» скажется на предполагаемом потомстве, но женщины-рентгенологи только посмеивались, прикрывая мужское достоинство старлея-десантника тяжеленным свинцовым так называемым, с недавних пор, чернобыльским фартуком.

Затем его свозили на кардиограмму и водворили обратно в палату номер шесть — ничего не поделаешь, такой номер подвернулся. А там к Хантеровой койке уже выстроилась целая очередь врачей-специалистов — невропатолог, терапевт, хирург, уролог, офтальмолог, отоларинголог и еще не пойми кто. Не хватало только психиатра, гинеколога и патологоанатома для комплекта.

3. Программа «Время»

Уже стемнело, но персонал травматологического отделения почему-то не спешил по домам. Телевизор в холле орал на полную громкость — и, судя по звукам, доносившимся оттуда, начиналась программа «Время».

Хантер и раньше терпеть не мог эту официозную бодягу, состоявшую, в сущности, из двух моментов: сообщений об очередных решениях Политбюро ЦК КПСС и прогноза погоды. Потом дружно загремели стулья, и он сообразил — какое-то начальство загоняет народ на просмотр программы «Время». Эту догадку подтвердил истошный вопль, донесшийся из коридора:

— Почему это младший медперсонал уклоняется от просмотра? Немедленно всех в холл!

— Окружная проверка в госпитале, — прокомментировал коридорные децибелы подполковник-вертолетчик. — Потому и сестрички до сих пор здесь толкутся. А базлает тутошний замполит, полковник Воротынцев. Сейчас в палату заявится — собирать ходячих к ящику.

Действительно, в дверь торопливо постучали, и в проеме возник лысый, как колено, полковник с медицинскими эмблемами в петлицах. Впалую грудь замполита украшали «поплавок» ВПА[10]и планка с юбилейными и «песочными»[11]медалями.

— Товарищи офицеры! — зычно и требовательно объявил он. — Приглашаю всех, кто может передвигаться самостоятельно, в холл для просмотра программы «Время»! — А затем вполголоса добавил: — Уж извините — тут у нас проверка из политуправления округа…

— Дело известное. — Соседи Александра не стали особо сопротивляться. — Сейчас будем.

Замполит сгинул, и лишь его трубный голос из коридора продолжал напоминать, что он по-прежнему при делах.

— Слышь, Спящий царевич, — неожиданно обратился Костяная Нога. — Может, тебя на каталке в холл подбросить? Ты ведь сколько родного телевидения не видел? — неожиданно поинтересовался он.

— Наверное, месяц, может, и больше, — задумался тот самый Царевич. — А что, стоит?

— Давай-давай, — захохотали «коллеги», — мы в два счета телегу сорганизуем!

Через минуту каталка затормозила в палате. Трое бойцов легко подняли старшего лейтенанта Петренко с койки. Костяная Нога сунул под голову пару подушек, и процессия двинулась к двери. Правда, сперва чуть не вышел конфуз: бойцы попытались выкатить каталку ногами вперед, но суеверный вертолетчик тут же рявкнул и велел развернуться — дурная примета. Так что выехали как следует — головой вперед. Палата номер шесть — кто на костылях, кто в гипсе — потянулась следом.

В холле было битком набито. Но даже при этом соблюдалась суровая иерархия: в первом ряду — постоянный состав «травмы», весь в белом, во главе с подполковником Седым, за ними — сестры, санитарки, обслуга, позади — переменный состав в госпитальных прикидах. Многие болящие были с палками или при костылях, в гипсах и при бинтах, восседая в живописных позах, и в целом картинка нарисовалась еще та. Отдельно от плебса, соблюдая дистанцию, держалась группка генералов и старших офицеров — идентифицируемые по лампасам на брюках и большим звездам на погонах.

При виде тележки, на которой катили Хантера, народ в холле загудел. «С чего бы это?» — удивился он, но тут же сообразил: здесь, в травматологии, он в своем роде знаменитость, публичная фигура, его узнают. Правда, в чем причина, не вполне ясно. То ли в том, что он прямиком из Афгана, то ли в его способности продрыхнуть «без отрыва от подушки» сутки и еще полсуток. Впрочем, задумываться об этом не было особого желания.

— Верное решение, Александр Николаевич! — удовлетворенно заквохтал полковник Воротынцев, тут же сунувшийся организовывать место, чтобы старлей мог получше разглядеть сине-багровый, как пропойная морда, экран дряхлой «Березки», вздернутой на кронштейне едва ль не под потолок.

Наконец все утряслось. Справа от Хантера оказалась Афродита, с целомудренным видом и прямой спинкой сидевшая на самом краешке стула, слева устроился Бриллиантовая Рука, возложив свою растерзанную конечность на каталку. В ящике камлал генсек — о семимильных шагах перестройки и Девятнадцатой партконференции, которая, со слов говорящей головы, должна-де обновить и оздоровить общество.

Хантер вспомнил «народных контролеров» и бессмертного актера — капитана Соломонова, который, отбивая атаки душманов, упорно перся со своими бойцами по горам — навстречу Девятнадцатой партконференции, и невольно рассмеялся. К нему с удивлением повернулись две-три соседних головы.

Потом пошла какая-то болтология о соцсоревновании в сельском хозяйстве — кто раньше завалит посевную на корню, и десантник откровенно затосковал. Сделав над собой усилие, он вырубил звук, чтобы переключиться на что-нибудь поприятнее. Само собой, этим объектом оказалась Афродита, до которой было буквально рукой подать. Тут-то Хантер, присмотревшись, наконец въехал — девушка и в самом деле оказалась необычной, не похожей на тех, кого он знал. Хрупкая, грациозная, с горделивым изгибом шеи и высоким чистым лбом. От нее веяло чистотой и свежестью.

«Хороша Маша, да не наша», — подколол Хантер сам себя. Потом, вспомнив Оксану, тяжело вздохнул. Афродита услышала этот вздох и моментально покосилась в его сторону. Перехватив мужской откровенный взгляд, она слегка порозовела, и вдруг лукаво улыбнулась и взглянула прямо Александру в глаза. Тот не выдержал и отвернулся.

Вместо того чтобы слушать бред, который несли дикторы, стал припоминать афганских друзей, сослуживцев и подчиненных из своей роты.

Где она, его рота? Что с хлопцами? Кто еще погиб, сколько встало в строй после тех боевых? Все эти вопросы без конца метались в контуженой и многократно просвеченной жестким рентгеновским излучением черепной коробке. До тех пор пока не послышался смутный гул и вокруг не зашевелились.

В чем дело? Взглянув на Афродиту, Хантер обнаружил, что она, приоткрыв губы, напряженно всматривается в экран. Чем дряхлая «Березка» могла заинтересовать такую девушку, в особенности во время выпуска программы «Время»? Выяснять не хотелось — вместо этого он, даже не подняв глаза на ящик, стал любоваться хитроумно уложенной косой Афродиты.

— Смотрите! — вдруг звонко воскликнула старшая медсестра «травмы». — Это же наш старший лейтенант! — Она приподнялась, машинально опершись рукой о раненую ногу, отчего раненый едва не обмочился от боли.

Подняв голову, Хантер (он же Спящий царевич, или просто Царевич, согласно госпитальной мифологии) оторопел — в экране шевелил губами дубиноголовый Пищинский, тот самый телерепортер, что брал у него интервью на пакистанской границе! Кровь бросилась в лицо, сразу стало душно, Петренко просто не знал, куда деваться от стыда и позора. И одновременно терялся в догадках: почему репортаж пошел в эфир именно сейчас, через неделю после того, как был снят? Клял себя, что напрочь забыл о том глупом случае, когда сдуру дал то проклятое интервью, включив тумблер «Д», иначе говоря — нес полную пургу.

Кое-как заставил себя досмотреть репортаж до конца.

Между прочим, смотрелся он совсем не так уж плохо — в особенности с точки зрения тех, кто понятия не имел о специфике афганской войны. Там были свалены в кучу самые разнообразные сюжеты, но центральными фигурами выступали душманский семилитровый чайник и, естественно, Сам, он же — Пищинский. Сей вездесущий не вылезал из кадра, поспевая повсюду и везде, пребывая на самых «горячих и опасных» участках. Интервью со старшим лейтенантом Петренко было только частью, хоть и весомой, этой пропагандистской окрошки.

Монтажер поработал на славу: в репортаж, как в западных клипах, то и дело вклинивались документальные кадры — разрушенный кишлак Темаче с борта вертолета; новенькие бэтээры охранбата на марше; Пищинский в каске и бронежилете, отважно живописующий ужасы войны прямо с брони бэтээра, залпы «Гиацинтов»[12], прозванных в войсках «Геноцидами», жидкий строй четвертой ПДР[13]перед генералом Захаровым — и прочее в том же роде.

Мизерная доля правды и масса откровенного вранья — все это искусно перемешалось в едином котле, именуемом «телевидение». После чего мощная машина выдала серию эффектных картинок в соответствующей идеологической упаковке: жестокая, но справедливая война, мужественный журналист, вместе со своей боевой подругой откровенно и честно доносящие до советских телезрителей правду о кровавых событиях «южнее южных» границ Союза ССР.

Через пять минут поток вранья исчерпался. В холле зависла вязкая тишина, хотя убогонький черно-белый телевизор продолжал работать. Теперь вместо экрана собравшиеся в упор глазели на Хантера. От этих взглядов хотелось провалиться сквозь землю — казалось, каждый знает, что он, старший лейтенант Петренко, впаривал недоумку в необмятых джинсах и батнике откровенную туфту…

Не зная, что сказать, Хантер откинулся на подушки и тупо уставился в потолок. За окнами окончательно стемнело, мутно-желтый свет немногочисленных лампочек-«сороковок» отбрасывал причудливые тени.

— Вам нехорошо, Александр Николаевич? — Помощь неожиданно пришла в виде Афродиты, склонившейся над ним так, что в вырезе халата плеснулись крепкие груди.

— В общем-то, да. — Во рту у Александра Николаевича враз пересохло.

Через минуту каталка вновь затормозила в палате, и старшего лейтенанта перекинули на койку. Телевизор в холле вещал об успехах советских спортсменов и о видах на урожай в связи с благоприятной динамикой советской погоды.

Назвать Сашкино настроение скверным — значит соврать. Сейчас он люто ненавидел себя, советское телевидение, тупоголового Пищинского с его этой Азой… Мысли метались, рикошетируя от сводов черепа. Больше всего хотелось подняться, схватить костыли и ускакать отсюда куда-нибудь подальше — в Заволжье, к степным сайгакам, где никто бы его никогда не нашел.

Внезапно дверь шестой палаты распахнулась и в нее втянулась странная процессия. Первым выступал пожилой брыластый полковник, за ним — замполит госпиталя, дальше — подполковник медслужбы Седой. Афродита замыкала процессию.

— Товарищ старший лейтенант! — звучным, хорошо поставленным голосом проговорил брыластый полковник. — Мы только что видели репортаж из Афганистана. Мы преклоняемся перед вашим мужеством и мужеством ваших боевых товарищей — всех военнослужащих Ограниченного контингента советских войск в Афганистане! Поэтому у нас к вам огромная просьба: не могли бы вы выступить на госпитальной партконференции, которая состоится на днях?..

Ни хрена себе! Что за бредятина?!

— У меня послезавтра операция… — попробовал съехать с темы Александр.

— А мы договоримся с нашими медиками, — перебил полковник, — перенесем операцию на денек-другой. Тем более что на конференции собирается присутствовать член военного совета округа генерал-лейтенант Полетаев. Думаю, и ему, и рядовым коммунистам будет интересно услышать из уст непосредственного участника боевых действий в Афганистане и к тому же политработника о том, как ведется партийно-политическая работа в ходе боевых действий…

Хантер выматерился про себя, но виду не подал. И откуда они берутся, эти недоумки? И почему они ему без конца попадаются на пути?

— Товарищ полковник! — вмешался подполковник Седой. — У старшего лейтенанта Петренко чрезвычайно сложный диагноз. Помимо порванного сухожилия, у него тяжелый ушиб головного мозга в результате минно-взрывной травмы. Его поведение может оказаться неадекватным, да и за его слова я не могу поручиться…

Начальник отделения самоотверженно отмазывал его, и в груди у старлея потеплело. Есть все-таки умные люди на свете!

— Кроме того, раненый Петренко может совершенно неожиданно впасть в травматическую кому, — добавила Афродита, заливаясь краской. — Мы уже столкнулись с этим явлением, когда он был только что доставлен в госпиталь, — больного не могли разбудить почти двое суток…

— Скажите, Владимир Иванович, — вставил свой «пятак» замполит, — а психиатр уже осматривал старшего лейтенанта? Если нет, то я не стал бы ручаться, что его выступление окажется взвешенным и выдержанным в соответствующем ключе!

В итоге полковник из окружной политуправы немного «подешевел».

— Ну что ж, — опытный аппаратчик уже сообразил, как красиво выкрутиться из неоднозначной ситуации, — думаю, после операции и консультаций со специалистами мы все-таки изыщем возможность привлечь старшего лейтенанта Петренко к занятиям в системе марксистско-ленинской учебы офицеров и политзанятиям с личным составом срочной службы. Выздоравливайте, Александр Николаевич! — Он сунул мягкую пухлую ладонь оторопелому раненому. — Мы с вами еще непременно встретимся!

С этими словами полковник развернулся и направился к двери. Замполит Воротынцев, помахав Петренко, словно старому приятелю, затрусил следом. В палате остались только Седой и Афродита.

— Спасибо! — искренне поблагодарил Хантер. — Мне только этой болтологии и не хватало!

— Не за что! — Начальник отделения потрепал его по плечу. — Я вашего брата навидался в Афганистане и знаю точно: у вас, как у того пьяного, — что на уме, то и на языке. Могу представить, что бы ты мог порассказать им о политработе в боевых условиях!

— Особенно в окружении, — ощерился Хантер, вспомнив последние слова Ромки Кривобоцкого, замполита отдельной роты спецназа. И вдруг тоска по погибшему другу клещами стиснула сердце. В висках застучало, на глаза навернулись слезы. Он отвернулся к стене, чтобы никто не видел его слабость, и стал пристально рассматривать шелушащуюся масляную краску «танкового» цвета.

Он скорее почувствовал, чем услышал, как медики вышли в коридор. Вскоре унялся и бестолковый и шумный телевизор, мучавшийся проблемами выбора у птицы счастья завтрашнего дня.

— Мужики! — Александр круто развернулся на кровати и приподнялся на локтях. — Есть ли у нас выпить чего?

— О, это по-нашему! — одобрительно загудели соседи. — А то спит да спит. Будто не десантник, а и в самом деле спящий царевич!

— Вообще-то, в роте меня звали Хантером, — сообщил старлей, садясь на кровати, — то есть — Охотником, «духи» прилепили прозвище Шекор-туран, тоже из той же оперы, только по-пуштунски. Даже позывной у меня такой был… Хантер… Йоптыть! — спохватился старлей и наотмашь влепил себе по губам: — Зовут, а не звали, и не был, а есть такой позывной!

— Это ты среди своих Хантером будешь! — усмехнулся подполковник, извлекая из тумбочки вездесущую афганскую «дутую» фляжку и кое-какое съестное. — Ты уж извини, Александр Николаевич, но, хочешь не хочешь, для нас ты уже окончательно Царевич — и баста! — под общий хохот закончил подполковник.

— Ну, раз так, — усмехнулся старлей, косясь на домашние разносолы, появившиеся на столе, и сглатывая голодную слюну, — тогда признаюсь, что я и вам позывные присвоил. Вы, Игорь Васильевич, — Костяная Нога, ты, Виталий, — Бриллиантовая Рука, а ты, Алексей, — Прораб!

Дружелюбно посмеялись: никто не в обиде.

— Извините, друзья, — начал вдруг Хантер оправдываться, — но у меня сейчас ни денег, ни спиртного. Хуже того — ни документов, ни всего прочего, что положено… — откровенно загрустил он.

— Товарищ старший лейтенант! — шутливо громыхнул Костяная Нога. — Еще раз услышу подобное — выселю к срочникам в палату!

— Да мне-то что, — уныло заметил Александр, — мне лишь бы на ноги встать поскорее — и обратно к моим бойцам…

— И опять — двадцать пять! — Вертолетчик чуть не сплюнул от досады. — Ты еще на каталке разъезжаешь, а тебе уже Афган вновь мерещится! Что за человек! Успеется!.. Ну-ка, к бою, мужики! — зычно скомандовал он, широким жестом приглашая к столу.

Хантер, снова позаимствовав у Прораба костыли, допрыгал до стола и спланировал на самый краешек стула.

— Чего так скромно? — поинтересовался Прораб. — Присаживайся поудобнее, не робей!

Пришлось старлею сообщить «однокамерникам» об одной странной особенности своего организма. Мол, еще со времен первой контузии после первой выпитой рюмки его начинает «штормить». Длится это недолго, а потом можно пить и есть сколько угодно.

Все пошло как по писаному: как только Костяная Нога налил по первой (во фляге оказалась так называемая «шпага» — разбавленный градусов до пятидесяти спирт) и все подняли и опрокинули за общее исцеление, Хантер, не дожидаясь «шторма», вернулся на койку и опрокинулся навзничь.

Тот не заставил себя долго ждать — давление тупо шибануло в виски, замутило, в глазах потемнело… Неожиданно дверь открылась и в палату тихо вошла Афродита. Окинув наметанным взглядом компанию за столом (стаканы и фляга еще до того исчезли в мгновение ока), она направилась к старшему лейтенанту. И тут же засекла, что с ним что-то не то. Не проронив ни слова, старшая сестра метнулась в коридор, хлопнула дверь ординаторской.

— Ну, теперь всем кранты! — укоризненно произнес, обращаясь неведомо к кому, Бриллиантовая Рука. — Завтра выпишут — и прямиком на полигон!

— Сиди, не дергайся! — тормознул Костяная Нога, флегматично жуя перышко зеленого лука. — Свежевыпитый спирт в небольших дозах унюхать не так-то просто. Тем более в госпитале, где им, можно сказать, все пропиталось! — Он неожиданно улыбнулся и откинулся на спинку стула, поглядывая на дверь.

Через минуту в палату влетел Седой в сопровождении Афродиты. Он был уже в цивильном — видно, собирался домой.

— Что с тобой, старлей? — спросил он, щупая Сашкино запястье. — Пульс бешеный, ритм сбит, выглядишь паршиво. В чем дело?

— Остаточные явления минно-взрывной травмы, — вымученно юморнул Хантер. — Чепуха, скоро пройдет. Не беспокойтесь, Владимир Иванович!

— Ты, часом, не выпил чего? — Подполковник покосился на «поляну» на столе, на соседей по палате, сидевших тихо, как мышь под веником.

— Не, мне нельзя, сам знаю, — криво ухмыльнулся Александр. — Просто мысленно вернулся в Афган…

Седой еще раз пристально всмотрелся в его лицо и вдруг спросил:

— А слыхали байку про «нам нельзя»? Нет? Мне ее в Пули-Хумри инфекционисты стравили. Если коротко — прилетает в Кабул на пересылку из Союза прапорщик-украинец. Степенный, упитанный, при нем сала чемодан, колбаска домашняя, ну и прочее всякое. А спиртное еще на таможне изъяли… — Глаза начальника отделения лукаво заблестели. — Ходит, тоскует: закуски хоть выбрось, а выпить нечего и не с кем. Глядь — в уголке за модулем двое афганцев сидят, между ними — литр водки. Наливают по грамульке, пьют без энтузиазма, занюхивают двумя конфетками. Нюхнут — и отложат.

— Эй, хлопцы! — возрадовался прапорщик. — Что ж вы конфетками давитесь! Пошли ко мне, у меня и сало, и колбаска, и лучок-чесночок! Сядем по-людски, перекусим, чарку перекинем, погутарим!

Призадумались парни, переглянулись.

— Сало, говоришь? — отвечает один. — Дело хорошее. Только нам, дядя, никак нельзя. Мы же гепатитчики!

К тому времени как шестая палата отсмеялась, полегчало и Хантеру. Байку эту он еще не слышал, хоть и родилась она в тех краях, откуда он прибыл.

— Ну, я вижу, с остаточными явлениями покончено, — усмехнулся Седой и повернулся к Афродите. — Галина Сергеевна, тут ничего серьезного, так что езжайте-ка домой. Если что — есть дежурный врач и сестры, они управятся.

— Владимир Иванович! — Афродита вдруг залилась краской. — Вы же в курсе — я живу далеко, да и поздно уже. Позвоню родителям и переночую в отделении. А старший лейтенант Петренко тут вообще ни при чем! — с вызовом добавила она, обращаясь то ли к своему начальнику, то ли к Александру, то ли ко всей палате номер шесть.

А затем торопливо выскочила в коридор, и ее каблучки застучали в коридоре. Это походило на бегство.

— Что это с ней? — удивился Седой. — Прямо не в себе девушка! — Он повернулся к Хантеру. — А ты, старлей, тут точно ни при чем?

— Еще чего! — буркнул тот.

Внезапно вспомнилась Оксанка, и тень набежала на его худощавое лицо с остро выступившими скулами.

— Ладно, чужая душа — потемки, — проговорил подполковник и вдруг заговорщически подмигнул вертолетчику: — Чего мнешься, Игорь Васильевич? Давай, разливай! Или думаешь, я не понимаю, по какому поводу вы тут собрались?

— Так мы, это… — растерялся Костяная Нога. — Мы думали, что вы…

— Кое-кто тоже думал! — Голос начальника отделения звучал возбужденно, и Хантер вдруг смекнул, что доктор уже слегка под хмельком. — Такое событие стоит обмыть — не каждый день мои пациенты попадают в программу «Время». Знаете, как в госпитале теперь величают нашу знаменитость? «Тот самый Петренко», о!.. А ты чего развалился, Александр Николаевич? — шумнул он. — Давай к столу!

— А ему не повредит? — невинно полюбопытствовал вертолетчик. — Не приведи бог что не так…

— Сто граммов — и все будет ажуре, — заверил Седой. — Но не больше — у него послезавтра операция. Оперировать буду я в присутствии кое-кого из военно-медицинского факультета. Пусть поучатся, как шить ахиллово сухожилие погружным швом.

— А это еще что за штука? — поинтересовался Хантер, прыгая на прорабовых костылях.

— Перед операцией все узнаешь, — пообещал подполковник медслужбы.

4. Операция

Наутро у него взяли все мыслимые и немыслимые анализы. Потом в палату вкатился анестезиолог — кругленький подполковник с усиками мушкой: то ли как у недоброй памяти товарища Жданова, то ли как у самого Адольфа Алоизовича. Настроен анестезиолог был решительно. Первым делом объявил, что операция — пластика ахиллова сухожилия — назначена на завтра. Наркоз специфический — обезболивающее введут длинной иглой в область седалищного нерва, и во время операции Петренко будет находиться в полном сознании.

Сделав аллергопробы, «Жданов» строго предупредил:

— И вот еще что, Александр Николаевич. Попрошу вас сегодня вечером ничего не есть, жидкость также принимать по возможности ограниченно. И ни капли спиртного!

— Вот те раз! — легкомысленно ухмыльнулся Александр Николаевич. — С чего бы это? Сухожилие расплетется?

— Иначе могут возникнуть проблемы с наркозом. — Анестезиолог явно не был расположен шутить. — Организм ваш еще слаб, наличие алкоголя или продуктов его распада в крови способно нейтрализовать наркоз. И другие реакции могут оказаться непредсказуемыми.

Когда анестезиолог удалился, к Александру подсела Афродита. Соседи по палате мигом улетучились кто куда: Костяная Нога с Бриллиантовой Рукой отправились на процедуры, а Прораб вдруг засуетился, вспомнив, что ему срочно надо позвонить по городскому телефону. В итоге молодые люди остались с глазу на глаз. Время было послеобеденное, они с девушкой уже виделись с утра, но Афродита все-таки еще раз поздоровалась, добавив:

— Я, Александр Николаевич, хотела бы поговорить с вами как старшая сестра.

На ее скулах зарделись пятна румянца — Афродита почему-то волновалась.

Вышеупомянутый Александр Николаевич с ходу взял иронический тон:

— Вы уж извините, Галина Сергеевна, но у меня двое старших братьев. А вот старшей сестры в нашей семье нет и никогда не было. Тем более такой обворожительной.

— Я тут не для того, чтобы обсуждать состав вашей семьи, Александр Николаевич!

— Раз так — объясните, пожалуйста, в чем причина вашего визита?

— Я… Я хотела… — Афродита вдруг смутилась, — кое-что выяснить… как раз по поводу вашей семьи. Дело в том… — Она снова запнулась, словно никак не могла подобрать нужные слова.

— Галина Сергеевна, — перебил Александр, — если так дело пойдет, мы до вечера ничего не выясним. Что вас конкретно интересует?

— Когда вас доставили в госпиталь, — девушка наконец набралась духу, — вы продиктовали ваш домашний адрес и адреса ваших близких. Но сейчас выяснилось, что вы либо ошиблись, либо намеренно сообщили неверные сведения о месте проживания ваших родственников. Я проверила. Как вы можете это… объяснить?

Она окончательно разнервничалась и сбилась.

— А каким образом вы это проверили? — удивился Хантер. Теперь пришел его черед краснеть за вранье.

— Пока вы с Владимиром Ивановичем и вашими соседями выпивали, — Афродита, словно ненароком, продемонстрировала свою полную осведомленность о том, что творилось в отделении, — я сбегала на главпочтамт, взяла талончик на 07, а потом из ординаторской через справочные до полуночи пыталась дозвониться по адресам, которые вы указали в истории болезни. Выяснилось, что ни этих адресов, ни ваших родных там просто не существует. Что это значит, Александр Николаевич? — Взгляд ее стал требовательным.

— Сколько вам лет, Галина Сергеевна? — неожиданно поинтересовался болящий, как бы невзначай беря в руку влажную от волнения ладонь старшей сестры.

— Двадцать три, а что? — Девушка вскинула подбородок, но руку не отняла. — Разве это имеет значение? — спросила она, почему-то вполголоса.

— А мне уже двадцать пять. С половиной, — грустно поправил Хантер. На самом-то деле ему казалось, что ему далеко за семьдесят и он уже увидел и познал все на свете. — Но дело не в этом. Давай, Галочка, договоримся: мы с тобой на «ты». Тем более что разница в возрасте у нас минимальная. Я — Саша, ты — Галя, идет?

Он покосился на высокую грудь Афродиты, которая сейчас оказалась совсем рядом. От нее исходило нежное тепло, хрустящая ткань халата колебалась от взволнованного дыхания девушки. Внезапно, впервые после ранения, он почувствовал, как тяжелеет в паху, сердце забилось туго и быстро. Жизнь возвращалась на круги своя, и весьма настойчиво…

Это была добрая весть, и Александр, не удержавшись, вдруг порывисто приподнялся на постели и, чмокнув старшую сестру в щеку, ребячливо рассмеялся.

— Что это с вами, Александр Ни… — Афродита чуть-чуть отодвинулась. — Что с тобой, Саша? — тут же поправила сама себя.

— О, совсем другое дело! — возрадовался Хантер. — А причина того, о чем ты говоришь, Галочка, проста: я дал себе слово — пока не встану на ноги, окончательно и бесповоротно, ни слова родным! Пусть думают что угодно: что почта барахлит, что задержался в командировке, да мало ли… Очухаюсь, начну передвигаться самостоятельно — пожалуйста. Такие дела. И все-таки — зачем тебе понадобилось меня проверять?

Лицо девушки снова стало невозмутимым, как у мраморной статуи.

— Перед любой сложной операцией мы обязаны предупредить родственников. В особенности если пациент в бессознательном состоянии. Возможны осложнения, может понадобиться донорская кровь редкой группы… Да мало ли что!

Афродита сейчас лгала, и притом не слишком умело, это чувствовалось.

— Ну, я-то не «дорогой Леонид Ильич», который долгое время того… «не приходя в сознание», — в меру заюморил молодой офицер расхожими фразами советских анекдотов. — И все равно — спасибо. Хороший ты человечек… — Он бережно прикоснулся губами к ее ладони, которая вдруг стала горячей. Голубоватая жилка на запястье трепетала, как пойманная птичка. — Ты сегодня вернула мне частичку жизни.

— Жизни? Каким это образом? Я ведь просто пришла поговорить, — изумилась девушка, — только и всего…

— Когда-нибудь расскажу, — рассмеялся Хантер. — Потом. В другой обстановке, ладно?

— Ладно, — согласилась она, убрав руку, потому что в палату как раз входил подполковник Седой. Полы его халата развевались на ходу.

— Вот это по-нашему! — бодро воскликнул он. — Полное взаимопонимание!.. Ну что, казак, — подхватив стул, подполковник подсел поближе к старлею, — готов?

— Еще бы, Владимир Иванович! — усмехнулся тот. — Благодаря, в основном, Галочке. Теперь все на своих местах!

— Смотри-ка, — удивился подполковник. — За те три года, что Галина работает в отделении, ты — первый, кому она позволила перейти с ней на «ты». Что бы это значило? Или ты опять за старое? — Он стремительно повернулся к девушке, в голосе зазвучал металл.

Афродита изменилась в лице.

— Вечно вы, Владимир Иванович, не ко времени! — В девичьем голосе явственно прозвучали слезы. Сорвавшись с места, старшая сестра «травмы» хлопнула дверью и умчалась.

Хантер помалкивал, гадая, что бы могла означать эта неожиданная сцена.

— Понимаешь, старлей, — обратился к нему подполковник, — у Галины все при себе. Как говорится, спортсменка, комсомолка, активистка, красавица. Не смейся, она и в самом деле чемпионка области по теннису и секретарь комсомольской организации нашего госпиталя. Умная и на редкость сообразительная девчонка, оттого и стала старшей сестрой «травмы» нашей, несмотря на небольшой опыт. Но есть у нее пунктик, из-за которого ей от меня время от времени достается по загривку. Думаешь, замуж хочется девочке? — Подполковник выдержал паузу. — Ничего подобного! Она, видите ли, желает отправиться в Афганистан!

— Куда?! — ошарашенно вырвалось у Хантера. — В Афган?! Она что, не в себе?

— Вот и я в последние два года только об этом и толкую. Но Галина если что вобьет в свою красивую, но упрямую головку, — не вышибить ничем, — вздохнул Седой. — Хочу, говорит, испытать себя в реальных боевых условиях и только после этого буду поступать в медицинский! С полгода уже она не возвращалась к этой теме, а как раненых привезли оттуда — будто подменили. Пропадет девчонка!.. Мало того — сдается мне, Александр Николаевич, что вдобавок втюрилась она в тебя без памяти. А ты же, надо полагать, женатый, а? — Он слегка потрепал раненого по бритой макушке.

— Есть чуть-чуть. Але ж так — трішечки, тільки для себе, — припомнив старый анекдот, Александр перешел на украинский.

— Тилькы для сэбэ, говоришь? — улыбаясь, переспросил травматолог. — Ладно. Настроение твое мне нравится. А что касается Галины, то вы с нею уже взрослые мальчик и девочка и все вопросы дружбы, любви и войскового товарищества решите между собой сами… Сейчас главное, чтобы ты нормально перенес операцию и побыстрее встал на ноги. Остальное приложится!.. Но все-таки попрошу тебя об одной вещи, старший лейтенант: отбей, если сумеешь, у Галины охоту писать рапорт на перевод в Афган. Договорились?

— Заметано! — Хантер с удовольствием пожал крепкую руку военного хирурга.

К личному больше не возвращались. Подполковник обстоятельно рассказал, как собирается заштопать поврежденное Сашкино сухожилие, используя новый метод, разработанный немецкими хирургами. Суть его сводилась к тому, насколько понял Петренко, что для того, чтобы соединить разорванные концы его «ахилла», вовсе не требовалось разрезать кожу и мышечные ткани голени, как это делалось по-старинке. Вместо этого под кожей через концы сухожилия проводились нити из специального шовного материала, который со временем рассасывался сам собой, а затем туго стягивались особым образом. При этом концы сухожилия смыкались, а позже прочно срастались.

Метод этот с успехом применялся в спортивной медицине — примером служил выдающийся баскетболист Арвидас Сабонис, вернувшийся в большой спорт после подобной травмы.

Слушая врача, Хантер постепенно успокоился, а когда Седой ушел, собрался как следует вздремнуть.

Не тут-то было. Не успел сомкнуть глаза, как в палату просочился тот самый тощий подполковник медслужбы в позолоченных очечках, что встречал прибывших «трехсотых» в аэропорту Курумоч. Несвежий белый халат висел на нем внакидку, как бурка, рукава болтались. Не здороваясь, он сразу направился к Хантеровой койке, на ходу вытаскивая из-под халата серую папку с тесемками.

— Подполковник медицинской службы Прошкин, — сухо представился он. — Моя должность… — Дальше посыпались невнятные аббревиатуры типа «адм», «орг» и «моб», и прочие в том же роде.

Разобраться, кем же на самом деле является этот Прошкин, старший лейтенант не сумел, да особенно и не собирался. Ясно было одно — подполковник имеет прямое отношение к каким-то административным службам окружного госпиталя. Что может быть скучнее?

Однако скучать не пришлось.

— Старший лейтенант Петренко, — в свою очередь представился Хантер.

— А чем вы можете доказать, что именно вы являетесь старшим лейтенантом Петренко А. Н.? — Многозначительная пауза зависла в палате номер шесть…

Старлей оторопел.

— С моих слов на борту санитарного самолета все записано, — выдал он, начиная злиться. — Майор медслужбы Фаткулина — та, что передавала вам партию раненых согласно сопроводительным документам, составленным в Кабуле…

— Мне придется отправить запрос в вашу часть, — проскрипел дознаватель в медицинских петлицах. — Нам необходимы документы, подтверждающие вашу личность. Кроме того, согласно приказу Министерства обороны, требуется справка о ранении.

— Товарищ подполковник! — не выдержал Петренко. — «Закрытое» наименование моей части — в/ч п/п 44585. Что касается запросов и справок — это не в моей компетенции!

— Поспокойнее, старший лейтенант! — очкарик слегка повысил голос. — Считаете, что отвоевали три месяца и уже герой? Я тоже провел в Афганистане два года, — с апломбом сообщил он. — И хорошо знаю, каков порядок! Почему при вас и вашем подчиненном рядовом Кулике не оказалось никаких документов?

— Прошу прощения, подполковник! Если не секрет — какую должность вы занимали на территории Республики Афганистан? — Голос Костяной Ноги наполнился ядовитым сарказмом.

— Председатель военно-врачебной комиссии гарнизонного госпиталя в Шинданде, — не без гордости сообщил тот. — Еще вопросы имеются?

Ну какие тут могли быть вопросы! Этот зануда Прошкин прослужил два года на непыльной должности, заработав приличные деньги и практически не сталкиваясь с войной и ее ужасами. Зато из самого подполковника вопросы так и сыпались. И все они относились к Петренко.

Где, когда и при каких обстоятельствах было получено его ранение? Кто может подтвердить сказанное им? Имеются ли боевые и политические донесения, выписки из приказов и списков БЧС[14]? Имел ли на себе во время ранения старший лейтенант Петренко бронежилет и каску, как того требует приказ по Сороковой общевойсковой армии ТуркВО? Находился ли на броне или внутри бронеобъекта? Кто может это подтвердить? Кто направил его в кишлак Асава? Имеются ли свидетели? Где выписка из документов ЦБУ[15]о передвижении войск в этот день в уезде Ширавай провинции Нангархар Республики Афганистан?

Поначалу Хантер отвечал спокойно, сдерживая себя. Но вопросы у этого бумажного червя никак не кончались, и мало-помалу старлей начал заводиться.

— Товарищ подполковник медицинской службы! — После часового зудения он наконец взорвался. — У меня завтра утром сложная операция! Не могли бы вы перенести нашу беседу на более удобное время?

Тощий, однако, не желал ничего слышать.

— Нечего спекулировать своими травмами, товарищ старший лейтенант! — равнодушно проскрипел он. — Пластика ахиллова сухожилия правой нижней конечности не настолько сложна, чтобы из-за этого переносить допрос…

— Допрос?! — не выдержав, вскочил вертолетчик. — Слышь, подпол, ты хоть соображаешь, что несешь?! — загремел он, надвигаясь на Прошкина. — Мужик едва жив остался, его тут за двое суток едва-едва в сознание привели, а ты, крыса тыловая, ему допросы устраиваешь?!

Костяная Нога побагровел — вот-вот врежет костылем по черепу этому военно-медицинскому мутанту.

— Не знаю вашего воинского звания, больной, — очкарик шарахнулся к двери, вцепившись в папочку, — но согласиться никак не могу. Я два года в Афганистане…

— Чмо ты болотное! — окончательно вызверился Костяная Нога. — Отсиделся в крысятнике, на ВВК своей, как гнида! А люди тем временем кровь проливали! Мое звание — подполковник авиации, я дважды побывал в Афгане, участвовал в двух армейских операциях в Панджшере! Слыхал про такое ущелье, крючкотвор?!

— Разумеется, товарищ подполковник, — окончательно растерялся Прошкин. — Однако попрошу оставаться в рамках устава, тем более в присутствии младших офицеров! Я буду вынужден подать рапорт по команде о вашем хулиганском поведении!

— Засунь этот рапорт себе в анальное отверстие, урод! — не унимался Костяная Нога. — Вали отсюда, и мой тебе совет — нигде и никогда больше при боевых офицерах не упоминай об Афганистане. Иначе схлопочешь по морде своей очкастой!

— Я-то уйду. — Яду в ухмылке Прошкина хватило бы, чтобы отравить табун лошадей. — Однако вам, старший лейтенант, — обернулся он к Петренко, — могу пообещать ряд весьма неприятных моментов во время пребывания в нашем госпитале. К нам уже поступили запросы по линии КГБ и военной прокуратуры с просьбой установить ваше местонахождение. Поэтому нам с вами еще встречаться, встречаться и встречаться…

— А иди ты кобыле в трещину! — колоритно выругался вертолетчик, в сердцах метнув костыль.

Прошкин беззвучно исчез, дверь палаты захлопнулась, костыль ударился о стену.

— Да, ё-мое, рука уже не та, — пожаловался Костяная Нога…

В следующую четверть часа возле Сашкиной койки перебывала куча народу: Седой и Афродита, замполит Воротынцев, начмед Якименко, еще какие-то медицинские чины. От всех этих разборов Хантеру вновь «поплохело», хлынула носом кровь, а потом он и вовсе потерял сознание. Его привели в чувство, поставили капельницу и наконец-то оставили в покое. Усталый и опустошенный, он лежал пластом, безучастно уставившись в потолок. От приподнятого настроения, подаренного Афродитой, не осталось и следа. Ну что ж, отдельное спасибо подполковнику медицинской службы Прошкину…

После ужина Костяная Нога некоторое время косился на Хантера, а потом, кряхтя, снова полез в тумбочку. Боевой дух десантника следовало поднять. Стол накрыли в считаные секунды, Седой и Галина уже покинули «травму», а приятели, приехавшие днем проведать вертолетчика, снабдили его «боезапасом» — спирт в авиации не переводился…

Презрев анестезиологические запреты, Александр подсел к столу, и все повторилось снова: первая рюмка, «шторм», откат-накат, и так далее.

Уже под хмельком, Хантер не выдержал, поведав новым знакомцам свою «опупею», опустив эпизоды с Оксаной. О спецоперации «Иголка» упомянул лишь в самых общих чертах — по понятным причинам, оставив «за кадром» те моменты, которые могли бы высветить его истинную роль. За разговорами фляга незаметно опустела, вертолетчик достал вторую. За окном хлестал дождь, в щели рам задувало.

Внезапно дверь палаты скрипнула — и в проеме показался не кто иной, как анестезиолог со «ждановскими» усиками. В цивильном плаще и при шляпе.

— Что же вы делаете, Александр Николаевич? — с укоризною проговорил он. — Я же вас, кажется, предупреждал!

— Все-все, товарищ подполковник медслужбы. — Александр Николаевич и не думал препираться. — Ложусь баиньки…

Он поднялся на костылях и, слегка покачиваясь, поскакал к своей койке. Через минуту уже лежал, отдыхая лежа, как написано в уставе.

— Говорят, у вас тут Прошкин побывал? — поинтересовался подполковник-анестезиолог. — После такого и не захочешь, а выпьешь… Но у старшего лейтенанта завтра операция, и алкоголь ему вовсе ни к чему!

— Удавить бы этого вашего Прошкина! — сердито буркнул Прораб. — Может, товарищ подполковник, вы с нами по пять капель? — неожиданно предложил он.

— Спасибо, но я за рулем, — отказался анестезиолог. — Я тут в трех кварталах живу, вот и решил заглянуть. Оказывается, не зря… Что ж, доброй ночи, товарищи офицеры! Сами как хотите, а старшему лейтенанту больше ни грамма…

С этими словами неожиданный гость исчез в полутемном коридоре.

Утром Хантера взяли в оборот девчата-санитарки. Его вымыли, высушили, завернули в простынку и доставили прямиком в операционный блок. Там его уже поджидала весьма почтенная компания: Седой, «Жданов», Галина, троица ординаторов из травматологии и два представителя военно-медицинского факультета. Все уже облачены в хирургические костюмы, из-под которых виднелись только глаза или поблескивали очки. Александру сделали какой-то укол, и он почти сразу слегка прибалдел.

— Сейчас ввожу анестетик в седалищный нерв, — предупредил анестезиолог, — придется потерпеть.

Не вопрос — в последнее время приходилось терпеть почти постоянно. Длинная игла вошла в правую ягодицу, мышца сразу же начала неметь, а за ней «обесточилась» и вся нога.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил Седой, покалывая икру чем-то острым.

— Не так чувствую, как ощущаю, — отшутился Хантер.

— Нормально себя чувствуешь? — Над ним склонилась Афродита, осторожно вытерла лоб марлевой салфеткой.

— Нормально, — ответил молодой человек, — можно приступать!

— Отлично! — донесся голос Седого. Теперь у Хантера перед глазами болталась на кронштейне какая-то занавесочка, и было слышно только, как рассмеялся Седой, а за ним и вся операционная бригада. — Коль раненый не против, начнем!

Потом что-то звякало, время от времени Седой произносил непонятные, как заклинания, медицинские термины и отдавал распоряжения. Неожиданно появилась боль — должно быть, наркоз перестал действовать.

Вот тебе раз — «Жданов»-то оказался прав!

Теперь Хантер чувствовал, как хирурги «вживую» стягивают с двух сторон чертово сухожилие, и эта боль оказалась ничуть не меньшей, чем та, которая навалилась на него, когда его БМП[16]подорвалась на фугасе. А что тут поделаешь — оставалось терпеть…

Он вцепился зубами в простыню, крепко зажмурился и негромко зарычал. Никто из операционной бригады поначалу не обратил на это внимания. Но боль стремительно набирала обороты, от нее закатывалось сердце, силы стремительно утекали, как песок в песочных часах. Продолжая глухо постанывать, Хантер стал сгибать руки, привязанные резиновыми жгутами к операционному столу.

Внезапно звонко лопнул левый жгут, и в операционной началась суета. Кто-то закричал, раздалась какая-то команда, но от боли старлей ни черта не слышал, только в памяти остались перепуганные глаза Афродиты, пристальные взгляды Седого и «Жданова», уставившихся ему в зрачки… Тут, как перетянутая тетива, лопнул правый жгут.

— Вырубай его внутривенным! — ворвался в мозг голос Седого. — А то он мне сейчас всю операционную разнесет к чертовой матери! Живо, поворачивайся!..

— Саша, ты меня слышишь? — сквозь багровую завесу боли донесся голос Афродиты.

— Ну! — выдавил он, выплюнув изодранный в клочья угол простыни.

— Сейчас сделают укол, будет легче, честное слово легче! Ну потерпи, милый! — со слезами на глазах упрашивала девушка.

Собрав всю оставшуюся волю в кулак, Хантер заставил себя терпеть. Тем временем игла нашла вену на левой руке, и вдруг навалились прохладная тьма и тишина. Впрочем, не надолго.

…БМП Зверобоя горела чадным пламенем. Вокруг колотилась бешеная стрельба. Сашка чувствовал все: звуки, запахи, цвета, дыхание жары. Он не видел, откуда стреляют, но то, что стреляют по нему, совершенно очевидно — бойкие фонтанчики пыли возникали все ближе, окружали, не давая возможности перебежать и укрыться. Близко, ближе, еще ближе… Оружия под рукой никакого, подчиненных тоже — только он и невидимые «духи», стягивавшие петлю окружения…

Старший лейтенант Петренко набрал воздуху и хрипло заорал во все горло — может, кто-то из бойцов жив и бросит ему хотя бы гранату или на худой конец штык-нож, чтобы не попасть к «духам» живым. Никто не отозвался, зато гортанные крики «Аллах акбар!» прозвучали уже совсем близко…

— Саша, все нормально, — прорвался сквозь кошмар голос Афродиты. Ее ладошка прошлась по его щекам, слегка похлопала, приводя в чувство. — Операция прошла успешно, все в порядке, успокойся!

С трудом разлепив веки, Александр обнаружил себя в незнакомой палате. Вокруг перемигивались и гудели какие-то приборы, рядом сидела Галя. Во рту торчал пластиковый загубник, и он сразу же его выплюнул. Зубы и десны болели и кровоточили, а загубник оказался прокушенным насквозь.

А в двух метрах от его койки стояла в точности такая же кровать, на которой лежал, опутанный проводами датчиков и непонятного назначения трубками, — собственной персоной Лось, он же рядовой Кулик.

Лось пребывал в сознании и приветствовал своего начальника, приходившего в себя после наркоза, вялым взмахом руки.

5. Ночь в реанимации

После операции он проспал совсем недолго, несмотря на то что у врачей были опасения — как бы снова не впал в анабиоз, словно бурундук зимой.

Правда, под вечер подпрыгнула температура, стала донимать послеоперационная боль, и персонал интенсивной терапии засуетился. Афродита по-прежнему была здесь, словно и не выходила из палаты, но теперь узнать ее было непросто в марлевой повязке, короткой голубой куртке и таких же мешковатых голубых штанах на стройных ножках. Шпильки исчезли — вместо них на девушке оказались тапочки, поверх которых она натянула синие матерчатые бахилы с завязками под коленом. Что поделаешь — режим стерильности!

Изувеченную душманами ногу «забетонировали» в гипс, согнув таким себе кренделем, под углом — чтобы сухожилие ни в коем случае не работало «на разрыв».

В таком положении правой нижней конечности предстояло находиться около месяца, после чего, как сообщил Седой, начнется период самоистязания — разработки суставов, мышц и собственно сухожилия. Но все это пока было впереди.

Когда стемнело, Афродита накормила своего подопечного, а затем и вконец обессилевшего и павшего духом Лося. И только прикончив что-то неописуемо аппетитное и покосившись — не осталось ли в тарелке чего, Хантер врубился: еда-то нисколько не похожа на приевшуюся казенную.

— Галочка! — обратился он к сестричке. — Ты почему тут сидишь, когда тебе давно домой пора? И что за яства? Как все это понимать?

— Не понравилось?! — испугалась девушка.

— Наоборот, жуть до чего вкусно. Но я же не о том. Ты почему все время в госпитале торчишь? У тебя что, личной жизни нет? И дома никто не ждет?

— Все у меня есть! — почему-то обиделась девушка. — А ты чего меня допрашиваешь, словно какой-нибудь Прошкин? Ты мне не начальник и не родственник!

— Да нет, я… — начал было оправдываться Хантер, — я, собственно, ничего такого не имел в виду. Мне показалось…

— Вот и лежи себе крячкой. — Афродита энергично сунула ему в рот ложку какого-то салата. — И не командуй. Кто здесь старшая сестра «травмы», я или ты? Твоя задача — выздороветь и вернуться к своим!

— Спасибо, Галочка! — пробормотал Хантер, жуя. — Хоть ты меня понимаешь. Мне в самом деле побыстрее надо обратно. Дел у меня там — по горло, и все неотложные…

— Может, расскажешь, как там? — робко попросила Афродита. — Если, конечно, тебе сейчас не трудно…

— Мне, между прочим, Владимир Иванович уже сообщил, что ты туда рвешься, — криво, сквозь силу улыбнулся Хантер. — Да только я не знаю, о чем рассказывать. — Он заглянул в глаза девушки и отвернулся. — Если и расскажу, все равно не поймешь…

— Нет, вы расскажите, товарищ старший лейтенант, — подал голос со своей койки Лось, прислушивавшийся к разговору. — Как вы мне ногу пилили штыком, как Чалдону взрывной волной голову отшибло и мозги по броне расплескало! О том, как Джойстик в муках помирал… — Радиотелефонист тяжело задышал, в голосе слышались слезы и бессильная злоба.

— Вы меня извините, ребята… — смутившись, пробормотала Афродита. — Может, вам действительно надо побольше отдыхать…

— Ты нас оставь пока, — попросил Хантер, — мы тут между собой потолкуем. Меня об этом еще Зульфия, наша сопровождающая, в самолете предупреждала, — указал он глазами на Лося. — А об Афгане потом, ладно?

— Хорошо. — Девушка поднялась. — Только недолго. Вам нужен покой. Я зайду через пару часов, — добавила она, — у вас обоих еще процедуры. Обоим уколы, а тебе еще и капельница.

— То есть, ты и сегодня домой не собираешься, — усмехнулся Александр. — А это о чем говорит?

— О том, что ты находишься в палате интенсивной терапии после операции. А я — старшая медицинская сестра в отделении, за которым ты числишься. Вот так-то, Царевич!

Хантер заметил, что под марлевой повязкой Афродита улыбается, и сам улыбнулся в ответ, но застекленная дверь палаты уже закрылась за девушкой.

— Царевич — это кто? — тут же полюбопытствовал Лось.

— Это, Жень, известный тебе старший лейтенант Петренко. — Хантер, наверно, впервые назвал рядового Кулика по имени. — Позывные — Хантер, Шекор-туран, ежели помнишь. А кликуху прилепили в «травме» за то, что с первого дня умудрился проспать тридцать шесть часов подряд, без отрыва от подушки. Так что поначалу я был Спящим царевичем, а потом проснулся и стал просто Царевичем. С тобой ведь та же история — был Лососем, а стал Лосем.

— Хромой Лось какой-то, — снова взялся за свое радиотелефонист. — Без левого заднего копыта, не очень-то распрыгаешься…

— Знаешь что, — в свою очередь разозлился Хантер, — от того, что будешь скулить, новая нога не вырастет. Будь мужчиной и прими то, что случилось, как данность. Учись жить с этим!

— Ну да, вам хорошо! — как обиженный ребенок тянул Кулик. — И нога на месте, и бабы опять, как в Афгане, к вам липнут…

— Меня сегодня штопали почти без наркоза, — так, на всякий случай, сообщил старлей, — и сидели мы с тобой рядом на одной и той же БМП, когда сработал фугас. Или, может, я отдельно передвигался, под охраной вертолетного полка, а?

— Да ладно вам, товарищ старший лейтенант, — засопел Кулик, — какие тут могут быть претензии?.. Просто тошно мне, — в хриплом голосе снова послышались слезы, — двадцать лет от роду — и калека!

— Жалость к себе — полезная штука, — согласился Хантер, — но пользоваться ею надо как лекарством — в малых количествах. Передоз приводит к отравлению. Это тебе ясно, дружище?

— Ясно-то ясно, но я все равно не знаю, что будет дальше, — признался Кулик. — Образования у меня никакого, профессии — тоже. Чем буду заниматься по дембелю?

— А чем до армии занимался? — поинтересовался Хантер, кляня себя втихомолку, что раньше не удосужился расспросить радиотелефониста о его жизни.

— На охоту с отцом ходил, рыбачил, — сообщил тот с грустью в голосе. — У нас на Дальнем Востоке это дело артельное. А сейчас мне куда? Ни по тайге пошастать с карабином, ни сетку поставить… А с девками как? Кто с безногим в койку ляжет?

— Живут же люди и без одной ноги, да и без обеих тоже, — заверил Петренко. — Читал «Повесть о настоящем человеке»? Ее в школе проходят…

Черт его знает — ну как утешить молодого и здорового парня, который еще недавно ходил на медведя и росомаху и в одночасье стал инвалидом?

— Нет, — буркнул Кулик, — у нас русский язык и литературу через пень-колоду преподавали — некому было. Молодые училки с ходу удирали от нас на материк, а литературу вели то физичка, то историчка, то и вовсе трудовик.

— Так ты и фильм не видел? — удивился Александр.

— Не-а, — усмехнулся Кулик. — Телевидение до нас еще не добралось, а в клуб по навигации не завозили.

— Завтра скажу, чтоб тебе эту книжку принесли. Гарантирую: прочитаешь — и по-другому будешь смотреть на свои проблемы. А кстати, слыхал ты про такого офтальмолога — Святослава Федорова? Звезда мировая, можно сказать, первой величины, академик, герой соцтруда!

— Может, и слыхал. Это тот, что ли, который операции на глазах? И что — тоже без ног? — недоверчиво спросил Кулик, поворачиваясь к замкомроты, насколько позволяли трубки и провода.

— Нет, — поправил тот. — Без левой ступни, вроде тебя, только ему трамваем по шнуровью[17]конечность отрезало.

— Ну и дела! — Кулик призадумался, а потом проговорил вполне искренне: — Ну, спасибо, командир. Мне с вами как-то даже полегче стало…

— А насчет баб можешь не волноваться, — хохотнул Хантер. — На Полтавщине, где я служил до Афгана, у моего тестя с тещей за стенкой один типаж интересный обитает, Грицьком его во дворе кличут. Был он в молодости железнодорожным ментом, но больше всего любил баб и выпивку. Но с приоритетами никак не мог определиться. И однажды отпетрушил он девку — дочку какого-то железнодорожного вельможи. Грицько, как водится, попользовался, а батька девахи, тот самый «паровозиков начальник и вокзалов командир», узнав об этом, решил проучить негодяя. Грицька напоили до невменяемости и прямо в таком состоянии уложили на рельсы недалеко от моста через Днепр. Было темно, туман, дождь. В общем, наехал на него паровоз, и Грицькова нога — прости-прощай. И что б ты думал? — Хантер невольно усмехнулся, вспомнив колоритную физиономию соседа. — Очухался Грицько, выбил себе пенсию по инвалидности и «Запорожец» с ручным управлением. Теперь таксует, но оба любимых дела — баб и выпивку — так и не бросил. Как пил, так и пьет, как шлялся, так и шляется. И ему уже под пятьдесят, а тебе всего двадцать! Ты, кстати, — круто сменил тему Хантер, — чем еще, кроме рыбалки и охоты, занимался?

— Радиотехникой, — признался повеселевший Кулик. — Люблю я это дело, часами могу в схемах ковыряться.

— Ну вот! А сейчас без электроники ни шагу. Компьютеры там какие-то, всякие-разные, связь, космос. Поступишь в институт, у тебя льготы, а за ранение дадут тебе Красную Звезду, сто процентов. Наденешь костюм с отливом, протез тебе купят немецкий — такой, что от настоящей ноги не отличишь, награду Родины на лацкан — и в Ялту! Все девки твоими будут! Закончишь вуз — станешь большим электронным начальником!

— Смеетесь, товарищ старший лейтенант! Просто «приключения Электроника» какие-то!

— А ты как думал, Жека? У человека должен быть план. «Повесть о настоящем человеке» — это ладно, но все равно почитай. Потом попросим какую-нибудь из сестричек, чтоб побегала по местным вузам. Добудем тебе программы и учебники для поступления в радиотехнический. Через Галину — она здесь главная комсомолка — выйдем на горком комсомола — пусть помогут тебе с поступлением и общагой. И все дела. Так что хорош ныть, Лось, займись собой!

— Спасибо, командир. — Радиотелефонист устало откинулся на подушки. — Так и поступим. А вы что собираетесь дальше предпринять?

— У меня все намного проще, — вздохнул старлей. — Как очухаюсь — обратно в Афган, в роту. Воевать хочу, понял? У меня с «духами» свои счеты…

На мгновение он почувствовал, как голова вспухает от ненависти.

— А нога? — осторожно спросил Кулик. — Позволят ли вам вернуться в ВДВ?

— Не знаю. По словам подполковника медслужбы Седого, подлатали ее так, что не всякий хирург догадается, что за травма у меня была. Такую же операцию в свое время делали баскетболисту Сабонису, а думаешь, в большом спорте нагрузки меньше, чем в десантуре?

— Ну, раз так… — пожал плечами Кулик. — Вообще-то я тоже собирался на сверхсрочную после Афгана, или на прапорщика пойти учиться, как наш Ошейков. Ну, а теперь совсем другой коленкор…

Утомленные разговором, оба незаметно задремали. Разбудила Афродита, ловко поставившая капельницу и вкатившая два укола: обезболивающее и антибиотик.

Когда она уже собиралась уйти, Хантер поймал ее за руку.

— Так что ты хотела узнать об Афгане? — вполголоса поинтересовался он.

— А ты как? — вопросом на вопрос ответила Афродита. — В норме?

Александр покосился на Лося, который не проснулся даже от укола.

— И в норме, и в форме. И что, все-таки, тебя интересует?

— Все, — прозвучал емкий ответ.

Так началась неторопливая ночная беседа двух молодых людей. Хотя и беседой это не назовешь, потому что говорил все больше Хантер, а Афродита слушала, ловя каждое слово, сказанное полушепотом.

Воспоминания вернули его в Афганистан. Рассказал о климате, дорогах, горных перевалах, тропической зеленке[18], о «гостеприимных» местных жителях. О минах и фугасах на дорогах, о пулеметных очередях и залпах гранатометов из той самой «зеленки» и со скал, о друзьях-товарищах, живых-здоровых, «двухсотых» и «трехсотых».

Не забыл и бой на высоте Кранты, и тупость начальства и вышестоящих политработников: все эти «дознания», персональные дела, взыскания, боевые листки, политзанятия, комсомольские и партийные собрания, протоколы, методички и планы. Посмеиваясь, упомянул об организационно-методических сборах офицеров-политработников в ходе подготовки к Девятнадцатой партконференции, которые геройский капитан Соломонов превратил в сущее посмешище, а затем рассказал о том, что стояло за сюжетом в программе «Время», в который вошло интервью со старшим лейтенантом Петренко, сварганенное вечно пьяным Пищинским.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы поведать о своем последнем бое и о полумиллионном вознаграждении, которое назначил за его голову Найгуль, предводитель неслабого бандформирования, а затем о многоэтапном перелете на носилках по маршруту кишлак Асава — Джелалабад — Кабул — Ташкент — Куйбышев. Как о забавных мелочах, упомянул о стычке с мерзопакостной таможенной службой на авиабазе Тузель, о звонке майора-медика Фаткулиной дочери предводителя узбекских коммунистов, а заодно и о том, как накануне он пренебрег рекомендациями анестезиолога.

Было далеко за полночь, когда рассказчик умолк и взглянул на девушку. Афродита неподвижно сидела рядом, лицо ее было совершенно мокрым от слез, а на щеках виднелись следы туши для ресниц.

— Ты что, Галочка? — Он нащупал ее руку. — Почему плачешь?

— Ничего, — затрясла головой Афродита, пытаясь успокоиться. — Просто я… Я не думала, что там так… жестоко и так страшно… Сколько людей погибло! И сколько еще погибнет!..

— Я не знаю, когда это случится, — твердо сказал Хантер, — но уверен: скоро эта мясорубка закончится. Если у кого-то не хватит ума все это остановить, войне там не будет конца и края. И каждый новый день боевых действий уносит десятки жизней. Алишер Навои, великий поэт, как-то сказал: «На войне праведных не бывает!», потому что злоба и ненависть с одной стороны неизменно порождают злобу и ненависть с другой.

— Тогда почему ты так рвешься туда? — вздрагивающим голосом спросила Афродита, стискивая Сашкину руку. — Ты же сам говоришь: это ад, там хуже некуда, там кровь и ужас…

Хантер отвел глаза и уставился в потолок.

— Я должен уплатить долги! — упрямо проговорил он. — У меня свои счеты с «духами»!

— А у них с тобой? — Афродита наклонилась совсем близко, он почувствовал ее дыхание на своей щеке. — Ты считал, скольким ты укоротил жизнь?

— Не считал, — вынужден был признаться Хантер. — И не собираюсь. Я честно исполнял свой воинский долг, свои функциональные обязанности, воюя по принципу «не ты, так тебя». Я не палил мирные кишлаки, не расстреливал мирных дехкан![19]— Он поймал себя на том, что почему-то нервничает.

— Не знаю, — тихо проговорила Афродита, — что это значит, но с твоим появлением в госпитале со мной что-то произошло. И дело не в том, хочу я или не хочу в Афганистан. Я пока еще не разобралась, что там в действительности происходит. Ясно одно — это совсем не то, о чем рассказывает Пищинский на первой кнопке и что об этом пишут в прессе. Ну и задачку ты мне задал, милый Саша… — Афродита улыбнулась сквозь влажные глаза.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь. — «Милый» Саша улыбнулся в ответ, хотя перед его глазами все еще маячили афганские видения. — И ты мне нравишься, хотя поначалу я слегка испугался: ты выглядела такой суровой и неприступной, как мифическая Афродита…

— Да знаю я, что так меня прозвали в «травме»! Но почему Афродита суровая и неприступная — ведь она была богиней любви и красоты?

— Не все так просто. Где-то я читал, что Афродита — жестокая богиня. Она покровительствует влюбленным, но сурово карает тех, кто не покоряется ее велениям. И еще она — мстительная, потому что не прощает измен.

— Ну что ж, — девушка отвернулась, пряча улыбку, — Афродита так Афродита. Бывают прозвища и похуже. А это мне даже нравится.

— Мне тоже, — согласился Хантер и вдруг спросил: — А почему ты вечно споришь с Седым, когда речь заходит об Афгане? Он-то всякого навидался и худого не станет советовать.

— Ты, Саша, видишь только внешнюю сторону того, что происходит в отделении. А здесь все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Владимир Иванович действительно отличный человек и классный профессионал, врач Божьей милостью. Но с тех пор, как он вернулся из афганской командировки, он, как бы это сказать… слегка потерял равновесие. — Девушка невольно вздохнула. — Начал попивать, и чем дальше, тем больше. А если перебирает, начинает меня травить — мол, я собираюсь покинуть «травму» на произвол судьбы и рвануть в Афганистан — чеки, как он выражается, «передком зарабатывать». А потом — крики-вопли, упреки, вместо того чтобы спокойно и трезво обсудить проблему…

— Не позавидуешь… — посочувствовал молодой человек. — Но я все-таки надеюсь, что после всего, что ты от меня услышала, вопрос о рапорте будет снят. Или нет?

— Пока не знаю, — призналась Афродита. — Хотя сомнений у меня теперь гораздо больше. И я чувствую — ты что-то недоговариваешь. Например, о женщинах. Их ведь немало в Афганистане. Скажи — как им там приходится? Как они живут? Как к ним относятся мужчины?

В девичьих очах засветилось неподдельное любопытство.

— Честно признаться… — ох, как не хотелось Хантеру сейчас касаться этих вещей! — говорить об этом сложно. Тем более мне. Я офицер первичного звена, как говорится, мое место в цепи, на броне… — Он поймал себя на том, что юлит и уклоняется от прямого ответа, но все-таки продолжал: — И вообще — женщин мы видим только вместе с начальством или в госпитале. Они заведомо все распределены, а нам, трудягам «от сохи», ничего не светит…

— Так уж и ничего? — усмехнулась Афродита. — Что-то мне не верится…

— Ладно, — решился Александр, — ты сама напросилась… Значит так: вновь прибывших «шурави-ханум» распределяют еще в Кабуле, на пересылке. Ходит прапор, откормленный такой хряк, «в-передок-смотрящий», и выбирает. Если заметит симпатичную — записывает имя и фамилию в блокнот. Всем приходится быть уступчивыми и податливыми — иначе загремишь в такую глушь, куда Макар телят не гонял. Таких симпатюль, как ты, определяют куда-нибудь в штаб армии или откомандировывают в распоряжение руководства 103-й Витебской дивизии ВДВ — одним словом, поближе к начальству, что восседает в Кабуле. Тех, кто не блещет красотой, ведет себя агрессивно, умничает и не поддается на посулы, отправляют по гарнизонам: расстояние от Кабула увеличивается пропорционально строптивости. Что касается условий, то их и условиями стыдно назвать: жара, пыль, инфекции, недостаток или полное отсутствие воды для мытья. О гигиене приходится забыть. В том, как мужики относятся к женщинам в Афгане, Седой прав. Одни развращают их бакшишами и чеками, в сущности, покупая секс за деньги. Другие, преимущественно большое начальство, заводят ППЖ[20]и на протяжении всего пребывания в Афганистане живут с ними как бы в браке. Случается, что по замене один мужик передает ППЖ своему заменщику, как чемодан с секретными документами — по описи. Такая романтика, Галочка… И не делай большие глаза — я говорю только то, что видел сам. Кровь, трупы, инфекционные болезни, искалеченные тела, осатаневшие на войне мужики, большая часть которых за время афганской службы не имеет возможности даже прикоснуться к женщине…

Хантер умолк. За окном уже серело, ломило виски, он чувствовал себя совершенно разбитым. От Афродиты это не укрылось.

— Тебе надо поспать, Саша. — Она заботливо поправила одеяло на загипсованной ноге, покоившейся на чем-то вроде подставки. — И все-таки я чувствую, что ты о чем-то умалчиваешь…

— Об этом — в другой раз, Галочка, ладно? — Хантер вздохнул. — Но и ты должна мне кое-что объяснить. Почему меня здесь держат? — Он жестом обвел полутемное пространство палаты интенсивной терапии. — Даже мне ясно, что состояние мое не настолько тяжелое и в реанимации никакой нужды нет…

— Это Владимир Иванович настоял. Чтобы Прошкин не дергал со своими «дознаниями». — Афродита поднялась и направилась к двери. — И чтобы замполит Воротынцев со своими «шефами» оставил тебя в покое… Отдыхай, Саша, силы тебе еще понадобятся!

Прикрыв за собой дверь, Афродита обернулась и послала воздушный поцелуй сквозь стекло.

Часть вторая. Реабилитация

1. «Генеральский люкс»

Пробуждение оказалось малоприятным: снова капельница. Исколотая вена сопротивлялась, куда-то уходила, словно нарочно пряталась от осточертевшей иглы. Сестры из реанимации вертелись вокруг раненого, но что-то у них не ладилось. За окном стоял ясный день.

Тем временем дверь распахнулась и в палату впорхнула Афродита в своей обычной униформе, а не в реанимационном «скафандре».

— Что, Царевич, проснулся? — весело пропела она, не обращая внимания на удивленные взгляды коллег. — Ох и здоров же ты поспать! Знаешь, который час?

— Дело к обеду. — Царевич попытался улыбнуться, но вместо этого болезненно поморщился — игла в руке сестрички шевелилась под кожей, беспомощно нащупывая вену. — А что, я снова больше суток продрых?

— С биологическими часами в этот раз у тебя полный порядок, — успокоила Афродита. — Просто мы все еще побаиваемся, чтобы ты не уснул, как тогда. А ну, девочки, — она шагнула к сестричкам, все еще терзавшим Хантера, — дайте-ка я введу!

Секунда — и капля за каплей шустро побежали по тонкой прозрачной трубке в сосуды старшего лейтенанта.

— Ну вот!.. — удовлетворенно проговорила Афродита.

— Поглядывай, чтобы он сам тебе чего-нибудь не ввел, — ревниво буркнула медсестра неопределенного возраста, с кольцом на левой руке, покосившись на Афродиту.

— Занимайтесь, тетки, своим делом! — сухо отрезала Галка, мигом превращаясь в старшую сестру «травмы» — не последнего человека в госпитальной иерархии. — Языки распустили — хоть пол подметай! Что-что, а капельницу поставить как следует могли бы уже и научиться…

— Что за шум? — В палату заглянул подполковник Седой.

— Воспитательный момент, — покосившись на разведенку, ответила Афродита. — Ничего особенного.

— Ну-ну… — По лицу Седого ясно читалось, что он снова с похмелья и уже где-то успел «поправиться». — Вот тебе, казак, книженция, которую ты просил. — Подполковник извлек из-под халата потрепанную «Повесть о настоящем человеке» и протянул Лосю. — Для ампутантов эта повесть — первоклассное средство. С мощным реабилитационным эффектом. Так что сегодня переведем тебя в общую палату… А начальник твой, старший лейтенант Петренко, как я посмотрю, тоже обладает незаурядными терапевтическими способностями. — Начальник «травмы» расплылся в улыбке. — Будем возвращаться к жизни!

— Числится за ним такое, — улыбнулся Лось, — и матом шугануть может так, что уши завянут, и к душе прикоснуться…

— Между прочим, и его мы тоже сегодня переведем в другую палату, — сообщил Седой. — Причем не в шестую. — Он загадочно выдержал паузу.

— А куда же? — огорчился Хантер, успевший привязаться к своим «сокамерникам».

— По ходатайству комсомольской организации, — подполковник лукаво взглянул на старшую медсестру, — начальник госпиталя принял волевое решение — переселить тебя в так называемый «генеральский люкс». Там имеются телевизор, холодильник, ванная и туалет… — перечислял Седой достоинства своего отделения.

— Может, не стоит? — слабо запротестовал Хантер. — Куда нам, старшим лейтенантам без роду без племени, эдакие хоромы?

— Не выпендривайся, Александр Николаевич! — отрезал подполковник. — Был звонок из окружной политуправы. Наш ЧВС[21], генерал-лейтенант Полетаев, да продлит Аллах его дни, оказывается, тоже видел репортаж с твоим участием, и ему тут же доложили, мол, «тот самый Петренко» находится на излечении в нашем госпитале. Кроме того, он имеет намерение посетить ваше высочество вскоре после того, как закончится конференция. Вот так она, дружище, судьба поворачивается! — Он похлопал Хантера по плечу, зацепив штатив капельницы. — А твоих соседей мне, к сожалению, придется сегодня же выписать.

— Это еще почему? — изумился Александр. — Они же…

— Потому, — нахмурился Седой. — Прошкин «телегу» накатал на Игоря Васильевича и обоих майоров — якобы они непосредственно в палате номер шесть втоптали в грязь его офицерскую честь, вдобавок в присутствии младшего офицера. Начальник госпиталя не стал разбираться и распорядился всех выписать. Кроме тебя, разумеется, — усмехнулся он. — А Галина прямо с утра слетала к нему на прием и закатила целый «шкандаль» по поводу Прошкина. После чего наш генерал вызвал Прошку и битый час строгал стружку, — скаламбурил военврач.

— У нас, в Афгане, бригадир наш, полковник Ермолов, говорил иначе: «снимать эпидермис», — вспомнил Петренко.

Седой коротко хохотнул.

— Одним словом, сегодня же перебирайся в «генеральский люкс». Могу только порадоваться за тебя, дружище, потому что до тебя в этой палате, если мне не изменяет память, не лежал еще ни один не то что старший лейтенант, но даже подполковник!

— Ну что ж, спасибо! — кивнул Хантер, поймав многозначительный взгляд Афродиты. — Кто бы стал отказываться?

На самом деле его волной захлестнула радость. Он ответил девушке таким же откровенным взглядом, и она — пожалуй, впервые — не залилась краской смущения.

Через десять минут старлея уже перекидывали с каталки на широкую, как корабельная палуба, деревянную кровать в генеральской палате.

Апартаменты и в самом деле выглядели роскошно по сравнению со скромным убожеством обычных палат: светлые комнаты с широкими окнами, в которые со двора заглядывали густые старые липы. В первой располагались две кровати, полированный стол, громадный цветной телевизор «Электрон», приземистый журнальный столик, заваленный свежими газетами и журналами, и штук пять мягких стульев с гнутыми спинками.

Почетное место во второй комнате, которая, надо полагать, выполняла роль столовой, занимали два здоровенных плюшевых дивана и сервант со всевозможной посудой. В центре стоял обеденный стол на шесть персон, а по углам виднелись электрический самовар, кассетный магнитофон «Весна» и проигрыватель. В углу тихонько бормотал холодильник «Бирюса», а всю противоположную стену занимал трехстворчатый платяной шкаф. Слева мерцали начищенные рукоятки дубовых дверей, ведущих в туалет и ванную комнату.

Ванная потрясла. Ничего подобного видеть Хантеру не приходилось: обложенная светлой кафельной плиткой с мраморными разводами, сверкающая никелем и бронзой, с простенками, целиком занятыми громадными зеркалами, а сама ванна имела такие размеры, что в ней легко могли поместиться человека три-четыре. При виде этой емкости старлей ехидно сравнил ее с эмалированными корытами в солдатских столовых, что использовались для очищенных овощей.

Несмотря ни на что, здесь было пусто, одиноко и тоскливо, и старший лейтенант охотно сменял бы всю эту казенную роскошь на палату номер шесть с теплой компашкой, так быстро ставшей близкой сердцу. Ну зачем ему все эти буржуазные излишества? Особенно смутил платяной шкаф — сейчас совершенно пустой, потому что собственной одежды у него не было никакой — даже трусов. Ведь их с Лосем привезли и закинули на санитарный борт в чем мать родила и в таком же виде выгрузили в Куйбышеве.

Денег при нем также не было ни гроша. Только офицерский жетон с индивидуальным номером П-945813 и надписью «ВС СССР». Правда, не стандартный алюминиевый, а серебряный — тот самый, который сразу после выпуска из училища отлил ему знакомый ювелир, в точности воспроизведя оригинал. Жетон на прочной серебряной же цепочке — вот и все его достояние…

От этих печальных мыслей старшего лейтенанта отвлек шум и веселые матерки — в «генеральский люкс» ввалилась целая делегация, бывшие «сокамерники» по шестой палате.

— Что, Царевич? — весело загремел Костяная Нога, когда гости расположились в живописных позах вокруг полированного стола. — Бросил нас на произвол судьбы? Зазнался?

— Да какое там, Игорь Васильевич! Просто я… — Царевич растерялся, однако ему не дали и рта раскрыть.

— Все нормально! — выставил перед собой ладонь вертолетчик. — Выписывают нас за нарушение режима — и хрен с ними! Прошкина и без того Бог наказал, нечего обижаться на хворого человека… Главное — операция твоя позади! Теперь выздоравливай, набирайся сил, да только не слишком спеши обратно в Афган!

— Мне уже по ночам снится дрожь автомата в руках…

— Понимаешь, дружище… — Костяная Нога как-то по-особому заглянул старлею в глаза — до самой глубины. — Война — это наркотик. Уж ты поверь мне — я два раза по году провел в Афганистане, и далеко не в самых тихих местах. Да, там убивают и ранят, там всевозможные ужасы, кровь, грязь, вонь, болезни, но… Только на войне существует настоящая мужская дружба — такая, какой в обычных условиях просто быть не может. Потому что там сразу становится ясно, кто есть кто… Здесь, — подполковник махнул рукой за окно, где мирно зеленели липы, — можно всю жизнь прятать под маской свое истинное обличье, а там первый же вылет или боевой выход — и все становится очевидным. Человека словно рентгеном просвечивает, вся шелуха осыпается, и уже не надо гадать — кто трус, а кто храбрец, кто дурак, а кто умный; кто жмот, а кто все отдаст за других.

— Точно, Игорь Васильевич, — кивнул Хантер. — Там ничего не спрячешь…

— Но кроме этой вот «человеческой» привлекательности войны, прости Господи, — перекрестился Костяная Нога, — есть в ней, как ни странно, еще два-три плюса: только на войне можно почувствовать настоящий боевой кураж и проверить себя как профессионала, как воина, офицера, как мужика, в конце концов! И ты, судя по всему, отведал всего этого сполна, оттого и рвешься обратно в Афган…

— Верно, Игорь Васильевич! — Никто и не заметил, как в палате появилась Афродита. — Если нашего старшего лейтенанта не притормаживать, он уже через неделю из госпиталя без костылей ускачет…

— На вас вся надежда, Галочка! Держите его здесь как можно дольше. Придется вам побыть при нем якорем, иначе наш Александр Николаевич раньше срока отсюда отчалит или весь госпиталь разнесет.

Афродита улыбнулась.

— Он такой! Представляете — вчера до полусмерти напугал всю операционную бригаду. Когда обезболивающее перестало действовать, порвал резиновые жгуты в палец толщиной, как тряпичные!.. А я вот о чем хотела вас попросить, Игорь Васильевич: вы тут не особенно засиживайтесь. Сейчас к нашему Царевичу врачи-специалисты потянутся, а за ними может и кое-какое начальство притащиться.

— Ясно-понятно, Галочка. У нас разговор короткий!

Едва за девушкой затворилась тяжелая дубовая дверь «генеральской», Костяная Нога с улыбкой повернулся к болящему:

— Повезло тебе, старлей. Какая девушка! Смотри, не опозорь звание десантника…

— Легко сказать, — покачал головой Хантер, — когда на руках ни денег, ни документов… даже трусов собственных нет. Одни госпитальные рямки да костыли…

— А вот этому горю, — успокоил Прораб, — помочь как раз легко…

— Это каким же образом? — удивился Хантер. — Вы чего, мужики, надумали?

— А ничего особенного, — встрял Бриллиантовая Рука, — мы тут скинулись и собрали для тебя стольничек.

— Спасибо, мужики… — растерялся Александр. — За мной не заржавеет. Как только получу довольствие, сразу же — «почтовым голубем, телеграфным проводом»!

— Кто б сомневался, — деловито проговорил Костяная Нога, вручая старшему лейтенанту деньги и листки с явками-паролями-адресами «сокамерников». — А трусы, майку, носки и мыльно-рыльные принадлежности мы тебе уже купили. Алексей, — обратился он к Прорабу, — ну-ка, вручи пакет старшему лейтенанту!

Вся компания «изгнанников» поднялась и потянулась к выходу.

— Да, чуть не забыл… — спохватился уже у дверей вертолетчик. — Я там, Александр Николаевич, сунул в твой холодильник флягу «шпаги» и всякую домашнюю снедь. Бабы наши, понимаешь, натащили, а тут — экстренная выписка!..

— Спасибо, мужики. — Хантер растрогался едва ль не до слез. — Не знаю, как вас и благодарить…

— На том свете угольками! — усмехнулся Костяная Нога.

Обнялись на прощание. А когда черед дошел до боевого вертолетчика, тот, подмигнув, наклонился к Сашкиному уху и шепнул:

— Как только выпишешься, Царевич, — жду в гости. И не одного тебя, а с Галиной. Думаю, все у вас сладится, — он лукаво окинул взглядом «генеральские» хоромы, — к тому же и жилищные условия располагают. Ну, будь здоров, десантник!

Как только дверь захлопнулась, началось паломничество госпитальных специалистов. Каждый пытался выяснить, нет ли у раненого жалоб по его профилю, но болящий всем повторял одно и то же: все идет нормально, нога заживает, болей нет, чувствую себя хорошо.

Потом на некоторое время его оставили в покое — но не надолго. Минут через двадцать появился неизвестный субъект неопределенного возраста в роговых очках. Из-под госпитального халата выглядывали офицерские брюки с голубым кантом, а на ногах пришельца болтались солдатские кожаные тапки и носки зеленого цвета.

На вид ему можно было дать и тридцать, и сорок пять, глаза субъекта шустро бегали за толстыми стеклами очков, ни на чем не останавливаясь, а пальцы нервно и безостановочно барабанили по черной кожаной папке, которую он, усевшись, положил на колени.

— Поспелов Геннадий Ефимович, майор медицинской службы, — представился он. — Я ведущий психиатр данного окружного военного госпиталя, и моя задача — убедиться, что вы находитесь в оптимальном психологическом состоянии, поскольку вам предстоит беседа с членом военного совета округа генерал-лейтенантом Полетаевым. В каком качестве я вас больше устраиваю: как невропатолог или как психиатр?

Вопрос звучал совершенно по-идиотски. Хантер тут же про себя окрестил странного субъекта «Психом».

— Ни в каком не устраиваете, — буркнул он. — Я на прием к ЧВС не записывался, да и ни в каком обследовании не нуждаюсь.

— Подполковник медслужбы Прошкин мне уже сообщил, — закивал Псих, совершенно не реагируя на смысл услышанных слов, — о шантажно-демонстративной линии вашего поведения. К тому же ваш основной диагноз с точки зрения военно-психиатрической практики оставляет возможности для различных девиаций. Поэтому вам придется ответить на несколько моих вопросов.

— Валяйте, — уныло согласился Хантер, откидываясь на подушки. От трескучей болтовни Психа сразу разболелась голова. — Что бы вы хотели знать?

— Значит так. Осел, точнее, два осла, — Псих придвинулся, теперь его очки поблескивали прямо перед Сашкиным носом, — вошли в горную реку. Один был навьючен сахарным песком, второй — хлопком. Скажите, больной, какому из них будет труднее нести свой груз после того, как оба выйдут на сушу?

— А кто из них ишак, а кто ишачка? — Хантер привычно переключил тумблер в «положение Д».

— Разве это имеет какое-то значение? — Псих не принял игры, но вместе с тем оживился и стал что-то записывать в толстый гроссбух, извлеченный из папки. На его лице читалось удовлетворение — похоже, он уже зачислил Петренко в свою «клиентуру».

— А как же иначе? — несколько преувеличенно изумился «клиент». — Ишачка меньше, ниже ростом, она глубже погрузится в воду; ишак — выше, у него меньше шансов намочить свой груз… Здесь необходимо все тщательно подсчитать… — Хантер, хоть и гнал пургу, пристально следил за реакциями Психа. Тот строчил без остановки, занося весь этот бред в гроссбух.

— Значит так, — продолжил старший лейтенант. — Для начала попробуем нарисовать схему. Найдется у вас листок бумаги и ручка? — Он дождался, пока Псих вырвет листок. — Вот пара ишаков… — На листочке нарисовались силуэты неведомых науке лопоухих зверей. — Это ишак, — у одного из лопоухих появилось внушительное «хозяйство», что, впрочем, нисколько не противоречило фактическому положению дел в природе, — он обычно идет впереди, но только тогда, когда у ишачки нет течки… — доверительно сообщил Хантер.

— Продолжайте, продолжайте! — мгновенно возбудился Псих.

— А вот и река. — Старший лейтенант упоенно изобразил быстрый поток с обрывистыми берегами и добавил стрелку, пояснив: — Это направление течения. Теперь предположим, что скорость течения — десять метров в секунду, а скорость растворения сахарного песка — сто граммов в минуту. Таким образом, чтобы весь сахар из пятидесятикилограммового мешка растворился, понадобится пятьсот минут, или восемь с половиной часов, причем все это время ишак должен находиться в воде… — Он вопросительно заглянул в очки Психа.

Тот подозрительно пожевал губами и спросил:

— А что же ослица?

Хантер расхохотался:

— А ей придется торчать на берегу и ждать до тех пор, пока сахар в мешке на горбу ейного супруга не растворится, и она сможет в свое удовольствие попить сладкой водички! — Потом резко оборвал смех. — Товарищ майор! Ответ на эту загадку знает любой пятиклассник. Ну какие ишаки, какой сахар-песок, какой хлопок? Вы за кого, простите, меня принимаете?

Псих вскочил как ошпаренный, кипя негодованием. Только теперь до него дошло, что он пал жертвой розыгрыша.

— Вы что себе позволяете, товарищ старший лейтенант? Это вам с рук не сойдет! Я такое заключение напишу, что мало вам не покажется!

— Да какое угодно. — Хантер спокойно следил за тем, как мечутся глазки психиатра за стеклами. — Дело в том, что я намерен как можно скорее вернуться в Афганистан, а не закосить, как некоторые. А насколько я помню приказ министра обороны, для офицеров, проходящих службу в ОКСВА, со стороны вашей службы никаких препятствий не существует. Я прав? Естественно, — кивнул он сам себе. — Так что вернуться к своей роте ни вы, товарищ майор, ни подполковник Прошкин мне не помешаете, даже если очень захотите. Что касается члена военного совета, то особого желания встречаться с ним у меня нет. На этом будем считать наше собеседование законченным. — Хантер демонстративно отвернулся к стене. — И попрошу вас вызвать ко мне старшую сестру отделения — сообщите ей, что состояние раненого после вашего визита резко ухудшилось.

Псих пулей вылетел из «генеральской», а вместо него прибежала запыхавшаяся и раскрасневшаяся Афродита.

— Что, Саша? — спросила она с порога. — Что тут у вас случилось?

— Скажи мне, о рахат-лукум моего сердца, — прищурился Саша, — кто еще сегодня собирается пить мою кровь?

Девушка опустилась на краешек кровати.

— Полковник Воротынцев, замполит, а с ними еще какой-то чин из окружного политуправления. Завтра конференция, вот они и забегали. Придется набраться терпения! Что, достал тебя наш Фрейд?

— Почему Фрейд? — ухмыльнулся Хантер.

— А он поведен на скрытых сексуальных отклонениях, — засмеялась девушка. — Мол, учение доктора Зигмунда Фрейда истинное, потому что никто пока не доказал обратного. Правда, еще два года назад, когда имя Фрейда все еще было под запретом, он об этом и не поминал. Скользкий он тип, не любят его у нас в госпитале…

— Галочка, — Хантер привычно взял ее за руку — так, словно делал это каждый день уже много лет подряд, — у меня к тебе две просьбы. Первая: поговори с рядовым Женей Куликом. Он собирается поступать в Куйбышеве на радиотехнический, ему нужна помощь. Ну, а вторая… Знаешь что? Вкати-ка ты мне чего-нибудь снотворного, дозу лошадиную, дабы я не смог дать показаний даже под пытками, и потому допрос военнопленного оказался бы безрезультатным. Хочу проспать до завтра и не видеть больше ни одной казенной рожи!

— Ну, это не есть проблема, — весело пообещала Афродита. — Только придется подождать минут пять.

— Спасибо, родная! — Приподнявшись, Хантер неожиданно обхватил рукой талию девушки, притянул к себе и поцеловал.

На этот раз в его поцелуе не было ничего братского, и Афродита ответила ему, да так, что он едва не задохнулся.

Оторвавшись друг от друга, оба еще долго не могли восстановить дыхание.

— Как ты думаешь, что это было? — удивленно пробормотал Хантер, откидываясь на изголовье кровати.

— Нетрадиционная терапия, — тихонько засмеялась Афродита. — Реабилитационный эффект, судя по всему, превышает традиционные показатели. Я мигом! — С этими словами она выскользнула из «генеральской».

Прошло всего несколько минут, и Александр получил все, что ему сейчас требовалось: еще один поцелуй, и не хуже первого, а затем — десять миллиграмм чего-то внутривенно. Покой был обеспечен до самого утра.

2. «Прожектор перестрелки»

Утром старший лейтенант проснулся от непривычных звуков. Оторвал голову от подушки: пожилая госпитальная нянька усердно шуровала шваброй паркет в «генеральской». И только едкий хлорный запах сигнализировал: он, Хантер, не в гостинице, а на территории, где правит бал медицина.

Впрочем, не это его удивило. На второй кровати, стоявшей у окна, в которое заглядывала зеленая лапа старой липы, тихонько спала… Афродита. Поверх покрывала, не раздеваясь и даже не сняв форменного халата. Укрывшись грубым солдатским одеялом, она во сне свернулась в позу эмбриона, словно не строгая старшая сестра окружной «травмы», а пятилетняя девчушка.

Как она сюда попала? И почему решила прикорнуть именно здесь, а не в ординаторской, где обычно отдыхали дежурные сестры? И почему, в конце концов, опять осталась ночевать в отделении?

В голове от этих вопросов воцарился полный сумбур.

Нянька тем временем покончила с уборкой и выкатилась из палаты, прикрыв за собой дверь. Минут пятнадцать после этого старший лейтенант любовался чудесным личиком спящей Афродиты, которое без косметики казалось таким близким и почти домашним.

Внезапно, словно почувствовав его взгляд, Афродита вздохнула, потянулась по-кошачьи, отбросив одеяло в сторону. Девушка перевернулась на спину, и от этого сонного движения ее халатик распахнулся, открыв грудь почти полностью. Только теперь Александр мог вполне оценить, чем матушка-природа и мама родная так щедро одарили Афродиту. Зрелище оказалось просто обворожительным, и Хантер невольно посмотрел на свои ноги — не оголились ли его ступни? Сердце колотилось где-то в горле, стало душно, от волнения перехватывало дыхание.

Одновременно мелькнула мысль: что если сейчас вернется нянька и увидит спящую «старшую» в таком виде?

Старший лейтенант кое-как поднялся, нанизался на костыли, прислоненные к спинке стула, и заковылял к кровати напротив. Остановился, не отрывая взгляда от того, что находилось под тонкой тканью халатика, наклонился и бережно прикрыл Афродиту колючим одеялом.

— Это ты? — сонно пробормотала девушка, перехватывая его руку горячей ладошкой. — Разбудил меня своим грохотом…

— Вся краса твоя чудова в мене на виду! Довелося приховати твої принади, щоби сорока цю красу не забрала… — проговорил Александр по-украински и запнулся.

— Какой красивый язык! — Афродита снова потянулась кошкой.

Сашку тянуло к ней как магнитом. Уже теряя остатки здравого смысла, он опустился на одно колено у кровати, вытянув загипсованную ногу в сторону, и принялся осыпать быстрыми поцелуями губы, глаза, брови и щеки девушки, а его рука тем временем скользнула под одеяло.

Афродита не противилась и отвечала не слишком умелыми, но острыми и взволнованными поцелуями. Увлекшись, оба позабыли обо всем на свете, и Хантер опомнился только тогда, когда обнаружил, что умудрился избавить девушку от того небольшого количества одежды, которое было на ней. Рука его лежала на упругом и плоском девичьем животе, а губы искали шершавую ягодку крохотного соска.

— Нет, не сейчас, милый! — жарко шептала Афродита, тем не менее крепко прижимая Сашкину голову к себе. — Сейчас кто-нибудь зайдет, уже утро… Потерпи, милый! — умоляла она.

У парня все же хватило сил оторваться и допрыгать до своего логова. Там присел на край кровати, отложив костыли. В голове стоял чугунный гул, сердце колотилось, словно спятило. Перед глазами стояло волшебно светящееся тело Афродиты.

— Одевайся, я не буду смотреть, — проговорил он, отворачиваясь. — Извини, не смог удержаться!

— Не надо спешить, милый. — Афродита вскочила, босиком перебежала палату и погладила его по стриженой голове. — Все у нас с тобой еще будет!

Она поспешно оделась, хотя кое-какие интимные детали отыскались далеко не сразу.

— А как ты тут оказалась? — на всякий случай спросил Хантер, хотя теперь это уже не имело никакого значения.

— Ты какой ответ хочешь услышать: честный или как? — по-одесски, вопросом на вопрос отозвалась девушка, присаживаясь рядом и ласково беря его разгоряченное лицо в ладони.

— Конечно, честный.

— Так вот: я всегда ночую в «генеральской», когда в ней нет больных, а мне надо задержаться на работе, — лукаво улыбнулась Афродита.

— Это когда их нет. Но ведь теперь в эти хоромы поселили меня. Это не отразится на твоем… на твоей репутации? Я тебя не скомпрометирую?

— Помнишь «Служебный роман» Эльдара Рязанова? — Девушка весело заглянула прямо в Сашкины глаза. — Там главная героиня на такой же вопрос ответила: «У меня настолько безупречная репутация, что меня давно следовало бы скомпрометировать!» — Афродита звонко рассмеялась. — Надоело быть примерной девочкой. Комсомолка, активистка, спортсменка, красавица… — с вызовом передразнила она кого-то, и Хантер по тембру сразу догадался, кого именно. — А я живая, и это гораздо важнее! У меня тоже есть право на личную жизнь!

Она раскраснелась и явно начинала злиться, словно еще не закончила давний спор.

— Только не сердись! — Старший лейтенант попытался ее успокоить, слегка приобняв за плечи. — Ну конечно имеешь! И с чего это ты, Галочка, так разнервничалась?

— Да ведь сегодня эта общегоспитальная партконференция, ты разве забыл? — Афродита смешно сморщила свой античный носик. — А мне от лица комсомольской организации выступать! Я же секретарь, и вдобавок ко всему еще и кандидат в члены партии. Тут не отвертишься.

— Ну и ну! — Хантер сделал большие глаза. — И когда ты все это успеваешь?

— Смеешься… — обиженно начала было Афродита, но Александр остановил ее поцелуем.

— Ничего подобного! — снова задохнувшись, проговорил он. — Слышишь, Афродита?

— Слышу, мой Царевич! — подхватила она игру. — Тем не менее мне пора. Надо привести себя в порядок, выгладить халат и чепчик, а заодно нацепить комсомольский значок. — Девушка тихонько рассмеялась.

— А что, на партконференции необходимо быть в белых халатах? — изумился Хантер. — Как в отделении?! Это же рабочая униформа, так? Или я чего-то не понимаю?

— Все ты правильно понимаешь. Но наше руководство думает по-другому. В соответствии с распоряжением начальника госпиталя, гражданский медперсонал должен явиться в белых халатах, а военнослужащие — в повседневной форме одежды, вне строя. Вот какие дела, милый! — Она стремительно поднялась и принялась застилать смятую постель у открытого окна.

Уже убегая, Афродита на миг задержалась у двери и наставительно проговорила:

— Ты смотри, ни с кем сегодня не ссорься. Не спорь, будь вежливым и воспитанным мальчиком, договорились?

— А еще разочек поцеловать воспитанного мальчика? — улыбнулся Хантер, укладываясь. — Чтоб был паинькой.

Афродита вернулась и склонилась над ним. Она оказалась одаренной ученицей — с каждым разом ее поцелуи становились все более изобретательными…

— Ну хватит… — выдохнула она. — Иначе я не попаду ни на какую конференцию. Пока, Царевич! — она помахала рукой. — Вернусь после обеда!

— Подожди! — Хантер, вылупив глаза, демонстративно схватился за бок. — Что-то у меня тут…

— Что, что такое? — кинулась девушка. — Больно?

— Контрольный поцелуй! — потребовал старший лейтенант, притягивая ее к себе.

— Симулянт! — вырвалась Афродита. — Я тебя завтра же выпишу! Контрольный поцелуй… Что еще за новости?

Завтрак в то утро показался ему просто замечательным. Потом ненадолго заглянули Седой, начмед с замполитом и, на всякий случай, Афродита. Все они выглядели донельзя озабоченными. Санитарки сменили у старшего лейтенанта постельное белье, выдали свежую пижаму и навели окончательный блеск в палате.

Включив телевизор, Хантер уставился на экран. Академик медицины Федор Углов с пафосом вещал об ужасах алкоголизма и табакокурения, то и дело ставя себя в пример: мол, он уже не первый десяток лет живет без этого зла и замечательно себя чувствует. Старший лейтенант спохватился — мать честная, да ведь он же не курил… дай бог памяти… с того момента, как его допрашивал старший следователь военной прокуратуры… И странное дело — ведь с тех пор он ни разу даже не вспомнил о куреве, хотя до того мог выкурить за ночь две-три пачки.

— Чудеса какие-то! — пробормотал он. — Оказывается, и в контузии есть кое-что положительное. Может, еще раз контузит — и от спиртного охоту отшибет? А в третий что? — Хантер хмыкнул. — Прости-прощай, девочки?

После обеда дежурная медсестра, девица дородная и неприветливая, сделала ему укол и поставила капельницу. Поэтому поневоле пришлось смотреть «замечательную» телепередачу «Прожектор перестройки» («Прожектор перестрелки» — так скептически именовал сей официоз Сашкин дед из Полтавы) с иглой в руке: прикованный к штативу с бутылкой, встать и переключиться с этой гадости на другой канал он никак не мог.

— А вот это по-нашему! — В палату шумно ввалилась целая толпа в белых халатах, накинутых поверх генеральских и полковничьих звезд, а речь держал какой-то генерал, одновременно окидывая взглядом палату и раненого младшего офицера под капельницей. — «Прожектор перестройки» — это чрезвычайно полезная и познавательная передача!

— Здесь у нас старший лейтенант Петренко, — высунулся из-за широкой генеральской спины замполит Воротынцев. — Тяжелая контузия, ушибы головного мозга и позвоночника, порвано сухожилие…

— Не лезь поперед батьки в пекло! — осадил его генерал. — Ты кто — лечащий врач? Надо будет, я и сам расспрошу подполковника Седого или замечательную нашу Галину Сергеевну, и они мне всю подноготную об этом самом Спящем царевиче выложат.

«Судя по всему, этому вальяжному генералу уже доводилось бывать в отделении травматологии, — мелькнуло в голове у Хантера. — И не только в качестве проверяющего».

При упоминании о «Спящем царевиче» свита генерала, словно по команде, деликатно заржала. Седой выглядел совершенно трезвым, строгим и как никогда напряженным. И Афродита не засмеялась: вместо этого она прошла через всю палату к телевизору и убрала звук.

— Заместитель начальника политуправления округа генерал-майор Артуров, — представился генерал в халате, усаживаясь на своевременно подставленный Воротынцевым стул. — Ты, Александр Николаевич, между прочим, лежишь как раз на моем месте, — подтвердил он Сашкину догадку. — Подполковник Седой, наш волшебник, вместе с Галиной Сергеевной буквально возродили меня здесь после одного недоброй памяти дорожно-транспортного происшествия.

— Не удивительно! — согласился Хантер. — Люди здесь чудесные!

— Этого не отнимешь, — кивнул генерал. — Но мы к тебе, старший лейтенант, по другому поводу. Собирался к тебе заглянуть сам член военного совета округа, генерал-лейтенант Полетаев, но его и командующего округом сегодня срочно вызвал министр обороны, поэтому оба они уже на пути в Белокаменную. Тем не менее своего намерения навестить в ближайшее время старшего лейтенанта Петренко ЧВС не отменял и сделает это в ближайшее время.

Эта генеральская тирада, понял болящий, адресована не ему, а госпитальному начальству — мол, не трогайте старшего лейтенанта.

— Ну, как твои дела, сынок? — осведомился Артуров, придав своему голосу отцовские интонации. — Жалобы, личные пожелания имеются? Не обижают тебя здесь? А качество медицинского обслуживания? Устраивает или нет?

— Жалоб не имеется, товарищ генерал-майор! — отрапортовал Хантер. — Медицинское обслуживание на высшем уровне, кормят как на убой, обижать пока никто не отваживался! — Он улыбнулся, вспомнив Прошкина с его картонной папкой с тесемками и местного доктора Фрейда с его кожаной папкой.

Жаловаться на этих неудачных творений Создателя он считал бессмысленным — таких полным-полно везде, и этому роду перевода не предвидится.

— Что касается личных пожеланий — оно у меня одно. — Хантер потянулся и слегка повернул регулятор на прозрачной трубке. Капли зачастили. — Хочу поскорее вернуться в свою часть и встать в строй. Других пожеланий не имею!

— Вот, товарищи офицеры! — Артуров многозначительно поднял указательный палец. — А у нас кадровики жалуются — некого направлять в состав Ограниченного контингента наших войск в Афганистане: один болен, у другого двое несовершеннолетних детей, третий рапорт на увольнение подал — до того боится в зоне боевых действий оказаться! Молодчина, Петренко! — Генерал энергично пожал левую, свободную от капельницы руку старлея. — Все бы так!

— Но есть у меня одна просьба, не личного плана. — Хантер сделал паузу, ожидая, пока генеральская свита перестанет обсуждать, каков же молодец этот Петренко. — Здесь, в травматологии, находится на излечении десантник моей роты, радиотелефонист рядовой Евгений Кулик. В «крайнем» нашем бою, когда попали в засаду, взрывом фугаса ему оторвало левый голеностоп. Парень совсем было пал духом, но мне удалось побеседовать с ним по душам и, похоже, кое в чем убедить. Суть моей просьбы вот в чем. Парень хотел бы поступить на радиотехнический факультет здесь, в Куйбышеве…

— Не продолжайте, Александр Николаевич! — остановил его генерал. — Прошу прощения, что перебил вас, но Галина Сергеевна, — он кивнул на Афродиту, которая тут же зарделась, словно яблоко-цыганка, — в своем сегодняшнем превосходном выступлении на конференции рассказала нам обо всем: о вас, о рядовом Кулике, о вашем неравном бое с душманами. Нам даже пришлось нарушить регламент — ее выступление длилось девятнадцать минут вместо семи, а женщины, присутствовавшие в зале, испортили слезами всю свою косметику… — Генерал вполголоса засмеялся. — Словом, член военного совета округа уже отдал распоряжение своему помощнику по комсомольской работе майору Одинцову, — по мановению руки Артурова от свиты отделился прилизанный худощавый блондин в белом халате, — заняться проблемами рядового Кулика.

— Мы уже связались с горкомом и обкомом комсомола, и нам обещали, что рядового Кулика возьмут на контроль, — объявил тот.

— Где ты, майор, этой канцелярщины нахватался? — перебил Одинцова генерал. — «Возьмут на контроль», «связались»… Через три месяца доложишь мне лично, как обстоят дела с парнем. И желательно, чтобы к этому времени он уже был студентом и проживал на первом этаже в самом комфортабельном общежитии, в окружении самых красивых самарских девчат. Правильно, Галина? — обернулся он к Афродите.

— Замечательно, Иван Герасимович, — улыбнулась девушка. — Я тоже уже поговорила о нем со вторым секретарем горкома комсомола…

— Вот, Одинцов, учись! Не «взяла на контроль», а сама поехала и изложила вопрос!

Блондин уязвлено скрылся в толпе.

— Полковник Пименов! — распорядился генерал. — Проследите, чтобы мне своевременно доложили!

— Есть! — ответил некто без лица.

«Порученец», — догадался Хантер.

— Тогда все. — Замначполитуправы поднялся с места. — Выздоравливайте, Александр Николаевич! И простите, что потревожили. Еще пять минут у вас отнимет корреспондент нашей окружной газеты — он уже здесь.

— Благодарю, Иван Герасимович! — взволнованно ответил Хантер. — Хорошо бы, если б у рядового Кулика все по-настоящему наладилось…

— Наладится, сынок, не сомневайся! — успокоил генерал, направляясь к выходу. — А ты сам держись, политрук!

Свита потекла вслед за генералом. Теперь в «генеральской» остались только Седой, Афродита и еще какой-то тип. Халат болтался на нем, как на вешалке, в руках он вертел пухлый блокнот.

— Майор Новиков, корреспондент окружной газеты. Кстати, бывал я в Афганистане и в вашей бригаде… Сам я десантник, до Афгана служил в Монголии, участвовал в учениях по парашютному десантированию перед началом афганских событий… Так что рассказывайте все начистоту, я пойму. У меня есть фотографии тел наших бойцов и офицеров, угодивших в плен к «духам». — Хантер ошарашенно взглянул на майора. — Заверстаем их на полосу вместе с очерком, материал может получиться далеко не рядовой…

— Не стану я ничего сейчас рассказывать, — упрямо проговорил старлей. — Я устал, у меня еще куча процедур сегодня. Если надо — обратитесь к Галине Сергеевне, она в курсе. Кстати, насколько мне известно, за все время Афганской кампании не было ни единого случая десантирования парашютным способом в боевых условиях.

— Я и сам пережил в Кабульском госпитале клиническую смерть! — гнул свое «боевой» корреспондент.

— При всем уважении к состоянию вашего здоровья, — наконец вмешался Седой, в голосе его зазвучал металл, — как начальник отделения я не могу разрешить вам и дальше нервировать раненого. Еще один вопрос — и на этом закончим.

— Скажите, Александр Николаевич, — пропустив реплику травматолога мимо ушей, обратился к старшему лейтенанту настырный журналист, — как вы относитесь к роли низового актива в ходе боевых действий: агитаторов, редакторов боевых листков, комсоргов взводов?

— Отрицательно, — по простоте душевной брякнул Хантер. — Его время давным-давно ушло. Может, в период Гражданской войны или в начале Великой Отечественной, когда на взвод насчитывалось два-три грамотных бойца, умевших читать и писать, польза от первичного актива была очевидной: они могли прочитать газету, листовку, памятку, написать за неграмотного письмо домой. Но в наше время это чистый анахронизм!

— А как вы думаете… — опять начал майор Новиков.

— Моему пациенту сегодня больше не положено думать! — загремел Седой. — Я же предупреждал вас, майор! Галина Сергеевна! — обратился он к Афродите. — Проводите корреспондента к выходу из отделения. К рядовому Кулику его также ни в коем случае не допускать, иначе не миновать осложнений! Расскажите товарищу майору все, что вам известно, а через десять минут я буду ждать вас в этой палате.

Обычно толерантного и доброжелательного подполковника сегодня было просто не узнать.

Майор в сопровождении Афродиты пулей вылетел из люкса, а Седой, тяжело дыша, стал мерить шагами «генеральский люкс».

— Владимир Иванович! — Хантер собственноручно извлек из вены иглу капельницы, воткнул в какую-то резинку на штативе и, зажав руку в локте, приподнялся на кровати. — У меня тут фляжка «шпаги» и кое-какая закуска имеется. — Он прищурился и выжидательно взглянул на Седого.

— А что ж ты до сих пор молчал? — отрывисто проговорил тот. — Где она у тебя?

— В холодильнике, ясное дело. — Старший лейтенант уже вскочил на костыли и нашаривал здоровой ногой тапок.

В недрах «Бирюсы» оказалась не одна, а целых три фляжки с разведенным спиртом, всевозможные домашние разносолы и к тому же бутылка десертной «Лидии». Это приятно удивило Александра, который до сих пор так и не удосужился сюда заглянуть.

— Не слабо живешь! — присвистнул от удивления Седой.

Трезвость в течение целого дня, да еще и после вчерашнего, далась ему нелегко. Это было заметно и по тому, как подрагивали его руки, пока он раскладывал закуски по тарелкам, сервируя импровизированное застолье. «Шпагу» перелили в графин, из серванта появились хрустальные рюмки, Хантер включил проигрыватель и поставил первую попавшуюся пластинку.

Первую выпили под «Обручальное кольцо» Стаса Намина. Седой сказал тост: за то, что партконференция, хвала Аллаху, закончилась благополучно, и теперь госпиталь может зажить нормальной жизнью.

После того как неизбежный «шторм» отступил и Петренко поднялся для второй, появилась Афродита, сияя белозубой улыбкой: ей наконец-то удалось избавиться от надоедливого военкора.

3. Волжская ночь

Афродите налили вина, себе — «шпаги». Выпили за Хантера и всех раненых, кто лечился сейчас в окружном госпитале. Все они, как сообщил Седой, мало-помалу выздоравливают, летальных исходов, слава богу, нет и не предвидится.

Третий тост, поминальный, — за тех, кого с нами больше нет, пили по-афгански: стоя и не чокаясь, а уж четвертый был поднят за то, чтобы ни за кого из присутствующих как можно дольше не пили третью.

К пятой дело дошло до женщин в целом и до Афродиты в частности.

Александр опрокинул рюмку с особым удовольствием — и тут же поймал пристальный взгляд девушки. Афродита молча, одними глазами, указала на подполковника — тот стремительно опьянел. Судя по его виду, Седому пора было подышать свежим воздухом, а присутствие Афродиты, которая как будто никуда не собиралась, подсказывало старшему лейтенанту, что сегодня не следует особо увлекаться спиртным.

Наскоро закусив, Хантер предложил выпить «на коня». Эта старая казачья команда давным-давно превратилась у людей военных в тост, завершающий застолье. При этом он ухитрился наполнить свою рюмку и рюмку Седого минеральной водой, чего окончательно захмелевший подполковник даже не заметил.

Афродита сбегала в ординаторскую и вызвала по телефону такси к госпитальному КПП, а затем позвала дежурную сестру. Подхватив свое нетвердо передвигающееся начальство под руки, девушки потянули его к выходу из корпуса, а Хантер остался в палате, навести порядок.

Хмель еще гудел в крови, стучало в висках, и он распахнул окно настежь, чтобы свежий ветер остудил разгоряченную голову. Неожиданно раздался громовой раскат, темноту прорезала вспышка молнии, и по листьям лип зашумел ливень, извещая, что весна закончилась.

Махнув рукой на уборку, Хантер выключил свет и встал у окна, опираясь на подоконник…

Тьма снаружи была неплотной, струи теплого дождя хлестали водопадом, кроны лип волновались совсем рядом с окном. В свете фонаря у приемного отделения виднелись лужи и ручьи дождевой воды, сбегавшие по пандусу. Брызги залетали и в палату, освежая Сашкино лицо.

Внезапно вспомнилось давнее ощущение — брызги, летевшие из кяриза близ высоты Кранты: тогда Болгарин гранатами глушил «духов», перед тем как старший лейтенант нырнул вниз…

Смертная тоска клещами стиснула сердце, стало холодно и тревожно. Руки сами сжались в кулаки: сейчас бы автомат — и в бой…

От этих мыслей его отвлекли две девичьи фигурки: Афродита с дежурной сестрой с веселым визгом мчались босиком через двор, с туфельками в руках, прикрывая прически полами халатов и мелькая голыми икрами. Несмотря на потоки дождя и обманчивую игру света и теней, даже отсюда было видно, какие у Афродиты стройные и легкие ножки.

Всю тяжесть военных воспоминаний как корова языком слизала, и старший лейтенант вернулся к реальности. А вскоре в «генеральскую» влетела запыхавшаяся Афродита, мокрая и счастливая.

Сашка молча схватил ее в объятия, стиснул и отыскал в темноте губы девушки. Голова закружилась, он пошатнулся, попытался поймать равновесие, не выпуская из объятий Афродиту, и оба, не отрываясь друг от друга, постепенно перемещались по комнате, словно в странном танце, с треском избавляясь от одежды и предметов снаряжения, которые, что вешки на снегу, отмечали молодежный путь к лежбищу. Заключительным аккордом, загремев, пали Сашкины костыли.

Афродита вздрогнула.

— Погоди, я хотя бы дверь закрою! — шепнула она и светлой тенью метнулась к выходу.

Дверь захлопнулась, но обратно девушка не вернулась.

Гроза продолжала неистовствовать. Прошло пять минут, десять — Афродиты не было. В недоумении Хантер на ощупь нашарил у кровати костыли и проскакал сначала к окну, чтобы затворить створки, а затем направился к выходу из «генеральской».

Ключ торчал в замке изнутри. Где же Галка?

Оглядевшись, заметил, что из-под двери ванной выбивается полоска света. Оттуда слышался приглушенный шум воды.

Хантер потянул дверь к себе — и невольно зажмурился. В ванне, полной до краев снежно-белой пены, таинственно улыбалась девушка — словно та самая античная богиня, что подарила ей прозвище.

— Что-то ты не торопишься! — насмешливо заметила она, выставляя из пены соблазнительно-загорелую коленку, брызгая на Сашку пеной. — Боишься размокнуть? Ну же, давай, — иди к своей Афродите!

— А как же?.. — растерялся Александр, косясь на свой гипс.

— Чепуха! — Афродита поднялась из пены и перешагнула через край ванны. — Влезай, а я тебе помогу. Ногу твою мы аккуратно закутаем в целлофановую пленку и устроим на бортике — вот так!

Теплая вода приняла, как материнское лоно. Афродита наклонилась и поцеловала его, слегка прикусив нижнюю губу, а затем и сама погрузилась в воду — благо, размеры ванны позволяли. Устроившись рядом, она прижалась к нему и тихонько засмеялась:

— Вот теперь, по-моему, все нормально!

Вместо того чтобы расслабиться, Хантер чувствовал все нарастающее напряжение. Присутствие девушки, ее чудесная нагота, возбуждали его. Он был бы совсем не прочь заняться любовью с Афродитой прямо здесь, немедленно, но «забетонированная», блин, нога не давала даже повернуться, не то что устраивать водные феерии… Создатели Камасутры явно не предусмотрели участие одного из партнеров с гипсом на ноге!

Когда вода начала остывать, Афродита нагишом выбралась из ванны, сбегала в палату, принесла госпитальный халат и помогла добраться до кровати.

Они ласкали друг друга все откровеннее, забывая обо всем — о войне, о пережитом, об одиночестве и горьких сомнениях. Гроза тем временем ушла за Волгу, небо посетила любопытная луна, подглядывая за молодыми людьми. И когда их страсть достигла высшей точки, Сашка внезапно столкнулся с препятствием, какого не мог даже вообразить: его богиня любви оказалась… девственной!

На своем веку ему пару раз случалось иметь дело с девичьей невинностью, но это было в незапамятные времена, когда был еще курсантом. Все происходило как в тумане и не подразумевало впоследствии никакой ответственности. Но здесь все было иначе: к этой девушке он относился с трепетным уважением, и в его планы не входило обидеть ее или причинить ей боль.

От всего этого Хантер даже вспотел и почувствовал себя окончательно сбитым с толку. Впрочем, и отступить уже не мог без ущерба для мужского самолюбия, и в конце концов он успешно справился с задачей пионера. Утомленные и счастливые, влюбленные уснули, когда за окном уже серело, а влажная предутренняя дымка, поднимавшаяся от реки, затянула небо и старушку-луну…

Когда герой-любовник открыл глаза, Афродиты рядом уже не было. Кровать напротив была смята, словно на ней кто-то лежал. Это, надо полагать, должно было просигнализировать няне, которая вот-вот должна была явиться с уборкой, мол, старшая сестра провела ночь именно там. В «генеральской» царили абсолютный порядок и стерильная чистота; ничто не напоминало о вчерашнем застолье и его замечательном продолжении.

Вскоре отворилась дверь, но вместо пожилой санитарки в палату ввалился подполковник медслужбы Седой. Вид имел пасмурный, глаза запали, да и расположение духа оставляло желать лучшего.

— Привет, старлей! — сумрачно обронил он, приближаясь, чтобы пожать руку Сашке. — А где Галина?

Подполковник так пристально оглядел кровать пациента, словно ожидал, что старшая сестра вот-вот выглянет из-под его одеяла.

— Ей-богу не знаю, — честно признался тот. И, чтобы прекратить всякие расспросы, поинтересовался: — Не желаете пять капель для поправки здоровья, Владимир Иванович?

— Там что, еще осталось? — Слабое подобие улыбки появилось на лице начальника «травмы».

Он без колебаний направился в соседнюю комнату. Хлопнула дверца холодильника. Судя по звукам, донесшимся оттуда, следовало — Седому в самом скором времени «похорошеет».

— Скажи-ка, — зажевывая веточкой петрушки, поинтересовался уже приободрившийся подполковник, — ты об Афгане с Галиной говорил? И что она?

— Сказал все как есть, и Женя Кулик со своей стороны добавил, — ответил Хантер с готовностью. — Да вы и сами слышали ее выступление на конференции.

— Хорошо говорила! — кивнул Седой. — Проникновенно, со слезой. Молодец девочка! Но это, Александр Николаевич, так сказать, увертюра. У меня к тебе целых два дела, и оба не из приятных. Ты как себя сегодня чувствуешь? Готов к бою и походу?

— Не сомневайтесь, Владимир Иванович. Я всякое повидал.

— Ну и правильно, — кивнул Седой, — как говорится, от поцелуя женского — до пули… В общем, дело обстоит следующим образом. Скажи-ка, старлей, сразу: ты в Афгане давал подписку о невыезде в связи с расследованием дела о воинском преступлении?

— Давал, — не без удивления ответил Хантер. — Но не формально. Меня сначала даже допросили, а затем освободили под ответственность командира соединения. Но до соединения я так и не доехал, а вместо этого оказался вот на этой самой кровати. — Он слегка похлопал ладонью рядом с собой, где постель, казалось, еще хранила девичье тепло. — А откуда вы об этом знаете?

— Честно скажу — мне нет дела до того, за что тебя тягала военная прокуратура в Афгане. — Подполковник прямо взглянул в глаза. — Но полчаса назад я встретился с майором Ревуновым, нашим особистом. И тот предупредил, что теперь, когда местонахождение твое установлено и личность, благодаря репортажу Пищинского, подтверждена, на меня как на начальника отделения возлагается обязанность следить за тем, чтобы ты ни в коем случае не покидал территорию госпиталя, поскольку ты находишься под следствием. Вскоре сюда прибудет следователь из прокуратуры Сороковой армии, он-то и примет решение, как с тобой быть в дальнейшем. Вник?

— Так точно, товарищ подполковник медицинской службы, — уныло буркнул Хантер.

Все как всегда: праздник кончается слишком быстро и начинаются армейские будни с их рутинной тупостью. Ну почему ему вечно везет на всяких идиотов?

— А теперь второе, Александр Николаевич… — Со стороны холодильника снова донеслись позвякивание и удовлетворенный выдох. — …Вопрос сугубо мужской. Что там у тебя с Галиной?

— Вы, Владимир Иванович, разве не говорили, — уклонился от прямого ответа Хантер, — что мы с нею вполне взрослые мальчик и девочка и вопросы дружбы, любви и войскового товарищества можем решать самостоятельно?

— Говорил, не отрицаю, — согласился Седой. — Хотя есть и «но». Ты ведь женат, насколько я помню? — неожиданно спросил он, внимательно наблюдая за старшим лейтенантом.

— Да, — подтвердил тот. — Я вам уже говорил, вы, вероятно, просто подзабыли? И ребенок у меня есть, дочурка, два с половиной года.

— То, что не врешь, уже хорошо, — кивнул подполковник. — Это мне в тебе нравится. Тогда вот о чем я тебя попрошу — не морочь девчонке голову, чтобы у нее не было насчет тебя никаких иллюзий и планов. Договорились?

— Конечно, Владимир Иванович! — заверил Сашка. — Обещаю!

— Вот это мужской разговор… — Подполковник задумался. — И все же — ты можешь хотя бы в двух словах пояснить, чего от тебя хочет прокуратура? Без повода они редко цепляются…

— Долгая история… — тяжко вздохнул Хантер.

— И что тебе вменяют в вину?

— Самовольное оставление поля боя, потерю оружия и военного имущества, превышение служебных полномочий, халатное исполнение должностных обязанностей, а заодно и попытку убийства, — перечислил старший лейтенант. — Только все это — …та еще хренотень и туфта!

И он коротко поведал собственную событийную версию. От этих воспоминаний снова бешено застучало сердце, заломило в висках. Закончив, старлей резюмировал:

— Вот и весь состав моих «преступлений», Владимир Иванович…

От удивления глаза подполковника округлились.

— И это основание для возбуждения уголовного дела?! Да ведь за такие дела награждать следует, а не уголовные дела возбуждать!

— Насколько я знаю, капитан Аврамов, участвовавший в том ночном бою, представлен к государственным наградам — ордену Ленина и медали «Золотая звезда» с присвоением высокого звания Героя Советского Союза. Все как всегда: кому-то звезды, а кому-то пинок под зад, служебное и партийное расследование, а на закуску — уголовное дело.

— Не переживай, рано или поздно все уладится! — попытался успокоить Седой. — Сейчас для тебя главное — уверенно встать на ноги. А если Ревунов или Прошкин начнут прессинговать по всему полю — я свяжусь с генералом Артуровым, что вчера тут был. Думаю, он не откажет в помощи.

— А вот за это — огромное спасибо, товарищ подполковник! — волнуясь, проговорил Хантер. — Иной раз и без сильных мира сего не обойтись, я это неплохо усвоил…

— Что тут у тебя, милый? — стремительно влетела в палату Афродита — лицо разгорелось, глаза лучатся счастьем. — Ай, простите, Владимир Иванович! — смутилась девушка, обнаружив шефа у Сашкиной постели. — Я и не знала, что вы уже здесь…

Впрочем, подполковник уже пребывал в том смиренном состоянии, что мог, наверное, простить кого угодно и за что угодно..

— Ладно, голуби… — грузно поднялся он. — Вы тут воркуйте, а мне пора браться за дело. Планерка в десять, Галина. А ты, Александр Николаевич, — Седой нахмурился, — не забывай, о чем мы договорились…

— Ну, доброе утро, радость моя! — Афродита, наклонившись, поцеловала Сашку. Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Это я у тебя должен спрашивать, — улыбнулся он, притягивая девушку к себе. — Тебе в самом деле понравилось, моя Афродита?

— Еще бы! — пробормотала она в паузе между поцелуями. — Да и у тебя, я вижу, настроение отличное. И о чем же это мой шеф тебя так сурово предупреждал?

— Чепуха, — отмахнулся Хантер легкомысленно. — Есть кое-какие мелкие неприятности, которые шлейфом тянутся за мной еще из Афганистана. Погоди немного, и я обязательно расскажу тебе, сердечко мое. Беспокоиться тут не о чем.

— Ну вот, недаром я и раньше чувствовала, что ты что-то недоговариваешь. — Голос девушки дрогнул. — А я-то думала, — с детской обидой произнесла она, — что у нас не будет тайн друг от друга…

— Нет тут никакой тайны, — стараясь сохранять спокойствие, проговорил Александр. — Ты обязательно все узнаешь, и очень скоро!

— Раз так, тогда я запру дверь, — выскользнула из его объятий Афродита. — У нас есть целых пятнадцать минут на все про все, нужно использовать их с максимальной пользой!

Пятнадцати минут явно не хватило, и едва раскрасневшаяся «старшая» выпорхнула из «генеральского люкса», как туда же вкатилась пара румяных девчат из госпитального пищеблока, толкая перед собой тележку с кастрюлями и тарелками…

Надо сказать, что партконференция в окружном военном госпитале не прошла бесследно. С этого дня жизнь старшего лейтенанта Петренко и рядового Кулика потекла в совсем ином русле. Едва ли не каждый день их кто-нибудь да навещал, одна делегация сменяла другую, у обоих скопилась такая гора подарков и книг, что впору открывать филиал музея.

Насыщенные событиями дни плавно перетекали в жаркие ночи: от любви счастливая Афродита совершенно потеряла осторожность и теперь редко ночевала дома. Капитальные стены и дубовые двери «генеральской» надежно хранили их тайну, однако даже они не могли заглушить всего, что творилось здесь по ночам.

Галина похудела и стала неотразимо привлекательной, ее счастливые глаза постоянно влажно блестели, она даже стала напевать во время работы, что не преминул сразу же заметить ее шеф, Владимир Иванович. Постоянный личный состав «травмы» поначалу упражнялся в словесах по поводу романа «старшей», но, как только эффект новизны улетучился, притих, наблюдая за молодыми людьми издали.

Что касается Хантера, то он все еще колебался, не решаясь рассказать возлюбленной правду о своей семье, хотя чувствовал, что избежать этого все равно не удастся. В то же время его угнетало смутное чувство, что белая полоса житейской «зебры» оказалась уж больно широкой и долгой, а значит, черная должна наступить вот-вот.

И действительно: первым признаком ее приближения оказалась статья в окружной газете. Почерневший от ярости Седой принес газетенку в палату и с отвращением швырнул на журнальный столик — мол, ознакомься. Не ожидая ничего хорошего, Хантер развернул пахнущую краской многотиражку, и первым делом в глаза ему бросился заголовок на всю страницу. Он гласил: «Кто же вы такой, товарищ старший лейтенант?» Перевел взгляд на подпись под статьей: майор В. Новиков, военкор.

«Ага, — с некоторым даже удовлетворением сказал сам себе Хантер. — Вот оно, начало той самой черной полосы!» Но вслух произнес, глядя прямо в глаза Седому:

— Нормально. Это мы выдержим… — И, вспомнив любимую поговорку Шамана, добавил: — И не таких быков в консервные банки загоняли!

4. Стагнация

Тем не менее чтение начал с тревогой. Уже в самом начале задача, поставленная перед собой военкором, прояснилась. Дескать, на излечении в окружном госпитале находится некий старший лейтенант П., политработник, а также его подчиненный — рядовой К. Оба якобы участвовали в боевых действиях в Афганистане, но как именно воевали и чем занимались на самом деле — неизвестно. А поскольку достоверных сведений об этом нет, читателю предлагалось поверить на слово корреспонденту.

С этого места начинался прямой донос: на вопрос военкора, как старший лейтенант П. оценивает роль первичного актива в ходе боевых действий, молодой политработник цинично отмахнулся — по его мнению, деятельность активистов в подразделениях в наши дни является анахронизмом, отжила свое и вовсе не нужна.

Далее на протяжении почти половины полосы майор Новиков пространно рассуждал о том, что замполит боевого подразделения, который в открытую насмехается над боевым активом, вместо того чтобы настойчиво и вдохновенно работать с личным составом, опираясь на него, явно человек случайный среди массы наших замечательных политработников.

В конце военкор задавался риторическим вопросом: так кто же он на самом деле такой, этот старший лейтенант? Как этот циник с чуждой идеологией проник в ряды кристально чистых большевиков-ленинцев, стал членом партии?

Последние строчки Хантер дочитывал, стиснув зубы.

— Ну, что ты на это скажешь? — спросил Седой.

— Материал, конечно, «горячий», — криво усмехнулся старлей. — Проблемный, как газетчики говорят. Интересно, чем это я его так достал?

— Может, пригласить его сюда и потребовать объяснений? — предложил подполковник.

— Вряд ли он явится, Владимир Иванович, — отмахнулся Хантер. — Такие гадят исподтишка, а на прямой разговор их на веревке не затащишь… Может, и в самом деле позвонить генерал-майору Артурову и переговорить с ним? Ведь этот бумагомаратель, майор Новиков, меня, сволочь, на весь округ опозорил!

— Ну что ж, попытка не пытка. Я с Артуровым свяжусь и передам ему слово в слово весь разговор между тобой и военкором. Майор вывернул наизнанку чуть ли не все, что ты говорил, и тому есть еще один свидетель — Галина.

С этим начальник отделения покинул палату, а вскоре сюда заглянул не кто иной, как Лось. Он уже вполне освоился и довольно ловко передвигался на костылях. Не последнюю роль в этом сыграли «гонки», которые старший лейтенант и радиотелефонист в последнее время регулярно устраивали на асфальтированных дорожках госпитального городка. Оба на костылях, один без ноги, второй в гипсе до колена, — со стороны эти состязания в скорости, должно быть, выглядели забавно. Однако Хантер пару раз замечал, как женщины, особенно пожилые, следя за ними, прикрывали ладонью глаза, пряча непрошеные слезы.

Тем не менее упражнения пошли обоим только на пользу. Передвижение на костылях, как известно, отлично развивает мышцы рук, груди и брюшного пресса. С каждым днем они увеличивали дистанцию, и Петренко уже подумывал — не провести ли соревнования на первенство госпиталя среди «костыльников»…

Едва взглянув на командира, Кулик сразу зафиксировал, что тот не в духе.

— Что-то случилось, товарищ старший лейтенант? — осторожно поинтересовался он. — Что-то с Афродитой?

— На вот, полюбопытствуй, — старлей протянул подчиненному газету. — Это местный орган прессы обо мне.

Кулик принял газетенку без особой охоты. Солдаты-срочники, где бы они ни служили, редко интересуются макулатурой, издаваемой дивизионными и окружными политотделами. Единственной по-настоящему популярной газетой в армии всегда оставалась «Комсомолка», которую зачитывали буквально до дыр. Все остальное употреблялось исключительно в утилитарных целях — по принципу «сколько оторвал, столько и прочитал».

Радиотелефонист пробежал глазами статью, брезгливо, двумя пальцами вернул газету на журнальный столик, словно опасаясь измазать руки, и с удивлением спросил:

— И вы из-за этого откладывать «гонки»? Ей-богу, оно того не стоит. Этот корреспондентишка понятия не имеет, как выглядит реальный бой, вот и выдумал какой-то там «боевой актив». И вообще, товарищ старший лейтенант, на хрен он, в самом деле, сдался, этот актив?

— Может, я и в самом деле не «хрустально-чистый» большевик-ленинец, — ухмыльнулся Хантер, хлопнув товарища по несчастью по плечу, — но признаюсь честно: понятия не имею. Уж кому-кому, а нам с тобой хорошо известно — в реальном боестолкновении нет и быть не может никакого «актива». А теперь — на старт!

Помогая друг другу, оба спустились на первый этаж и вскоре оказались на госпитальных дорожках. А через несколько минут азартные вопли сообщили всем и каждому, что очередные «состязания костыльников» в самом разгаре…

Вернувшись в «генеральскую», Хантер принял душ — он теперь, с легкой руки Афродиты, ловко управлялся со своей загипсованной ногой и даже научился обходиться без костылей. По старой «моржовской» привычке, не вытираясь, мокрый, аки колхозный конь после купания, он распахнул дверь ванной и, оставляя влажные следы, запрыгал на одной ноге к стулу, где висела нехитрая госпитальная одежка — и вдруг застыл на месте, слегка покачиваясь, чтобы удержать равновесие.

Прямо перед ним стояла Афродита, нервно теребя косу, а рядом — ну и дела! — переминался с ноги на ногу капитан юстиции Серебряков, старший следователь военной прокуратуры. Был он не в афганской униформе, а в повседневной «союзной» форме, «брюки об землю», с красными петлицами и красным же околышем на фуражке, зато в отличных итальянских очках. Правый борт кителя украшал университетский «поплавок», левый — планка наград, где первой стояла колодочка медали «За боевые заслуги». У ног капитана развалилась здоровенная парашютная сумка.

— Шекор-туран? — деловито осведомился капитан, делая шаг навстречу. — Куда же это вы от нас скрылись, если всем известно, что от военной прокуратуры скрыться вообще невозможно!

Шуточка была из арсенала работников военной юстиции. Шекор-туран идиотски хохотнул, напрягая мышцы, как перед спаррингом, на всякий случай вытираясь полотенцем.

— Доброго здоровья, Андрей Павлович! — произнес он, пожимая руку следователя.

Тот внезапно подался вперед и крепко обнял старшего лейтенанта. Афродита ошеломленно наблюдала за сценой войскового братания.

— Жив, курилка! — Капитан продолжал тискать и хлопать подследственного по голой спине. — Ох и напугал же ты нас всех! Мы и след твой потеряли после этой стремительной эвакуации в Союз!.. Ну, живой, слава богу, живой!

— Я вижу, вам есть, о чем побеседовать, — деликатно проговорила Афродита, отступая к двери. — Может, перекусите, товарищ капитан? — на всякий случай спросила она.

— Честно признаться — не прочь! — шумно согласился тот. — Пока добирался из Ташкента, во рту ни крошки цивильной пищи не было, если не считать аэрофлотовскую «синюю птицу» и чашку мутной бурды, которую они почему-то называют кофе.

— Сейчас организуем, — встрепенулась девушка. — Александр Николаевич, — она лукаво подмигнула возлюбленному, — пока я буду хлопотать, позаботьтесь о госте!

Как только дверь за Афродитой захлопнулась, капитан проговорил:

— Давай на «ты», Александр! — Серебряков протянул руку. — Без чинов и прочей тряхомудии…

— Годится, Андрей Павлович! — легко согласился Хантер, и оба ударили ладонь о ладонь. — Снимай китель, располагайся!

— Недурно ты здесь устроился, — окидывая взглядом «генеральский люкс», с подковыркой заметил Серебряков. — Прямо курорт. Как бы и себе так изловчиться?

— Плевое дело. Надо просто подорваться на фугасе, пролететь на санитарном борту без сознания несколько тысяч кэмэ, впасть в кому на пару суток, и — оба-на! — апартаменты готовы!

Эти слова старлей сопроводил жестом, каким фокусник в цирке извлекает из шляпы кролика.

— Да ты не сердись, Хантер, — расплылся в улыбке капитан. — Я же без подначки. А вот девушки у вас тут действительно водятся — экстра-класс. Я, гражданин подследственный, давно замечаю за вами эту особенность: там, где вы, вскоре немедленно появляются красивые женщины. Чем вы можете это объяснить?

— Только тем, что все мужики одинаковы! — В дверях стояла Афродита с подносом, нагруженным тарелками. — Я это давно подозревала, а теперь мои подозрения подтверждает сама военная прокуратура!

Оба рассмеялись. Афродита принялась накрывать стол, а Хантер скрепя сердце вытащил заначку — остатки заветной «шпаги». И тут же, словно из воздуха, учуяв застолье, материализовался Седой, энергично потирая руки.

Для начала Афродита накормила изголодавшегося гостя, не подпуская шефа к фляге, и только после этого выпили первую. Старшего лейтенанта опять «заштормило», и он отправился на диван пережидать привычные ощущения. Как только его попустило, Серебряков поднялся, наполнил рюмки и торжественно объявил:

— Александр Николаевич, он же Шекор-туран, он же Хантер! Имею честь сообщить в присутствии двух свидетелей, что уголовное дело, возбужденное против тебя прокуратурой, благополучно закрыто! Поздравляю!.. А вот и документ! — Капитан юстиции сунул экс-подследственному серую бумажку с печатью и целой кучей подписей. — Но это еще не все! — возбужденно продолжал он, выбираясь из-за стола и склоняясь над парашютной сумкой, словно Дед Мороз над заветным мешком с новогодними подарками. — Здесь все твои документы. — На диван приземлился плотный коричневый конверт. — Загранпаспорт, удостоверение личности, справка о ранении, медицинская книжка и все такое прочее. Теперь — чеки. Здесь все, что насчитала ваша финчасть с того дня, как ты пересек афганскую границу. — За первым конвертом последовал второй, потоньше. — И наконец вкладная книжка, — там, между прочим, в советских родных рублях набежало вполне солидно.

Серебряков остановился, помог Хантеру занять прежнее место за столом и продолжал:

— Между прочим, в соответствии с нашим законодательством, тем, кто получил ранение на территории Афганистана, чековая часть денежного довольствия выплачивается и за время их пребывания в военно-медицинских учреждениях. Так что, пока мы тут сидим в дружеской компании, боевые тебе капают, будто ты не в Самаре чудесной, а в районе приснопамятных Сулеймановых гор!

— Ну что ж, не бывает худа без добра! — согласился старший лейтенант, поднимая рюмку.

Глаза Афродиты между тем все еще не утратили испуганного и недоумевающего выражения, которое приобрели при появлении военного юриста. Перехватив взгляд Сашки, она пожала плечами — мол, ничего не могу понять в том, что здесь происходит.

— А для Женьки Кулика ты что-нибудь привез? — закусывая, поинтересовался старший лейтенант. — У него та же ситуация: за душой ни копья, документов ноль. Так мы с ним тут с самого Афгана и бичевали, — улыбнулся он.

— Само собой, — невнятно пробубнил капитан, продолжая жевать. — А помимо всего прочего, тебе еще и Тайфун кое-что передал… — Он снова пошарил в своей необъятной сумке и протянул пластиковый футляр с магнитофонной кассетой: — На, держи духовское письмо!

— Что значит «духовское»? — удивился Седой. — Что-то я о таких не слышал!

— А это, товарищ подполковник медицинской службы, — пояснил уже слегка захмелевший военюрист, — обычное голосовое послание, записанное на магнитофонную пленку. Множество жителей Афганистана неграмотны, зато вполне успешно пользуются современной бытовой аппаратурой. Скажем, один брат хочет передать послание другому брату в соседнюю провинцию или даже в Пакистан. Тогда он садится, надиктовывает перед микрофоном свое послание и вручает его гонцу. Гонец, явившись к родственнику, передает кассету, тот вставляет ее в свой «Шарп» или «Панасоник» и слушает россказни родича…

— Ну вот, а говорите, что там сплошной феодализм! — удивилась Афродита.

— Милая Галина Сергеевна! — развел руками капитан. — В тех краях таких парадоксов — хоть пруд пруди… Одним словом, вот тебе, Хантер, весточка от Тайфуна!

Серебряков как-то странно замялся, а затем обратился ко всем присутствующим, приняв официальный тон:

— У меня, друзья, просьба. Ввиду специфики моей службы, мне пришлось прослушать это послание. Оно содержит моменты, связанные с военной и государственной тайной, поэтому попрошу вас выполнить одно-единственное условие: прослушать его может только старший лейтенант Петренко.

Тот понимающе кивнул.

После третьей и четвертой следователь с подполковником отправились к окну — перекурить на фоне багрового заката. Александр с Афродитой вышли в соседнюю комнату.

Тревога не оставляла девушку: несмотря на все эти приятные известия, ее терзали смутные подозрения и нелепые предчувствия. Поэтому она тут же спросила:

— Почему ты не сказал о том, что находился под следствием?

И добавила между двумя поцелуями, мстительно прикусив Сашкину губу:

— Значит, не доверяешь? Решил, что я побегу стучать в особый отдел?

Обычно такая чуткая и понятливая, сейчас Афродита несла полную чушь.

— Успокойся, о рахат-лукум моего сердца! — Хантер улыбнулся и попытался успокоить девушку, нежно поглаживая и осыпая ее лицо частыми поцелуями. — Сейчас это уже не имеет никакого значения…

Однако привычное средство не подействовало — Афродита внезапно вырвалась из объятий и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Старлей вздохнул, вытряхнул из футляра кассету, вставил в магнитофон и нажал клавишу.

«Салам, Шекор-туран! — приглушенно зазвучал из динамиков хриплый баритон майора Павла Чабаненко, прозванного Тайфуном. — Рад, что ты жив, и надеюсь, что сейчас, когда ты слушаешь меня, здоровье твое в полном порядке…»

За дверью звучали хмельные мужские голоса, звенела посуда. Но то, что услышал старший лейтенант, моментально вышибло из головы всякий хмель. Со слов Тайфуна выходило, что бой, в котором он, Хантер, был ранен и получил контузию, закончился еще сравнительно удачно, если так можно выразиться. А в дальнейшем события развивались следующим образом.

Взвод Грача наскочил на мины и остановился на дороге, контузию получили сам Грач и его механик-водитель, а БМП «разулась»[22]. Пока машину приводили в порядок, попутно расчищая путь от мин собственными силами, Зверобой с Еремой отбивались до последнего патрона. Сержант Петрик получил два ранения, рядовой Яремчик — одно. Пока все это происходило, Тайфун вместе с капитаном Быстряковым пытались выйти на связь с группой Хантера. К ним присоединилась Оксана, сердцем почувствовавшая беду. Она устроила на ПКП жуткий скандал, едва охранбатовцы потеряли связь с Хантером.

Как только Грач доложил, что его взвод напоролся на мины и не может пробиться на помощь, хотя и слышит неподалеку звуки боя, Тайфун с Быстряковым подняли по тревоге роту охраны и на пяти БТР-80 выдвинулись к подбитой БМП. Дыня, он же старший лейтенант Денисенко, исполняющий на то время обязанности ротного, оставил, на свой страх и риск, позиции на СТО и с остатками четвертой парашютно-десантной роты поспешил на выручку к Хантеру с другой стороны. Но вскоре стемнело, и уцелевшие «духи» отошли, их следы затерялись где-то на пакистанской территории. Предатель Захир и пятеро его подельников погибли, их трупы потом доставили на ПКП. Взять живыми никого из душманов, к сожалению, не удалось…

Когда же на ПКП привезли беспамятного Хантера и изувеченного Лося, больше похожих на трупы, чем на еще живых людей, Оксана выла как волчица. Воспользовавшись своим влиянием в штабе, она «выбила» вертолет, и только благодаря ее усилиям обоих срочно перебросили в Джелалабад, хотя по ночам в Афгане армейская авиация летает в исключительных случаях. Капитан Быстряков вместе с Оксаной сопровождали раненых, пока их не перегрузили на санитарный борт и не отправили в Кабул…

Старший лейтенант выключил магнитофон и, опираясь на костыль, повернулся к двери в соседнюю комнату. Прямо перед ним, прижавшись к стене, стояла Афродита.

Хантер выругался про себя. Как она здесь оказалась? Когда успела войти? Видно, слух, севший после контузии, в очередной раз подвел…

— Ты все слышала? — хрипло спросил он. Глаза Афродиты были полны слез.

— Слышала, Саша… Все слышала. — Она оторвалась от стены, шагнула и прижалась к нему. — Кто эта Оксана? Твоя… твоя ППЖ? — сдерживая готовые вырваться рыдания, спросила Афродита.

— Нет. — Хантер не лгал. — Просто девушка. Судьба подарила нам всего одну ночь, — с трудом выдавил из пересохшего горла, — и вот… видишь, как вышло… Извини, — он отстранился, — мне надо выпить.

Застолье пребывало в самом разгаре. «Шпага» давным-давно закончилась, а вместо нее на столе возникла неизвестно откуда некогда знаменитая на всю Россию самарская водка. Хантер перегнулся через стол, молча налил полный стакан, осушил в два глотка и, не закусывая, потянулся к сигаретам, лежавшим на столе. Закурил, с силой выдохнул дым и застыл, опираясь на костыль.

Следователь и Седой в недоумении уставились на него.

— Ну к-как п-письмецо? — заплетаясь языком, спросил Серебряков. — Прослушал целиком?

— Кое-что еще осталось, — ответил Александр, короткими затяжками докуривая сигарету. — На закуску…

В голове шумело, как в механическом цеху, табачный дым бодрил и одновременно усиливал действие алкоголя. Неожиданно все стало легким и простым.

Будь что будет, решил Хантер. Сейчас ему нужно одно: вернуться, а там все станет на свои места. Отправив окурок щелчком в открытое окно, он перехватил костыли и поскакал в соседнюю комнату.

Афродита сидела в той же позе, в какой он ее оставил, слегка раскачиваясь, и никак не среагировала на его появление. Сейчас все слова казались пустыми и ничего не значащими, поэтому он не стал успокаивать ее. Просто рухнул рядом, обнял за плечи и снова включил магнитофон с паузы.

Невидимый Тайфун продолжил невеселое повествование:

«Наваль вступил в конфронтацию с бандой инженера Хашима, передает тебе привет и пожелания скорого выздоровления. А вот у меня чуть не нарисовались серьезные неприятности. После того как ты, Хантер, отправился на СТО[23], а потом попал в засаду, Михалкин свалил всю вину за гибель двоих, ранение четверых военнослужащих и потерю БМП не на кого-нибудь, а на известного тебе майора Чабаненко. То, что он сам задержал «охотничью команду», когда ты засветло собирался отправиться на СТО, он почему-то запамятовал, а запомнил лишь то, что передал экипаж БМП во главе со старшим лейтенантом Петренко спецпропагандисту майору Чабаненко для участия в операции по обмену пленными.

Военная прокуратура гарнизона в лице капитана юстиции Серебрякова, оказавшегося под рукой и к тому же в курсе дела, быстро провела следствие и выяснила, что с моей стороны нарушений закона нет — все делалось с учетом уставных требований и афганской специфики. Это же подтвердил и подполковник Ваганов — тот самый кагэбист, «каскадер»[24], который брал у тебя и твоих подчиненных подписку о неразглашении военной тайны, и в результате всякие обвинения против твоего земляка были сняты…

Ну что еще? За полтора месяца боев в четвертой парашютно-десантной роте в строю осталось всего пятьдесят два человека, погибли семеро, сорок один десантник получил ранения, контузию или подцепил какую-то инфекционную дрянь…»

Хантер снова поднялся, нажал «паузу» и направился в соседнюю комнату, откуда доносились обрывки пьяных разговоров подполковника-медика с капитаном-юристом. Налил себе водки, прикурил и снова уселся рядом с безмолвной Афродитой.

«Хантер! — снова зазвучал голос Тайфуна. — Если ты дослушал до этого места, лучше сразу налей себе водки. Я сейчас сообщу одну очень тяжелую вещь… — Повисла пауза, потом майор посоветовал: — Выпей, Саня!»

Саня исполнил все в точности: выпил не закусывая.

«Ты, Хантер, сильный мужик, десантник, вот и держи себя в руках! — прозвучало из динамиков. — Потому что… твоя Оксанка… она погибла».

Стакан в руке Хантера лопнул. Он разжал ладонь — посыпались осколки, из порезов показалась кровь. Афродита мгновенно схватила полотенце и замотала руку старшего лейтенанта. Майор продолжил:

«После того как мы проводили тебя и Кулика на Джелалабадском аэродроме, Оксана с капитаном Быстряковым решили не ждать утра, а добраться до ПКП армии вместе с небольшой колонной охранбата, сопровождавшей “Уралы” со свежевыпеченным хлебом. Охранбатовцы, не владея обстановкой, толком не зная местности и специфики провинции Нангархар, вышли в эфир и открытым текстом сообщили свой маршрут и время начала движения…»

Голос Тайфуна совсем сел, до того тяжко ему было сообщать скверную новость.

«В районе кишлака Захирхейль колонна попала в заранее спланированную и хорошо организованную засаду, все наши пали в неравном ночном бою… Погибшим офицерам “духи” отрезали головы, потому что Гульбеддин Хекматияр[25]по прозвищу Кровавый как раз решил устроить в своей пакистанской штаб-квартире что-то вроде кунсткамеры, собрав коллекцию из заспиртованных голов офицеров-шурави[26]…»

Хантер почувствовал, как вздрогнуло плечо Афродиты.

«Оксана, на свою беду, угодила в плен, ее отвезли в Захирхейль. Там ее изнасиловали около двадцати негодяев, а затем заперли в каком-то хлеву, чтобы утром продолжить издевательства. Как сообщили наши источники в ХАД[27], неустановленная ханумка под покровом ночи подкинула Оксане известный тебе американский револьвер…»

Стало слышно, как Тайфун пьет не то воду, не то водку, перед тем как продолжить невеселое повествование.

«Именно тот, что ты подарил ей тем памятным вечером. В барабане оставался один-единственный патрон. У Оксаны был выбор — или добровольно уйти из жизни, или… В общем, она выбрала другой путь. — Голос Тайфуна окреп. — Ночью к ней сунулся часовой, чтобы продолжить глумления. Она уложила этого урода выстрелом в упор, завладела автоматом и отстреливалась до последнего патрона, убив еще двоих и ранив троих насильников…»

Майор закашлялся.

«Тело ее запаяли в цинк и отправили на родину, на Черкащину… Затем появился указ о посмертном награждении Оксаны орденом Дружбы народов… Хантер! — уже гораздо тверже проговорил Тайфун. — Почему я решил сообщить тебе это именно сейчас, когда тебе и без того нелегко? Потому что знаю твой характер — настоящий “коктейль Молотова”! Перебесись в Союзе, мой тебе совет, и только после этого возвращайся сюда. Иначе будет беда: или сам погибнешь, или учинишь международный скандал и пойдешь под трибунал. Мне ли тебя не знать! Что бы ты ни делал — Оксану не вернешь. Поэтому просто держись, дружище, мы с тобой…

Когда прослушаешь все до конца, сотри эту запись, а кассету спали к едреной фене… Придет время возвращаться в Афган, в Ташкенте обязательно зайди в политуправу окружную, возьми у дежурного адрес полковника Худайбердыева и навести его, он очень просил… Все, конец связи, Шекор-туран!»

Голос майора Чабаненко умолк, повисла тишина. Слабо шипела, прокручиваясь, пустая пленка. За окном стемнело, накрапывал мелкий противный дождь. Сашка чувствовал себя так, словно внутри у него образовалась гулкая пустота, и в этой пустоте судорожно метались смутные чувства, которые не выразить никакими словами.

— Ты любил ее? — не поворачиваясь, спросила Афродита. В ее голосе звучали слезы.

— Не знаю, — честно признался Хантер. — Нам было хорошо вдвоем. Жизнь дала нам один-единственный шанс, и мы его использовали. Наверно, тогда мы были очень нужны друг другу…

— Скажи, — тихо пошмыгивая носом, снова спросила Афродита, — ты ведь женат?

— Да, Галочка. И дочка у меня есть, ей два с половиной года, звать Аней…

— Так что же ты… — горестно всхлипнула девушка. — Что же ты раньше мне об этом не сказал?! — Она стремительно вскочила и бросилась прочь.

— Но ведь ты и не спрашивала! — только и успел бросить вслед Хантер.

Дверь захлопнулась, Афродита исчезла. С трудом неся тяжелую, будто отлитую из свинца голову, старший лейтенант шагнул через порог к своим нетрезвым гостям.

— Докладываю голосом! — проговорил он, отшвырнув окровавленное вафельное полотенце. — Кассету дослушал, Афродите сообщил, что женат… Земля пухом милой и нежной Оксаночке! — Хантер выплеснул в первый попавшийся под руку стакан все, что оставалось в бутылке, и одним махом, не чувствуя вкуса спиртного, проглотил.

А затем, не дожидаясь, пока алкоголь отключит сознание, рухнул на кровать…

5. Политика национального примирения

Ему снился не Афган, а живописная Полтавщина: белые хатки, излучины речки Псел, вода цвета разбавленного йода, вишневые сады…

Очнулся рано. На кровати напротив спал капитан Серебряков. С трудом утвердившись на костылях, старший лейтенант поволок непослушное затекшее тело в соседнюю комнату. Там на плюшевом диване заливисто храпел подполковник Седой, так и не добравшийся вчера до дома. На столе царил бардак, голова раскалывалась. Перед глазами неотвязно стояли события недавнего прошлого. Он начал было прибирать, но тут же напомнила о себе боль в располосованной стеклом руке.

Не хотелось верить, что все, о чем поведал вчера глуховатый голос Тайфуна, — правда. Оксаны больше нет…

Хантер слил остатки спиртного из бутылок в стакан, выплеснул в рот, запил водой из графина и снова лег. В голове зашумело, потолок палаты косо поплыл в сторону. Сквозь похмельную муть услышал, как в «генеральскую» вошла нянька со шваброй и ведром и принялась наводить порядок.

Часом позже проснулись подполковник и военюрист.

Седой как ни в чем не бывало умылся и отправился в свой кабинет — готовиться к обходу. Серебряков дождался завтрака, а потом, сославшись на какие-то таинственные дела в штабе округа, также улетучился, сообщив, что во второй половине дня у него самолет в Ташкент.

Оставшись в одиночестве, Александр погрузился в тупое отчаяние. В голове не возникало ни одной внятной мысли. Сердце вяло трепыхалось, все было совершенно безразлично, словно сквозь грудную клетку пропустили мощный электрический разряд, после которого внутри остался один пепел. Только водка могла хоть немного унять невыносимую душевную боль и заставить забыться…

Промаявшись так до полудня, Хантер отправился на поиски Лося. Вот кто способен его понять! А еще часом позже оба — старший лейтенант и его подчиненный — были в стельку пьяны…

С этого дня старший лейтенант Петренко «вошел в штопор» — впервые в жизни. В РККА подобное состояние многодневного загула называли не иначе как «сквозняк», но суть от этого не менялась. День сменялся ночью, но Хантер этого не замечал: какая разница? Он пил с Седым и с Лосем, с офицерами и прапорщиками, находившимися на излечении в «травме», а порой даже с разбитными санитарками, которые исправно поставляли спиртное. Деньги у него теперь водились, а значит, и «приятелей», охочих выпить «на шару», прибавилось.

Как в чаду минули три дня, но Афродита так и не появилась. Больше того — она вообще не выходила на работу, а Седой сообщил, мол, дозвонился отец девушки и передал, она-де нездорова и находится на больничном.

На четвертый день беспробудного загула Александр, проснувшись, обнаружил в постели рядом с собой одну из дежурных сестер. Девица оказалась славная, совсем молоденькая, звали ее Маша, но он совершенно не мог вспомнить, когда и каким образом она оказалась в его постели.

Именно этот факт подтолкнул Хантера к решительным действиям. Он резко «завязал», принял контрастный душ и в течение суток истязал себя самыми жестокими физическими упражнениями, чтобы остатки алкогольной отравы окончательно выветрились вместе с потом. О таком зверском способе протрезвления рассказывал как-то его дед-фронтовик. Затем пришла пора для решительных действий. Прискакав в кабинет заведующего отделением, он заявил с порога:

— Владимир Иванович, я прошу вас отпустить меня в город!

— Что, герой, очухался? — Подполковник пожал ему руку и смерил ироническим взлядом. — Это хорошо, потому что я уже собирался переводить тебя в общую палату. Санитарки уже болтают, что там теперь не «люкс», а нечто среднее между базаром и вокзалом… Ты что в городе забыл? — с подковыркой поинтересовался доктор.

— Во-первых, хочу съездить в здешний авиационный институт на радиотехнический факультет — насчет моего Кулика. А во-вторых, надо бы в «чекушку»[28]заехать, приодеться, а то у меня кроме больничных рямков ничего и нет… Ну, а в-третьих, — Хантер заговорщически понизил голос, — хочу с Галиной объясниться. По-хорошему: с цветами, шампанским и всем, что в таких случаях полагается!

— Вот с этого бы и начинал, — понимающе усмехнулся подполковник. — А то в отделении без нее совсем зашились, да и я без нее как без рук… Позволь, а как же ты на костылях? — Седой с сомнением оглядел старлея. — Самара наша — город немалый, на сорок верст вдоль Волги протянулась…

— А такси на что?

— Такси… — поморщился Седой. — С нашими таксистами ты так накатаешься, что твой недельный «сквозняк» детской забавой покажется. Завезут они тебя — к цыганам с медведями! Та еще публика!

— Выходит, я целую неделю пил?! — поразился Александр. — А мне-то казалось — дня два-три, не больше…

— Неделю, не сомневайся. — Седой о чем-то напряженно раздумывал. — Хвала Аллаху, ты во хмелю тихий, иначе не миновать бы тебе крупных неприятностей… В общем, сделаем так, — продолжал он. — Есть тут у нас в отделении один прапорщик-татарин из Сызрани, Бушуев Павел. Был в Афганистане, служил в ОБАТО[29]в Шинданде. Ты во время своего «сквозняка» с ним, часом, не пересекался?

— Не знаю я никакого Бушуева, Владимир Иванович. — Сашка, сколько ни напрягал память, так ничего и не припомнил.

— Ну, не важно. Этот Бушуев — мой должник. Цель у него — уволиться из армии «по состоянию здоровья», хотя на самом деле здоров как бык, точнее — может этих самых быков на бойне кулаком забивать. Была, правда, давняя травма после жесткой посадки на «корове»[30]в горах, но от нее и следа не осталось. Сейчас он якобы у нас в госпитале обследуется и лечится, а на самом деле разъезжает по городу на своей новенькой «шестерке» и, как говорится, срывает цветы удовольствий. Я потолкую с ним — пусть повозит тебя денек, тем более что он местный и знает город как свои пять пальцев. Бензин — с тебя, ну, там, покормишь его при случае… Иначе я ему такой эпикриз нарисую, что служить ему в кремлевском полку до скончания веков… Да, а теперь насчет твоих костылей. Есть у меня одно предложение…

— Предложение? — обрадованно дернулся Хантер. — Неужто снимем гипс?

— Не спеши, еще не время, — остановил Седой. — Сделаем по-другому: переведем ногу в обычное положение и снова загипсуем. Сможешь ходить без костылей, опираясь на трость. Ну, а там — еще дней «надцать», и отправим твой гипс на свалку. Усек, герой? — подмигнул подполковник.

— Класс! — возликовал старлей. — Надоели мне эти ходунки, ну их к лешему!

Однако ликовать, как оказалось, было рано. За время, прошедшее после операции, нога привыкла к тому странному положению, которое ей придали под гипсовой повязкой, и никак не желала распрямляться. Сухожилие срослось, но стало толще и оказывало тупое и невероятно болезненное сопротивление. Хантер десять раз вспотел и высох, стискивая в зубах полотенце, чтоб не орать благим матом от боли. Попотеть пришлось и Седому, трудившемуся над его ногой в паре с молодым ассистентом. В конце концов пришлось ввести обезболивающее, и только после этого удалось управиться с непослушной конечностью.

Целый день ушел у старшего лейтенанта на то, чтобы прийти в себя после этих манипуляций. Время от времени он поднимался и, скрипя зубами, принимался расхаживать ногу в новой повязке, привязав к стопе шнурками больничный тапок.

Лишь на вторые сутки после памятного разговора с Седым Хантер наконец-то смог выбраться за пределы госпиталя. Бушуев — румяный и добродушный здоровяк лет тридцати с небольшим — подогнал машину прямо к приемному отделению. Старший лейтенант взгромоздился на сиденье, пристроив ногу поудобнее, а водитель сунул могучую лапищу и представился запросто: «Пашка!»

Отъехали. За госпитальным КПП замелькали улицы, от вида которых старлей уже успел основательно отвыкнуть. Поначалу было решено завернуть в «Березку» — сменить больничный прикид на что-то более достойное боевого офицера-афганца.

Задачка оказалась не для слабонервных. Из-за Сашкиной больничной пижамы и тапок их категорически отказались впустить в «чекушку», а когда старший лейтенант и его спутник закатили «шкандаль», вызвали милицию. Оперативно прибывший наряд проверил документы у «нарушителей», а затем вежливо распахнул перед ними двери магазина, до того казавшиеся непробиваемыми. Выяснилось, что старший наряда в свое время отслужил в Газни.

Девчонки-продавщицы демонстративно воротили нос от афганцев, бродивших между рядами и примерявших фирменные шмотки. И только когда Хантер вынул заначку, предусмотрительно припрятанную еще в самом начале «сквозняка», и зашелестел чеками, начали оттаивать. Примерно через час Хантера облачили в «нулевый» джинсовый костюм, рубашку-батник и кроссовки «Montana».

Затем он нахально подозвал одну из продавщиц, чей рост и фигура примерно совпадали с параметрами Афродиты, и заставил ее примерить так называемое «люрексовое», сверкающее металлической нитью, элегантное платье, которое показалось ему подходящим презентом. К платью добавил итальянские сногсшибательные туфли на шпильке, а покончив с этим, купил набор косметики и бутылку «Артемовского» красного шампанского.

Из «Березки» Хантер вышел упакованным с ног до головы, и картину эту не портила даже трость, на которую все равно приходилось опираться. Госпитальные рямки, подарки для Афродиты и одинокая правая кроссовка покоились в пластиковых пакетах, которые тащил Бушуев.

За цветами — огромным букетом гладиолусов (он не забыл Галкиных предпочтений!) и тортом пришлось завернуть на Центральный колхозный рынок.

Афродита, как выяснилось, жила довольно далеко от госпиталя — в новом спальном микрорайоне на самой окраине растянувшегося вдоль берега Волги огромного города. Подъезд оказался на удивление чистым, лифт работал, и с помощью Бушуева Александр в два счета доставил все свои пакеты и свертки на седьмой этаж.

У двери прапорщик оставил пакеты, а сам удалился, чтобы дождаться в машине «возвращения Будулая». Волнуясь, как перед первым десантированием парашютным способом, старший лейтенант нажал кнопку звонка. За дверью послышались легкие шаги. Молодой человек отступил на шаг, а вместо собственной физиономии подставил дверному глазку охапку пышных цветов.

— Саша, это ты? — послышалось из-за двери.

— Само собой! Ты что, о рахат-лукум моего сердца, так и будешь держать меня в коридоре?

Замок щелкнул, дверь отворилась — но вовсе не та. Из соседской квартиры высунулась голова дамы неопределенного возраста в бигуди. Оценивающе осмотрев пакеты на площадке, цветы и самого визитера с головы до ног, женщина исчезла, и только тогда открылась дверь квартиры Афродиты.

Девушка стояла в домашнем ситцевом халатике, прислонившись к косяку; глаза блестели, словно от непросохших слез, а тени под глазами свидетельствовали, что их хозяйка накануне неважно спала.

— Ну, входи, Рахат-Лукумыч, — жестом пригласила она. — Я дома одна.

— Сейчас, — пробормотал Хантер. — У меня тут это… бакшиши…

— Смотри-ка, какой ты у нас сегодня фирмовый! А костыли твои где? — В голосе девушки зазвучало волнение. — И почему ты с палкой?! Кто тебе позволил? — Мало-помалу она снова превращалась в старшую медицинскую сестру травматологии.

— Ага, уже теплее, — засмеялся Александр. — Так я войду, ладно? Не прогонишь?

— Извини, Саша, — Афродита шагнула вперед и помогла ему собрать многочисленные пакеты.

Как только они оказались в крохотной прихожей и дверь на площадку захлопнулась, Саша обернулся и сунул в девичьи руки букет цветов.

— Это тебе!

И вдруг жадно схватил ее за плечи, прижал к себе и, целуя, горячо зашептал:

— Прости меня, дорогая моя, прости дурака! Я ведь давно хотел тебе рассказать все как есть, но так боялся, просто до смерти боялся, что наше хрупкое счастье слишком быстро закончится…

— И ты прости меня, милый, — подавшись всем телом к нему, уже оттаивая, ответила девушка. — Просто не хватило ума понять, что такие, как ты, не берутся ниоткуда, что у тебя и до меня, была своя жизнь, своя судьба… Ох, что ж мы здесь, как пионеры в парадном, тискаемся? Идем в комнату!

Но едва Афродита переступила порог, как Александр, следовавший за ней, отрывисто скомандовал:

— Стой!

Девушка застыла, не оборачиваясь.

— Закрой глаза и подними руки!

Каким-то балетным движением Афродита вскинула руки и застыла, крепко-накрепко зажмурившись.

Хантер осторожными движениями освободил ее от халатика, оставив в одних трусиках, извлек из свертка платье, встряхнул и надел на девушку. Затем слегка коснулся ее губ — дескать, помалкивай, и, действуя одной рукой, помог ей обуть только что купленные «лодочки» на высоченных каблуках. С удивлением отметив, что теперь Афродита почти сравнялась с ним ростом.

— А теперь — просыпайся! — Он поочередно поцеловал ее веки, словно расколдовывая.

Девушка взглянула в зеркало и охнула, широко открыв глаза:

— Неужели это я? Ты, Сашенька, — настоящий волшебник! Ну до чего же я красивая! — Она закружилась посреди комнаты.

— Это еще не все. — Сашенька выложил из пакетов косметику, торт, шампанское, а сам присел на край стола, опираясь на рукоять трости. — А теперь — принимай таким, какой есть, Галина Сергеевна! Можешь выгнать — уйду молча. Оставишь — приму из твоих рук любое наказание!

— Наказать вас, Александр Николаевич, конечно, следует. Хотя бы за то, что вы о своей Афродите вспомнили только на восьмой день… Но только как? — Девушка прищурилась, словно раздумывая. — О, я, кажется, знаю способ! — Она торопливо и жадно поцеловала возлюбленного, но вдруг отстранилась и властно приказала: — А ну-ка, марш в ванную, живо!

Хантер расхохотался.

— А как же твои родные? — спросил он, на ходу стаскивая с себя джинсы. — И вообще, меня внизу человек в машине ждет…

— Подождет! — усмехнулась Афродита. — Папан и маман явятся только вечером, не раньше, а сестричка — у бабушки Гали, в селе Богоявленском, на Волге. Так что отговорки тебе не помогут, милый!

Оба соскучились, а размолвка и все передряги последних дней сделали близость еще острее и ярче. Двумя часами позже, утомленные и счастливые, они оделись, привели комнату в порядок и уселись за стол. Хантер откупорил «Артемовское» красное шампанское, но не успел даже распробовать, как Афродита учинила ему форменный допрос. Она хотела знать о нем абсолютно все, поэтому допрос получился длинный, с пристрастием, со слезами, небольшой ссорой и последующим примирением.

Больше всего Хантера поразилo, когда расставили все точки над «і», — Афродита, по крайней мере внешне, смирилась с тем, что он «окольцован». Помогла и короткая разлука — время все расставило по местам. Нынешнее положение вещей как будто вполне устраивало девушку: главное, все по-честному, никто никому не врет, каждый знает, на что идет и какую цену придется заплатить за короткие мгновения счастья.

Но самое настоящее негодование у Афродиты вызвало то, что Александр до сих пор ничего не сообщил своим близким о том, где он и что с ним. Тот привычно возражал — мол, поклялся никому не сообщать о себе до полного выздоровления, но девушка тут же изобрела простенькую уловку. Зачем волновать близких? Ведь вполне достаточно позвонить и сказать в двух словах — мол, жив-здоров, нахожусь в Самаре (как истинный патриот своего города Галка называла его всегда по старинке — Самарою, и практически никогда — Куйбышевом), в командировке по служебным делам, — и все. Ведь они уже больше месяца не имеют от него никаких известий!

Сказано — сделано. Афродита не откладывая принялась названивать в междугородную службу «07» и поочередно заказывать номера, написанные на листке из блокнота. Через час дали Урал, трубку взяла Сашкина мама — и едва не разрыдалась от радости. Оказывается, они с отцом уже собирались направить официальное письмо на имя командира бригады с просьбой известить, где в настоящее время находится старший лейтенант Петренко. Так что его звонок оказался очень своевременным.

Звонок на Украину также вызвал бурю эмоций: и там потеряли Сашкин след. Тесть с тещей и Ядвига время от времени перезванивались с его родителями, но и они ничего толком не знали… Отзвонившись братьям, Александр окончательно успокоился — теперь все, для кого он хоть что-нибудь значил, были в курсе, что он в Союзе и в ближайшее время ему ничего не грозит…

Остаток вечера решили провести в одном симпатичном ресторанчике на высоком волжском берегу.

За время Сашкиного отсутствия прапорщик успел выспаться и теперь с ветерком погнал «шестерку» по людным улицам вечернего города.

Свободных мест в ресторане, как во все времена при Советской власти, не было и в помине. Однако, благодаря расторопности Бушуева и десяти чекам, которые Хантер сунул в потную лапу швейцара, места тут же нашлись. Их столик оказался в дальнем конце зала, все окна открыты, с Волги задувал свежий ветерок.

Павел на скорую руку поужинал и оставил их наедине, якобы опасаясь бросать машину без присмотра. Он все больше нравился молодым людям — спокойный, надежный, с таким как за каменной стеной. Что и подтвердилось позже.

Засиделись допоздна, музыканты уже несколько раз демонстративно «прощались» с благодарной аудиторией, провоцируя на новые подношения. Не обошлось и без инцидента. Хантер чувствовал себя слегка захмелевшим — не столько от вина, сколько от близости Афродиты, огней и шума большого города, музыки и танцев, — от всего этого он уже успел отвыкнуть. Но не только на него подействовало обаяние девушки — за столиком по соседству собралась шумная компания горячих детей гор Кавказа, и кое-кому из них Афродита в новом платье, сидевшем на ней как перчатка, тоже приглянулась. Сашка, с их точки зрения, был всего лишь безобидным инвалидом, и то один, то другой кавказец принялись приглашать Афродиту потанцевать.

Горцы, будучи основательно «под мухой», никаких возражений слушать не желали, нахраписто лезли навстречу неминуемым неприятностям. Хантер решительно поднялся из-за стола, приблизился к пьяной компании, подозвал самого назойливого ухажера и вежливо попросил прекратить домогательства к девушке. Доморощенный абрек презрительно оглядел «джинсового мальчика» с тростью, а затем неосторожно и омерзительно выругался по-русски прямо в лицо.

Госпитальная трость в тренированных руках десантника, к тому же основательно накачанных гонками на костылях, оказалась серьезным оружием. Секунду спустя незадачливый абрек уткнулся немытой рожей в салат-оливье, а кинувшийся на выручку дежурный джигит получил пару сокрушительных парализующих ударов по плечам и с визгом шарахнулся прочь от осатаневшего «инвалида».

Ясное дело, с гипсовой ногой Хантер не представлял особой опасности — достаточно толкнуть посильнее, и он не устоял бы, но тут подоспел Бушуев, заметивший с улицы заварушку в зале ресторана. Двумя-тремя богатырскими оплеухами он раскидал разъяренных шакалов и поволок Хантера с перепуганной Афродитой за собой.

Отступали, пятясь и огрызаясь на языках тех народов СССР, что знали, отбивались палочкой и стульями, «случайно» подвернувшимися под руку, но все же прорвались сквозь стаю, налетавшую со всех сторон. В конце концов у одного из почитателей Казбека мелькнул в руке нож, последовал резкий взмах палочки, раздался хруст костей и дикий гортанный вой раненого шакала. Воспользовавшись замешательством в нестройных рядах горных людей, троица быстренько метнулась к авто.

Бушуев газанул, и в следующее мгновение «шестерка» уже шелестела по асфальту. Александр на заднем сиденье обнял Афродиту, чувствуя, как быстро бьется ее сердце.

Куда теперь? Ехать домой к девушке никак нельзя, в советские гостиницы, с их дуристикой и ненавязчивым сервисом, нечего было и соваться.

Неожиданно в голове созрела блестящая идея: Костяная Нога! Ведь подполковник-вертолетчик настойчиво звал в гости, а до Сызрани, где он живет и служит, — два часа езды, полтора десятка литров бензина.

— Паша, — обратился старший лейтенант к водителю, — давай-ка, поворачивай к мосту…

По пути Хантер растолковал «замысел боя».

Накупив спиртного и всякой съестной всячины в единственном на всю Самару ночном магазине, они вскоре пересекли мост через Волгу, и «шестерка» вырвалась на оперативный простор.

Было около двух часов ночи, когда развеселая гоп-компания завалилась к Костяной Ноге. Подполковника пришлось будить, но, несмотря на позднее время, он искренне обрадовался появлению Хантера и Афродиты. Жена вертолетчика, веселая разбитная белоруска Люба, мигом накрыла стол, и ночной банкет стремительно набрал обороты. Пашку Бушуева все же пришлось отправить отдыхать, благо его родители жили неподалеку.

Посиделки затянулись до утра. Часов в восемь вертолетчик позвонил своему начальству с сообщением, дескать, у него внезапно опухла травмированная весной нога, и поскольку он ожидает прибытия врача-специалиста, то не сможет прибыть на занятия…

Словом, в госпиталь старший лейтенант, прапорщик и старшая сестра отделения травматологии попали только через сутки.

Заведующий отделением, к которому Хантер заявился с вязанкой копченой рыбы и бутылкой армянского коньяку, выглядел обеспокоенным. И вовсе не Сашкиным отсутствием и непомерной активностью своего пациента.

— Тут у нас вот какие дела, старлей, — проговорил Седой сразу после того, как они обменялись рукопожатиями. — И, конечно, удача, что вы наконец-то на месте! Вчера звонили из Москвы с сообщением, что сегодня в госпиталь по твою душу прибудет кто-то из спецкоров «Комсомольской правды», а с ним еще какой-то персонаж важный. Предупредили, чтоб все тут было в ажуре. Ты не в курсе, чего они от тебя хотят? И не удивляйся, потому что я уже как в той поговорке — обжегшись на молоке, дую на водку.

— Да бог с ними, Владимир Иванович! — беззаботно отмахнулся Хантер. — Вскрытие, как говорится, покажет. Ниже, чем замкомроты, не поставят, дальше Афгана не пошлют!..

Направляясь на массаж и физиотерапию, он еще издали приметил в дальнем конце госпитального коридора стройную фигурку Афродиты — та приветливо помахала рукой, но не подошла, видно, была по горло занята.

Пришлось заглянуть в манипуляционную к сестричке Маше и сурово предупредить, что он, старший лейтенант Петренко, собственной рукой отрежет ей язык, если Афродита узнает, что не только она в «травме» ведает, какие размеры у «Спящего царевича».

Похоже, подействовало, и старший лейтенант, все еще основательно прихрамывая, уже сворачивал к физиотерапевтическому кабинету, когда позади прогремел очень знакомый голос:

— Шекор-туран! Здавайса! Ти ест в окружение!

Стремительно обернувшись, Шекор-туран не поверил глазам: перед ним горой, во весь свой двухметровый рост, высился бывший капитан, а ныне майор Виктор Аврамов, известный также как Бугай. На левой стороне его кителя, повыше орденских планок, сверкала новенькая золотая звезда Героя Советского Союза. Рядом с Аврамовым переминался с ноги на ногу куда менее внушительный персонаж — собкор «Комсомолки» в Афганистане Михаил Шубин.

Часть третья. Обратный путь

1. Никому не нужный старший лейтенант

Встреча оказалась настолько бурной, что Хантер уже стал опасаться за целостность собственного опорно-двигательного аппарата. Поглазеть на эпическую сцену войскового братания собралось чуть ли не все травматологическое отделение.

— Ну как ты здесь, казачище? — наконец спросил Аврамов, разжимая объятия. — Мы тут пол-Союза на уши поставили, пока тебя в этом самом Куйбышеве отыскали! Умеешь ты маскироваться и принимать нестандартные решения! — басовито посмеивался великан.

— Знакомьтесь, Владимир Иванович! — Не отвечая на вопрос, Хантер представил боевых товарищей Седому, уже выдвинувшемуся из своего кабинета. — Этот громила — наша знаменитость, капитан, то есть, прошу прощения, майор Аврамов, — тот самый, с которым мы дрались на высоте Кранты. А это — Михаил Шубин, афганский собкор «Комсомолки». Прошу любить и жаловать. И заметьте, — ухмыльнулся он, заметив, с какой опаской поглядывает подполковник на корреспондента, — ни малейшего сходства с печально известным местным военкором, майором Новиковым!

Тем временем в коридоре появилась Афродита. Старший лейтенант мгновенно отреагировал:

— А вот и наша волшебница — старшая медицинская сестра отделения Галина Сергеевна Макарова!

— Мое почтение, Галина Сергеевна! — Галантному Аврамову пришлось сложиться пополам, чтобы приложиться к ручке Афродиты. — Я полагаю, что благодаря этой самой волшебной длани и свершилось чудо исцеления нашего Сэра-Хантера!

Шубин в свою очередь коротко тряхнул головой, расправил свои знаменитые пышные усы, приложившись ими к девичьей руке.

От неожиданного внимания и неловкости Афродита потеряла дар речи и залилась румянцем. Ситуацию разрядил шеф, привычно пригласив гостей в «генеральский люкс».

Когда вновь прибывшие расположились в «балдежно-молодежной» палате, Аврамов тут же поведал о том, какой неожиданностью для него стало решение высшего армейского командования, пока он валялся в госпитале, присвоить ему высокое звание Героя. Все это время капитан находился между жизнью и смертью: многочисленные осколки гранаты проникли глубоко, были поражены внутренние органы, а парочка осколков до сих пор блуждала где-то в недрах могучего организма. Поэтому представление к награде и согласования на всех уровнях проходили без него.

Одновременно командование Сороковой общевойсковой армии пришло к выводу, что должность заместителя командира отдельной роты спецназа для богатыря уже «тесновата», назначив его командиром отряда специального назначения, дислоцированного в Зоне ответственности «Юг». Приказом министра обороны Аврамову досрочно присвоили воинское звание «майор», а неделю назад Генеральный секретарь лично вручил ему Золотую Звезду в комплекте с орденом Ленина — высшие награды страны. ТВ транслировало данное событие в прямом эфире, а Шубин посвятил боевому офицеру целый «подвал» в «Комсомолке»…

Хантер чувствовал себя неловко: всю прошлую неделю он пребывал в перманентном «сквозняке» и в глаза не видел ни телевидения, ни газет. Тем не менее он жадно слушал, выхватывая из рассказов Аврамова подробности о событиях в Афганистане.

В паузе Седой попросил Галину сбегать в пищеблок и распорядиться насчет обеда для гостей, а когда девушка ушла, Аврамов с глубокой серьезностью объявил, что после ранения ему категорически запрещен любой алкоголь.

— Любой, — заговорщически подмигнув, добавил он, — кроме… коньяка!

С этими словами майор извлек из-под стола свой вместительный дипломат, щелкнул замками и откинул крышку. Внутри, как на параде, поблескивали несколько бутылок марочного напитка — французского, армянского, грузинского, молдавского. Должно быть, Аврамов до сих пор так и не определился с предпочтениями.

Вскоре вернулась с доверху нагруженным подносом Афродита, в два счета накрыла стол, но сама осталась в «генеральской», невзирая на неодобрительные взгляды начальства.

Начали с «Наполеона» и тоста за военную медицину. Даже Афродита — впервые в жизни — пригубила.

Сашка между тем уже после первой рюмки с удивлением обнаружил, что его больше не штормит и нет никакой нужды ложиться и пережидать это отвратительное состояние. Вот так чудеса! Нет худа без добра, и, скорее всего, это было результатом продолжительного «сквозняка».

Впрочем, знаменитый продукт французских виноделов никому не пришелся по вкусу. Он отдавал каким-то «тройным» одеколоном и цветом напоминал нечто («Моча врача…» — пробурчал военврач Седой). Майор Аврамов, взявший на себя обязанности тамады, разочарованно крякнул, убрал «Бонопартия», а вместо него водрузил на стол бутылку десятилетнего армянского «Двина» — того самого, которому отдавал предпочтение сам сэр Уинстон Черчилль, которому этот напиток, даже в разгаре Второй мировой, присылал Сталин.

Второй тост тамада провозгласил за Афродиту, а в ее лице — за всех женщин. Встали, чокнулись, выпили. Девушка умоляюще взглянула на Хантера — она все еще побаивалась, чтобы он снова не сорвался. Хантер покорно кивнул, сделал небольшой глоток и отставил рюмку, получив взамен улыбку и многообещающий взгляд.

Это не укрылось от Шубина — спецкор мгновенно заметил, что между молодыми людьми словно протянута тонкая ниточка. Он улыбнулся в усы:

— Я вижу, ребята, у вас уже все в порядке!

— Так и надо! — подхватил Аврамов, без всякого стеснения сметая все с тарелки. — Молодец Шекор-туран, надо жить не оглядываясь, полной жизнью!

После третьей и четвертой открыли окна и закурили. Хантер только сейчас заметил, что в палате появилась пепельница, которой раньше не было и в помине. Ничего удивительного: на протяжении всей минувшей недели он ничего вокруг себя не видел и не замечал в хмельном чаду.

Несмотря на то что и гости, и хозяева расслабились, его не покидало чувство, что оба гостя явились в госпиталь из самой Москвы не просто так, а с каким-то серьезным делом. И вместе с тем оба медлят, потому что их сдерживает присутствие Афродиты.

Афродита… Хантер тяжко задумался. Эта девушка возвратила ему радость жизни, она отдавала ему всю себя, искренне и безоглядно. Но чуть ли не каждый день, засыпая в ее объятиях, он ловил себя на том, что желание вернуться к своим парням, в чертово афганское пекло, становится в нем слабее и слабее. Но наступало утро — и он снова не мог думать ни о чем, кроме той сухой и горькой земли…

С Женей Куликом все вроде бы наладилось. Тот усердно зубрил физику и математику, теперь с подачи горкома комсомола к нему ежедневно наведывалась молоденькая преподавательница одного из здешних вузов — репетитор. И по некоторым косвенным признакам старший лейтенант безошибочно определил, что у Лося с его наставницей намечается нешуточный роман.

Обком комсомола раскошелился, и к Кулику из Сахалина прилетели его нестарые еще родители. В результате все травматологическое отделение в течение недели закусывало исключительно чавычей и красной икрой, а Хантеру батя Лося преподнес в подарок настоящий нож-медвежатник, переделанный из клинка трофейного самурайского меча. Выходит, Лось не забыл о страсти своего начальника к высококачественному холодному оружию…

— Чего скис, казачище? — прервал его размышления Аврамов. — Что там у тебя на уме?

— Идем, — кивнул на дверь в другую комнату Хантер. — Поставлю вам одну запись. Послушаете, и все сами поймете.

Включив магнитофон с присланной Тайфуном кассетой, старший лейтенант оставил Аврамова и Шубина наедине с духовским письмом, а сам вернулся к столу.

С некоторых пор Седой больше не заговаривал с Афродитой о ее желании отправиться в Афганистан — должно быть, полагался на Хантера и его методы воздействия.

Мужчины выпили по рюмке коньяку, закусывая привезенным из Москвы шоколадом, и разговор сам собой переключился на медицинские темы. Подполковник завел речь о Сашкином состоянии и о том, что вскоре старшему лейтенанту предстоит выписаться из госпиталя. От одной мысли об этом на глазах Афродиты выступили слезы, и она убежала в ванную.

Вскоре появились и Аврамов с Шубиным. Вид у обоих был сумрачный. Молча прошли к столу, налили и, не чокаясь, опрокинули, как воду. Аврамов опустил тяжелую руку на Сашкино плечо.

— С вашего позволения, Владимир Иванович и Галя, мы на несколько минут заберем у вас старшего лейтенанта. У нас к нему серьезный разговор.

Все трое поднялись и вернулись в комнату, где еще совсем недавно звучал голос Тайфуна. Шубин плотно прикрыл дверь.

— Вот, значит, какие у вас там дела… — глухо проговорил Аврамов. — А теперь, Хантер, я хочу услышать все, что с тобой случилось после того, как мы расстались возле кишлака Темаче.

— Мне скрывать нечего, — пожал плечами Александр.

Он коротко, но точно описал товарищам свою «опупею», начиная с той минуты, когда «вертушки» подняли в бирюзово-синее афганское небо «груз-200» и «груз-300», и закончил тем, как майор Аврамов двумя часами раньше окликнул его в коридоре «травмы». Однако о деталях операции «Иголка» в очередной раз не упомянул ни словом.

Оба слушали с напряженным вниманием, а Шубин время от времени что-то записывал в свой потрепанный блокнот. Наконец Хантер умолк, и Аврамов, все это время мерявший шагами комнату, подсел к старшему лейтенанту.

— Ну что ж, Шекор-туран, теперь я открою наши карты. Некоторые детали твоих неурядиц нам уже известны — Михаил по своим каналам, пока мы с тобою «отдыхали» по госпиталям, навел кое-какие справки. И на их основе готовит большую статью, которая наверняка наделает шуму и привлечет внимание армейского руководства. Твоим дурноголовым начальникам — Михалкину, Пол-Поту, Почтальону Печкину и еще кое-кому — достанется по-полной. Зато боевых офицеров, твоих непосредственных командиров и начальников — я имею в виду Ермолова, Ветлу, Егорова, Поста и Лесового, — эта публикация не заденет.

— А вот тебе еще забавный материальчик! Взгляни, Миша. — Хантер отыскал в ящике стола окружную газетенку с галиматьей майора Новикова. — Это один здешний борзописец навалял.

— «Кто вы, товарищ старший лейтенант?» — прочитал Шубин заголовок и, бормоча: «Любопытно, любопытно!» — углубился в текст.

Закончив чтение, он возмущенно отшвырнул газету и развел руками:

— Полный абзац! Просто за гранью… Слушай, Хантер, выброси эту пакость и забудь! Хотя нет: я у тебя заберу эту стряпню, если не жалко. Кажется, я знаю, как ею распорядиться с толком.

— Бери ради бога! — засмеялся Хантер. — Она даже в сортир не годится: гарантированный геморрой.

— Что да, то да! — согласился Шубин. — А знаешь что? Назову-ка я свою статью о тебе: «Никому не нужный старший лейтенант».

— Нехило! — согласился «никому не нужный». — А не чересчур? Ты посмотри: я тут как вареник в сметане, все при мне: и Галина, и генеральские апартаменты, и пайка, как у генерала, а какие врачи!

— Не суетись под клиентом, как говорил Ги де Мопассан! — Шубин, оказывается, неплохо знался в одесских шуточках. — Будем работать на контрастах! С одной стороны — клеймим бездушие, халатность, раболепие, трусость — взять хоть того же Пол-Пота, с другой — подчеркиваем порядочность и ответственность настоящих профессионалов… Таким вот макаром, дружище! — Собкор похлопал товарища по плечу.

— А мне, между прочим, и дальше служить… — недовольно проворчал Хантер. — Это ж шум на всю страну!

— Не вчера на свет родились, — успокоил Шубин. — В статье ты будешь старшим лейтенантом П-ко. Кто такой — да фиг его знает: Павленко, Прудченко, любой, чья фамилия начинается на «П», а заканчивается на «ко». Тем не менее в политуправе ТуркВО, в политотделе Сороковой армии и политотделе твоей бригады все, кому следует, сообразят, о ком идет речь в статье. Зато имена, звания и должности всех твоих недругов останутся самыми что ни на есть настоящими…

— В самом деле? — Хантер напрягся. — Я в этой жизни свое уже отбоялся, в особенности — после событий на высоте Кранты. Но ведь мне в роту возвращаться, а там эти падальщики меня с землей пополам сожрут! Что мне с ними делать — пострелять их, что ли?

— Никого тебе стрелять не придется, — невозмутимо прогудел Аврамов, поворачиваясь к старлею. — Когда вернешься, в твоей бригаде служить тебе не больше месяца, от силы — полтора. Потом пойдешь на повышение: или ко мне в отряд замкомбата, или к твоему приятелю Тайфуну.

— К майору Чабаненко? — обрадовался Хантер. — А вы-то, мужики, откуда его знаете?.. Стоп! — спохватился он. — А разве Тайфун сможет меня взять? И почему я должен распрощаться со своей бригадой?

— Отвечаю по пунктам. Чабаненко, он же Тайфун, известен многим своими делами. Сейчас он идет на повышение — на бригаду, дислоцированную в Зоне ответственности «Юг», заместителем начальника политотдела по борьбе с бандформированиями и работе с местным населением. Так уж случилось, что в его соединении «нарисовалась» вакантная должность заместителя командира отдельного десантно-штурмового батальона, поскольку прежнего пришлось срочно откомандировать в Союз, чтобы не отдавать под трибунал. Таким образом, казачище, пока ты здесь прожигаешь жизнь, за кулисами идет подковерная борьба за то, кому ты достанешься, — мне или Тайфуну. — Майор многозначительно усмехнулся. — Кто победит, тот тебя и перетащит к себе… А в прежней бригаде тебе никак нельзя оставаться — Михалкин тварь мерзопакостная, ничего не прощает. Дождется случая и подставит тебя под партийное взыскание, или того хуже — подведет под уголовную статью… Такие дела, Шекор-туран. — Аврамов шагнул к Хантеру и навис над ним, как утес. — Давай, долечивайся, выписывайся, отгуляй положенный отпуск — и к нам. Или ты тут уже намертво прикипел к этой волжской Афродите?

Хантер рассмеялся.

— Чего смеешься, старлей? Нас на бабу променял? — с напускной суровостью громыхнул Аврамов.

— Да нет, — посерьезнел Александр. — Ее здесь, в госпитале, и в самом деле Афродитой прозвали. А девчонка замечательная. Только благодаря ей я очухался после той чертовой передряги. Но можете поверить? Даже с ней я каждое утро просыпаюсь и вижу наяву: вот беру свой автомат, натягиваю «лифчик»[31], обуваю битые кроссовки и лезу на броню!.. А когда глотну пыли афганских дорог, дизельного выхлопа, услышу посвист чужой пули над головой, тогда скажу: «Салам, Афган! Я вернулся! Мы с тобою не в расчете…»

Хантер внезапно умолк. Оба — Шубин и Аврамов — пристально смотрели на него.

— Вы чего? — удивился он.

— А ты, брат, оказывается, поэт! — повертел головой Шубин. — Стихи не пробовал писать?

— Какие там стихи! В училище, в Свердловске, статейками в окружной газетке баловался. Наши хлопцы вагоны по ночам разгружали, чтобы подработать, а я сообразил, что тираж у тамошней «Окопной правды» — ого-го, и два-три раза в месяц подкидывал им по материальчику. Гонорар выходил в точности такой же, как и на разгрузке вагонов. А всерьез писать… Не-ет, на это у меня духу не хватит!

— Ты, Саня, молодец! — Аврамов слегка приобнял старлея. — И голова у тебя на месте, что в бою, что на госпитальной койке! В самом деле — хватит тебе тут красоткам голову морочить, пора и повоевать…

Хантер иронически покосился на майора и выразительно потянул носом.

— Ты чего? — удивился Аврамов.

— Дезодорант, — сказал Александр. — Не узнаю. Это ты, Аврамов?

— Ну, я. А чего… — удивленно прогудел майор и вдруг расхохотался. — Ох и стервец! — Он повернулся к Шубину: — Это ж он все меня попрекал там, на высоте Кранты, что от меня потом разит!

— Да я не о том, — перебил Хантер. — Я вот все думаю — откуда у тебя эта идея взялась? Надо полагать, там, в Москве, в госпитале Бурденко, какая-то Афродита столичная тебя приголубила. Или нет? Давай, признавайся! — толкнул он майора в бок.

Аврамов неожиданно побагровел, словно школьник, и сконфузился. Шубин и Хантер понимающе переглянулись — старлей попал точно в «десятку», и оба заржали.

— Да ну вас, жеребцы! — отмахнулся майор, окончательно смутившись. — Совсем спятили. Тьфу на вас! — Великан развернулся и подался в соседнюю комнату, где их уже заждались.

Добравшись до стола, Аврамов наполнил рюмки — на сей раз молдавским «Белым аистом» — и торжественно начал:

— Уважаемый Владимир Иванович и вы, несравненная Галина Сергеевна! За время нашего отсутствия мы с товарищем Шубиным провели небольшое расследование причин и следствий ранения старшего лейтенанта Петренко. И пришли к следующему выводу: упомянутый младший офицер, известный также в ряде провинций Республики Афганистан как Хантер, он же — Шекор-туран, является проходимцем, симулянтом и ловеласом, к тому же злостно уклоняющимся от прохождения службы в своей воинской части. Поэтому категорически требуем выписать его из госпиталя как можно скорее, а непосредственно в эту минуту предлагаем выпить за его здоровье!

Майор поднял рюмку и хитро прищурился — мол, что, старлей, уел-таки я тебя?

За Сашкино выздоровление выпили единодушно, со смехом и шутками.

И только Афродита едва прикоснулась к коньяку: ее вдруг охватил страх от того, что с этой минуты разлука с возлюбленным становится реальной, больше того — близкой и неизбежной. И удержать она его не сможет, как бы ей этого ни хотелось…

Вторая половина дня вышла весьма бурной: шумная компания разъезжала по городу на служебной «Волге» начальника разведки округа, заглядывая во всевозможные злачные места и фотографируясь на фоне местных достопримечательностей, мужчины пили, хохотали, дурачились и снова грузились в машину, чтобы ехать куда-то.

Уже поздним вечером московских гостей доставили в гостиницу КЭЧ[32]при штабе округа, затем вернули подполковника Седого его многотерпеливой супруге, а Хантер с Афродитой привычно возвратились в госпиталь, в «генеральский люкс».

Когда оба уже лежали в постели, Афродита уткнулась лицом в Сашкино плечо и вдруг тихо спросила:

— А ты мог бы туда не возвращаться? Ты же знаешь, я в состоянии помочь тебе получить любое, какое только тебе понадобится, заключение ВВК, любой выписной эпикриз. Оставайся, любимый, прошу тебя! Тебе не придется бросать семью из-за меня, я не прошу, чтоб ты на мне женился, я хочу только одного — чтобы ты остался в живых…

Она расплакалась, вздрагивая всем телом.

— Я так хорошо тебя знаю, — продолжала Афродита, улыбаясь сквозь слезы, — словно мы выросли вместе. И, честно признаюсь, даже боюсь думать о том, как буду жить без тебя. Не бросай меня, Сашенька! — В ее голосе зазвучала отчаянная мольба. — Я с ума сойду, пока ты будешь там! Не уезжай, останься… Будешь служить в своем Киевском округе, в десантно-штурмовой бригаде, но только не возвращайся в Афган!

— Не могу, о рахат-лукум моего сердца, — пытаясь перевести все в шутку, Сашка стал поочередно целовать ее мокрые и соленые глаза, — ну никак не могу… Ты же знаешь, сколько у меня там дел и долгов… И прошу тебя — не надо об этом, звездочка моя! И вообще — не сопротивляйся нашей страсти — она сильнее нас! — С этими шуточными словами ласки закончились, перейдя в область прямого контакта.

2. До дому, до хаты!

На следующий день Аврамов и Шубин вылетели в Москву. Молодые люди провожали их в аэропорт Курумоч.

А по пути в госпиталь старший лейтенант принял решение сделать все, чтобы скорее вернуться в строй. Помимо предписанных медицинских процедур, он начал втихомолку, когда его не могла видеть Афродита, снимать гипс и разминать свою все еще неподатливую ногу. Случалось, на глазах выступали слезы от боли и бессилия, иной раз непроизвольно сквозь закушенное полотенце вырывался звериный рык, но он настойчиво продолжал «нелегальную терапию». Кроме того, регулярно изводил подполковника медслужбы Седого и начальника медчасти полковника медслужбы Якименко просьбами побыстрее отправить его на ВВК[33]и вообще — выписать из госпиталя.

Благодаря яростной настойчивости процесс реабилитации завершился успешно: комиссия наконец-то сняла с него гипс, удостоверилась, что результаты операции, проведенной Седым, положительны — правая нога снова обрела подвижность, и пришла к выводу, что старшего лейтенанта Петренко можно выписать, предоставив ему отпуск «по состоянию здоровья» на тридцать календарных суток. По окончании отпуска ст. л-ту Петренко А. Н. предстояло пройти еще одну военно-врачебную комиссию, по месту проведения отпуска, которая окончательно решит его судьбу. Отпускной билет и проездные документы выдал собственноручно начмед Якименко, пожелав… не слишком спешить на войну.

«Отвальная» с подполковником Седым растянулась на целый вечер, а прощание с Афродитой заняло совершенно неистовую ночь и начало следующего дня. Поскольку у начальника отделения был операционный день, на вокзал отправились без него. Хантер с Афродитой и Женя Кулик со своей репетиторшей, хорошенькой и хрупкой, как фарфоровая статуэтка, калмычкой, погрузились в «шестерку» прапорщика Бушуева и уже через полчаса были на месте.

Проводы затянулись, чего Хантер терпеть не мог. На перроне распили бутылку шампанского, разбив бокалы и саму бутылку об рельс — на счастье. На Афродиту было больно смотреть — она осунулась и буквально почернела от горьких переживаний.

Наконец Александр, набравшись духу, забросил чемодан в купе, коротко обнялся с Бушуевым и Лосем, а затем оказался в объятиях Афродиты. Девушка никак не хотела отпускать возлюбленного; проводница уже дважды предупреждала, дескать, поезд проходящий, стоянка в Куйбышеве короткая и пора в вагон, но они ничего не слышали.

Но вот коротко отсигналил электровоз, зашипел сжатый воздух в тормозной системе, заголосила проводница. Хантер осторожно освободился, в последний раз заглянул в глаза своей Афродиты и, опираясь на трость запрыгнул на подножку вагона, уже начавшего набирать скорость.

Оставшиеся на перроне закричали, замахали на все лады, и только Афродита стояла неподвижно, прижав стиснутые в замок руки к груди. Точь-в-точь как солдатская вдова…

К тому времени когда окраины и промзоны Куйбышева остались позади, настроение у Хантера было таким паршивым, что не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. В голове царила страшная путаница, противоречивые чувства буквально разрывали на части. Оставалось единственное средство. Разложив на столике заботливо приготовленную Афродитой снедь, он вытащил бутылку водки — свой НЗ — и предложил соседям выпить.

Те мигом оживились. Появилась еще выпивка и закуска, и «дорожный банкет» покатился обычным порядком. Купе наполнилось нетрезвым гомоном, кто-то провозглашал тосты, кто-то исповедовался случайным попутчикам, то один, то другой бегали в тамбур курить… Хантер, однако, помалкивал, не собираясь ни с кем делиться тем, что камнем лежало у него на душе. Да и спутники особо не тревожили — все видели, как на перроне в Самаре провожали молодого человека.

Окончательно убедившись, что водка его не берет, он забрался на свою полку и с трудом заставил себя уснуть.

До Полтавщины неторопливый поезд тянулся полтора дня. И все это время Хантер чувствовал себя как сомнамбула, — ел, пил, говорил с кем-то, отвечал на вопросы, а его мозг не то спал, не то просто отключился, словно нуждался в основательной передышке. Он не испытывал никакого интереса к девушкам, которых было полным-полно в вагоне, а спиртное вызывало у него отвращение. Даже курить не хотелось.

Благодаря этой «отключке», в свой городок К. старший лейтенант Петренко прибыл с холодной головой и ясным умом. Еще в пути сочинил нехитрую легенду, объясняющую родичам сразу две вещи: почему он в отпуске и что случилось с его ногой. Вкратце легенда выглядела следующим образом: его командировали в Куйбышев за молодым пополнением для бригады в мифическую учебку[34], а поскольку пришлось задержаться в городе, свободного времени у него появилась масса. Во время инцидента, возникшего в одном из тамошних ресторанов, ему и повредили ногу, так что придется некоторое время попрыгать с тростью. Для домашних, хорошо знающих повадки «потерпевшего», такое легендирование подходило едва ли не идеально. Отпуск Александр решил обозначить календарным, хотя всего полгода назад побывал в подобном отпуске «крайний» раз.

Он нарочно никого не предупредил о приезде: просто вышел на вокзале — и долго стоял на перроне, не в силах двинуться с места.

Прошло каких-то двести дней, срок небольшой для жителей маленького города, где время течет монотонно и каждый следующий день похож на предыдущий. Но Хантеру казалось, что для него, как для астронавта, путешествовавшего со скоростью, близкой к скорости света, промелькнуло по меньшей мере несколько лет — столько всевозможных событий «упаковалось» в эти две сотни дней и ночей.

Город остался на месте, и воздух был тот же — странная смесь запахов днепровской воды, мокрого песка, прибрежных лозняков и отталкивающего смрада химических и нефтеперерабатывающих предприятий. И здешние жители выглядели по-прежнему. А вот он, старший лейтенант Петренко, имеющий здесь прописку и собственное жилье, вернулся совсем другим человеком. Что-то глубоко изменилось в нем за эти полгода, и, в общем-то, немного легкомысленный парень, все свое время отдававший армейской службе, а в промежутках «оттягивавшийся по полной», превратился в умудренного горьким опытом мужчину.

Нет, в пути его мозг не спал, там шла тайная, никому не видимая работа. И лишь оказавшись здесь, Хантер внезапно осознал, что уже не сможет жить так, как жил раньше. Чего стоили его самопожертвование и гибель друзей, товарищей и сослуживцев, ежели для этой страны были куда важнее субординация, бесконечные бумажки и связи, от которых зависели все и вся? Он не щадил себя, воюя не на жизнь а на смерть с душманами, но военному руководству было плевать на пот, кровь и лишения, которые выпали на его долю. Ни орденов, ни должностей, ни денег, и слава богу, что ему чудом удалось избежать трибунала и лишения офицерского звания.

Сейчас, стоя на перроне, он ничего не чувствовал, кроме глубокой опустошенности и горечи.

Встряхнувшись, Хантер привычно перехватил трость левой рукой, поднял чемодан — и неторопливо зашагал к недалекому дому тестя с тещей.

Что ждет его там? Отношения с женой у них сложились путаные, до крайности сложные, но дочурка Аня доставляла ему только радость. Она же играла роль единственного связующего звена между Сашкой и Ядвигой — только на ней держалась созданная ими не слишком прочная «ячейка общества». Тем не менее обе будут рады подаркам. Накануне отъезда Хантер с Афродитой снова побывали в куйбышевской «чекушке», и он накупил под ее руководством всякой всячины для родни.

Как он проведет отпуск, было решено заранее. Две недели на Полтавщине, чтобы уделить максимум внимания дочурке и раненной ноге, а затем пройти ВВК в местном госпитале. Далее — на Урал, к родителям, завернув по пути на пару дней в Куйбышев. В целом отпуск казался старшему лейтенанту неоправданно длинным, и он планировал сократить его до трех недель. Но тут все зависело от здешних военных медиков.

Мало-помалу внутри все встало на свои места, и он перестал нервничать. У него есть цель — вернуться в Афган. Здесь, в мирной жизни, Хантер ощущал себя каким-то инородным телом и знал, что это чувство никуда не денется. Его опыт, навыки и знания, приобретенные за несколько месяцев войны, тут абсолютно не нужны, и на этот счет он не строил никаких иллюзий. Воин необходим только там, где изо дня в день идут бои. Его ждут в роте, ждет Тайфун на жарких афганских «Югах», ждет Аврамов, там же, по соседству. Разве у него есть иной путь?..

Прихрамывая, он приближался к дому, в котором теперь жили Ядвига с дочкой, тесть и теща. Их с женой прежнюю квартиру, по настоянию гарнизонного начальства, пришлось сдать «по договору» сразу после того, как Петренко пересек советско-афганскую границу. Там поселились чужие люди — гарнизонные «очередники», ожидающие получения собственного жилья.

Во двор он вошел с замиранием сердца: свой — и в то же время какой-то чужой. Время было обеденное, стояла жара, и на хромого парня с чемоданом и тростью в руках никто не обратил внимания. Неожиданно из подъезда вприпрыжку выбежала девчушка в пестром сарафанчике… Аня!

— Аннушка! — позвал Сашка, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Иди ко мне, малышка! — Он поставил чемодан и присел, убрав трость за спину, чтобы не напугать ребенка.

— Мне не разрешают разговаривать с чужими дядями! — твердо заявила девчушка, направляясь к песочнице. — И вообще — я сейчас с мамой и бабулей еду на дачу! А ты кто? — все-таки поинтересовалась она.

Александр слегка смутился — когда уезжал, дочка еще только начинала произносить первые слова, обычный детский набор: мама-папа, дай, купи-купи, гули-гули и прочее в том же роде. А сейчас она говорила солидно, почти как взрослая…

— Аня, ты с кем там разговариваешь? — донесся из глубины подъезда голос жены. — Вот уж находка для шпиона, всем все дочиста выложит!

Голос приближался.

— Со мной, — негромко произнес Сашка, как только из парадного появилась Ядвига в легком платье. В руках у нее была корзинка.

За ней показалась теща — и тоже с поклажей. Аннушка не ошиблась — они и в самом деле собирались на дачу. Жена охнула, прослезилась теща, посыпались вещи, расплакалась испуганная Аня…

Встреча была бурной. Из соседних квартир высыпали соседи. Дом был старый, сталинка, и здесь, как в селе, все знали все обо всех. Хантер оказался в центре внимания, но отвечать на расспросы вовсе не хотелось, и он, дабы далее не пугать мирных жителей, чуть ли не силком затолкал родню обратно в прохладный полусумрак квартиры. Словом, на дачу в тот день никто не попал, а помидоры с огурцами остались неполитыми…

Весь вечер он посвятил дочери. Аня снова и снова удивляла. Так, на его вопрос, где сейчас папа, девчушка указала пальчиком на его фотографию на стене и ответила: «В Августане!» Легендирование по поводу «календарного» отпуска и травмированной в ресторанных боях ноги прокатило, хотя теща по старой памяти принялась ворчать — мол, зять нам достался такой, что и без всякой войны найдет себе приключений на одно интересное место…

Утром старлей отправился по делам службы. Предстояло посетить гарнизонную комендатуру и встать на учет, а затем смотаться в военный госпиталь — разведать, что собой представляет местная военно-врачебная комиссия.

В комендатуре все прошло гладко, а вот гарнизонный госпиталь он привел в полное смятение.

Как только в приемном отделении Хантер задал вопрос о том, как пройти ВВК на предмет дальнейшего прохождения службы в ОКСВА, его моментально перенаправили к начальнику госпиталя. Похожий на цыгана-барышника полковник медицинской службы по фамилии Марунчак и слушать ничего не пожелал. Схватив документы старшего лейтенанта, он сурово велел отправляться домой, догуливать отпуск, а за документами заглянуть через неделю.

Ошеломленный таким приемом, ничего не понимая, Хантер приплелся домой. Там его тоже ждали новости: на Украину с Урала вылетели его родители, а один из братьев, Семен, служивший в одном из многочисленных в стране Советов медвежьих углов, выбил отпуск по семейным обстоятельствам и тоже в данный момент направлялся с семьей на Полтавщину. В результате все планы, выстроенные Хантером, рухнули в одночасье…

На следующее утро прибыли его отец и мать, а к обеду подоспел и брат с семейством. Громадная «сталинка» тестя сразу стала тесной для такой компании.

Кроме того, отцу и брату, кадровым офицерам, навешать лапши на уши не удалось — оба сразу раскусили Сашкину «легенду». Так что пришлось «колоться». На даче, на берегу Псла, после третьей или четвертой рюмки Хантер выдал обоим еще одну версию о своем появлении на территории Союза — строго отфильтрованную и дозированную.

Что, впрочем, не убедило отца и брата. Оба старшие офицеры — полковник и майор, всю жизнь прослужившие в войсках, они никак не могли взять в толк, что реальная картина боевых действий в Афганистане как небо от земли отличается от того, что написано в Боевом уставе, а телевизионные репортажи того же Пищинского скорее дезориентируют людей, чем информируют о том, что реально происходит «за речкой».

Слава богу, по чистой случайности горе-репортаж Пищинского о «взятии безымянной высоты» не попался на глаза никому из его близких, видимо, сказалось семейное предубеждение по отношению к программе «Время».

Хантер пребывал в шоке — ведь он рассказал отцу и брату лишь о надводной части айсберга, тогда как в глубинах его сознания прятались такие вещи, что не миновать бы ему психиатрической экспертизы, если б он позволил себе просто заговорить о них. Попытка объясниться с теми, кто не воевал и не видел всего своими глазами, ни к чему не привела. Семен лишь деликатно промолчал, а отец посоветовал не давать воли фантазии, дабы не нажить неприятностей…

С тех пор Хантер старался как можно больше времени проводить с дочуркой и ее мамой, а заодно сосредоточился на себе. Не имея ни малейшего представления о медицинской реабилитации после травм и ранений, он пошел собственным путем. Чтобы быстрее и эффективнее разработать травмированный голеностоп, он много плавал — часами, в любую погоду; повсюду ходил пешком, а уже через неделю побежал босиком по сыпучему песку днепровских пляжей, наматывая километр за километром. Особенно эффективными оказались плавание в ластах и катание на водных лыжах за моторкой. В результате всего за три недели Хантер вернул себе былую физическую форму.

А задолго до того — как только истекла первая отпускная неделя — старший лейтенант Петренко снова явился в госпиталь. Начальника не оказалось на месте, а его кокетливая секретарша, постреливая глазками, вручила пакет с документами. Вскрыв его, Хантер, когда-то давший себе слово больше ничему не удивляться, обалдел: в пакете находилось заключение военно-врачебной комиссии, из которого вытекало, что он совершенно здоров и, следовательно, препятствий к тому, чтобы служить где угодно, как угодно и кем угодно, то есть — без всяких ограничений, не имеется.

Помимо заключения, в пакете покоились ВПД для ускоренного передвижения по маршруту Киев — Ташкент, а также предписание, не оставлявшее никаких сомнений, что место его службы находится «южнее южных» рубежей Союза ССР.

Только теперь Хантер въехал, что «альфу и омегу» всех госпитальных дел, как-то: справку о ранении, предписанную Приложением 18, приказ МО СССР N 185 от 03 сентября 1973-го, далекого уже, года, подтверждавший факт его подрыва на фугасе и получения множественных травм, в прошлый раз он забыл дома, а значит, начальник госпиталя ни малейшего понятия не имел о его реальном состоянии.

Приемную он покинул в ошарашенном состоянии. С одной стороны — свинство: отправлять человека на войну, даже не взглянув на него самого, с другой — случившееся значительно упрощало возвращение в Афганистан, которого он так настойчиво добивался…

Выбираясь в город, Хантер почти что ежедневно звонил с почтамта в Куйбышев, и эти беседы с Афродитой порой длились по получасу. Между тем Ядвига вскоре почувствовала, что с мужем что-то происходит, однако разобраться в этом не сумела и решила, что странности в Сашкином поведении и его холодность — результат пребывания в Афганистане. Тем не менее она всячески угождала и проявляла чудеса изобретательности в постели.

Так или иначе, но сократить отпуск до трех недель, как первоначально планировал Хантер, не удалось, а значит, попасть в заветную Самару ему не светило. И все потому, что отпускник потерял бдительность и отцу попалось на глаза его воинское предписание, в котором значилась реальная дата прибытия в Ташкент. Врать и выкручиваться было бесполезно, и Хантеру пришлось смириться, ограничившись долгими телефонными переговорами с Афродитой.

А однажды вечером, когда все семейство находилось дома, загремел тревожный междугородний звонок. Трубку схватила переполошившаяся Ядвига и тут же передала супругу.

— Это тебя. Москва… — проговорила с удивлением.

— Салам, Шекор-туран! — весело закричал в трубку Шубин. — Як ся маеш?

— Та трохи ще маю! — обрадовался Шекор-туран. — Ты в Москве? Что случилось, друже?

— Сейчас в Москве, — подтвердил собкор. — Передаю тебе привет от Бугая и Тайфуна! Оба уже в Зоне ответственности «Юг», ждут тебя. А звоню я вот по какому поводу. Завтра выходит номер «Комсомолки» со статьей о тебе. Это такая бомба, скажу я тебе, Хантер, что твои «заклятые друзья» почувствуют нечто, похожее на землетрясение! Название осталось то же: «Никому не нужный старший лейтенант». «Сам» лично утвердил материал перед тем, как сдавать в набор. Так что следи за прессой!.. — продолжал кричать в трубку корреспондент, а Хантер никак не мог понять, отчего он так возбужден.

Вывалив кучу столичных новостей, Шубин закруглился:

— Ну, у меня все. А ты когда в Афган?

— Через неделю, — ответил Хантер и сам удивился: времени осталось всего ничего. — Ты что-то хотел?

— Да нет, это, в общем, не телефонный разговор, — замялся Шубин. — При случае расскажу… Ты вот что: как только прилетишь в Кабул, позвони дежурному по политотделу Сороковой армии, он будет в курсе — где я. Нам обязательно надо встретиться. Хочу тебя проинструктировать, как вести себя в бригаде. Договорились? Ну, до встречи, Шекор-туран!

— До встречи, Миша! Обязательно найду тебя в Кабуле! Будь здоров!

Хантер положил трубку на рычаг. Все мышцы подрагивали от волнения, сердце торопливо стучало. Он возвращается! Всего через несколько дней он будет в Афгане!

— Кто это? — недовольно поинтересовалась супруга. — Что ему надо?

— Товарищ по службе. — Вдаваться в детали ему не хотелось. — Спрашивает, когда я возвращаюсь.

— Делать им нечего! — буркнула жена. — Не дадут отдохнуть по-человечески…

На следующее утро Сашка решил вместе с родителями, женой и дочерью съездить в Полтаву — проведать деда и бабушку. В киоске на автовокзале купил свежую «Комсомолку» и засунул поглубже в дорожную сумку. Ядвига и теща вообще не брали в руки газет, тесть налегал на «Гудок», отец с брательником отдавали предпочтение, ясен пень, «Красной Звезде». Неприятностей можно было ожидать только от мамы, которая любила именно «Комсомольскую правду».

Но та в это время терпеливо втолковывала внучке, что коровы отличаются от лошадей не только наличием рогов, но что и те и другие едят траву. Ядвига дремала на мягком сиденье новенького ЛАЗа, и Хантер наконец развернул вожделенную газету…

Статью «Никому не нужный старший лейтенант» написал профи, это чувствовалось с первых строк. Шубин в деталях описал бой спецназовцев и десантников на высоте Кранты, отход по тоннелю кяриза, кровавый пляж, танковый взвод, подоспевший на выручку, и случайного «Ястреба» над их головами.

Журналист не забыл и артиллерию, и четвертую роту, и всех, кто принимал участие в том бою, попутно заставив читателя прослезиться над описанием гибели Романа Кривобоцкого (Хантер тоже не выдержал и смахнул предательскую слезинку). Затем, подорвав лейтенанта П-ко на фугасе и оставив его в строю, автор нарисовал поистине героический образ, достойный подвигов времен Великой Отечественной.

А дальше началась «работа на контрастах». Перед читателем неожиданно возникла целая свора отрицательных персонажей: аппаратчик Михалкин, патологический трус Пол-Пот, формалист и бумажный червь Почтальон Печкин. Досталось даже особисту Иванову, который единственный, кроме Хантера, был упомянут не по фамилии, а как «майор И-ов».

В конце Шубин нарочито сгустил краски: полуживой старший лейтенант П-ко, до конца выполнивший свой воинский долг, оказался ненужным в своей родной бригаде, больше того — против него возбуждено уголовное дело. Благо, военная прокуратура быстро разобралась, что к чему, закрыла дело и даже направила одного из следователей принести извинения экс-подозреваемому.

В заключение журналист сообщал читателям, что капитан Аврамов, участвовавший в том памятном бою, повышен в звании и ему присвоено звание Героя Советского Союза, а старший лейтенант П-ко не был даже упомянут в приказе по итогам армейской операции в своей бригаде. Ныне он находится на излечении в окружном госпитале в городе Куйбышеве и лишь благодаря самоотверженности врачей и медсестер отделения травматологии сохраняет шанс вернуться в строй…

— Ну, Шубин! — Хантер вытер взмокший лоб. — Вот так залп! Ну, с меня бакшиш!

— Не шелести газетой, Сань! — капризно проговорила жена, не открывая глаз. — Спать мешаешь…

В Полтаве, в уютной хатке, что на славном переулке Быстровском, приезд целой оравы родичей вызвал ажиотаж. Предупрежденные заранее, дед и бабушка приготовили настоящее пиршество, был подан даже кролик, тушенный в белом вине, — любимое блюдо «старшего лейтенанта П-ко», как Хантер мысленно стал называть себя.

Возвращаясь в мыслях к статье Шубина, он ощущал легкость и полное спокойствие: теперь ни Монстр, ни Почтальон Печкин не осмелятся его травить. Этим хитрым и изощренным аппаратчикам волей-неволей придется хотя бы на время затаиться и притихнуть.

Тем не менее от взгляда Сашкиного деда не укрылись кое-какие перемены в поведении младшего внука. Когда после обильного ужина многочисленная родня собралась перед телевизором, где крутили какой-то приключенческий фильм о победоносной борьбе советских таможенников с международными контрабандистами и гнусными фарцовщиками, мудрый старик, прошедший три войны, вызвал Сашку в беседку под вишнями.

Там на полированном столике уже стояли обильная закуска и графинчик дедова «samgene», попросту — высококачественной домашней горилки, которой тот лечил все мыслимые и немыслимые болезни. Но как только выпили по одной, дед со стуком отставил чарку и направился в хату, дабы собственными глазами убедиться, что народ увлеченно переживает за таможенную службу и их с внуком беседе с глазу на глаз никто не помешает.

3. «Поцелуй ведьмы»

— Ну, десантник, давай, рассказывай, — дед заглянул в глаза, — как воевал, что поделывал? Я ж по тебе вижу, — невесело улыбнулся старик, — ты уже не тот Сашик, что был полгода назад. И не таись — со мной обо всем можно, я не эти, — махнул старик рукой в сторону хаты, — я все понимаю.

— Знаешь, дед, — подумав, молвил «уже не тот Сашик». — Лучше я тебе дам газетку почитать. А сам пока перекурю это дело…

Он бросил на стол пачку болгарской «Стюардессы».

— Дай-ка и мне, — заговорщически подмигнул дед, водружая очки на нос, — пока бабця не видит!

Закурили, сизый дымок поплыл вверх, туда, где уже висели спелые шпанки-вишни. Дед читал внимательно, иногда возвращаясь к каким-то моментам, которые его особенно заинтересовали. Наконец он одолел пространную статью, отложил «Комсомолку», и в беседке зависла тугая тишина.

— Та-ак… — в точности как майор Аврамов протянул старый танкист, начинавший еще с Хасана и финской кампании, — весело тебе пришлось. Твои, ясное дело, не в курсе? — Он снова помахал свободной рукой в сторону хаты, одновременно наливая себе и внуку.

Оба воина, между которыми лежало полстолетия и несколько войн, поднялись и не чокаясь выпили. Слов не потребовалось, все и так ясно.

— Нет, конечно… — выдохнул Хантер после дедовой «оковитої». — Только отцу и Семену пытался кое-что рассказать — не верят. — По его лицу скользнула тень обиды.

— И не поверят, — отрезал дед, пристукнув ребром ладони по столу. — Кто воевал, тот тебя поймет, — воздел старик заскорузлый палец вверх. — А они, хоть люди военные и в чинах, нам с тобой не чета. А теперь расскажи-ка лучше о том, что не попало в газету, — старик хитро улыбнулся, снова наполняя в чарки, — я ж догадываюсь, что это все — только цветочки…

То ли обстановка подействовала, то ли горилка, то ли пристальные дедовы глаза, сочувственно смотревшие на него, но в Сашкиной голове вдруг что-то щелкнуло, словно кто-то снял душу с предохранителя, и слова полились сами. Минуты текли, графинчик опустел и вновь наполнился, зеленые холмы древней Полтавы мало-помалу погружались в теплые сумерки.

Покончив с Афганом, Хантер, сам того от себя не ожидая, вдруг поведал деду о двух своих любовях — Оксане и Гале-Афродите.

— Что ж, дело молодое… — наполняя «крайнюю» чарку, кивнул слегка захмелевший дед. — Все как и в ту войну. И у меня на фронте бывали девчата. Докторши, медсестры, связистки. — Старик усмехнулся в усы. — Даже одна дамочка — капитан ветеринарной службы! — Дедовы глаза заблестели. — Видел бы ты ее! Дородная, статная… украиночка с Кубани. Ох и огонь баба была! Жаль ее — погибла в Германии, уже в сорок пятом…

Взгляд старика затуманился.

— Их машина натолкнулась на недобитков эсэсовских — они из нашего окружения прорывались… Я эту Оксану и сейчас как живую вижу…

— Оксана?! — удивленно переспросил Александр. — И тоже погибла?

— Так, Сашко, так, — дед всерьез загрустил, — война всегда война, как бы она ни называлась. А суть всегда одна.

Дед помолчал, а потом неожиданно добавил:

— И все же, Сашко, ты гулять гуляй, а головы не теряй! Тем более в таком возрасте ваш брат думает больше причинным местом… Что, Афродита эта твоя, крепко тебе в душу запала?

— Крепко, деда. Чуть не каждый день ей звоню — хоть голос услышать. Даже Ядвига что-то учуяла…

— Бабы — они что кошки, — усмехнулся старик, — их не обманешь! У них на это дело нюх. Поэтому давай, внучек, разбирайся со своими девчатами сам, в этом я тебе не помощник. И хоть Ядвигу твою я не очень жалую, но ведь и сам ты тогда ничего слушать не хотел. «Лямур!» — вот и вышел тебе этот «лямур» боком. А наша малая, правнучка моя, — чудо, а не дитя, и грех ее сиротить при живых родителях! С одной стороны, как на Полтавщине говорят, на козаку нема знаку, а с другой, вертеться без конца, как уж на сковородке, — замахаешься!

— Ладно, деда, разберусь как-нибудь, — посулил Хантер, отправляя в рот сочную шпанку, сорванную на ощупь в темноте. — Да и недолго уже мне тут осталось. Поеду, довоюю, а там… или ишак околеет, или шах помрет…

— Ты там полегче, — проворчал дед в усы, — а то ты у нас запальной, чисто бутылка с зажигательной смесью…

— Ну ты, дед, даешь! — рассмеялся Хантер. — Меня приятель афганский, майор Чабаненко, так и зовет — «коктейль Молотова»!

— Правильно зовет. Не лезь поперед батьки в пекло на той чертовой войне! Будь осторожнее. Награды тебя сами найдут, нечего о них и думать. Но и задних пасти — тоже не дело, ты ж офицер! — Старик внезапно со всего размаху хлопнул внука по спине. — Эх, Сашко, сколько же я на своем веку навидался бессмысленных смертей — по глупости, по неосмотрительности, из-за своего и чужого разгильдяйства!.. Ну, да ладно, не буду я тебе мозги полоскать; думаю, после ранения ты и без меня кое-какие выводы сделал, так?

— Так, деда. — Хантер благодарно обнял старика — как в детстве, когда творил какую-нибудь шкоду и, прячась от братьев или родителей, просил у него «политического убежища». — С шашкой и на белом коне нынче много не навоюешь. Да ведь и на роте мне остается сидеть всего ничего — месяц-полтора. Есть разведданные, что поставят меня на отдельный десантно-штурмовой батальон в Зону ответственности «Юг».

— На батальон, — удивился дед, — старшего лейтенанта?! Даже в ту войну такое редко случалось, разве что в кошмарном сорок первом. Я батальон получил только в сорок третьем на Курской дуге, уже капитаном…

— Так ты же командир, а я — «заместитель по борьбе с личным составом»! — припомнил Хантер армейские шуточки-прибауточки.

— Без разницы, — не успокаивался упрямый старик, — боевой развернутый батальон для старшего лейтенанта — большая ответственность! Ты уж смотри там, не опозорь наш род! — Он потрепал внука по загривку жесткой ладонью.

— Будь спокоен, дед, не опозорю, — пообещал тот. — Мне бы только побыстрее в Афган попасть! Должников у меня там — шайтану не пересчитать.

Непрошеными гостями перед глазами промелькнули видения недавнего прошлого, старлей сцепил зубы. На скулах вспухли желваки.

— Месть вещь правильная, — проговорил дед, жестко поглядывая на внука. — Да только она голову кружит. Мы тоже ангелами не были. Когда в Германию вошли — жуть, что творилось: убийства цивильных, грабежи, изнасилования, мародерство… Был особый приказ Верховного по этому поводу, и только после этого Жуков, Рокоссовский и Конев навели порядок, каждый на своем фронте: за преступления против мирного населения — расстрел на месте, без суда и следствия…

Дед умолк, задумался и вдруг проговорил после паузы:

— Хотя… Не стану греха таить: в сорок пятом, когда я узнал, что Оксану убили, у меня в голове все помутилось. Я выкинул из своей «тридцатьчетверки» механика-водителя и погнал туда, где ее машина догорала. Когда подоспел, пехота тех, недобитых, после боя в плен взяла, человек тридцать их там осталось… Я танк развернул и своей рукой из курсового пулемета всех уцелевших положил… — Старик нахмурился. — И пехота ничего сделать не смогла — куда им с ППШ[35]против брони!.. Хотели было смершевцы под трибунал отдать, да только в ту же ночь поступил высокий приказ — выдвигаться форсированным маршем на Прагу… А марш этот помнят все, кто принимал в нем участие. И хоть вешали мы на борта самодельные экраны из матрасных сеток и прочего металлолома, чтобы хоть так прикрыться от фаустпатников, все одно почти на каждой машине остались «ведьмины засосы» — оплавленные следы от фаустпатронов, что не сподобились прожечь броню. По дороге к Праге и в самом городе в нашем полку сожгли каждую третью боевую машину, в том числе и мой танк… И смершевцы в своем «Додже» от прямого попадания гранаты сгорели… В себя я пришел, Сашик, уже в Сибири, под Красноярском, куда привез санитарный поезд… Вот такая она, месть, бывает…

— Это, дед, мне знакомо, я и сам в сознание только в самолете пришел…

— Слушай, Саня, — вдруг спохватился старик. — Вот я вижу по телевизору: вы там все на вертолетах летаете. Машины, не спорю, отличные, да только как же вы с них под огнем десантируетесь, в каком порядке?

— Ну, порядок обычно определяет командир, — ответил Хантер. — Только я, дед, еще ни разу в боевом десантировании не участвовал, не успел…

— Это от тебя не убежит, еще навоюешься, — успокоил старик. — Но знаешь, почему я тебя спрашиваю о порядке высадки? А потому, что на всю жизнь запомнил: если танк подбили, из него надо выбраться максимум за тридцать секунд. Иначе еще через пятнадцать секунд он взлетит на воздух к чертовой матери. И тут есть одна закавыка: по первому, кто покажется в люке, ни вражеские пулеметчики, ни снайперы, как правило, не успевают прицелиться. У механика-водителя свой люк и свой шанс. А вот наводчика и заряжающего чаще всего немцы валили прямо в люке. Поэтому существовало такое негласное соглашение: первым горящий танк покидает командир — поскольку он офицер и сможет организовать бой и спасти весь экипаж, если повезет… Вот я и думаю, что при десантировании с вертолета должен работать тот же принцип: первым должен прыгать командир, чтобы уже на земле оперативно руководить боем. Подумай, может, и пригодится моя фронтовая наука…

— Я запомню! — пообещал Хантер и тут же спросил: — Слушай, а почему вы не покидали броню через нижний люк? Ведь у земли, между гусеницами, шансов уцелеть больше…

— Плохо слушал, Саня. Я ведь говорил, что в таких случаях счет идет на доли секунды, потому что следующий снаряд или фаустпатрон никому не оставит шанса. За такое время покинуть горящий танк через нижний люк практически невозможно… Ох, что-то мы с тобой заболтались — там эти таможенники, должно быть, уже всех переловили и по второму кругу пошли… Айда в хату! — Старик приподнялся, чтобы выключить свет в беседке…

Прогостив в Полтаве три дня, благородное семейство благополучно возвратилось.

Разговор с дедом крепко засел в голове. И не только потому, что лишь с дедом он мог быть предельно откровенным. Странное дело — именно сейчас старший лейтенант понял, что опыт той давней войны, простые фронтовые навыки и приемы, о которых так живо рассказывал старик, можно с успехом применить в современной локальной войне. И в этом не было ничего удивительного — ведь характеристики стрелкового оружия и тяжелого вооружения не так уж сильно изменились, а значит, опыт старого танкиста можно применить и в афганских условиях.

Оставалось целых два дня до того, как поезд увезет его в Киев, и эти дни выдались нелегкими. Он и без того не мог терпеть затяжных прощаний, а атмосфера в доме все это время была чуть ли не похоронной. Дочка ни за что не желала расставаться с отцом, жена точила слезы, мама нервничала, пару раз у нее прихватывало сердце, да так, что приходилось вызывать «скорую».

На платформе перед самым отправлением поезда с Аннушкой случилась настоящая истерика. Сашкина мама принялась успокаивать внучку, и только тогда старший лейтенант заметил, какие разительные перемены произошли за это время с той, кого он всегда считал самым близким и родным человеком. Моложавая, энергичная, веселая, мама буквально на его глазах состарилась на много лет. И виной тому — он, младшенький, оказавшийся самым буйным из все трех братьев…

Он отвернулся и стиснул зубы. Потом расцеловал родных и близких и с каменным лицом, не говоря ни слова, чтобы голос не выдал чувств, поднялся в вагон. К окну подходить не стал — присел и обхватил голову руками. К счастью, в купе, кроме него, никого больше не было…

На следующее утро советский суперлайнер Ил-62 стартовал из Борисполя и через несколько часов полета приземлился в солнечном и хлебном городе Ташкенте.

Столица Узбекистана встретила вполне терпимой жарой, характерными запахами и красками Востока. Добравшись до пересыльного пункта, расположенного на улице генерала И. Петрова, старший лейтенант первым делом разыскал офицера, занимающегося оформлением виз, и отдал документы. Майор тщательно просмотрел каждую бумажку, и на его лице отразилось крайнее удивление.

— Вы, товарищ старший лейтенант, прибыли в точном соответствии с датой, указанной в предписании! — Он вскинул глаза на Хантера. — Обычно после таких ранений либо вовсе не возвращаются, либо опаздывают на месяц или больше. Я здесь на пересылке всякого навидался, но, поверьте, ваш случай — просто уникальный… Зайдите за вашим загранпаспортом через пару часов.

Взяв такси, Хантер добрался до штаба Туркестанского округа. Прибыв на место, он обратился к дежурному по политуправлению, и тот снабдил его телефоном полковника Худайбердыева. Отыскав за углом исправный телефон-автомат, старший лейтенант набрал номер — и услышал в трубке знакомый голос. Полковник совершенно по-детски обрадовался тому, что Хантер в Ташкенте, и немедленно принялся зазывать в гости.

Отказаться нельзя, это Восток. На оставшиеся деньги старший лейтенант накупил шампанского и фруктов, а затем снова поймал свободное такси и покатил к спецпропагандисту[36].

Рафик[37]Давлет обитал в уютном микрорайоне Ташкента, возведенном белорусскими строителями после страшного землетрясения, наполовину разрушившего город. Должно быть, поэтому здешняя архитектура чем-то напоминала живописные виды Минска. Отыскав дом и квартиру, гость нажал кнопку звонка.

Дверь открыл сам хозяин. Полковник был в просторной домашней национальной одежде; опирался он на замечательную резную трость с рукоятью в виде открытой волчьей пасти. Он тут же сгреб старшего лейтенанта в объятия и выпустил только тогда, когда в прихожей бесшумно появилась его супруга — статная, со следами неземной красы, натуральная блондинка лет сорока пяти в цветастой шелковой узбекской румче[38]. Ханум[39]Худайбердыева звали Светланой, родом она была из Вологды, но уже больше двадцати лет жила вместе с мужем и тремя сыновьями в Средней Азии.

Застолье было неторопливым и по-восточному изысканным: пряные и острые блюда то и дело сменялись, хозяйка ни минуты не сидела на месте, постоянно курсируя между кухней и гостиной. Первый тост хозяин провозгласил за старшего лейтенанта Петренко. Хантер смутился и начал было спорить, но глава дома остановил его жестом и пояснил жене, что гость спас ему жизнь в Афганистане и он обязан ему до конца своих дней.

Воспоминания затянулись до глубокой ночи, однако полковник, тертый калач, умудрялся не касаться командирских решений, служебных взысканий и кадровых перестановок, хотя Александр уже догадался, что Худайбердыев полностью в курсе всех его дел. К тому же на журнальном столике в углу лежал до боли знакомый номер «Комсомольской правды».

Ночевать старший лейтенант остался в этом по-восточному гостеприимном и щедром доме, а утро началось опять-таки с обильного застолья, длившегося далеко за полдень. И только к вечеру Хантер, нагруженный всевозможными сладостями, добрался до пересыльного пункта.

Документы оказались давным-давно готовы. Получив их, Хантер отправился в ближайшее почтовое отделение, чтобы позвонить Афродите и предупредить, что завтра утром вылетает «за речку». Галя расплакалась в трубку, разговор вышел нелегкий, под конец она попросила:

— Любимый, пиши мне как можно чаще! И что бы с тобой ни случилось — возвращайся, я всегда буду тебя ждать!..

С тяжелым сердцем Хантер направился на пересылку. Видеть никого не хотелось, к тому же было необходимо как следует выспаться перед перелетом в Кабул — там понадобятся и силы, и крепкие нервы.

Но военная фортуна все равно распорядилась по-своему. Не успел старший лейтенант переступить порог отведенной ему «кельи», как оказался в центре шумной компании джелалабадских вертолетчиков. И тут же с удивлением узнал, что даже в разгар боевых действий авиационное начальство отправляет целые летные экипажи в военные профилактории на территории Туркестанского и Среднеазиатского округов, когда налет часов, проведенных этими отчаянными парнями в дьявольском афганском небе, приближается к критической отметке.

Сейчас джелалабадцы возвращались в свой полк. Веселые, неугомонные, бесшабашные, они вызывали искреннюю симпатию и уважение. А когда завязался разговор, Хантер поразился: оказывается, мужики отлично помнят кишлак Темаче и его окрестности, именно они штурмовали его с неба, они же эвакуировали «двухсотых» и «трехсотых», когда Шекор-туран сдуру отказывался лететь в госпиталь после контузии.

Все вертолетчики хорошо знали друг друга, в том числе и тех своих коллег, с которыми военная судьба сталкивала старшего лейтенанта на пыльных афганских перекрестках. Они сразу же припомнили имя майора, которому Петренко передавал раненых, а также того аса-вертолетчика, который ночью доставил Хантера и Лося на джелалабадский аэродром. Известно им было и нечто такое, что основательно испортило старшему лейтенанту настроение. За время его отсутствия погиб под Алихейлем майор-авианаводчик, наводивший «вертушки» на мятежный Темаче, — он сгорел вместе с группой десантников в вертолете после прямого попадания «Стингера»[40]…

Волей-неволей пришлось сесть за стол вместе с авиаторами, в ход пошла привычная «шпага». А уже в застолье вдруг выяснилось, что некоторые офицеры из этой компании родом из Сызрани и знакомы с Игорем Васильевичем — Костяной Ногой, с которым он познакомился в окружном госпитале ПриВО…

Посиделки в итоге затянулись на всю ночь, поспать не удалось, а утром компания не без усилий погрузилась в «икарус», который направлялся на авиабазу Тузель.

К стойке таможни тянулся длинный хвост отпускников и заменщиков, однако вертолетчики, люди опытные, не спешили занимать очередь и почему-то топтались кучкой в самом конце. Не в меру расторопного десантника попридержали, когда тот неосмотрительно сунулся было вперед, побаиваясь, что борт на Афган пойдет без него. Его спутники, еще не вполне протрезвившиеся, поглядывали с какими-то иезуитскими ухмылками — мол, ямщик, не гони лошадей, сейчас врубишься, что к чему.

Вдруг очередь, беспрестанно шевелившаяся, застыла, потом по ней от головы к хвосту прокатился сдержанный шумок. Погрузившись в свои невеселые мысли, Хантер тупо стоял в конце, когда кто-то слегка толкнул его в плечо. Старший лейтенант удивленно поднял голову — и увидел перед собой мужскую руку, сжимавшую… початую бутылку грузинского коньяка «Ахтамар». Тем временем другая рука сунула половинку «общепитовского» пирожка.

Хантер удивился, но, взглянув на лукавые физиономии вертолетчиков, мгновенно сообразил, в чем заключалась их хитрая тактика. Кто-кто, а уж они-то достоверно знали специфику пересечения государственной границы именно в Тузеле: таможня, шмоная всех подряд, то и дело находила в чьем-то багаже спиртное, провозить которое в Афганистан формально было запрещено (даже сюда докатились отголоски антиалкогольной истерии моложавого генсека). Находить находила, но отдавать его таможенным придуркам никто не собирался — владельцы откупоривали бутылки, основательно прикладывались сами и тут же передавали посудину с неуклонно убавляющимся содержимым по ходу очереди. При этом львиная доля горячительного почему-то доставалась именно «хвосту».

Хантер не стал ломать голову, почему все происходило именно так, а просто взял бутылку, глотнул, откусил от пирожка и передал все это дальше. Вскоре тем же порядком поступила бутылка водки «Золотое кольцо», за нею прибыл армянский пятизвездочный «Арарат», потом прилетел «Белый аист», а следом приползла жуткая узбекская арака под названием «Янгиюль». Несмотря на антиалкогольную кампанию в стране, здесь, на таможне, впору было собрать недурную коллекцию напитков и открыть географически-алкоголистический музей.

К стойке таможенного досмотра компания приплелась, едва держась на ногах и вдобавок набив чемоданы дармовым и даже не распечатанным спиртным. Таможенники, к этому времени основательно утомленные своей неблагодарной работой, нетрезвых и агрессивных вертолетчиков пропустили практически без досмотра.

Однако Хантер задержался: между «телевизоров» мелькнула какая-то смутно знакомая физиономия. Ба, на манеже все те же, а ведь это же тот самый — «мятый-бдительный», похожий на обрюзгшего шимпанзе, досматривавший его, полуживого, прямо на бетонке! Опустив чемодан на пол, нетрезвый старший лейтенант решительно шагнул к таможеннику-узбеку, пока тот не успел ничего сообразить.

— Уважаемый, а ведь мы знакомы! Помните меня? — с улыбкой, переходящей в оскал, не сулящий ничего хорошего, проговорил Хантер.

— Нет, дорогой, — энергично замотал головой узбек, что-то почуяв. — А в чем, собственно, дело?

— Ты, чмурик, — ласково продолжал старлей, — два с половиной месяца назад меня досматривал прямо на бетонке, как собаку. Помнишь или уже забыл? Я разве не обещал вернуться? — спросил он, глядя прямо в перепуганные глазки таможенника. — Обещал! Карточный долг — долг чести! Так что, мужики, возвращаю должок! — Хантер обернулся к приятелям-вертолетчикам, с любопытством наблюдавшим за «встречей боевых товарищей», а тем временем локоть левой руки врезался в «бдительный» подбородок.

Старлей был основательно пьян и раскоординирован, поэтому удар получился скользящий. Таможенник отлетел в сторону, но не вырубился, а стремительно юркнул за «телевизор», в котором торчала чья-то здоровенная сумка, где и затаился, как хорек в норе. Идиотскую эту сцену лицезрели не только вертолетчики, мигом закрутилась карусель — откуда-то набежали погранцы с собаками, гарнизонный патруль, аэродромный караул, чтобы предотвратить массовую потасовку, начавшуюся с нелегкой Хантеровой руки. Пьяный в дым хвост очереди, не разобравшись, что там происходит у стойки, набросился на таможенников. А пока шли разборы насчет того, кто и когда превысил полномочия, патрули оттерли нетрезвого десантника от авиаторов, подхватили под руки и доставили в кабинет начальника таможенного поста.

Там восседал очень грустный полный узбек лет сорока. При виде Хантера он дал знак «людям в повязках», дабы отпустили старшего лейтенанта, и выпроводил их из кабинета. В кабинете было чуть-чуть прохладнее, чем в зале досмотра, ветерок из работающего кондиционера слегка остудил разгоряченную Сашкину голову.

— Чаю налить? — прозвучал первый вопрос.

Старший лейтенант так удивился, что сообразил лишь кивнуть.

Начальник таможенного поста наполнил пиалу, подал задержанному и жестом велел присаживаться. Затем повертел перед носом его документы и перевел взгляд на молодого человека.

— Тебя, Александр, можно понять, — проговорил он. — Тебе крепко досталось в Афгане, а мои подчиненные тогда, в апреле, вели себя безобразно. Между прочим, на следующий день сюда явилась комиссия из ЦК Компартии Узбекистана, — усмехнулся узбек, показав скверные зубы, — и товарищ Ходжаев, тот самый, которого ты сейчас приложил, получил последнее предупреждение вместе с партийным и служебным взысканием, так как подобные инциденты с его участием уже имели место. Боюсь, после случившегося сегодня у него пропадет всякое желание работать здесь, придется перевести его в аэропорт «Восточный»…

— Вы уж меня извините, рафик, — вполне миролюбиво проворчал Хантер, жадно глотая из пиалы прохладный чай, осаживая алкоголь. — Все как-то спонтанно получилось… Я как увидел этого вашего Ходжу, вспомнил «шмон» на рулежке…

— Не Ходжа он, а Ходжаев, — поправил начальник поста. — Ладно, извинения принимаются. Не вижу препятствий для пересечения границы старшим лейтенантом Петренко. И со своей стороны приношу извинения за некорректные действия моих подчиненных… — Поднявшись, он протянул десантнику руку, и тот не без признательности ее пожал.

«Люди в повязках» сопроводили старлея до «границы», где и передали «зеленым фуражкам». Но там некий суровый майор решил продемонстрировать абсолютную власть.

— Вам известно, товарищ старший лейтенант, что лица в нетрезвом виде не могут быть пропущены через границу Союза Советских Социалистических Республик?! — замогильным голосом осведомился он.

Хантер мимоходом глянул в «отстойник», где уже махали верхними конечностями явно нетрезвые вертолетчики, благополучно преодолевшие границу и таможню и успевшие дозаправиться, потом уставился на кордонного сторожа.

— Ты это серьезно?! — преувеличенно изумился он. — Не может такого быть!

— Более чем серьезно. — Майор-сторож выглядел так, словно олицетворял всю незыблемую мощь КГБ Союза ССР. — Вы даже не представляете, чем это может для вас кончиться!

— Да неужели?! — Хантер привычно перевел тумблер в «положение Д». — Вот так чудеса! Ай да молодцы наши пограничники, как все у них четко, как отлажено! Вижу я, вас не проведешь, — продолжал он вовсю валять дурака. — Придется мне, видно, ни с чем возвращаться в хлебный город Ташкент…

Он подхватил чемодан и развернулся, явно намереваясь зашагать обратно в помещение аэропорта.

— Как только протрезвею — обязательно к тебе наведаюсь! — бросил Хантер через плечо. — Если понадоблюсь, майор, — я на пересылке, звони!

Он уже отдалялся от будки «границы», зачем-то облепленной зеркалами, словно спальня престарелой эротоманки.

— Стой! — гаркнул майор, пулей выскакивая из будки. — Ты куда, зараза? Иди уже в самолет, черт с тобой! — Он сунул в руки «заразе» загранпаспорт с отметкой о пересечении госграницы и махнул в сторону рулежки, где уже завел движки трудяга войны по прозвищу «горбатый».

Когда старший лейтенант Петренко поднялся по аппарели в брюхо транспортника, на его губах играла улыбка победителя. Нетрезвые вертолетчики встретили его радостными воплями.

4. Призраки прошлого посетили меня…

Ничего примечательного во время полета до Кабула не произошло.

На кабульской пересылке Хантер провел немногим больше двух часов. За это время успел дозвониться по дальней связи до дежурного по политотделу армии, попросив передать собкору «Комсомольской правды» товарищу Шубину буквально следующее: «Никому не нужный старший лейтенант ожидает его на кабульской пересылке».

Шубин появился внезапно: примчался на «уазике» какого-то армейского «бугра». Обнялись. Хантер, наметанным глазом окинув машину, напрягся: внутри находились всего два автомата — самого Михаила и водителя. Перехватив взгляд, Шубин ухмыльнулся в усы:

— Это же Кабул, Сань, не дергайся! Днем тут спокойно.

Погрузились в машину и помчались на юго-западную окраину города — во Дворец Амина, где располагался штаб армии. Хантер зимой уже бывал там, когда их с покойным Ромкой, «союзных» заменщиков, возили в политотдел армии для инструктажа. Но тогда они не успели ничего толком разглядеть, поэтому сейчас он смотрел во все глаза — и было на что.

Старые стены дворца, который в недавнем прошлом носил имя Топайи-Тадж-Бек, или попросту Тадж-Бек, и был возведен немецкими архитекторами, после яростного штурма в декабре семьдесят девятого основательно отремонтировали. Их мощь невольно вызывала почтение. Полы в просторных прохладных коридорах устланы туркменскими и персидскими коврами, в каждом кабинете негромко шелестел кондиционер. Военный городок, окружавший дворец, выглядел прекрасно: чистота и порядок, тенистые аллеи, фонтаны. Здесь работал армейский Дом офицеров и даже имелось офицерское кафе, где подавали отличный кофе с коньяком, которому Петренко с Шубиным немедленно воздали должное.

В военном городке дислоцировался армейский полк связи, масса всевозможных охранных и обслуживающих частей и подразделений, за соседней сопкой располагался боевой мотострелковый полк Баграмской дивизии, за другой — отдельная рота спецназа, в которой в свое время служили Роман Кривобоцкий и Виктор Аврамов.

Из бесед с «аборигенами» Хантер пришел к выводу, что главной здешней достопримечательностью считается краса и гордость Сороковой армии — ТЗБ, то есть торгово-закупочная база всемогущего военторга. Вспомнилась старая армейская поговорка: выше солнца — только кадры, выше кадров — военторг, поскольку здешняя ТЗБ и в самом деле находилась выше армейского отдела кадров — на самой верхушке небольшой сопки.

Как сообщил Шубин, именно здесь накапливались и распределялись неисчислимые богатства: теле, видео, аудио и прочая бытовая аппаратура, всевозможные импортные шмотки и деликатесные продукты питания, за которыми в Союзе пришлось бы охотиться всю жизнь, а также громадные суммы в чеках. Работала эта структура на два фронта: нелегально продавая свои сокровища местному населению и легально — военнослужащим ОКСВА. Кроме того, монстр-монополист владел мощным автопарком и содержал разветвленную сеть «дуканов» по всем гарнизонам.

В ТЗБ трудились тысячи людей, а десятки тысяч мечтали хотя бы побывать в недрах этой пещеры Али-Бабы. Возглавлял эту организацию своего рода генерал от торговли. Вездесущие политработники проникли и сюда — у базы имелись замполит-полковник, а также «освобожденные» парторг с комсоргом Сероштановым, руководившие экспедиторами-членами ВКП (б) и дуканщицами-комсомолками.

Михаил обитал в нижнем городке, о котором когда-то рассказывала Оксана. Вспомнив ее, Хантер до боли стиснул кулаки. И тем не менее ни о какой «вендетте» думать не приходилось — что мог он сделать с мощным бандформированием?

Заметив его отсутствующий взгляд, Шубин вполголоса поинтересовался:

— Что это с тобой, Сань? На тебе лица нет…

— Призраки прошлого посетили меня, — мрачно отшутился тот, — одначе они уже удалились…

— И замечательно! — бодро воскликнул Михаил, приглашая к себе. — Давай, проходи в мою холостяцкую берлогу!

Комната спецкора оказалась с виду самой обычной, правда, гораздо более комфортабельной, чем те, в которых жили офицеры в афганской периферии. Главное — у Шубина имелся кондиционер, предмет совершенно недосягаемый для младших офицеров. Кроме того, здесь находились портативный цветной телевизор, видеомагнитофон, двухкассетник «Шарп», холодильник и портативная пишущая машинка. В углу стояли три телефонных аппарата. Пол и стену украшали два ширазских ковра ручной работы.

— Неплохо ты устроился! — по-белому позавидовал Хантер.

— Я здесь редко бываю, — проговорил журналист, сосредоточенно накрывая на стол, — вообще-то у меня есть еще и номер в отеле «Интерконтиненталь». Но его охраняет Царандой[41], а ты сам знаешь, что это за вояки! Поэтому, если приходится заночевать в Кабуле, отправляюсь сюда. Встречи с афганцами провожу в «Интерконтинентале», а в остальном — мотаюсь по всему Афганистану. В Москве тоже частенько приходится бывать, руководство требует отчитываться… Ты как, очень голоден? — спросил Шубин, заметив, как гость зыркает на извлекаемые из холодильника деликатесы.

— Как пес. С утра было море спиртного, а на закуску — полпирожка военторговского за пять копеек, — старший лейтенант улыбнулся, припомнив Тузель, — и вдобавок пиала зеленого чая, чтобы таможня дала добро…

— Ну-ка, выкладывай, — Шубин профессионально навострил уши, — чего-то ты недоговариваешь, дружище!

— Выкладывать? Это у нас запросто. — Старший лейтенант наклонился к чемодану и принялся выставлять на стол бутылки, которые запихнули туда вертолетчики перед прохождением таможни. Помимо благородных «Арарата» и «Ахтамар», оттуда появилась литровая жестяная банка с этикеткой «Сок манго».

— Это тебе, Миша. — Хантер протянул приятелю банку, в которой на самом деле плескалось дедово фирменное «samgene». — Наилучший напиток из всего, что только есть на свете…

— Я тебе поражаюсь, Саня, — покачал головой Шубин. — Как же ты прошел таможню со всем этим богатством? Ведь по афганским расценкам это как минимум фирменный двухкассетник!

Хантер хмыкнул и вкратце изложил «опупею» с таможней и пограничниками, а заодно раскрыл секрет, как заменить сок манго алкоголем, не повредив емкость.

Шубин покатывался от хохота и быстро-быстро черкал в своем видавшем виды блокноте. В конце концов объявил, намерен-де провести эксперимент, затесавшись в хвост очереди на таможенном пункте под видом подгулявшего отпускника.

Наконец уселись за стол. Первую здравицу провозгласили за благополучное Сашкино возвращение «на рідну Афганщину». Но не успел старлей как следует закусить консервированными датскими сосисками, как Михаил слегка испортил аппетит.

— Ты вот что, дружище… — заметил он, отправляя в рот изрядный кусок тушеного белоцерковского цыпленка. — Я на твоем месте вел бы себя сдержаннее. Гонять по пьянке таможенников и пограничников — особого ума не требуется. А ты и вообразить не можешь, сколько понадобилось усилий, чтоб привлечь к твоей персоне внимание сильных мира сего! Один такой промах, одна жалоба в политотдел армии может все свести на нет! И не видать тебе тогда батальона — пойдешь в Руху командовать взводом наркоманов!

Шубин начинал не на шутку сердиться.

— Знаешь, Миша, я и сам уже думал об этом, — согласился Хантер, — пока летел в Кабул. Правда твоя: хватит валять дурака, пора взрослеть. Большая удача, что начальник таможенного пункта — нормальный мужик, не стал делать из мухи слона. Иначе всяко могло бы быть…

— Ну вот, наконец-то слышу речь не мальчика, но мужа! — Шубин улыбнулся, разливая горилку. — А дед твой, между прочим, — сущий колдун!

— Так оно и есть, — согласился внук. — Я, что по отцовской, что по мамчиной линии, — запорожский казак. А дед говорит, что в их роду были не простые казаки, а ведуны-характерники. Из тех, что могли и зверем прикинуться, абы скрытно пробраться во вражеский стан, и языки многих племен знали, могли говорить с птицами, владели тайнами приворотов и наговоров, могли и вылечить, и со свету сжить кого угодно.

— Переводя все это на современный язык — твои казаки-ведуны были чистой воды элитными спецназовцами, подготовленными к бою в самых экстремальных условиях.

— Наверно, — согласился Хантер. — А дед мой и в самом деле много чего знает и умеет. Целебные травы и грибы, овощи и фрукты, орехи и водоросли, умеет развести костер ночью посреди леса под проливным дождем, поджарить яичницу без сковороды. Даже научил меня готовить кулеш в деревянной посуде! — Старлей с подковыркой взглянул на Шубина.

— Это как же?! — не поверил тот. — Ну-ка, говори. Хотя, сдается мне, что тут какой-то подвох, для знатоков из телепередачи «Что-где-когда-почем?».

— Никаких подвохов, — улыбнулся Хантер, — наоборот — элементарно, как и все гениальное. Разводят костер, в него кладут камни и нагревают докрасна. Как только камни раскалятся, их бросают в деревянную посуду с водой, стоящую рядом. А там уже лежит то, из чего будет сварен кулеш, — сало или мясо, крупа, грибы, щавель или крапива; кулеши, они ведь разные бывают… Камень, попадая в воду и опускаясь на дно посудины, отдает ей свою температуру, а дерево прожечь он уже не в силах. Как только остыл — его тут же вытаскивают длинной ложкой и заменяют другим раскаленным камнем. И так до тех пор, пока вода не закипит, а кулеш не сварится. — Хантер победоносно уставился на спецкора. — Лично проверял на Ворскле, на рыбалке лет пять назад. Через три часа кулеш был готов, и мы с дедом его смели, аж гай зашумел!

Хантер с мечтательной улыбкой откинулся в кресле, словно сидел сейчас не в Кабуле, а на тихом берегу Ворсклы, под Полтавой.

— Теперь понятно, в кого ты такой удался! — рассмеялся Шубин и тут же вернул гостя на грешную афганскую землю: — Давай по третьей, и за дело; у меня тут много всякой всячины для тебя накопилось.

Третьей не ограничились, но на четвертой пришлось тормознуть — семьдесят градусов как-никак. Затем переключили кондиционер на вентиляцию, закурили и перешли к обсуждению проблем, непосредственно касавшихся «старшего лейтенанта П-ко».

Точно и сдержанно Шубин описал ситуацию, сложившуюся вокруг Сашкиной персоны. По его словам, армейский ЧВС генерал Захаров сразу же после выхода в свет статьи вызвал к себе Михалкина-Монстра и объявил выговор за халатное и бездушное отношение к подчиненным. Монстр, прилетев в бригаду, в свою очередь объявил взыскание Посту, Пол-Поту и Почтальону Печкину с аналогичной формулировкой. Хантер слушал поначалу без особого интереса — за время лечения и отпуска его мозг не только восстановился после травмы, но и освободился от всей этой партийно-политической накипи. Но мало-помалу негативная информация начинала оказывать свое действие, и вскоре он почувствовал, как зашевелились, заворочались шестеренки механизма, настроенного на выживание, и он начал настраиваться на ожесточенную борьбу — но не с врагом, а со своими же, политотдельскими крысами.

Между тем Шубин неторопливо продолжал:

— Тебя, Саня, в четвертой роте формально уже нет… На твоей должности сейчас хорошо тебе знакомый старший лейтенант, замкомроты одной из многочисленных десантно-штурмовых рот. Коррупционер-профи, подполковник Заснин, кадровик из политотдела армии, а заодно и закадычный приятель Монстра, благословил эту рокировочку, прикрывая тем самым Михалкина от потенциальных неприятностей. Таким образом, придется тебе возвращаться не в свое родное подразделение, с которым ты прошел огонь и воду, а в чужую роту, где тебя, Саня, никто не знает. Значит, и авторитет придется завоевывать с нуля… Мало того: десантно-штурмовая рота, которую тебе предстоит принять, разбросана по «точкам», а среди ее личного состава отмечено небывало высокое количество ЧП и откровенных преступлений. В их числе суицид, употребление «легких» наркотиков, несанкционированные контакты с местным населением, а вместе с тем и бесчинства по отношению к тому же местному населению…

Хантер мучительно размышлял. Нет, такая перспектива его не пугала, но и приятного во всем этом было мало. Вместо родной четвертой ПДР, где он знал всех и каждого, где его слова было достаточно, чтобы разрешить любую, даже самую сложную ситуацию, где его назначение исполняющим обязанности командира роты прямо в ходе боевых действий не вызвало ни кривотолков, ни возмущения, — он получал разбросанную на большом пространстве, разболтанную и деморализованную людскую массу, которую и подразделением-то трудно назвать. «Зачем все это сделано? — спрашивал он сам себя. — Кому выгодно такое назначение?»

Шубин, внимательно наблюдавший за собеседником, тут же ответил на его мысленные вопросы.

— Смысл этой коварной рокировки заключается в том, что Заснин, этот вездесущий кадровик, каким-то образом пронюхал о намерениях Тайфуна и Бугая перетащить тебя «на юга», да еще и с повышением. Он-то и подсказал Монстру многоходовую комбинацию. «Чепэшное» подразделение, куда тебя перекинули без твоего ведома, должно, по их наметкам, стать миной замедленного действия. И пока Худайбердыев, выбивая тебе майорскую должность, преодолевает инерцию и сопротивление военных чиновников, эта мина может рвануть. Каким образом? Самым простым. В таких разболтанных подразделениях постоянно что-то случается: то кто-то кого-то случайно пристрелил, то задавил броней, то кто-то обкурился чарсом[42]или обпился шаропом[43]до невменяемости и натворил дел… Все это с помощью стукачей Монстра и Гнуса незамедлительно вынырнет на поверхность в виде шумного скандала, который хитрые аппаратчики виртуозно раздуют до масштабов вселенской катастрофы… Вот и получится, что хваленый «старший лейтенант П-ко» на самом деле — проходимец и бездельник. Ему оказали высокое доверие, поручив лучшее боевое подразделение, а он превратил его в уголовный сброд! Дальше — накатанная колея: служебное, партийное взыскания, а там, глядишь, и новое уголовное дело. От образа героя и мученика, вознесенного на пьедестал центральной прессой, в два счета ничего не останется. Естественно, вслед за этим командарм отменит свой приказ, оставляя тебя, Хантер, на прежней должности, а заодно и на растерзание этим стервятникам…

Спиртное мигом испарилось из молодого и здорового организма вместе с потом. Даже прохладный ветерок кондиционера не мог остудить горящую голову. Мысли лихорадочно метались в поисках оптимального выхода из этой ситуации. Выход есть — в этом старлей был почти уверен.

Можно, например, завалиться в госпиталь и находиться там «на сохранении» до тех пор, пока не появится приказ о переводе в Зону ответственности «Юг». Впрочем, эту идею Хантер сразу же отмел — не в его стиле. Следующее, что пришло в голову, — подать рапорт о предоставлении календарного отпуска, но и этот план просуществовал не больше трех секунд. Длительная командировка? Неплохо бы, но в афганских условиях это просто нереально, как нереально направление на какие-нибудь курсы повышения квалификации. Но чем дольше он размышлял, тем яснее становилось, что вариантов практически нет.

Оставалось одно — прибыть на место, принять «чепэшную» роту, положиться на чудо и продержаться без скандальных происшествий те же месяц-полтора. В условиях Союза такая задача казалась вполне решаемой, но здесь его ожидало множество препятствий и подводных камней, главным из которых был его собственный взрывной темперамент.

— Вот такие вот дела, дружище. — Шубин разлил остатки дедова «сока манго». — Что думаешь предпринять?

— Приму роту, закручу гайки, — ответил «дружище». — Продержусь до последнего, сколько смогу. А там — «будем посмотреть», есть такое одесское выражение. «Сначала ввяжемся в бой, а там будет видно!» — так, кажется, ответил своим маршалам Бонапарт… — Он вдруг широко улыбнулся. — Давай за женщин! Как говаривал легендарный поручик Ржевский: «Без дураков жизнь скучна, но без женщин она — бессмысленна!» Так что — за смысл жизни!..

Он вскочил и чокнулся с Шубиным, который едва успел подняться со своего стула.

— Честно говоря, мы с Аврамовым и не ждали от тебя другого решения, — отдышавшись, проговорил журналист. — Но ты по-своему прав. Боевого, динамического напряжения на «точке» не так уж много, там другое: напряжение статическое, ежедневное. Мне приходилось бывать на многих сторожевых заставах, и я там всякого навидался. Случалось, что и свои в своих стреляют, или офицеры вмертвую пьянствуют с подчиненными. Но видел я и другое — когда вся «точка» гибнет, отстреливаясь до последнего патрона, до последней гранаты… — Михаил нахмурился. — Одно могу сказать уверенно: там, где командиры с головой, где личный состав занят делом, где все гайки затянуты правильно, но не перетянуты, — там все нормально, обычная армейская жизнь. Тут уж как повезет. — Шубин закурил, стряхнул пепел в тарелку и вдруг усмехнулся: — А уж если речь зашла о везении, то эта штука в твоей жизни, как мне кажется, присутствует, и весьма. В особенности в отношениях с женским полом. Знаешь, сколько раз твоя Афродита мне в Москву звонила?

— Галя? — удивился старлей. — С какой стати?

— Можешь не ревновать. Как субъект противоположного пола я ее совершенно не интересую. Просто расспрашивала — как тебя найти в Афганистане, в каком гарнизоне…

Сообразив, что это значит, Хантер от неожиданности выругался.

— Ну и дуреха! Опять она за свое… Неужели решила податься сюда медсестрой по вольному найму?! Ох, Галка-Галка… — Он едва не схватился за голову. — Ведь пропадет девчонка!.. И что ты ей ответил?

Старлей с надеждой уставился на журналиста, невозмутимо покуривавшего под кондиционером.

— Что следовало, то и ответил, — уклонился Шубин. — Уж ты, дружище, мне поверь, — я в людях неплохо разбираюсь. Один старый знакомый из института Сербского даже прозвал меня «психологом на эмпирическом уровне». Поэтому слушай сюда. — Он слегка повысил голос, перекрывая жужжание кондиционера. — Не такой уж ты и «ненужный», как я тебя для красного словца назвал. Тебя полюбила редкостная девушка, ради которой можно горы свернуть! Да, в Афгане тяжело и опасно, но и здесь должны жить любовь и нежность, потому что смерти, крови и грязи и без того слишком много! И не суетись — Галину ты уже все равно не переубедишь, поверь. Она сама приняла решение и настоит на своем, чего бы ей это ни стоило! А поскольку я и наши с тобой друзья в лице Худайбердыева, Тайфуна и Аврамова имеем возможность хотя бы отчасти вмешаться в твою жизнь, то мы эту возможность не упустим. Итак, Саня, — на губах Михаила заиграла загадочная улыбка, — имею честь сообщить тебе, что несравненная твоя Афродита довольно скоро окажется в Афгане. Это, конечно, потребует времени и некоторых усилий, — продолжал он. — У меня сложились неплохие отношения с начмедом Сороковой армии генералом Локтионовым; я уже поговорил с ним, и он присягнул на клятве Гиппократа, что многоуважаемая Галина Сергеевна Макарова будет работать в госпитале именно того гарнизона, который я назову и укажу на карте, висящей на стене в его кабинете. А укажу я именно туда, где будешь служить ты, Шекор-туран. Такой вот пасьянс, дружище!

Шубин широко развел руки, как иллюзионист, показывающий публике, что в руках у него ничего нет.

— Спасибо, Миша! — Хантер был совершенно сбит с толку и одновременно потрясен. — Не знаю, что бы я без вас делал…

— Мы же друзья, верно? А значит, должны помогать друг другу. Иначе цена нам — медный грош в базарный день!..

Переночевав у гостеприимного спецкора, в девять утра Хантер прибыл на аэродром, погрузился в вертушку и уже вскоре был в своей бригаде.

5. Внебрачное несчастье

Прибыв в родное соединение, Хантер испытал двойственное чувство. Сердце радостно забилось, ощутив ритм жизни мощного военного организма: рев бронетехники, гул вертолетных движков в небе, рубленый шаг десантников, марширующих с песней. Вместе с тем он неожиданно понял, что отвык от всего этого; вдобавок отсутствие какой-либо военной формы (он все еще пребывал в цивильном) и оружия оказалось для него настолько необычным, что старлей чувствовал себя чужеродным телом и каким-то… незащищенным.

Вспомнив, что его вещи должны находиться в каптерке у Оселедца, Хантер напрямик зашагал в четвертую роту, которая, увы, больше не была ему родной. Дневальным оказался незнакомый боец, который тут же вызвал дежурного по роте. Тот также оказался незнакомцем — и старший лейтенант вспылил. Он отчаянно хотел встретиться сейчас с теми, кто прошел вместе с ним огонь и воду.

Рявкнув на дневального и дежурного, Петренко потребовал немедля вызвать кого-нибудь из офицеров или прапорщиков. На невменяемый крик из каптерки стремглав вылетел старшина Рыба. Крепко обнялись, старший прапорщик даже прослезился. Рыба тотчас переодел старшего лейтенанта в новенькую «эксперименталку»[44]со всеми знаками отличия, нашлись и добротные берцы, и панама. Теперь только оттенок нездешнего загара давал знать, что гость только что прибыл из северных краев.

К этому времени закончились занятия, и четвертая рота строем прибыла в модуль. Вместе с десантниками явились Лесовой, Денисенко, Воронов и еще трое офицеров, которых Хантер ранее не встречал: старший лейтенант Анциферов — замкомроты по воздушно-десантной подготовке, старший лейтенант Димин — именно он сменил на должности Петренко, и молоденький прапорщик Бросимов, старший техник роты. Лейтенант Редькин все еще находился в госпитале.

Встреча была достойна эпических кадров из военно-исторических кинолент. Единственное отличие состояло в том, что старшего лейтенанта Петренко не стали качать. Обнялись и со срочниками — с теми, кто еще оставался в строю. Таких нашлось не много: Зверобой и Ерема, спасшие ему жизнь, Шаман, недавно возвратившийся из госпиталя, Кузнечик, медбрат Бинтик, Колун и Доберман (он же — экс-Кувалда, пока «духи» не «купировали» ему пулею ухо), вот и все, кто был рядом с ним на афгано-пакистанской границе.

Ни одного из тех, кто получил тяжелые ранения и контузии, здесь не было. Лом, Хоакин Мурьета, Христофор Бонифатьевич, Соболь, Болгарин, Ара, Будяк, Шишка, Васька-да-Гама, Соколиный Глаз и многие другие остались дослуживать в Союзе после сложных операций или комиссовались вчистую. Хантер догадывался, что некоторые из них вполне могли бы вернуться, как поступил он, но, видно, приняли решение больше не ставить собственную жизнь на карту. Он жалел, что уже не увидит их лиц, но в глубине души надеялся — может, судьба еще где-то сведет…

— Старший лейтенант Петренко! — раздался знакомый голос за спиной. — А вы что здесь делаете?

Обернувшись, увидел командование батальона практически в полном составе. Все трое стояли на крыльце модуля[45]. Впереди — майор Пост, за ним маячил Пол-Пот, сбоку отирался Почтальон Печкин. Именно он и озвучил идиотский вопрос.

— Вы в курсе, что уже не служите в нашем батальоне? — как-то неуверенно продолжил бывший начальник.

— Здравия желаю! — Невозмутимо, в упор не замечая Почтальона, Хантер приблизился к комбату и поднес руку к панаме, отдавая честь. — Прибыл из Союза по излечении в госпитале, решил проведать родную роту. — Он старался не смотреть на оторопелые физиономии его заместителей.

— Здорово, старлей, — с улыбкой пожал его руку комбат. — Как ты, в норме? Ох и задал ты нам задачку своим внезапным исчезновением с территории Афганистана! Но я к тебе претензий не имею, — майор покосился на замов, — и служить ты умеешь, и воевать. Так что, Александр, — впервые майор Пост назвал его по имени, — не обижайся, если что не так! — Он все еще не выпускал руки старшего лейтенанта. — Мне в Афгане еще год служить, — как бы невзначай заметил комбат, — буду рад видеть тебя своим заместителем…

Он развернулся и зашагал к штабу, едва не сбив с ног перепуганного капитана Бовсикова.

Пол-Пот с Почтальоном потащились за комбатом под сдержанные смешки четвертой роты. Ротный и взводные не хотели отпускать Хантера, всем хотелось поговорить, услышать из первых рук подробности его одиссеи. Из их реплик старлей заключил, что его исчезновение и статья о нем, внезапно появившаяся в «Комсомолке», успели обрасти всевозможными слухами и легендами: вплоть до того, что якобы сам генсек распорядился помочь «никому не нужному старлею».

«Никому не нужный» не стал особо распространяться и, пообещав хлопцам обязательно явиться на ночлег, направился в штаб соединения.

Перед штабом навстречу ему попались комсомоленок Маклаков в компании с двумя замполитами рот — Дубягой и Пещенко. Все трое куда-то спешили, на ходу что-то оживленно обсуждая. В другое время Хантер счел бы встречу с этой компанией негодяев и стукачей дурной приметой, но сейчас ему было не до того, чтобы считаться с приметами. К тому же он был настроен весьма решительно.

— Привет сводному оркестру барабанщиков! — приветствовал он троицу. — Вам бы сюда еще Гену Щупа — и сборная юниоров-сексотов в полном составе!

Те, ошалев от внезапной насмешки над их первоочередными задачами, неуверенно косились на Хантера, свалившегося как снег на голову, но помалкивали. Первым пришел в себя боевой помощник партии — комсомол.

— Ага, а вот и наш Хантер! — ехидно протянул Маклаков блеющим тенорком. — То есть, прошу прощения, «Никому не нужный старший лейтенант»! В штаб? Ну, иди-иди, там тебя уже ждут. — Он гнусно усмехнулся и указал на окна кабинета начальника политотдела. — И не только там. На «точке» обдолбанные дембеля тоже заждались, без тебя им ну никак! А то давненько ты у нас без взысканий по партийной линии гуляешь…

Троица зашлась каким-то шакальим смехом, с подвизгиванием.

— Не дождетесь! — рубанул Хантер, окидывая презрительным взглядом домашних любимцев Монстра.

— А это мы посмотрим, кто дождется, а кто нет! — недобро ощерился старший лейтенант Дубяга, некоторое время числившийся замполитом четвертой ПДР на пакистанской границе, но не успевший из-за него, Хантера, получить «заслуженную» боевую награду. — И на протекцию не надейся, никто тебе здесь не поможет, кроме Господа Бога…

— Это ты, внебрачное несчастье, — Хантер шагнул и оказался вплотную лицом к лицу с замполитом ремонтной роты, — по протекции живешь! На чужих должностях сидишь, чужие ордена цепляешь, мокрица… — Петренко уже несло. — Существуешь, паскуда, за чужой счет! Но ничего, не все коту масленица! Погодите, стукачи хреновы, я вам еще покажу, где козлам рога правят!.. Вот даю слово офицера, — его уже трясло, — если у меня на «точке» случится хотя б одно ЧП, — сам подам рапорт, чтобы меня отстранили от должности! А теперь бегите стучать, да поживее.

— Вот ты себе и сам приговор подписал! — вновь зашелся шакальим смехом за его спиной «сводный оркестр барабанщиков».

Взведенный, как сжатая пружина, Хантер вошел в штабной модуль. Тут-то и выяснилось, что бригадой командует совсем другой офицер — после ранения полковник Ермолов отбыл в Союз, а его место занял прежний начальник штаба подполковник Егоров. К нему-то в кабинет и направился строевым шагом старлей.

— А, «никому не нужный старший лейтенант»! — радушно улыбнулся новоиспеченный бригадир. — Ну как, очухался? Готов воевать? — Он пожал руку Хантеру и кивнул на стул — давай, мол, присаживайся.

— Так точно! Готов выполнить любую команду, товарищ подполковник!

— А как будешь строить отношения с бригадным ЧВС? — Комбриг сознательно не упомянул непосредственную должность Монстра. — Зол он на тебя до беспамятства. Кипятком малую нужду справляет!

— Моей вины в том нет! — спокойно заверил Петренко. — Что и подтвердила военная прокуратура. Поэтому намерен честно и добросовестно выполнять свои функциональные обязанности. Вот и все!

— Похвально. — Комбриг не стал вдаваться в детали. — Но смотри, рота тебе досталась — не сахар! Командир, капитан Темиргалиев, — держиморда еще та. На него постоянно жалуются то свои, то афганцы. Разберись на месте, что там происходит. Будет необходимость — заменим командира, подыщем подходящую кандидатуру. Вот хотя бы твоего Денисенко. Отличный офицер, хоть сейчас ротным назначай. Не без греха, конечно, — малость «прикрутил фитиль» Егоров, — да и Михалкин его терпеть не может. Но офицер достойный, с потенциалом! Так что имей в виду… А теперь — вперед, старший лейтенант. — Подполковник снова протянул руку. — Дел у меня сегодня — до черта. Удачи тебе во всем!

Покинув кабинет бригадира, Хантер, невольно напрягшись, постучал в дверь, за которой восседал Монстр — подполковник Михалкин, начальник политотдела. Затем вошел, убеждая себя на ходу держаться спокойно, взвешенно, рассудительно. Если получится.

— Ба, да это ж наш «никому не нужный»! — неискренне обрадовался Михалкин, поднимаясь из-за стола и направляясь к старшему лейтенанту. — Ну, здорово, здорово, Петренко! — Впервые за время Хантеровой службы в бригаде Монстр протянул руку младшему по званию.

Ничего не оставалось, как пожать. Впрочем, Александр не питал никаких иллюзий насчет истинных намерений Михалкина.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — по-уставному приветствовал он начальство. — Прошел курс лечения, прибыл к месту прохождения службы, здоров.

— М-да, недооценил я тебя, Петренко, недооценил, — задумчиво протянул Монстр, — ты у нас, оказывается, крутой перец!.. Ладно! — прервал он себя. — Переходим к делу. Ты уже в курсе, что принимаешь другую роту? — спросил он, следя за реакцией посетителя.

— Еще в Ташкенте узнал, — сблефовал Александр. — Десантно-штурмовая рота S-кого десантно-штурмового батальона, командир — капитан Темиргалиев, держиморда еще та, — повторил он с той же интонацией, как у комбрига.

— Владеешь информацией, — не скрыл удивления подполковник, — молодцом! Ты же понимаешь, — голос Монстра подозрительно смягчился, — что после ранения мы не можем тебя бросить прямо в бой, тем более что твоей персоной высокое начальство интересуется… — Начальник политотдела вешал лапшу не моргнув глазом. — Вот мы и решили тебя поберечь, направить, так сказать, на более стабильный участок партийно-политической работы. Я уже доложил в политотдел армии и лично подполковнику Заснину, что с тобой все в порядке, ты устроен, а промахи, допущенные замполитом парашютно-десантного батальона капитаном Бовсиковым и секретарем парторганизации майором Волком, успешно устранены. Кстати, оба этих офицера, — снова не моргнув глазом соврал Монстр, — получили вполне заслуженные взыскания.

«Как и ты, козья морда!» — отметил Хантер про себя.

— Таким образом, товарищ старший лейтенант, — подполковник упрямо гнул свое, — определение «никому не нужный» больше не актуально. Согласен? И мы со спокойной душой докладываем в Кабул: мол, все у нас на мази, дела идут лучше некуда, все занимаются делом и ответственно исполняют свои обязанности — так, Петренко? — Он испытующе заглянул в глаза.

Петренко в свою очередь уставился в бесстыжие зенки Монстра и с вызовом проговорил:

— Я наведу порядок в этой бардачной роте, чего бы мне это ни стоило! Тем не менее благодарю вас и подполковника Заснина за «заботу»… Кстати, в самом скором времени в нашу бригаду собирается наведаться Михаил Шубин, собкор «Комсомолки». Читатели, знаете ли, настойчиво просят рассказать о том, как сложилась дальнейшая судьба «старшего лейтенанта П-ко»…

В этом случае П-ко блефовал лишь наполовину. Шубин и в самом деле показал ему письма от поклонников и гораздо более многочисленных поклонниц своего журналистского таланта, горевших желанием выяснить, где сейчас находятся и чем занимаются вышеупомянутый «старший лейтенант П-ко» и рядовой Кулик.

Между тем на Монстра подействовало: он почти ласково осклабился и отвел глаза в сторону, пряча злые огоньки, мерцавшие в них.

— Примем с распростертыми! — заверил подполковник, причем не столько Хантера, сколько как бы материализовавшийся в кабинете призрак Шубина. — Пусть приезжает, все покажем, обо всем доложим. У нас гласность, нет тайн от прессы, мы открыты для диалога и обмена мнениями.

Монстр ловко жонглировал заголовками из советских газет и журналов последних двух лет — и вдруг переключился, удивив посетителя, который уже развернулся к выходу:

— А вот еще о чем хочу тебя попросить, Петренко. Ты бы избегал в дальнейшем величать старшего лейтенанта Дубягу «внебрачным несчастьем». Нехорошо как-то, оскорбительно… Он тут только что влетел ко мне чуть ли не в слезах — жаловаться. Вы же офицеры!..

«Офицеры!» — хмыкнул про себя Хантер, ловко козырнул и испарился.

Покинув кабинет начальника политотдела, он тут же огорчился: дежурный по штабу сообщил, что его наставник и старший товарищ подполковник Ветла убыл в очередной отпуск, поскольку провел в воюющем Афгане уже больше года (а вообще-то — «ломал» здесь уже второй срок).

Петренко заглянул к майору Дардину — начальнику разведки бригады. Главный разведчик встретил приветливо, тут же зазвал пить кофе. Покуда пили кофе, по просьбе хозяина кабинета Хантер поведал свою историю — с того момента как очнулся на санитарном борту и вплоть до сегодняшнего дня. Дардин слушал внимательно, иногда кое-что уточнял, а то и посмеивался, дивясь некоторым деталям рассказа.

— Знаешь, тезка, — задумчиво промолвил майор, едва старлей умолк, — а ведь я тебя «сватал» — думал, Михалкин отдаст тебя на разведроту. Но «оно» ж такое… — Разведчик поискал подходящее слово, да так и не нашел. — Говорит одно, думает другое, на бумаге пишет третье, на деле выходит четвертое. Я такого перестраховщика в жизни не видел! Ты, верно, знаешь, как у нас на Урале таких хитрецов называют: сам себя наеб…т! — Майор засмеялся. — Так что уж прости, тезка, не сложилось… А вот по твоей новой роте, Александр Николаевич, есть у меня крайне негативная информация. Я тебе ее подарю, но строго секретно, так как надеюсь, что на месте ты сам разберешься, что тут правда, а что «деза» из тех, что без конца подкидывают нам всякие «рафики» и «досты». «Хадовцы»[46]сообщают, хотя подтверждений из других источников пока нет, что капитан Темиргалиев, казанский татарин по происхождению, побратался с «духами», устроив в своей зоне ответственности что-то вроде несанкционированного перемирия. Дело в том, что здесь, в районе реки Завуль, — Дардин отдернул шторки, за которыми пряталась рабочая карта, — проходит старинная караванная тропа, по которой местные жители водят караваны со всякой всячиной, в том числе с оружием, боеприпасами и дурью. Чтобы помешать этому, в свое время тут выставили десантно-штурмовую роту, разделив на две сторожевые заставы. Однако капитан Темиргалиев — повторяю, по неподтвержденной пока информации, — якобы договорился с местными полевыми командирами на следующих условиях: он перекрывает караванный путь шесть суток в неделю, но в ночь со среды на четверг пропускает караваны без всякого «шурави-кантрол». А в действительности уже три месяца там никто не перекрывает ничего — караваны передвигаются совершенно свободно. Такие дела!

Начальник разведки жестко усмехнулся.

— С одной стороны, вроде и неплохо — прекратились обстрелы «точки» и минирование дорог вблизи нее, десантники практически без оружия шляются по окрестным кишлакам. И в то же время резко возросла боевая активность душманов в соседних районах, вот здесь, — Дардин повернулся к карте и показал, — а там гибнут такие же наши парни… Так что на тебя вся надежда — попробуй понять, что там к чему. Не думаю, что тебе удастся вернуть этого упертого татарина на путь истинный. Он уже далеко зашел — пьет без просыпу, морды бьет подчиненным, пленных пытает, словом, ведет себя, как натуральный бай!..

Из штаба Хантер выбрался с «беременной» от разновекторной информации головой. Полученную инфу предстояло переварить и рассортировать по полочкам.

А пока он направился в свою уже бывшую четвертую роту, где томились в ожидании друзья-товарищи. В одной из комнатушек офицерского модуля был накрыт стол, но присутствовали не все: трех офицеров ротный отправил «пасти» личный состав — зама по воздушно-десантной подготовке, нового замполита и нового старшего техника роты. Ну а «бойцы ранних призывов» с нетерпением ожидали возвращения Хантера.

Часть четвертая. «Охотничий ренессанс»

1. О награждении незаслуженных и наказании непричастных

— Товарищи офицеры! — в шутку скомандовал капитан Лесовой, как только Хантер вошел.

— Вольно, товарищи офицеры, отдыхайте! — подыграл гость. — Расслабьтесь, чувствуйте себя как дома! — Он снова обнимал товарищей, его хлопали по плечам, награждали дружескими тумаками. — Не могу передать, мужики, как я рад вас видеть живыми и здоровыми!

Застольем ведал старшина — на нем громоздились нехитрые «самопальные» и военторговские яства. Не желая выглядеть халявщиком, Хантер вытащил из чемодана НЗ — «крайнюю» банку с дедовским самогоном, бутылку «Арарата» и три бутылки пива, чем чрезвычайно удивил собравшихся, у которых от одного вида редкостных напитков округлились глаза.

— Я, наверное, соком ограничусь, — ротный потянулся к банке «манго». — Печень шалит…

— Ограничься, Володя, ограничься, — невинно поддержал Хантер, подмигивая товарищам.

Лесовой, пробив штык-ножом в жести пару отверстий, ничего не учуял — аромат трав, на которых был настоян напиток, больше напоминал запах вечернего луга, чем тугой выхлоп самогона. Он наплескал с полстакана темно-коричневой жидкости и махнул одним духом. Эффект получился впечатляющим — капитан долго перхал, вытирая слезы, катившиеся по его загорелому лицу.

— Хантер, твою дивизию… — наконец прохрипел он, — что это было? Предупреждать же надо! У меня ж печень! — ворчал капитан.

— Ты ж не нюхаешь, Лесник, что пьешь, — смеясь, проговорил Хантер, — веришь тому, что на банке написано! А ведь сам меня учил: «На сарае одно написано, а там на самом деле — дрова!»

— Ну, Хантер! — отдышался командир. — Наказать я тебя не могу, ты мне больше не подчиненный, а вот уголовную ответственность в случае моей трагической и безвременной кончины будешь нести по полной программе!

Отсмеявшись, уселись за стол. Тосты озвучивались самые простые и задушевные, и все они касались главного: войны и мира, жизни и смерти, мужчин и женщин, отцов и детей… Между делом Хантер уже заученными фразами пересказал свою госпитально-отпускную одиссею, прерываясь на тосты.

— Ну что ж, хлопцы, — тряхнул он головой после очередного возлияния, — спасибо, что не забыли! А ты як ся маешь, гепатитчик? — вскинул глаза на Лесового, которому, судя по всему, пришелся по вкусу «сок манго». — Как самочувствие?

— Понимаешь, Хантер, — отвечал заметно порозовевший ротный, — в первый раз после госпиталя разговелся; сперва думал — дуба врежу, но ничего подобного — такой, понимаешь, подъем! Дед твой — точно кудесник, так что передай старику при случае нашу признательность… А пока послушай, что тут в роте творилось без тебя.

Улыбку словно ветром сдуло с лица Лесового, капитан нахмурился.

…Поредевшая четвертая парашютно-десантная рота по возвращении в ППД[47]вместо орденов и медалей получила сплошные проверки и строевые смотры — Михалкин приказал Почтальону Печкину навести в ней «революционный порядок». И все бы ничего, но когда начались награждения по итогам армейской операции, среди личного состава роты едва не вспыхнул бунт. Помимо заслуженных наград в батальоне и бригаде, сверху хлынул поток совершенно необъяснимых награждений. Орденом Красного Знамени был награжден Циркач, он же подполковник Леонидов. В наградном листе ярко и «правдиво» расписывалось, как умело и самоотверженно Циркач руководил армейским отрядом обеспечения движения и, благодаря его мужеству и героизму, отряд смог справиться с возложенными на него боевыми задачами. Комический персонаж по прозвищу Кролик, он же старший лейтенант Прогнимак из армейского рембата, получил Красную Звезду за мужество и отвагу, проявленные при спасении раненых военнослужащих и прочее в том же роде… Зато представления на капитана Лесового, старшего лейтенанта Денисенко и старшего прапорщика Оселедца были возвращены Монстром без всяких пояснений. А наградной лист на старшего лейтенанта Петренко украсила резолюция буквально следующего содержания: «Вы что там, с ума посходили?!» Подпись удостоверяла, что резолюцию наложил не кто иной, как сам начальник политотдела.

Впрочем, представления на большинство раненых и погибших из состава четвертой роты все-таки просочились сквозь сито политотдела. Ордена Красной Звезды посмертно получили все погибшие, а старший прапорщик Ошейков, лейтенант Редькин и целая плеяда срочников: Лом, Болгарин, Мурьета, Соболь, Христофор Бонифатьевич, Шишка, Будяк, Соколиный Глаз и еще кое-кто получили свои награды уже в госпиталях. С Арой вышел конфуз — Монстр из личной неприязни ко всем армянам вообще категорически отказался подписывать ему представление на орден, завизировав бумажку лишь тогда, когда орден заменили медалью «За отвагу». Такая же награда досталась и Сашкиным спасителям — Зверобою с Еремой. И хоть парни были достойны много большего, с логикой Михалкина спорить не приходилось.

Легендарные ротные персонажи — Шаман, Колун и младший сержант Кувалдин, которого после ранения из банального Кувалды перекрестили в проворного Добермана из-за «купированного» уха — также получили популярную среди срочников «За отвагу». Лейтенант Воронов, подорвавшийся на БМП, когда летел сломя голову на помощь Хантеру, получил всего лишь «За боевые заслуги». «За разгильдяйство» — лаконично резюмировал начальник политотдела, по сведениям, просочившимся из штаба соединения.

Оставшиеся — их было семь человек, в том числе и Кузнечик, — по-настоящему отважно воевавшие, получили от командования по «дежурной» медальке «За отличие в воинской службе», да еще и второй степени.

За радистом Куликом нашлась серьезная «провинность» — он постоянно находился рядом со старшим лейтенантом Петренко. Отсюда вывод: награждая одного, надо награждать и другого. Поэтому Михалкин подписал представление на орден Красной Звезды для Кулика только тогда, когда из 385-го окружного госпиталя Приволжского округа пришло сообщение о том, что Хантер убыл в отпуск по состоянию здоровья…

Не обошлось и без форменного скандала — представление на орден старшему лейтенанту Дубяге, «отважно воевавшему» на Сашкиной должности, завернула военная прокуратура. Не выгорело с награждением и у Пол-Пота — Монстр «зарезал» его за скверный характер и непроверенные доклады в ЦБУ армии.

Зато контрик Иванов за свой «героический» полет вертушкой, чтобы допросить опасного иностранного шпиона, агента всех разведок по кличке Хантер, оторвал себе орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» третьей степени, а «специалисты по художественному стуку», комсомоленок Маклаков и псевдосапер Гена Щуп, провертели дырки на куртках под Красную Звезду каждый.

В оправдание Монстра можно было сказать только одно — себя он оставил без наград, а гвардейская отдельная десантно-штурмовая бригада, пожертвовав десятками лучших бойцов, удостоилась цельного Почетного Вымпела министра обороны СССР, отныне навеки сберегаемого рядом с Боевым Знаменем гвардейского соединения…

Выпили не чокаясь за тех, кто погиб. Помолчали.

Затем Лесовой поведал о том, как аукнулась неожиданная публичная известность старшего лейтенанта Петренко в бригаде. Идиотское интервью, взятое у Хантера телезвездой Пищинским и вошедшее в очередной афганский репортаж в программе «Время», было воспринято совершенно правильно. Десантники хохотали, как дети, глядя на то, как старлей откровенно валяет ваньку и разводит надутого Пищинского. Однако у Почтальона Печкина и его подручного Пол-Пота неожиданная всесоюзная известность, свалившаяся на их подчиненного, вызвала ревность.

Ну а статья «Никому не нужный старший лейтенант» породила эмоции совсем иного порядка. Михалкину с Ивановым основательно намылили холку во Дворце Амина, и оба вернулись из Кабула, как побитые псы. А через неделю в четвертой роте появился новый замполит, «заочно» принявший у старшего лейтенанта Петренко дела и должность.

Между тем в бригаде начали распространяться «проверенные» слухи о том, что, мол, у Хантера могущественная «волосатая рука» в Москве, ему приписывали высокие связи чуть ли не в Кремле, ГлавПУре и министерстве обороны. Но прошло две недели, и шумиха поутихла — перед бригадой стояли серьезные задачи, шла война.

Капитан Лесовой, поговорив с офицерами десантно-штурмового батальона, в который перевели его бывшего замполита, убедился в том, что Монстр уже успел побывать там и вылить пару ведер помоев на Хантера. Мол, свалился на вашу голову некий Петренко, ни черта не умеющий и ни на что не годный, кроме склок, которые он вечно затевает, прикрываясь родственными связями жены в Белокаменной.

Ротный, как мог, развеял этот паскудный миф, но осадок, надо полагать, остался. Уже на месте, что называется с колес, предстояло Хантеру устанавливать контакты с личным составом роты, заново завоевывать авторитет и доказывать всем — от последнего рядового-срочника до самого капитана Темиргалиева, — что характера ему не занимать, а в военном деле рубит не хило…

— Еще раз спасибо, ребята, — сказал Александр, как только ротный умолк. — Монстр наш — вроде щуки в реке, не дает нам, карасям, расслабиться, держит в тонусе. Ну что ж, будем работать!..

Спать улеглись уже под утро. После завтрака офицеры четвертой роты направились в подразделение, а Хантер на попутном БРДМ[48]отправился к новому месту службы.

Выехали с нарушениями, не дожидаясь колонны или хотя бы второго бронеобъекта. Впрочем, марш обещал быть недолгим — каких-то двадцать километров, а если напрямик по карте — вообще четырнадцать.

Хантеру, однако, было не по себе — никакого оружия, кроме ножа-медвежатника, подаренного отцом Кулика, при нем не было. Кишлаки, которые оставлял позади одинокий БРДМ, выглядели далеко не мирно, хотя всего в нескольких километрах отсюда располагался крупный советский гарнизон. Больше того, в этой провинции Афганистана центральная власть контролировала всего один уезд из двенадцати.

— Не нравится мне все это! — оглядывая окрестности, недовольно заметил командир БРДМ, молодой прапорщик. — Ханумок и бачат[49]на улицах не видно. Ни тебе царандоевцев, ни сорбозни![50]— кивнул он на полупустые улицы, по которым неторопливо катила боевая машина. — А ты чего без оружия? — неожиданно спросил прапор. — Заменщик, что ли, только из Союза?

— Из Союза, — подтвердил Хантер, — только не по замене, а из госпиталя…

Он хотел добавить еще что-то, когда по броне молотками заколотили пули. Ухо мгновенно уловило характерный звук работы духовского ДШК.

— Гони! — гаркнул прапорщик механику-водителю, а сам нырнул в башенку к пулеметам. Хантеру, слегка растерявшемуся с отвычки, ничего не оставалось, как спрятаться за башенку с противоположной стороны, расчерепашившись в позе эдакого милитаризованного цыпленка табака. Оба пулемета БРДМ ответили нападающим сосредоточенным огнем. В воздухе, несмотря на быстрое движение и встречный ветерок, знакомо и тревожно запахло горелой оружейной смазкой и порохом.

Перестрелка, однако, продолжалась. Хантер не видел, откуда ведут огонь «духи», но по звонким рикошетам по броне догадывался, что БРДМ все еще находится в зоне обстрела вражеских пулеметчиков. Внезапно левое переднее колесо боевой машины, уже основательно изношенной, отвалилось и с поразительной скоростью устремилось вперед. Бронированный корпус резко «клюнул носом», поднимая тучи пыли, взрывая почву и высекая искры из камней. Уши заложило от оглушительного скрежета — словно тормозил тяжелый товарный состав.

Хантер, не ожидавший такого поворота событий, не удержался за башню и кувырком полетел с брони. Инерции хватило, чтобы пролететь несколько метров и затормозить «пятой точкой». Все это произошло почти мгновенно и могло бы выглядеть комически, однако было не до смеха: из-за дувалов по старшему лейтенанту ударили сразу несколько автоматов.

Хантер мгновенно откатился в сторону и укрылся за оторвавшимся колесом: ударившись о дувал, оно вернулось назад и, повертевшись юлой, рухнуло, подняв облако пыли. Все это было на руку старлею.

БРДМ продолжал отстреливаться из обоих пулеметов; немного погодя к ним присоединились два автомата — в бой вступили механик-водитель и наводчик. Хантер вытащил из-за пазухи нож в ножнах, потрогал пальцем острое, как бритва, самурайское лезвие и положил рядом. Теперь оставалось только ждать. «Духи», заметив, что один из шурави не стреляет, решили попытать счастья и взять его живьем: кольцо вокруг постепенно стягивалось, пули кучно ложились совсем рядом.

Старший лейтенант, однако, чувствовал себя неплохо. Он не беспокоился, что могут ранить, убить или, не приведи Аллах, пленить. Радио в боевой машине работало: он слышал переговоры командира БРДМ со своими и верил, что рано или поздно подоспеет помощь, его отобьют. Однако минуты текли за минутами, пули «духов» ложились все ближе к его укрытию, да и сами звуки выстрелов невидимых душманов звучали заметно громче — теперь они находились в каких-нибудь ста метрах от него.

Хантер занервничал.

— Старлей! — послышалось из БРДМ. — Ты там живой?

— Живой, лежу с одним ножом, — проорал старлей, перекрикивая стрельбу, — жду, когда «духи» поближе подойдут, буду их в ножи брать!

Капитан Аврамов недаром учил его не терять чувства юмора ни при каких обстоятельствах.

— Держи «калаш»! — крикнул прапорщик в короткой паузе между очередями из ПКТ[51]. — Сейчас механик через свой люк тебе его выбросит, к нему — четыре магазина, больше нету! Переползай ближе к машине, ложись за колесо! — посоветовал прапорщик.

Вскоре автомат и подсумок, привязанный к антабкам[52], шлепнулись в пыль между БРДМ и Хантером. Не теряя ни секунды, старлей сломя голову бросился к оружию, пока «духи» еще не успели пристреляться. Подхватив автомат, мышью юркнул под «броню», а тем временем приближающиеся фонтанчики пыли сообщили, что гостеприимные жители кишлака ну никак не хотят с ним расставаться.

Под защитой бронированного корпуса и уцелевших колес БРДМ почувствовал себя куда увереннее. Уже через несколько секунд он привычно отыскивал знакомые силуэты в просторных шальвар-камизах, паккулях и дишманах, время от времени мелькавших за дувалом[53].

Он и в самом деле не ожидал такого эффектного и быстрого погружения в боевую повседневность, однако не растерялся, а только слегка удивился: судьба в который уже раз демонстрировала, что самоуверенность и легкомыслие на войне смертельно опасны. Здесь все может радикально измениться в любую минуту. Однако молодой офицер недаром рвался сюда: с первых же секунд огневого боя тело зажило самостоятельной жизнью, как хорошо отрегулированный механизм.

Старлей поймал кураж, в чем-то напоминающий охотничий азарт. Ощущение опасности обострило все чувства, реакции стали точными и мгновенными. У него было всего сто двадцать патронов, и он тщательно выбирал цели и вел огонь короткими очередями — по два-три патрона. Неизвестно, когда и откуда явится помощь, поэтому он не считал минуты, а вел счет лишь патронам…

«Духи» быстро вычислили его новую позицию, их пули снова стали плотно ложиться вокруг, вынудив в конце концов перебраться за корму машины.

В боевом азарте он не сразу расслышал рев двигателей и мощные очереди тяжелых пулеметов, но буквально кожей ощутил, что плотность огня душманов начала слабеть; потом огонь из-за дувалов и вовсе прекратился. К БРДМ-2, кренделем торчащей посреди дороги, приблизились три БТР-70[54]— помощь пришла со стороны той самой «точки», к которой направлялся свежеиспеченный замкомроты. Перепачканный смазкой и запорошенный пылью, весь в пороховом чаду, он поднялся навстречу новым сослуживцам.

— Старший лейтенант Петренко. — Хантер приблизился к коренастому капитану, спрыгнувшему с борта БТР, и приложил черную лапу к уху. — Представляюсь по случаю назначения на должность заместителя командира роты по политической части…

2. «Победит»

Капитан Темиргалиев не так чтобы удивился, обнаружив нового зама под аварийной «броней». Через несколько минут на БРДМ завели буксиры из танковых тросов, и один из бэтээров поволок его, как кобель сучку после случки, задом вперед. Хантер, устроившись рядом с новым ротным, опять трясся на броне безоружным — чужой «калаш» пришлось вернуть хозяину.

На «точку», носившую официальное название «сторожевая застава “Победит”» — то ли в честь сверхтвердого сплава, то ли по какой-то иной неведомой причине, — прибыли без приключений. Облик заставы разочаровал замкомроты — он ожидал увидеть нечто вроде тех мини-фортов, разбросанных вдоль автотрассы Кабул — Джелалабад, а здесь картинка нарисовалась совсем банальная. На плацдарме площадью с гектар полоскались на ветру две большие армейские палатки, рядом приткнулась еще одна, поменьше. Перед палатками виднелся обычный постовой грибок, под которым сиротливо торчал дневальный с автоматом. На флагштоке хлопал на жарком ветру выцветший лоскут красной ткани — весь в дырках и с такими краями, словно его драли бродячие псы.

Весь плацдарм перерыли неглубокими капонирами[55], наполовину осыпавшимися ходами сообщений и мелкими окопчиками. По периметру «точку» окружала реденькая «путанка»[56], не было видно никаких минно-взрывных заграждений, «растяжек» или, на худой конец, сигнальных мин.

Смущало не только обустройство «Победита», но и внешний вид воинства: обмундированные кто во что, некоторые стояли в строю в шлепанцах, словно собрались в баню, оружие держали, как сельскохозяйственный инвентарь.

Ротный оказался лаконичнее Чехова: выстроив личный состав, он кратко представил нового замполита и приказал всем любить его и жаловать. В особенности потому, что как раз завтра капитан намеревался перебраться на другую «точку», где располагался еще один усиленный взвод его роты. Распустив подчиненных, ротный панибратски хлопнул нового заместителя по плечу.

— Ну что, Хантер? Тебя ведь так, кажись, величали в четвертой роте? — спросил он. — Ладно, давай знакомиться поближе. Идем-ка в «гарнизонный дом офицеров», — указал капитан на меньшую палатку.

— Идем. — Вновь назначенному ничего не оставалось, как согласиться.

Там уже собрались офицеры и прапорщики: вместе с ротным и Петренко их набралось семь человек. Тут были командир первого десантно-штурмового взвода старший лейтенант Юрий Старов, командир второго взвода лейтенант Александр Лысенко, командир минометного взвода старший лейтенант Назир Бихкамов, командир пулеметно-гранатометного взвода прапорщик Иван Нефедов и старший техник роты старший прапорщик Виктор Будаев. Из посторонних в офицерской палатке находился только прапорщик — командир БРДМ, на которой поначалу ехал Хантер.

Когда расселись за дощатым столом, ротный кратко охарактеризовал вверенное ему подразделение. В усиленной роте оказалось целых пять взводов, поэтому она отличалась от обычной компактной парашютно-десантной роты, как волкодав от гончака. Основными задачами парашютно-десантной роты считались захват объектов, их уничтожение или удержание и быстрый маневренный отход в случае, если основные силы не в состоянии оказать помощь. Десантно-штурмовая рота выглядела куда мощнее благодаря находившимся у нее на вооружении минометам, крупнокалиберным пулеметам и станковым гранатометам. Все это делало подразделение опаснее для врага, хотя о скорости передвижения и маневренности, присущей парашютистам, не приходилось и говорить.

Всего в роте насчитывалось три десантно-штурмовых взвода, вооруженных БТР-70, минометный взвод на БТР-Д[57]и пулеметно-гранатометный взвод — тоже на новехоньких БТР-Д. Личный состав — сто двадцать пять человек, из них восемь офицеров и три прапорщика. Третий десантно-штурмовой взвод базировался на другой «точке» с позывным «Грозный», расположенной в двадцати километрах от «Победита». Тяжелое вооружение роты было распределено пропорционально, а следовательно, большая его часть находилась на «Победите».

Это было все, что Хантеру удалось запомнить при первой встрече с новыми сослуживцами. Тем более что Темиргалиев не был расположен особо присматриваться к новому заму. Вскоре прозвучала команда «Наливай!», и старший техник тут же извлек из-под койки так называемый «стакан» от солдатского термоса, доверху наполненный мутноватым самогоном-первачом. На закуску шли консервы и теплая вода — если у кого-то появлялось желание разбавить местный «виски».

Причиной пьянки было, на первый взгляд, прибытие нового замполита, но многие косвенные признаки свидетельствовали, что подобные «мероприятия» здесь — вещь повседневная, почти рутинная. Впрочем, прекословить с первых минут ротному Александр не стал — не тот статус. Попойка затянулась надолго, а чем все это время занимались бойцы, старший лейтенант понятия не имел, хотя и догадывался, что и у тех полным ходом идет «релаксация».

Часом позже в «гарнизонный дом офицеров» явился перемазанный солидолом механик-водитель, доложив причину аварии БРДМ: усталость металла. Какую-то там полуось давным-давно следовало заменить, и тогда машина могла бы легко выйти из-под обстрела. Попутно выяснилось, что и с гидравликой проблемы; она могла помочь БРДМ уползти «на подбрюшье» при потере любого из четырех колес, однако не сработало и это. Хантер не вникал, втихомолку благодаря судьбу за очередное спасение…

Первая ночь на новом месте не обошлась без приключений — старшего лейтенанта тяпнула за ногу песчаная, так называемая арыковая, крыса. Это симпатичное с виду животное с бархатистой бежевой шерсткой, темными миндалевидными глазами и круглыми ушками, отороченными бахромой, оказалось на редкость противной тварью. Ночью арыковые крысы атаковали спящих, а днем нагло разгуливали по палаткам, никого не боясь.

В пять утра за ротным прибыли два БТР-70 с заставы «Грозный». Темиргалиев забрался в бэтээр, помахал заму рукой, напомнив, что с этой минуты тот отвечает за все, что происходит на «Победите», и удалился в клубах пыли и реве моторов.

«Закручивать гайки» Хантер начал безотлагательно. Ровно в шесть утра он вошел в палатку, где спали десантники, и скомандовал: «Подъем!» Кое-как поднялись одни «шнуры», а те, кто прослужил дольше, продолжали дрыхнуть. Тут Хантер припомнил, как в таких случаях действовали офицеры 345-го Баграмского отдельного парашютно-десантного полка.

— Переходим к «побудке по-баграмски»! — торжественно объявил новый замполит, одновременно вытаскивая из кармана свою любимую «феньку»[58], попутно выкручивая запал. Затем неторопливо выдернул чеку, отпустил рычаг и… сунул запал под одеяло одному из «мирно спящих» старослужащих.

Боец вместе с одеялом птицей взвился чуть ли не под дырявый брезентовый потолок. Звучно щелкнул запал, вата и тряпье полетели во все стороны, растерзанный матрас тихо затлел.

— Кто следующий? — вежливо поинтересовался замкомроты, наблюдая, как бойцы один за другим вылетают из палатки, не дожидаясь повторения «баграмского» инцидента. — Еще раз увижу подобное, — пообещал старший лейтенант, — вместо запала окажется РГД[59]… — пригрозил он, выходя из палатки. — Общее построение на линейке! — приказал дежурному по роте, изумленно вытаращившемуся на него.

— Да он вообще бешеный! — донеслось сквозь брезент. — Какой там Хантер, блин! — негодовал кто-то из подчиненных.

Выстроив личный состав «Победита», Петренко довел до сознания подчиненных древнюю мудрость: не гоже постоянно держать в руках оружие, от этого кто угодно потеряет человеческий облик. Поэтому десантникам на некоторое время предстояло перевоплотиться в работяг самых разнообразных строительных специальностей.

Этот план у него созрел ночью, когда не спалось после крысиного укуса. Только напряженный график занятий и работ мог вышибить из сознания сержантов и солдат мысль о том, что только стрельба является сутью службы на «точке». Собрав после завтрака офицеров и прапорщиков, старший лейтенант изложил свой план, деликатно предложив активно сотрудничать, а не оставаться в стороне. Нехитрая дипломатия подействовала — должно быть, и офицеры уже успели утомиться от партизанщины и разгильдяйства на заставе. Связавшись по радио с батальоном, Хантер запросил помощь в виде… кота для борьбы с арыковыми крысами и саперной техники для инженерного оборудования позиций. Командование не отказало.

Через сутки на «точку» под охраной бэтээра, загруженного под завязку саперным имуществом, прикатил колесный трактор «Беларус», снабженный экскаваторным ковшом и лопатой. С той же оказией доставили совершенно дикого черного котенка-подростка, который яростно шипел, царапался, не подпуская к себе никого. Бэтээр потащил в расположение бригады истерзанный БРДМ, а трактор остался на «точке».

Потихоньку копаясь в тяжелом, глинистом, пополам с камнями, грунте, саперы-казахи, в одних трусах и тапках на босу ногу, два упрямых трудоголика, за трое суток сотворили почти немыслимое. «Победит» обнесли почти двухметровым земляным валом, с внешней стороны вал плотно прикрыли «путанкой», а перед нею в три ряда натянули «колючку».

Перед заграждениями нештатные саперы под контролем офицеров выставили минное поле. Кроме того, Хантер распорядился соорудить в непосредственной близости от дороги выносной пост. Сооружение это состояло из отработавших ресурс колес бэтээров, обложенных сырцовым кирпичом и обмазанных глиной. С виду оно напоминало крохотную крепость, в которой могло держать оборону целое отделение. На выносной пост была проложена заглубленная в почву линия телефонной связи. Острые на язык бойцы прозвали данное сооружение «Кандьор» (сокращенно от слова «кондиционер»), поскольку толстые его стены прекрасно защищали от жары и сухого ветра.

На первых порах новшества, на которых настаивал замполит, десантники приняли в штыки. Однако другого выхода, кроме того чтобы трудиться на общее благо, у них не было, несмотря на то что они даже переименовали нового замкомроты из Хантера в Строителя.

Постепенно «точка» начала менять облик. Однако крысиные атаки продолжались, а полудикий котенок окончательно одичал и бесследно исчез — о нем никто больше и не вспоминал.

Старший техник роты изобрел свой способ борьбы с крысиной опасностью — на пол палатки на свободном месте клали сухарь, вечно голодных крыс тянуло к нему как магнитом, а там они получали вместо сухаря — автоматную пулю, доски пола не давали пулям рикошетировать. Понадобилось немало терпения, чтобы основательно проредить крысиное гнусное племя, но в конце концов проблему разрешили окончательно.

По просьбе Хантера саперы прислали БАТ[60], вырывший несколько котлованов под строительство полузаглубленных сооружений — нового «гарнизонного дома офицеров», казармы, «бомбоуё…ща», командно-наблюдательного пункта, столовой и бани. Среди «победитовцев» вскоре обнаружилось несколько мастеров на все руки, а минометчик старший лейтенант Бихкамов, как выяснилось, в совершенстве владел среднеазиатской технологией изготовления сырцового кирпича. Глина лежала прямо под ногами, а доски для форм пришлось позаимствовать у артиллеристов — пригодились снарядные ящики.

Постепенно подспудное сопротивление дедов-старослужащих было сломлено. Через месяц строительных работ над поверхностью земли, словно присыпанные листвой шляпки груздей в осеннем лесу, возвышались несколько дзотов[61]. Вместо бревен плоские кровли этих сооружений перекрыли стальными рамами сгоревших «наливников»-КамАЗов, присыпав толстым слоем грунта для защиты от обстрелов.

Кроме того, их амбразуры «смотрели» не только за периметр, но и внутрь «точки» — держать оборону посреди обвалованного пространства в том случае, ежели прорвутся «духи». В то же время все эти сооружения были приспособлены для мирных целей: под жилье для офицеров и прапорщиков, казармы, командно-наблюдательный пункт, пищеблок, столовую и даже что-то наподобие «ленкомнаты».

Впервые на «точке» появился стационарный туалет — до того «победитовцы» бегали по нужде, как и коренное население, куда придется. Но лучшей из Хантеровых идей оказалась баня. Она стала предметом особой гордости доморощенных строителей — обшитая деревом, с самодельной печкой-«поларисом», работающей на солярке. При бане имелся даже бассейн — резиновый саперный резервуар для воды на четыре куба драгоценной влаги. Водовозку «подогнал» батальон, выделив для этого «Урал» из взвода материального обеспечения и оборудовав его четырехтонной емкостью. Еще одну такую бочку, уцелевшую от сгоревшего «наливника», солдаты вкопали в землю возле бани, превратив ее в НЗ на случай нештатных ситуаций. А они назревали — Александр чувствовал это шкурой.

Через неделю после отъезда ротного на совещании офицеров и прапорщиков он поставил задачу — восстановить систему плановых занятий по всем предметам подготовки личного состава. И сам подал пример, возглавив во время марш-броска далеко растянувшуюся колонну десантников. С этого момента занятия приобрели регулярный характер, даже политзанятия, больше похожие на беседы «за жизнь», проводились два раза в неделю. Слухи об этих невиданных делах в подразделении, не замеченном ранее ни в чем положительном, кроме шумных ЧП, достигли сначала батальона, а затем и ушей командования бригады.

На «точку» зачастили гости, и первым из них был комбат подполковник Шлапак, недавно вступивший в должность, вернувшись из Союза, где долго лечился после подрыва на фугасе. С подполковником прибыли и его заместители. В отличие от прежнего Хантерового батальона, все оказались людьми вменяемыми, сдержанными и ни в чем не походили на Почтальона Печкина с Пол-Потом.

Даже замполит, майор Сиденко, не стал вникать в дебри партполитработы, ограничившись беседой со старшим лейтенантом Петренко и его подчиненными. Следом за батальонным начальством нагрянуло бригадное — на «Победите» побывали бригадир Егоров в компании с Монстром-Михалкиным и Ветлой. Егоров похвалил общий порядок и строительные инициативы, Монстр помалкивал, ехидно поглядывая на Петренко, зато Ветла откровенно радовался за подопечного.

Вскоре после отъезда «вождей» заставу посетил и родной командир роты. Прибыв, как правоверный мусульманин, утром, перед намазом, он долго не верил собственным глазам, обходя свою бывшую вотчину. Заместитель молча сопровождал командира. Впрочем, удивление Темиргалиева быстро прошло — он привез с собой целый термос первача — у старшины на «Грозном» имелся самогонный аппарат.

Пьянка растянулась на весь день, а поздним вечером капитан предложил замполиту выйти на свежий воздух, потолковать по-мужски. Хантер последовал за ротным, на поясе привычно болтался «медвежатник», с которым никогда не расставался. Темиргалиев сразу же направился к бэтээру, на котором приехал утром.

— Вытаскивай! — заорал механику-водителю, сонно сидевшему на броне. — Где там у тебя эта обезьяна?

— Какая обезьяна? — не врубился замполит.

— А прихватили по дороге одного связного, — ухмыльнулся ротный, не вдаваясь в подробности. — «Духи» наколоть меня хотели, но я, блин, их перехитрил и перехватил этого субчика, — указал он на избитого и связанного афганца, которого бойцы тем временем выволокли из десантного отсека. — Ну что, Мирзо, будешь говорить? — Пьяно покачиваясь, ротный шагнул к пленному. — Куда тебя направил твой мушавер[62]Али? Молчишь?

Пленный не проронил ни слова, головы не поднял и упрямо смотрел куда-то себе под ноги. Освещенный только карманным фонарем ротного, выглядел он скверно — провести весь день в раскаленной стальной коробке бэтээра — тяжко, кроме того, судя по всему, никто и не подумал ни напоить, ни накормить его.

Неожиданно Темиргалиев резким движением сунул фонарь Хантеру, а сам принялся избивать пленного. Бил жестоко — не только руками, но и ногами. Наблюдая за командиром, старший лейтенант отметил — тот владеет некоторыми приемами восточных единоборств, да и физически очень силен. Спустя какую-нибудь минуту пленный больше походил на труп, чем на живого человека.

— Теперь — ты! — забрав фонарь у замполита и тяжело дыша, велел ротный. На искаженном лице проступило некое подобие улыбки.

— С какой это стати? — возмутился Хантер. — Я его не в бою «на приз» взял, и вообще, как говорил Папандопуло, два раза его вижу: первый и последний. Тебе надо, командир, ты и бей! — С этими словами он развернулся и направился в «дом офицеров».

Однако не успел он ступить несколько шагов, как пьяный ротный жестким ударом сзади между лопаток сбил его с ног. Не сразу сообразив, что происходит, Хантер, уже на лету, автоматически выхватил нож и, когда капитан, навалившись сверху, попытался прижать к земле, молниеносным движением перевернулся на спину, и широкое сахалинское лезвие уперлось в кадык напавшего.

— Ах ты, бл…! — зашипел капитан, явно не ожидавший такого поворота событий. — Шестерка московская, я тебя, бл…, на ноль помножу, в куски порву! Ты строительством сюда приперся заниматься, да? — хрипел он, косясь на клинок, поблескивавший в опасной близости. — На мое место целишься? — Здравый рассудок окончательно покинул Темиргалиева.

— На фиг мне твое место! — прорычал Хантер, левой рукой удерживая нож в прежнем положении, а правой блокируя руку капитана, дабы не перехватил оружие. — Дурак ты, и про шестерку московскую тебе Монстр наплел! Отпускай меня! — закричал с ненавистью. — Не то проткну, как кабана! — Вывернувшись из-под потного, тяжелого ротного, он на всякий случай отскочил в сторону и сразу убрал «медвежатник» в ножны.

И бойцы, и пленный афганец ошеломленно следили за суровыми мужскими разборками.

— Я тебе щас, б…, устрою! — рванулся к строптивому заместителю Темиргалиев, пытаясь применить какой-то одному ему известный прием, но опоздал.

Хантер молниеносным движением сорвал с находившегося рядом бойца автомат. На то, чтобы снять оружие с предохранителя и дослать патрон в патронник, понадобилась доля секунды. Теперь дуло уперлось прямо в мокрый лоб капитана Темиргалиева.

— Только дернись! — прохрипел Петренко. — Пристрелю! — Для вящей убедительности приподнял ствол, нажав на спусковой крючок. Автомат забился, задрожал в умелых руках. Очередь прошла в двадцати сантиметрах от макушки ротного, на что тот никак не отреагировал.

— Хорошо… — негромко проговорил Темиргалиев. — Значит, так ты подчиняешься командиру в боевых условиях?

— Ты мне еще про прокуратуру напомни, — оскалился старший лейтенант, по-прежнему держа оружие наизготовку. — Давай, поехали прямо сейчас! — Он махнул рукой в сторону расположения бригады. — У меня под следствием там уж точно связей насобиралось. — Не к месту вспомнился капитан юстиции Серебряков. — Я тебе и протекцию обеспечу — лет на восемь, с конфискацией! — нервно хохотнул старший лейтенант, откровенно блефуя.

— Знаем-знаем, у тебя везде приятели, — на всякий случай отошел подальше от автоматного ствола капитан. — Ты у нас нигде не пропадешь. Только не здесь…

Хантер невежливо перебил:

— Я тебя, ротный, при свидетелях предупреждаю. — Он покосился на перепуганные лица десантников, которые, кажется, дорого дали бы, лишь бы оказаться подальше от зоны конфликта. — Следующего раза, чтоб ты ко мне прикоснулся хоть пальцем, не будет! Прикончу, как собаку! — с ненавистью выкрикнул старший лейтенант и нажал на спусковой крючок. Синеватое пламя из дульного среза забилось над дурной и пьяной головой капитана. — Запомнил, сволочь?! — хрипло проорал он, перекрывая грохот автоматной очереди.

— Запомнил… — как будто присмирел Темиргалиев — на выстрелы и матюги уже сбежались офицеры и прапорщики. — Но и ты попомни… — Капитан хотел было что-то добавить, но кто-то уже влез между ними, расталкивая в разные стороны, ротного заслонили, и Хантеру опять пришлось орать во весь голос, чтобы тот расслышал.

— И систему твою договорную с «духами» я тоже поломаю! Вместе со всеми твоими муслюмскими штучками!

— Дай килидж![63]— мертвым голосом произнес капитан, поворачиваясь к механику-водителю командирского БТР, с ужасом наблюдавшему за пьяной стычкой.

Тот стремглав нырнул в люк, извлек из бронированного чрева сверкающую саблю — настоящий турецкий кавалерийский клинок. Когда ротный схватил оружие, офицеры отшатнулись — «килидж» со свистом очертил круг над головой Темиргалиева. Старший лейтенант на всякий случай поспешно перевернул спаренный магазин автомата — «медвежатник» против «килиджа» явно не тянул.

Однако сабля предназначалась не для того, чтобы продолжить поединок. Приблизившись к пленному Мирзо, о котором в пылу потасовки все забыли, Темиргалиев сделал короткий замах и стремительным движением от плеча разрубил пленного пополам… Хрип мгновенно умершего «духа» и сдавленный вскрик одного из бойцов — вот и все, расслышанное окружающими.

Удар был нанесен совершенно профессионально. Рассечь одним движением человека на две полярно одинаковые половинки, от маковки до яиц, — на это способен только опытный кавалерист или… или палач, в котором не оставалось ничего человеческого.

Хантер обернулся — на лицах свидетелей гадкой сцены не было удивления. Надо полагать, Темиргалиев уже не раз позволял себе в их присутствии такие «демонстрации». Однако никто не выразил и одобрения.

— Заводи! — скомандовал капитан механику-водителю, вытирая клинок о труп. — Едем на «Грозный»… А ты, — обратился к заместителю, усаживаясь на броню, — готовься. В ближайшее время сменишь меня на «точке». Я сюда переберусь, а ты — на «Грозный»! Посмотрим, что ты там настроишь, строитель, мать твою!..

Оба бэтээра взревели и покатили в ночь, прорезая глухую тьму вспышками фар.

— Ну ты даешь, Александр Николаевич! — приблизился старший лейтенант Старов, ротный авторитет. — Вообще-то, давно пора его на место поставить! — Он сплюнул вслед удаляющейся паре боевых машин. — Хотя, — взводный понизил голос и придвинулся к Сашкиному уху, — у меня такое впечатление, что с нашим Рустамчиком что-то произошло. Раньше он никогда не поднимал руку ни на офицеров, ни на прапорщиков. Орать, оскорблять — это да, бывало. Не то допился до «белки», не то пора уже ему на замену. Он ведь в Афгане уже больше двух лет…

— Не знаю я, в чем тут дело, — отрубил Хантер, — зато другое знаю точно. Хватит нам тут сидеть, как жабы на болоте. Пора с этим кончать, как и с «договорняками» темиргалиевскими. Начинаем воевать, засиделись!

— Вот это по делу! — неожиданно подключился другой взводный — Хантеров тезка, лейтенант Лысенко. — Сколько можно сиднем сидеть! Ротный бакшиши с полевых командиров стрижет, а мы — как сторожа на мясокомбинате. — Крупное лицо лейтенанта сложилось в презрительную гримасу. — И мясо рядом, и колбаски пожрать никто не подкинет.

— С другой стороны, — ввинтился в разговор прапорщик Нефедов, — тихо здесь, спокойно, обстрелов нет, никто не минирует, как там, за перевалом, — махнул он рукою в сторону неблизкого горного хребта, за которым базировался один из батальонов бригады. — Там каждый день что-нибудь да происходит!

— Лучше пусть происходит! — влез в стихийно возникшее совещание командир «гвардейских минометов» старший лейтенант Бихкамов. — Тут уже от всего тошнит, бойцы дурью маются, неуставняк цветет махровым цветом, и ни хрена с этим не поделаешь, пока боевые не начнутся. А там — все по-другому, все жить хотят, и получить пулю в затылок от своих никому не охота…

— Ладно, подвожу итоги. — Хантер не стал тянуть обсуждение. — Послезавтра, в ночь со среды на четверг, — то самое время, о котором у Темиргалиева существует договоренность с «духами». — Он открыто выкладывал карты, больше не было смысла темнить. — Организуем засаду по всем правилам на караванной тропе, которая проходит в мандэхе[64], то есть по сухому руслу реки Завуль. Сейчас всем отдыхать, кроме дежурных, а с утра начинаем подготовку к ночным засадным действиям!

Но едва начали расходиться, как с минного поля со стороны кишлака прозвучал характерный взрыв — сработала «растяжка».

3. «Охотничий ренессанс»

Подсветив «Луной» минное поле, офицеры обнаружили, что посреди него лежит что-то непонятное — размером со среднюю собаку, неопределенного цвета, с серебрящейся не то шкурой, не то чешуей. Дежурный принес бинокль. Хантер присмотрелся — на «растяжке» подорвался крупный дикобраз, в свете прожектора поблескивали его длинные иглы.

Бихкамов объявил, что мясо дикобраза на вкус точь-в-точь крольчатина, ему-де уже случалось под Хостом пробовать его, и тут же выразил желание отправиться на минное поле, эвакуировать тушу безвременно погибшего зверя. Лейтенант-узбек, носивший в роте прозвище Индеец, был основательно навеселе, как и все прочие, поэтому решили вытащить жертву «растяжки» на рассвете, на свежую голову.

Как только рассеялась утренняя дымка, Бихкамов уже был на минном поле. Добравшись до «покойника», он поднял тушку зверя, посеченную осколками, над головой и сотряс утреннюю тишину индейским боевым кличем. Куражу добавил и тот факт, что «растяжку», на которой закончил свои дни осторожный зверь, устанавливал именно он.

Мясо дикобраза решили замариновать, а затем употребить в виде жаркого после засады, если та, конечно, завершится успешно.

Поручив Рейнджеру — прозвище и позывной Старова — вместе с Лысым (он же лейтенант Лысенко) заняться планированием и подготовкой ночной акции, Хантер собрал «дедов»[65]в столовой, на стенах которой висели выгоревшие и засиженные мухами портреты членов политбюро (вопреки всем канонам, помещение совмещало в себе функции ленкомнаты и столовой).

— Я взял себе за правило советоваться с опытными сержантами и солдатами срочной службы перед началом интенсивных боевых действий, — объявил замполит «дедам». — Хочу сразу предупредить: наша сторожевая застава в самое ближайшее время возобновляет активные боевые действия. Я в курсе, что у вас на носу «дембель», поэтому все, кто чувствует неуверенность в себе, страх, желание залечь «на сохранение», — предупредите меня сразу. Никого не буду агитировать, не стану и приказывать, хотя, сами понимаете, согласно устава, такое право у меня есть. Кто не хочет — может отказаться принимать участие в планируемой ночной засаде. И в дальнейшем тоже. Будете стоять в нарядах, нести караульную службу, считая минуты, дабы «дембель стал на день короче». Все, конец связи! — заключил Хантер и, уже выходя из прохладного помещения на солнцепек, добавил: — Кто пожелает что-либо сообщить — подходите в течение дня, потолкуем!

Часа через два заявилась депутация «дедов» в составе трех авторитетных персон с просьбой в самом деле не брать старослужащих на боевой выход, так как «дембель в опасности». Со своей стороны «деды» клятвенно заверили замкомроты, мол, воинская дисциплина и уставной порядок на «точке» будут поддерживаться на уровне на протяжении всего пребывания старшего лейтенанта Петренко на «Победите». Таким образом «деды» намекнули, что владеют кое-какой информацией о том, что он в роте — временщик. Откуда это им стало известно, Александр достоверно не знал, но несложно было догадаться, что «солдатское радио» имеет уши в бригадной роте связи…

Как и договаривались — без обид. Отпустив дембелей, замкомроты занялся подготовкой к ночной засаде. Собрав офицеров и прапорщиков в землянке, развернул на сколоченном из снарядных ящиков столе рабочую карту.

Рейнджер предложил простой, но в то же время хитрый план, о котором ротного командира решили не ставить в известность. Еще засветло, на границе сумерек и ночи, пять единиц бронетехники на хорошей скорости должны были выдвинуться в сторону «Грозного», в направлении, противоположном маршруту движения основных сил. «Духи», постоянно следящие за шурави, этот факт, несомненно, зафиксируют. Затем пешая группа в составе усиленного взвода скрытно, под покровом темноты, преодолевала форсированным пешим маршем четырнадцать километров, отделяющие «Победит» от именно того «мандэха» реки Завуль, по дну которого чаще всего бродили подозрительные караваны. Там, развернувшись подковой в сторону пакистанской границы и замаскировавшись, десантникам предстояло поджидать добычу.

«Ветви» подковы отсекали основные силы противника, вынуждая их залечь — для этого на флангах Рейнджер предполагал установить АГС[66]и «Утес»[67], а также с десяток мин МОН-50, установленных на управляемый подрыв. Чтобы не зацепить своих во время подрыва «монок», десантники, расположившиеся на «ветвях», по сигналу — очередь зелеными трассерами от Хантера — должны залечь в окопах и убежищах. Свои «гвардейские минометы» Индеец-Бихкамов намеревался замаскировать на расстоянии километра, чтобы их огнем воспрепятствовать отходу основной группы «духов» или, наоборот, выставить огневую завесу в том случае, если на помощь каравану подойдут дополнительные силы.

Бронегруппа в составе пяти БТР-70, отвлекая наблюдателей-туземцев, находилась в демонстративной засаде на расстоянии двенадцати километров от места планируемого «забоя» каравана, чтобы по первой же радиокоманде на предельной скорости выдвинуться на помощь основным силам.

Большинство офицеров, прапорщиков, солдат и сержантов хорошо знали тот участок местности, на котором предстояло оперировать, поэтому рекогносцировку сочли излишней. Тут-то Хантера коротко обожгло стыдом: за месяц пребывания на «точке» он умудрился ни разу не побывать на дальних участках своей зоны ответственности, увлекшись восстановлением дисциплины и порядка, а заодно «строительством и архитектурой»… Однако для самобичевания времени уже не оставалось, поэтому он с ходу перешел к делу.

— Слушай боевой приказ! — Сердце туго забилось: вот оно, наконец-то, настоящее дело! — Операцию назовем скромно, но как бы и в мою честь: «Охотничий ренессанс». В целом утверждаю план старшего лейтенанта Старова. Свое местонахождение определяю вот здесь, — он ткнул кончиком карандаша в середину дуги подковы. — Командир первого десантно-штурмового взвода старший лейтенант Старов находится на правом фланге подковы, командир пулеметно-гранатометного взвода прапорщик Нефедов — на левом, командир минометного взвода старший лейтенант Бихкамов — на огневых позициях своих «примусов», — карандаш уперся в небольшую низину, обозначенную на карте.

Заместитель командира роты перевел дух и огляделся: слушали внимательно.

— Бронегруппа под командованием лейтенанта Лысенко находится в районе ожидания в полной готовности к форсированному маршу в район засады. На «Победите» остается командовать резервом старший техник роты прапорщик Будаев, поддерживая в то же время постоянную готовность выдвинуться на броне в район боя. Старшему лейтенанту Бихкамову приказываю согласовать огонь батареи «Град»[68]по наиболее опасным вероятным целям. Корректировать огонь артиллерии буду лично, — удивил он подчиненных. — Позывные: я — Хантер, Старов — Рейнджер, Лысенко — Лысый, Бихкамов — Индеец, Нефедов — Рама, Будаев — Будулай. Организация взаимодействия и сигналы — согласно таблице. Форма одежды: каски и бронежилеты для всех, кто не находится в «броне», обувь — кроссовки. В случае моего выхода из строя старшим начальником назначается старший лейтенант Старов, за ним — лейтенант Лысенко, за ним, соответственно, — Бихкамов, Нефедов и Будаев. Сейчас всем готовиться к бою, доклад о готовности через три часа, после чего — отдыхать! Вопросы есть?

Вопросов не поступило.

Через час из расположения бригады пришли два бэтээра, сопровождавшие пару транспортных «Уралов» с боеприпасами, водой и самым ценным грузом — почтой. Александру повезло больше всех — ему пришло сразу пять писем: три от Афродиты, одно от родителей и еще одно — от Ядвиги.

Выкроив полчаса, старший лейтенант уединился в землянке — почитать без помех. Первым распечатал мамино послание — оно было коротким: только добрые пожелания и перечень семейных новостей. Чувствовалось — мама нездорова. Строки прыгали, некоторые слова ей удавалось написать далеко не сразу. Отец также кое-что добавил своей рукой, просил быть предельно осмотрительным и не лезть в пекло очертя голову.

Письмо жены показалось малоинформативным — скучаю, целую, дочурка растет, высылаю рисунок Ани — это папусь, таким ты ей кажешься. На рисунке, широко расставив ноги, возвышался великан с головой среди курчавых облаков. Улыбающееся солнышко пригревало его бритую макушку, за руку великана держалась маленькая девочка, а ее мать прогуливалась неподалеку…

Сложив рисунок, Александр сунул в карман, поближе к сердцу. Затем, мечтательно улыбаясь, рассортировал по датам на почтовых штемпелях письма из Самары, распечатав самое раннее.

Афродита писала, что ужасно соскучилась, не может найти себе места, но теперь наконец-то покончила с оформлением необходимых документов для работы медицинской сестрой по свободному найму на территории Афганистана. Просила не обижаться и не нервничать, — ведь на этот шаг она решилась только ради него, чтобы быть рядом с ним, что бы ни случилось.

Второе и третье письма оказались такими, что Хантер, читая, краснел, как подросток. Его бросало то в жар, то в холод, а всяческие мысли начисто вылетели из головы — Афродита выплеснула на бумагу кое-что такое, о чем знали только они оба. Погруженный в сладкие воспоминания, он обнаружил в последнем конверте фото — Сашка с Афродитой, Аврамов и Шубин на набережной Волги.

— Это кто тебе пишет? — Голос Рейнджера вернул к действительности. — Можно взглянуть? А то я смотрю — вид у тебя какой-то… малахольный!

— Смотри, конечно, — подал замполит взводному фото.

— Классная у тебя жена! — вырвалось у «потомственного холостяка» (именно так позиционировал себя Старов). — А это кто с вами? — кивнул на офицера с Золотой Звездой на кителе и примечательные усы журналиста.

— Майор Аврамов, — пояснил Хантер. — И собкор «Комсомолки» Шубин. А девушку зовут Галина, но она мне не жена, — грустно улыбнулся замкомроты. — Я, Юра, слишком рано поспешил с этим делом, да промахнулся. Не дождался, пока Галя появится в моей жизни.

— Ну, это дело поправимое! — успокоил Старов. — Доживем до «шести часов вечера после войны», расскажешь, что тут к чему. Я вот об одном только жалею — что ты, Саня, на «Победите» надолго не задержишься…

Рейнджер мимоходом подтвердил то, о чем Хантер уже слышал от «дедов».

— Иншалла! — усмехнулся он, забирая фото. — На все воля Аллаха!

Вечер тем не менее приближался. Перед закатом рванула обратно в бригаду транспортная колонна, прихватив письма, в то числе и Хантеровы. Затем начались уточнения и согласования — боевая техника и вооружение, связь, ночная оптика. В конце концов все было тщательно выверено и готово к ночному бою. Солнце неумолимо валилось за горный хребет, но никому не хотелось думать, что этот закат для кого-то на этот раз может оказаться последним. Не «крайним», как обычно говорят «афганцы», суеверно избегая слова «последний», а действительно — последним на земле. В ожидании ночного рейда «Победит» словно вымер, и лишь «деды» да суточный наряд вяло передвигались по территории.

В назначенное время застава будто взорвалась — заревели двигатели, бойцы попрыгали на «броню», обсев бэтээры, словно воробьи. У выносного поста типа «Кандьор» наряд оттянул в сторону самопальную «рогатку» — самодельный заслон-шлагбаум, опутанный «путанкой» и «колючкой». Пять единиц бронированных машин, шумно газуя, демонстративно покатили к «Грозному», словно там кипел яростный бой и срочно требовались подкрепления. На «левых» частотах послышались матюги, команды и всевозможные целеуказания.

Через полчаса солнце ушло за горы, и на окрестности сразу, как всегда бывает в Афгане, пала тьма, такая густая, что хоть ножом режь. Под ее покровом усиленный взвод через проход в минном поле форсированным маршем двинулся в противоположном направлении — на восток. Следом потянулись обвешенные минами минометчики.

Старший лейтенант Петренко, в каске и бронежилете, шел в голове колонны. Перед ним двигался только ротный ас-следопыт, рядовой Байсуков. Байсуков носил прозвище Пьянь, хотя никто не мог бы похвастать, что видел его «под газом», к тому же он был и отменным снайпером. За замкомроты шел Рейнджер, за ним по-волчьему, след в след, стараясь как можно меньше шуметь, шагали, отдуваясь, бойцы. Ночь выдалась душная — за день голые склоны и каменистые отроги разогрелись до колоссальной температуры, дышать было нечем.

Когда позади остались первые четыре километра, сзади по цепочке передали (радиостанции сохраняли режим радиомолчания), что один из десантников, рядовой Харитонов, он же О’Хара, получил тепловой удар и выбыл из строя. Возвращаться возможности не было, и Хантер приказал фельдшеру оказать парню на скорую руку помощь, а затем переложить на плащ-палатку и нести, чтобы потом устроить в относительно безопасном месте — на огневых позициях минометчиков.

Следующие полчаса марша свалили еще двоих — на сей раз тяжело груженных минометчиков. Их пришлось транспортировать таким же образом, и в результате скорость движения колонны упала до трех-четырех километров в час, а до места засады оставалась еще почти половина пути.

Каждый метр пути давался с трудом. Хантер клял себя за то, что недостаточно тренировал бойцов, и нервничал, полагая, что караван пройдет «мандэхом» задолго до того, как они сумеют занять позицию, и все их усилия пойдут прахом.

На коротком привале, который пришлось сделать поневоле, приблизился Старов.

— Не спеши ты так, Хантер! Пока камни не остынут, — он потрогал первый попавшийся под руку валун, сохранивший высокую дневную температуру, — «духи» с места не сдвинутся. И не потому, что идти тяжело. — Он усмехнулся, в темноте сверкнули белые зубы. — В этом плане они повыносливее, чем мы с тобой. Просто вьючную скотину поберегут: коней, верблюдов, ишаков. Не спеши, а то хлопцев совсем замордуем!

— Хорошо, — согласился Хантер. — Байсуков, передай: до цели треть пути, потому двигаться тихо, как только возможно. По особому распоряжению оставляем минометчиков с «примусами» и хворыми, а сами тихо, как бы нехотя, уходим вперед и действуем по стратегическому плану Рейнджера.

Медленно, ступая шаг в шаг, теперь уже без всякого форсажа, десантники вскоре приблизились к руслу мертвой в это время года реки Завуль. Лишь ранней весной она оживала, превращаясь на две-три недели в бурный поток, а потом жара и сушь загоняли ее под землю, откуда она только кое-где выбивалась небольшими ручейками. Несмотря на тщательно соблюдаемую осторожность, скорость движения пешей группы заметно возросла — минометчики ушли занимать позиции, забрав с собой пострадавших от теплового удара, а температура наконец-то начала снижаться.

По команде взводных бойцы стали обустраивать позиции — устанавливать «монки» и тяжелое стрелковое вооружение, подыскивать ночные ориентиры и обкладывать свои «схроны» камнями. По всему было видно — первый боевой выход после продолжительного перерыва нелегко дается десантникам: сказывается вольготная жизнь на «точке».

Согласно расхожим представлениям, десантник вихрем носится на «броне», внезапно появляясь в самых горячих точках и столь же внезапно исчезая, когда успех достигнут и закреплен. Однако бойцам с «Победита» пришлось вспомнить и о другой стороне той медали, что зовется «война»: с тяжелой работой, с кровавыми мозолями на ладонях, до седьмого пота. Орудуя малой пехотной лопаткой, не снимая чехла («противошумная» уловка, благо каменистая россыпь позволяла брать грунт насыпью), наблюдая за мокрыми от пота подчиненными, Хантер вдруг вспомнил крылатую фразу легендарного дяди Васи — генерала Маргелова[69]: «Десантник всего пять минут орел, а все остальное время — лошадь!»

Он и сам чувствовал — ночной марш дался нелегко. С непривычки безумно колотилось сердце, ноги противно дрожали, разболелось заштопанное Седым сухожилие. А вот общий тонус оказался на высоте: возбуждение в предчувствии боя завладело всеми мыслями и чувствами молодого офицера. В эти минуты он хотел только одного — сойтись с «духами» и рассчитаться за всех: за Оксану, за Кречета — капитана Быстрякова, за апрельскую засаду, за измочаленное и изодранное свое тело, за ногу Лося, за жизни Джойстика и Чалдона…

Вскоре «мандэх» перегородили «подковой», задуманной Старовым, однако «фарватер» перегораживать не спешили — ждали духовскую разведку. Вскоре все успокоилось — позиции оборудованы, мины выставлены, десятки глаз с помощью ночной оптики наблюдали за местностью в ожидании гостей со стороны пакистанской границы.

В тревожном ожидании прошел еще час — на едва заметной тропе в «мандэхе» так никто и не появился. Стало прохладнее, а по контрасту казалось — чистая Арктика, хотя замкомроты знал совершенно точно — сейчас никак не меньше двадцати пяти градусов тепла. Давал себя знать стремительный перепад в чуть ли не тридцать градусов: люди мерзли, ворочались в своих «схронах». «Не приведи бог кто-то закурит или начнет разминаться!» — нервничал Петренко.

— Внимание, наблюдаю движение! — Шепот Пьяни отвлек старшего лейтенанта от посторонних мыслей. — В районе ориентир-один, — указал снайпер направление стволом винтовки.

Поднеся ночной бинокль к глазам, Хантер сначала ничего не увидел, однако сразу передал радиопредупреждение в виде особого набора щелчков тангентой[70].

Через минуту оба фланга «подковы» такими же щелчками тангент подтвердили, что видят противника. Супостатом оказались… три всадника. По всем писаным и неписаным правилам, троица конников не могла быть караваном, и Хантер решил пропустить разведку, для чего бойцам первого отделения пришлось бесшумно пятиться подальше от русла — кони могли учуять людей.

Слава Аллаху, тонконогие кони душманов никак не реагировали на десантников, провожавших их из темноты напряженными взглядами. Помог свежий ветерок, в середине ночи внезапно потянувший прямо в конские морды. Пропустив разведку, Хантер, однако, не скомандовал бойцам вернуться на прежние позиции. Что-то подсказывало — «конница» вскоре вернется.

Так и случилось — не прошло и трех минут, как снова послышались негромкие шаги коней (их копыта многоопытные «духи» предусмотрительно обмотали тканью) по камням. «Кентавры» возвращались, тихо переговариваясь, двое покуривали в кулак — ветер донес терпкий запашок чарса. Неожиданно разведчики остановились неподалеку от того места, где только что лежали бойцы первого отделения. Там курильщики остались верхами, один спешился.

— Сейчас нужду справлять будет, — прошептал Хантер, обращаясь к Пьяни.

И действительно, один из «духов», спустив штаны, присел по-бабьи, справляя малую нужду. Закончив дело, он птицей махнул в седло, и разъезд ушел на восток, навстречу каравану.

— Перекрывай! — тихо прорычал Хантер в цепь. — Сейчас начнется!

Через пять-семь минут стала слышна грузная поступь большого каравана — вереницей шли ишаки, кони, верблюды, навьюченные тюками и переметными сумами до отказа. Сосчитать общее количество вьючных животных не представлялось возможным — мешали темнота и поднятая копытами пыль. До пятидесяти всадников охраняли караван с флангов, кроме того, у каждого из погонщиков за спиной болтался автомат или винтовка.

С какой стороны ни посмотри, на каждого десантника, затаившегося в засаде, приходилось по полтора-два «караванщика». Преимущество шурави давали только внезапность и мощные огневые средства. Время «Ч» приближалось неотвратимо мерной поступью флегматичных «кораблей пустыни».

Семь щелчков тангентой ушло на бронегруппу Лысого, спустя тридцать секунд еще пять — «примусам» Индейца. Колесо войны уже вертелось вовсю, хотя не было еще сделано ни единого выстрела и вокруг царила обманчивая тишина: где-то ревели, набирая ход, бронетранспортеры, мины дремали в штабелях, ожидая, дабы разнести в клочья чье-то тело. А караван все приближался — сто метров, семьдесят пять, пятьдесят…

— Фас! — Хантер нажал на спусковой крючок автомата. Зеленые трассера устремились к обреченному каравану.

Фейерверками полыхнули «монки», полетели клочья свалявшейся шерсти с верблюжьих боков, с секундным запозданием с высоток, которые разделяла сотня метров, жутким дуэтом вступили крупнокалиберный пулемет и автоматический станковый гранатомет, рассеивая веером смертоносные «подарки».

С трех сторон кинжальным огнем ударили ручные пулеметы, подствольники, автоматы. Утробный рев животных, предсмертные человеческие вопли, ругань и команды на разных языках, взрывы, очереди — все смешалось в неистовой какофонии. Обезумевшие лошади и верблюды метались под беспощадным огнем, сбивая людей с ног, и, даже сраженные, продолжали биться в конвульсиях, вздымая пыль.

— Индеец! Прием! — закричал в тангенту Хантер, с удовлетворением наблюдая, как после его автоматной очереди исчез силуэт очередного «духа». — Отсекай караван минами, иначе ихвани[71]сейчас придут в себя и начнут разбегаться!

Радиоответа не услышал, но увидел разрывы мин позади каравана, похоронившие «караванщикам» надежду на спасение. Спешившиеся «кентавры» и уцелевшие погонщики все еще пытались оказать сопротивление — в «мандэхе» исподволь, время от времени, словно нехотя, мигали вспышки выстрелов. Десантники азартно уничтожали одиночные очаги сопротивления — и те вскоре замолкали, больше не возникая.

Какой-то ишак бешеными прыжками целым и невредимым прорвался сквозь заслон десантников по дну «мандэха» и остановился, укрывшись за скалой — умное животное решило переждать бой, не рискуя жизнью. В течение десяти минут сопротивление духов подавили — в пыли, застилавшей место побоища, не наблюдалось признаков разумной жизни.

— Досмотреть караван! — скомандовал Хантер во весь голос, приподнимаясь, держа автомат навскидку. — Только осторожно, какие-то «комсомольцы» могли уцелеть, поэтому, как учил нас полковник Ермолов, сначала — выстрел в голову, а уж потом проверка документов… Только всех не кончать! Нужен «язык»!

Бойцы, как хоккеисты на вбрасывание шайбы, ринулись досматривать то, что недавно называлось караваном. Там и сям защелкали одиночные выстрелы — бойцы подстраховывались. Хантер молча шагал среди трупов людей и животных, ничего не чувствуя, кроме жестокого удовлетворения. Внезапно прямо у его ног из пыли поднялась смутная тень, короткий ствол автомата блуждал, неуверенно нащупывая туловище.

— Не стрелять! — выкрикнул замкомроты, нырком уходя от короткой очереди, выпущенной в воздух раненым «духом». — Брать живьем!

Ударом левой ноги — правая тупо ныла из-за поврежденного сухожилия — Хантер выбил оружие из рук какого-то седобородого старца.

— У него «окурок»[72], наверное, мушавер какой-то! Взять его! — приказал он бойцам. — Не бить, оказать медпомощь! Айболит, ты где?

— Я здесь! — подбежал фельдшер. — Кто тут у вас?

— Вот этот аксакал, — замкомроты указал на старца, которого двое здоровенных бойцов держали на весу над землей, пока третий обыскивал пленного. — Окажешь первую помощь, ладно? Только не последнюю!

— Организуем, товарищ старший лейтенант! — Айболит направился к пленному.

Неожиданно метрах в двадцати от них сухо треснул разрыв гранаты, закричали раненые.

Бросившись к месту взрыва, Хантер увидел паршивую картинку — на земле валялся человек, вернее то, что от него осталось после взрыва РГД, с виду — китаец. Рядом бился в агонии, уже затихая, прапорщик Нефедов, двое раненных бойцов сидели на земле, приходя в себя от контузии. Мощное, накачанное тело прапорщика приняло на себя практически все осколки, когда китаец подорвал себя и шурави последней гранатой.

— Как же так вышло? — подлетел Рейнджер. — Почему не добили узкоглазого?

— А, блин, Иван хотел его живьем взять, — морщась от боли в раненной руке, ответил сержант Артемьев. — Вспомнил, что когда-то полковник Ермолов обещал представить к герою того, кто возьмет языком китайского советника. А тот, паскуда, на груди эргедешку держал, и как только прапорщик его схватил, он и рванул…

В целом потери среди десантников оказались невелики: кроме двух «трехсотых» и одного «двухсотого», обнаружилось еще трое «легких», случайно задетых шальными пулями и осколками.

4. Два лика Фортуны

Тем временем из недр расстрелянной ночи донесся рев двигателей.

Вскоре сполохи фар сообщили о прибытии к месту засады бронегруппы под командованием лейтенанта Лысенко. Окружив побоище, бэтээры высветили лучами фар горы трупов и вьючной поклажи. Трупы «духов» выложили в ряд, заодно обнаружив еще одного живого — его придавил павший верблюд, и он провалялся без сознания весь бой.

«Языка» привели к Хантеру. Перед старшим лейтенантом предстал дехканин лет сорока, босой и в рваном халате. Мозолистые ладони свидетельствовали о привычке к каждодневной работе с кетменем. Заголив правое и левое жилистые плечи пленного, старлей не заметил ничего похожего на маленькие «засосы» — характерные признаки у человека, регулярно ведущего автоматный огонь. За ухом не нашлось ничего похожего на ожог — «язык» не был и гранатометчиком. Понюхав ладони перепуганного крестьянина, Хантер снова-таки не обнаружил признаков пороховой копоти — самые обычные чабанские запахи: верблюжья шерсть и навоз. Вероятно, рядовой погонщик.

— В «броню» его! — привычно скомандовал Хантер, потеряв всякий интерес к пленному. — Передадим ХАДу, пусть сами с ним разбираются.

— Ташакур[73], себ командор, — вдруг залопотал афганец. — Я карашо знай твоя началник Темир-туран, он у нас часто биль.

— Вот ХАДу об этом и расскажешь, — равнодушно отмахнулся Петренко. — Свяжите, чтобы гранату часом не слямзил!

Затем привели старика, пытавшегося продырявить замкомроты из своего «окурка». В отличие от погонщика, старик был одет богато — белая шелковая чалма, дорогой халат, расшитые остроносые чувяки, как у старика Хоттабыча. Разговаривать аксакал ни с кем не пожелал, поэтому бойцы по-быстрому упаковали его в бэтээр. Вскоре подтянулись и минометчики со своими БТР-Д.

Собрались офицеры и прапорщики, стали совещаться — как быть с поклажей, оставшейся от каравана. Добыча оказалась немалой — около ста килограммов тротила в ящиках, примерно столько же героина в кожаных бурдюках, мешок с деньгами, в котором вперемежку лежали советские рубли, афгани, доллары и пакистанские рупии. Вез караван и оружие — два десятка ящиков с китайскими автоматами и ручными пулеметами, около полусотни мин-«итальянок»[74]. Под тушами мертвых верблюдов уцелело несколько упакованных в плотный картон магнитофонов «Шарп» и «Панасоник». А на хитроумном ишаке, пережидавшем заваруху за скалой, обнаружили сумку с документами какого-то исламского комитета.

В итоге было решено поступить следующим образом: перебитых «духов», которых в общей сложности оказалось семьдесят два человека, собрать вместе и заминировать, тюки с содержимым, имевшим хоть какую-то ценность, разместить на броне и доставить на «Победит», прихватив заодно труп китайского военного советника. Доложить по команде о ночных событиях надлежало заместителю командира роты, ему же выпало распределить трофеи среди подчиненных.

Поклажу на сей раз навьючили на броню, от чего бэтээры стали похожи на афганские бурубухайки[75]. Ишака, тут же прозванного Масудом, что на языке Омара Хайама и означает «счастливчик», единогласно решили взять с собой.

Однако упрямое животное никак не желало лезть на броню, поэтому Масуда пришлось привязать к следовавшему в замыкании бэтээру, чтобы тот трусил за ним все те километры, которые этой ночью десантникам пришлось поливать собственным потом. Механику-водителю приказали не газовать, дабы Масуд поспевал.

Таким вот цыганским табором десантура явилась на «Победит», где в это время «деды» кидались на стенки, кляня себя за проявленную в присутствии Хантера слабость.

Электронику, деньги, наркотики и оружие бойцы затащили в «ленинскую комнату», свалив в кучу. Тело прапорщика Нефедова, завернутое в плащ-палатку, осталось лежать на броне, подплывая уже чернеющей кровью.

Поручив Старову заняться личным составом, Хантер вышел на связь с бригадой с докладом о ночных событиях.

«Штабные» сперва не поверили собственным ушам — «чепэшная» рота начала воевать, да еще с таким успехом и минимальными потерями! За следующие полчаса Петренко успел переговорить с кучей бригадного и батальонного начальства: всем хотелось разузнать об обстоятельствах успешного «забоя» каравана из первых уст. С утра на «Победите» ожидалось нашествие «вождей» — разобраться с бакшишами, пленными и самим замкомроты, поскольку операция прошла, будучи ни с кем не согласованной.

Странное дело — но судьба раненых почему-то никого не волновала, и Александру только с матом и криком удалось уломать «штабных», чтобы с рассветом их, а также погибшего и пленных афганцев забрали «вертушкой». Утомленный переговорами и злой как черт, он вернулся в ленкомнату, она же и столовая, а там в ноздри ударил запах шашлыков — пока шли боевые действия, «победитовский» кок успел приготовить дикобраза.

Не теряя времени, сели за стол; откуда-то возникла бутылка самогона. До предполагаемого приезда руководства оставалось часа три, поэтому одна бутылка на всех, да еще и под такую закуску, никак не могла повредить голодным и вымотавшимся гвардейцам-десантникам. Выпили, помянули погибшего товарища, закусили дичиной, действительно напоминавшей по вкусу крольчатину.

Но ни еда, ни спиртное не радовали. Смерть прапорщика оставила тяжелый осадок, несмотря на то что десантники с полным правом могли бы гордиться своим успехом.

— Товарищ старший лейтенант! — вбежал в столовую дежурный радиотелефонист. — На связь вышел командир роты капитан Темиргалиев. Сообщает, что через полчаса прибудет в расположение.

— Началось в колхозе утро! — поморщился заместитель.

— Мы за тебя, Хантер, будь спокоен! — заверил Старов. — Так, мужики?

— Еще бы! — Ответ прозвучал вполне единодушно.

Тут подал голос Индеец:

— А вообще-то, надо бы до его появления бакшиш поделить. Уважаемый Темир-туран никому ничего не оставит, а про стервятников из бригады и говорить нечего, — заметут все подчистую!

— Якши! — с легкостью согласился Хантер. — Быстро пересчитываем и решаем — кому и сколько.

Оживившись, офицеры приступили к банковским операциям. Пайсу[76]вывалили из мешка прямо на стол, убрав остатки трапезы. Один считал советские рубли и чеки внешпосылторга, второй — афгани, третий — доллары, четвертый — пакистанские и индийские рупии.

Дело пошло быстро, и вскоре каждый из «кассиров» доложил о своей сумме. Результат оказался поразительным: советских рублей набралось около пятнадцати тысяч, чеков — на три тысячи. Кроме того, в мешке оказалось двадцать пять тысяч долларов (кое-кто вообще видел их впервые), сто тысяч афгани и по пятнадцать тысяч рупий Индии и Пакистана.

Никто из присутствующих никогда не держал и малой доли такого богатства в руках. Напряжение сразу возросло, а между тем времени оставалось в обрез — в бойницах землянки уже начинало сереть, стелилась предательская предутренняя дымка. Действовать следовало незамедлительно, и Хантер решил взять ответственность на себя.

— Значит так, товарищи офицеры. — Старший лейтенант опустил ладонь на груду купюр, образовавшуюся на столе. — Если других предложений не будет, распределяем бакшиш следующим образом. Тысячу чеков и пять тысяч рублей передаем семье погибшего сегодня прапорщика Нефедова. Возражения есть?

Возражений не последовало. Ободренный молчанием, новоявленный «главбух» продолжал, вытирая взмокший лоб:

— Пять тысяч рублей делим поровну между присутствующими, пять откладываем в НЗ и туда же — две тысячи чеков. С афгани предлагаю поступить следующим образом: тридцать тысяч передаем бойцам, пусть сами распределят их между собой, тридцать тысяч — опять-таки в НЗ. Остальную валюту — афгани, доллары, рупии — предлагаю сдать особистам. Те нагрянут через час — и пусть подавятся!

Электронику распределим так: офицерам по магнитофону, еще две штуки — во взводы, пусть музыку крутят! Из трофейного оружия пусть каждый возьмет, что понравилось, остальное сдадим в бригаду. То, что в ящиках, в смазке, — не трогать. Мины, наркоту и тротил — передаем как есть. Кто не согласен — земля ему пухом! — мрачно пошутил Хантер, вглядываясь в лица подчиненных.

Выглядели они вполне удовлетворенными. Через пять минут деньги и прочее были распределены и рассованы по «нычкам», «общак» десантников и два «Шарпа» замкомроты лично вручил раненому сержанту Артемьеву по прозвищу Зуб, самому авторитетному из младших командиров роты, не считая «дедов». Не успела закончиться «раздача слонов», как с «Кандьора» раздался звонок полевого телефона: на одиночном, в нарушение всех порядков и правил, бэтээре к «Победиту» мчался капитан Темиргалиев.

Офицеры тревожно поглядывали на своего предводителя, но тот невозмутимо прохаживался взад-вперед в ожидании прибытия командира подразделения. «Броня» затормозила, развернулась, и Темир-туран, спрыгнув на землю, направился к своему заместителю.

— Товарищ капитан… — Старлей по-уставному кинул ладонь к виску, но капитан не был настроен на соблюдение церемоний.

— Не хрен тут докладывать. — Ротный выглядел озабоченным и даже слегка испуганным. Шлейф перегара свидетельствовал — вечер на «Грозном» прошел довольно бурно. — Значит, говоришь, Нефедов погиб и пятеро ранены? — торопливо спросил ротный.

— Так точно, — ответил Хантер. — Старов все спланировал — комар носа не подточит! Семьдесят два «духа» легли, захвачено значительное количество трофеев, взяты в плен двое. Один, похоже, ценный, — важный аксакал, был вооружен «окурком». Не знаешь, случайно, кто такой? — спросил, подводя командира к бэтээру, где содержались аманаты[77].

— Нет, с этим не знаком. — Ротный заглянул в десантный отсек, где томились пленные. — Хотя издали видно — птица редкая… А это кто? — ткнул он пальцем в погонщика, ерзавшего со связанными за спиной руками.

— Темир-туран, это я — Хафизулло! — обрадованно заорал пленный при виде капитана. — Ты меня в кишлак еще пистолета подариля — когда я на верблюд-скачка первый приходиль!

— Слушай, Хантер… — Ротный вдруг изменился в лице и понизил голос. — Этого аманата нельзя передавать в ХАД! Никак нельзя, слышь, Сань? — Капитан впервые назвал заместителя по имени.

— Допустим, — согласился заместитель, которому вдруг стало жаль этого человека, заблудившегося на войне. — Ну так и забирай к чертям этого Хафизуллу. — Он постучал кулаком по бронированному борту БТР. — Только бойцам сам скажи, что они его отродясь не видели!

— Спасибо, замполит! — обрадовался Темиргалиев, стискивая в мокрой ладони Сашкину руку. — Этого пленного — в мой БТР, — обернулся он к сопровождавшим его бойцам. — А ко мне — всех «дедов»!

— Не стоит беспокоить старичков, — усмехнувшись, посоветовал Хантер. — Они у нас сегодня в отказе, в «чмыри» невоюющие подались. Поэтому ночью работал совсем другой контингент.

— Построение личного состава! — рявкнул ротный дежурному. — Бегом!

Старший лейтенант, больше не оборачиваясь, направился в офицерскую землянку. На построение он не вышел, поэтому не знал, о чем говорил с бойцами Темиргалиев. Слышал только, как отъехал БТР, увозя в последний путь бедолагу Хафизулло, победителя верблюжьих скачек.

А еще через час на «Победит» случилось нашествие начальства — из бригады, из батальона, из ХАД, а еще и какие-то там советники. Вертолет, который пришлось выклянчивать ночью, так и не прибыл. Забрав трофеи, пленного аксакала, раненых и убитых, а с ними и старшего лейтенанта Петренко — для разбора полетов, — колонна бронетехники двинулась по направлению к административному центру провинции.

Первую половину дня Хантер провел в бригаде. Его пасовали, как футбольный мяч, из кабинета в кабинет, и в каждом приходилось сызнова рассказывать о ночных событиях и растолковывать, как и в какой последовательности осуществлялся «забой» каравана. Взвинченный и уставший, он отправился в офицерскую столовую перекусить и там нос к носу столкнулся с сапером Генкой Щупом. Выглядел тот отменно — упитанный, загорелый, словно с курорта, на куртке — планка ордена Красной Звезды. Специфическое выражение лица сигнализировало — перед обедом Генка основательно разговелся.

— А, Хантер! — сапер нехорошо улыбнулся и поманил Сашку за свой стол. Свободных мест в зале не было, пришлось присесть. — Давай, угощайся!

— Спасибо, Гена, — не стал лезть в бутылку Петренко. — Завтрак сегодня был шикарный — шашлычок из дикобраза, так что я не особо голоден…

— А на ужин у тебя, Саня, думаю, будет что-нибудь из узбекской кухни… — ехидно промолвил Щуп, напуская на себя важность — мол, кое-что нам известно из самых высоких сфер.

— Да говори уже, темнила, — усмехнулся Хантер, болтая ложкой в тарелке с серым гороховым супом. — Вижу — владеешь ты военной тайной, о которой буржуины проклятые еще не ведают.

— Михалкин решил погнать тебя в командировку в Ташкент — сопровождать труп прапорщика, которого, по его твердому убеждению, ты же и загубил, — выдал Генка, пристально наблюдая за реакцией соседа по столу.

— В Ташкент так в Ташкент, — равнодушно кивнул тот. — Взволновали молодицу колбасой…

После обеда настроение слегка приподнялось — комбат приказал оформить наградные листы на военнослужащих роты, отличившихся во время ночных действий. Хантер сел за стол и взялся за дело. На покойного Нефедова написал представление на Красную Звезду, то же самое — раненым бойцам, офицерам и прапорщикам роты, кроме лейтенанта Лысенко и старшего техника Будаева. Потом, поразмыслив, переписал представление на старшего лейтенанта Старова — на орден Красного Знамени, так как был совершенно уверен, что только благодаря его плану операции был уничтожен караван. Пьянь, Айболита, еще некоторых сержантов и солдат подразделения Хантер представил к медалям «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Вернувшись в кабинет комбата, он обнаружил там замполита батальона майора Сиденко. Оба о чем-то спорили, но с появлением Петренко вдруг умолкли. Комбат тут же объявил, что, по решению командования бригады, старший лейтенант Петренко откомандировывается сопровождать труп погибшего в ночном бою прапорщика Нефедова на его родину — в Ташкент. Александр удивил «вождей», мол, уже в курсе и готов к командировке.

Перечитав представления на «победитовцев», комбат с замполитом вместе подписали бумаги, хотя высокий статус награды для Рейнджера несколько озадачил обоих. Посовещавшись, батальонное начальство все же решило завизировать документ, поскольку такой ошеломляющий успех редко выпадал на долю обычных подразделений.

— А на себя почему не пишешь? — поинтересовался Шлапак, подозрительно разглядывая старшего лейтенанта.

— Вы же сами знаете, товарищ подполковник, я «непроходной» для любых наград, — усмехнулся в ответ Хантер. — Я ж «репрессированный», находился под следствием…

— Под следствием он был! — рассмеялись оба. — Ты ему одно, а он, как дятел: «Репрессированный, непроходной»! Запомни, старлей, у Фортуны два лица — одно приветливое, другое не очень, задницей называется. Так вот, пока она к тебе «передницей» — мастери себе представление на Красную Звезду!

— Не буду! — уперся Петренко. — Прошу меня простить и понять, товарищи офицеры, — я против собственных принципов не пойду!

— Ладно, сейчас вызовем комсомольца, — усмехнулся замполит. — Он накатает под мою диктовку.

Пока прапорщик — секретарь комсомольского бюро батальона — описывал ночные похождения старшего лейтенанта Петренко, тот попил чайку с комбатом. Потом представление подписали все, кому положено: комбат, замполит, секретарь партбюро. Но тут пошли непонятки: комбата вызвали на одно совещание, замполита и секретаря — на другое. Так что нести представление на подпись Монстру пришлось самому Хантеру.

— Удивительное у них тут расписание движения поездов! — растерянно бормотал он, переминаясь с ноги на ногу перед штабом бригады и сжимая в руке пачку бумаг. — А, да хрен с ним, в конце концов, — наконец решил старлей. — Пойду, а там — будем посмотреть, как говорят в портовом городе Одесса.

— В Одессе еще говорят: перестань сказать. — Рядом неожиданно возник подполковник Ветла. — Молодец, Саня! — Он еще раз пожал его руку. — Умеешь выживать в любых условиях! Дуй к Монстру и ничего не бойся, правда и партком за тобой! — Он легонько подтолкнул младшего товарища вперед.

Войдя в штабное здание, Александр решительно постучал в дверь кабинета начальника политотдела.

— А, это снова ты? — вместо приветствия буркнул Монстр из-за стола. — Показывай, что там у тебя! — Подполковнику и в голову не пришло предложить подчиненному присесть.

Хантер только сейчас въехал, что на плече у него все еще болтается автомат — с тех пор как прибыл с «точки». Оружие странным образом прибавило ему уверенности в разговоре с давним и заклятым врагом.

— Представления к наградам. — Он шлепнул на стол начпо пачку бумаг и без приглашения опустился на стул, положив автомат на колени.

Монстр нехорошо покосился на старшего лейтенанта, всем видом давая понять, что возмущен его поведением, но все же принялся просматривать наградные материалы. И чем дальше он читал, тем больше его разбирал смех.

— Ты, вообще-то, все это всерьез? — Михалкин швырнул прочитанные наградные на стол. — Или у тебя на «точке» мозги от жары поплыли?

— Что вы имеете в виду, товарищ подполковник? — напрягся Хантер.

— А то, что всю эту галиматью, которую ты тут понаписывал, я подписывать не стану! — отчеканил Монстр. — Какие подвиги? Рота запущена донельзя, партийная и комсомольская организация не функционируют, воинская дисциплина на нуле. Откроем журнал учета происшествий, преступлений и нарушений воинской дисциплины. — Он отработанным движением извлек из ящика письменного стола пухлый гроссбух. — Вот она, твоя рота, смотрим: преступлений — два, чрезвычайных происшествий — два, грубых нарушений воинской дисциплины — восемь. И это только за зимний период обучения! Какие, к лешему, награды, товарищ старший лейтенант?! Возьмем теперь подразделение старшего лейтенанта Дубяги, которого ты недавно оскорбил в присутствии свидетелей: преступлений и происшествий нет, грубых нарушений — одно, да и то относится к периоду, когда замполит находился в отпуске!

— Сдается мне, товарищ подполковник, — сцепив зубы, проговорил Хантер, — что за время моего пребывания на должности замполита в моей роте тоже не зафиксировано ни одного происшествия, не говоря уже о преступлениях! Люди участвовали в боевых действиях, отважно выполняли воинский долг, нанесли врагу существенные потери…

— А мне по херу ваши боевые действия! — Монстр с безразличным видом откинулся на стуле, прикуривая сигарету. — Для меня главное — воинская дисциплина, уставной порядок, дневники социалистического соревнования, партийная и комсомольская документация, состояние ленкомнат! Я провожу в жизнь партийные установки, а на эти твои жалкие потуги мне плевать! Может, ты и себе орденок нарисовал? — желчно поинтересовался подполковник, щурясь сквозь сигаретный дым на подчиненного.

— Представление на старшего лейтенанта Петренко написано не мной, — ответил Хантер. Он был весь мокрый от ненависти и напряжения и едва сдерживал себя, чтобы не схватиться за оружие. Сделав нечеловеческое усилие, он все же сумел взять себя в руки.

Начальник политотдела порылся в бумагах, нашел нужное представление, прочитал его с ухмылкой, а затем разорвал и отправил в корзину.

— Из всей этой кучи дерьма, — продолжая усмехаться, проговорил он, — я подпишу только посмертное представление на прапорщика Нефедова. Чей труп ты повезешь в Ташкент и будешь там оправдываться перед его родными. Будет честнее, если прямо расскажешь, как ты человека угробил! А теперь — забирай всю эту макулатуру, и чтобы я тебя больше в своем кабинете не видел! Не люблю, когда такие типы, как ты, Петренко, являются ордена выпрашивать!

— Ладно! — Хантер мгновенно успокоился, как бывало с ним в самые критические минуты. — Но запомни, — он плюнул на субординацию и перешел на «ты», — весь остаток своей жизни я буду жалеть, что тогда, в апреле, пощадил тебя, мразь… — С ненавистью глядя в округлившиеся от изумления глаза подполковника, он отчетливо выговаривал каждое слово. — Была у меня мысль кончить тебя, когда мы вдвоем рядом с «духами» лежали, но взял на душу грех — в живых тебя оставил! — Рука старлея до боли стиснула ремень автомата. — Но ничего, земля — она круглая! Да и война еще не закончилась, на ней всякое бывает! — Он развернулся, прихватил со стола пачку бумаг и зашагал к выходу.

— Т-ты, да я… да я тебя… — растерялся начальник политотдела. — Я тебя, сучонок, на порох сотру!

— Хер ты мне чего сделаешь! — спокойно проговорил Хантер, уже взявшись за ручку двери. — Не в твоей это власти! Иди на х…! — Последние слова он произнес уже за порогом.

Только в коридоре Александр почувствовал, как его колотит крупная дрожь, а куртка насквозь промокла от пота. По пути к «дежурке» он едва не столкнулся с Ветлой.

— Ну как, переговорили? — Опытным глазом подполковник мгновенно отметил состояние старшего лейтенанта. — Ничего не подписал?

— Только на убитого прапора. — Старлей показал документ. — Мое представление разорвал, на остальных наложил вето. А в целом — да, переговорили. Душевно так…

Он усмехнулся, вспомнив смертельно испуганный взгляд Михалкина.

— Ладно, не беда! Давай сюда представления, может, все-таки сумею его уломать… А на тебя, дружище, — он наклонился поближе к Сашкиному уху, — уже с полмесяца лежит выписка из приказа по армии. Идешь ты на повышение — замполитом на отдельный десантно-штурмовой батальон, в Зону ответственности «Юг». Даже Монстр ничего поделать не смог, потому и выпрыгивает сейчас из штанов. Но против приказа командарма не попрешь, кишка тонка… В общем, поздравляю! — Ветла увесисто хлопнул старлея по плечу.

— Выходит, Тайфун все же решил забрать меня к себе… — в некоторой растерянности пробормотал Хантер. — Держит слово земляк… Молодец!

— Молодец! — весело согласился Ветла. — Я всем говорю — и он молодец, и ты тоже парень не промах! Высший пилотаж! Ни хрена Монстр уже не сделает. Хотя в эту печальную командировку тебе все равно придется смотаться, — предупредил подполковник, — вопрос уже решен.

— Что ж, видно, придется полетать и на «Черном тюльпане», — пожал плечами Хантер. — Соединим неприятное с приятным. Назначу-ка я кое-кому в Ташкенте свидание!

С этими словами он пожал руку секретарю парткома и отправился на узел связи.

5. Летающий морг

Не без помощи начальника связи майора Красилова Хантер созвонился с дежурным по политотделу Сороковой армии. Фортуна и тут улыбнулась — собкор «Комсомолки» Шубин как раз в ту минуту оказался неподалеку от дежурного.

— Салам, Шекор-туран! — закричал в трубку Шубин. — Ты куда это пропал? Тайфун уже весь на нервах! Приказ полмесяца как подписан, выписку с нарочным в бригаду в тот же день отправили! И где же ты?

— Привет, Миша! — дождавшись, когда поток вопросов иссякнет, проговорил Александр. — О приказе этом я вообще только сегодня узнал. Где я, спрашиваешь? Воюю, как в автошколе учили. Буквально сегодня ночью забили такой караван! Мешок героина, куча бакшишей, «духов» целую банду положили, мушавера живьем взяли, ишака Масуда захватили, а с ним сумку с документами какого-то исламского комитета… А я вскоре вылетаю в Ташкент — сопровождать «двухсотого». Этой ночью прапорщик погиб. Должность передам, как только вернусь из Союза…

— Молодцом, Хантер! — похвалил журналист. — Попробую выбить командировку в твою роту — продолжу тему о «никому не нужном». Думаю, кое-кому будет любопытно…

— Я вот о чем тебя попрошу, Миша, — перебил старший лейтенант. — Будь добр, позвони в Куйбышев Афродите, тебе, я думаю, будет несложно. Я сейчас продиктую ташкентский номер Худайбердыева — пусть Галя свяжется с ним, если раньше меня прилетит в Ташкент. Скажи, чтобы ждала меня у полковника. Жена у него, Светлана, — замечательная женщина, она с радостью ее примет. Сделаешь, Миш?

— Об чем звук?! Всенепременно! — заверил собкор по-одесски. — Прямо сейчас и перезвоню. До встречи, дружище!

— До встречи! — утомленно проговорил Хантер и привычно добавил: — Конец связи!

Как развивались дальнейшие события, старший лейтенант запомнил смутно. Будто что-то щелкнуло у него в голове, и из разумного, живого и остро на все реагирующего человеческого существа он превратился в тупо выполняющего поставленную задачу робота, лишь внешне похожего на себя самого.

Первым делом он побывал на «точке» — «духи» уже успели обстрелять ее реактивными снарядами — и собрался в командировку, прихватив с собой необходимые вещи и деньги, предназначенные для семьи погибшего.

Вернувшись в расположение бригады, Хантер получил комплект документов, в том числе и справку о смерти, необходимую для преодоления всевозможных препятствий, которые ожидали беднягу покойника и его сопровождающего. В финчасти старшему лейтенанту передали под расписку вкладную книжку Нефедова, чеки, которые тот не получал почти полгода, и сверх того — кучу справок. Мысленно уже находясь далеко от Афгана, Хантер делал все автоматически, но, чтобы не упустить какую-нибудь мелочь, фиксировал каждый свой шаг и каждую полученную бумажку в блокноте.

Строевики и финансисты, наслышанные о взрывном темпераменте и сложном его характере, приятно удивились, обнаружив в нем полное понимание своих задач и ангельское терпение.

«Робот» внутри Хантера отключился всего один раз: когда начмед капитан Елькин спьяну начал городить, что, мол, Петренко и без того недавно вернулся из отпуска по состоянию здоровья, а посему справку о прививках и заболеваниях, необходимую для пересечения госграницы, он ему не выпишет. Александру ничего не оставалось, как вплотную приблизиться к нетрезвому эскулапу и слегка врезать по разбухшей печени, посулив продолжить, если проблема не будет снята. С перепугу Елькин забаррикадировался в своем кабинетике и стал названивать комбригу с жалобами на Петренково самоуправство.

Чтобы не терять время впустую, Хантер плюнул и решил лететь в Союз без медицинской справки — все равно пропустят, никуда не денутся.

Единственным обстоятельством, вызвавшим некоторые опасения, были пять тысяч рублей, спрятанные в личных вещах покойного, и его собственные две тысячи. Поразмыслив, старлей пришел к выводу, что снаряд дважды в одну и ту же воронку не попадает, а значит, шмонать его, как прежде, Тузельская таможня не станет.

На аэродроме, куда доставили цинковый гроб, заколоченный в здоровенный деревянный ящик и засыпанный опилками, Хантера с его двумя чемоданами уже поджидал комендант службы ВОСО в звании капитана и майор-медик, сопровождавший в Союз тело коллеги, отравившегося шаропом.

Вскоре приземлился «Черный тюльпан». Не новый АН-12 внешне ничем особо не отличался от других транспортников, и тем не менее каждый мог безошибочно отличить его от других таких же бортов. Полет его отличался некоторыми особенностями: он не отстреливал тепловых ловушек[78], не ложился на крыло, сбрасывая высоту, чтобы быстрее приземлиться, и вообще, складывалось впечатление, что его пилотам решительно все «монопенисуально».

Как только «Тюльпан» открыл рампу, специальная аэродромная команда под руководством коменданта загрузила гробы. Затем комендант проверил документы на живых и мертвых, пожелал всем мягкой посадки и по-шустрику удалился.

Только оказавшись во чреве воздушного судна, Хантер почуял характерный трупный запах. Как ни дезинфицировали медики «Тюльпан», перепады давления и высокая температура все равно делали свое дело — дух смерти и тления был весьма ощутимым.

Вскоре показался экипаж — пятеро уже основательно нетрезвых и привыкших ко всему авиаторов. Стали знакомиться, но Хантер почему-то не запомнил ни лиц, ни имен. Одновременно выяснилось, что «Тюльпану» предстоит сутки болтаться над Афганом, собирая на борт скорбные ящики, обильно поставляемые войной.

Взлетели благополучно, следующая посадка предстояла в Баграме. Но не успел самолет набрать высоту и лечь на курс, как даже в барокамере, где летели сопровождающие, резко запахло моргом.

— Задышали мальчики! — прокомментировал сей факт нетрезвый пилот, вваливаясь в барокамеру из кабины. — Ну что, служивые, сотку бахнем? — предложил он.

Оба офицера не отказались — надо же было как-то снять тягостное напряжение, в котором пребывали. Пить начали прямо в воздухе, закусывая консервами, которых у экипажа оказалось хоть завались, и в Баграме приземлились почти весело — экипажу «Тюльпана» к тому времени вообще все уже было по пенису.

На аэродроме, с которого, собственно, и начиналось советское вторжение в Афганистан, на борту добавилось еще два гроба — один из 345-го парашютно-десантного полка, другой — из батальона обеспечения Баграмской дивизии. С «двухсотыми» следовала пара сопровождающих — майор из штаба дивизии и старший лейтенант, командир парашютно-десантной роты. Когда перезнакомились, выяснилось, что штабной везет труп прапорщика, погибшего от никому не известной болезни — здоровый мужик ни с того ни с сего сгорел буквально за сутки, а старлей сопровождает останки солдата-огнеметчика, раненым угодившего в плен и зверски замученного духами.

Снова — взлет, набор высоты, и снова — пьянка. Следующая посадка была запланирована в Зоне ответственности «Юг», где вскоре предстояло служить Александру. Приближаясь к этому «осиному гнезду контрреволюции», летчики по радио получили запрет на посадку — аэропорт обстреливали душманские реактивные пусковые установки. Экипаж, однако, гордо презрел запрет, и «Тюльпан», опасно кренясь на левый борт, развернулся и стал заходить на полосу. Обстрел закончился за минуту до того, как колеса АН-12 коснулись бетонки.

Зону ответственности «Юг» покинули еще три гроба — запойный суицид из вертолетного полка, несчастный случай у артиллеристов, воевавших на «Гиацинтах», и погибший в бою солдат из «пустынного» батальона. Потом «Тюльпан» садился в Шинданде — два гроба — и, уже под конец, в Кабуле, где принял еще одного «двухсотого».

В кабульском аэропорту пришлось ждать почти шесть часов. Чтобы как-то убить время, майор-медик Дмитрий, у которого повсюду находилась куча приятелей, вызвал «таблетку» со станции переливания крови, и нетрезвые сопровождающие все скопом отправились на многолюдные и шумные кабульские базары. Из оружия Хантер имел при себе только гранату Ф-1, подаренную водителем медицинской машины.

За три часа хмельная ватага успела скупиться и подзакусить местными шашлыками. Блюдо это оказалось довольно оригинальным: множество хорошо прожаренных мелких кусочков мяса продавец горкой высыпал на свежеиспеченный нан[79], лепешка сворачивалась и вручалась покупателю. Затем можно было рукой отрывать куски лепешки вместе с мясом и отправлять в рот, получалось очень вкусно. Возвращаясь на аэродром, сопровождающие прихватили несколько таких свернутых лепешек для экипажа «Черного тюльпана», скучавшего без собутыльников.

Из Кабула взлетели, даже не дождавшись команды диспетчера. Труповоз еще не занял свой эшелон, а пилоты уже зазвали Хантера с Дмитрием в пилотскую кабину — отведать так называемой «массандры»[80], закусить шашлыком, а заодно и поглазеть с высоты на древний город, помнивший Александра Великого и Чингисхана. Однако воздушной экскурсии не получилось — курс «Черного тюльпана» внезапно пересекли дымные трассы летающих «телеграфных столбов»: из-под горки на окраине афганской столицы среди бела дня, со всей пролетарской ненавистью, лупила реактивная батарея «Ураганов»[81]. Резко свалившись на крыло и едва не столкнувшись с «Боингом» «Индийских авиалиний», АН-12 на минимальной высоте, складками местности, кое-как выбрался из зоны обстрела армейской артиллерии и наконец-то взял курс на север.

Летчики от такой передряги моментально протрезвели, но не надолго: вскоре командир экипажа выдал привычную команду: «Начисляй!» И опять в барокамере стало людно, шумно и тесно, а запасы спирта у экипажа все не иссякали. В какой-то момент Хантер заметил, что самолет летит сам по себе, кабина пилотов пуста, а весь экипаж пьет и закусывает вместе с сопровождающими. Тут уж и он протрезвел.

— Авиация, мать вашу! — заорал стралей, сразу покрывшись холодным потом. — А кто бортом управляет?! Вы же все здесь, все до единого!

— Успокойся, десантура! — Командир экипажа даже не шелохнулся. — Там автопилот включен. Он и без нас знает, куда лететь…

Словом, за сутки таких перелетов старший лейтенант устал, как последняя скотина. Голова трещала, хотелось только одного — похоронить беднягу Нефедова, а затем рухнуть в какую-нибудь речку или арык, да поглубже, чтобы смыть с себя трупный запах, которым, казалось, пропиталось все вокруг: одежда, вещи и сам самолет. И только спирт пах спиртом.

Через сутки безумного воздушного круиза афганский «Черный тюльпан» приземлился в Ташкенте, причем пилоты зачем-то отстреляли весь запас тепловых ловушек над мирной узбекской землей.

Таможенники приблизились к самолету, брезгливо прикрывая лица носовыми платками. Затем в брюхо воздушного катафалка был отправлен молоденький стажер со знакомым Хантеру спаниелем. Собака ничего примечательного не обнаружила, и вскоре таможня дала «добро» на пересечение границы.

Здесь, в Тузеле, заканчивалась зона ответственности афганского «Черного тюльпана». Заколоченные в ящики цинковые гробы перегружали на другие воздушные машины, и те везли скорбные «подарки войны» дальше — по всей стране Советов. И только для покойного прапорщика Нефедова и более-менее живого старшего лейтенанта Петренко путешествие закончилось. Именно в Ташкенте двадцать семь лет назад начался жизненный путь неугомонного Рамы — и ровно столько же отмерила ему судьба.

На аэродроме пограничники проставили необходимые печати в документах.

Но пока старлей таскался по кабинетам, гроб… исчез. Растерявшись, он кинулся в комендатуру — ругаться и выяснять, но не пришлось: возле здания уже стоял ГАЗ-66, а запашок, сочившийся из кузова, ясно свидетельствовал: «груз 200» находится именно там.

Навстречу вышел хмурый «красноперый» капитан.

— Заместитель военного комиссара Ю…кого района города Ташкента капитан Новоселов, — представился он.

— Заместитель командира десантно-штурмовой роты по политической части старший лейтенант Петренко, — бросил ладонь под околыш фуражки Хантер. Он был в «союзной» форме, которую старший прапорщик Оселедец собрал частями по всей бригаде.

— Пора ехать, — озабоченно поторопил капитан, — там уже все готово… Вы впервые хороните подчиненного? — поинтересовался он.

— Впервые, — не стал врать Хантер. — И в этом деле, если честно, ни хрена не соображаю.

— А мне уже двенадцатого приходится хоронить, — вздохнул капитан. — Чистый дурдом! И когда этот Афган закончится?

— Наверное, лучше здесь хоронить, чем там свою шкуру подставлять?

С этим язвительным вопросом Александр прокололся.

— Это ты напрасно, старлей, — снова нахмурился военкоматчик. — Я в Файзабаде почти два года комбатом минометной батареи протрубил. Получил ранение, комиссовали, а в заключении ВВК написали, козлы, что-то вроде: «В мирное время не годен, в военное — опасен!» Вот так на военкомат и попал…

— Извини, друг. — Хантер крепко пожал капитанскую руку. — После этих перелетов — голова кругом…

— Это ничего, поправим, — пообещал капитан. — Давай в машину!

Ехали колонной — во главе, на «уазике», капитан, Петренко и какой-то старший лейтенант милиции с монгольской физиономией. За рулем сидел боец-узбек. Далее следовал ГАЗ-66 с гробом, за «шишигой»[82]— автобус с почетным эскортом и военным оркестром. Замыкала все это шествие машина «скорой помощи».

Часть пятая. Путешествие в Гулистан

1. Короткая эротическая прогулка

Капитан, которого, как выяснилось, звали Сергеем, озвучил следующий порядок действий: похороны, тризна с родней, а потом он брался доставить Хантера или в аэропорт Восточный, или в Тузель, или же — в КЭЧевскую гостиницу при штабе Туркестанского округа, где у него был «блат». Старлей принял два первых пункта, а вместо остальных уговорил Новоселова подбросить его к дому полковника Худайбердыева. Но перед тем предусмотрительно попросил капитана позвонить из военкомата (им пришлось туда заехать на несколько минут) и предупредить дегерволя[83]о прибытии Хантера на узбекскую землю.

— Все путем! — сообщил капитан, вернувшись и снова забираясь в «уазик». — Тебя уже ждут! Там некто Шубин о твоем прилете предупредил, а еще сказали, что к тебе из Куйбышева какая-то Афродита прилетела! Эй, боец!.. — окликнул Сергей водителя-узбека. — Держи рубль, сбегай пока, мороженого себе купи! — Он сунул деньги солдату, который тут же выскочил из машины.

— Спасибо, дружище! — Александр впервые за несколько суток с трудом улыбнулся, сердце отозвалось учащенным стуком. — Не знаю, как и дождусь!

— Завяжи узлом, так и дотерпишь! — ухмыльнулся капитан. — Ну что, товарищи офицеры? — обратился он разом к Хантеру и милиционеру, флегматично сидевшему в машине. — Есть предложение слегка успокоить нервы перед похоронами. — С этими словами капитан разорвал пакет, который принес подмышкой из военкомата.

В нем обнаружились бутылка киргизского коньяка, чистый стакан и стопка свежих лепешек. Ни Хантер, ни похожий на монгола старлей-милиционер, носивший странное для афганского уха имя Кабул, отказываться не стали. И пока водитель, не торопясь и с явным удовольствием, поглощал одну за другой четыре порции ташкентского мороженого, товарищи офицеры «слегка усугубили».

Коньяк пришелся кстати, нервы у всех были напряжены.

— Муторно… — Капитан потер ладонью взмокшее лицо. — Мне в свое время «из-за речки» двоих пришлось сопровождать, а теперь еще и здесь, в военкомате, десятерых похоронил. — Он кивнул на безликое двухэтажное строение, спрятанное в тени вековых чинар. — И все равно никак не могу привыкнуть.

— Как-нибудь обойдется, — пожал плечами Хантер. — А для Рамы уже все позади.

— Это точно, — согласился капитан. — Ты, Саша, расскажи, как прапорщик погиб. На этой войне всякое случается: гибнут по неосторожности, из-за разгильдяйства, из-за болезни. А сопровождающие, бывает, выпьют лишнего на поминках и такое начинают нести, что их потом и не отбить без милиции от толпы озверевших родственников.

Похоже, вопрос этот был задан неспроста — милиционер тут же оживился и стал прислушиваться к разговору.

— Здесь все чисто, — твердо ответил Хантер. — Ночью «забили» караван с наркотой и оружием. «Духов» положили, а когда сунулись досматривать, прапорщик обнаружил среди трупов раненого китайского советника и попытался взять его живьем. Ну, а китаец последней гранатой подорвал себя и еще наших трех. Нефедова — насмерть, двух бойцов ранил. Прапорщик посмертно представлен к Красной Звезде, я сам оформлял документы. Вот и все дела.

— Да, никаких кривотолков, — согласился капитан. — Поехали! — скомандовал он водителю.

Траурная колонна не спеша двинулась и запетляла узкими улочками.

Через четверть часа машины остановились у обыкновенной пятиэтажки в спальном районе, обсаженной пирамидальными тополями, затенявшими фасад. Перед подъездом собралась небольшая толпа, среди которой выделялась группа женщин в глухой черной одежде.

«Уазик» остановился в стороне от толпы, капитан, Хантер и милиционер Кабул вышли и направились к женщинам в черном. «Шишига» протащилась еще немного и затормозила прямо перед подъездом. Из автобуса высыпались курсанты-танкисты и вынесли «цинк», который кто-то уже успел освободить от заколоченного ящика. Гроб установили на табуретках перед входом. Раздался хриплый женский вопль — и сразу три или четыре женщины бросились к «цинку». Толпа застыла, женщины зарыдали, мужчины молчали с каменными лицами, отводя глаза…

Старшему лейтенанту снова пришлось превратиться в тупой автомат: он односложно отвечал на вопросы, выражал соболезнование, снова и снова рассказывал о последнем бое Рамы. Наконец его оставили в покое, и Хантер молча передал вдове погибшего личные вещи, деньги и документы.

Впоследствии он и под пыткой не смог бы припомнить, что и кому говорил, но, судя по одобрительным взглядам капитана Новоселова, которые тот время от времени бросал на него, Александр понимал — все делает правильно, в рамках здравого смысла.

Неожиданно из-за тополей показалась еще одна группа — впереди размашисто шагал приземистый, дородный православный священник в светлом одеянии, за ним спешили несколько женщин в платках. Они появились внезапно, но капитана Новоселова и милиционера мигом словно ветром сдуло; из людей в форме перед подъездом теперь оставались только старший лейтенант Петренко и курсанты почетного караула, застывшие с автоматами на груди по обе стороны «цинка».

Приблизившись к Александру, батюшка осенил его крестным знамением и забормотал что-то о воинах Христовых, стерегущих с мечом в руке какие-то там врата. Старлей снял фуражку и склонил голову, удивляясь про себя, откуда в мусульманском Ташкенте взялся православный священник.

Благословив его, батюшка направился к гробу и затянул псалом, начиная отпевание. В густой и неподвижной среднеазиатской жаре тревожно и сумрачно полились древние слова тропарей и кафизм, суля усопшему вечную жизнь и покой, дымок ладана перебил запах тления, сочившийся от гроба.

Сколько Хантер ни вертел головой, Новоселов и мент по имени Кабул напрочь исчезли. Зато откуда-то возник рослый и представительный узбек, похожий на актера из индийского фильма «Зита и Гита».

— Вы кто? — с ходу наехал он на старлея. — Почему не прекращаете запрещенные культовые действия?!

— А ты кто такой? — Хантер мгновенно почувствовал антипатию к этому откормленному бычку. — Чего орешь на похоронах, как ненормальный?

— Товарищ Артыков, инструктор Ю…кого райкома компартии Узбекистана, — представился тип, протягивая руку.

— Замполит десантно-штурмовой роты старший лейтенант Петренко. — Старлей демонстративно козырнул, рука мелкой райкомовской сявки зависла в воздухе.

— Почему допускаете безобразие? — кивнул Артыков на священника в окружении молчаливых женщин. — Не знаете инструкций? Где милиция, где представитель военного комиссариата?

«Ага, так вот почему слиняли мужики», — догадался Хантер, но вслух произнес иное:

— Слушай сюда, рафик Артыков. — Старлей наклонился поближе к уху инструктора. — Как давно тебя на людях не посылали в короткую эротическую прогулку?

— Я должен вас предупредить… — растерялся тот. — У вас будут крупные неприятности…

Народ у подъезда, прислушивавшийся к перепалке между десантником и штатским, глухо загудел. Мало-помалу люди начали стягиваться в кольцо, их хмурый и решительный вид не обещал товарищу Артыкову ничего хорошего.

— Сначала неприятности будут у тебя, — заметил Хантер, поглядывая на толпу. — Но даже если тебя потом соберут в травматологии, сильно сомневаюсь, сделаешь ли ты из этого правильные выводы.

— Я совсем не это имел в виду, — поспешно залопотал Артыков, — просто существует инструкция…

— Катись отсюда вместе со своей инструкцией, и по-быстрому! — выступил из толпы отец покойного прапорщика — худощавый старик с орденскими планками на пиджаке. — А то через пять минут будет поздно. Между прочим, я только что звонил дежурному по горкому партии, и он утверждает, что подобной инструкции — вмешиваться в похороны — никто никогда не давал!

Старик пытался сохранять спокойствие, его заскорузлое лицо мучительно подергивалось, в глазах стояли слезы.

Инструктор исчез так же быстро, как и нарисовался. Батюшка продолжил отпевание, а Нефедов-старший молча пожал Сашкину руку и, прихрамывая, вернулся к гробу с телом сына. Через пару минут из-за деревьев как ни в чем не бывало вынырнули капитан Новоселов с лейтенантом-милиционером…

На кладбище, расположенном всего в нескольких кварталах, старшему лейтенанту пришлось произнести прощальное слово. Он не помнил, что говорил о Раме, его жизни и смерти, а закончив, молча, с сухими глазами стал смотреть, как желтая комковатая глина сыплется на гроб с телом десантника.

Однако расслабляться было рано — предстояли поминки.

Тризну справляли недалеко от дома, где жил покойный, — в столовой завода железобетонных изделий. Там Хантер поднялся и не чокаясь, под взглядами родственников и друзей прапорщика, демонстративно опорожнил стакан теплой водки, даже не разобрав вкуса. Спиртное не подействовало, словно пил воду, и отец погибшего снова наполнил стакан. Александр осушил и его — снова ничего, лишь шум в ушах, постоянно звучавший после контузии, стал сильнее и тоном выше.

После третьего стакана старлей извинился перед родителями и вдовой погибшего, сказав, что ему необходимо срочно возвращаться в часть. Его упрашивали остаться хотя бы на ночь, но тут вмешался капитан Новоселов, напомнивший о строгой ответственности за опоздание или неявку из командировки, и от Петренко отступились. Кто-то из пьяных пролетариев, а таковых на поминках хватало, полез было на капитана с кулаками, но тут вмешался Кабул, чья милицейская униформа быстро восстановила спокойствие за столом.

В конце концов старшему лейтенанту в сопровождении Кабула и Новоселова удалось добраться до поджидавшего их «уазика».

— Ну ты и силен! — удивился Новоселов уже в машине, передавая документы, удостоверявшие факт погребения прапорщика Нефедова. — Три стакана водки — и ни в одном глазу! Как сейчас себя чувствуешь? — Он попытался поймать пьяный взгляд.

— Пока еще чувствую, — едва шевеля губами, пробормотал старший лейтенант. — Довези меня к моей Афродите, капитан, а больше ничего мне не нужно!

Машина закружила по вечернему Ташкенту.

Хантер откинулся на сиденье и стал смотреть на мирный многолюдный город, втихомолку дивясь метаморфозам, которые подбрасывает жизнь. Еще сегодня утром он трясся в медицинской «таблетке» по Кабулу, где вполне можно получить автоматную очередь в незащищенную спину или «педали» — магнитную мину под бензобак. А тут, всего в нескольких часах полета, — такая красота и покой!

Ему захотелось хоть чем-нибудь отблагодарить своих случайных спутников. Вспомнив, что в чемодане валяются несколько авторучек с золотым пером, приобретенных на бакшиш в Кабуле, он молча потянулся к своему чемодану, щелкнул замком и откинул крышку. И тут же похолодел: на самом видном месте, поверх всего остального, торчала его любимая «фенька», она же противопехотная оборонительная граната Ф-1!

Внезапно облившись потом, он вспомнил, что забыл вернуть гранату водителю «таблетки» в Кабуле, и поспешно затолкал ее на самое дно. Затем вручил каждому из офицеров по авторучке, вызвав самый натуральный восторг.

Подкатывать прямо к подъезду дома полковника Худайбердыева Хантер почему-то не решился и попросил Новоселова высадить за пару кварталов. Коротко простились — и «уазик», пару раз фафакнув, набрал скорость и скрылся за поворотом. Старлей остался в одиночестве.

Город жил обычной вечерней жизнью, и это было самым странным для Петренко, успевшего отвыкнуть от того, что есть места, где не стреляют, где можно стоять во весь рост и не коситься на ближайшее укрытие, что таскать с собой оружие тут вовсе не обязательно. Постояв немного, он собрался с мыслями и, подхватив чемодан, зашагал по направлению к дому дегерволя-спецпропагандиста. Однако судьба и тут выкинула фортель: через пять минут форсированного марша старлей внезапно понял, что заблудился.

Совершенно не зная города, помня лишь адрес, он двинулся по одному ему известному азимуту — авось ноги сами приведут, — но окончательно запутался. К счастью, на троллейбусной остановке маячила фигура подполковника-мотострелка, судя по внешности — киргиза, и Александр, недолго думая, обратился к нему — четко, по-уставному. Подполковник принялся вполне доброжелательно растолковывать, как найти нужную улицу и дом, но Сашкина фортуна снова взбрыкнула: он… уснул. Просто вырубился стоя — сказались трое суток без нормального отдыха, нервы и алкогольная перегрузка. Старлей стоял и спал с открытыми глазами, как конь.

— Товарищ старший лейтенант! — коснулся офицер плеча. — С вами все в порядке?

— Виноват, товарищ подполковник, — встрепенулся тот. — Я только что из Афгана, похоронил в Ташкенте подчиненного. Прошу меня извинить… — Ему действительно было неловко.

— Ничего, сынок, бывает, — успокоил офицер. — Идем, покажу улицу и дом… — Он легонько подтолкнул Хантера в нужном направлении, чтобы тот снова не отключился.

Минут через десять, неспешно беседуя, они добрались туда, где Александра — как же ему хотелось в это верить! — уже ждали. Ночная прохлада потихоньку опускалась на хлебный город. У подъезда, оплетенного виноградными лозами, на досчатой скамье сидели, тесно прижавшись друг к другу и накинув на плечи светлую шаль, две женщины. Присмотревшись, Хантер узнал Светлану — жену полковника Худайбердыева, второй была… Афродита!

Заслышав шаги, женщины, как по команде, обернулись. В желтом свете фонарей неторопливо приближались двое военных.

— Сашенька! — воскликнула Галина, стремительно вскакивая. — Дорогой мой, ну почему так долго?!

В следующее мгновение она бросилась ему на шею. Поцелуи показались Сашке сухими и торопливыми, но вскоре стали влажными и солоноватыми: из глаз девушки хлынули слезы.

Он слегка отстранил девушку, чтобы поблагодарить незнакомого подполковника, но тот уже исчез, и только Светлана, глядя на молодых людей, смахивала невольную слезу уголком шелковой шали.

— Ну, здравствуй, Искандер![84]— Женщина приветствовала его на восточный манер, но поцеловала совсем по-матерински. — Ты заблудился, что ли? Мы тут тебя часа три подряд ожидаем. Давлет уже решил в военкомат звонить, чтоб тебя разыскали.

— Извините, девочки! — Александр одной рукой прижал к себе Афродиту, другой стиснул запястье Светланы. — Похороны, потом поминки… А под конец и в самом деле заблудился — попросил военкоматчиков высадить за пару-тройку кварталов, чтобы успокоиться и прийти в себя, так выбрал неправильный азимут движения. — К нему постепенно возвращалось обычное чувство юмора. — Потом встретил подполковника на остановке, спрашиваю — как пройти, он отвечает, а я уснул стоя — и все пропустил. Пришлось ему меня построить и привести прямо сюда, строем, чтоб в тугаях[85]не заблудился.

— Пошли уже, сказочник, а то соседи скажут — Худайбердыевы законы гостеприимства забыли!

Афродита поцеловала Сашку и вынырнула из-под его руки.

— А я кассету привезла. Там Юрий Лоза о нас с тобой поет. «Я прилетел часов на сто» — может, слышал?

— Слышал, как же, — кивнул Хантер. — Там еще такие слова есть: «Сегодня долго не уснем…» Это тоже про нас?

— Еще бы, — уже на ступеньках улыбнулась Светлана. — Только должна сразу предупредить: этажом ниже проживает многодетная узбекская семья. Постарайтесь, чтобы люстра не свалилась на их потомство! Будьте внимательны и осторожны, граждане! — добавила она голосом вокзального диктора.

На площадке их уже поджидал полковник в традиционном национальном халате «чапан» и со своей «фирменной» тростью в руке. Обнялись крепко, по-мужски, не переступая порога дома, что, по давнему восточному обычаю, означает особый почет гостю. Но едва ступив в прихожую, Хантер рухнул на табурет, который хозяйка успела подставить — силы окончательно покинули. Он прислонился к прохладной глянцевитой стене, стряхнул с ног туфли, снял фуражку — и мгновенно уснул.

Сколько так проспал — старший лейтенант не имел ни малейшего представления.

Очнулся в темном помещении в той же позе, босые ноги стояли в тазике с прохладной водой. Где-то за дверью негромко звучала восточная музыка, доносились запахи, от которых желудок тут же сжался в голодном спазме.

Внезапно перед глазами, как в калейдоскопе, понеслись события недавних дней — забитый душманский караван, нелепая гибель Нефедова, стычка с Монстром, смрадный кошмар «Черного тюльпана» с мертвецки пьяным экипажем. Во все еще затуманенном мозгу жуткие картины слились с ощущением близкой опасности. Еще не понимая, где он и что с ним, он рванулся к чемодану — там граната, надо немедленно взять в руки хоть какое-то оружие!..

Тазик с грохотом перевернулся, вода хлынула на пол. Одновременно открылись две двери: из гостиной пулей вылетела Афродита, а из кухни, вытирая руки фартуком, показалась Светлана.

— Проснулся, боец? — улыбаясь, спросила женщина. — Да ты не волнуйся, воду сейчас уберем. — Она присела возле тазика, но Галя опередила ее — у нее в руках уже была тряпка. — Здесь, на Востоке, есть даже такой обычай — льют воду на порог или на пол, провожая дорогого гостя. Но, видно, жизнь вносит свои коррективы: теперь вода пригодится и при встрече, и на проводах!

— Что-то я совсем… не того, — смутился Александр. — Извини, Светлана, не хотел я задать вам лишних хлопот.

— Все в норме, Искандер, — вмешался хозяин дома, появляясь в дверях. — Это я велел не трогать тебя и не будить. Хроническое переутомление может проявляться по-разному, — например, как у тебя. Другие просто теряют сознание — падают на ходу, как при тепловом ударе. Кое-кто впадает в истерику, катается по земле, кричит, просит пристрелить. Еще и не такое бывает… Между прочим, в наших краях все это известно с глубокой древности. Во времена твоего тезки, Александра Македонского — здесь его зовут Искандер Зулькарнайн, — гонца, проскакавшего или пробежавшего десятки лиг и не способного даже говорить от усталости, погружали на полчаса в ванну с прохладной водой. А поскольку воды здесь всегда не хватало, порой ограничивались вот таким же тазиком. Полчаса — и человек снова обретал дар речи и способность рассуждать. Такие вот дела, дружище!

— Ташакур, себ дегерволь![86]— Хантер прижал руку к груди и шутя склонил голову. — Надо бы мне за вами записывать. На любой случай у вас готов совет, изо всякой запутанной ситуации — выход!

— Записывай, записывай, — весело согласился Худайбердыев, — или запоминай! Не пожалеешь… А теперь, уважаемые дамы, — обратился он к женщинам, которые все еще возились с тряпками в прихожей, — поскольку наш гость наконец-то пришел в себя — прошу всех к столу!

Полковник потащил Хантера за собой, и тот зашлепал, как был, — босиком, оставляя на полу влажные следы, как знак величайшего гостеприимства.

В гостиной перед ним открылось сказочное зрелище — на столе нашлось место деликатесам Востока и Запада, и все это было сервировано с утонченной изысканностью, от которой старлей давным-давно отвык. Глядя на всю эту благодать, он даже замурлыкал, но бдительная Афродита тут же погнала мыться и переодеваться. Минувшие трое суток и пребывание во чреве «Черного тюльпана» не прошли даром, и форма старшего лейтенанта десантных войск воздух не озонировала.

Только вымывшись и переодевшись в спортивный костюм, Хантер вспомнил, что в чемодане лежат подарки, предназначенные каждому из присутствующих — бакшиш, как говорят на Востоке. Тянуть не было сил — голод давал себя знать, и он без колебаний приступил к «раздаче слонов».

2. Путешествие в Гулистан

Полковнику Худайбердыеву он подарил большой флакон мумие и роскошную, отлично выделанную волчью шкуру, из-за которой торговался с кабульским дуканщиком[87], пока не сорвал голос. Полковник, увидев воплощение мифического пращура своего рода, расплылся от удовольствия.

— Ташакур, Шекор! — снова обнимая Саньку, проговорил старый воин. — Вот угодил так угодил!

Супруга полковника получила «трехэтажный» косметический набор и сверкающую серебряными нитями индийскую шаль. Покраснев от удовольствия, как девочка, Светлана звучно чмокнула гостя в ухо. Ну, а Галине пришлось принимать целую кучу даров: к ее стройным ножкам полетели стильные платья и кружевное белье, часы, косметика и обувь, отрезы ярких восточных материй и прочие «варенки» с «плащевками» — писк моды тех лет.

Ошеломленная, Афродита не знала, что и сказать, и в конце концов расплакалась. Сашка молча обнял ее, бормоча какую-то нежную бессмыслицу и поглаживая по спине.

— Зачем все это? — Галя, всхлипывая, уткнулась мокрым носом в его заросшую трехдневной щетиной щеку. — Для меня много важнее, чтобы ты был жив, чтоб ты был рядом…

— Такая наша доля. — Светлана ласково взяла девушку за плечи и оторвала от любимого. — Они без конца воюют, а мы — ждем и маемся, маемся и ждем… И дай ты ему наконец поесть, а то, не приведи бог, опять уснет! — Она со смехом усадила Галю за стол.

— Это мне знакомо! — наконец улыбнулась та. — Когда его к нам в травматологию привезли, он тридцать шесть часов подряд проспал! Ох и перетрусили же мы тогда!

— Такой организм, — резюмировал Худайбердыев, набрасывая волчью шкуру на спинку стула и усаживаясь сверху. — Возможно, в этом и заключаются у нашего гостя защитные реакции, компенсирующие действие хронических перегрузок… Но сейчас речь не о том, а о благополучном прибытии Александра на гостеприимную узбекскую землю. Повод для путешествия, прямо скажем, был прискорбный, и тем не менее он достойно преодолел все препятствия, а Лейла и Меджнун новейшего времени наконец-то соединились! — Полковник с хитрецой покосился на Галю, залившуюся краской от этого взгляда. — Вот за это и поднимем первый бокал. Ты, Саша, как — будешь спиртное?

Вопрос был тестовый — пожалуй, только Худайбердыев в этой компании представлял, сколько спиртного старшему лейтенанту пришлось влить в себя «крайними» днями.

— Рюмку коньяку, не больше. — Гость выдержал паузу. — Думаю, воздержание мне только на пользу.

Впрочем, ограничиться одной все же не удалось — только после четвертой здравицы старлей отставил рюмку подальше. По законам достархана[88], полагалось заниматься чревоугодием вплоть до чая со сладостями, однако Хантер выглядел настолько измученным, что хозяин решительно пренебрег восточным этикетом — гость подозрительно поклевывал носом…

Пока хозяйка дома стелила молодым в «детской», предназначавшейся для многочисленных внуков, которые частенько наведывались в этот гостеприимный дом, Афродита, верная прежней традиции, решительно отправила любимого в ванную, где уже соблазнительно клубилась белая пена, и сама шагнула за ним. Под шум душа, нисколько не стесняясь хозяев, оба жадно потянулись друг к другу, и куда девалась Сашкина усталость, пришло второе дыхание, а за ним и третье… Они позабыли обо всем на свете, и только осторожный стук в дверь заставил любовников очнуться от водной феерии.

— Молодые люди! — донесся из-за двери шутливый голос Светланы. — Вы не в Самаре и не в Киеве, где вода в избытке! Вы в Ташкенте, и хотя наш дом «блатной», построен для руководства Туркестанского округа, горячая вода все равно подается по часам. Поэтому прошу вас, уважаемые гости, позволить и хозяевам попользоваться достижениями цивилизации…

— Ой! — мгновенно застыв, воскликнула Афродита. — Извините, Светлана, мы сейчас!

Через минуту оба, наскоро приведя в порядок ванную и не успев даже как следует вытереться, со смехом выкатились в прихожую и тут же нырнули в «детскую». И снова страсть заставила позабыть обо всем на свете. На столике тихонько пел о неистовой любви в июльскую ночь все тот же Лоза — Галя, пока Сашка нес ее, целуя, к постели, успела вставить в магнитофон кассету. Так, «под Лозу», они вновь и вновь переживали подъемы и спады, и это продолжалось до тех пор, пока Афродита не взмолилась — на деле Спящий царевич оказался неугомонным Джеком-потрошителем, а она успела отвыкнуть от его бешеного темперамента…

В конце концов, чтобы хоть немного остыть, герой-любовник голяком вышел на балкон и закурил. Его и Галкины «Ориенты», купленные в кабульских дуканах, остались на полочке в ванной, предутренняя дымка, окутавшая спящий Ташкент, сигнализировала — скоро рассвет и близится новый день.

Что принесет он им, было совсем не важно, Александр знал одно — ближайшие сто часов станут одними из самых счастливых в их жизни, а об остальном не желал и думать. Щелчком отправив окурок вниз и проследив «трассер» его падения, он вернулся в постель, поплотнее задернув шторы на окне. Утомленная ночью любви, Афродита спала, раскинувшись, как ребенок. Ее загорелое, такое любимое тело отчетливо выделялось на простыне, и лишь самые интимные местечки сохранили девственную жемчужную белизну не тронутой солнцем кожи.

Чувствуя, как в нем снова начинает расти возбуждение, Сашка выключил ночник и кассетник, а затем тихо прилег рядом, положив голову на девичью руку. Напоследок в голове мелькнула мысль, что надо бы утром извиниться перед хозяевами за причиненные неудобства, но моментально улетучилась, потому что он уже провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся он поздно — сквозь шторы пытались проникнуть в «деткую» горячие лучи уже высокого солнца, шум с улицы извещал, что рабочий день в разгаре. Афродита все еще спала, уткнувшись ему в грудь. Припомнив, что послезавтра так или иначе придется возвращаться, он решил не терять времени: нежными поцелуями и ласками растормошил Афродиту.

— Эй, молодые люди! — поскреблась в дверь Светлана. — Вы еще живы? Есть-то будете или ограничитесь любовью?

— Входи, Света, открыто! — Александр натянул простыню, прикрывая обоих. — Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда! — вспомнил он студенческую пословицу.

— Вот и хорошо! — Дверь приоткрылась, в щели появилась белокурая макушка и блестящий глаз хозяйки. — Уже пятнадцать минут первого, а вы все дрыхнете! Подъем! И пока наш полковник все еще в отпуске — как и я, между прочим, есть предложение: отправиться за город и устроить шашлычок. Давлет уже пошел за машиной. Возражения имеются?

— Нет! — в один голос воскликнули Сашка с Афродитой. — Мы готовы! Только есть хочется.

— Тогда подъем, бездельники! — засмеялась Светлана, скрываясь за дверью. — Сорок пять секунд, подъем — время пошло!

Сорока пяти секунд все-таки не хватило — едва-едва уложились в десять минут, потому что Сашке, чтобы встать, пришлось перебраться через Афродиту, а это оказалось не так-то просто.

Светлана тем временем хозяйничала в кухне, накрывая к позднему завтраку. Едва приведя себя в порядок, оба с жадностью набросились на еду. А пока молодые люди заправлялись калориями, хозяйка собрала все необходимое для загородного пикника. Подготовились Худайбердыевы основательно — погрузки в машину дожидалась огромная кастрюля загодя замаринованной баранины, корзина с фруктами, десяток бутылок с минералкой и спиртным, авоська молодого картофеля, котелок с сухим снежно-белым рисом, две громадных дыни, арбуз, а помимо этого — еще целая гора каких-то свертков…

Александр напомнил Афродите, что ее дожидается замечательный купальник, купленный в Кабуле в том же дукане, где он присмотрел для себя узенькие полупрозрачные плавки — мечту советского культуриста. Афродита, уже на ходу допивая кофе, решила сложить подарки, так и оставшиеся лежать горкой в углу гостиной, в Сашкину «мечту оккупанта», то есть чемодан. Старлей в этот момент отвернулся — и тут же раздался странный сдвоенный звук: сдавленный девичий возглас и хлопок упавшей крышки чемодана. Обернувшись, обнаружил Афродиту с отпавшей челюстью — в одной руке девушка держала увесистую «феньку», в испуганных глазах читался невысказанный вопрос.

— Чем бы дитя не тешилось, — Саша присел рядом с любимой, забирая опасную игрушку, — лишь бы не гранатой!

Эту послевоенную поговорку любил повторять его полтавский дед.

— Дорогой, — сдержанно спросила Галя, — что это значит?

— В Кабуле по базарам с «фенькой» ходил, — честно признался «дорогой». — Там иначе нельзя. А потом забыл вернуть хозяину. Вот и вся тайна! — засмеялся он, целуя Афродитино ушко.

— Но ведь там будут искать… — начала девушка. — У тебя могут быть неприятности!..

— Ох, Галина Сергеевна! — Александр крепко обнял ее и прижал к себе. — Там такого добра — что дерьма на свиноферме! В Афгане боеприпасов не считают, поэтому отсутствие одного-единственного «изделия» никто даже и не заметит! А тебе, если ты действительно туда собираешься, придется привыкать к игрушкам гораздо более серьезным, чем какая-то там «эфка»! — Он высоко подбросил гранату, ловко перехватил ее в полете, снова подбросил — уже из-под локтя — и перехватил другой рукой, как цирковой жонглер.

— Хорошо, дорогой, — согласилась Галя, — но только ты эту свою «феньку-эфку», или как там она называется, спрячь куда-нибудь или выброси. Хорошо?

— Это запросто! — пообещал Хантер, засовывая гранату в сверток с пляжными принадлежностями. — Например, в воду! Будет роскошная юшка! Любишь юшку, то есть уху? — посмеиваясь, спросил он.

— Ты, наверно, забыл, — улыбнулась в ответ девушка, — что я родилась и выросла на Волге. Так что вопрос твой является неуместным!

— Раз так — тогда вперед, — согласился Сашка с видом потомственного браконьера, — за ухой!

Вскоре прикатил хозяин дома — и не на какой-нибудь «Волге», а на новенькой дизельной «тойоте» — полковник любил машины и разбирался в них. Хантер уставился на иномарку с видом неандертальца — и Худайбердыеву пришлось пояснить, что «тойота» — личный подарок самого Наджибуллы[89].

— Ты не представляешь, чего стоило пройти формальности на границе в Термезе! — с улыбкой добавил он. — Если б не его чиновники, машина так и осталась бы там. С нашей бюрократией мороки… Ты как, Искандер, машину-то водишь? — неожиданно спросил полковник.

— С семьдесят девятого. Еще в десятом классе на отцовском «жигуле» одноклассниц в лесок прогуляться возил… Умею водить все виды автотранспортной и бронетанковой техники, себ дегерволь! — доложил старлей, шутливо принимая строевую стойку.

— Вот и замечательно, Саша, — вставила Светлана, поглядывая на мужа. — Давлет еще не вполне окреп после ваших с ним подвигов. — По городу еще туда-сюда, ну а на большие расстояния приходится брать «автопилота» Ваську, водителя служебной «Волги».

— Давай за руль! — скомандовал полковник, — я буду «старшим машины».

Он кивнул на сиденье рядом с водительским, на котором уже распласталась знакомая Сашке волчья шкура. — А дамы, как и предписывает Коран, — сзади. — Худайбердыев широко улыбнулся, показав крепкие еще белые зубы. — Только поосторожнее! Скорости здесь переключаются так же, как на «жигулях», за исключением задней, зато движок втрое мощнее. Би пешт, туран! — скомандовал он на пушту.

С непривычки Хантер рано отпустил педаль сцепления, и «тойота» прыжком рванула с места. Но уже через десяток километров он приноровился к ласковой и послушной машинке, хотя Худайбердыеву все время приходилось его «притормаживать» — стоило слегка расслабиться, как «японка» словно сама по себе набирала скорость за сотню километров в час. Двигатель при этом тихонько бормотал, руль с гидроусилителем слушался малейшего прикосновения, в магнитоле крутилась кассета Пугачевой, а все прочие элементы управления выглядели детскими игрушками. После езды на БМД, БМП, БТР ему казалось, что не едет, а летит.

Когда городские окраины остались позади, Светлана неожиданно запела — и полковник мгновенно выключил магнитофон. Голос у женщины оказался глубокий, грудной. Полковник слушал, прикрыв глаза, и по его лицу было видно, как он любит такие минуты. Чуть погодя вступила и Галя — сильным и чистым сопрано. И странное дело — оказалось, что протяжная русская песня замечательно сочетается с окрестными пейзажами — зеленой долиной реки Чирчик и синеющими вдали отрогами Тянь-Шаня.

«Тойота» мягко катилась по вполне приличному шоссе, а из открытых окон продолжали нестись русские, украинские и казачьи песни — Светлана знала чуть ли не весь народный репертуар.

Вскоре, однако, пришлось свернуть с асфальта на проселок и закрыть окна из-за густой лессовой пыли.

Место, которое выбрал Худайбердыев, находилось в безлюдных предгорьях на расстоянии около сотни километров от Ташкента, у живописного водопада. Вскоре на берегу горной речки появились две цветастых туристских палатки, а все необходимое для стоянки заняло свои места — боевым офицерам не привыкать к лагерному быту. Полковник на скорую руку забросил пару удочек на форель — рыбу, совершенно неведомую Александру и Афродите, жителям равнин. Помимо удочек прихватил он и трофейный охотничий «Ланкастер» шестнадцатого калибра.

— На кекликов[90]с утра сходим! — пояснил полковник, перехватив вопросительный взгляд гостя. — Да и ночью в горах с ружьишком как-то спокойнее…

Это Хантер хорошо понимал: полковник, как и он сам, уже физически не мог обходиться без оружия.

Пока мужчины заканчивали разбивать лагерь, женщины натянули купальники, и молодой человек не без удивления отметил, что Светлана для своих сорока «с хвостиком» отлично сохранилась — красивая, чуть полноватая фигура, плоский живот, все еще стройные ноги. Ну, а его Афродита в новеньком бикини выглядела так, что от одного взгляда на нее старлей утратил дар речи.

Не выдержав, он подхватил девушку на руки и, словно коршун добычу, потянул за водопад, чья водяная завеса, падая со скалы, образовала укромное убежище. Укрывшись за нею, невзирая на брызги, молодые люди с жадностью набросились друг на друга — так, словно встретились впервые.

Вернувшись через пару часов, они не обнаружили в лагере полковника — тот ушел рыбачить вниз по течению. На бережку хлопотала Светлана: потрескивал и дымил костер, на складном столике высились горы нарезанных овощей для салатов. Дело, судя по всему, шло к ужину, поскольку время обеда влюбленные благополучно пропустили.

— А вот мы сейчас тоже рыбки наловим! — подмигнул старлей и, прихватив сверток с «фенькой» и удилище — для «прикрытия», направился выше по течению.

— А на что ж ты ловить будешь? — изумилась Светлана. — Червей Давлет с собой унес…

— На хлеб, — посмеиваясь, ответил Хантер. — Форель, говорят, — рыба неприхотливая! Ты со мной, о рахат-лукум моего сердца? — Уже на ходу он схватил Галю за руку.

— Только смотрите, — улыбнулась вслед полковничиха. — Скоро ужин, не увлекайтесь чересчур… рыбалкой!

— Да нет, мы и в самом деле рыбачить. — Сашка обнял Афродиту за талию, увлекая за собой. — Надергаем на юшку — и обратно…

У подножия скалы он раскрошил кирпичик белого хлеба и прикорм в кипящее углубление под водопадом, которое падающая вода выдолбила в камне за столетия. Действовал он в точности так, как было написано в наставлении по выживанию в экстремальных условиях, что им преподавали на курсах Спецпропаганды. Там говорилось, что рыба, особенно в сухую и жаркую погоду, часто держится именно в таких углублениях, где вода насыщена кислородом.

Прикормив местную живность, Александр с четверть часа посидел на каменистом берегу в ласковых объятиях. Здесь было хорошо — мшистые камни, бурная речка, заросли тугаев, пестрые цветы у воды и бездонное небо над головой, синее, как панджшерский камень лазурит. Ничего не напоминало о том, что всего в нескольких сотнях километров отсюда бушует война, каждый день гибнут люди, пылают кишлаки, подрываются на фугасах бронетранспортеры и «наливники». Но сейчас Хантер не думал об этом — война научила жить по принципу «здесь и сейчас».

— Должно быть, так и выглядит Гулистан, мифическая страна цветов, которую описал бессмертный Алишер Навои. — Сашка выбросил руку вперед, словно приглашая любимую еще раз полюбоваться на этот райский уголок.

Докурив сигарету, сноровисто вынул из свертка «эфку». Граната привычно легла в руку. Вдруг вспомнив, как близ кишлака Асава за секунду до взрыва он выбросил точно такую же вестницу смерти, старлей мгновенно покрылся гусиной кожей — момент оказался не из приятных.

— Саша, а это безопасно? — спросила Галя, заметив, как вздрогнули и крепко сжались его губы. — Может, нам надо где-нибудь спрятаться?

— Совершенно безопасно, дорогая моя, — заверил девушку «потомственный браконьер». — Даже десять сантиметров воды остановят разлет осколков. Нам с тобой ничего не угрожает, и потому — ловись, рыбка, большая и маленькая! — С этой присказкой он, поплевав на гранату, как на червяка на крючке, выдернул чеку и метнул свою «снасть» в самую середину беспокойного водоема.

Взрыв прозвучал глухо, камни под ногами дрогнули, затем поверхность воды забурлила и наверх поднялись клубы мути, среди которой там и сям забелели брюшки рыбы — форели и маринки. Хантер с довольным криком тут же полез в воду и принялся выбрасывать добычу на берег.

Улов оказался солидным — килограммов десять-двенадцать, не считая мелочи, которую течение постепенно уносило вниз по быстрине потока. Вместо кукана воспользовались тугаиным прутом с сучком у основания, и вскоре счастливые молодые люди, обвешанные добычей, направились к биваку.

Светлана встретила «рыбаков» ошеломленным взглядом — она явно не ожидала ничего подобного. На ее удивленный возглас, прихрамывая, явился полковник и принялся разглядывать куканы, брошенные в траву возле палаток. Закончив осмотр, Худайбердыев повернулся к Хантеру:

— Давай, колись, десантура! И каким же это способом ты столько наловил? То-то я стою и наблюдаю — мелочь, глушеная явно, по течению дрейфует…

— Даете слово, что не станете ругаться? — Хантер вынул пачку, предложил сигарету полковнику. — Хотя, вообще-то, есть за что с меня эпидермис снять…

— Да не ходи ты вокруг да около! — миролюбиво усмехнулся полковник.

— В общем, в Кабуле по дуканам с гранатой ходил, с «фенькой»… — осторожно начал старлей. — Ну, другого под рукою ничего не было… А потом в этом, блин, «Тюльпане» обо всем на свете позабыл, едва взлетели. Таможня нас толком не проверяла, ну и вот — я ее только вчера в чемодане обнаружил… Такая, понимаете, рыбалка…

— Ну, особой твоей вины тут нет, — успокоил полковник, хотя Хантер ожидал вспышки гнева. — Даже если бы и нашли ее на таможне, ничего б тебе не пришили. Борт прибыл из зоны боевых действий, экипаж имел при себе оружие и боезапас, так что твою «феньку» списать на летчиков. Во всяком случае, друг мой, особого скандала по такому поводу никто поднимать не станет. «Черный тюльпан» — тема деликатная, ворошить ее начальство не любит. А вот то, что использовал ты гранату не по назначению, — нехорошо. Вечно у вас, у молодых офицеров, так: взрывчатка — универсальная снасть, кулак и автомат — способ решения всех проблем. Зеленые еще, не понимаете, какое это удовольствие — просто посидеть с удочкой на берегу, посмотреть на воду… Ладно, браконьер, пошли вину искупать — рыбу чистить, а то наши девочки до ночи не управятся!

Ужин оказался таким обильным, что его хватило бы на целый взвод — шашлыки, плов, юшка, всевозможные салаты и еще множество всякой всячины. Мужчины пили коньяк и водку, женщины — легкое вино. Уже поздним вечером, когда Светлана с Афродитой, слегка захмелевшие, отправились посидеть на берегу реки, полковник поудобнее устроился на коврике для намаза, прихваченном с собой из дома, и обратился к младшему товарищу:

— Давай, Искандер, спокойно поговорим, а то у нас всегда не хватает времени. Расскажи-ка, что с тобой было с тех пор, как ты пересек границу, и до того момента, как ты снова появился в моем доме. Но не забывай пуштунскую мудрость: не спеши, не спеши, не спеши! Ладно?

— Ладно! — согласился старлей.

Так, не торопясь и входя в самые мелкие подробности, он поведал Худайбердыеву обо всем: о назначении на «точку», о строительстве и пьяной стычке с ротным, об уничтожении каравана и гибели Рамы, о конфликте с Монстром и диком воздушном путешествии в Ташкент.

Полковник слушал молча, флегматично потягивая мундштук кальяна и время от времени задавая односложные вопросы.

— Знаешь что, Искандер, — неожиданно проговорил он, поглядывая на собеседника из-под полуопущенных темных ресниц, — что в тебе подкупает? Ты похож на взрослого ребенка: совершаешь кучу ошибок, а потом сам же, с огромными затратами энергии и сил, исправляешь. То, что ты занялся на заставе строительством и наведением порядка, конечно, не прошло незамеченным для «духов» и, между прочим, отчасти усыпило их бдительность. Вот почему они так расслабились и позволили вам, практически без потерь, взять большой караван. Обычно караваны с таким «наполнением», — полковник усмехнулся, — охраняют не меньше двухсот-трехсот бойцов, большая часть которых следует позади, на некотором удалении от каравана. В случае засады они мгновенно разворачиваются и берут в кольцо тех, кто устроил засаду…

Худайбердыев снова затянулся, отблеск костра выхватил из темноты его бронзовое лицо.

— Не буду рассказывать, сколько раз подразделения спецназа, десантников, армейской разведки попадались в такие ловушки! Сколько было пролито крови, сколько роздано посмертных наград! Тебе, друг мой, невероятно, просто колоссально повезло… — Полковник слегка похлопал Хантера по руке. — Твой ротный, хоть его действия и смахивают на должностное преступление, своим двусмысленным поведением успокоил врагов, вселив в них уверенность, что «Победит» не способен на активные действия. А ты со своим «строительным бумом» только подтвердил это впечатление. И вдруг — ночная засада, да еще с таким результатом! Скажу прямо: ответные действия «духов» ждать себя не заставят. Они таких вещей не прощают, и теперь — могу дать руку на отсечение — твою «точку» ждут массированные спорадические обстрелы, минирование подходов, охота снайперов и прочие «прелести». Надо готовиться к трудным временам!

— К сожалению, «Победит» дальше будет жить и воевать без меня. В моем родном войсковом соединении уже лежит приказ о моем переводе: замполитом десантно-штурмового батальона в Зону ответственности «Юг», к Чабаненко, — улыбнулся в темноте старлей.

— Тут ты прав, — согласился Худайбердыев. — Скромно признаюсь — и я приложил для этого назначения немало усилий. Пришлось подключить даже первого зама ЧВС Туркестанского военного округа, а тот напряг ЧВС Сороковой армии генерала Захарова. Тот, кстати, неплохо о тебе отозвался и вспомнил, что встречался с тобой у Темаче. Таким образом, сопротивление со стороны твоего заклятого друга Михалкина и Заснина было подавлено. Однако, насколько я понимаю, этот Монстр все равно пытается всеми правдами и неправдами вставлять палки в колеса?

— Еще бы! — фыркнул Хантер. — Буквально перед отлетом разорвал в клочья представления на моих подчиненных и на меня самого и потребовал, чтобы я вообще к нему на глаза не показывался!

— Это он зря, — нахмурился полковник. — Не хотел я применять против него запрещенные приемы, да, видно, придется. Дело в том, что незадолго до того, как ты вернулся из Союза, в вашей доблестной бригаде случилось досадное ЧП. В одну из ночей боевая машина пехоты, как бы случайно, въехала в дукан, попутно задавив дуканщика. Магазинчик, само собой, оказался разграбленным. Дело это было бы спущено на тормозах, да только погибший дуканщик оказался родичем одного из афганских генералов в Кабуле. Скандал разгорелся грандиозный, нагрянули проверяющие из Кабула и поставили на уши всю бригаду. Михалкин же, хитрая тварь, чтобы усидеть на должности, решил собственноручно уладить досадный инцидент…

Худайбердыев поморщился.

— С этой целью он предложил родичам погибшего свой вариант возмещения ущерба: бригада, дескать, предоставит им некое количество материальных ценностей — солярку, бензин, муку, бочку смазки и боеприпасы для стрелкового оружия. Те согласились, обмен состоялся — афганцы получили все обещанное, кроме ГСМ. Тут-то и начались новые неприятности. Как только афганский бензовоз затарился бензином под завязку и выкатился из бригадного хранилища горюче-смазочных материалов, через пару сотен метров под ним сработала мина замедленного действия.

Сопровождающий — один из протеже Монстра, старший лейтенант Крайнов — вылетел из машины вместе с дверцей. Получил контузию и ожоги, но уцелел. Водитель-афганец погиб. Душманы надеялись, что все это произойдет в хранилище, но ошиблись, не рассчитав, что бензовоз так быстро покинет территорию. А кроме того — запомни на будущее! — минировать полный бензовоз надо десятком килограммов взрывчатки, а не двумя-тремя тротиловыми шашками. Потому диверсия и не удалась.

Крайнова быстро заменили на Камчатку. ХАД, по просьбе командования бригады, в конце концов сумел замять инцидент с афганской стороны. Но по нашим каналам информация обо всем случившемся прошла во всей красе — с фотографиями, вещественными доказательствами и официально оформленными показаниями свидетелей. Я до поры все это положил под сукно. Но после того, что ты рассказал мне о том, какие вольности позволяет себе Михалкин, кое-что придется передать известному тебе подполковнику-«каскадеру» Ваганову, а значит — в высшие армейские инстанции в Кабуле. Посмотрим, как на это отреагирует ваш Монстр…

Полковник начал с трудом приподниматься на коврике, и Хантер с готовностью подал руку.

— Погоди, я сам, — отмахнулся Худайбердыев. — Ну и хватит пока об этом… Гляди-ка, наши девчата что-то совсем загрустили! Видно, замерзли у воды.

3. «Смятение праведных»

И в самом деле — после полуночи резко похолодало, как всегда бывает в горах.

Вернувшись к лагерю, Светлана сразу нырнула в палатку за теплой одеждой. Афродита ждала ее, ежась и приплясывая на месте. А тем временем на угольях костра уже закипал старинный медный чайник — уменьшенная копия того, что фигурировал в памятном репортаже дурноголового Пищинского.

Пока чайник сипел и плевался, компания успела выпить и закусить. Женщины согрелись у огня и затянули «По диким степям Забайкалья», что в предгорьях Тянь-Шаня звучало, прямо скажем, странновато. Мужчины отошли в темноту покурить и волей-неволей вернулись к своим проблемам.

— Я, Искандер, — помолчав, тяжело выговорил полковник, — в самом скором времени собираюсь увольняться из армии. За время афганской кампании у меня собралась уже порядочная «коллекция» — три ранения и две контузии, здоровье начинает пошаливать. Но ты не расстраивайся, помочь тебе я еще успею! Процедура увольнения боевого полковника из армейских рядов — дело муторное и не такое быстрое, как может показаться. И еще обещаю: вас обоих, тебя и Тайфуна, я передам с рук на руки тому, кто меня заменит. Как говорится, «по описи»…

— Я понимаю… — Хантер с трудом заставил себя улыбнуться. — А жаль. Все хорошее слишком быстро заканчивается…

— Не беда, Искандер. Ты уже оперился, встал на крыло и, уж поверь мне, — совсем не похож на того пылкого юношу со взором горящим, с которым я впервые встретился в коридорах политуправления округа девять месяцев назад! Ты ухитрился выжить в самых неблагоприятных условиях, и теперь я спокоен и за тебя, и за Тайфуна. Так что вскоре придется мне искать себе дело на гражданке, — со смешком промолвил рафик Давлет, кося глазом на женщин. Выслуги у меня двадцать семь календарных, а в льготном исчислении — целых тридцать два! — продолжал он. — Имею три высших образования: Бакинское общевойсковое — раз, Московский институт военных переводчиков — два, Академия Советской Армии — три… На что-нибудь сгожусь.

— Ничего себе! — присвистнул Хантер. — Как же вы все это успели — и послужить, и отучиться, и повоевать, и детей вырастить, внуков дождаться?

— Иногда сам удивляюсь. — Полковник оперся на свою фирменную трость, прислушиваясь к песне про чернявую казачку, что рвала в саду калину, доносившейся от костра. Вообще-то я собираюсь покончить со Средней Азией и вместе со всей семьей — а она у меня, как ты знаешь, немалая — перебраться в Москву.

— В Москву? — изумился старлей. — Зачем? Вы же родом отсюда, знаете языки и обычаи, вы тут, как говорится, «в законе и в авторитете»!

— То, что я тебе сейчас скажу, Искандер, пусть останется пока между нами. Говорить об этом вслух еще рано… — Полковник знаком показал собеседнику, чтобы придвинулся поближе. — Видишь ли, дружище, все идет к тому, что война в Афганистане скоро закончится. Да-да, именно так. — Он упрямо наклонил голову, словно пресекая Хантерову попытку ввязаться в спор. — И не потому, что победит та или иная сторона, а потому, что держава наша со всей ее экономикой держится едва-едва, и такое бремя, как Афганская война, ей больше не по карману. Афган вполне может стать той самой соломинкой, которая переломит спину верблюда. Наш уход оттуда — дело ближайших месяцев, а затем, Искандер, начнется бог весть что! Уже сейчас национальные элиты в республиках требуют для себя максимум независимости, и эти центробежные силы рано или поздно приведут к катастрофе. Не знаю когда, каким именно образом это все произойдет и к чему приведет, но, будь уверен, мало никому не покажется!

Хантер не мог опомниться от изумления. У костра все стихло, и только отдаленный шум водопада нарушал бархатную тишину южной ночи. Полковник сердито прищурился:

— А здесь все пойдет по слову Алишера Навои, который умел заглядывать в будущее не хуже Нострадамуса: начнется «смятение праведных». И русскоязычное население Средней Азии ждут немалые мытарства и бедствия. Я туркмен, как ты знаешь, из клана Волка, и от природы обладаю волчьим чутьем, иначе говоря — интуицией. — В темноте внезапно по-волчьи блеснули зубы полковника. — И мой прогноз крайне неутешительный. Начнется массовая миграция русских в Россию, а за ними потянутся и те, у кого смешанные браки, и другие русскоязычные. Вот почему я хочу за год-два перетащить свой выводок в Москву или, на худой конец, в Подмосковье!

Худайбердыев помолчал и вдруг добавил:

— Открою тебе еще одну тайну. Во время службы в органах спецпропаганды я поддерживал и продолжаю поддерживать рабочие контакты с людьми Первого главного управления КГБ, проще говоря, с внешней разведкой. Они уже сейчас предлагают мне должность преподавателя в одном из своих учебных заведений в Москве, и грешно не воспользоваться такой возможностью. Такие вот дела, Искандер! — Полковник пристально всмотрелся в лицо собеседника. — Только помни — никому ни звука о том, что сейчас услышал!

— Слово офицера! — пробормотал окончательно сбитый с толку Петренко. Переварить то, что неожиданно доверил ему Худайбердыев, было не так-то просто. А многое вообще казалось какой-то нелепой фантастикой.

— Чай закипел! — Полковник решительно зашагал к костру, постукивая тростью по камням. — Прошу всех к столу!

Чай пили долго и весело, с шутками и смехом. Взглянув на часы, Хантер присвистнул — было уже два часа ночи! Женщины немедленно засобирались спать, а мужчины их в этом охотно поддержали. На коротком совете было решено, что ружье оставит при себе полковник, поскольку проку от Сашки в качестве сторожа — ровно ноль. Тем не менее Худайбердыев пригрозил поднять молодежь на зорьке — охотиться на горных куропаток — кекликов.

Подбросив остатки хвороста в затухающий костер, пары разбрелись «по шатрам». Но молодым людям еще долго было не до сна…

Пробуждение было мало сказать горячим — солнце уже палило во всю мощь, палатка разогрелась, как духовка. Галя, совершенно мокрая от пота, спала обнаженной, обняв одной рукой Сашкину не менее взмокшую шею.

Осторожно освободившись, он откинул полог у входа и выглянул наружу. Ноздри раздулись — воздух был удивительно чистым и свежим, к нему примешивались соблазнительные кулинарные запахи и смолистый аромат дымка от костра. Там уже хозяйничала проворная Светлана в спортивном костюме, а полковник, по обыкновению, отсутствовал. «Должно быть, охотится…» — с запоздалым сожалением подумал Хантер.

— А, любовнички! Проснулись? — засмеялась женщина, высыпая какую-то зелень в котелок, уже бурливший на треноге над костром. — Ну-ка, подъем! Бегом в воду! А потом — сразу завтракать!

Хантер с Афродитой, натянув купальные принадлежности, с ходу бросились в речку, вызвав высокую приливную волну. Их смех и возгласы заполнили все окрестности. А тем временем из тугаев появился полковник Худайбердыев собственной персоной. Одет и экипирован он был по-афгански — спецназовская «песочка», кроссовки, на голове — панама, за плечами — ружье стволом вниз, на поясе — патронташ. В одной руке полковник сжимал трость, в другой — связку куропаток.

— Эй, тунеядцы! — крикнул он с берега, обращаясь к Саше с Галей. — Кто рано встает, тому Бог дает! Вот вам добыча, приказываю: после завтрака немедленно обработать дичь!

Завтракали торопливо и с отменным аппетитом. Когда с едой было покончено, Александру, чувствовавшему за собой вину, ничего не осталось, как приняться за ощипывание дичи, чтобы потом опалить тушки на огне. Занятие было нудное и долгое. Худайбердыев молча сидел неподалеку на складном стульчике, невозмутимо покуривая и не вмешиваясь.

— Себ дегерволь! — обратился по-афгански к полковнику Александр. — А что, если я штуки четыре приготовлю по-казацки? — вспомнил он дедовы уроки.

— Это как же? — удивилась Светлана, которая, покончив с мытьем посуды, как раз собиралась помочь молодым. — Что за рецепт такой?

— Простой, как все гениальное, — улыбнулся Хантер, довольный, что отделался хотя бы от части той работы, которую с самого детства терпеть не мог. — Потрошим птичку, выбрасываем все, кроме печени, почек и сердца, — схватив нож, он решительно продемонстрировал сказанное, — затем моем тушку. — Он тут же прополоскал неощипанную куропатку в хрустально чистой речной воде. — Затем набиваем внутрь всякой зелени, солим, перчим, возвращаем на место печень и сердце и туда же добавляем кусочек сала, если найдется…

— Стоп-стоп-стоп! — шутливо запротестовала Светлана. — А ощипать? Ты смотри, какой: хочешь, чтобы слабые женщины этим занимались?

— Нис[91], Светлана-ханум, — склонил голову Александр. — Рецепт ничего такого не предусматривает. Просто зашиваем ниткой птичье брюшко, обмазываем тушку глиной — я ее видел где-то ниже по течению — и засыпаем горячими углями. Далее — ориентируемся по запаху, он сам подскажет, готово или нет. Советую довериться, результат обещаю впечатляющий!

— Искандер прав, — вмешался в разговор полковник. — Когда-то, еще курсантом, на Кавказе пробовал я фазана, приготовленного таким способом на полигоне. Вкуснотища!

— Вы, мужчины, просто бездельники! Вам лишь бы не руками работать, а языком! — заключила Светлана, поворачиваясь к Гале. — Давайте сделаем так: вы, мальчики, готовите четырех кекликов вашим дикарским полигонным способом, а мы — ощипываем остальных и варим шурпу. Потом — дегустируем оба блюда и выносим заключение — что лучше. Согласны? К бою!

Светлана мигом взялась за дело, Афродита не отставала. Хантер возился со своей четверкой, а полковник молча наблюдал за состязанием — было заметно, что ранняя охота далась ему нелегко. Вскоре все мужские куропатки были выпотрошены, подсолены и нафаршированы зеленью. Затем он зашил их, облепил не слишком толстым слоем глины, после чего «похоронил» под грудой тлеющих углей.

— Вы, рафик Давлет, не обижайтесь на меня, что не поднялся с вами на охоту, — начал было он.

— Не бери дурного в голову, а тяжелого в руку! — со смешком ответил полковник. — Я ведь знаю, что у тебя совсем другое сейчас на уме; тебе надо успеть глотнуть побольше свободы, тепла, покоя. Когда воспоминания греют душу, там, — он коротко махнул куда-то на юг, — и воевать легче…

Женщины тем временем трудились так усердно, что вся река ниже по течению покрылась пухом и перьями. Время от времени они иронически поглядывали на то, что Александр учудил с дичью, однако помалкивали, полагаясь на то, что результат все скажет сам за себя. А мужчины, мечтательно улыбаясь, просто смотрели в огонь.

Вскоре запах, исходивший от кострища, возвестил, что «казацкое жаркое» почти готово, тогда как в котелке, подвешенном над огнем, вода только начинала закипать.

Посоветовавшись, пришли к компромиссу: придержать жаркое, убавив температуру, и дождаться, пока не подоспеет деликатесная шурпа. Ждать пришлось еще около часу, но когда обе «команды» одновременно выставили на стол свои шедевры, результаты дегустации оказались ошеломляющими.

Шурпа из кекликов женщинам явно удалась — нежирная, прозрачная, ароматная и невероятно вкусная — ничего подобного ни Сашке, ни Гале еще не доводилось пробовать. Затем пришел черед запеченных куропаток. Хантер вытащил из груды погасших углей невзрачный комок обожженной глины и жестом циркового факира разломил его пополам.

Послышались возгласы удивления — вместе с глиной с птичьей тушки, исходящей ароматным паром, снялась, словно перчатка, шкурка вместе с перьями. На вкус дичь оказалась совершенно необыкновенной. Вдобавок сработал «эффект автоклава» — благодаря высокой температуре и отсутствию доступа воздуха мелкие птичьи косточки стали совершенно мягкими, а само мясо буквально таяло во рту.

— Ну, Александр, удивил так удивил! — Светлана пришла в себя только тогда, когда от кеклика ничего не осталось. — Вот уж не ожидала! Что, Галочка, сдаемся? — слегка подтолкнула она локтем девушку, все еще смаковавшую крылышко дичи.

— Уж такая она, женская доля! — засмеялась Афродита, прижимаясь к любимому. — Ты у меня просто кулинарное чудо!

— В результате победила нерушимая дружба мужчин и женщин, — посмеиваясь, подвел итог полковник. — Шурпа была бесподобной, а «казацкое жаркое» — непревзойденным! А теперь, друзья мои, пора собираться — ужинать будем уже дома.

В город ехали неторопливо, с остановками в самых примечательных местах. Худайбердыев немало порассказал о здешних исторических достопримечательностях и природных чудесах. Дома уселись за ужин — и только тут старший лейтенант заметил, что настроение Афродиты начинает портиться. Улыбка исчезла с ее милого личика, движения стали нервными, она перестала участвовать в общей беседе. Удивляться не приходилось — он и сам внезапно почувствовал: их сто часов «на меду», которые поначалу казались вечностью, тают с каждой уходящей минутой. В конце концов Галя вскочила из-за стола и, пряча мокрые глаза, скрылась в «детской».

— Я сама с ней поговорю, — поднялась Светлана, — вы, ребята, пока здесь похозяйничайте.

Дверь «детской» тихо затворилась за ней, а Сашка с Худайбердыевым, не сговариваясь, вышли на балкон гостиной и закурили. Было уже поздно, город окутывала теплая тьма, но где-то далеко на северо-востоке, в горах, бушевала гроза, полыхали молнии, озаряя горизонт, но раскаты грома не доносились.

— Ну что, Шекор-туран, — первым нарушил молчание полковник, — завтра стартуешь?

— Придется, рафик Давлет, — подавленно согласился старший лейтенант. — Я и без того уже на сутки опоздал… Не хочется, если честно, — признался он. — Я в эти дни будто в сказке побывал — и все это благодаря вам со Светланой…

— И вы для нас стали как родные, — полковник ободряюще похлопал его по плечу. — Но ты прав — ехать надо, чтобы никто тебя ни в чем не мог упрекнуть. Вступай в должность, будь внимателен во всем, думай, смотри — и не спеши, не спеши, не спеши! Зону ответственности «Юг» недаром зовут осиным гнездом, места тамошние непредсказуемо опасны. Не люблю я тех мест! Мне больше по душе Герат, уютный, доброжелательный, с огромным розарием в центре. — Полковник улыбнулся, поглядывая на далекие молнии, внезапно напомнившие Петренко огненные хвосты реактивных снарядов на активной траектории полета.

— И главное: не лезь поперед батьки в пекло, — вернулся к прежнему полковник. — Прислушивайся к Чабаненко, он там уже обжился, наладил контакты с местным населением. Друг твой, спецназовец Аврамов, тоже освоился, да так, что душманы уже успели назначить за его голову два миллиона афгани!

— Два миллиона?! — шутливо удивился Александр. — Обидно! За меня Найгуль давал всего каких-то полмиллиона…

— С Найгулем, судя по всему, тебе еще придется встретиться, — туманно пообещал полковник, однако не стал вдаваться в подробности, известные только ему. — Но об этом как-нибудь в другой раз… А знаешь, Искандер, — неожиданно засмеялся полковник, расплющивая окурок в пепельнице, — я сейчас поймал себя на мысли, что тогда, в апреле, под Сапамхейлем, ты оказался единственным, кто сохранил холодную голову, и тем самым спас меня от неминуемой гибели… Так что приходится признать — моя волчья интуиция выдает долгосрочный прогноз, так сказать, стратегический, а твоя охотничья «чуйка» куда лучше управляется с вопросами тактики!

— Ну так все правильно, себ дегерволь, — весело согласился Хантер. — Вы же полковник, у вас опыт и знания, вам и следует смотреть вдаль, а я старлей, мое место в цепи, на броне, у меня и поле зрения куда уже…

— Ладно тебе прибедняться, Шекор-туран! — приобнял Сашкины плечи Худайбердыев. — Пошли чай пить, и будем «отбиваться». Эй, девушки! — окликнул он, сложив ладони рупором и обращаясь ко все еще закрытой двери «детской». — Знаете правило: если дверь на женской половине в течение минуты не открывается для талаши-контрол[92], используется взрывчатка!

Вскоре, не дожидаясь «штурма», появились обе женщины. Лица у них были заплаканные. Проходя мимо Александра, Светлана сделала знак глазами: мол, Афродита в норме, все будет хорошо!

Чаепитие вышло коротким. Разговор не клеился, Галя все время отводила глаза, и хоть мужчины наперебой состязались в остроумии, застолье вскоре пришлось свернуть.

Перед тем как «отбиться», Петренко с квартирного телефона позвонил родителям и жене — на этом настояла Галя.

Мама обрадовалась, как ребенок, услышав среди ночи далекий голос сына. Сашка сообщил, что проездом оказался в Ташкенте, что жив-здоров и всем того же желает. Затем пришел черед Ядвиги, и тут у всех, кто находился в гостиной, сразу же нашлись дела. Галя со Светланой отправились мыть посуду, а полковник скрылся в своем кабинете.

Расспросив о здоровье дочери, старлей сообщил, что завтра же почтой вышлет подарки для них обеих — они были загодя куплены в Кабуле и ждали своего часа в чемодане. Ни слова об их отношениях не было сказано, разговор получился какой-то деловой, и молодой мужчина, положив трубку, почувствовал облегчение, словно с плеч свалился тяжелый груз. Сейчас ему было совсем не до того, чтобы обсуждать то, что давно перегорело в душе…

Ночь у влюбленных выдалась яростной: оба знали, что времени в обрез, и никому не ведомо, сколько продлится разлука…

Проснулись снова поздно — около девяти утра — и сразу после завтрака устроили совещание с полковником и его супругой.

Было решено действовать следующим образом: полковник вызовет свою служебную машину, и та отвезет старшего лейтенанта и Галю сначала на главпочтамт, чтобы Хантер отправил посылки родне, а затем — на пересыльный пункт, расположенный на широко известной улице генерала Петрова. Там старлей должен выяснить время отлета ближайшего борта из Тузеля в Кабул, после чего молодые люди направятся в аэропорт Восточный купить билет на рейс, следующий из Ташкента до Куйбышева. Хантер, что называется, вдруг уперся рогом — он не улетит в Афган, пока не отправит возлюбленную домой.

Простившись на всякий случай с Худайбердыевыми и горячо поблагодарив за гостеприимство, молодые люди уселись в белую «Волгу» с номерами политуправы ТуркВО, за рулем которой восседал рослый и смешливый младший сержант — тот самый Васька, бессменный «автопилот» полковника. Александр натянул «союзную» форму, уже выстиранную, выглаженную и тщательно проветренную. Кожаный чемодан — «мечту оккупанта» — оставил Афродите, ограничившись проверенной в боях и походах парашютной сумкой.

Покончив с делами на почтамте, двинулись на пересылку. Александр с Галей, сидевшие на заднем сиденье, увлеклись разговором, а тем временем Васька-лихач, едва не протаранив ворота пересылки, влетел на территорию, развернулся и с визгом затормозил прямо перед штабом. Все это произошло настолько стремительно, что Петренко не успел остановить «автопилота».

Оставалось ждать, что из этого выйдет. «Волга» Худайбердыева числилась «проходной» во всех частях округа, и встречать ее выскочил дежурный майор с пистолетом на боку. Кинув ладонь к красному околышу, дежурный изготовился докладывать начальнику управления Спецпропаганды, но тут же обнаружил, что докладывать некому. У машины стоял молодой старший лейтенант десантных войск, а с ним — какая-то симпатичная девушка.

— Старший лейтенант Петренко! — нахально представился Хантер, козырнув. — Прибыл на пересыльный пункт по личному распоряжению полковника Худайбердыева! — Ничего более вразумительного ему так и не пришло в голову.

— Майор Чеботарев, дежурный по пересыльному пункту, — в некоторой растерянности произнес офицер.

Галя молчала, не зная, что делать — рассмеяться или кинуться спасать возлюбленного от гауптвахты.

Тем временем из здания штаба, на ходу нахлобучивая фуражку, появился запыхавшийся подполковник — начальник ташкентской пересылки — и заспешил к странной компании.

— Старший лейтенант Петренко! — снова отчеканил Хантер. — Прибыл на пересыльный пункт!

— Подполковник Перепелкин. — На лице начальника отразилось глубокое недоумение. — А чего прибыл-то, старший лейтенант? — спросил он. — С какой целью? Полковник Худайбердыев прислал?

— Честно говоря, — услышав нормальный человеческий тон, а не ругань, старлей сбросил обороты, — водитель команду недопонял, — он кивнул на Ваську, с невозмутимой ухмылкой восседавшего за рулем. — Ему было велено к пересылке подвезти, а он прямиком на плац вкатился…

— Все они такие, водилы при начальстве, — первым пришел в себя дежурный. — Вломится на территорию, разбирайся потом с ним! А вот я сейчас с наряда по КПП три шкуры спущу! — Майор решительно и сердито направился к воротам.

— Не повредит, Петрович, — кивнул подполковник, — совсем нюх потеряли… А что это ты с сопровождением? — спросил он, с любопытством поглядывая на Афродиту.

— Это Галина Сергеевна Макарова, — представил девушку Александр. — Пока — старшая медицинская сестра травматологического отделения окружного военного госпиталя в Куйбышеве, где меня после ранения ремонтировали. А вскоре намерена прибыть в Афганистан, в госпиталь Зоны ответственности «Юг».

— Такое решение заслуживает уважения, Галина Сергеевна. — Перепелкин протянул руку девушке. — Я сам в начале афганской кампании на разведроте «на югах» два года отвоевал. Думаю, для этого шага у вас были веские аргументы?

— Вот он, мой аргумент! — девушка прижалась к старшему лейтенанту. — Прилетел в Ташкент, чтобы похоронить подчиненного, а я к нему из Куйбышева примчалась. Теперь придется расстаться, но, надеюсь, ненадолго.

— Вот что, Петренко, — начальник пересылки внезапно задумался, — сдается мне, что в штабе у нас лежит на тебя предписание. Прислали его, если не ошибаюсь, из твоей части. В нем тебе предлагается отбыть из Ташкента через Термез в Хайратон[93]. Идем-ка в штаб, глянем, что там и как… — подполковник поманил старлея за собой. — А ты, «автопилот», убери машину с плаца! — приказал он Ваське.

Штабные клерки, порывшись, вмиг отыскали бумажку — действительно, старшему лейтенанту Петренко надлежало через Термез прибыть в Хайратон с целью приема боевой техники. Затем с этой колонной ему следовало через перевал Саланг[94]вернуться в свою бригаду.

Впечатление, которое бумажка произвела на старшего лейтенанта, напоминало эффект весла, сломанного на голове. Очередная интрига Монстра — вот что за этим стояло. В чистом виде — из огня да в полымя. В союзной форме, без личного оружия, без продаттестата, ему предстояло добраться до Хайратона, принять технику, а затем провести колонну чуть ли не через весь Афганистан до своего гарнизона. И при чем тут он? Замполит в вооруженных силах всегда и всюду отвечал прежде всего за людей, а не за железки!

Это было чересчур даже для Хантера, уже побывавшего в различных бывальщинах. Правда, в Хайратоне поджидала «сборная» из разных подразделений бригады, уже приступившая к приемке, но сути дела это не меняло. Военно-перевозочные документы на него были подготовлены заранее, и старшему лейтенанту оставалось только забрать свои бумаги и отправиться на железнодорожный вокзал…

И хотя он старался сохранять полное спокойствие, секундная растерянность его выдала. Пока присмиревший Васька вез в аэропорт Восточный, девушка, прижимаясь к любимому на заднем сиденье, встревоженно спросила:

— Я вижу — ты нервничаешь. Это очень опасно?

— Есть немного, — честно признался «любимый». — Все это — штучки одного из моих начальников. Но это уже, так сказать, агония, и мы еще посмотрим, кто кого! Главное сейчас, любовь моя, — благополучно отправить тебя домой, остальное — мелочи!

Тучный майор, военный комендант аэропорта, неодобрительно косясь на какого-то старшего лейтенанта, вручил Афродите «броню» на Ту-154, вылетавший через полтора часа в Куйбышев. Даже в этом сказалось влияние полковника Худайбердыева: лишь всесильная политуправа округа смогла «пробить» место на этот рейс в день вылета.

Целуя Афродиту на прощание, Александр жарко шептал:

— Я буду ждать тебя «на югах», любовь моя! Я так буду ждать тебя!..

Закончилась регистрация, пассажиров пригласили на посадку. Девушка прошла за турникет и вдруг остановилась, обернулась и крикнула со слезою в голосе, распугивая мирных пассажиров:

— Останься в живых! Умоляю тебя — все, что угодно, только останься в живых! Слышишь?..

4. «Бетонная лента стиральной доской…»

С тяжелым сердцем Хантер проводил взглядом стартующую куйбышевскую «тушку».

Вернувшись к машине, велел «автопилоту» отвезти его на железнодорожный вокзал. И только уже имея на руках билет, отыскал работающий телефон-автомат, набрал номер полковника Худайбердыева и сдал Монстра вчистую, рассказав о предписании и о том, что добираться обратно ему придется по земле, да еще и печально известным маршрутом: Термез — Хайратон — Саланг — Кабул…

Обычно сдержанный, полковник впервые за время их знакомства матерно выругался в трубку, посулив Михалкину массу не самых приятных минут. Простившись с Худайбердыевым, Сашка повесил трубку, отпустил «автопилота» и поплелся на платформу.

Купейный вагон поезда «Ташкент — Термез» оказался новеньким и сравнительно чистым, немецкого производства. Работал кондиционер, занавески на окнах хрустели от крахмала, шторки, заслоняющие купе от солнца, оказались в исправности, а взгляд сдобной молоденькой проводницы-метиски обещал старшему лейтенанту не только пустой чаек.

Путешественнику, однако, было не до нее — простенькие уловки южной красотки не возымели желаемого результата. Не желая в эти минуты никого ни видеть, ни слышать, он забрался на свою полку и залег, отвернувшись к стене. Перед глазами, как наяву, стояла Галка, его Афродита, в итальянском бикини на берегу горной речки…

В Термез прибыли ранним утром. Здесь уже ощущалось «предчувствие гражданской войны». Небольшой город был битком набит людьми в форме, чаще всего в «эксперименталке», в те времена в Союзе широко не распространенной. В комендатуре, куда старлей явился со всеми документами, почему-то перенаправили к пограничникам: на «кордоне» предстояло сделать отметку в загранпаспорте и дождаться какой-нибудь машины, направлявшейся на афганскую сторону. Передвигаться пешим порядком по «Мосту Дружбы» запрещалось всем, кроме пограничных нарядов и военных железнодорожников.

Ждать пришлось недолго — вскоре появилась машина медслужбы, оборудованная для перевозки выздоровевших раненых из Термезского госпиталя на перевалбазу в Хайратоне. Таможенники по-быстрому проверили людей и «шишигу», и Хантер без проблем пересек государственную границу, а вместе с ней — реку Амударью.

На перевалбазе старшего лейтенанта Петренко встретили с изумлением: замполит, сам-один, в «союзной» форме, без продовольственного аттестата и табельного оружия… У персонала базы все это вызвало любопытство, посыпались «шпильки» в Хантеров адрес — мол, все они, замполиты, бестолковые: ничего серьезного им поручить нельзя. Старлей послал куда следовало одного чудака на букву «м», второго, а затем, плюнув на все, занялся делом.

А с этим все оказалось непросто. Принимать технику — пять не совсем новых БМП-2, переданных его бригаде, от щедрого полка морской пехоты Черноморского флота — должен вездесущий Генка Щуп — дока по части подобных операций. Однако Щуп, прибыв в Хайратон, вместо сдачи-приемки машин и вооружения пустился в загул с морпехами, сопровождавшими «бээмпэшки» из Севастополя.

Догулялся он до такого, что печень, не выдержав запредельных перегрузок, вышла из строя. Щуп угодил в госпиталь с какой-то атипичной формой острого гепатита. Остальная команда, состоявшая из восьми человек — знакомого Хантеру старшего техника четвертой роты прапорщика Бросимова и семерых механиков-водителей, — еще неделю назад должна была принять «бээмпэшки», но из-за отсутствия старшего колонны не могла справиться с массой формальностей. Среди механиков старший лейтенант с удивлением и радостью обнаружил Шаймиева — своего давнего приятеля по кличке Шаман.

Несмотря на отсутствие у Петренко многих так называемых формализованных документов, подчиненные и местное руководство не бросили его на произвол судьбы: в модуле нашлась для него койка, его прикрепили к офицерской столовой. А еще через пару часов Шаман притащил старлею новенький зеленый танковый комбез[95], чтобы тот наконец-то избавился от своего «маскарадного прикида» — желанной мишени для любого мало-мальски работящего духовского снайпера.

Срезав с комбеза танковый ромбик, на ближайшие дни Хантер перевоплотился в технаря. Ради этого пришлось выбросить из головы все, что было с ним еще совсем недавно, и переключиться на всевозможные аккумуляторные батареи, лючки, пломбы, технические описания, многостраничные ведомости комплектации и прочую бумажную белиберду. За следующие трое суток, сбив руки в кровь и облазив в БМП каждый закоулок, он, как ему казалось, узнал все об этих машинах и стал настоящим специалистом — не хуже Бросимова.

Беспокоило только одно — отсутствие у него какого-либо оружия. Все технари, оказавшиеся под его началом, оказались вооружены и экипированы, как книжка пишет: автоматы, штык-ножи, гранаты, боезапас, каски и бронежилеты. На «бээмпэшках» также все пребывало в полной исправности — пушки, пулеметы, дымовые гранатометы 902В «Туча», на броне сохранились даже опознавательные знаки морской пехоты. При этом старший команды не имел ничего, даже пистолета Макарова, чтобы прикончить хотя бы одного «духа» и успеть застрелиться самому, если дела пойдут совсем худо.

Старлей поделился этими невеселыми мыслями с Шаманом, известным своей расторопностью и хозяйственностью, и снова занялся своими делами. А ближе к вечеру кто-то осторожно потянул его за рукав комбеза.

Хантер выпростался из утробы «бээмпэшки» и обернулся: перед ним стоял ефрейтор Шаймиева, а рядом с ним переминался с ноги на ногу солдатик-танкист, чья физиономия свидетельствовала о принадлежности к разветвленному клану «земляков». Танкист и в самом деле оказался родом из Хакассии, а служил он непосредственно на перевалбазе. Воровато озираясь, солдатик потянулся к уху офицера.

— Шаман сказал — вам оружие надо, — вполголоса проговорил он. — Есть у меня кое-что, но только для своих. — Танкист ухмыльнулся до ушей, но тут вмешался Шаймиев:

— Короче, имеется тут один автомат, только с одним «но». — Шаман умолк, покрутил носом и продолжал: — Одним словом, вы сами на него посмотрите, товарищ старший лейтенант, и решите, подойдет он вам или нет…

Идти на «смотрины» пришлось недалеко: в углу огромной, развороченной гусеницами площадки громоздилась искореженная взрывом мощного фугаса «Шилка»[96]. Фугас сработал между гусениц боевой машины, прямо под механиком-водителем. Заглянув вглубь бронированного корпуса — туда, где прежде находилось место мехвода, — Александр невольно отшатнулся — оттуда тяжело шибануло трупным смрадом.

Пришлось взять себя в руки и все-таки присмотреться. Взрывная волна превратила в кашу тело неизвестного механика, размазав по внутренней поверхности брони. В дальнем углу, весь в клочьях человеческой плоти, покрытый шевелящимся слоем мух, лежал автомат АКС-74у — презираемый десантниками «окурок». Изуродованный взрывной волной магазин на сорок пять патронов валялся рядом.

Отступать было некуда. Набрав побольше воздуха, как перед прыжком в кяриз, десантник нырнул в жуткую утробу «Шилки» и вытащил автомат, взяв за цевье грязной тряпкой. Оружие находилось в самом непрезентабельном виде, однако беглый осмотр показал — механизм работает и в целом автомат вполне пригоден для стрельбы.

Когда все трое отошли подальше от излишне «ароматизированной» машины, старлей решился.

— Беру! Что с меня причитается? — спросил он танкиста.

— Мой земляк и ваш бывший подчиненный ефрейтор Шаймиев просил денег с вас не брать. — Хитрая физиономия танкиста снова расплылась.

— А чего ж тебе тогда? — удивился Хантер. — Бакшишей у меня нет, я только что из Союза…

— Ему надо, чтоб вы из Термеза посылку его родным отправили, — пришел на помощь земляку Шаман. — Здешних дембелей местное начальство, пограничники и таможенники так шмонают, ажник шуба заворачивается!

— А что в посылке? — насторожился старлей. — Если оружие, боеприпасы, наркота или что-то в том же роде, тогда, Шаман, — жестко проговорил он, — при всем уважении к тебе и твоему земляку, даже думать не моги! Это во-первых. А во-вторых: каким таким способом я в Термезе окажусь? Кто меня туда пустит?

— Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант, — успокоил офицера танкист. — Ничего запрещенного там нет, мне дембель дороже, чем какая-то там «дурь». Сами проверите… А попасть на тот берег несложно, для офицеров и прапорщиков у пограничников есть «нычка». Правда, действует она только в темное время — за пятьдесят чеков пропускают на тот берег на попутном тепловозе и за пятьдесят, но уже советских рублей, — впускают обратно, когда идет встречный тепловоз. У нас многие так ездят: и «базовские», и прикомандированные. Я вам все тонкости объясню.

На том и порешили — на радостях танкист даже вызвался вымыть и вычистить автомат, а заодно добыть к нему магазины с боезапасом.

Вечером, под покровом темноты, Хантер забрался в кабину тепловоза, на котором его, как контрабандиста, перевезли на противоположный берег. На советской стороне он отдал сонному пограничному прапорщику пятьдесят внешторговских чеков…

— Ого, так у тебя даже загранпаспорт есть! Здесь его мало кто имеет, большей частью одни удостоверения! — пробежавшись взглядом по синему паспорту Александра, удовлетворенно прогнусавил прапор. — Так тебе вообще нечего бояться! Сейчас бойцы мои проводят тебя к одному местечку, там местные таксисты постоянно дежурят. Только будь осторожен, много не пей и от девок здешних карманы береги! Удачи, старлей!

Ожидавший в условленном месте таксист — шустрый узбек — за двадцать чеков примчал Александра к ободранной гостинице неподалеку от вокзала. Недоверчиво покачав головой — оказалось, старлею ни к чему местные доступные красотки, — водила высадил офицера и умчался ловить нового ночного пассажира. Администратор гостиницы — молодая узбечка — сразу же объявила, что свободно всего одно место в четырехместном номере, так что выбора у ночного гостя не существовало по определению. Расплатившись чеками, которые, как известно, запрещены к обращению на территории СССР, он поднялся в номер. Там уже вовсю шла гулянка — двое морпехов в тельниках и камуфляжных брюках, пересекшие границу тем же способом, что и Петренко, отрывались по полной в компании трех размалеванных и уже основательно подвыпивших девок.

Присмотревшись, Хантер с удивлением узнал в одной из них ту самую разбитную молоденькую проводницу-метиску из поезда Ташкент — Термез. Остальные «дамы» имели славянскую внешность, хотя их возраст под слоями дармовой косметики из соседнего Афганистана угадать было практически невозможно. Но настоящее изумление старший лейтенант испытал, обнаружив на почетном месте в центре всей этой развеселой компании не кого-нибудь, а «гепатитчика» Гену Щупа собственной персоной.

— Кого я вижу! — почти правдиво изумился Хантер, приближаясь к пьяной компании. — Какие люди, и вдобавок под охраной морской пехоты! Генчик! Ты ж как будто с гепатитом в госпитале припухаешь?

— Я это… того… — засуетился мигом протрезвевший сапер. — Меня в дневной стационар временно… выписали…

— Хорош трындеть, Щуп! — взорвался старлей, шагнув к столу. — Знаем мы ваши дневные стационары! Платятся бабки врачам, они любую бумажку за чеки подмахнут, а там — гуляй, Рассея! Помнишь Анциферова из четвертой роты, зама по ВДП? Тот тоже три или четыре месяца печень «лечил», пока рота в полном составе под Темаче кровь литрами проливала!

— А че ты размитинговался, старлей? — зло уставился один из морпехов. — Сам-то ты чего сюда приперся? Гульнуть? Ну так садись и пей, чего зря горлянку драть! Думаешь, мы таких честных не видали?

— Стакан с вами, морпехи, я, может, и выпью. — Хантеру предстояло тормознуть, справиться с нестерпимым желанием порвать в клочья пьяного Щупа, поскольку устраивать пьяный мордобой в гостинице в его планы никак не входило. Поэтому он протянул руку, налил гранчак водки, одним духом махнул и продолжил: — Но только сидеть за столом в одной компании с тобой, Щуп, не стану. Обойдетесь без меня!

Больше не глядя на сбитых с толку собутыльников и их случайных подружек, он переоделся в спортивный костюм, лежавший в парашютной сумке, и вышел из номера. Обменяв у администраторши пару чеков на пригоршню пятнадцатикопеечных монет, старший лейтенант с упоением принялся насиловать междугородный телефонный автомат, приткнувшийся в углу гостиничного холла.

Дозвониться в Куйбышев оказалось непросто, да и время позднее. Ответил отец Галины, а там и она сама, сонная, буквально вырвала трубку из рук. Минута уходила за минутой, они говорили и не могли наговориться, но все время казалось, что самое главное так и не сказано. Монеты заканчивались, когда Афродита вдруг сообщила добрую — по крайней мере, ей самой так казалось — весть: через неделю-две-три она уже будет в Афганистане, все документы готовы…

Автомат сожрал последнюю «пятнашку», и разговор прервался. Хантер не стал больше никуда звонить — все-таки ночь — и вернулся в номер. Вечеринка там была в самом разгаре, и никто не обратил на него внимания. Генка-«гепатитчик» с проводницей уединились, укрывшись с головами простыней, морпехи с девицами «добирали норму» до ватерлинии.

Не раздеваясь, Хантер рухнул на скрипучее лежбище, сунул голову под подушку и, несмотря на визги-писки, охи-ахи, мат и звон стаканов, почти мгновенно вырубился.

Утром, торопливо побрившись, старший лейтенант собрал вещи и отправился в город. Первым делом он отыскал почтамт и отправил в Красноярский край пару внушительных посылок. Затем заглянул в ресторан и основательно подзакусил, расплатившись, опять же, чеками. Выйдя из ресторана, накупил в продовольственном водки и вина, аккуратно упаковал бутылки и направился прямиком на «кордон». Больше никаких дел в Термезе у него не было.

Сунув пятьдесят обычных советских рублей в служебный паспорт, на «кордоне» он предъявил его все тому же прапорщику, который пропустил его ночью. Возвращаться днем не полагалось, но Хантер решил плюнуть на все и рвануть нитку[97], потому как у него все-таки был паспорт — «фирман», как говорят в Северном Афганистане. Прапор ошалел от такой наглости, но сообразил, что лучше пропустить старлея, чем потом объясняться насчет того, как он тут оказался.

Проштамповав для проформы какую-то бумажку, вложенную им же в «фирман», пограничный сторож пропустил-таки начинающего контрабандиста — тем более что как раз подкатил какой-то «уазик», направляющийся на перевалбазу. Уже в машине Хантер открыл паспорт — и неподдельно удивился: ни липовой бумажки со штампом, ни пятидесяти рублей в нем не было, хотя он во все глаза следил за руками прапорщика. «Ловкость рук и никакого мошенства!» — ухмыльнулся старлей, отдавая должное пограничному виртуозу…

«За речкой» старший лейтенант вручил земляку Шамана квитанции, удостоверявшие, что довольно скоро вся его родня по женской линии из далекого улуса будет щеголять в люрексовых платках, а сестры-старшеклассницы отправятся в школу в ажурных колготках, помахивая фирменными пластиковыми пакетами «Монтана».

Радости хакаса — звали его, как выяснилось, Сапан — не было предела. Помимо вычищенного и тщательно смазанного автомата он преподнес Петренко два десятка снаряженных автоматных и пулеметных магазинов, простреленный, но вполне пригодный «лифчик» с полной боевой загрузкой, отличный штык от карабина СКС[98]в самодельных ножнах и шесть ручных гранат.

Однако Хантер нюхом чуял, что у Сапана есть в заначке еще кое-что, поэтому без всякого сожаления отдал ему все оставшиеся советские рубли — что-то около сотни, — а взамен получил вычищенный до белого пистолет Макарова с кучей снаряженных обойм к нему.

На следующее утро все пять БМП-2, наконец-то принятые старшим лейтенантом Петренко А. Н., отправлялись в путь неблизкий и смертельно опасный — в охваченные пламенем войны юго-восточные провинции Афганистана. Все боевые машины заправлены, системы и механизмы тщательно выверены, боезапас пополнен, пушки и пулеметы заряжены, а их стволы направлены строго вверх во избежание случайной стрельбы.

Но добираться до пункта постоянной дислокации гвардейской бригады им предстояло не своим ходом — «бээмпэшки» загнали на тралы роты тяжелых машин. Могучим «Ураганам» предстояло проделать с многотонным грузом многие сотни километров по горным и пустынным дорогам, с обстрелами, под постоянной угрозой мин и фугасов, прячущихся среди крошева асфальтобетона и на предательских обочинах. Кроме того, в колонне шли «бомбовозы», «наливники» и «сухогрузы» — машины для транспортировки боеприпасов, топлива и продовольствия, чью охрану обеспечивала мотострелковая рота на БТР-70, которую через несколько десятков километров меняло другое подразделение. Среди «наливников» виднелись две зенитных установки ЗУ-23-2, закрепленные на бронированных «Уралах», и хорошо знакомый старшему лейтенанту БРДМ-2, ровесник заката хрущевской «оттепели».

В шесть утра огромная колонна, включив фары, неторопливо поползла на юг. Хантер, не имевший никакого опыта проводки колонн, прислушался к совету Шамана, который и в этом деле оказался не новичком.

— Садитесь в кабину переднего КрАЗа — машины технической помощи, — посоветовал тот офицеру. — У КрАЗа впереди «два метра жизни», мощный передний мост и колеса, выдерживающие подрыв любой мины. Ветровое стекло в нем поднимается, поэтому не будет жарко. Радиостанция — в кабине, всегда можно выйти на связь с нашими БМП на тралах…

Поначалу дорога показалась ему не слишком трудной — обстрелов и засад пока не случилось, колонна упорно одолевала километр за километром, останавливаясь на ночлег или на привалы только там, где для этого имелись необходимые условия — в «отстойниках» диспетчерских пунктов. Там же сменялись мотострелковые подразделения, сопровождавшие колонну.

Соседями старшего лейтенанта по кабине стала парочка сорвиголов — дембель Володя Манлипин из города Орла по кличке Адлер (что по-немецки как раз и означает «орел») и его тезка, лейтенант-автомобилист, недавний выпускник Самаркандского автомобильного училища и бывший детдомовец по фамилии Побратимов. Тут и прозвище не понадобилось — все кому не лень звали его Побратимом.

Сдружившись с автомобилистами, Александр не переставал удивляться их мастерству и профессионализму — сидя в раскаленной, как сауна, кабине в одних трусах и тапках на босу ногу, парни демонстрировали высший класс вождения. Ни глубокие ущелья, ни воронки на полотне дороги, ни узкие танковые колейные мосты, которые саперы перекидывали над пропастями взамен подорванных «духами» капитальных мостов — ничто не могло остановить колонну, настойчиво пробивавшуюся вперед — к Кабулу.

Правда, случалось пару раз замечать известные отклонения в поведении некоторых «дедов» из роты тяжелых машин — те, очевидно, от случая к случаю баловались чарсом. Своих подопечных Хантер держал под жестким контролем — на каждом привале или ночевке строил, проверял реакции, заставлял сплевывать на землю: если слюна сворачивается в шарик, а зрачки у бойца «кошачьи», значит, голубчик, подсел на чарс. Со своей стороны и дембель Шаман пас механиков-водителей, поэтому пока ни одного нарушения в команде не стряслось.

Когда становились на ночевку, старлей извлекал из своей бездонной парашютной сумки «дежурную» бутылку термезской араки и под нехитрую закуску распивал с офицерами-автомобилистами. Шаман был прав — Хантеров «земляк», он же КрАЗ, и в самом деле оказался замечательной машиной: ветерок, поддувавший из-под откинутого вперед лобового стекла, охлаждал не хуже кондиционера, широкий диван в кабине позволял комфортно ехать троим вооруженным мужикам, а в кунге[99]места хватало, чтобы разместить на ночь целый взвод. Впрочем, ночевать Хантер по привычке отправлялся на БМП, которой командовал Шаман.

Такая неспешная, как бы усыпляющая езда расслабляла всех, кто следовал в колонне. Даже грозный Саланг преодолели без всяких происшествий, несмотря на его мрачную и трагическую славу. О том, что слава эта возникла не на пустом месте, свидетельствовали многочисленные памятники погибшим воинам-шурави и невероятное количество разбитой и сожженной советской техники, порой всплошную загромождавшей обочины «Трассы Жизни», как прозвали ее досужие журналисты. Нечто подобное Александру приходилось видеть, когда вместе со своей четвертой ротой направлялся на боевые в Джелалабад.

— «Бетонная лента стиральной доской…» — пропел Адлер, следя за тем, как старший лейтенант пристально вглядывается в обочины, заваленные горелым гусеничным и колесным металлоломом. — Чего только мы тут ни навидались в свое время! Верно, товарищ лейтенант? — спросил он Побратима, флегматично созерцавшего привычный пейзаж за окном кабины, не вынимая из ушей наушников плейера.

— Верно, тезка, — коротко кивнул тот. — Балаболка Пищинский лишнего п…л, когда назвал эту дорогу «Трассой Жизни». Ей бы другое название — например, «Дорога Смерти»…

Шутка получилась не слишком удачной, но лейтенант знал, о чем говорит, — на кабине его КрАЗа красовалось сорок с лишним звездочек — по одной за каждое прохождение этого опасного маршрута.

Тем не менее до Кабула оставалось всего несколько десятков километров, а никаких признаков активности «духов» не наблюдалось, хотя огромная колонна сильно растянулась. Предстояло миновать еще какой-то населенный пункт, название которого Хантер не запомнил: не то Бар-Ахмедка, то ли Бур-Мохаметка. Судя по мирному виду селения, воевать там никто не собирался.

И все же старшего лейтенанта Петренко тревожили действия «махры»[100], сопровождавшей колонну: пятерка бэтээров скучковалась в голове колонны, остальные плелись чуть ли не в техзамыкании. В середине оставались только две зенитные установки на «Уралах» и БРДМ предпенсионного возраста. Стоявшие на тралах БМП-2 использовать в качестве бронеобъектов можно было с большой натяжкой — лишенные возможности двигаться, они считались огневыми точками до первого удачного выстрела из гранатомета.

Старлей знал, что все его механики-водители неплохо умеют стрелять из пушек и пулеметов БМП, он сам проверял их навыки вместе с прапорщиком Бросимовым, а значит, в случае необходимости они смогут ответить на огонь противника.

Но это не помешало «духам» сделать свое дело.

Часть шестая. Обретаем волю, пройдя через муки

1. Гази

Дорога тем временем пошла на подъем. Вокруг — сложная пересеченная местность, невысокие сопки, покрытые густой «зеленкой». Время от времени по обеим сторонам трассы открывались глубокие — метров до ста — провалы.

Скорость движения колонны снизилась до минимума, машины ревели, преодолевая подъем. БТР-70 и другие карбюраторные «трахомы» задыхались, перегревались и кипели. Солнце, однако, светило ярко, навстречу под уклон бойко катились афганские барбухайки, разрисованные всеми цветами радуги, зелень зарослей на склонах радовала глаз после хмурых «лунных пейзажей» афганского Севера.

В предчувствии завершения долгого пути и отдыха в Хайрахане — предместье Кабула, которое шурави прозвали Теплым Станом, — многие расслабились, в том числе и те, кому никак не следовало бы этого делать. Водители, покуривая, перебрасывались шутками с сидевшими за рулем барбухаек драварами, экипаж одной из зенитных установок дулся в картишки, мотострелки на броне бэтээров валялись вповалку, как тюлени на чукотских нежарких пляжах.

Адлер, вертя баранку, напевал что-то похожее на один из хитов «Смоки», но с самодельными словами: «А солдат держит руль, передернув затвор…» Получалось довольно веселенько. Хантер полулежал на сиденье, прикрыв ладонью глаза от солнца, рядом в той же позе находился лейтенант-автомобилист. Пришибленный от рождения, его «окурок» валялся под ногами вместе с «лифчиком» и оружием спутников. Безотказного «макаревича» он на всякий случай держал в жилетном кармане танкового комбеза, штык от карабина болтался на поясе — помня уроки Тайфуна, старлей не расставался с холодным оружием.

Неожиданно где-то поблизости прогремели автоматные очереди. Никто не придал этому особого значения — в Афгане стреляют всегда и везде, по поводу и без такового. Однако в следующую секунду стало ясно, что дело серьезное. Адлер, дико заорав, вывернул руль влево и, прибавив газу, бросил КрАЗ прямо на афганскую барбухайку, врезавшись в борт. Страшный удар сбросил Хантера и Побратима с просторного, как диван, сиденья.

Этот маневр спас всех троих: громыхнул выстрел из гранатомета, реактивная граната прошла над капотом КрАЗа и воткнулась в кузов барбухайки, так и не разорвавшись. Подняв голову, Хантер внезапно увидел — справа и впереди, совсем невдалеке, на склоне стоит рослый длинноволосый моджахед с зеленой лентой на лбу и, словно в замедленной съемке, вытаскивает из заплечной сумки гранату. Рванув ремень «окурка», старлей обнаружил, что тот зацепился за рычаги переключения передач и демультипликатора, да так основательно, что с ходу и не вытащить.

Специфический автомобильный мат известил, что и остальные автоматы, сцепившиеся перекрученными ремнями, не поддаются. «Дух», вытащив гранату, невозмутимо, как на показательных учениях, принялся заряжать гранатомет.

Петренко, судорожно выворачивая жилетный карман, выхватил пистолет и, почти не целясь, выпустил всю обойму прямо через ветровое стекло. Кабина наполнилась пороховым дымом, посыпались осколки. Старший лейтенант зажмурился, оберегая глаза, но каким-то шестым чувством понял — да, попал.

Когда открыл глаза, рослый «дух» складывался, словно бумажная игрушка, — сначала подломились ноги, затем опустилось на землю туловище, и наконец он целиком завалился на бок. Опомнившись, Хантер понял, что все еще нажимает и нажимает на спусковой крючок, хотя затвор уже принял заднее положение, а патроны в обойме кончились.

— Молоток, Хантер! — Лейтенант Побратимов наконец-то вытащил из общей путаницы свой автомат и распахнул фанерную дверцу кабины. — Я к МАЗу, — он кивнул на уцелевшее зеркало заднего вида, — там, похоже, водила погиб!.. Прикройте, мужики! — крикнул он, выбрасываясь из машины и, уже на ходу, стреляя короткими очередями куда-то вверх по склону.

— Пригнись! — вдруг истошно заорал Адлер, разворачивая ствол автомата и стреляя в боковое окно прямо над Хантеровой головой.

Старлей соскользнул вниз, нащупывая свой «окурок» среди стекла. Это и спасло ему жизнь — автоматная очередь прошила фанерную кабину точно в том месте, где он только что сидел. Две пули угодили в Адлера. Солдат завалился на руль, выпустил автомат, изо рта пошла кровь.

Не дожидаясь контрольной очереди, Александр пролез под ногами водителя, толкнул дверцу и вместе с ним вывалился на раздолбанный асфальтобетон трассы. Следующая очередь прошила пустую кабину, а старший лейтенант тем временем уже устраивал раненого за гигантским вездеходным колесом КрАЗа — хоть какой-то шанс уцелеть в невообразимой крупорушке, которая уже вовсю разворачивалась на трассе.

Адлер, как ни странно, все еще был в сознании. С трудом разлепляя склеенные кровью губы, он протянул офицеру свой автомат и невнятно проговорил:

— Вз-зьми… эт-тт л-лучч-ш, ч-чем т-твв-ой… — окровавленной рукой солдат указал на «окурок».

Старлей, не отвечая, вытащил из приклада автомата Адлера индивидуальный пакет и наскоро перевязал простреленное навылет плечо раненого и черную дыру под ключицей. Кровотечение как будто остановилось.

— Где твой промедол? — гаркнул Хантер, перекрывая грохот стрельбы, который заполнял все вокруг. Адлер от болевого шока уже находился на грани ускользающего сознания.

— Н-нам н-не д-д-дают… — прохрипел боец, закатывая глаза, — чч-ч-тобы не ш-шш-ши-р-рялись… — и потерял сознание.

— Идиоты, твою мать! — злобно выругался офицер.

Оставив Адлера за колесом, Петренко лежа натянул на себя «лифчик», затем сунул в руку раненого гранату РГД — чтобы смог хоть подорваться, ежели «духи» поволокут в плен, рядом на всякий случай положил «окурок». Все это было бесполезно, если боец не придет в себя, но иначе нельзя.

Теперь, держа в руках заляпанный кровью чужой автомат, Хантер приступил к изучению ситуации. Осторожно выглянув из-под КрАЗа, он обнаружил, что вокруг происходит нечто такое, о чем не пишут в уставах и наставлениях, не рассказывают видавшие виды вояки, не показывают в кино.

«Духи» с зелеными лентами на головах (скорее всего, гази[101], догадался старлей, готовые ради девственных гурий и садов Аллаха отдать жизнь в любую минуту), поднявшись цепями в полный рост по обе стороны трассы, поливали колонну почти в упор. Судя по всему, насчитывалось их не более двух рот, вооруженных легким стрелковым оружием — тяжелых пулеметов и базук[102]Хантер не слышал.

Гази оказались страшны другим — обкурившись чарсом до невменяемости, они беспрестанно орали «Аллах акбар!» и палили почти безостановочно, создавая сплошную огневую завесу. Некоторые стремительно метались между машинами, разбрасывая ручные гранаты.

Старлей невольно похолодел, когда прямо перед носом по асфальтобетону прошлепали грязные ноги в пластиковых тапках, которые сопровождали дикий вой и стрельба во все стороны длинными очередями. Он не успел перевести дух, как ноги вернулись. Пришлось перекатиться за колесо и приготовиться к худшему. Однако дожидаться, пока под КрАЗ влетит граната или прозвучит выстрел в упор, он не стал и, как только тапки на мгновение остановились, разрядил полмагазина прямо в немытые копыта. Крик боли и отчаяния едва не оглушил, рядом рухнуло смердящее тело, и Хантер не целясь выпустил все, что оставалось в магазине, с отвращением ощущая, как его забрызгивает чужой теплой кровью.

— Расслабились вы, Александр Николаевич, — сказал он сам себе сквозь зубы, отираясь рукавом, перезаряжая оружие и отползая от продолжающего и мертвым смердеть гази. — Разнежились!.. Давай, придурок, шевелись, соображай, бей их!

Приведя себя таким образом в нормальное боевое состояние, старлей вслушался в звуки боя. Зенитные установки на «Уралах» молчали — должно быть, «духи» спалили их в начале боя. Зато хорошо расслышал, как отстреливаются бэтээры в голове и хвосте колонны. По-настоящему обрадовало нечто другое — среди общего грохота он различил, как огрызаются с тралов его «бээмпэшки» с эмблемами морской пехоты, не подпуская душманов. Его подчиненные живы и воюют!

Тут он едва не совершил аварийную ошибку — его так и подмывало выскочить из-под КрАЗа и помчаться к своим. Остановило только одно — он неожиданно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Напряженная до предела нервная система настойчиво подавала сигнал тревоги, в поисках источника опасности старлей тщательно осмотрел сквозь прорезь прицела все, что попало в поле зрения.

В конце концов обнаружил, в чем дело: в нескольких метрах от КрАЗа, под колесом неторопливо догоравшей барбухайки, пряталась маленькая афганская девчушка. Ей было на вид лет семь-восемь, ее простреленная ножка сильно кровоточила. Огромными, смертельно перепуганными глазами девчушка смотрела на трупы мужчины и женщины, лежавшие рядом с ней, — должно быть, это были ее родители.

Помочь девчушке Хантер не мог — стоит выбраться из-под машины, как превратишься в наглядное пособие по практической стрельбе. Не зная, что делать, он приложил палец к губам, показывая ребенку, что в этой ситуации им обоим благоразумнее хранить молчание. К его удивлению, девочка поняла и в ответ сложила ладошки и поднесла к лицу — характерный детский жест: мол, буду спать. И действительно — притворилась спящей, спрятавшись за трупами…

Волна гнева и стыда накрыла Хантера, бессильные слезы застлали глаза.

А в это время позади раздался мощный рык танкового дизеля МАЗ-537. Старший лейтенант поспешно перебрался под задний мост КрАЗа. Выглянув наружу, увидел, что МАЗ с тралом, к которому в самом начале боя побежал Побратимов, рывком тронулся с места. Цель лейтенанта, сидевшего за рулем могучей машины, была ясна: взяв на таран барбухайку, горевшую прямо перед ним, он собирался расчистить дорогу и вырваться из-под обстрела. Следующим препятствием на его пути встала машина, под колесом которой пряталась афганская девочка…

Волосы встали дыбом. Старлей стремглав выскочил из своего убежища и, чувствуя шкурой, как пули рикошетируют все ближе, рванул к афганской машине, стреляя на звук по горке, где засели гази. Несмотря на растущую боль в недавно зажившей ноге, Александр, проносясь рядом с девочкой, схватил ее за руку и буквально зашвырнул под КрАЗ, где она оказалась вне прямой опасности.

Тупой удар и последовавший грохот возвестили, что МАЗ, расчищая путь к спасению, столкнул в пропасть еще одну машину. В то же мгновение на дорогу неизвестно откуда выскочил обдолбанный гази и расстрелял весь магазин прямо в кабину машины. Кровь забрызгала разбитое лобовое стекло, голова лейтенанта упала, но, даже мертвый, он продолжал управлять машиной. Раздавив смертника-убийцу, тягач столкнул в пропасть еще одну барбухайку, после чего и сам он, вместе с тралом и БМП, медленно перевалился через край обрыва и рухнул вниз…

Хантер воспринимал происходящее, как в замедленной киносъемке: падает многотонный МАЗ, переворачивается трал, показывая рыжее от ржавчины днище и «лысые» покрышки; поблескивая гусеницами и вращаясь вокруг своей оси, отрывается БМП, из нее на лету выпрыгивает, сгруппировавшись, как при десантировании, прапорщик Бросимов в каске и бронежилете, а его автомат летит отдельно…

А вот механик-водитель Чеканов по прозвищу Чекист, из четвертой роты, уроженец далекого Томска, не успевает покинуть обреченную машину и летит в пропасть вместе с ней. Хантер успел заметить в люке голову в зеленом шлемофоне, глаза на пол-лица и широко разинутый в отчаянном предсмертном крике рот…

Мороз пробрал старшего лейтенанта, невзирая на сорокаградусную жару. Не сознавая, что и зачем делает, он выскочил на открытое пространство, образовавшееся после таранов погибшего Побратима, и, почти не целясь, открыл огонь по силуэтам гази, видневшимся на холме среди зарослей. Злость, ненависть, отчаяние, желание отомстить за погибших товарищей — все это клокотало в душе, и когда пулеметный магазин опустел, старлей, бешено матерясь и петляя на ходу, как заяц, ринулся назад.

Добравшись до «мертвой зоны» под обрывом и не думая в эту минуту о том, что уязвим для вражеских гранат, Хантер рванул шпеньки «лифчика», вытащил пару «фенек», выдернул чеки и, отсчитав «пятьсот один, пятьсот два», отправил одну за другой адресатам. Наверху рвануло, посыпались камни и посеченные осколками ветки, послышались яростные крики. Не теряя времени, он воткнул «крайний» магазин и выскочил из укрытия, поливая огнем все, что шевелилось. Не успел пробежать и два десятка шагов, как духовский «подарок» рванул там, где он только что разбрасывался гранатами.

«Смотри-ка, обиделись!» — с каким-то ожесточенным весельем подумал Хантер, прислушиваясь к близкому посвисту осколков, развернулся и, прибавив скорости, помчался к «своему» КрАЗу.

Под грузовиком было спокойно — тяжелая машина своей многотонной массой защищала от пуль и осколков. Адлер, по-прежнему без сознания, лежал у колеса, сжимая в руке гранату. Девочка-афганка сидела, испуганно прижавшись к его окровавленному боку, из раны на ножке сочилась кровь, но не сильно — должно быть, от жестокого нервного потрясения мышцы самопроизвольно сократились, сдавив сосуды.

Подняв резиновый жгут, валявшийся возле раненого, Хантер наложил его на детскую ножку и перетянул, окончательно остановив кровотечение. Перевязать рану оказалось нечем — ни одного индивидуального пакета под рукой. Отстегнув магазин от «окурка», он забрал у Адлера и гранату — его собственный боезапас закончился, несмотря на то что в каком-нибудь метре над головой, в кунге, находился целый арсенал.

Огонь «духов» тем не менее продолжался. Отсюда, из-под колес, старший лейтенант мог видеть, как лениво горят окутанные черным дымом «наливники» и отстреливаются из своих укрытий военнослужащие поредевшей колонны. Впрочем, и «духи», не то понеся солидные потери, не то очухавшись от действия наркотика, уже не казались такими агрессивными и настырными, как в начале боя. Сменив тактику, гази залегли вдоль дороги и занялись методичным добиванием наших раненых, которые не смогли доползти до укрытий, а заодно — палили уцелевшие «наливники».

Осторожно постреливая одиночными и перемещаясь от колеса к колесу, Хантер смог оценить их тактику. Вначале «духи» прошивали емкость несколькими трассирующими пулями, в результате топливо в цистерне загоралось. Затем опытные «охотники за цистернами» выжидали несколько минут, чтобы цистерна разогрелась до соответствующей температуры. Тогда из «зеленки» раздавался гранатометный выстрел, цистерна взлетала на воздух, пламя заслоняло полнеба.

Несмотря на то что интенсивность боя начинала падать, Хантеру показалось, словно длится он уже много часов. Только когда вдали послышались характерные звуки двигателей «вертушек» и звенящее эхо лопастей, рассекающих воздух, он взглянул на часы — с момента первых выстрелов прошел час с небольшим. Вертолеты приближались, послышались разрывы НУРСов[103]— и звучали они как музыка, от которой все поет внутри и хочется пуститься в пляс. Только тогда он почувствовал, какая чудовищная жара стоит под раскалившимся на солнце КрАЗом, а вместе с этим — иссушающую жажду и усталость…

Как только вертушки зашли на штурмовку, «духи» немедленно отступили, а с двух сторон на помощь разбитой колонне уже подходили советские и афганские войска. На ближайшую высотку из вертолетов высадилась группа десантников, взяв под прицел окрестности; деловитые и невозмутимые, как удавы, комендачи[104]принялись налаживать дорожное движение. Выбравшись на четвереньках на свет божий из-под спасительного КрАЗа, Хантер вытащил «своих» раненых — Адлера и афганскую сироту. Оба были без сознания.

Среди мешанины изувеченной и уцелевшей техники суетились военные медики, подбирая тяжело раненных и оказывая первую помощь «легким» и контуженным. К старлею тут же бросилась женщина — прапорщик медицинской службы — вместе с солдатиком-санитаром, и, как ни странно, он узнал ее — именно она осматривала его на ПКП армии на пакистанской границе в апреле. Петренко так и не понял, чего от него хотят, и тут же перенаправил медиков к «своим». Чуть позже сообразил, в чем дело, — он был с ног до головы забрызган кровью Адлера и застреленного в упор гази.

Когда раненых забрали, старлей с трудом присел на чью-то бесхозную каску, ему внезапно стало худо — руки и ноги противно подергивались, каждая клеточка тела мелко дрожала.

«Раньше за мной такого не водилось, — мутно подумал старлей. — Должно быть, сказывается нервное напряжение…»

Это было лишь частью правды. Раньше он всегда воевал бок о бок со своими подчиненными и друзьями, чувствовал их поддержку, готовность к взаимовыручке и любым поворотам военной судьбы. Теперь он оказался один на один с собой; мало того, он расслабился после «ста медовых часов», а долгая дорога в составе колонны, безопасность которой обеспечивал кто-то другой, усыпила его бдительность. Потому и «пропустил удар», как говорят спортивные комментаторы. Стыд за испытанные унижение и страх, когда под прицелом душманского гранатомета не смог добраться до собственного автомата, разъедал душу укусом, крепатура продолжала блуждать по всему телу, руки и ноги не желали слушаться.

Все так же сидя, старший лейтенант отыскал в кармане комбеза сигареты, спички и с третьей попытки прикурил, но из-за дрожи в пальцах сломал сигарету и со злостью отшвырнул ее в сторону. Неожиданно из-под обломков сгоревшей барбухайки выполз дравар — ее недавний водитель. Выглядел афганец, прямо скажем, неважно — весь в саже, местами в ожогах, залитый собственной, уже свернувшейся и запекшейся кровью, — пуля чиркнула ему по голове. Вытащив из кармана кисет, набитый смесью чарса с табаком, дравар протянул шурави — мол, угощайся! Тот устало покачал головой, но не отказался, а показал жестом — закуривай сам, потом оставишь мне.

Эти молчаливые переговоры двух мужчин, абсолютно разных по языку, укладу жизни, воспитанию и социальному статусу, были бы невозможны в другое время и при иных обстоятельствах. Но сейчас оба прекрасно понимали друг друга без слов. Со второй или третьей попытки афганец кое-как свернул самокрутку, но прикурить ему, так же как и старлею, не давали трясущиеся руки.

Глядя, как глубоко и жадно затягивается афганский водила, Хантер вдруг почувствовал, что горло словно наждаком продрало от лютой жажды. В кабине — он помнил — оставались фляги с водой. Старлей поднялся и полез наверх, оставив афганца наедине с «козьей ногой». Из трех фляг уцелела одна — остальные оказались простреленными. Прихватив уцелевшую, старлей вернулся на пыльную раскаленную трассу.

Афганец сидел по-восточному на окровавленном щербатом асфальтобетоне, размеренно попыхивая. Лицо выражало полный покой и умиротворение, и Хантер даже позавидовал: его до сих пор продолжало дергать. Неожиданно дравар открыл глаза и протянул самокрутку. Старлей снова опустился на каску, левой рукой принял дар афганца, глубоко затянулся и одновременно протянул флягу с водой. Тот взглянул на шурави с благодарностью, отвинтил крышку и отпил, но совсем немного — люди в этих краях знают истинную цену воде…

Никогда в жизни старшему лейтенанту Петренко не доводилось пробовать никаких наркотиков, не считая обезболивающих и наркоза в госпитале. Да он и не ждал от чарса чего-то особенного — опустошенная и смертельно уставшая после боя душа желала только покоя и тишины.

Ничего особенного и не произошло — солнце, горы, «зеленка», разбитые и обгоревшие машины, трупы — все осталось на местах. Во рту появился привкус полыни, язык стал тяжеловатым и словно огрубел, в голове как будто задул свежий ветерок с гор, охлаждая голову, а все посторонние звуки как бы отодвинулись и стали тише.

Никаких глюков. Так они и сидели бок о бок с молчаливым водителем сгоревшей барбухайки, обмениваясь нехитрыми дарами: вода в обмен на затяжку, потом наоборот, понимая друг друга без единого слова. Минут через пятнадцать обоим полегчало — крепатура исчезла, движения утратили судорожность, дыхание выровнялось. Пожав друг другу руки, оба поднялись и разошлись по своим делам: старлей — осматривать КрАЗ, на котором остался за хозяина, а дравар… Аллах его знает, какие у него теперь дела…

Толком осмотреть спасшую ему жизнь машину Хантер не успел. К месту побоища прибыло свежее мотострелковое подразделение из Баграмской дивизии. «Махре» предстояло прочесать местность, на которой разгромили колонну, а заодно обследовать пропасть, куда рухнули тягач с БМП.

Выстроив взвод перед КрАЗом, молоденький лейтенант, для которого это было, наверно, первым боевым заданием, волнуясь и заикаясь, принялся ставить задачу подчиненным. Бойцы снисходительно посмеивались, подкалывая взводного, однако никто не изъявил желания первым сунуться в «зеленку» или спуститься с обрыва. При виде такого неподобства, старлей, взбодреный чарсом, решительно приблизился к строю, решив помочь зеленому лейтенанту.

— Я старший лейтенант Петренко, замкомандира десантно-штурмовой роты, — представился он «махре», слегка ошалевшей при его явлении: на каждом плече по автомату, комбинезон с «лифчиком» покрыты грязью, копотью и брызгами крови, на лице просматриваются только зубы и глаза. — Весь бой прошел на моих глазах и при моем участии. А поскольку имею известный опыт досмотра дохлых «духов», предлагаю следующее. Во-первых, не раздумывая стрелять в каждого «духа» независимо от того, подает он признаки жизни или нет. Как любил говорить наш комбриг, полковник Ермолов: «Предупредительный выстрел в голову с последующей проверкой документов!» — Мотострелки понимающе заухмылялись. — Во-вторых, разделитесь на пятерки с офицером или сержантом во главе и начинайте обследование местности и душманских трупов, из расчета по пятьдесят метров «прочесывания» на каждую группу. Каждой пятерке следует иметь при себе стропу или телефонный провод, и чем длиннее, тем лучше. До того как начать досматривать труп, следует «зафаловать» его и сдернуть с места, поскольку труп может оказаться заминированным…

Хантер подошел к рослому и широкоплечему красавцу-пехотинцу, который в одиночку вполне мог бы символизировать мощь Вооруженных Сил Союза ССР, и указал в дальний конец расстрелянной колонны:

— И в-третьих, ты, Бычок, по-шустрику сбегай вон туда. На «крайнем» трале находится БМП-2 с эмблемами морской пехоты, бортовой номер двести двадцать два. Старшим там механик-водитель ефрейтор Шаймиев, он же Шаман. Так вот, если этот Шаман живой и невредимый, зови его ко мне, вместе пойдем досматривать пропасть, вернее, то, что там теперь находится. Давай, Бычок! — поторопил он верзилу под дружный смех.

Пяти минут не прошло, как в сопровождении мотострелка примчался Шаман, вполне бодрый, но с ног до головы покрытый пылью и пороховой гарью. Хантер, не стесняясь «махры», обнялся с ефрейтором, похлопав по спине.

— Спасибо, брат, тебе за КрАЗ! Только благодаря ему мы с тобой тут сейчас обнимаемся! А вот нашим не повезло… — указал он на следы, ведущие к краю обрыва. — Поэтому, Шаман, сейчас берем двух-трех бойцов и отправляемся на самое дно, может, кто-нибудь еще жив… Кто с нами, «махра»? — спросил старший лейтенант.

Вызвались трое — один «дед», один «черпак» и совсем молоденький боец, которому до поры до времени все было любопытно. Остальные мотострелки разделились на пятерки и направились «чесать» местность, обмотавшись невесть откуда взятой «полевкой». Со склона почти сразу же послышались разрозненные выстрелы — пехота неукоснительно следовала совету старлея. А тем временем группа во главе с Хантером и Шаманом, пополнив боезапас, начала спуск в пропасть.

День клонился к вечеру, солнце собиралось скрыться за горным хребтом, но это уже не пугало. В голове было иное — найти живым хоть кого-нибудь. И вскоре надежды оправдались — в трех десятках метров от того места, где группа начала спуск, на камнях лежал прапорщик Бросимов! Правда, пребывал он в бессознательном состоянии, так как, судя по внешним признакам, получил множественные переломы.

Приказав мотострелкам взять прапорщика на плащ-палатку и оттащить наверх, где передать медикам, Хантер с Шаманом продолжили спуск. На дне провала их ждало горькое разочарование. В изуродованной кабине тягача обнаружились два трупа — водителя и лейтенанта Побратимова. Рядом с боевой машиной пехоты валялся расплющенный в лепешку труп рядового Чеканова — он, очевидно, все-таки попытался выпрыгнуть из бронированной машины, когда она вращалась в воздухе, но угодил прямо под нее.

Вытащить трупы автомобилистов из МАЗа оказалось не под силу — для этого понадобился бы автоген, — а беднягу Чекиста десантники взяли с собой. Шаман, забравшись внутрь исковерканной БМП, отыскал там плащ-палатку; на нее и уложили останки механика-водителя. Прихватив автоматы раненого Бросимова и погибшего солдата, Шаман со старшим лейтенантом неторопливо потянули печальную ношу вверх по едва приметной тропе…

2. Обретаем волю

На месте разгрома колонны пришлось оставаться дотемна — пока саперы и комендачи расчищали трассу, заводили буксиры на технику, которую еще можно дотащить до ближайшего диспетчерского пункта. «Наливники» и прочий обгорелый металлолом просто столкнули вниз, дабы не мешал движению. Арифметика потерь просто шокировала — в колонне сгорела каждая третья машина! Таких потерь на этой трассе шурави не знали уже давно, и не зря Побратим незадолго до своей гибели назвал ее «Дорогой Смерти».

Погибших на скорую руку опознавали, подписывали бумажки (звание, должность, фамилия, имя-отчество, из какой части), бумажки кое-как крепили к трупам (Хантер тихо офонарел, когда увидел эти «посмертные записки» во… ртах некоторых погибших), грузили в вертолеты и отправляли в кабульские и баграмские морги. Количества «двухсотых» и «трехсотых» Петренко не знал, хотя и догадывался, что много — работала целая эскадрилья Ми-8. Перегруженные «вертушки», сменяя друг друга, с трудом набирали высоту, гоня винтами вихри пыли в косых лучах предзакатного солнца…

«Духи» также понесли немалые потери — в сущности, их победа оказалась «пирровой». Большинство гази, дерзко атаковавших колонну, здесь же и сложили свои буйны головы. Трупы с зелеными повязками на головах мотострелки выволакивали из кустов, из расщелин и провалов, их находили у сгоревших машин и прямо на дороге, складывая в кучу под склоном. Была и неожиданная находка — в глубине «зеленки» поисковая группа баграмских десантников наткнулась на трупы западных тележурналистов: женщина и двое мужчин в легкой одежде цвета хаки, скошенные одной автоматной очередью, лежали в кустах, прикрытые зелеными ветками. Камеры и прочая аппаратура, разбитые, валялись рядом, а карманы, сумки и даже капюшоны убитых вывернуты наизнанку, обувь и носки сняты. Судя по всему, «духи» просто прикончили «неверных», чтобы не обременяли во время «драп-марша», а заодно и ограбили трупы.

— Т-э-эк… — мрачно промолвил подполковник-десантник, чьи подчиненные обнаружили журналистов. — Выходит, разгром этой колонны был тщательно спланирован и подготовлен! Руководители душманов заранее знали, что ожидается большая сборная колонна, была у них информация и о времени ее прохождения, и об особенностях построения, и даже о настроениях личного состава! Этих гази собрали со всего Афгана, накачали наркотой, дали команду «Ату!», те и кинулись на штурм! А репортеры в это время выбирали ракурсы поэффектнее, снимая, как вас расстреливали практически в упор! — Он повернулся к Петренко, прислушивавшемуся к интерпретации недавних событий.

— Между прочим, видеокассет нет ни в камерах, ни в кофрах. — Подполковник брезгливо потыкал шомполом от автомата в остатки аппаратуры покойных. — Значит, довольно скоро мы сможем оценить их нелегкую работу. — Он указал шомполом на убитых, лежавших тесно прижавшись друг к другу. — Смотрите вскоре на голубых экранах ваших телевизоров… — грустно усмехнулся десантник, изобразив голосом диктора из мультика «Малыш и Карлсон».

— Я бы не советовал трогать эти трупы. — В слегка затуманенном от чарса мозгу Александра молнией вспыхнула догадка. — Гази перед отходом вполне могли успеть заминировать «интересную» для нас находку.

— Верно, старлей, они на это дело мастера! — Подполковник выпрямился во весь свой немалый рост. — Эй, воин! — окликнул он все того же верзилу-мотострелка. — Привяжи-ка эту леди кабелем за ножку — дернем на всякий случай!

Десантники с мотострелками потянулись подальше от места последнего репортажа журналистов-экстремалов. Бычок, с трудом преодолевая отвращение, привязал полевой телефонный кабель к ноге погибшей журналистки, размотал метров двадцать, после чего все трое укрылись за холмиком.

— Тяни! — приказал подполковник.

Бычок рванул что было среднерусской дури. Протянулись томительные четыре секунды, затем последовал резкий хлопок («Фенька», — узнал Хантер свою фаворитку), поднявший облако пыли. Полетели ветки, камешки, послышались мягкие шлепки — сверху падали клочья человеческих тел. Бычок наладился было подниматься, но подполковник с силой удержал его.

— Лежать! — рявкнул он, прижимая хлопца к земле.

И вовремя — следом прозвучало еще два взрыва. Каждого из репортеров заминировали по отдельной программе! Выждали еще пять минут — «духи» могли оставить самые неожиданные сюрпризы; но обошлось без них. Потом молча приблизились к месту, где лежали останки тележурналистов, однако смотреть оказалось не на что: разорванные в клочья трупы, остатки аппаратуры, обрывки одежды, пряди крашеных женских волос… Все это было разбросано вокруг или болталось на ветвях кустарника, посеченных осколками. Зрелище не для слабонервных.

— И все же, товарищ подполковник, — неожиданно обратился к нему Хантер, на которого такие картины уже не действовали, — почему гази не дождались, пока афганские барбухайки мимо пройдут? Обычно душманы своих не долбят.

— А этим все равно! — пожал плечами десантник. — Какая разница, в какой компании отправляться к Аллаху, если для них ни своя, ни чужая жизнь не имеют никакой цены! Опять же — для западных репортеров отснять трупы мирных афганцев, якобы расстрелянных злодеями-шурави, — самый цимус, как говорят в Одессе. Потому и не пожалели бедолаг — понадобились для антуража…

Наконец колонна, а вернее, то, что от нее осталось, под усиленной охраной потащилась к ближайшему диспетчерскому пункту на окраине Кабула. Водителей не хватало, многие погибли или получили ранения, а двое — прапорщик и рядовой — вообще пропали без вести. Поэтому за руль сели офицеры и прапорщики из числа уцелевших.

КрАЗ оказался в более-менее приличном состоянии, и на протяжении дальнейшего пути Хантеру пришлось вести мощную машину, для управления которой, как выяснилось, требуется немалая физическая сила. Правда, уже перед самым Кабулом кременчугский мастодонт сдал. Радиатор охлаждения все же словил пару пуль, но старлей ни за что не желал останавливаться, и в результате на последних метрах, буквально у самого шлагбаума, сверхнадежный ярославльский дизель поймал клин.

Под капотом рвануло, под ветерком метнулось облачко перегретого пара, послышались скрежет и визг рвущегося металла — судя по всему, поршневая группа продемонстрировала «кулак дружбы». Старший лейтенант на данное обстоятельство отреагировал никак — главное, все же добрался до столицы «дружественного» государства.

В «отстойнике» ДП остатки колонны встретили надлежащим образом — уцелевших ожидали ужин и баня, оборудованная в больших лагерных палатках, вдоволь горячей воды и мыла. Вымывшись, Хантер постирал в тазике с холодной водой комбинезон и «лифчик» — всем известно: в горячей воде кровь не отстирывается.

На следующее утро партию БМП-2, одну из которых Петренко не удалось сохранить, перегружали на «Ураганы» кабульской роты тяжелых машин. Поэтому их спустили на землю и своим ходом отогнали в угол «отстойника». Проверив поредевший личный состав, старлей приказал всем отдыхать, за исключением себя и Шамана.

Взгромоздившись на шаманскую «бээмпэшку», Хантер извлек из парашютной сумки абсолютно не пострадавшую бутылку термезской араки и в два приема разлил по кружкам. У Шамана от удивления отвалилась челюсть, но долго быть удивленным ему не пришлось — единым махом боевики опростали посудины и захрустели в темноте сухарями из сухпая.

Потом, привычно закурив в кулачок, не спеша обсудили последние события. Александр хотел знать, что же творилось в той части колонны, где находился Шаман, в то время как сам он «работал пресмыкающимся» под КрАЗом. Из ефрейторских показаний следовало, что тем, кто находился в середине колонны, просто не повезло. Дебильный с военной точки зрения порядок построения колонны, при котором большая часть бронетехники оказалась сосредоточенной в голове и хвосте колонны, сыграл свою роковую роль. В то же время он, как ни странно, спас жизнь тем, кто находился ближе к голове и хвосту. Плотный кинжальный огонь с брони не позволил гази уничтожить неподвижные БМП-2, торчавшие на тралах в конце колонны, хотя те же гази в считанные минуты расправились с БРДМ и зенитными установками, что отчаянно пытались защитить «наливники», закупоренные на узкой трассе громадным скоплением техники.

Таким образом, героическое самопожертвование Побратимова выглядело скорее жестом отчаяния, нежели обоснованным с военной точки зрения действием, — прорваться своим МАЗом он все равно не смог бы — впереди пылали десятки «наливников», и это море огня не преодолел бы даже самый современный танк.

Хантер добыл из сумки еще одну бутылку, и десантники помянули погибших на долгом пути от Хайратона до Кабула. Спать завалились прямо на броне — смертельно уставшие за этот бесконечный день, оба заснули мертвецким сном. А на утреннем построении старшему лейтенанту пришлось ловить на себе удивленные взгляды и выслушивать всевозможные шуточки: на рассвете душманы обстреляли «отстойник» реактивными снарядами со склонов близко расположенной горы, но ни Петренко, ни Шаман, спавшие под открытым небом, этого даже не заметили.

Готовясь продолжить путь к теперь уже недалекой родной бригаде, старший лейтенант переоделся в «союзную» форму, намереваясь тем самым напомнить своему начальству, как его отправили в такую сложную и опасную командировку. Однако, едва успев натянуть «союзный» мундир, Хантер оказался не в колонне на марше, а на допросе в кабинете следователя военной прокуратуры Кабульского гарнизона.

Дело обстояло следующим образом: сразу после завтрака на ДП прикатила из прокуратуры бортовая «шишига» в сопровождении новенького БТР-80. Руководствуясь одним им ведомыми критериями, работники прокуратуры выхватывали из строя тех, кому посчастливилось уцелеть после вчерашних событий. «Везунчиков» доставили в прокуратуру, где уже полным ходом шло следствие по факту разгрома колонны, начатое по распоряжению командарма.

Любознательный следователь задал Хантеру кучу самых разнообразных вопросов. В какой последовательности была выстроена колонна? Кто и в какой форме отдавал приказ на марш? Где во время атаки душманов находились бронеобъекты, по каким целям и из каких огневых средств они вели огонь? Кто может подтвердить все сказанное старшим лейтенантом Петренко? И почему он находился в кабине КрАЗа, а не в боевой машине пехоты, которая отправилась в пропасть?

Тупой вопрос окончательно вывел Петренко из себя.

— Слушай, старлей! — Он насмешливо уставился на дотошного военюриста-крючкотвора. — А почему тебя там не было?! Вот там, на месте, все бы и выяснил — кто стрелял, куда и откуда, взял бы заодно у душманов показания… Как воевать, так вас и близко нет, — рявкнул Хантер, почти теряя контроль над собой, — а в Кабуле вы тут как здесь!

— Не забывайтесь, товарищ старший лейтенант! — качнул права следователь. — Вы находитесь на допросе в военной прокуратуре! Здесь вас быстро научат уважать законы и правильно Родину любить, особенно как приспичит «до ветру» сходить под конвоем солдатиков!

— А ты, старлей, не завирайся! — Хантер довольно неучтиво прервал возвышенный монолог. — Спрашивай по делу, а не херню всякую!

— Кстати, сразу бросается в глаза, как вы там воевали, — ядовито заметил следователь, оглядывая допрашиваемого. — В «союзной» форме, чистенький такой, складочка на брючках… И оружия при вас никакого не было, по крайней мере, по документам… — Военюрист усмехался, записывая что-то на лежавшем перед ним листке. — И вообще, насколько мне известно, замполитам воевать не положено, в отличие от прочих офицеров. Их дело — партполитработа с личным составом…

— Мой танковый комбинезон, размер 48, рост 5, в данный момент выстиранный, находится в боевом отделении БМП-2 с бортовым номером 222. Этот вещдок я могу в любое время предоставить следствию, — усмехнулся Хантер. — А отстреливался я из автомата тяжело раненного водителя КрАЗа, рядового Владимира Манлипина. В настоящее время он находится на излечении в Кабульском госпитале, что легко проверить. А насчет замполитов — тут вы, безусловно, правы. — Александр привычно переключил тумблер в положение «Д», сохраняя глубокую серьезность на лице. — В кунге автомобиля технической помощи отдельной роты тяжелых машин у нас находится оборудованная для проведения политзанятий бронированная ленинская комната. Там я и занимался тем, что предписывают мне функциональные обязанности, несмотря на некоторую угрозу со стороны несознательной части афганского населения!

Военюрист побагровел, осознав, что над ним просто насмехаются.

— Что за шум? — Неожиданно в кабинет вошел майор юстиции в очках в позолоченной оправе, в котором Александр с удивлением узнал следователя Серебрякова, который еще совсем недавно был капитаном.

— Да вот, Андрей Павлович, — надувая щеки, пробубнил старший лейтенант, косясь на Петренко, — несознательный подследственный попался…

— А ну-ка выйди, Боря, — негромко скомандовал майор. — Покури где-нибудь, а я лично сниму показания с этого офицера… — Распахнув объятия, он шагнул к старлею-десантнику. — Саня! Ты у нас опять на острие вражеского удара? Как же тебя угораздило попасть в эту несчастную колонну?!

Они крепко обнялись, хлопая друг друга по спинам.

— Ты еще здесь? — обернулся майор к следователю, который ошеломленно наблюдал за сценой войскового братания. Через миг дверь захлопнулась — обиженный военюрист Боря выкатился из помещения.

— Что тут скажешь — так исторически сложилось, Андрей Павлович! — Хантер отчаянно обрадовался встрече. — Полетел в Ташкент хоронить подчиненного, а, уже возвращаясь, на пересылке получил предписание — прибыть через порт Термез в порт Хайратон, принять технику и с нею вернуться в бригаду…

— Что-то мудрено, аж слишком. — Майор юстиции Серебряков профессионально насторожился. — Ну-ка, идем в мой кабинет, там все расскажешь! — Он потащил Хантера за собой, игнорируя следователя, все еще торчавшего под дверью.

В кабинете Серебрякова старлей, прихлебывая чай, вывалил на него такую груду разноплановой информации, что у того от напряжения запотели очки. Хантеру необходимо было выговориться, поделиться с кем-то своими проблемами и обидами. Но Худайбердыев находился в Ташкенте, Тайфун и Аврамов — «на югах», Ветла — в штабе бригады, а Шубин вообще неизвестно где. Поэтому Серебряков, с которым у старлея сложились самые дружественные отношения, подходил для этого как нельзя лучше.

Немало любопытного, о чем военная прокуратура и понятия не имела, узнал майор юстиции. Старлей «с лаптями» сдал Гену Щупа и прочих офицеров и прапорщиков, покупавших в Хайратоне липовые справки о тяжелых болезнях, а на деле отрывавшихся на территории Союза с девками и спиртным. Впрочем, о нычке, с помощью которой под покровом темноты и при содействии погранцов эти хитрованы рвут нитку, то есть втихаря пересекают государственную границу, Хантер умолчал — у самого рыльце в меху. Не стал он касаться и левых, никем не учтенных стволов, гуляющих Хайратоном, потому как этот вопрос относился к ведению контрразведки, а не прокуратуры, а «контриков» он на дух не переносил. И вообще — тоже, открытие, когда в Афгане оружия — как грязи…

Зато обиду на Монстра и бригадных технарей, загнавших его в Хайратон и всунувших в несчастливую колонну, Хантер выплеснул сполна.

Когда он закончил, Серебряков повел себя совершенно неожиданно.

— Собирайся, — скомандовал он. — Сейчас поедем на Теплый Стан, заберем твои вещички и утрясем формальности насчет техники, которую ты сопровождаешь. «Бээмпэшки» твои доберутся уже без тебя, а ты полетишь «вертушкой». Давай, шевелись, чего расселся? — встряхнул он старлея за плечи. — Военная прокуратура задерживает на сутки для проведения следственных действий, ясно?!

— Поехали, Андрей Павлович! — легко согласился Хантер, вставая. — Пусть хоть Монстр под занавес нашей с ним «нежной дружбы» обрадуется — дескать, Петренко снова по криминалу прокуратура замела! — махнул он рукой.

На служебном «уазике» домчались до диспетчерского пункта, где старлей забрал у перепуганного Шамана свою сумку со всем наполнением.

— Так надо, дружище, — сказал он, прощаясь с ефрейтором. — Скоро отпустят, не тревожьтесь за меня! Передавай привет четвертой роте, и пусть простят, что не сберег я Чеканова с Бросимовым. Но тут уж судьба, ничего не попишешь…

— Действительно — судьба. — Тувинец едва сдержал слезы. — Что ж тут прощать?.. Хороший вы человек, товарищ старший лейтенант, жаль, что вы уже не с нами…

«Бээмпэшки» с морпеховскими эмблемами уже стояли на тралах тягачей кабульской роты тяжелых машин. В «отстойнике» формировалась новая колонна, направлявшаяся в расположение его бригады — КамАЗы, «Уралы», бронетранспортеры и БРДМ. Петренко, которого внезапно охватило странное спокойствие, быстро отыскал «крайнего», способного принять у него технику, — им оказался не кто иной, как… Пол-Пот, он же майор Волк. Увидев старлея в «союзной» форме, майор гомерически захохотал.

— Что, прямо так и поедешь? — выдавил, помирая со смеху, зампотех-2. — Ну-ну, в Мухаметке «духи» в твоем мундирчике быстро дырок наделают!

— Ошибаетесь, товарищ майор, — сурово вмешался майор юстиции Серебряков. — Старший лейтенант Петренко не будет следовать с вашей колонной до пункта постоянной дислокации вашего соединения, поскольку остается в Кабуле в распоряжении гарнизонной военной прокуратуры в связи с вновь открывшимися обстоятельствами при проведении следственных действий. Поэтому могу вам дать всего тридцать минут на прием-передачу боевых машин пехоты!

Перепуганный и сразу запаниковавший Пол-Пот, подавив острое желание помотать Хантеру нервы, уложился за двадцать пять минут и подмахнул акты прямо на броне. Избавившись, да еще так быстро, от бремени ответственности, старший лейтенант почувствовал себя почти счастливым.

— Обретаем волю, пройдя сквозь муки, — вспомнил он строку Алишера Навои. — Муки позади; ну а теперь — воля!

Тем не менее кислые физиономии всех пятерых механиков-водителей красноречиво свидетельствовали, что они совсем не разделяют его энтузиазма. Попрощавшись с ними, Александр направился к прокурорскому «уазику». Пол-Пот проводил его злорадным взглядом, в котором ясно читалось все, что сейчас кипело в туповатой башке этого заклятого врага механиков-водителей…

Колонна выдвигалась из Кабула завтра утром. А старлей, вместо того чтобы готовиться к маршу и бою, тем временем прибыл в нижний городок при штабе армии, где с недавних пор проживал Серебряков. Хантер хотел было разыскать Михаила Шубина, но поиски оказались безрезультатными даже при участии военной прокуратуры — собкор «Комсомолки» откомандировал себя в Герат, на окраинах которого сейчас гремели ожесточенные бои.

Посиделки с Андреем Павловичем и его друзьями затянулись как раз до следующего утра. Верный себе, Сашка опять попытался организовать «раздачу слонов», торжественно вручив штык от карабина Серебрякову. Но когда поймал себя на том, что готов преподнести левые автомат и пистолет, лежавшие в его сумке, офицерам военной прокуратуры Кабульского гарнизона, все-таки спохватился, хотя к тому времени уже приближался к нирване.

Часа через три старшего лейтенанта, уже более-менее протрезвевшего, загрузили в вертолет, следовавший в нужном направлении, и отправили в родной гарнизон. И только поднимаясь на борт, он сообразил, что окажется в бригаде намного раньше, чем колонна, в составе которой качались на тралах его многострадальные «бээмпэшки» с эмблемами морской пехоты на бортах.

— Держи «фирман»! — прокричал сквозь вертолетный гул небритый и тоже не совсем трезвый майор юстиции Серебряков, всовывая в Сашкину ладонь какой-то бланк на серой бумаге. — Чтобы в бригаде на тебя ничего не повесили! Прокуратура дает «добро»!

Он махнул рукой и начал резво пятиться, придерживая одной рукой кепи и стараясь не угодить под задний винт…

3. Искандерова стена

Родное гвардейское соединение встретило старшего лейтената Петренко не сказать чтобы приветливо. Большая часть личного состава во главе с командованием находились на армейской операции под Гератом, посему о прибытии сразу из двух командировок пришлось докладывать сплошным и. о. — исполняющим обязанности. За комбрига остался зам по вооружению Мирославский (кличка — Угрюмый), люто ненавидевший всех без исключения политрабочих. Поэтому, уже входя в захламленный, как всегда и везде у технарей, его кабинет, Хантер внутренне приготовился к стычке. И не ошибся.

— Ну что, б…, — прорычал Угрюмый, окидывая пренебрежительным взглядом офицера в «союзном» мундире. — Давай, докладывай: как ты БМП в пропасть уронил, как людей угробил, почему прокуратура отстранила тебя от исполнения обязанностей старшего колонны! Говорил же этим мудакам, — ярился подполковник, — нельзя замполитам ничего доверять, — так нет, Михалкин добился-таки своего! — Простодушный технарь прямо называл вещи своими именами. — Говори, придурок, — обратился он к постепенно закипавшему Петренко, — ты как умудрился завалить в пропасть боевую машину?!

— Я, товарищ подполковник, — начисто забыв о субординации, заорал старлей, — ничего никуда не валил! И пусть Пол-Пот ваш не пи. т! — Теперь пришла и его очередь называть вещи своими именами. — Разве по моей вине разгромлена колонна? Погибли шестьдесят восемь человек, сгорела каждая третья машина, — по-вашему, в этом я виноват?! — От обиды и гнева у Хантера задергалась щека. — Вот вам бумажка от военной прокуратуры! — Он швырнул на стол зампотеха смятый листок. — Там черным по русскому написано, что у прокуратуры нет ко мне претензий! А то, что вы клюнули на провокацию Монстра и вместо Гены Щупа погнали меня из Ташкента в Хайратон, так за это вам, товарищ подполковник, отдельное спасибо! — Александр картинно склонился в поклоне. — Без продовольственного аттестата, без оружия, без опыта приема техники, после похорон подчиненного, да еще и в «союзной» форме! Сердечно вам признателен! — Он еще разок глубоко поклонился Угрюмому, ошеломленному всей этой сценой.

— Эт-то что здесь за представление? — В кабинет весело ввалился подполковник Ветла, секретарь парткома. — Что за спектакль? — При виде Петренко в картинной позе он невольно улыбнулся.

— Да вот — пытаюсь объяснить, как я шестьдесят восемь человек положил и двадцать четыре единицы техники попалил! — огрызнулся старлей. — Поскольку майор Волк, верный себе, снова наплел черт знает что. Оказывается, замполит роты во всем этом виноват!

— Слушай, Николай Александрович, забирай ты его отсюда, — замахал руками Мирославский, немного «подешевевший» после Хантерова демарша. — А то он, не дай бог, еще начнет в меня из «стечкина» палить, как по майору Волку под Джелалабадом! Он не контуженный, а просто бешеный, этот ваш Хантер! В общем, сам разбирайся со своим приходом! — Исполняющий обязанности комбрига поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — А бумажку свою забери, старлей! — Подполковник брезгливо бросил через стол вердикт Серебрякова.

— Ну, привет, бешено-контуженный Хантер! — В коридоре штабного модуля офицеры обменялись рукопожатиями. — Чего разорался, как белый медведь в теплую погоду? Не мог сначала ко мне заглянуть? Чего ты сунулся к Угрюмому, не знаешь, что ли, как он относится к нашему брату? Давай, проходи, садись, чайку попьем, и ты мне все по порядку расскажешь. — Войдя в кабинет, подполковник остановился, положил обе руки на плечи старшего лейтенанта и не без усилий заставил присесть на стул.

Слегка сбитый с толку таким приемом, Хантер некоторое время молчал, дожидаясь чая, а потом выложил всю свою командировочную эпопею: о полетах на «Черном тюльпане», о похоронах, о неожиданной командировке в Хайратон, о ложном гепатите Щупа, о разгроме колонны и допросе в военной прокуратуре, якобы задержавшей его ради более детального выяснения обстоятельств. Кое о чем он, разумеется, умолчал — девять месяцев в Афгане научили не только воевать, но и аккуратно дозировать правду.

— Что ж, — пробормотал секретарь парткома, вертя в руках бумажку, которую сунул ему в руки старший лейтенант. — Все это, возможно, и правда… — По загорелому лицу подполковника скользнула лукавая улыбка. — Однако, Александр Николаевич, сия справка для меня никак не может служить подтверждением твоих слов, зато подполковника Михалкина, будь он сейчас на моем месте, она бы наверняка порадовала!

Ветла едва сдерживал готовый прорваться смех.

— Это еще почему? — возмутился Хантер, неучтиво выхватывая листок из рук подполковника. — Ведь там… — И осекся, растерянно глядя на «документ чрезвычайной важности». Оказывается, похмельный Серебряков второпях сунул ему… совершенно чистый бланк военной прокуратуры — правда, с угловым штампом, печатью и его собственноручной подписью. Вероятно, предполагалось, что остальное впишет сам старший лейтенант.

— Я… это, наверно… — начал лихорадочно соображать Хантер. — Или не тот бланк… или взял со стола что-то не то?..

— Я догадывался, что у тебя повсюду приятели, — подмигнул Ветла, — но на будущее заруби на носу: нельзя допускать таких проколов, дружище! Понял? — Взгляд подполковника стал серьезным. — Поэтому быстро бери ручку и пиши все, что полагается, ибо твой «заклятый друг» Пол-Пот дозвонился из Кабула Мирославскому и наплел про тебя бог весть что. Пиши давай, чего уставился? — рассмеялся он, прохаживаясь по кабинету и распечатывая пачку чая. — Я вообще смотрю в окно, а глаз на затылке у меня нет!

Александр взял ручку в левую руку — он свободно владел обеими, что делало его крайне неудобным соперником в рукопашном бою — и нацарапал что-то вроде: «Настоящим уведомляю, что ст. л-т Петренко А. Н. дал показания и отбывает к месту дислокации, в/ч пп 4458… Претензий…военная прокуратура не имеет».

— А где же сам Монстр… тьфу ты, пардон, — начальник политотдела подполковник Михалкин? — спохватившись, поправился он. Секретарь парткома тем временем невозмутимо камлал над заварным чайником.

— Сейчас расскажу, Саша. — Подполковник наконец-то повернулся к собеседнику. — Пей чай, слушай внимательно и не перебивай. Если возникнут вопросы, задашь, когда я закончу. Годится? — улыбнулся Ветла.

— Годится. — Петренко уткнулся в кружку с удивительно ароматным чаем. — Можно сказать, весь внимание.

Неторопливо, в обычной своей манере, хорошо известной в бригаде, Ветла начал повествование о том, что творилось в этих краях, пока старлей Петренко скитался по просторам Центральной Азии.

…Буквально на следующее утро после отлета Александра в Союз на сторожевую заставу «Победит» произвели бандитский налет. Перед самым рассветом, еще затемно, к выносному посту типа «Кандьор», не включая фар, приблизилась афганская барбухайка и внезапно обстреляла его из гранатометов и пулемета. Погиб командир «Кандьора» сержант Виноградов, трое бойцов получили ранения. Рейнджер немедленно организовал преследование, и в трех километрах от «точки» барбухайку спалили и раздавили гусянками БТР-Д.

А через день на «Победите» уже в поте лица трудились проверяющие от Иванова и Михалкина — анализировали состояние воинской дисциплины и уставного порядка, боевую готовность сторожевой заставы, выискивая в первую очередь недостатки в работе старшего лейтенанта Петренко. Личный состав, однако, стоял горой за замкомроты и взводных, поэтому ничего криминального наковырять проверяющим не удалось. Но как только они копнули поглубже и всплыли «странности» в поведении командира роты, капитана Темиргалиева, начались неприятности — слишком много у того оказалось грехов.

Всплыло все — самогоноварение, пьянство, мордобой, издевательства над пленными и бессудные казни, а также несанкционированные контакты с афганскими полевыми командирами… Скандал угрожал стать таким резонансным, что его эхо могло докатиться чуть ли не до Дворца Амина. Темиргалиева срочно заменили, отправив в ссылку, в забайкальскую дикую Борзю, вместо Конотопа, куда тот мылился попасть по замене. Орден Красной Звезды, причитавшийся ротному, зарубили, но ему теперь было не до орденов — капитан был счастлив уже и тем, что его заменяют, а не отдают на растерзание военной прокуратуре.

Новым командиром подразделения срочно назначили старшего лейтенанта Старова, но несмотря на то, что это назначение можно считать удачным, командование бригады столкнулось с проблемой — что же, в конце концов, делать с этими «точками», вокруг которых закрутилась сплошная крупорушка — ежедневные обстрелы, минирования и засады.

Рейнджер воевал упорно и со знанием дела, однако силы оказались явно неравными — рота несла потери в людях и технике. Поэтому по завершении операции в Герате командир бригады подполковник Егоров собирался принять ответственное решение — либо убрать десантно-штурмовую роту со сторожевых застав «Победит» и «Грозный», либо усилить другими подразделениями.

В любом случае «духи» в этом районе теперь чувствовали себя далеко не так комфортно, как при Темир-туране. Петренко же в данном случае случайно сыграл роль катализатора, невольно ускорившего давно бурлившие негативные процессы, и теперь они приближались к критической отметке.

Разобравшись с делишками Темиргалиева, Михалкин решил устроить старшему лейтенанту Петренко еще одну неприятность. Он убедил Мирославского, дескать, не стоит никого специально посылать в Хайратон, чтобы заменить старшего команды по приему техники — «внезапно заболевшего» Щупа. С этим, мол, прекрасно справится старший лейтенант Петренко. А пока Хантер будет заниматься всеми этими делами, начальник политотдела с помощью своего приятеля подполковника Заснина из кадров армейского политотдела рассчитывал осуществить еще один злодейский план.

План этот заключался в полной дискредитации старшего лейтенанта Петренко в глазах руководства политотдела Сороковой армии, что в итоге привело бы к аннулированию приказа о переводе с повышением в Зону ответственности «Юг». Повод для этого лежал прямо на поверхности — ситуация с Темиргалиевым. В интерпретации Монстра это выглядело так: замполит роты длительное время покрывал своего командира, не докладывая о многочисленных нарушениях, имевших место в подразделении.

Неизвестно, что вышло б из этой затеи, но Александра словно оберегала незримая, но могучая «Искандерова стена»[105], всякий раз непреоборимо возникавшая перед Монстром. Внезапно на Михалкина обрушилась волна неприятностей, угрожавшая самому факту его существования в качестве начальника политотдела отдельного соединения. Источник этой волны находился где-то в Ташкенте, поэтому «концы» Михалкина в Кабуле оказались бессильными. Для начала Михалкин слетал в Кабул и вроде бы отбрехался там за прошлые грехи.

Вернулся чуть живой, вызвал СПНШ бригады (старшего помощника начальника штаба), приказав разыскать представления на военнослужащих «Победита» по факту забоя каравана. Наградные листы отыскались быстро — лежали у подполковника Ветлы. Как только представления принесли, начальник политотдела единым росчерком пера подписал все, кроме представления на старшего лейтенанта Старова. Документы на Рейнджера Монстр завизировал лишь после того, как в наградном листе Красное Знамя заменили на Красную Звезду. После этого начальник политотдела задал вопрос, от которого штабных бросило в пот: «А где представление на старшего лейтенанта Петренко?»

СПНШ, немного поразмыслив, решил, что верно разбирает пожелание начальства. Батальонный «комсомоленок» немедленно восстановил представление по памяти, а дальше… Дальше началось «обыкновенное чудо» — штабной капитан четырежды (!!!) приносил представление на Хантера на подпись начальству, и четырежды Монстр возвращал его без всяких объяснений.

Однако весьма скоро «Искандерова стена» снова напомнила о себе — очередная волна неприятностей нахлынула из Ташкента, захватив Михалкина и иже с ним врасплох. На этот раз начальника политотдела вызвали для объяснений уже в Ташкент, и перед самым прибытием Петренко он отправился именно туда. Правда, за полчаса до отлета Михалкин, передавая дела подполковнику Ветле, среди прочих бумаг оставил на столе и собственноручно подписанное представление на старшего лейтенанта Петренко.

— Ну, а теперь взгляни на свой наградной, — закончил рассказ секретарь парткома, предъявляя лист плохонькой желтоватой бумаги с бледным машинописным текстом.

Хантер, давно похоронивший надежду на какие бы то ни было награды, с волнением взглянул на листок, где перечислялись заслуги, за которые его признавали достойным… ни больше ни меньше как ордена «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР», причем третьей степени!

Кто-кто, а Михалкин отлично знал, чем побольнее уязвить строптивого старлея. Несмотря на все свои недостатки, Александр имел куда больше оснований получить Красную Звезду, чем «домашние любимцы» Монстра…

— Да хрен с ним! — устало махнул он рукой. — Этот орден, назовем его условно «За порядок в тумбочках», — все ж какой-никакой, а орден! Награда Родины! Как учил меня когда-то, еще в Нангархаре, Тайфун, у этого ордена есть перспектива — еще целых две степени впереди! А будь у тебя хоть три Красных Звезды, степень у всех одна.

— Тут ты прав, — с улыбкой заметил подполковник. — Не беда — «на югах» получишь свою Красную Звезду, если, конечно, жив останешься… А теперь слушай боевой приказ, Шекор-туран! — Ветла с ходу перешел к делу. — Да сиди ты, не дергайся, — остановил он старлея, попытавшегося вскочить. — Через час на «Победит» пойдет колонна с боеприпасами и продуктами под охраной двух бронеобъектов. С этой колонной тебе надлежит выдвинуться на «точку» и быстро сдать дела, должность и документацию. Заменщик твой, старший лейтенант Подоляк, уже неделю там работает, поэтому не волнуйся, много времени это не займет. И Старова предупреди по радио, чтобы приехал с «Грозного» — он сейчас там — и подписал акты. Чтобы все было в ажуре!

— Есть! — У Хантера перехватило дыхание от такого стремительного развития сюжета. — А как же батальон, бригада? Как я обходной лист подпишу, там же целых тридцать две подписи?

— Твой батальон сейчас аж под Гератом. — Ветла и бровью не повел. — Вместо комбата — замполит, майор Сиденко. Финансисты и основные службы уже предупреждены, штабные — тоже. Вдобавок, зная твою любовь к мордобою и стрельбе по должностным лицам, они сделают все, что от них зависит, лишь бы избавиться от тебя побыстрее… И последнее, Саша, — уже серьезно проговорил подполковник. — Все это я делаю только для того, чтобы как можно быстрее отправить тебя к новому месту службы! Чтобы ты не успел вляпаться в какую-нибудь авантюру вроде засады, пешего ночного поиска или борьбы с караванами. Поэтому — пулей на «Победит» и соколом обратно! Ночевать на заставе запрещаю. Переночуешь в бригаде, но предварительно явишься ко мне в модуль и представишься как устав-книжка пишет: так, мол, и так, представляюсь по случаю отбытия на «вышележащую» должность!.. Короче — собрался и поехал, время на «хорошо» вышло! — С этими армейскими прибаутками он буквально вытолкал гостя из кабинета.

— Чудеса, ей-богу! — ошарашенно пробормотал тот уже в коридоре. — Однако, черт побери, мне это начинает нравиться…

Дальнейшие события развивались в точности так, как и прогнозировал Ветла. Прибыв с небольшой колонной на «точку», старлей за пять минут сдал должность выпускнику Свердловского военно-политического Игорю Подоляку — флегматичному спортсмену, который теперь «рулил» вместо него на беспокойном ныне «Победите».

Подоляк удивил сообщением о том, что обнаружился кот — тот самый полудикий черный котенок, сбежавший полтора месяца назад. Привезен на точку он был ради охоты на арыковых крыс, но крыс «локализовали» и без него, а кот бесследно сгинул. А однажды новый замкомроты решил проверить наличие мин на огневых позициях минометчиков — в так называемых орудийных погребках, которые представляли собой просто перекрытую землей щель. Но едва они с Индейцем сунулись в один из погребков, как из-за ящиков с минами на них с шипением бросился здоровенный угольно-черный котище. Индеец схватился за трофейный пистолет, но Базилио успел улизнуть. Поразительно, но каким-то образом он умудрился вымахать до таких размеров не только без пищи, но и без воды, причем при дневных температурах до шестидесяти градусов на солнце!

Ишак под гордым наименованием Масуд, спасшийся во время ночной засады, когда забили караван, жил теперь на заставе в «законе и авторитете», перемещаясь по территории независимо, как пес. Он и на свист откликался совершенно по-собачьи, но главным его достоинством было то, что он подчистую уничтожал окурки, уплетая их с завидным аппетитом. Помимо того, Масуд имел абсолютный слух, и если где-то на подлете находился реактивный снаряд, а люди еще не чуяли опасности, он с истошным ревом со всех копыт несся в так называемое «бомбоубежище» — здоровенную яму, перекрытую рамой сгоревшего «наливника», — где и пережидал артналет со стороны своих прежних хозяев.

Прибывший с «Грозного» новый ротный, старший лейтенант Старов, едва спрыгнув с бэтээра, сгреб бывшего замполита в охапку.

— Ну, Хантер, — тут же заявил он, сверкая белозубой улыбкой, — я тебя так просто не отпущу! И хотя Темир-туран безвременно нас покинул, законы восточного гостеприимства еще никто не отменял. — С этими словами он потащил дорогого гостя к офицерской землянке с накрытой «поляной» — самогон, нехитрая закуска и свежие лепешки, испеченные местным коком-узбеком.

— Это точно, — рассмеялся Петренко. — Темиргалиева нет, но дело его живет!

И снова он сидел за одним столом с мужиками, с которыми еще совсем недавно немало пришлось пережить. Однако буйной, как во времена прежнего командира, попойки не вышло — Хантер спешил вернуться в бригаду, Рейнджеру необходимо до темноты успеть на «Грозный», где замкомроты Петренко, к своему стыду, так ни разу и не побывал.

— У меня тут для тебя кое-что есть, — обратился к нему новый ротный, когда офицеры и прапорщики по знаку вышли из землянки — как бы на перекур. — Вот тебе пайса — из тех, что ты распределил по справедливости, когда в «мандэхе» забили караван… — Рейнджер усмехнулся, передавая пакет. — Тут, между прочим, Гнус, то есть бригадный особист, майор Иванов, усиленно вынюхивал, гнилые вопросы задавал, типа: а сколько ж всего денег было в том курдюке? А мы: понятия не имеем, замполит запретил даже притрагиваться к нему, чтобы и отпечатков пальцев не оставить, а сами фигу в кармане держим — мол, жди, кто ж тебе, тварь, скажет!.. Ну, и еще тебе от нас на память — небольшой бакшиш. — Ротный полез под самодельный стол и с трудом выволок оттуда парашютную сумку, в которой что-то позвякивало. — Здесь трофейное оружие и четырнадцать бутылок первача — старшина успел нагнать. Не с пустыми же руками тебе на новом месте представляться!.. Вот и все, а теперь пошли на линейку. Там личный состав построен, скажи народу что-нибудь на прощание!

Бойцы и в самом деле уже выстроились на линейке в ожидании бывшего замкомроты. Подоляк доложил ротному, тот поздоровался и начал речь, судя по всему, заготовленную заранее.

— Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты! — с подъемом произнес Рейнджер. — От нас сегодня уходит в Зону ответственности «Юг», на должность замкомандира отдельного десантно-штурмового батальона, наш боевой товарищ — старший лейтенант Александр Николаевич Петрен…

Ротный не успел договорить — его прервал истошный ослиный рев. Масуд галопом пронесся перед строем и вихрем влетел в убежище. Двумя секундами позже послышался гул реактивных снарядов на излете, и вот уже земля заходила ходуном, громыхнули разрывы, полетели камни, завизжали осколки. По словам Рейнджера, с некоторых пор в окрестностях «Победита» регулярно беспредельничали, сменяя одна другую, две душманские реактивные пусковые установки на «тойотах».

Однако сторожевая застава уже ни в чем не походила на тот колхоз, который Хантер застал полтора месяца назад. Бойцы мгновенно заняли позиции согласно боевого расчета, ударили в ответ «гвардейские минометы» Индейца, заговорили тяжелые пулеметы и автоматические гранатометы пулеметно-гранатометного взвода — «духам» здесь явно не давали спуску. Перестрелка затянулась на час, поэтому прощание пришлось сократить до минимума.

Обнявшись с каждым из офицеров и прапорщиков, с Зубом, Айболитом, Пьянью и другими сержантами и солдатами, похлопав Масуда по крупу и угостив его «сырой» сигареткой, старший лейтенант забрался на броню, махнул рукой — и машина тронулась навстречу неизвестности…

В батальоне все пошло конвейером: майор Сиденко с ходу подписал акты приема-передачи, пожелав, уже как равному, Хантеру успехов на новом поприще. Бригадные службы, может, и не прочь потянуть резину в надежде на бакшиш, но слава о дурном характере Хантера бежала впереди него, поэтому штабные клерки всех мастей шустро ставили подписи, даже не вникая, что к чему.

«По-взрослому» пришлось рассчитаться лишь со службой вооружения — личное оружие старлей сдал как положено, с соблюдением всех формальностей. И только с финансистами и строевой частью пришлось расплатиться парой бутылок первача.

Второй парашютно-десантный батальон воевал в Герате, на афгано-иранской границе, из офицеров и прапорщиков четвертой роты на месте оказался заместитель командира роты по ВДП старший лейтенант Анциферов (он же Шланг, согласно ротной мифологии), остальные — воевали. В батальоне старшим суточного наряда, не сменявшегося почти месяц, оставался, как всегда, замполит, капитан Бовсиков, он же Почтальон Печкин, которого ни за какие коврижки нельзя было выманить туда, где стреляют. Иначе говоря — делать там было нечего.

Вот почему Хантер, рассчитавшись со всеми службами, вытащил из НЗ единственную уцелевшую бутылку термезской араки и, прикупив в чекушке закуски, направил стопы к «небожителям» — так в бригаде называли модуль, в котором жили женский персонал и руководство соединения. За все девять месяцев службы старлей впервые переступал порог сего заведения, впрочем, не ощущая ни малейшего трепета.

— К кому!? — попытался преградить дорогу вооруженный автоматом дневальный — упитанный боец из ремроты, явно из невоюющих «чмырей». — Сюда нельзя, вход разрешен только начальству…

— Тебя не спросили, — нагло ответил Хантер. — Так где, говоришь, живет подполковник Ветла?

— Седьмая комната, товарищ старший лейтенант, — «подешевел» вооруженный швейцар. — Как о вас доложить?

— Сам доложу. — Отстранив дневального, старлей направился к двери комнаты номер семь. Дверь оказалась приоткрыта, подполковник в легком спортивном костюме смотрел футбольный матч по телевизору.

— Товарищ подполковник! — с порога обратился Хантер. — Разрешите представиться по случаю отбытия на должность замкомандира отдельного десантно-штурмового батальона «Южной» бригады?

— Проходи, Шекор-туран, располагайся, — поднялся хозяин комнаты. — Ты, я вижу, не с пустыми руками? — улыбнулся Ветла, разглядывая гостя.

— Так точно, товарищ подполковник! — продолжал валять дурака Сашка. — Вхожу, как учит нас «великий и ужасный» коррупционер подполковник Заснин из кадров политотдела армии, открывая дверь ногой, потому как руки заняты!

— Раз так, тогда — к столу! Сейчас и бульбы жареной поднесут из офицерской столовой. Я ради такого случая заказал, — оживился хозяин. — Присаживайся, Саня!

Беседа офицеров — старшего и младшего — затянулась надолго, старлею пришлось еще раз наведаться к своей заветной сумке, ибо за суровым мужским разговором спиртное испаряется с поразительной скоростью и при любой температуре. Ночевать остался у Ветлы, на свободной койке прямо под кондиционером, — роскошь, доступная только настоящим «небожителям». Утром, наскоро позавтракав, подполковник направился по своим делам, а Петренко отвезли на аэродром, с которого ровно две недели назад он поднялся в воздух на «Черном тюльпане».

Тосковать и предаваться воспоминаниям старлей не собирался. Как только «вертушка» набрала высоту, а за иллюминатором внизу поплыли желтые и зеленые пятна, по которым стремительно скользила темная тень Ми-8, Хантер сосредоточился на ином — впереди предстояли опасности, война, кровь. Но не только. В недалеком будущем отчетливо вырисовывалась еще и близкая встреча с Афродитой…

4. В плену призрачных тревог

Путь в Зону ответственности «Юг» лежал через Кабул, но в этот раз старший лейтенант Петренко миновал столицу Афганистана с невероятной скоростью, словно кто-то «сверху» приказал обеспечить «зеленый коридор». Вертолет доставил Хантера в Кабул, а через два часа мощный «горбатый» поднял его над горой с интересным названием Столб Македонского…

Зона ответственности «Юг» встретила молодого офицера фантастической жарой — даже поджарому, как борзая, Александру, давно акклиматизировавшемуся в афганском климате, она показалась нестерпимой. Едва Ил-76, совершив посадку, опустил заднюю аппарель, как оттуда дохнуло, словно из доменной печи.

— И как тут люди воюют? — проворчал старлей, обводя взглядом унылые окрестности: выгоревшую мертвую равнину и отдаленные аэродромные сооружения, дрожащие в знойном мареве. Горячий ветер из пустыни Регистан налетал порывами, швыряя в лицо колючую пыль. Все это не вселяло никакого энтузиазма.

На попутном БТР добрался до «Южной» бригады, и перед ним предстал типичный для Афганистана военный городок. Скопище модулей и палаток, ангар-клуб, растянутые там и сям для создания тени маскировочные сети, окруженные валами хранилища топлива, склады боеприпасов, парки для техники, постовые грибки, флагштоки с выгоревшими почти добела красными флажками, асфальтированный плац, поплывший от жары, трибуна, лозунги и призывы на щитах наглядной агитации…

Основной принцип расквартирования войск ОКСВА в начале Афганской кампании был таков — ставить гарнизоны как можно дальше от афганских поселений, чтобы не препятствовать туземцам самостоятельно решать свои проблемы. Именно поэтому наши гарнизоны возникли в самых непригодных для нормальной жизни местах — на пустырях за пределами городов, в полупустынных местностях, в предгорьях, в заброшенных населенных пунктах, а порой даже на местах древних захоронений жертв эпидемий чумы или холеры.

Проблемы со снабжением питьевой водой, продовольствием, обустройством городков пришлось решать буквально «с колес», уже на месте, в окружении почти повсюду враждебно настроенного населения, под огневым воздействием душманов. Сколько на все это ушло средств — никто не считал, но к тому времени, когда старший лейтенант Петренко прибыл «на юга», военный городок «Южной» бригады считался если и не лучшим среди подобных, то и не худшим.

Первым делом для Хантера, обученного Монстром похлеще, чем преподавателями в училище, было разыскать Тайфуна. Явившись в штаб соединения «инкогнито» — в зеленом танковом комбезе со звездочками старшего лейтенанта на погонах, но без десантных эмблем, — он довольно быстро выяснил, где тарится майор Чабаненко. И только после этого, вскинув на плечо тяжеленную сумку, направился к кабинету спецпропагандиста, что находился в дальнем углу штабного модуля.

Повезло и в этот раз — Тайфун оказался у себя. Стоя спиной к двери в своем обычном прикиде — выгоревшей, застиранной и изношенной почти добела форме, — он сжимал в правой руке телефонную трубку, а в левой держал за цевье старый добрый АК, калибра 7,62 с дебелым «веслом»[106].

— Ничего я тебе обещать не буду, — хрипло кричал в трубку майор. — Приезжай сам, я тебя сведу с руководством «договорной» банды, и на месте решишь свои проблемы! Все, конец связи!.. — Тайфун швырнул трубку на рычаг. — Кого там еще шайтан принес? — не оборачиваясь, спросил он, наливая стакан воды из мутного графина. — Ну, говори, чего надо? — Земляк принялся жадно глотать теплую жидкость, все еще не оборачиваясь.

Хантер молчал, ожидая, когда тот наконец-то обернется, но у майора, похоже, наблюдался дефицит времени. Машинально просматривая какие-то бумаги, лежащие на столе, он продолжал беседу с «тенью» — молчаливым незнакомцем, продолжавшим торчать за спиной.

— Если это опять ты, Иванов, то пока ничем помочь не могу! — Майор торопливо перелистал подшивку каких-то донесений, отложил и взялся за другую. — Твоего зама, Искандера Петренко, держат чуть ли не силком на прежнем месте… Однако, по моим данным, он жив и здоров и вот-вот должен прибыть. Наберись терпения!

— А чего его набираться? — зычно, слегка изменив тембр голоса, проговорила «тень», опуская на пол тяжелую сумку. — Что, свет на этом Петренко клином сошелся?

— Шекор-туран?! — С грохотом швырнув автомат на стол, Чабаненко кинулся к другу. — Ну наконец-то! — С неожиданной в таком худом теле силой майор обхватил земляка и приподнял. — Ох, как же я рад тебя видеть! Где ты пропадал, чертяка? — Радости полтавца не было предела.

— Где я только не побывал, Павел Николаевич! — Хантер стянул с головы пропотевшее кепи, оглядывая пыльное помещение. Тайфун был верен себе и, судя по всему, в кабинете не засиживался. Впрочем, бумаги на столе лежали в полном порядке — как всегда у него. — Расскажу — не поверишь! Хотя сперва, пожалуй, следовало бы представиться командованию? — спросил он, присматриваясь к другу.

— Ну конечно! — поддержал тот. — Хотя видок у тебя, Шекор, мягко говоря, не слишком презентабельный. — Тайфун скептически оглядел младшего товарища. — Комбез твой, бесспорно, штука качественная и удобная, но для гвардейца-десантника неподходящая… Между прочим, известно тебе, что эта модель танкового комбинезона имеет специальное приспособление, чтобы вытаскивать из бронемашины тяжело раненного или убитого? — неожиданно спросил он. — Ну-ка, расстегни его на груди. — Александр удивленно расстегнулся. — Видишь эти лямки — справа и слева? Как ты думаешь, для чего они служат?

— Та, что слева, вроде бы поддерживает жилетный карман, то есть кобуру под пистолет, — ответил Хантер, извлекая «бакшишного» хайратоновского «макаревича». — Очень удобно, мне эта штука совсем недавно жизнь спасла… — И осекся, припомнив, как в кабине КрАЗа не сумел вытащить свой автомат из груды как попало сваленного оружия. — А правую я вообще хотел срезать, она вроде бы ни к чему.

— Правильно сделал, что не срезал, — ухмыльнулся Тайфун, усаживаясь верхом на стул и продолжая разглядывать земляка, с которым не виделся больше четырех месяцев. — Эти лямки — то самое приспособление, с помощью которого можно быстро эвакуировать раненого из бронеобъекта. Тебе ведь приходилось этим заниматься? — Собеседник утвердительно кивнул. — Значит, помнишь, каким тяжелым становится человек в бессознательном состоянии, а тащить его приходится через люк, где не за что взяться, к тому же обе руки заняты. А тут все учтено: расстегиваешь бедолаге комбез, хватаешь за лямки и тащишь вверх, спасая жизнь. Фемиди, себ?[107]— Спецпропагандист по-прежнему не мог обходиться без своего любимого пушту.

— Ташакур, себ джигран![108]— подыграл Хантер. — За эти месяцы я малость отвык от твоих отцовских наставлений. Но я сейчас не о том. У меня в бауле, — он кивнул на раздутую до безобразия парашютную сумку, — найдется все, что душа пожелает. И «союзная», и «эксперименталка», и «песочка» почти новая. Так что могу натянуть ради нового начальства все что хочешь. Приказывайте, товарищ майор!

— А, хорошо, что напомнил, — нахмурился Тайфун. — Я тут для тебя кое-что приберег. — Он полез в несгораемый сейф, монументально торчавший в углу кабинета. Бронированная дверца заскрипела, внутри загремело трофейное оружие, среди которого Петренко узнал «Узи»[109], когда-то подаренный им майору.

— Вот, Шекор, твое охотничье снаряжение. — С этими словами майор протянул старшему лейтенанту… его собственную полевую сумку, потерянную при подрыве БМП в апреле, и «эсэсовский» штык, перешедший к нему после ранения Лома.

Несмотря на жару, Хантеру вдруг стало холодно, по спине строем прошлись мурашки. Воспоминания заставили челюсти непроизвольно сжаться, а желваки — окаменеть. Непослушными пальцами он трогал вещи, когда-то принадлежавшие ему. Компас на полевой сумке исправно показывал направление на далекий и прохладный Союз, только стекло треснуло. Внутри сумки все лежало так, как он сам когда-то уложил. Вот ксива киномеханика, удостоверявшая личность во время допроса. Серая бумажка с печатью прокуратуры и подписью капитана юстиции Серебрякова до сих пор требовала немедленной госпитализации старшего лейтенанта Петренко А. Н. в Джелалабадском гарнизонном госпитале…

А вот и списки БЧС: четвертой парашютно-десантной роты, ООД[110], передового дозора ООД… На этих тетрадных листках сохранились пометки напротив фамилий, сделанные его рукой, карандашом, в спешке: «ранен», «эвакуирован», «погиб»… Такие же торопливые записи рядом с перечнем техники: «БМП-2Д бортовой номер 244 — сгорела под кишлаком Темаче, провинция Нангархар, 11.04.1987 г.»… На дне сумки лежала опасная бритва немецкой фирмы «Золинген», бакшиш артиллериста Гризли, а рядом то, что вызвало приступ лютой тоски: фотографии, вырванные из фотогазеты на армейском ПКП, — Оксана с подругами на берегу «ручья любви», хадовцы с продажной тварью Захиром во главе у дыры кяриза в разбитом кишлаке Асава…

— Спасибо, что сберег, — с трудом пробормотал старлей, растирая лицо ладонями и пытаясь отогнать призраки прошлого. — Жизнь, однако, продолжается. Нельзя жить в плену призрачных тревог, как говорил Хайям[111]. Будем думать о живых и сами останемся живыми!.. А теперь давай, командуй, что мне делать! — Он решительно поднялся со стула.

— Хорошо, что ты перебесился еще в Союзе. — Тайфун похлопал друга по плечу, успокаивая. — Это я тебе и советовал, потому что боялся — явишься, повяжешь на голову зеленую ленту гази и затеешь тут кровную месть, как сказано в Пуштунвалай: Нанг и Бадаль, Честь и Кровная месть — превыше всего! Между прочим, я тут как-то созванивался с Худайбердыевым, а с Аврамовым имел личную беседу. Народ говорит, что наш воинственный Шекор-туран нежданно-негаданно обрел непревзойденную зебо[112]по имени Афродита. Не врут? — засмеялся спецпропагандист. — Но обо всем этом потом потолкуем. А сейчас давай, переодевайся прямо здесь в «песочку», только обувь форменную — обычные офицерские туфли, потому что летом «на югах» в берцах харап! На голову — берет небесного цвета, знаю, он у тебя обязательно имеется! — подмигнул майор, следя за тем, как Хантер расшнуровывает свой баул. — И, сохрани тебя Аллах, никакого трофейного оружия! — всполошился он, заглянув внутрь парашютной сумки. — Все, красапет, как говорят у нас на Полтавщине! — Земляк оценил земляка, как только тот, закончив перевоплощение, принял строевую стойку. — Как утверждают некоторые, встречают по одежке, провожают по уму!

— Жизнь вносит коррективы, себ Тайфун, — усмехнулся Хантер. — О таких, как мы с тобой, теперь глаголют так: встречают по одежке, провожают без ума! Имею в виду — с восторгом… Кстати, Павел Николаевич, я тебя не задерживаю? — напомнил он. — Ты ведь куда-то спешил, какого-то Иванова поминал… Однофамилец или нашего Гнуса-особиста нечистая сила сюда занесла?

— Это мы сейчас утрясем! — пообещал майор, разворачиваясь к телефону. Минут пять подряд звучали незнакомые позывные и хриплая ругань, в результате чего важную встречу перенесли на несколько дней. Покончив с этим, спецпропагандист, называя через коммутатор Зоны ответственности «Юг» какой-то «музыкальный» позывной, хитро подмигнув, решительно потребовал командира какой-то части к телефону. Немного погодя, не произнеся ни слова, сунул старлею трубу — дескать, говори!

Сбитый с толку Хантер приложил трубку к уху и рявкнул первое, что пришло на ум:

— Слушаю вас, говорите!

— Майор Аврамов, — раздраженно прозвучало в ответ. — Что там, к дьяволу, у вас творится? — Бугай нахрапом наехал на собеседника.

— Мушавер Аврамов! — привычно перключил тумблер в «положение Д» невидимый собеседник, припомнив текст и даже интонации публичного обращения душманов к окруженной группе шурави на берегу Вари-руд. — Ви есть окружение! Здавайса! Ми будим тибе ивместе с Шекор-туран кишка випускать, пичьонка рэзать и кармит наш афганский саг!

— Саня, твою дивизию! — возопил в ответ Бугай, да так, что, казалось, трубка взорвется от его децибел. — Ты, что ли, «на югах», у Тайфуна? Ну и дела! Я вечерком подскочу к вам. — Спецназовец мигом перешел к сути дела. — Где Чабаненко ошивается я примерно знаю, так что ждите! Без меня не напивайтесь! — схохмил гигант, как всегда, пренебрегая правилами СУВ[113].

— Ну вот, почти все вопросы решены. — Тайфун привычно навел порядок на столе. — А майор Иванов Виктор Ефремович — это, между прочим, твой нынешний прямой начальник, командир отдельного десантно-штурмового батальона. И клянусь тебе, Саня, — дня не прошло, чтобы он мне не парил мозги: где Петренко да подай ему Петренко! У меня от него уже просто «диарея путешественника» скоро начнется!

— Разрешите, Павел Николаевич? — В кабинет без стука ввалился добродушного вида коренастый майор-десантник лет тридцати пяти. Его появление сопровождал изрядный душок спиртного перегара. — Так я все-таки хочу поинтересоваться — где же, в конце концов, этот наш-ваш неуловимый…

Вопрос завис в духоте кабинета, поскольку майор обнаружил в кабинете не только спецпропагандиста, но и незнакомого офицера в «песочке».

— Товарищ майор! — Хантер, сделав шаг к комбату, подбросил правую руку к лихо заломленному берету. — Старший лейтенант Петренко! Представляюсь по случаю назначения на должность заместителя командира отдельного десантно-штурмового батальона по политической части! Здравия желаю! — Он резко уронил руку, которую тут же снова пришлось протянуть, чтобы обменяться рукопожатиями с новым командиром.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Чабаненко, поднимаясь со стула, как и положено во время старого воинского ритуала представления, который насчитывает уже больше двух столетий. — Но ты, Виктор Ефремович, — майор притормозил проворного комбата, — все-таки, как учит нас Пуштунвалай, не спеши, не спеши, не спеши! Я знаю, что ты без замполита замучился, что дел в батальоне по горло, но я тебя уже изучил — начнешь грузить на него всякую всячину, а старший лейтенант такой, что уже сегодня вечером с первым же попавшимся взводом в засаду рванет. Поэтому давай договоримся так — я сейчас представлю его командованию бригады, а уж потом передам тебе. Только учти — сегодня вечером он будет занят, поэтому ты уж не озадачивай его сверх положенного, ладно?

— Ладно! — мгновенно повеселел комбат. — А ты, комиссар, я вижу, молоток! — хлопнул майор новоиспеченного заместителя по плечу. — И видок у тебя — что надо! — Он показал большой палец. — Значит, тогда — я у себя в расположении! — бросил комбат на прощание.

— Отличный командир и мужик первоклассный, — охарактеризовал посетителя Тайфун, едва стих шум шагов за дверью, — в Афган прибыл практически сразу после академии. Один имеет недостаток, — спецпропагандист звучно щелкнул по кадыку. — Ты знаешь, я и сам иногда бывал несколько не умерен, но Иванов, к сожалению, частенько перебирает с этой… с горькой настойкой… Ну, хватит разговоров — пора к начальству!

Чабаненко стремительно поднялся и, прихватив автомат с допотопным «веслом», решительно направился к выходу. Хантер последовал за ним.

Ритуал представления на этот раз прошел без всяких эксцессов, не то что девять месяцев назад. О старшем лейтенанте Петренко в штабе уже кое-что знали со слов Тайфуна и ждали его с нетерпением, потому что десантно-штурмовой батальон уже много недель жил, служил и воевал без замполита. Прежнего, майора G., которого подвела жадность, пришлось досрочно отправить в Союз, спасая тем самым от суда и следствия. Собеседования оказались далеко не такими дотошными, как те, что когда-то проводили полковник Ермолов и подполковник Ветла, да и угрожать Хантеру, как попытался это сделать при первых шагах по афганской земле Монстр, никто не пытался.

Комбриг, подполковник Никулин, произвел замечательное впечатление — деловитый, активный, собранный, он словно был создан для войны; возможно, поэтому с первых же минут их знакомства между офицерами возникло взаимопонимание. Сыграл свою роль и молодцеватый Хантеров вид.

Начальник политотдела бригады, подполковник Елавский, на первый взгляд суховат, но прост в обращении. Главное — никто здесь не задавал идиотских вопросов и не пытался проверять знание руководящих партийных документов, понимая, что в проклятом «осином гнезде» для замкомбата ДШБ важнее всего уметь воевать и беречь жизни подчиненных.

Все это приятно удивило старшего лейтенанта, который втайне уже готовился ко всяческим каверзам и подначкам.

Однако в эйфорию впадать не следовало. Поэтому внутренне Хантер исподволь готовился к тяжкой повседневной армейской работе. Ему ли не знать, что впереди ждут испытания и передряги, не менее трудные и жестокие, чем те, что остались позади.

5. На те же грабли

В расположении батальона комбат первым делом представил нового замполита своим замам. Таковых набралось немало. Заместитель по воздушно-десантной подготовке, упитанный и рослый рязанец майор Чунихин, вел себя как второе лицо в батальоне, хотя вопрос, чем он занимается в Афгане, где отродясь десантники не общались вживую с «куполами», остался открытым. Начальник штаба — совсем молодой, хоть и совершенно седовласый, капитан Шурыгин — был родом из Калининграда, который он, представляясь, почему-то назвал Кенигсбергом. Он показался толковым, но равнодушным карьеристом, для которого Афган всего лишь трамплин для дальнейшего продвижения. Куда? Это предстояло выяснить, съев вместе не одно кило соли. Зампотылу майор Ярошкин обладал типично крестьянской наружностью и вдобавок считался в батальоне «аксакалом» — слегка за сорок, а зампотех — капитан Трапезников — опроверг все Петренковские представления об армейских технарях. Среднего роста, худощавый, живой и быстрый, веселый и подтянутый, Трапезников выглядел моложе своих лет, заметна была в нем даже какая-то подростковая хрупкость.

Надо сказать, что далеко не все из этих офицеров были в восторге от того, что их новых сослуживец оказался даже не капитаном, а старшим лейтенантом, не нюхавшим к тому же капитанских должностей. Такое назначение выглядело поспешным и подозрительным — за ним наверняка стояли родственные связи или «волосатая рука» где-то «наверху».

Хантер без труда догадался, о чем думают коллеги, но на эти мнения ему было, откровенно говоря, начхать. Опыт, приобретенный в жестокой конфронтации с Монстром, Пол-Потом, Почтальоном Печкиным и, наконец, с капитаном Темиргалиевым, позволял рассчитывать — рано или поздно взаимоотношения «по горизонтали» наладятся и все утрясется.

Тем временем комбат, выстроив подразделения батальона перед «штабным» модулем, представил бойцам нового заместителя. Тут-то и выяснилось, что структура отдельного десантно-штурмового батальона «Южной» бригады немного не похожа на то, с чем имел когда-либо дело старший лейтенант Петренко (хотя в свое время этот батальон отпочковался от отдельного десантно-штурмового соединения, где Хантеру пришлось служить совсем недавно). Он состоял из трех десантно-штурмовых рот (по пять взводов в каждой роте), самоходной батареи 2С9 «Нона» и нескольких отдельных взводов. В штате имелись также писарь, комсорг, химик-дозиметрист и военврач.

По ходу дела комбат пояснил, что война внесла свои коррективы — если и не в организационно-штатную структуру части, то в функции каждого подразделения. У нового замкомбата голова пошла кругом после знакомства с огромным и разномастным «хозяйством», или «станицей», как именовал свой батальон майор Иванов. Со всеми этими людьми предстояло наладить контакт и в самом скором времени идти в бой.

О комбате он узнал, что Виктор Ефремович родом из донских казаков, с хутора Барсучий, что на речке Чир. В конце семидесятых окончил Орджоникидзевское общевойсковое, а потом судьба помотала его по гарнизонам. Начав служить взводным в разведбате в Амурской области, он со временем попал в отдельную десантно-штурмовую бригаду в Дальневосточном округе, базировавшуюся в Завитинске, связав с тех пор свою жизнь с «продуваемыми всеми ветрами войсками».

Несмотря на различия в возрасте и цензе, комбат держался ровно и дружелюбно, от него исходило ощущение уверенности и спокойствия, чувствовалось — он здесь на своем месте, никого не боится и ни перед кем не заискивает, хотя и прибыл в Афган относительно недавно — в феврале, как и Хантер.

По ходу беседы, когда комбат уже немного присмотрелся к новому заму, он неожиданно ошарашил старшего лейтенанта:

— Между прочим, отец у меня — Герой Советского Союза. Получил Золотую Звезду в сорок третьем за форсирование Днепра, на Букринском плацдарме. Со временем дослужился до генерал-майора, командовал дивизией под началом легендарного ныне маршала Якубовского. — Майор с удовлетворением наблюдал, как округлились Хантеровы глаза. — Может, поэтому могу себе здесь кое-что позволить, да и палок в колеса поменьше ставят…

«В том числе и поддать среди бела дня», — без всякого осуждения подумал Александр. Он все больше проникался симпатией и уважением к своему новому комбату. Тем более что генеральский отпрыск, служащий тут, «южнее южного», — такое нечасто встретишь.

— О тебе я тоже наслышан, — продолжал майор, затягиваясь трофейным «Честерфилдом». — Можешь не волноваться, — в основном только хорошее! — поспешил он добавить, заметив, что собеседник уже открыл было рот, чтобы возразить. — Думаю, сработаемся, Шекор-туран! — Комбат крепко пожал руку заместителю, заодно дав понять, что сведения о старлее получены из уст Тайфуна.

— Да, кстати! — спохватился Иванов. — У тебя случайно нет на примете достойной кандидатуры на должность командира роты? У нас первой десантно-штурмовой ротой уже месяц как Вакант-Иваныч командует. Прежний командир получил травму на боевых, теперь инвалид. — Майор поморщился, словно вспомнив что-то крайне тягостное. — А кадровики армейские до сих пор коту яйца крутят. Говорят — мол, сами назовите кандидатуру, а мы вам за неделю этого клиента «на юга» доставим. Если есть толковый офицер — скажи, а?

Александр к этому времени освоился, переварил кучу свалившейся на него информации и был уже в состоянии хладнокровно мыслить.

— Ну почему нет? — ответил он командиру прямым взглядом. — Есть один отчаянный мужик, который умеет и любит воевать… — Словно по заказу, Хантер вспомнил боевика Дыню — того самого, которому вялотекущий конфликт с Лесовым все время мешал занять капитанскую должность. — Записывайте: старший лейтенант Денисенко Владимир Леонтьевич, командир первого парашютно-десантного взвода четвертой парашютно-десантной роты того соединения, откуда я к вам прибыл. Думаю, он и минуты колебаться не будет, тем более у него через месяц — «капитан»…

— Отлично, — потер руки комбат. — Записал? — спросил он начштаба Шурыгина, который уже успел занести в блокнот услышанное. — Тогда готовь запрос, я через час занесу к Папе, а завтра бумага эта будет уже в Кабуле. Через месяц твой Денисенко будет у нас в батальоне как штык-нож и капитана получит день в день!.. Словом, Александр Николаевич, собирай свою политбратию, знакомься, ставь задачи, а я займусь делами…

Комбат в сопровождении заместителей направился в штабной модуль.

Проходя мимо Хантера, зам по ВДП майор Чунихин как бы невзначай толкнул его своим мощным корпусом и презрительно обронил:

— Ты вот что, старлей… Перед тем как соваться со своими советами, в другой раз потолкуй со старшими товарищами. Запомнил, молодняк?

Нависнув глыбой, он вызывающе уставился сверху вниз.

— О, товарищ майор! — картинно закатил глаза «молодняк», снова вынужденно включив тумблер в «положение Д». — Я понял: у вас была кандидатура на должность командира первой роты, но какая-то неведомая сила помешала вам ее протолкнуть! Уж вы простите меня, я ж такой неопытный, такой необученный…

— Так-то лучше, — не понял насмешки Чунихин. — И впредь будешь со мной всегда советоваться, въехал?

— Я-то въехал, — мгновенно изменился в лице Хантер. — Это ты, майор, похоже, ни хрена еще не въехал! Ладно, даю тебе неделю, чтоб разобрался, кто ныне в батальоне заместителем «по борьбе с личным составом» назначен, дабы ты потом с мокрыми штанами по «югам» не бегал!.. Все, конец связи! — На этом старлей развернулся и направился к курилке, где его уже поджидали «политрабочие» батальона.

Не успел сделать и двух шагов, как его с силой схватили за плечо. Майор Чунихин вымахал на полторы головы выше Хантера и отъелся, будучи килограммов эдак на двадцать больше, поэтому легко развернул старлея и, схватив за горло, с силой прижал к фанерной стенке модуля.

— Ты, сопляк, — прошипел он, сдавливая гортань так, что у Хантера перехватило дыхание. — Попробуй только еще раз мяукнуть, герой! Я тебя научу старших уважать! — Майор побагровел от злобы, брызги слюны летели прямо в лицо.

— Ну, попробуй, — прохрипел Хантер, отработанным движением выхватывая из кармана «макаревича» и втыкая ствол куда-то в область майорских гениталий. — Еще одно движение — и ты без яиц! Окончательно и бесповоротно! — усмехнулся он, чувствуя, как слабеет и разжимается рука агрессора. — А теперь запомни, козел, — старлей внезапно с силой ткнул пистолетным стволом прямо в круглую физиономию Чунихина, в кровь разбив нос и губы, — еще раз коснешься меня грубо — считай, ты покойник! Пошел на хер отсюда! — Передернув затвор, Александр дважды выстрелил прямо над майорским ухом.

Чунихин попятился, утер кровь и вполголоса пообещал, но уже тоном ниже:

— Ладно, старлей! Мы с тобой еще поговорим! Мы с тобой еще…

— А мы с тобой, брат, из пехоты, а летом лучше, чем зимой! — насмешливо процедил Хантер речитативом, уже направляясь в курилку.

Похоже, никто не заметил ссоры между офицерами, да и негромкие хлопки пистолетных выстрелов тоже вроде бы никого не всполошили.

«Ну что же это у меня за судьба такая?! — негодующе бормотал Хантер под нос, вышагивая к курилке. — Там ко мне Пол-Пот в первый же день дое…ся, здесь этот «сарай с пристройкой»! Чем я им вечно мешаю?! Никого не трогаю, живу себе тихо-мирно, и все, и вот на тебе! Ну, я ж тебе устрою, майор Чунихин! Ты у меня точно с мокрыми штанами бегать будешь!»

В курилке собрались все, кого пригласил замполит батальона, — трое ротных замполитов, прапорщик — секретарь комсомольской организации батальона. Знакомство с секретарем партбюро капитаном Егерским (тот находился на совещании в парткоме бригады) Петренко перенес на более позднее время.

Замполиты рот оказались молодыми ребятами, двое закончили свердловскую «политуру», один — новосибирскую, ну как тут не вспомнить байку про «кузницы» и «здравницы»! Комсорг, прапорщик Веревкин из Мурманска, был еще моложе, но горел желанием поработать на своей «ниве». Все они понравились новому замкомбата — с такими можно работать!

— Ну что ж, коллеги, — подвел Хантер итог ознакомительной беседы, — хоть я и без году неделя замкомбата, однако, думаю, мы с вами поладим! Попрошу только запомнить мой главный принцип «все по-максимуму!» и взять его на вооружение. Беречь людей по-максимуму и уничтожать врага тоже по-максимуму! Если у меня что-то не будет получаться, стану просить совета у вас, потому что привык советоваться с умными людьми. Если вы решите, что я что-то делаю не так — милости просим! Будем обсуждать, разбираться и исправлять. Но предупреждаю: лени, разгильдяйства, стукачества, чинопочитания — не потерплю! Сделаю все, чтобы избавиться от такого человека, ежели таковой объявится.

— Ну, это мы уже поняли, — улыбнулся лейтенант Данилов, замполит первой роты. — Видели, как вы Эстонца на ровные ноги поставили!

— Кто это — Эстонец? — не врубился Хантер с первого раза.

— Да Чунихин, — пояснил замполит второй роты, долговязый старший лейтенант с «химической» фамилией Мендель. — А прозвище от слов «чухна, чухонец» — так когда-то давно эстонцев дразнили… Вы, Александр Николаевич, остерегайтесь его, человек он опасный и подловатый.

— И воевать терпеть не может, — добавил старший лейтенант Климов из третьей роты. — Как батальон на боевые, так он вечно «на базе» остается, за комбата. А сколько ж из него спеси тогда вылезает: как-никак, а отдельной частью руководит!

— Хорошо, приму к сведению, — кивнул Хантер. — Все это мы постепенно утрясем. А сейчас, товарищи, возвращайтесь к своим функциональным обязанностям. В самое ближайшее время я побываю во всех подразделениях и на месте посмотрю, кто чем дышит.

На этом он закончил свое первое совещание в новой должности.

Возвращаясь к комбату, Александр раздумывал, стоит ли докладывать о стычке с Эстонцем, и в конце концов решил, что стоит: майор Чунихин мог представить случившееся в самом искаженном виде.

Однако комбат был уже в курсе и только рукой махнул: разбирайтесь сами, хоть дуэль устраивайте, только не на глазах у личного состава.

Дотащившись до штабного модуля, где в кабинете Тайфуна остался его баул, старший лейтенант у входа нос к носу столкнулся с майором Аврамовым, который вместе с бригадиром как раз выходил из штаба.

Гигант сгреб его в охапку, только и прорычав: «Вот ты где, Хантер!» — и стиснул так, что тот едва не отдал богу душу. Старлей был несказанно рад видеть старого, по афганским меркам, друга живым и здоровым. Подполковник Никулин с удивлением следил за этой сценой, и когда Аврамов вернул слегка помятого Петренко на грешную землю, спросил спецназовца:

— Вы что, знакомы? — Палец комбрига уперся в новоиспеченного замкомбата. — Он же только сегодня появился, когда ж вы успели пересечься?

— Э, долго рассказывать, Виктор Владимирович! — Бугай обхватил Александра могучей рукой за плечи, и со стороны это, наверно, выглядело так, словно здоровенный старшеклассник обнимает какого-нибудь третьеклашку. — Мы с ним на пакистанской границе такое вместе пережили, что и не передать! И в этой награде, — он указал на Золотую Звезду («Высококачественный дубликат», — успел «срисовать картинку» Хантер), блестевшую на его новеньком «вертолетном» камуфляже, — есть немалая доля нашего Шекор-турана — так его «духи» прозвали в провинции Нангархар!

— Неплохо, что такой боевой замполит к нам пришел, — согласился подполковник. — Чего греха таить, не все наши политработники активно рвутся в бой. А то, что Петренко еще не туран[114], дело поправимое! — усмехнулся комбриг. — Через неделю его батальон пойдет на одно важное задание, и если твой приятель проявит себя там, как полагается настоящему десантнику, немедленно отправлю представление на капитана досрочно, ну, а если нет — извини, ничего не получится!

— Лишь бы две нижних звездочки не сняли! — засмеялся Хантер, припомнив бородатый анекдот, родившийся, должно быть, еще в царской армии.

— Разрешите, товарищ подполковник, — обратился к командиру соединения Аврамов, — похитить вашего подчиненного на пару часов? Мы потихоньку, без лишнего шума…

— Да забирай ради бога, — легко согласился комбриг. — Только, Виктор Иванович, вы там поаккуратнее! У тебя вон какая масса, а у этих двоих, — он кивнул на Петренко и на Чабаненко, как раз появившегося в проеме двери, — и вместе столько не наберется!

Часть седьмая. Чья правда и чья кривда?.

1. «Нет уз святее товарищества!»

В комнате, где обитал спецпропагандист, оказалось жарко и душно, как и во всех остальных помещениях жилого модуля. Обстановка напоминала спартанскую: нехитрая армейская мебель, семейные фото на стенах, черно-белый телевизор, двухкассетный «Панасоник», электрочайник, банки-склянки, ножи, каска с бронежилетом в углу, рядом — оружие и боеприпасы. Ложем майору Чабаненко служил сколоченный из «градовских» досок широкий топчан, накрытый узорчатым духовским одеялом. Ни матраса, ни подушки не наблюдалось.

— Здрасьте вашей хате! — по традиции прогудел Аврамов, входя. — Слышь, Тайфун, — не удержался он от подколки, — у тебя что, проблемы с интендантской службой? Так я своим вещевикам прикажу, они тебе живо кой-чего помягче организуют!

— Не стоит, Витя, — без улыбки ответил хозяин. — После того подрыва, когда шарахнулся спиной о броню, хребет что-то стал побаливать. Днем еще ничего, пока бегаешь, а вот ночью… — майор со вздохом поставил автомат в угол, — хоть волком вой, только доски и спасают. Полежишь на ровном и твердом, а утром как огурчик!

— Лег бы ты в госпиталь, Павел Николаевич, — сочувственно пробасил гигант, — а то добегаешься! А на боевых как спишь? — поинтересовался он. — Тоже на досках, с собой возишь?

— Да нет, — пожал плечами тот, — хотел было, только все время забываю. Текучка заедает!.. Что-то мы о нашем госте совсем забыли. — Оба разом повернулись к Хантеру, который молча стоял посреди комнаты, прислушиваясь к разговору. — Чего застыл, Шекор-туран? — шутливо рявкнул Тайфун. — Или присаживайся, или выходи!

Шекор-туран рассмеялся, опускаясь на топчан.

Продолжая беседовать, незаметно накрыли стол. Старлей удивил майоров, выставив пару бутылок самогона, — «на югах» со спиртным было туго. Сели, налили по первой — за прибытие. Вторую рюмку замполит ДШБ, верный себе и дедовым заветам, поднял за «плечо друга и бедро подруги», вызвав одобрительный смех. Третью выпили молча, стоя и не чокаясь, помянув погибших на афганской земле, а четвертый тост, как водится, за то, чтобы за всех присутствующих подольше не пили третью…

Не успела четвертая рюмка прокатиться пищеводом, как в комнату Чабаненко ввалилась целая ватага офицеров-десантников. Все они были уже под основательной мухой, а возглавлял их, само собой, десантный комбат — майор Иванов.

— Ты что же это, Павел Николаевич, — загремел он, изображая смертельную обиду, — прячешь у себя моего заместителя? Мы тут с майором, — он указал на маячившего позади Эстонца, который с пьяной улыбкой держал перед собой «генеральскую» полевую сумку, — кое-куда заглянули и теперь готовы внести свой вклад в общее дело… Здорово, спецназ! — не слишком приветливо поздоровался он с Аврамовым. — И ты здесь?

— Привет, десантура! — Поднявшись во весь рост, великан макушкой едва не доставал до потолка. — Присаживайтесь, мужики, вместе отметим прибытие Шекор-турана. — Он опустил тяжелую лапищу на плечо старшего лейтенанта, вызвав недоуменные взгляды комбата и его заместителей.

Только теперь пьянка приобрела настоящий размах. Пошли разговоры «за жисть». Тайфун с Бугаем, перебивая и дополняя друг друга, поведали о том, где и при каких невероятных обстоятельствах впервые встретились Шекор-туран и мушавер Аврамов, он же Бугай, и что из этого впоследствии вышло. Вскоре водка, принесенная гостями, иссякла, и Хантеру пришлось вытаскивать Рейнджеров самогон, поминая товарища добрым словом.

Затем наступил черед Петренко. Уступив просьбам Чабаненко, с которым не виделись с апреля, он рассказал о себе — где был, чем занимался, что видел. От алкоголя язык развязался, старлей быстренько лишился скромности, оттого рассказ вышел содержательным и увлекательным. Кое о чем пришлось умолчать — об отношениях с Афродитой и Ядвигой, о дружбе с полковником Худайбердыевым и некоторых подробностях борьбы с Монстром, а также о возбуждении и закрытии уголовного дела. Старые товарищи и без того все знали, а новых это совершенно не касалось.

Поздней ночью захмелевшей компании захотелось порезвиться на свежем воздухе. Аврамов, успевший слегка опьянеть, загрузил народ в командирский «уазик» и, пренебрегая правилами безопасности, привез к себе в отряд. Там гульба продолжилась с новой силой: со стрельбой по бутылкам, метанием гранат в бассейн, армреслингом, купанием в том же бассейне, шашлыками и прочим.

Лишь под утро офицеры чуток угомонились — рассвет настойчиво напомнил о необходимости привести себя в порядок и в самом скором времени встать в строй. Проснувшись у Тайфуна на спальнике посреди комнаты, когда за окном совсем рассвело, Хантер не на шутку перепугался: почудилось, что прямо сейчас ворвутся политотдельцы, заактируют весь этот беспредел, и тогда все — прощай, новая должность!

Но все оказалось куда проще. Чабаненко, на скорую руку выпив кофе, как ни в чем не бывало побежал по делам. Старший лейтенант в свою очередь, приведя себя в надлежащий вид, поплелся со своей основательно полегчавшей парашютной сумкой в расположение отдельного десантно-штурмового. Он до сих пор еще нигде не приземлился, и этот вопрос предстояло решить.

В батальоне все выглядело штатно — подразделения находились на тактико-строевых занятиях, суточный наряд тащил службу по-уставному. Комбат, чистый и выбритый, словно и не было никаких ночных бесчинств, пригласил зама в кабинет — попить чайку. Тот вошел настороженно, ожидая нагоняя. Вместо этого комбат, направляясь к сейфу, проговорил:

— Садись, комиссар! Опохмелиться не желаешь? Тут у меня классный коктейль — рабочее название «копье». Спирт с «Боржоми» в пропорции семьдесят к тридцати, пробивает насквозь!

Наполнив два стакана, комбат вопросительно взглянул на зама.

— Извините, Виктор Ефремович, — уклонился тот. — Я, как жители туманного Альбиона, — до захода солнца не пью! Хочу только извиниться за вчерашнее, — запустил он пробный шар, так как действительно помнил далеко не все, — и спросить вас как командира — чем, по вашему мнению, я должен заняться в первую очередь?

— Не пьешь с утра… похвально… — Майор не долго думая махнул свои полстакана и запил… тем, что предназначалось новому заместителю. Затем закурил, подвинул пачку гостю и принялся изучать его физиономию. — Хитришь ты, Шекор! — наконец пришел он к неожиданному выводу. — Думаешь, если командир позволяет себе с утра усугубить, так его и нае…ть можно?

— Ну, началось в колхозе утро! — Мозги старлея, еще мутные после вчерашнего, едва не взорвались от возмущения. — Да что ж это такое? Как только появлюсь на новом месте — сразу же обвинения! То чью-то должность из-под носа увел, то веду себя вызывающе, то еще что-нибудь. Да если хотите знать, Виктор Ефремович, Эстонец ваш вчера сам нарвался!

Он вдруг поймал себя на том, что оправдывается, несмотря на то что раз и навсегда постановил себе: оправдываешься — значит виноват.

— Эстонца ты по делу присадил, — спокойно возразил командир части. — Пусть знает — не только мышцы на этом свете все решают. Он, кстати, вчера у тебя прощения просил, помнишь? — усмехнулся комбат.

— А то! — не поведя бровью соврал Хантер, хотя ничего подобного в смутных воспоминаниях не сохранилось. — Вот я и говорю — сам напросился!

— Он давно кого-то там продвигал на первую роту, — небрежно махнул рукой комбат — «копье» явно делало свое дело. — А тут ты со своей кандидатурой… Кстати, запрос на твоего Денисенко уже в Кабуле, Папа (здесь все офицеры называли командира бригады именно так) звонил в кадры, и те обещали, что как только сей старший лейтенант вернется из Герата, они его мигом под белы ручки — и прямиком сюда. Помнят они и о том, что ему через месяц выходит срок на присвоение очередного звания…

С виду уже нетрезвый, Иванов, однако, сохранял ясность мысли.

— Видишь ли, Александр Николаевич, — комбат затянулся и через облачко табачного дыма пристально взглянул на заместителя, — херня какая-то получается. Существует совершенно секретное постановление ЦК КПСС, на основании которого издан приказ министра обороны, оба этих документа с двумя нолями[115]регулируют так называемые «льготы», положенные тем, кто воюет в Афгане. И вот, по этим самым «нолям» выходит, что офицерам, проходящим службу в Афганистане, для которых вышел срок присвоения очередных званий, разрешается присваивать звания на ступень выше занимаемой должности. А в действительности — видел ты хотя бы одного такого везунчика? Вот и я тоже не видел. Представь теперь ситуацию в подразделении: ротный — капитан, и взводный у него — капитан! Можешь ты такое вообразить? Так ради какого хрена этакую фигню постановлять?! — вознегодовал комбат.

— «Обіцянка — цяцянка, а дурнику — радість!» — по-украински ответил Александр. — Как раз о таких документах и сказано… Между прочим, Виктор Ефремович, — замполит поспешил сменить безнадежную тему, — вчера, в самом начале нашего сабантуя, почудилось мне, что между вами и майором Аврамовым какая-то кошка пробежала. Или я ошибаюсь?

— Все точно, Александр Николаевич. — Иванов быстро взглянул на Хантера и отвел глаза. — Был здесь один момент, незадолго до твоего прибытия. Майор Аврамов, прибыв в Зону ответственности «Юг» из Союза после ранения и вручения Золотой Звезды, сразу же начал активные, даже чересчур активные боевые действия. В результате однажды две группы спецназа противник плотно заблокировал в ущелье Ипхам-Дара. Собственных сил, чтобы разблокироваться, у Аврамова не хватило. По его настойчивой просьбе Папа согласился выручить «спецов». Две моих десантно-штурмовых роты оседлали высоты на северном выходе из Ипхам-Дары и сбили «духов» со скал, откуда те не давали спецназу даже головы поднять, а две мотострелковые роты нашего первого батальона с помощью бронегруппы и артиллеристов-«бражников» как тараном вышибли душманов с юга из ущелья. Таким образом, люди Бугая с минимальными потерями выбрались из окружения.

Комбат с силой расплющил окурок в пепельнице и потянулся за новой сигаретой.

— И тут начинаются «но». Командир нашей первой роты, старший лейтенант Быльский, получив ранение в руку, упал со скалы и сломал позвоночник. Теперь он в Ташкентском госпитале, парализованный, и светит ему глубокая инвалидность до конца дней. Есть также сведения, что жена его, шустрая сучка, бросила мужа на произвол судьбы и, забрав малолетнего сына, выехала из Бреста к родственникам в Москву. Теперь при старлее осталась только старуха-мать. — Майор откинулся и выбросил на стол тяжелые кулаки. — А командир спецназа, обязанный парню жизнью, — герой, на УАЗе раскатывает, водку глушит, и при этом хоть бы копейку Быльскому в Ташкент передал!

По лицу комбата было видно, что вся эта история его и в самом деле сильно задела.

— Так он вчера и передал! — мгновенно среагировал Хантер, напустив на себя вид лихой и придурковатый. — Вы разве не помните, Виктор Ефремович? Мы втроем у бассейна стояли — вы, Аврамов и я… Он, значит, достает пакет, а вы говорите — да нет, отдай лучше Шекору, я еще спьяну потеряю!

Комбат взглянул недоверчиво, но Александр наклонился, пошарил в своей сумке и выпрямился. На стол шлепнулся пакет с деньгами — тот самый, который вручил ему на прощанье Рейнджер перед отъездом с «Победита». Сколько там денег на самом деле, замкомбата не знал, поэтому так и сказал командиру:

— Сумму я не знаю, пакет не вскрывал, передаю, как было сказано, — в целости и сохранности.

Комбат осторожно и с недоверием в нетрезвых глазах взял увесистый сверток, повертел, разорвал хрустящую крафт-бумагу и, высыпав купюры на стол, тщательно пересчитал. Глаза его вмиг протрезвели.

— Здесь две тысячи советских «рябчиков» и полторы тысячи чеков! — выдохнул он. — Хватит, чтобы наш Быльский по крайней мере в ближайшие год-два ни в чем не нуждался! Ты, Шекор, молодец, недаром я вчера кому-то говорил, что с твоим появлением жизнь наша точно не ухудшится! Но каков Бугай!.. — Ухмыльнувшись, майор снова полез в сейф за «копьем». — Боюсь, теперь придется извиняться… Как только кто-нибудь из наших в отпуск полетит, передам с ним Быльскому в госпиталь! — Заговорщически улыбаясь, Иванов поставил стакан перед замом. — Но уж теперь, ценитель английских традиций, ты у меня не отвертишься. — Комбат прошагал к окну и опустил штору светомаскировки, в помещении сразу стало сумеречно. — Будем считать, что солнце уже упало в иранских горах, а по такому поводу можно и выпить. Будем живы! — Он чокнулся с визави.

— Будьмо! — отреагировал визави и проглотил содержимое стакана. Теплое пойло вонзилось в желудок, словно ржавый штык-нож, глаза заслезились и полезли на лоб. — Однако, командир, — сдавленно прохрипел он, прикладываясь к фляжке с водой, — с заменщиками, отпускниками или командировочными деньги переправлять не стоит, их таможня шмонает по полной. Проще передать с теми, кто сопровождает «груз 200». Их не трогают, можно провезти все, что угодно. — Хантер не стал уточнять, что именно спьяну можно провезти через границу на «Черном тюльпане»…

— Ладно, комиссар. — Комбат вернул на место пыльную штору. — Ты вот спрашивал — с чего, мол, начинать свою деятельность, — неожиданно рассмеялся он. — Так ты ее уже начал, еще и как! Поэтому давай, продолжай в том же духе! А к Аврамову-Бугаю как-нибудь вместе съездим и отблагодарим! — С этими словами он крепко пожал Хантерову руку.

Денег трофейных Александр не жалел: как пришли, так и ушли. Направляясь к модулю, в котором предстояло жить, он думал о том, что есть в этом какая-то высшая справедливость — душманская пайса пойдет на то, чтобы поддержать ими же искалеченного офицера.

— А с Бугаем как-нибудь разберемся! — произнес он вслух уже на пороге модуля, перехватив недоуменный взгляд дневального-казаха с автоматом.

Комнату ему выделили угловую, самую жаркую — солнце прогревало две фанерных стены из четырех. Соседями оказались Эстонец и зампотех капитан Трапезников, носивший странное и экзотическое прозвище Сен-Тропез.

Невольно подумалось — а как же разрешить «квартирный вопрос», если приедет Афродита? Мысль суматошная, но приятная, хотя он тут же ее отогнал. Как-нибудь разрешится, лишь бы все состыковалось и их не разбросало по разным концам Афгана.

Кабинет его находился в штабном модуле. Ничего примечательного Хантер там не обнаружил — казенная мебель, несгораемый сейф, решетки на окнах, канцелярская настольная лампа, графин с желтоватой водой, портрет мумифицированного вождя на стене, основательно засиженный мухами, полевой телефон на столе. С потолка свисали ленты липучек, густо покрытые мушиными трупами. Вот и все. Соседом по кабинету оказался подчиненный — прапорщик Веревкин, комсорг.

— Дай-ка мне список БЧС батальона, — велел Петренко едва поздоровавшись, — хочу изучить.

— Вы имеете в виду штатно-должностное расписание? — осторожно спросил комсомолец. — Подождите, я сейчас мигом в штаб сгоняю!

— Точно, «штатку», — рассмеялся замполит, — ты уж извини, в последнее время преимущественно со списками БЧС приходилось общаться…

— Александр Николаевич, — проговорил комсомольский вожак уже на пороге. — Вы, конечно, извините, но вот я хотел вас спросить… — он начал заикаться, — вы, с-случайно, н-не…

— Что ты все обиняками? — рассмеялся новоиспеченный замполит. — Говори прямо! Что я «не»? Нетрадиционной ориентации? Отвечаю — нет! Всей душой люблю женщин, готов за них жизнь отдать! Так что же все-таки «не»? — продолжал он шутливо допрашивать «комсомольца», который уже, должно быть, жалел, что сунулся с вопросом.

— Дело в том… Я просто хотел… товарищ старший лейтенант, — собрался с духом Веревкин. — Вы, случайно, не… не главный герой очерка Шубина «Никому не нужный старший лейтенант»? — указал прапорщик на замусоленную «Комсомолку», лежавшую на столе.

— Вот, блин, ничего от вас не скроешь! — почесал в затылке замполит. — Да, Олег, каюсь: печально известный и никому не нужный — это я, старший лейтенант Петренко!

— Так я и думал! — почему-то обрадовался прапорщик. — Мы тут с мужиками вчера посовещались после того, как вы Эстонца подравняли, и решили, что обязательно вам во всем поможем! Можете не сомневаться!

— Я и не сомневаюсь, Олег. — Замкомбата присел к столу. — Во-первых, у вас и выхода другого нет, — заметил он с улыбкой, — потому как вы обязаны исполнять мои распоряжения, а во-вторых, и у меня нет иной альтернативы, кроме того чтобы работать вместе с вами. Как верно заметил однажды классик марксизма-ленинизма, нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, а глас народа трактует примерно так: с волками жить — по-волчьи выть.

Веревкин изумленно вытаращил глаза и улетучился.

Весь день Петренко изучал подчиненных — сначала по бумагам, по примеру полковника Ермолова, перенося все самые существенные сведения о каждом в толстую общую тетрадь. Покончив с этим, замкомбата в сопровождении «комсомольца» отправился изучать «массы» в натуре: в модулях, на занятиях, в парке боевых машин.

Потратив на это целый день, уже перед ужином он обнаружил, что меньше всего его интересуют состояние документации, наглядной агитации, «ленинских комнат» и прочей партийно-политической белиберды. Единственным документом, который принес реальную пользу, оказался тщательно проштудированный журнал учета происшествий, преступлений и грубых нарушений военной дисциплины. Близкое знакомство с военной прокуратурой даром не прошло.

2. Баловень судьбы

Дни летели за днями. Хантер постепенно привыкал к новой обстановке, новым людям. Он и сам по себе, от природы, был неплохим «коммуникатором», а специфика военной профессии развила и углубила эти качества. Афган же отсек ненужное и наносное. С помощью первоклассных учителей, асов спецпропаганды Худайбердыева и Чабаненко, он научился рефлексировать, отслеживать и оценивать каждый свой шаг.

Такой самоанализ позволил взглянуть на себя со стороны. Автопортрет удивил молодого офицера, доставив даже некоторое удовлетворение: перед ним предстал молодой военный-профессионал, с одной стороны — настойчивый, грамотный, жесткий, порой жестокий, с другой — наблюдательный, хитрый, изворотливый и, пожалуй, даже мстительный.

Со всеми категориями подчиненных он быстро нашел общий язык, в этом ему помогли боевой опыт, специфическая слава (достопамятный номер «Комсомолки» прочитал весь батальон) и умение держать себя с командирами подразделений на равных. Для этого ему пришлось уже в который раз переучиваться — меньше чем за год он трижды сменил «броню», пересел на старую добрую знакомую БМП-2Д, которую за короткую приставку «Д» в батальоне с мрачным юмором прозвали «братской могилой десанта», хотя так первоначально называли старушку БМД-1[116].

Ротные пехотные огнеметы «Шмель», «интеллектуальные» системы минирования «Охота», всяческие «лягушки»[117]и прочие смертоносные штуки — со всем этим Хантеру пришлось познакомиться всего за неделю, чтобы не хуже подчиненных овладеть современной техникой и вооружением, которое с недавних пор начало поступать в Сороковую армию и наконец-то добралось до войскового «понизовья».

В начале Афганской кампании это войсковое объединение воевало, используя запасы арсеналов и складов. «Союзные» гарнизоны были буквально завалены вооружением, военной техникой, экипировкой и формой, хранившейся там чуть ли не со времен взятия Берлина и Праги, и все это потоком хлынуло в Афган, быстро доказав свою полную непригодность для современной войны в условиях горно-пустынной местности. Ощутимые потери в людях и боевой технике сломили наконец тупую инерцию плановой экономики и военного чиновничества, и мощный советский военно-промышленный комплекс начал выдавать на-гора довольно удачные образцы оружия, техники, формы. Теперь наши войска в Афганистане резко отличались от своих невоюющих товарищей по ту сторону границы.

К примеру, в самом начале Афганской кампании во многих десантно-штурмовых частях и подразделениях на вооружении снайперов состояли… старые СВТ — самозарядные винтовки Токарева, еще в конце войны снятые с производства из-за сложности механизма и перекочевавшие в арсеналы. Но в горах и пустынях на первых порах старая техника показала себя неплохо, пока ее не заменили на более современные СВД. Самозарядные карабины Токарева, с которыми вошли в Афган некоторые части и соединения ПВО, не выдержали здесь никакой критики, воевать с СКС в пыли и песке мог отважиться только безумец или величайший поклонник оружейного таланта Симонова. И наоборот, интереснейшие метамарфозы произошли с АПС[118], автоматическим пистолетом Стечкина, давно снятым с вооружения, но настолько хорошо зарекомендовавшим себя во время молниеносных стычек среди дувалов, в «зеленке», в кишлаках, что его производство было немедленно возобновлено (именно «стечкин» спас жизнь старшему лейтенанту Петренко на берегу Вари-руд). Не прошли тяжких испытаний Афганской войной и многие образцы бронетехники, такие как БМД-1, БМП-1, БТР-60ПБ[119], оказались бесполезными современные танки.

Обеспечивая ОКСВА всем необходимым: вооружением, бронетанковой и автомобильной техникой, вещевым довольствием и продовольствием, — неповоротливый военно-промышленный спрут лишь на седьмом или восьмом году боевых действий начал исправно работать на войну. Неизменным, вопреки отчаянным усилиям отдельных ярких личностей, с которыми судьба свела Хантера в Афганистане, оставался лишь дремучий лес партийно-политической работы…

Среди всей этой массы дел и забот он не забывал и о личном. На второй день после вступления в должность Александр написал родным, известив о перемене полевой почты, а деду, отцу, братьям, а заодно и кое-кому из друзей и однокашников сообщил не без торжества, что в свои неполные двадцать шесть «запрыгнул» на майорскую должность. При этом респондент здраво полагал, что такая новость станет для некоторых полной неожиданностью, поскольку сам он, «закоренелый разгильдяй», ассоциировался у училищных отцов-командиров с разного рода «залетами», одноразовой гауптвахтой, спортивными травмами, нескончаемыми нарядами вне очереди, потасовками и разборами с родителями покинутых «невест».

Однако Афганистан, как это ни странно, пошел на пользу старшему лейтенанту Петренко: тяготы, лишения и смертельно опасные приключения вышибли из его головы молодую дурь и страсть к рискованным забавам. Именно об этом думал он, сравнивая себя прежнего с собой настоящим и удивляясь новому образу…

Однажды утром, после построения и развода на занятия — батальон упорно готовился к боевым действиям, обещанным неделю назад Папой, — к Петренко примчался посыльный из штаба с вызовом к Тайфуну.

— Ну, началось в колхозе утро! — с усмешкой заметил Иванов. — Давай, беги к своему земляку. Я Чабаненко уже изучил — он просто так и на сто граммов не пригласит! Если позвал — жди приключений боевых! Советую сразу взять с собой оружие и бронежилет с каской! Удачи, Шекор! — пожал комбат руку.

Заглянув в свой кабинет, старлей нацепил «лифчик» с полной загрузкой, обул кроссовки вместо офицерских туфель, каску залихватски подвесил на ремешках за спиной, на пояс повесил «макаревича» вместе с «медвежатником» и, взяв автомат, быстрым шагом направился к Тайфуну.

Майор встретил сдержанно, однако взглянул с одобрением. В кабинете Тайфун был не один: за столом сидел типичный афганец, пуштун лет тридцати, с рваным шрамом поперек всего лица, звучно прихлебывая чай из пиалы.

— Знакомься, — представил Чабаненко пуштуна, — наш афганский друг рафик Челак. А этот офицер — заместитель командира десантно-штурмового батальона Шекор-туран!

— Салам алейкум, рафик Челак! — Хантер протянул руку, и они с афганцем обменялись рукопожатием. — Если я что-нибудь понимаю в пушту, «челак» значит «счастливчик», «везунчик», «баловень судьбы», не так ли, себ джигран? — почтительно обратился он к майору.

— Совершенно точно, Искандер, — подхватил тот игру. — Имя это действительно обещает его владельцу удачу, успех и благосклонность Аллаха. И нашему другу действительно сказочно повезло в жизни… Ты позволишь мне, рафик, — учтиво обратился спецпропагандист к афганцу, — поведать турану твою невероятную историю? — Между делом майор успел налить чаю себе и молодому товарищу.

— Бали! — спокойно разрешил пуштун, хотя по его лицу, взмокшему от чаепития, было заметно — он весьма польщен таким вниманием к своей персоне со стороны офицеров-шурави.

— Челак был предводителем одного из многочисленных отрядов непримиримой оппозиции, действовавших на территории нашей провинции, — начал майор. — И вот однажды в «Треугольнике миражей» — так называют безлюдную, с дурной мистической славой, местность, лежащую в страшной пустыне Дашти-Марго, в провинции Нимроз, где сходятся границы Афганистана, Пакистана и Ирана — собрались командиры отрядов оппозиции из афганских провинций, входящих в нашу Зону ответственности «Юг». Между прочим, даже название пустыни Дашти-Марго означает на пушту «пустыня смерти», — отметил Тайфун. — Это была особая встреча — на нее были приглашены представители различных исламских религиозных течений — шииты и сунниты, постоянно враждующие между собой…

Хантер живо представил местность — дрожащее раскаленное марево миражей среди песчаных барханов и сверкающей белизны солончаков. Майор продолжал:

— После встречи и обсуждения плана совместных действий против частей шурави, оперирующих в Зоне ответственности «Юг», и центральной кабульской власти предводители отрядов совершили намаз, отобедали и разъехались. Вот тогда-то Аллах и отметил Челака, — Тайфун указал на темное, как ореховое дерево, лицо пуштуна, на котором отчетливо выделялся более светлый шрам. — Когда наш друг, сидя в открытом УАЗе вместе с братом и охраной, пересекал по диагонали «Треугольник миражей», на них прямо с неба внезапно свалилась… ядовитая змея! — Тайфун сопроводил эти слова таким выразительным жестом, что Хантер невольно отшатнулся, словно змея и в самом деле шлепнулась прямо посреди кабинета спецпропагандиста.

— Скорее всего, это была гюрза… — Майор закурил и предложил замполиту ДШБ и афганцу. — У нее, как известно, чрезвычайно большой запас яда. Эту гюрзу, вероятно, схватил орел-змеелов, главный враг здешних пресмыкающихся, и поднял в воздух, направляясь к гнезду. Однако ядовитая тварь укусила птицу в полете, и та выпустила добычу из когтей. Волею Аллаха разъяренная гюрза из когтей орла угодила в открытую машину рафика Челака, — майор снова сделал жест в сторону пуштуна, — и учинила там настоящий шабаш: в течение минуты пять взрослых мужчин получили укусы в самые чувствительные места! Погибли все, кроме Челака, — для него у гадины осталось слишком мало яда. Однако досталось и ему — водитель потерял управление, машина опрокинулась на склоне огромного бархана и несколько раз перевернулась. Челак был ранен в лицо осколком лобового стекла, а помимо того, несколько суток пролежал без сознания — яд все-таки дал себя знать…

Тайфун лукаво улыбнулся, заканчивая рассказ:

— Однако Аллах сохранил ему жизнь и здоровье! Больше того — после этого удивительного случая у него открылись удивительные способности. Теперь Челак с легкостью сочиняет стихи религиозного содержания, может, по его собственному утверждению, видеть будущее, предсказывать погоду, а заодно и ход боевых действий!

— А на нашу сторону рафик Челак перешел тоже после этого удивительного случая? — спросил Петренко замкомбата, с любопытством разглядывая «счастливчика» сквозь завесу сигаретного дыма.

— Себ, — с глубокой серьезностью ответил афганец. — Пака я лежать без себя, пока хоронить мой брат и мой люди, на наш кишлак напаль заклятый враг из саседния уезд, я с ним иметь кровное… оскорблений. — С трудом подбирая слова, Челак тем не менее ясно передавал содержание случившейся трагедии. — С такой вазможност они пастрелять многа мой асокер[120], изграбит наш дом, ханум «джиг-джиг», забрать наш скот… Хвала Аллах, — он воздел ладони вверх, — я живая! И Аллах подариля мине жизн и ум, подариля бальшой дар, и я поняля, как наказыват свой кровник. Аллах свел меня с наш друг — рафик Тайфун, — он кивнул на Чабаненко, — каторий помогай мине уничтожай обидник.

— Действительно, удивительная история, — согласился Хантер, — и все-таки, товарищ майор, полагаю, позвали вы меня сюда не только ради чая и перекура. Верно?

— Да, Шекор-туран. — Тайфун поднялся с места и прошелся по кабинету. — Челак прибыл, чтобы согласовать некоторые детали будущей операции. Дело в том, что в кишлаке Сумбаши, расположенном вот здесь, в пятидесяти километрах к юго-западу от нас, — майор повернулся к карте, развернутой на столе, — через два дня, то есть в четверг вечером, состоится сходняк главарей бандформирований двух провинций. Там будут присутствовать и кровники Челака, — снова указал Тайфун на афганца, и тот сосредоточенно кивнул.

— Я так понимаю, себ Тайфун, — усмехнулся Хантер, — что и мы с тобой в числе почетных гостей?

— Не только мы, но и твой батальон практически в полном составе, а также некоторые вспомогательные силы. Задача — захватить или уничтожить максимальное число полевых командиров. Головы твоих кровников, Челак, — майор снова обратился к пуштуну, — достанутся тебе, можешь не беспокоиться!

— Иншалла![121]— склонился тот в полупоклоне.

— Сейчас мы отправимся в Дувабад, родной кишлак Челака, — вот туда нас действительно приглашают, — кивнул майор на «счастливчика». — Но сначала придется переодеться.

— Я вообще-то по-серьезному собрался, — ворчал Хантер, выходя из кабинета вслед за афганцем и Тайфуном. — Предупредили, мол, Тайфун просто так не зовет…

— Александр Николаевич! — резко оборвал его спецпропагандист. — Я тебя прошу: брось эти десантные штучки! Ты замкомбата, находишься в пункте постоянной дислокации, «на базе», поэтому твоя «мабута»[122]здесь совершенно ни к чему!

— И все-таки, Тайфун, я не понимаю! — Александр не обратил внимания на демарш спецпропагандиста. — С какой стати нам тащиться к этому «везунчику»? Не то чтобы я опасался поездки в незнакомый кишлак, но неужели это так важно и необходимо?

— Это Восток, Шекор! — терпеливо пояснил Чабаненко. — Любые договоренности здесь всегда требуют соблюдения множества условностей, а иногда вообще имеют двойной смысл. Тонкости местной дипломатии, так сказать. Наше согласие на визит к Челаку является чем-то вроде подписания нашей стороной протокола о намерениях. Мы приняли его у себя, получили ценную информацию, теперь он хочет убедиться в нашей полной искренности по отношению к нему. То, что мы не боимся его и готовы ехать с ним к черту на рога, для Челака означает очень многое. Если он не будет нам доверять, то сможет тем или иным косвенным способом предупредить «духов». Тогда операция либо сразу сорвется, либо твой батальон будут ждать такие проблемы, что живые позавидуют мертвым, как говорят в Персии! Это ясно, супермен? А раз так — не обижайся! — Майор подтолкнул земляка туда, где их поджидал Челак.

Втроем забрались в «таблетку» с медицинским Красным Полумесяцем и в сопровождении БРДМ добрались до административного центра провинции. Попутно завернули к военным советникам, знакомым Чабаненко, где оба офицера переоблачились в просторные «шальвар-камиз» — традиционную афганскую одежду. Опытный Тайфун ловко намотал вокруг головы длинную белую чалму. Петренко, припомнив, чему учили на курсах Спецпропаганды в Белокаменной, накрутил на себя черную — и едва не опарафинился[123].

— Кто тебя учил мотать чалму? — нахмурился Чабаненко. — Не приведи Аллах, ты бы появился в таком виде в любом афганском городе, кроме определенных районов Кабула и Джелалабада.

— А в чем дело? — неподдельно изумился Шекор, непроизвольно хватаясь за голову. — Все так, как показывали на курсах…

— Для того чтобы остаться без головы — в самый раз. Так носят чалму индусы, заклятые враги мусульман, — посмеиваясь, объяснил Тайфун и в два счета перемотал по-иному Сашкин головной убор. — Только в Кабуле и Джелалабаде, где есть индийские кварталы, можно днем появиться с такой чалмой. В других местностях, к тому же без хорошего знания языка, можно нарваться на крупные неприятности.

От советников оба офицера вышли натуральными афганцами. Оружие при них было то же, только Тайфун вместо тяжелого АК с «веслом» прихватил хорошо знакомый Хантеру «Узи». Здесь же пересели на «тойоту» Челака и в сопровождении лашкара — охраны — покатили в Дувабад.

Там встретили радушно — свежеиспеченными лепешками и шашлыком из молодой баранины. К удивлению замполита ДШБ, у баловня судьбы, сочинявшего касыды[124]во славу Аллаха, нашлась неплохая советская водка, которую офицеры пили наравне с хозяином. Обратный путь по тому же маршруту не занял много времени — из кишлака к советникам, переодевание, а затем — на «таблетку» и в бригаду.

Зачем понадобились все эти сложности, замкомбата мог только догадываться. Скорее всего, цель их заключалась в том, чтобы скрыть факт визита офицеров-шурави в Дувабад. Поэтому и беседа между хозяином и гостями велась исключительно на пушту, и Хантер лишь время от времени вставлял в нее отдельные более или менее уместные реплики. В то же время их славянские, хоть и загоревшие до негроидности, безбородые физиономии, явное отсутствие должной набожности и совместное распитие спиртного могли многое поведать внимательному наблюдателю.

В «Южной» бригаде полным ходом шла подготовка к операции по захвату предводителей бандформирований. Возле аэродрома разбили полевой палаточный лагерь, где находился весь личный состав, задействованный в тактическом десанте. На совещании командир бригады четко изложил замысел боя, последовательность действий и порядок взаимодействия подразделений в ходе операции «Бандаж». Откуда взялось это название, никто не знал — очевидно, хитрый бригадир использовал слово, ничего не говорившее постороннему, тем более афганскому, уху.

Хантер волновался — несмотря на то что он много раз принимал участие в учениях с подобными задачами, это был его первый боевой тактический десант, и к тому же в качестве замкомандира батальона. Однако, не подавая виду, он собрал своих «политрабочих» и поставил перед каждым задачи. В итоге Веревкин разобиделся в пух и прах — Петренко на время операции оставил его «на базе», не очень-то представляя, чем может заниматься «освобожденный» комсорг на боевом десантировании.

Замполитам рот предстояло действовать в составе подразделений. Свое место Александр, даже не советуясь с комбатом, определил в передовом вертолете. Майор Иванов, поглощенный делами, никак не отреагировал на это, но, врубившись, не стал возражать и даже похвалил — мол, неплохо, если в передовой машине будет присутствовать замкомбата. Чем вызвана похвала, еще предстояло узнать…

Лагерь возле аэродрома тем временем жил своей жизнью. Составлялись списки «повертолетно» — сколько военнослужащих на борту, кто конкретно, с каким вооружением и экипировкой. Все продумывалось до мелочей, чтобы в бою не случилось проколов и накладок. Офицеры проверяли оружие, наличие боеприпасов, воды, содержимое рюкзаков десантных РД-54. Комбриг потребовал, чтобы военнослужащие, действующие вне «брони», облачились в каски и бронежилеты. Такая экипировка существенно перегружала солдат и офицеров, на которых и без того оказалось огромное количество груза, однако иного выхода не было — безопасность превыше всего.

Вечером перед вылетом на «Бандаж» майор Иванов провел совещание. Старшим «на базе» в этот раз оставался Сен-Тропез, поскольку техника батальона, кроме самоходной батареи, не принимала участия в операции. Эстонец едва ли не впервые шел на боевые и заметно нервничал, задавая неуместные вопросы и задалбывая командиров подразделений лишними согласованиями и докладами. Ввиду дефицита вертолетного парка ротные минометы «Поднос» пришлось оставить «на базе».

Из офицеров с первой «вертушкой» летели командир роты капитан Егерский, командир первого взвода старший лейтенант Зинченко, замкомандира батальона старший лейтенант Петренко и авианаводчик из вертолетного полка старший лейтенант Омельчук; остальные — солдаты первого взвода и радисты. Следующие три машины высаживали огнеметное отделение, боевые расчеты с АГС-17 и «Утесом» и основную часть личного состава роты, в том числе лейтенанта Климова, замполита роты, находившегося в замыкающем строй вертолете.

Главной задачей Хантера комбат определил следующее: взять под опеку авианаводчика и вместе с ним навести остальные «вертушки» в район десантирования, пока ротный организует бой. В самом начале боя, пока не подоспеет комбат, «на привязи» возле замкомбата должны находиться два радиста из взвода связи.

Ночевали вблизи своих вертолетов — имущество «первой волны» загрузили еще с вечера, борттехники остались в машинах, пилотов подвозили с утра, за полчаса до вылета.

Уже в темноте в лагерь десантников прибыл старший лейтенант Виктор Омельчук — своего рода уникум. По всему Афгану о нем ходили самые неправдоподобные и противоречивые легенды. Романтический поэт и бард, автор и исполнитель множества песен об Афганистане, Виктор был своего рода «коллекционером» событий и приключений, а по первой военной специальности… политработником. В свое время, по прихоти судьбы, ему случайно довелось заменить тяжело раненного авианаводчика, и старший лейтенант так им и остался. Его кумиром был Антуан де Сент-Экзюпери, которого Омельчук буквально боготворил, и не удивительно, что имя великого француза стало его позывным и прозвищем.

Людей накормили поздним вечером — утром предполагались боевые действия высокой интенсивности, а на полный желудок, как известно, не воюют. Ранение в живот в таких случаях — неминуемая смерть от сепсиса. Несмотря на колоссальное психологическое напряжение, царившее в лагере, комбат нашел-таки время и собрал у себя в палатке офицеров: заместителей, командиров рот и авианаводчика, чтобы сказать слова напутствия. Каждому «начислили» по пятьдесят граммов излюбленного напитка комбата — все того же «копья».

— Завтра очень важный день, друзья. — Майор Иванов с солдатской кружкой в руке обошел присутствующих, чокаясь с каждым. — Возьмем душманскую верхушку — обезглавим банды на некоторое время. Пока новые предводители объявятся — мы их подчиненных как следует проредим. За победу! — Одним глотком комбат осушил посудину.

Продолжения не последовало — завтра в бой.

3. Полет шмеля

В половине пятого команда «Подъем!» всколыхнула лагерь. Началось смутное движение, сначала напоминавшее броуновское, но через несколько минут ставшее осмысленным и целенаправленным. За каждым десантником был установлен многоступенчатый контроль — чтобы никто не ел, не пил и не забыл ничего из снаряжения. За всем этим следили не только офицеры, прапорщики и сержанты, но и сами солдаты. Старослужащие помогали «шнурам» — никакого намека на «дедовщину» Петренко не заметил, бойцы напряженно готовились к десантированию и бою.

Ровно в пять пятнадцать команды заняли места в вертолетах, мощно месивших утренний воздух винтами. Взглянув в иллюминатор, Хантер заметил на краю летного поля командно-штабной БТР «Чайка» и «уазик» комбрига. Там собралась группа старших офицеров бригады, наблюдавших за тем, как грузится десант. Сквозь запыленное стекло он разглядел самого Папу, начальника политотдела, Тайфуна и еще несколько знакомых лиц.

Наконец в темное еще небо взлетела зеленая ракета, и вертолеты с десантом, тяжело прокатившись по бетонке, «по-самолетному» оторвались от аэродромных плит и взяли курс на юго-запад. Хантерово сердце снова забилось учащенно — вот оно, настоящее дело! Совсем скоро ему придется бежать, ловить в прицел фигуры врагов, стрелять, укрываться от огня «духов» — короче, заниматься тем, чему учили четыре года в училище и несколько лет упорно натаскивали в войсках.

За себя он не боялся: опыт, приобретенный за десять месяцев, не раз подтверждал, что старший лейтенант Петренко вполне способен воевать и делает это совсем неплохо. Но сейчас он впервые шел в бой в новом качестве; на нем лежала огромная ответственность за жизнь трех сотен подчиненных. Это настолько смущало Александра, что в мыслях он уже не раз упрекал себя — зачем, дескать, сунулся на батальон, сидел бы себе на роте, воевал, как остальные, в цепи, и все было бы привычно и нормально.

Но стоило вспомнить известных ему батальонных замполитов вроде Почтальона Печкина, как его охватило негодование. Ну-ка, попробуй представить этих «политрабочих» в вертушке первой волны с автоматом в руках! Кто их тут видел? Сидит себе такое чмо, замполит парашютно-десантного батальона, безвылазно в «ленинской комнате», царапает протоколы собраний, планы-графики, малюет плакаты, беседы с дневальными проводит, да еще и заносит всю эту мутотень в дневник индивидуально-воспитательной работы. А перед заменой Монстр оформит ему представление на Красную Звезду — и кто потом в Союзе догадается, что этот убогий все время в Афгане, словно Кощей Бессмертный, только чах над своими чеками, да ежедневно подсчитывал, сколько еще успеет заработать и сколько часов осталось до замены…

А, да плевать ему на них! Выбросив пустые мысли из головы, Хантер еще раз проверил себя — все ли в порядке. Подготовился он основательно — на голове каска, обмотанная горной маскировочной сеткой, на ногах — ношеные кроссовки, ступни в носках заранее смазаны вазелином, чтоб не терло где не надо. На себе — комбез КЗС[125], для краев «южнее южных» — самое то из-за жуткой жары. На поясе бинокль, ПМ в самодельной открытой кобуре и сахалинский «медвежатник». На груди топорщится «лифчик» со всей боевой загрузкой и шприц-тюбиком с промедолом, за спиной — рюкзак десантника, в руках автомат со спаренными пулеметными магазинами (недаром учил легендарный начразведки его экс-бригады, по прозвищу Джеймс Бонд, он же майор Дардин, что первые пять минут боя максимально важны для выживания). В прикладе автомата — резиновый жгут и индивидуальный пакет, сзади на поясе фляга с водой, еще одна — в рюкзаке.

Вопреки приказу комбрига, «броник» замкомбата проигнорировал. Прежде всего потому, что сам он весил сейчас не больше шестидесяти килограммов, тогда как оружие и снаряжение, взваленные на себя, — не меньше тридцати, а его Ахиллово сухожилие, мастерски заштопанное в Куйбышевском госпитале, могло и не выдержать таких перегрузок…

Всей кожей ощущая близость и неизбежность боя, Хантер вытащил дочуркин рисунок и фото Афродиты. Взглянул — и спрятал в карман слева на груди, словно они могли защитить от пуль и осколков надежнее, чем тяжелый бронежилет. На эти его манипуляции никто не обратил внимания; все, кто находился в вертолете, были сосредоточены на своих мыслях и чувствах.

Тем временем от пилотов вернулся неугомонный авианаводчик Экзюпери, облаченный в странноватый вертолетный бронежилет с «воротником», и плюхнулся рядом на лавку.

— «Грачи»[126]уже утюжат там местность. Следом за ними Ми-24 начнут лупить по району десантирования и его окрестностям. А потом — наша очередь! — Зрачки у старшего лейтенанта были расширены, им уже владело боевое возбуждение. — Свалимся как снег на голову «духам», сразу после утреннего намаза!

— Это не есть хорошо! — заметил Хантер, вспомнив утреннюю молитву ихваней на берегу Вари-руд. — Лучше б нам прямо во время намаза явиться. Когда душманы «намазывают», они обо всем забывают, как под дурью!

— Ну ты и стратег! — насмешливо прокричал в ответ Экзюпери, перекрывая гул двигателя. — Сегодня первое сентября, светает уже поздно, а в темноте высаживать десант сложно, да и слишком рискованно. Потому и идем с первыми лучами солнца… — Как раз в это мгновение дневное светило внезапно заполнило утробу «вертушки» розово-золотистым сиянием.

— Готовьтесь, подлетаем! — скомандовал прапорщик-борттехник в каске и бронежилете. Нацепив на нос фирменные солнцезащитные очки, он выдвинул в боковую дверь вертолета гранатомет АГС-17 на каком-то самодельном станке и тут же дернул за тросик, досылая гранату.

— Приготовились! — поднявшись с лавки, во весь голос продублировал команду капитан Егерский, носивший неизбежное прозвище Егерь. В худощавой и по-спортивному стройной фигуре этого офицера чувствовалась незаурядная сила и ловкость. — Порядок десантирования без изменений!

Этот порядок определили заранее, еще на земле: первым борт покидает ротный, за ним — авианаводчик, затем — оба радиста, следом — замкомандира батальона, далее — остальные бойцы. Замыкать десант предстояло взводному Зиме, он же — старший лейтенант Зинченко. На подлете вертушка резко провалилась к земле, а борттехник произвел первые выстрелы из станкового автоматического гранатомета.

Утроба «вертушки» наполнилась пороховым дымом. Послышались тупые удары по корпусу машины, словно обшивку снаружи обрабатывали кувалдой — снизу начался обстрел.

В иллюминатор виднелись крохотные фигурки «духов». Прячась за камнями, они задирали вверх игрушечные автоматные стволики, на которых время от времени вспыхивали огоньки. Вертолет в ответ время от времени вздрагивал — вел огонь из бортового вооружения. Прапорщик-борттехник уверенно поливал цели из своего гранатомета, во весь голос горланя какую-то воинственную песнь. Хантер с удивлением разобрал слова: «Ну и выдался сегодня денек, я летаю бортстрелком на вертолете, я весь продрог, до ниточки промок, холодный пот шипит на пулемете!»

Намереваясь уменьшить проекцию поражения, вертолет развернулся и пошел мордой прямо на душманов, однако это мало помогло. Корпус «вертушки» сильно вздрогнул раз и другой, а металлическая емкость, выпяченная внутрь машины, внезапно зафонтанировала теплым керосином. Откуда-то появились, зашевелились, поворачиваясь, пыльные косые лучики солнечного света… Вертушка тем временем неуклонно приближалась к цели.

Паники на борту не возникло, хотя десантники среагировали на обстрел по-разному: большинство бросились к блистерам[127], выставили автоматы и открыли огонь по душманам, а радисты, наоборот, попадали на металлический полик. И то и другое в данной ситуации являлось ошибкой.

— Стой, десантура! — заорал авианаводчик, ногами отпихивая автоматные стволы от бортов. — На земле успеешь настреляться, боец, понял?! — Экзюпери с силой оттолкнул следующего стрелка, успевшего высадить целый магазин. — Ты что, блин, Дерсу Узала? За километр белку в глаз бьешь? А ну отошли все от блистеров! Боеприпасы на земле понадобятся, а здесь — напрасная трата патронов! — Его самообладанию можно было только позавидовать. — А вы, связюки! — Он пинком поднял радистов, валявшихся на полике. — Подъем, чего развалились! По нам стреляют снизу, обормоты! Надо было в школе на уроках слушать — площадь поражения, если лежать на днище, минимум удваивается!

В итоге бойцы успокоились, и на борту воцарилось напряженное ожидание неумолимо приближавшейся встречи с негостеприимной землей.

— Зависли! — рявкнул певец-борттехник, оттаскивая от двери назад и в сторону свой АГС. — Земля!!! Пошли! — указал он на совсем близкую теперь землю, по которой ветер от винтов гнал пыль и мелкий гравий. — Удачи тебе, Экзюпери! И вам, десантура, тоже!

— Ур-ра!!! — заголосил Егерь, накручивая себя, и с разбега выскочил из машины, еще в воздухе успев выпустить автоматную очередь. Сгруппировавшись, капитан приземлился на полусогнутые ноги, перекатился и мгновенно занял позицию для стрельбы лежа.

Следом кубарем полетел отчаянный авианаводчик, чей бронежилет остался лежать на дюралевой скамейке, и через миг он уже лежал рядом с командиром десантно-штурмовой роты.

— Связюки, вперед! — подтолкнул радистов Хантер, помнивший дедову фронтовую науку (сейчас начнут валить «прямо в люке»!) — Живее, живее, не задерживаться!

Первый радист, нагруженный до предела, упал неудачно и неуклюже пополз к ротному и Экзюпери, которые упорно отстреливались. Второй радиотелефонист мешкал — пули стучали по обшивке вокруг дверного проема, который ему предстояло преодолеть, и солдат рефлекторно подался назад.

— Вперед, боец! — Замкомбата сообщил подчиненному «солдатское ускорение» коленом. — Прыгай!!!

Однако вместо прыжка солдат, резко дернувшись, завалился на старшего лейтенанта. Звонкий щелчок сообщил — в грудные пластины бронежилета угодила пуля. Не ожидая продолжения и внезапно вспомнив, как совсем недавно вываливался из КрАЗа вместе с раненым водителем, Хантер схватил радиста за горб радиостанции и с силой толкнул вперед. В следующее мгновение они, «вязкой», как лайка с лисой, рухнули вниз.

Следом посыпались десантники. Едва приземлившись, они, с воплями и матом, быстро рассредоточивались и занимали круговую оборону. Каждый знал свой маневр — в отличие от замкомбата, бойцам уже не раз приходилось десантироваться под обстрелом.

Замкомбата пополз вперед, волоча за собой радиста. Тугой ветер от винтов продолжал обдувать его, и снова все вокруг виделось ему как в замедленной съемке: вот от борта оторвался еще один боец, вот черные рифленые подошвы его берцев уже приближаются к земле… И вдруг, прямо на лету, тело солдата обмякло, посреди бронежилета мгновенно возникла дыра, по левой стороне груди расплылось пятно темной крови — из «вертушки» выпрыгивал еще живой и здоровый человек, а земли коснулся труп…

Теперь на борту оставался только взводный Зима — подвижный и сообразительный парень, выпускник Бакинского общевойскового, попавший в Афганистан добровольцем, как и Петренко.

«Выпрыгнет или нет? — напряженно думал замкомбата, лежа рядом с неподвижным радистом. — Только бы уцелел! Не надо сейчас, не прыгай!» — отчаянно телепатировал он взводному.

Но тот решил по-своему: разогнавшись, старлей прыгнул из двери винтокрылой машины «щучкой», держа на вытянутых руках перед собой бронежилет авианаводчика, который тот бросил перед десантированием. Взводный еще находился «в свободном полете», когда в проеме появился борттехник со своим гранатометом и немедленно открыл огонь поверх голов десантников, горланя: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня!..»

Вертолет, круто задрав хвост, пошел в сторону и вверх, спеша уйти от столь негостеприимного места. А взводный все еще продолжал падение, сгруппировавшись и согнув ноги. С земли было видно, как пули рвут в клочья камуфлированную ткань тяжелого бронежилета, но Зима держал его мертвой хваткой. Перекатившись несколько раз, он отшвырнул бронежилет в сторону.

— Держи, Экзюпери, ты на борту кое-что забыл! — крикнул он авианаводчику, лежавшему за камнями, выцеливая какого-то особо настырного «духа». — Все руки поотбивали, уроды! — Он встряхнул ладонями, и вдруг одна из них прямо на глазах стала красной от крови — пуля чиркнула по левому предплечью, ранив взводного. Не обращая внимания на кровь, Зима спокойно вытащил из приклада индпакет и быстро перевязал себя.

— Хантер! — вернул Егерь к реальности. — Глянь, как там наш радист, живой? Нужна связь! — Он неторопливо отстреливался короткими очередями, одновременно успевая руководить подчиненными, залегшими широкой цепью. Похоже, ротный что-то задумал.

— Айн момент! — пообещал замкомбата, стаскивая с радиста шлем, расстегивая крепление радиостанции и осматривая бойца. «Потерявшие сознание падают мягко» — вспомнил он медицинские наставления, и они не соврали: переломов не было. На груди броника заметен пулевой след, пуля выбила «гнездо», но выходное отверстие отсутствует — должно быть, расстояние до вражеского стрелка превысило сотню метров и титановая пластина выдержала удар, сохранив жизнь связисту.

— Подъем, Евлампий! — Замкомбата окликнул бойца по прозвищу, отвесив пару пощечин, приводя в чувство. — Просыпайся, связь давай!

— Не могу, товарищ старший лейтенант, я убит! — хрипло пробормотал солдат, не открывая глаза и тяжело дыша.

— А с кем ты сейчас разговариваешь? — едва не рассмеялся Хантер, пригибая голову пониже — пули вокруг жужжали шмелями. — Я тебе кто, Илья-пророк[128], у которого вся десантура проходит собеседование перед чистилищем?! Подъем, Евлампий, хорош шланговать! Связь давай!!!

— Это… Сейчас, я мигом… — окончательно очнулся тот, ошалело оглядываясь по сторонам. — Мухой, товарищ старший лейтенант! — Связист подтащил к себе радиостанцию.

— Вот это другое дело! — обрадовался Хантер. — Наладишь связь, цепляй все на себя, — он кивнул на каску и бронежилет, — и дуй к ротному, я там тоже рядом буду. И не тяни! — С этими словами Александр пополз к солдату, которого снайпер снял «прямо в люке».

Рядовой Ковалев был мертв — это было очевидно и без всякой медицины. Пуля пробила бронежилет, угодив прямо в сердце. Голубые глаза парня спокойно и с легким удивлением смотрели в бездонно-синее афганское небо — очевидно, он даже не успел ощутить боли. Опустив ладонью веки убитого, старлей с тяжелым сердцем вернулся к своим.

Там складывалась невеселая картинка — на посадку заходили сразу пять вертолетов первой волны. Душманы, недавно всем скопом азартно охотившиеся на их «вертушку», теперь не решались безнаказанно проделать то же самое с другими винтокрылыми машинами — группа капитана Егерского сковала их боем. И тем не менее, как заметил Хантер, вертолеты пока еще не могли высаживать десант безопасно — каждый из них, зависнув, все равно попадал под огонь автоматического оружия.

Внезапно послышался характерный гул: два «крокодила»[129]с подлета утюжили мощным вооружением окраины кишлака. После них два других Ми-24 обработали цели в кишлаке «капельками»[130], мощные разрывы больно ударили по барабанным перепонкам. Заступничество «крокодилов» позволило пятерке транспортных «мишек» высадить десант более или менее спокойно — и только с замыкающей «вертушки» бойцы сыпались воробьями с опасной высоты, да так, что «крайнему» пришлось прыгать чуть ли не с семиметровой отметки.

Теперь, когда десантно-штурмовая рота собралась в полном составе, Егерь начал действовать по заранее утвержденному плану. Однако душманы с этим не согласились — стоило вертушкам удалиться, как моджахеды открыли такой огонь, что минут пять нельзя было даже голову поднять. Послышались крики раненых, фельдшер пополз оказывать первую помощь. У тех, кто оборонялся в кишлаке, оружия и боеприпасов оказалось с избытком: вскоре заговорил тяжелый ДШК[131], на флангах появились гранатометы, и все это не сулило десантированной роте спокойной старости.

Подобравшись к Егерскому, Хантер услышал, как тот советуется с комбатом по радио. Одновременно Экзюпери на крутых матюгах общался со своим вертолетным начальством — те не желали рисковать экипажами и техникой. Авиационное руководство категорически не соглашалось на высадку десанта ближе, чем в километре от места десантирования третьей роты. Заметив рядом старшего лейтенанта Петренко, ротный оживился.

— Что будем делать, Хантер? — спросил он, передав гарнитуру радиостанции «чудом воскресшему» Евлампию. — Вторую волну вертолетчики готовы высадить только в километре от нас, вон на той гряде — указал он на цепочку холмов на востоке. — С одной стороны, это неплохо — там они перекроют «духам» пути отхода, а с другой — нам надо что-то предпринять, пока нас не перебили, как куропаток. Комбат говорит — мол, принимайте решение вдвоем с Хантером. Выкручивайтесь, пока я не прилечу, а там и броня подоспеет.

— Какие потери? — неожиданно спросил замкомбата и закурил, лежа на боку, угостив ротного.

— «Двухсотый» — один, рядовой Ковалев, — доложил Егерь то, что Хантер знал и без него. — «Трехсотых» двое. Зима легко ранен, еще двое травмированы во время десантирования, повредили ноги — вертуны, сволота, чуть не с высоты пятиэтажки их бросали! Но это еще не все: мой замполит, старший лейтенант Климов, при высадке из вертушки, похоже, сломал обе ноги…

— Вот же козлы винторогие! — Замкомбата с остервенением выплюнул окурок. — Ей-богу, после этих боевых накатаю заяву в прокуратуру!

— Ничего ты не добьешься, Хантер! — невозмутимо заметил Экзюпери, лежавший рядом с ротным и постреливавший одиночными куда-то вдаль. — Вертуны предъявят инструкции и наставления, согласно которым, если их исполнять, в Афганистане вообще в воздух подниматься нельзя! Не строй иллюзий, давай лучше думать, как нам «духов» обложить, пока они не расползлись по своим схронам…

— Что предлагаешь, ротный? — Замкомбата, по обыкновению, начал с опроса общественного мнения.

— Думаю, стоит разделиться на три группы и начать охватывать душманов полукольцом, одновременно сдерживая их в центре. Но тут возникает одно «но». — Он вприщур взглянул на замполита батальона. — У меня не хватает третьего взводного, он в госпитале после тифа, а командовать его группой должен Климов, замполит роты. Теперь и он вышел из строя, а в третьей группе у меня как раз огнеметчики…

— Тогда слушай сюда! — Хантер привычно ухватил быка за рога. — Твой план я утверждаю, группу огнеметчиков беру на себя и иду вместе с ними. Но кое-что тут надо бы подрихтовать. Здесь, — он хватил кулаком по разогретой земле, — оставляем раненых и травмированных под началом Парапета, — неожиданно на ум пришло батальонное прозвище Климова. — Сейчас ему вкатят дозу промедола, а я по себе знаю — после такой «прививки» можно даже без ног бегать и прыгать. Думаю, в самое ближайшее время он будет в состоянии организовать огневой бой. Пусть все, кто способен держать оружие, стреляют из всех видов оружия по «духам», сковывая их, пока две группы будут прорываться с двух сторон к кишлаку.

Ему пришлось снова пригнуться — огонь со стороны кишлака явно усиливался.

— АГС и «Утес» также предлагаю оставить Парапету вместе с боевыми расчетами, потому как таскать их за собой по камням и между дувалов[132]— дело гиблое. Таким образом, пусть весь этот «медсанбат» лупит по дувалам Сумбаши, пока мы будем его обходить. Я с группой огнеметчиков пойду левым флангом по краю полей вон до той гряды, — Петренко показал на местности, — займем там позицию, и ежели на нас кто-то выскочит, постреляем или загоним их обратно в кишлак. А вы, большей группой, — продолжал он, следя, как лицо ротного становится все более удивленным, — тем временем пробьетесь к южной окраине кишлака и заблокируете выход из него. Хуб? Фемиди, себ?

— Себ! — кивнул головой в каске Егерь. — Хитрый ты, замполит, однако, — засмеялся он. — Ловко так все повернул! Хотя все грамотно — тяжелое вооружение останется здесь, оно оттянет на себя внимание «духов», а мы тем временем их обойдем! Годится! Радист, волну комбата! — скомандовал ротный.

Пока перестраивали боевые порядки, ставили задачи и уточняли их на местности, Хантер навестил Парапета, лежавшего неподалеку вместе с другими ранеными.

— Что ж ты так, Роман? — огорченно спросил Александр. — На кой хрен десантировался с такой высоты? Ну прилетел бы со вторым эшелоном, делов-то!

Лицо старшего лейтенанта Климова, совершенно мокрое от пота, перекривилось, глаза округлились от боли.

— Совестно стало, Александр Николаевич… — забормотал он. — Потом тот же Эстонец будет доставать — мол, струсил замполит, смылся…

— Ты, Роман, не городи х…ню! — вспыхнул Хантер. — Одно дело, если в Ташкент улетел. А высадиться со второй волной — не трусость, а вынужденное обстоятельствами действие! И вообще — не в том дело… Промедол тебе вкололи? — деловито поинтересовался он.

— Только что… — Климов отвернулся. — Хреново все это, — с сожалением и обидой выговорил он. — Люди воюют, а я здесь как чурбан…

— Не спеши, не спеши, не спеши! — Петренко прервал причитания. — Командовать-то ты в состоянии. Вот и останешься здесь, в самом центре нашей позиции, с тобой — все раненые и травмированные, а также расчеты «примусов». Ваша задача — связать «духов» огневым боем, не дать им возможности «просчитать» наш маневр. Да и прикрыть нужно наши группы, ежели нас вычислят. Понял, Парапет? В запасе у тебя около часа — пока промедол действует. Продержишься? Или назначить старшим вместо тебя сержанта Асмолова? — сама собой всплыла в голове фамилия командира расчета автоматического станкового гранатомета.

— Никак нет, Александр Николаевич! — проговорил старший лейтенант, приподнимаясь на локтях. — Пока я в сознании, буду руководить боем! Можете не сомневаться!

Торопливо пожав руку подчиненному, Хантер пополз в цепь, где перестрелка разгоралась с новой силой…

4. Чья правда и чья кривда?

Сложилось так, как планировали: «медсанбат», возглавляемый старшим лейтенантом Климовым, оттянул на себя все огневые средства душманов. Не ожидая активных действий со стороны малочисленной группы шурави, «духи» упорно поливали свинцом центральную часть боевого порядка роты, а в это время две группы десантников упорно продвигались вперед, охватывая кишлак слева и справа.

Хантер шел с группой огнеметчиков — восемь человек, у каждого за спиной — по два РПО (реактивных пехотных огнемета) «Шмель»; прикрывало их десять десантников. Командовал огнеметчиками прапорщик Марченко, позывной — Чернобылец, тащивший на себе, кроме «Шмелей», вдобавок и радиостанцию. Не встречая сопротивления и постоянно поддерживая связь с группой Егеря и с Климовым, огнеметная группа за полчаса подобралась к заранее условленному месту.

Впереди, перед кишлаком, лежали не очень широкие кукурузные поля, в двухстах метрах позади десантников тянулась невысокая каменистая гряда, поросшая редким кустарником. Перед тугаями и залегли, изготовившись к бою.

Замкомбата, вытащив «медвежатник», копнул раз-другой — грунт, к счастью, оказался податливым — и тут же распорядился оборудовать окопы для стрельбы лежа, предварительно выставив наблюдателей. Вскоре с северо-востока послышался низкий гул вертолетов — приближался второй эшелон тактического десанта, которому предстояло высадиться на соседней гряде в километре от «медсанбата», что вел активную перестрелку с «духами».

Но вскоре к звукам этой перестрелки добавились пулеметные очереди совсем в другой стороне — и почти сразу по радио пришло сообщение: бойцы группы Егеря вступили в огневой контакт с противником, оседлав караванную тропу.

Бой там, судя по всему, разгорался не на шутку, однако группа Хантера не наблюдала перед собой противника. Поля низкорослой кукурузы, редкие тугаи, молчаливые дувалы, плоские крыши — вот и вся панорама.

Подразделения батальона, высадившись из вертолетов, окружали кишлак с трех сторон, с ходу вступая в бой. Сумбаши отчаянно отбивался автоматическим оружием, где-то глухо стучал ДШК, однако со стороны огнеметной группы пока никто не появлялся.

— Хантер, прием! Я — Дядя! — Марченко-Чернобылец протянул наушник с тангентой. — Где ты есть? — Комбат разыскивал заместителя в эфире.

— Там, где и должен быть, — на северной окраине деревеньки, — ответил Александр, понимая, что шифроваться нет смысла. — Наблюдаю, но здесь пока тихо. Никто ко мне в гости не хочет!

— Не волнуйся! Мы их сейчас со всех сторон подожмем! — пообещал комбат. — А ты пока не обнаруживай себя, замаскируйся и жди! Не спеши. Может, как раз на тебя какой крупный зверь и выскочит. Конец связи!

— А куда мне спешить? — ответил заместитель, по-прежнему вглядываясь в заросли кукурузы и дувалы.

Людей у него немного — вместе с ним, девятнадцать бойцов. Ежели в прорыв рванет большая банда, с обычным стрелковым оружием позицию без больших потерь не удержать. Но у них есть «Шмели» — новейшие реактивные огнеметы, мощное оружие, имеющее к тому же колоссальный морально-психологический эффект. Поэтому применять их следовало внезапно, залпом, используя все преимущества над обычным стрелковым вооружением.

Окруженный кишлак кое-где уже горел, перестрелка то затихала, то снова вспыхивала в других местах. Тем временем прибыл третий эшелон тактического десанта — не встретив серьезного огневого воздействия, вертолеты высадили его прямо над «медсанбатом». Теперь появилась возможность окончательно замкнуть кольцо вокруг Сумбаши. Комбат сообщил по радио — батальонная тактическая группа в составе мотострелкового батальона, усиленного танковым взводом, самоходной батареей «Нон» и взводом «Васильков»[133], уже на подходе — осталось всего несколько километров.

Замкомбата взглянул на часы — с момента, когда он вывалился из вертолета, прошло уже два с половиной часа. Это свидетельствовало о том, что в тщательно проработанных штабных планах случился какой-то сбой.

Неожиданно с каменной гряды, расположенной позади позиций группы Хантера, посыпались камни. Хантер едва успел отдать команду не стрелять: с кручи торопливо спускались запыхавшиеся бойцы взвода резерва. Комбат, нюхом почуяв, что на позиции огнеметчиков вскоре обрушатся основные силы озверевших душманов, принял решение усилить его воинство. Во главе взвода прискакал насквозь мокрый от пота Эстонец в каске и бронежилете.

Не произнося ни слова, одними жестами, он разделил своих бойцов пополам, отправил одну половину на правый, другую — на левый фланги. Сам Эстонец переместился на правый фланг, а левый возглавил штатный комвзвода прапор Савраскин, носивший «колхозное» прозвище Мул.

Не успел резерв занять позиции, как кукурузное поле зашевелилось. Взглянув в бинокль, Хантер похолодел — прямо на них валила огромная толпа вооруженных людей. «Духи» шли молча, держа оружие наизготовку, среди высохших стеблей кукурузы маячили лишь чалмы, дишманы и паккули.

— Передай вправо-влево, — прошептал он Чернобыльцу. — Огонь открывать только после залпа «Шмелей»! Команда на открытие огня РПО следующая: «Полет шмеля!» Без команды — ни единого выстрела!

Бывалый прапорщик (принявший на себя удар чернобыльской радиации в июне 1986-го и отправленный в Афган «на оздоровление») передал команду в цепь. Бойцы нервно зашевелились в своих окопчиках. «Духи» неуклонно приближались, до них оставалось не более трехсот метров.

— Дядя, я Хантер! — Замкомбата снова взял гарнитуру у Чернобыльца. — Тут у нас сабантуйчик намечается. К нам движется целая куча гостей! По моим подсчетам, не менее двух эскадронов. Сейчас до них двести пятьдесят — триста метров. Прием!

— Я Дядя! — немедленно отозвался комбат. — Выдвигаюсь к тебе с разведвзводом. Держитесь. Конец связи!

— Только бы Эстонец удержался и не открыл огонь! — Старший лейтенант сплюнул, и слюна мгновенно свернулась в пыльный комочек.

Жара зашкаливала, дышать было почти нечем. Даже Хантер, экипированный легче всех — без броника, в сетчатом комбезе КЗС и кроссовках, — пребывал, мягко говоря, в дискомфорте. Солдаты в полной экипировке мужественно терпели пекло.

«Еще пару часов — и начнутся потери от тепловых ударов, скорее бы “махра” подошла!» — подумал замкомбата, зная при этом, что до развязки еще далеко.

— Товарищ старший лейтенант! — негромко окликнул Чернобылец. — «Духи» притормозили!

На поле действительно что-то происходило. Душманы в большинстве присели, скрывшись в кукурузе, словно чего-то опасаясь или выжидая. Нервы у десантников натянулись до предела — огнеметчики, держа на плечах свои «шайтан-трубы», обливались потом от напряжения и жары. Неожиданно подал голос «духовский замполит». Его призыв не менялся в этой стране в течение последних нескольких столетий:

— Аллах акбар!

— Аллах акбар!!! — поддержала его толпа, поднимаясь во весь рост и начиная поливать все перед собой из автоматов, винтовок и пулеметов.

Моджахеды ринулись в прорыв. Они знали, что где-то здесь укрываются шурави, они их заметили, духовская разведка сработала, однако они не знали и не могли знать, с каким именно оружием их ждут.

— Внимание, полет шмеля! — заорал Хантер, надсаживая глотку. — Фас!

— Двести двадцать два! — не менее громко подхватил Чернобылец, нажимая на спусковой крючок своей «шайтан-трубы». Восемь «шаровых молний» с гулом врезались в толпу афганцев.

Какие-то невиданные бело-оранжевые глухие разрывы толкнулись в барабанные перепонки. Земля дрогнула, и слитная толпа тут же рассыпалась, бессмысленно закружила по полю. Восемь термобарических зарядов вновь ударили в разрозненные боевые порядки противника. Запылали кукуруза и почва, казалось, сам воздух горит там, где только что находились «духи». Атака захлебнулась, уцелевшие откатились к дувалам и лишь оттуда принялись отстреливаться. Ситуация резко изменилась — от стрельбы с расстояния в несколько сот метров толку немного.

— Ну что тут у тебя? — Рядом плюхнулся запыхавшийся и мокрый комбат, которого сопровождали несколько звероподобных разведчиков. — Держишься?

— Классная вещь эти «Шмели»! — Хантер указал на выгоревшие пятна, продолжавшие дымиться там, где только что гремело «Аллах акбар!».

— Нормально, Хантер, молодца! — Комбат пребывал в приподнятом настроении. — Вот-вот основные силы подойдут, вместе будем «духов» на фарш перемалывать!

Словно подтверждая его слова, послышались звуки моторов — по проселку двигалась колонна техники, окружая Сумбаши вторым кольцом. Артиллерия, танки и БТР выходили на прямую наводку. Через несколько минут все должно было закончиться. Однако вышло иначе.

— Мовезебат, мовезебат![134]— прогремели над равниной и постройками кишлака слова, усиленные мощной аккустической системой.

Хриплый голос, произносивший пуштунские слова, показался знакомым. Тайфун! И действительно — на горке невдалеке от кишлака уже стояла «Алла Пугачева» — громкоговорящая установка на базе БРДМ-1, с динамиками, обращенными к окруженному кишлаку. Напрягая память и припоминая все, чему учили на курсах спецпропаганды, Александр разобрал смысл энергичной речи Чабаненко.

Исходя из того, что в кишлаке, помимо очага душманского сопротивления, имеется также мирное население, Тайфун предлагал жителям Сумбаши выйти с личными вещами к одинокой чинаре на южной окраине, чтобы хадовцы смогли отфильтровать мирных от боевиков. Всем мирным майор обещал сохранить жизнь и даже возместить убытки за уничтоженное имущество, потерянный урожай и убитый скот. В случае невыполнения этих требований, вещал он, кишлак сотрут с лица земли, а со всеми уцелевшими поступят по законам военного времени. Спецпропагандист знал по опыту — на таких выгодных условиях дехкане обязательно пойдут на переговоры.

В бинокль было видно, как возле раскидистой чинары начинают скапливаться люди — преимущественно старики, женщины и дети, навьюченные узлами и мешками, некоторые — с козами, ишаками и баранами. Прошло еще несколько минут, и к чинаре приблизились хадовцы, которые, соблюдая все меры предосторожности, вывели мирных жителей из зоны боевых действий.

Снова в знойной тишине оглушительно загремел металлический голос Тайфуна, предлагавший моджахедам сдаться. В ответ ударили несколько гранатометов и ДШК — «духи» пытались дотянуться до «Аллы Борисовны», давая понять, что теперь, когда мирных в кишлаке не осталось, говорить будет только оружие.

Так и вышло — едва истек срок ультиматума, по кишлаку ударили артиллерия и танки, и он «растворился» в туче пыли и дыма.

После двадцатиминутной артподготовки в Сумбаши вступили свежие силы — мотострелковый батальон, прибывший на «броне». Впереди бойцов по разбитым улочкам двинулись бэтээры, ведя огонь из бортового вооружения. Мотострелки забрасывали гранатами опустевшие жилища и уничтожали все живое, оказавшееся в поле зрения. Десантников в кишлак не пустили — они контролировали внешний периметр окружения на тот случай, если остатки душманов снова попытаются прорваться. Через тридцать минут баталия закончилась — пыль начала медленно оседать, стрельба, взрывы и рев моторов мало-помалу сошли на нет.

— Комбриг в кишлак вызывает, — сообщил комбат, неожиданно появившись позади заместителя. — Идем, посмотрим, что же такое мы здесь штурмовали…

От приглашения Хантер не отказался. На всякий случай попытался хоть немного привести себя в порядок, но сразу понял, что дело это безнадежное. Комбез весь в пыли и глинистой грязи, лицо и руки слоем покрывала та же пыль — только глаза и зубы блестели. Оружие более-менее в порядке, но два спаренных магазина куда-то бесследно исчезли. Повесив каску за плечи, Петренко поспешил за командиром, которого сопровождали радист и трое битюгов-разведчиков.

— Какие у нас в целом потери? — спросил у комбата на ходу. — Я в этой кукурузе вообще потерял связь со всем миром.

— Двое погибло — рядовой Ковалев и сержант Христенков из третьей роты — пулевое в голову; три тяжелых, семь — легко раненных, травмированы четверо — и все по вине вертолетчиков при десантировании, — сообщил Иванов.

— Не так уж плохо, — кивнул Александр. — Я, признаться, когда в обнимку с Евлампием вываливался из «вертушки», думал, потерь будет куда больше.

— И я тоже, — не стал юлить и комбат. — Когда услышал по радио, что тут у вас творится, думал — придется роту эвакуировать. И только позже понял, что вы с Егерским нашли-таки выход. А с «медсанбатом» вообще маневр вышел нестандартный — он действительно оттянул на себя внимание «духов», и это при том, что командовал там Климов с переломами обеих ног! Его, кстати, эвакуировали, он уже в госпитале. Обязательно подам на награду! — пообещал комбат.

— Парапет заслужил! — согласился замкомбата. — Если ты, командир, не против, — он неожиданно для себя перешел на «ты», — я уже завтра на него и всех погибших, раненых, травмированных и отличившихся в ходе «Бандажа» сам подготовлю наградные листы!

— Ладно. Сейчас послушаем, что нам Папа скажет, потом обсудим детали.

Приблизились к центру кишлака, где стояла «Чайка» — командно-штабная машина на базе «трахомы», то есть безнадежно устаревшего, как для Афгана, БТР-60ПБ. Подполковник Никулин беседовал с начпо, подполковником Елавским и Тайфуном. Тут же приткнулась «Алла Борисовна», ее запыленная броня была сплошь в отметинах от пуль и осколков — «духи» все-таки дотянулись до передвижной вещательной станции.

— Товарищ подполковник! — бросил ладонь к шлему комбат, намереваясь отрапортовать по всей форме, однако командир соединения жестом остановил официоз.

— Хорош, Виктор, выделываться! — утомленно проговорил Папа. — Давай, рассказывай: какие потери, как развивались события, пока мы к этому долбаному Сумбаши пробивались?.. Как тебе, кстати, новый замполит? — неожиданно спросил он, взглянув на Петренко.

— Офицер, достойный высокой награды! — отрекомендовал комбат заместителя. — Десантировался с передового вертолета под огнем в числе первых, оказывал медпомощь, вместе с командиром третьей роты капитаном Егерским воплотил в жизнь нестандартное тактическое решение, позволившее ввести противника в заблуждение…

— Ну, раз такое дело, — комбриг пожал Хантерову руку, — придется выполнять обещание, которое я тут недавно дал майору Аврамову. Комбат, — повернулся он к Иванову, — ты не тяни, а оформляй на своего замполита документы на присвоение «капитана» досрочно. Пусть и в самом деле будет Шекор-туран! Александр Иванович! — обратился он к начальнику политотдела. — Не возражаешь, если твой подчиненный слегка «подрастет»?

— Конечно нет! — улыбнулся начпо, полноватый крепыш с круглым лицом, посеченным осколками. — Нашего брата вечно вычеркивают из всяческих реляций и поощрительных списков — дескать, политработников не за что награждать, только штаны протирают по «ленинским комнатам»!

— Мы этот вопрос решим однозначно! — вмешался Иванов. — Если понадобится, и «концы» найдутся… — Он многозначительно указал пальцем куда-то вверх.

— А что это у тебя замполит без бронежилета? — нахмурился комбриг, глядя на Александра, но обращаясь к комбату. — Он что, мой приказ игнорирует? То, что пистолет с собой таскает, — молодец, конечно. Я вам сколько, товарищи офицеры, твержу: пистолет — оружие второго, а не последнего шанса! Вот за пистолет хвалю, а за отсутствие бронежилета могу и взыскание наложить!

— Товарищ подполковник! — вступился комбат. — В бою старший лейтенант Петренко был в бронежилете, я своими глазами видел, а снял он его только после того, как в кишлаке прозвучал последний выстрел.

— Ну, допустим, — поостыл комбриг. — Знаю, врете, прохиндеи, но и проверить не могу. Но запомни на будущее, туран, — обратился он к Хантеру, — мои приказы выполняются всеми, точно, в срок и беспрекословно! С памятью порядок?

— Так точно! — отчеканил тот, не желая втягиваться в полемику, где при любом раскладе он был бы проигравшей стороной.

— Тогда дуй к своему приятелю Чабаненко. — Папа слегка подтолкнул проштрафившегося офицера в нужном направлении. — Он уже давно тебе какие-то тайные знаки посылает, но ты — ноль внимания.

— Привет! — кивнул Тайфун. — Идем, поглядим на нашего друга Челака. — Он отвел Хантера подальше от начальства, и как только они оказались за пределами слышимости, свирепо зашипел:

— Что ты выпендриваешься?! Что ты все время хочешь доказать? Что невъе…й герой? Так об этом здесь было известно и до твоего прибытия! Бронежилет он, видите ли, не носит, на вертолетах он летает в первой волне, под огонь лезет тоже первым! Опять за свое, Шекор? Ты ведь уже не какой-то там ротный замполит! Головой надобно думать, а не шлемом стальным!

— Все сказал? — рассмеялся Хантер, дождавшись, пока Тайфун израсходует свою разрушительную энергию. — Так где там твой Челак, ты же к нему звал?

— Ну, идем, — мгновенно унялся спецпропагандист, все еще неодобрительно косясь на старлея.

— Ты, наверно, знаешь одного жутко вредного майора, полтавца, моего друга Павла Николаевича Чабаненко? Чему он меня всегда учит? Тысячелетней пуштунской мудрости: не спеши, не спеши, не спеши! Так чего ты раскипятился, как электрочайник? Сначала выслушай меня, а потом начинай бурлить!.. Во-первых: броник я и в самом деле не надевал, в чем каюсь, — признался он, закуривая и угощая Тайфуна. — И не потому, что такой уж я герой или законченный кретин, а потому, что мое заштопанное в госпитале сухожилие могло и не выдержать такой нагрузки. Прикинь: шестьдесят кило собственного веса, плюс тридцать кило груза, плюс высота три — четыре метра, а под ногами камни и прочие неровности грунта. У обычного человека от таких нагрузок и здоровый ахилл к чертям лопнет!

Хантер перевел дух и обстоятельно продолжал, время от времени поглядывая на друга:

— Во-вторых: насчет самого боя ты, Тайфун, совершенно неправ. У меня ведь первый боевой выход в новой должности, на меня все смотрят — как я себя покажу? Ты по себе знаешь, что первые боевые, как рентген, — просвечивают человека насквозь, ничего не спрячешь. Поэтому я и сунулся в первую волну. Ну, и в-третьих, — я сегодня действительно впервые больше командовал, чем воевал. Поверишь: я только сейчас сообразил, что за весь бой израсходовал всего три магазина по 45 патронов каждый, не использовал ни одной гранаты и, вероятно, лично не завалил ни одного «духа»! И все потому, что в голове у меня было совсем другое, чем просто бегать, ползать и стрелять, что, собственно, я и делал, будучи замкомроты. В итоге ничего страшного не произошло, зато я показал всем — начальству, подчиненным, а заодно и себе, — что могу быть не только толковым исполнителем, но и организатором в бою.

— Предположим, — задумчиво протянул Тайфун, отшвыривая погасшую сигарету, которую так и не удалось раскурить. — Похоже, что ты не выкручиваешься, как обычно, а говоришь правду. Понемногу взрослеешь. Но не думай, что этими твоими умозаключениями ты меня убаюкал. Еще раз увижу без бронежилета — сдеру эпидермис по полной, как говаривал твой бывший комбриг полковник Ермолов…

Между тем они уже подходили к не очень разбитому дувалу, за которым виднелась знакомая «тойота» Челака с открытым грузовым отсеком. Присмотревшись, Хантер понял, чем заняты охранники и водитель пикапа: сияя улыбками, они таскали окровавленные человеческие головы, забрасывая их, словно арбузы, в грузовой отсек автомобиля.

Александр слегка оторопел — он успел всякого навидаться в Афгане, но картинка была из ряду вон: в кишлаке полным-полно советских войск, а эти башибузуки режут головы убитым кровникам, словно баранов разделывают. Будто на дворе тринадцатый век…

— Правильно молчишь, — поймав выражение его лица, заметил спецпропагандист. — Зайдем? — пригласил он земляка.

— Зайдем, — согласился земляк, лишь секунду поколебавшись: он уже почувствовал, что Тайфун пристально следит за его реакциями, и за этим стоит какая-то цель. — Хотя и так могу представить, что там внутри…

Внутри все действительно напоминало бойню. Люди Челака отсекали и уносили головы трупов, сваленных посреди тесного дворика. Наполовину свернувшаяся черная кровь стекала на утоптанную глину, образуя лужицы, над которыми с жужжанием роились мухи. Челак только что с удовлетворенным видом обезглавил еще два тела: очевидно, застрелены они были совсем недавно — кровь из перерезанных артерий ударила фонтаном и была еще алой.

— Салам алейкум, себ джигран! — радостно приветствовал афганец майора. — И тебе салам, себ туран! — Не вытирая окровавленных рук, он обменялся рукопожатиями с офицерами. — Ташакур тебе, себ Тайфун, чьто ти разрешит мине забрат галава мой обидник! — «Счастливчик» склонил голову перед Чабаненко. — Но многа, многа душман ушоль в горы! — махнул он рукой в сторону ближайших отрогов. — Ви многа их упустиль!

— Не беда, — пожал плечами майор, — все еще впереди! Надеюсь, ты еще не раз нам подскажешь, где и когда ждать душманских мушаверов?

— Себ! — с воодушевлением согласился Челак.

Распрощавшись, офицеры вышли на улицу. Дышать стало легче. Закурили, минуту постояли молча.

— Вот такие рабочие издержки, — наконец проговорил Тайфун, сплевывая на землю и оттирая кровь с рук носовым платком. — И ничего тут не поделаешь. Челак выполнил свои обязательства — сообщил место и время проведения сборища своих кровных врагов. По самым предварительным сведениям, противник потерял более сотни человек погибшими, тридцать взято в плен, захвачено много оружия, боеприпасов, снаряжения, а также документация нескольких банд. Хотя, что греха таить, наш «Бандаж» оказался не слишком плотным — часть главарей умудрились просочиться сквозь кольцо окружения и ускользнули.

— Это, должно быть, когда мы пытались их взять в кольцо, да сил не хватало? Еще до подлета второго и третьего эшелонов? — предположил Хантер. — Хотя, Тайфун, я все равно чего-то не догоняю: зачем нам с тобой понадобилось переодеваться в афганский прикид? Ради чего этот маскарад? Вон, гляди, — он кивнул на дувал, за которым продолжал свою кровавую работу «разделочный цех», — Челак, без всякой маскировки, режет головы «духам», как курам! На уровне бреда! — Он с отвращением сплюнул на землю и брезгливо вытер руки о комбез. — Неправильно это…

— Положим, несколько местных полевых командиров все-таки попали в наши руки — их головы ты только что видел. — Тайфун не стал отвечать на максималистский выпад младшего офицера. — Не повезло им. И почти весь так называемый спецназ духовский, «собикадори джанг», охранявший это сборище, мы сегодня положили. Что само по себе хорошо. Ну, а насчет того, правильно или неправильно, давай не будем кривить душой. Дело сделано, а чья правда, чья кривда и чьи мы дети, — вспомнил майор бессмертного Кобзаря, — не нам решать…

Хантер сквозь силу оскалился, понимая, что уже не в силах забыть увиденное.

5. Новый алтарь для богини

Назад возвращались быстрее — вертолеты один за другим забирали десантников, перебрасывая на аэродром. По радиосвязи сообщили — колонна техники своим ходом возвращается «на базу»; лишь пару раз «по ходу пьесы» артиллерии приходилось разворачиваться, чтобы накрыть цели, известные только Центру боевого управления и Аллаху.

Замкомбата, довольный тем, что не придется трястись в колонне, глотая пыль и выхлоп движков, вместе с комбатом погрузился в замыкающую «вертушку». Через полчаса, уже на аэродроме, выстроив свое воинство, пересчитали всех «по головам», — дабы никого не забыть «на боевых».

На взлетке неожиданно задул «афганец»[135]. Температура за считанные минуты повысилась на несколько градусов, солнце «погасло», глаза забило пылью, все полеты немедленно прекратились — известный на всю Азию злой ветер «афганец» во все времена приостанавливал любые боестолкновения. Отплевываясь и закрывая лица, десантники погрузились на тентованные «шишиги» и без особой спешки покатили «на базу».

Все были довольны отсутствием значительных потерь и неплохими результатами операции. Каждый планировал немного расслабиться после пережитого напряжения. Зампотылу майор Ярошкин обещал всему личному составу баню, а офицерам — еще и «круглый стол».

Еще в Союзе Хантер взял за правило — после учений или стрельб никогда не покидать расположения, не проверив, все ли в порядке в подразделении. Все бойцы должны находиться на месте, оружие разряжено, вычищено и сосредоточено в ружейном парке. Только после этого он мог позволить себе отдых.

Этим и занимался замкомбата, когда неожиданно появился запыхавшийся и озабоченный зампотех Трапезников и направился прямо к нему. Вид Сен-Тропеза не предвещал ничего доброго.

— Александр Николаевич! — еще издали окликнул он. — Уж не знаю, что стряслось, но звонили из отряда спецназа и передали, чтоб ты срочно прибыл в гарнизонный госпиталь! Не теряя ни минуты!

— Что там такое?! — Сердце старшего лейтенанта сжалось. — Кто-то ранен, погиб?

— Ничего не могу сказать! — виновато пожал плечами зампотех. — Оперативный передал только одно: чтобы ты немедленно выезжал. Я уже подготовил дежурный БРДМ… Да ты не нервничай — может, ничего особенного, ложный аларм[136]…

— Надеюсь. — Хантер сразу же направился в парк боевых машин, где поджидала броня. — Лишь бы с Бугаем все было в порядке!

Не успев ни умыться, ни сменить пропыленный комбез, старший лейтенант прихватил только несколько снаряженных магазинов вместо своих опустевших, погрузился в машину и вскоре уже был в госпитале.

Там не обошлось без скандала — за шлагбаум «броню» не впустили, мол, только по пропускам. Петренко, по своему обыкновению, разоружив дневального на КПП, направился в приемное отделение, где на него набросилась целая свора вооруженных караульных во главе с командиром взвода охраны. С этими он обошелся просто — вытащил из «лифчика» гранату Ф-1, выдернул чеку и помахал ею перед госпитальными лоботрясами.

— Ну, у кого очко железное?! — осведомился он. — Давай, подходи! Автомат вашего болвана лежит на «броне», — он кивнул на БРДМ, — заберите, он мне ни к чему. Я трезвый, как видите, и приехал сюда не на гулянку, а выяснить, что с командиром спецназа майором Аврамовым. Еще вопросы есть? — Криво усмехаясь, он вставил чеку на прежнее место и отогнул усики.

— Так ты к Аврамову? — опустил пистолет командир взвода охраны. — Он здесь, с командиром нашим общается. Все с ним в порядке…

— Не ты, а вы! — резко оборвал Хантер. — Я, прапор, с тобой на брудершафт не пил, не свел Аллах. А в то, что с Аврамовым все благополучно, не поверю, пока своими глазами не увижу! Меня сюда срочно вызвал оперативный дежурный спецназа. Давай-ка, веди меня по-шустрику к вашему командиру! — Растолкав сбитых с толку бойцов, опустивших стволы, он приблизился к прапорщику.

Комвзвода безропотно повел буйного гостя к кабинету начальника госпиталя. Хотел было войти первым, чтобы доложить, но Хантер отстранил его той же рукой, в которой сжимал автомат.

— Разрешите, товарищ подполковник? — Дверь оказалась приоткрыта, и Александр без стука ввалился в помещение. — Старший лейтенант Петренко, заместитель командира отдельного… — На этом слова у него закончились.

В кабинете, кроме начальника госпиталя, находились Бугай и… Афродита!

Все трое мирно чаевничали.

— Саша! — стремительно вскочила Галя, как только он возник на пороге.

Опрокинув чашку, она бросилась к нему, целуя и плача; ее слезы смывали пыль с Сашкиных щек, и в мгновение ока лицо девушки оказалось перепачканным до неприличия.

— Ты жив, жив? — Словно не веря себе, Галя осматривала его с ног до головы, гладила руки и грудь, прошлась по каске.

— Вполне, о рахат-лукум моего сердца! — осторожно обнимая любимую за плечи, отозвался все еще не пришедший в себя старший лейтенант. — Успокойся, милая! Все нормально! Когда ты прилетела?

— С час назад, — сообщил начальник госпиталя, худощавый и сутуловатый подполковник лет сорока. — Позвонили из Кабула от самого генерала медслужбы Локтионова — мол, в самом скором времени прибудет к вам такая красавица, какой Южный Афганистан еще не видывал, — улыбнулся он. — Приказано встретить и разместить, как даму королевских кровей. Вот она и здесь, десантник!

— Ну, здорово, Саня! — Из-за стола, раскинув могучие ручищи, поднялся Бугай. — Поздравляю с приездом госпожи Афродиты! — Он, по обыкновению, стиснул другана в объятиях. — А заодно и с боевым «Южным» крещением! — Майор-спецназовец понизил голос: — Как оно? Я слыхал — вам там досталось…

— Сперва было немного, а потом — ничего! — Хантер не хотел беспокоить Галю, тревожно ловившую каждое слово. — Не хуже, чем у людей!

— Ну, я бы так не сказал! — вмешался начальник госпиталя, вытаскивая из холодильника бутылку с соком и водружая на стол. — Два «двухсотых», четверо тяжелых и больше десятка легких, — безапелляционно сообщил он, не поведя бровью.

— Нор-рмально! — Аврамов обеими руками обнял Сашку и Афродиту. — Главное — теперь вы снова вместе… Николай Петрович, — обратился он к начальнику госпиталя, — поручаю тебе этих молодых, потому что жить им, скорее всего, придется, — он подмигнул медику, — у невесты, поскольку «Южная» бригада, к сожалению, не сможет обеспечить условия для семейного счастья. Найдется у тебя отдельная комнатка для них? Воздвигнем новый алтарь для твоей богини, Саня, — Афродиты Афганской! Так как, Николай Петрович? — дожимал спецназовец.

— Что-нибудь найдем обязательно. — Подполковник разлил сок по стаканам. — Присаживайтесь, отметим такое событие! Не каждый день в Зоне ответственности «Юг» рождается новый семейный союз. Выпьем за жизнь! — Он поднял бокал.

— Будьмо! — Хантер махнул стакан с загадочным, но явно спиртным напитком. — А теперь, с вашего позволения, я бы хотел умыться, потому что до сих пор больше похож на кочегара, чем на парашютиста!

— Умывальник в углу, — подсказал хозяин. — Милости просим!

Хантер снял наконец стальной шлем и умылся с удовольствием, фыркая конем, старательно оттирая лицо и руки от въедливой пыли и пороховой копоти. Раковина умывальника при этом стала чернее ночи. Наконец, не поднимая головы, он попытался ощупью найти, чем бы вытереться, и вдруг почувствовал ласковое прикосновенье — Галя стояла рядом, протягивая полотенце. Она сама заботливо вытерла его лицо и вдруг улыбнулась:

— Ну вот… А теперь можно тебя наконец поцеловать по человечески?

— Не можно, а нужно! — Сашка покосился на Аврамова и начальника госпиталя, которые покуривали, уставившись в телевизор, и притянул к себе девушку, жадно ища ее губы. Наконец он оторвался от своей Афродиты и перевел дыхание. — До чего же я счастлив, что ты здесь! Я так соскучился!

— Ты бы хоть доспехи свои снял! — рассмеялась Галя. — До тебя же добраться невозможно!

И в самом деле: Александр до сих пор был обвешан целой кучей снаряжения. С грохотом сбросив с себя автомат, бинокль и «лифчик» и оставив лишь ПМ и «медвежатник» на поясе, он вернулся к столу и предложил тост за верховного главнокомандующего «Южной» медицины гостеприимного Николая Петровича.

Выпили, и только теперь старлей понял, что за напиток в его стакане — не что иное, как медицинский спирт, разбавленный вишневым соком, продающимся в «чекушках». А поскольку кроме печенья закусить было нечем, хмель без промедления шибанул в голову — со вчерашнего вечера Хантер ничего еще не ел.

— Жилье будет, но и жениху придется потрудиться, — с улыбкой заметил начальник госпиталя. — Единственная комната, которую я смогу выделить Галине Сергеевне, — угловая, очень жаркая, без кондиционера. Нет там ни телевизора, ни холодильника…

Жених пропустил эти слова мимо ушей — они с Афродитой молча сидели рядом, прижавшись друг к другу тесно, как воробьи на морозе, и, судя по всему, внешний мир в эти минуты для них просто не существовал.

— Да чепуха все это, — пробасил Аврамов. — Кондиционер у меня есть, почти новый. Холодильник мой начальник тыла изыщет, а вот двухкассетник и цветной телевизор я им лично подарю, поскольку у меня перед Хантером должок, и немалый! — Он не без хитрецы покосился на товарища. — Комбат твой, Саня, недавно так меня благодарил, что я только после третьей бутылки въехал — за какие такие дела и что за деньги я кое-кому передал! — Майор раскатисто захохотал.

— А я со своей стороны, Николай Петрович, — заверил Хантер, — беру на себя обязательство помогать госпиталю всем, чем смогу. Все медицинские трофеи, захваченные моим батальоном, будут разделены, по слову пророка Мохаммеда, в пропорции один к пяти и переправлены к вам. Если, конечно, особый отдел не помешает! — усмехнулся он.

— А вот это стоящее дело! — оживился медик. — Не усматриваю повода не выпить! — Он снова наполнил стаканы.

Выпили по молчаливой третьей. Афродита поднялась вместе со всеми и пригубила — здешние застольные ритуалы ей были знакомы. А после четвертой в Сашкиной голове все перемешалось, сказались многовекторные перегрузки, нервы, физическая усталость и жара. Чтобы не мешать собеседникам, они с Галей перебрались на диван, отодвинув в сторону арсенал.

Пока Аврамов с подполковником толковали о своих делах, время от времени прикладываясь к «соку», который не переводился в холодильнике, девушка рассказала о том, как добралась в края «южнее южных». Полковник Худайбердыев настоял, чтобы все свои действия она согласовывала с ним, оставив ей массу телефонных номеров. Сплошь и рядом эти номера оказывались телефонами каких-то дежурных: по политуправлению округа, политотделу армии, еще какие-то. И повсюду эти офицеры точно знали, где в данное время находился рафик Давлет, и извещали полковника о ее перемещениях. Таким образом, Худайбердыев был постоянно в курсе и как бы незримо сопровождал ее на всех этапах большого пути.

В Ташкенте Галя провела три дня у Худайбердыевых. Даже в Тузель рафик Давлет, чуть ли не на взлетную полосу, доставил ее на своей служебной «Волге». Мало того — в обход таможни передал через экипаж «горбатого» для Шекор-турана десяток бутылок киргизского коньяка. Груз получился немалый, но на всем пути «на юга» находились раритетные «рыцари», помогавшие даме тащить неподъемный чемодан.

Получив в Кабуле предписание в Южный госпиталь, девушка в тот же день вылетела к месту назначения. На кабульской пересылке знаменитый на весь Афган старший прапорщик, «визитная карточка воздушных ворот Кабула», он же «в-передок-смотрящий», кавалер всех возможных наград, заранее предупрежденный о последствиях, к Афродите даже не приблизился. А на «Южном» аэродроме, к ее удивлению, уже ждал майор Аврамов, предупрежденный Михаилом Шубиным.

Журналист, верный «союзническим обязательствам», настойчиво пытался дозвониться до Хантера. Но тот, как на грех, в это время вместе с батальоном штурмовал кишлак Сумбаши, а Тайфун перся с колонной техники на помощь десантникам. На месте оказался только Бугай.

Встретив Афродиту, Аврамов решительно двинулся к начальнику госпиталя, с которым поддерживал давние и небесполезные для обеих сторон отношения. Пока представлялись и знакомились, попивали чаек, на территории госпиталя с гранатой в руке объявился Шекор-туран, а «квартирный вопрос» с подачи Бугая разрешился как бы сам собой…

Для Петренко остались открытыми два вопроса — под каким соусом избавиться от служебных нагрузок в ближайшие несколько дней, пока не будут решены «семейные проблемы», и где провести сегодняшнюю «ночь на меду».

Но решать их ему не пришлось. Через два часа после Хантерова вторжения к начальнику госпиталя ввалился Тайфун. Познакомившись с Афродитой и слегка спрыснув это дело коньяком, майор Чабаненко загорелся желанием помочь «молодятам» обустроить семейный очаг.

— Значит, действуем следующим образом. — Спецпропагандист взял инициативу в свои руки. — Сейчас, Саня, все вместе едем к тебе в батальон. У комбата накрыт стол и ждет только тебя — отметить боевой успех. Виктор обидится, если вы с Галиной сегодня у него не побываете. К тому же лучшего повода устроить все так, чтобы в ближайшие дни тебя никто не дергал, и придумать нельзя, — уверенно строил комбинацию майор. — У Иванова мы самую малость погуляем, решим эти вопросы, а потом вернемся в госпиталь, где молодежь и заночует!

— Посмотри ты на него! — обиделся Аврамов. — А ведь я еще в Самаре поклялся на Коране, что, когда они воссоединятся в Афгане, — устрою самый настоящий праздник! Поэтому план твой, Тайфун, нуждается в усовершенствовании и, так сказать, расширении и углублении. — Глаза спецназовца заблестели, словно он планировал дерзкий рейд на пакистанскую территорию. — Значит так: после десантно-штурмового батальона мы все вместе переезжаем ко мне в отряд и там продолжаем в том же духе. Молодым приготовят баню, у меня они и заночуют, а утром, на свежую голову, подумаем, как им поуютнее оборудовать свое гнездышко, — закончил он, рубанув воздух ручищей.

На том и порешили.

Начальник госпиталя, извинившись, отказался от поездок по ночным дорогам, ссылаясь на занятость, однако обещал быть гостем на новоселье молодых, как только они устроятся. Дважды в этих краях никто никого не приглашал, поэтому Аврамов с Тайфуном и счастливые «молодята», простившись с гостеприимным госпитальным начальством, направились к КПП, прихватив все еще увесистый чемодан с коньяком.

Уже стемнело, когда маленькая колонна, состоявшая из УАЗа майора Аврамова и БРДМ, на которой примчался в госпиталь Хантер, пересекла кордон «Южной» бригады.

В жилом модуле из-за дверей комнаты комбата доносился специфический шум и гул перебивавших друг друга голосов. Судя по всему, замполита не дождались. И Александр, любивший еще с училищных времен устраивать друзьям всевозможные розыгрыши, еще в коридоре мгновенно принял решение. Жертвой розыгрыша предстояло стать его собственному командиру. Остановившись, Александр коротко переговорил с Галей — ей отводилась главная роль в маленьком спектакле. Затем коротко описал, как выглядят сослуживцы, чтобы девушка не перепутала комбата с подчиненными. Афродита коротко кивнула и рассмеялась.

Со стороны это выглядело довольно странно — два майора и старший лейтенант прижались к стене по обе стороны от двери комнаты комбата, а красивая и хорошо одетая девушка с увесистым чемоданом, не постучав, распахнула дверь и смело шагнула в полное табачного дыма и голосов помещение. На мгновение зависла полная тишина.

— Разрешите, товарищи офицеры? — с обиженным видом спросила Галя, не закрывая за собой двери. — Кто из вас майор Иванов Виктор Ефремович?

— Я, — послышался слегка ошеломленный голос комбата. — Э-э… А вы, прелестная незнакомка, кем, в сущности, будете?.. То есть… э-э… с кем имею честь? — Будучи не совсем трезв, комбат с трудом припоминал обороты, которыми надлежит пользоваться истинному джентльмену. Затем послышался грохот упавшего стула. Звук шагов сообщил, что майор поднялся, вышел из-за стола и приблизился к неизвестной даме.

— Я — Макарова Галина Сергеевна, старшая сестра травматологического отделения 385-го окружного военного госпиталя в Куйбышеве, — с вызовом представилась Галя и опустила чемодан на пол. — Разыскиваю замполита вверенного вам батальона старшего лейтенанта Петренко Александра Николаевича. На аэродроме мне сообщили, что он скрывается в вашей части. Вы могли бы сообщить мне, где он находится в данное время?

Голос девушки звучал с такой трагической серьезностью, что Хантер едва удержался, чтобы не заржать. Галя оказалась не только чудесной возлюбленной, но и замечательной актрисой.

— В настоящее время он… в госпитале. То есть, не то чтобы в госпитале… я имею в виду… в общем… э-э… он поехал в госпиталь и в самое ближайшее время вернется… А зачем он вам? — Комбат судорожно пытался разобраться в ситуации.

— Старший лейтенант лечился у нас в Куйбышеве после ранения, — сухо сообщила Афродита. — А потом рванул в Афганистан, и я совершенно уверена, что с одной-единственной целью — скрыться от меня. Но напрасно этот ловелас и пройдоха рассчитывал, что я его здесь не найду! — Послышался недобрый смешок. — Через обком комсомола я взяла комсомольскую путевку и прибыла сюда…

Это уже была чистая импровизация — ничего подобного Александр не просил озвучивать.

— Нет уж, — почти грозно продолжала девушка, — пусть даже не надеется — от меня, голубчик, не убежишь!

После такого спича алкоголь моментально испарился из разгоряченных голов. Послышалось позвякивание, какой-то скрип, шарканье — офицеры поднимались из-за стола. Затем послышались восклицания, в которых восторг смешивался с недоумением, обрывки фраз. Галя тем временем продолжала стоять в дверях — так, чтобы в коридоре было слышно каждое слово.

— А… зачем вам, милая девушка, понадобился этот самый Петренко? — среди общего гула прорезался звучный голос Эстонца. — Насколько я понимаю, для того, чтобы приехать за ним в Афганистан, нужны были, так сказать… серьезные причины…

— Он обещал на мне жениться, — тихо произнесла Афродита, но так, что, казалось, еще миг — и она разрыдается. — На всю Волгу-матушку меня ославил, а сам… А сам скрылся в Афганистане!.. А что с ним, скажите, ради бога, почему он в госпитале? Ранен, контужен, травмирован?! — Она мгновенно переключилась, превратившись из уязвленной невесты в старшую медсестру травматологического отделения.

— Да вы, пожалуйста, не волнуйтесь. — Комбат предложил девушке стул и шагнул к двери, чтобы прикрыть ее, не подозревая, что за ней скрываются три чрезвычайно довольные физиономии. — Александр Николаевич в данный момент совершенно здоров, уверяю вас… — Он потянул дверь к себе, но она на поддалась — за нею стоял Аврамов, держась за дверную ручку.

— Так вот же он, беглый женишок, Галина Сергеевна! — пробасил спецназовец, толкая Хантера перед собой. — Задержан доблестным спецназом и доставлен под конвоем! Теперь никуда не денется!

— Ни фи… — начал было комбат, но осекся и уставился на хохочущие физиономии в дверях. — Так это, что ли, розыгрыш, Хантер?! — наконец сообразил он, следя за тем, как заместитель, приобняв, ведет девушку к столу.

— Розыгрыш, Виктор, что ж еще! — пожимая руку комбату, ухмыльнулся Чабаненко. — Твой замполит говорит — живете вы тут как-то скучновато, мол, надо бы взбодрить ваши посиделки!

— Прошу любить и жаловать! — во всеуслышание представил девушку Александр. — Перед вами — декабристка последней четверти двадцатого века Галина Сергеевна Макарова, она же Галочка, она же Афродита — кому как нравится. А прибыла она в самом деле из города Самары: с одной стороны — ради вашего сослуживца, с другой — с целью усиления медицинской службы Зоны ответственности «Юг». Будет работать старшей медицинской сестрой в хирургическом отделении нашего госпиталя…

Собравшиеся за столом — заместители комбата, командиры рот и авианаводчик Экзюпери — слушали его молча.

Первым молчание нарушил комбат. Покачав головой, он потянулся за бутылкой и, глядя странно увлажнившимися глазами на обоих «декабристов», проговорил:

— Ну вы, ребята, и даете! Я, вроде, всякое видел и слышал, но чтобы такое…

Часть восьмая. L’amour в пекле

1. Клан Мак’Петр

Все вышло почти так, как и планировал Аврамов. Поводов для широкого народного гуляния накопилось немало — приезд Афродиты, удачный боевой выход, несмотря на просчеты штаба в организации операции, «Южное» боевое крещение замполита, обещанное представление к досрочному офицерскому званию…

Тосты сменялись тостами, но Галя, хоть и чувствовала себя совершенно счастливой рядом с Сашкой, тем не менее выглядела утомленной. Не удивительно: сказывались многочасовые авиаперелеты, резкая смена климата. Тем временем офицеры, давно лишенные женского общества, ничего не замечали и только входили в раж. Треп нарастал по восходящей.

На Хантера нежданно-негаданно обрушилась лавина славословий — ему приписывали кучу подвигов, совершить которые было под силу разве что Геркулесу; наделяли чуть ли не сверхъестественными способностями. По словам «очевидцев», он первым прыгал из вертолета с высоты чуть ли не в сотню метров, без промаха разя врага на лету. Попутно выяснилось, что он же собственноручно остановил объединенное бандформирование «духов», расстреляв их спецназ, «собикадори джанг», из огнемета, и многое другое, столь же несуразное.

— Не слушай их, любовь моя! — шептал Александр в розовое ушко. — Тяпнули лишку и заливают «как очевидцы»!

— Не знаю, не знаю! — улыбнулась в ответ девушка. — Знаю только: что у трезвого на уме, у пьяного на языке! Однако я подустала, пора бы и баиньки… — Она ласково, как большая кошка, потерлась о Сашкино плечо.

Но господа офицеры на этот счет придерживались иного мнения. Больше того — Экзюпери за это время успел смастерить оду в честь прибытия Афродиты в древнюю столицу Афганистана, не вполне точно срифмовав прозвище волжской красавицы с названием сторожевой заставы, где еще совсем недавно служил ее возлюбленный. Ода называлась «От “Победита” — к Афродите!».

Тайфун оказался первым, кто сжалился над «молодятами», сгоравшими от желания наконец-то уединиться. Под его нажимом комбат освободил удачливого заместителя на ближайшие два дня от обязанностей воинской службы, чтобы тот использовал свою энергию в мирных целях. Но поставил условие: завтра при любых обстоятельствах замкомбата должен явиться в батальон на пару часов, решить ряд важных вопросов. Как то: оформить наградные листы, выполнить некоторые формальности по поводу своего представления к званию капитана и обстоятельно проинструктировать лейтенанта Данилова, которому предстояло сопровождать труп рядового Ковалева в Кемеровскую область, а кроме того, выполнить некое важное поручение в Ташкентском окружном госпитале.

Со своей стороны майор Иванов пообещал принять самое деятельное участие в оборудовании всем необходимым комнаты для молодой пары в госпитальном модуле, правда, не упомянув, в чем будет заключаться это участие. Остальные присутствующие, за исключением начштаба и Эстонца, которые прикинулись вконец осоловевшими, поклялись, что также внесут посильную лепту в это благородное дело.

Захмелевший Хантер благодарил, попытался даже произнести речь, но сбился и, по обыкновению, решил ограничиться «раздачей слонов» — раздарить трофейное оружие, скопившееся в его парашютной сумке.

Почти всем сестрам досталось по серьгам. Тайфуну — новейшая английская ручная граната из сверхпрочного пластика, осколки которой не обнаруживает в теле никакой рентген, а сами они, рассасываясь, постепенно отравляют организм раненого. Майору Иванову — «эсэсовский» штык, Экзюпери — старинный афганский кинжал, Егерю — настоящий бельгийский наган, а Сен-Тропезу — российский револьвер с клеймом Императорского Тульского оружейного завода. Ярошкину под общий хохот Александр вручил необычной формы топорик дервиша на топорище, расщепленном пулей…

На этом запасы иссякли, а сам даритель слегка протрезвел.

— А тебе, Бугай, — проговорил он, с улыбкой обводя взглядом всех, кто сидел за столом, — оружия дарить я не стану, у вас, спецназа, его и без того с избытком. А получишь ты совсем другой подарок — чтобы всегда помнил, как выглядит самый лютый враг! — С этими словами Хантер извлек из парашютной сумки зеленую ленту, покрытую арабскими письменами, шитыми серебряной нитью, и еще хранившую следы крови. — Эту «косынку» я снял с убитого мною под Кабулом гази! — Слегка пошатываясь, он шагнул к спецназовцу, обнял и сунул подарок в его лапищу.

— Пусть твои супермены знают, что и десант тоже воевать умеет! — закончил он под восторженные вопли офицеров.

Бугай был доволен подарком. Хантер, зная амбициозную и воинственную натуру командира спецназа, угодил прямо «в десятку». Дело в том, что психические атаки гази, вопреки бесконечным слухам, циркулировавшим в Афганистане, происходили довольно редко. Обычные моджахеды, как правило, берегли себя и старались избегать серьезных потерь, нападая скрытно, со спины, под покровом ночи. И Хантеров подарок, прежде принадлежавший «настоящему гази», как бы подчеркивал уважительное отношение к спецназовцам и одновременно демонстрировал самодостаточность «южных» десантников, которые всегда негласно конкурировали со спецназом, хотя, по большому счету, делить-то было нечего.

«Раздача слонов» завела публику не на шутку — пьяная компания подхватила старшего лейтенанта на руки с намерением качать и даже пару раз подбросила, едва не впечатав его в низкий фанерный потолок. И только испуганный возглас Афродиты заставил офицеров опомниться.

Не укрылось от Хантера и то, что не все здесь были рады, что он оказался в центре общего внимания. Эстонцу и начштаба Шурыгину едва удавалось скрыть разочарование и раздражение, тогда как трио командиров рот и командир самоходной батареи, которым ничего не досталось из заветной сумки, веселились вместе со всеми…

Наконец Тайфун торжественно поднялся и предложил выпить «на коня», поскольку и молодые люди, и Аврамов, да и он сам должны отбыть в расположение спецназа с визитом вежливости. Комбат поначалу наотрез отказался отпускать «своих молодых», но Чабаненко при поддержке Аврамова все же удалось его убедить, что будет лучше во всех отношениях, если «молодята» переночуют у спецназовцев.

Проводы были шумными — и сам комбат, и романтически настроившийся Экзюпери пытались расцеловать Афродиту, а та ловко уклонялась, прячась за Сашкиной спиной и стараясь не отдаляться от него ни на шаг.

— Ух! — насмешливо выдохнула девушка, прижимаясь к возлюбленному. «Уазик» Аврамова уже стандартно «козлил», удаляясь от жилого модуля. — Еле спаслась… Вы, мужчины, тут, в Афгане, и в самом деле одичали!

Хантер, блаженствуя, сидел с ней рядом, обнимая за талию. С другой стороны устроился Тайфун, прикрывая Афродиту от внезапного обстрела — ночные «Юга» непредсказуемы, хотя и дневной порой они частенько преподносили сюрпризы. Единственное, что сейчас смущало старшего лейтенанта, — его комбез, который он так и не нашел времени сменить, и сам он — пропыленный и пропотевший насквозь на сумасшедшей дневной жаре. Благо, Галя ничего этого словно не замечала, потому что наконец-то получила то, чего так страстно желала ее душа, — своего возлюбленного. Того, кого она своими руками поставила на ноги после ранения, того, к кому стремилась за тридевять земель. Теперь он был рядом — живой, здоровый, хоть и вымотавшийся, как пес, и основательно нетрезвый.

— Послушай, Виктор, — неожиданно обратился Чабаненко к Аврамову. — Давай поступим следующим образом — молодых разместим у тебя, пусть вымоются с дороги и останутся наедине. Думаю, им есть о чем поговорить! — По голосу было слышно, что спецпропагандист улыбается. — А мы с тобой посидим, потолкуем, выпьем слегка…

— Так я разве спорю? — обернулся великан. — А вы, друзья, — загремел он, — не беспокойтесь — все будет по высшему классу!

В отдельном отряде спецназа все было готово к приему гостей — баня натоплена, стол накрыт, гостевая комната в командирском модуле зарезервирована. Однако «молодята», извинившись перед высоким собранием, сразу же направились в баню — самую настоящую, чистую и ухоженную. Здесь, в отряде, во всем чувствовалась рука умелого и рачительного хозяина.

Горячей воды — более чем достаточно, и Хантер с Афродитой, помогая друг другу, вымылись, а затем девушка, словно возвращая к прежним любовным ритуалам, потащила возлюбленного в бассейн. Там они наконец-то, забыв обо всем на свете, смогли заняться любовью, и только утолив первый голод, перебрались в парилку, потом в душ, а оттуда — в комнату отдыха, где наконец-то смогли перевести дух.

Счастливые и возбужденные, оба выбрались во двор. Из открытых окон командирского модуля доносился шум застолья. Хантер, однако, даже не взглянул в ту сторону. На лежаке за углом подремывал солдат-банщик, и старлей, растолкав его, попросил незаметно проводить в гостевую комнату.

Оставшись наедине, «молодята» снова набросились друг на друга, как одержимые, и только двумя часами позже, дойдя до полного изнеможения, разомкнули объятия. Хантер лежал на спине, чувствуя, что тело стало невесомым и пустым, в голове нет ни единой мысли, а от щемящей нежности к женщине, которая смогла сделать его таким счастливым, сжимается сердце. Он протянул руку, и его ладонь легла на ее грудь с тугим и шершавым, как изюминка, соском.

Внезапно Галя повернулась к нему, обхватила обеими руками и заглянула в глаза.

— Скажи, любимый, — эта повязка какого-то там газовика, которую ты подарил Виктору, — что она означает?

— Да чепуха, — лениво соврал любимый. — Валялась на обочине, неподалеку от взорванного газопровода, когда подъезжали к Кабулу… А почему она тебя заинтересовала?

В эту минуту у него не было ни малейшего желания возвращаться к кровавой реальности войны.

— Но ведь ты, кажется, сказал, что ее носил моджахед, которого ты убил? — В голосе девушки прозвучала тревога. — Или уже не помнишь, что говорил? Приврал, Рахат-Лукумыч? — Галя засмеялась и принялась целовать его глаза и скулы.

— Ей-богу, не помню… — и в этот раз Рахат-Лукумыч ушел от прямого ответа. — Может, и приврал! Нет, сначала врал, а потом и сам забыл, о чем! — засмеялся он.

— Ты, наверно, уже не можешь без этого? — внезапно серьезно и печально спросила девушка. — Без стрельбы, крови, убийств, насилия? Ведь ты такой хороший человек, и я тебя так люблю! Неужели без этого нельзя?

— О, рахат-лукум моего сердца! — Сашка стремительно перевернулся, накрыв своим разгоряченным телом возлюбленную. — Ты должна понять: я не убиваю, я воюю! Убивают в подворотне, когда загоняют заточку под ребро, чтобы ограбить. То, чем я занимаюсь, чем все мы здесь занимаемся, называется исполнением воинского долга и присяги. Это не убийства, запомни это, пожалуйста! И здесь действует только один закон — если не ты, значит тебя!

Он коснулся губами ее лица и ощутил соленый привкус слез.

— Каким я нужен тебе? Живым и здоровым, сильным и спокойным. А из этого вытекает, что я обязан воевать, и воевать профессионально, иначе окажусь совсем в другом месте — на госпитальной койке. И присматривать за мной будет совсем другая сестричка, а не ты…

— Вот я тебе сейчас покажу сестричку! — возмутилась Галя, с ожесточением молотя кулачками по груди. — Я тебе задам! Ты паршивец гадкий, ловелас бессовестный! Мне Маша в Куйбышеве на прощание, подвыпив, рассказала, как ты с ней под одним одеялом оказался, сам того не помня! Так без меня страдал, что с пьяных глаз все на свете перепутал, даже имена! — Удары постепенно слабели, превращаясь в поглаживания, которые сменились все еще солоноватыми поцелуями, и Сашка понял, что давным-давно прощен.

— Ничего подобного не было! — на всякий случай пробормотал он. — Могу сделать официальное заявление в присутствии свидетелей, что все это чистой воды клевета, направленная на дискредитацию… — Кого и зачем собиралась дискредитировать симпатичная и бойкая куйбышевская дежурная сестричка, Саня договорить не успел — Афродита легонько укусила его за нижнюю губу.

— Знаем мы ваши заявления!

— Да не было же, говорю тебе! — засмеялся Хантер, обнимая девушку и чувствуя, как к нему снова возвращаются силы и желание…

«Медовая ночь» удалась, если не считать того, что поутру, сразу после первого намаза, «духи» обстреляли военный городок реактивными снарядами. Проснувшаяся Галя испугалась, но Хантер успокоил ее, накрыв собою и заявив, что, если снаряд упадет где-то рядом, все осколки достанутся ему одному. Шутка девушке не понравилась, и сеанс любви на рассвете едва не сорвался…

Утро началось с того, что Аврамов чуть ли не со всем личным составом отряда умчался на боевые, перепоручив «молодят» зампотылу. Тайфуна в спецназовском городке тоже не оказалось — его вызвали в штаб бригады еще затемно. Поэтому, позавтракав в гостях, клан Мак’Петр (так, на шотландский манер, нарек «молодят» на вчерашнем застольном экспромте Экзюпери, объединив первые слоги их фамилий) на «уазике» Бугая отбыл в госпиталь.

Комнату им выделили вполне приличную. С потолка свисал корпус мины-«итальянки», используемый в качестве люстры, окна, чтобы хоть немного ослабить колоссальную мощь здешнего солнца, затянуты светопроницаемой серебристой пленкой, в которую медики паковали трупы, стены оклеены веселенькими обоями в цветочек. На стене сохранился календарь за давно прошедший год с малоизвестной узбекской певичкой Азизой.

Здесь, судя по всему, жили девушки. Это же подтверждали и «наскальные надписи» на выгоревшем календаре с пожеланиями неизвестным Надежде и Ирине здоровья, любви и счастья в новом году. Две расшатанные кровати-полуторки свидетельствовали, что вышеупомянутые Надежда и Ирина в поисках счастья не теряли времени даром, начиная примерно с того года, когда к власти пришел Горбачев…

— Ничего страшного, любовь моя. — Хантер обнял девушку, вдыхая застоявшийся жаркий воздух их будущего жилища. — Все постепенно устроится, главное — начать!

— Даже не сомневаюсь! — кивнула Галя. — Главное — ты рядом, и мы вместе. Да, совсем забыла: тебе целая куча приветов из Самары! — спохватилась она. — Самый большой — от Лося, твоего дружка. Помнишь его репетиторшу Татьяну, хорошенькую калмычку? У них скоро свадьба, и так скоро, что легко догадаться, что невеста… немножечко в положении… — Афродита рассмеялась. — А что тут удивительного, если у него такой командир! Еще приветы от Седого, от Якименко, еще от нашего анестезиолога, от сестер и санитарок. Даже сам генерал Артуров, узнав, что я еду к тебе, позвонил и пожелал нам с тобой семейного счастья!

— Благодарю. — Вот уж чего сейчас Александру не хотелось касаться, так это семейной темы. — А знаешь, с чем я на боевые хожу? Смотри, что у меня на сердце лежит вместо пластины бронежилета! — Он полез в самодельный карман комбеза и вытащил… комок изжеванной бумаги…

Первая же попытка осторожно расправить то, что раньше было рисунком его дочурки и памятной фотографией, закончилась полным фиаско — смятая бумага слиплась, все было насквозь пропитано потом и рыжей пылью, да так, что уже ничего не разобрать. Хантер расстроился, а Галя сказала:

— Не беда, Саш! Фотографию восстановим с негатива, сделаем крупнее и повесим на стенку. А Анечке напишешь, и она тебе другой рисунок пришлет…

Дальше им пришлось действовать порознь: Хантеру предстояло попасть в бригаду, чтобы закрыть служебные вопросы, а Галя осталась в госпитале хозяйничать — приводить в порядок комнату, менять никуда не годные лежбища и «пятнистые» матрацы. Теперь у нее было много дел — она стала хранительницей их с Сашкой общего очага. Эта роль была Гале по душе, и она, с присущей ей решимостью, ринулась в бой.

В штабе бригады старшего лейтенанта Петренко встретил начальник политотдела подполковник Елавский.

— Пошли побеседуем, тезка! — Взяв за локоть, подполковник повел его к себе в кабинет. — Я вот о чем, Александр, — начал начпо, когда они уселись под струей прохладного воздуха от кондиционера, — тут поступил сигнал из твоего батальона о твоем, так сказать, не вполне соответствующем «облико морале»! Один из наших принципиальных коммунистов, — он поморщился, — сообщил, что вчера к тебе прибыла из Союза возлюбленная, с которой ты намерен сожительствовать, пренебрегая нормами советского общежития. Это так? — подполковник сурово взглянул в глаза замполита ДШБ.

— И так, и не так! — через силу улыбнулся Хантер, одновременно размышляя о том, какая сволочь успела настучать в политотдел. — Александр Иванович! Галина Макарова действительно прибыла ко мне из Куйбышева, где работала старшей медицинской сестрой травматологического отделения окружного госпиталя. Именно она в´ыходила старшего лейтенанта Петренко, которого в бессознательном состоянии доставили туда прямиком из провинции Нангархар, где его броня подорвалась на фугасе… — Он на миг умолк, собираясь с мыслями, а потом, уже увереннее, продолжал: — Да, я состою в законном браке. На Полтавщине проживают моя жена и дочь. Но, поверьте, Александр Иванович, Галине я обязан жизнью и здоровьем. — Произнося это, внимательно следил за выражением лица начальства. — Мы любим друг друга. И у нее хватило мужества, оставив все, приехать сюда — ради меня. Я глубоко уважаю вас как человека и офицера, и только поэтому убедительно прошу вас: позвольте мне самому разобраться в делах, которые касаются только одного меня!

— А я тебе и не приказываю отправить эту девушку обратно в Союз, — улыбнулся начпо, закуривая. — Просто сообщаю: поступил сигнал. Или ты до сих пор не врубился?

Хантер оторопело пытался понять, что все это означает.

— Не сомневаюсь — в своих «сердечно-сосудистых» делах ты разберешься самостоятельно. С другой стороны, если тот же принципиальный коммунист отправит твоей жене в Союз письмо с изложением твоих похождений, вспыхнет скандал, посыплются жалобы, и мне придется доложить наверх, что я, мол, провел с тобой беседу и предупредил о… Словом, ты уже знаешь, о чем я тебя предупредил…

Разговор этот был неприятен для начпо, и этого нельзя было не заметить.

— Так точно, товарищ подполковник! — сорвался с места Хантер. — Я все понял! Благодарю вас — как мужчина мужчину!

— Погоди, присядь, — тормознул его Елавский. — Вообще-то я тебя позвал совсем по другому поводу, а тут эта пое…ь, то есть, информация… Я вот о чем: вчера ты отлично воевал, десантировался, руководил под огнем штурмовой группой, совершал обходной маневр. Все это хорошо. Однако, Александр, на будущее я тебя прошу — поменьше всяческих подвигов! Должность заместителя командира батальона требует не столько отваги и личного примера, сколько умения видеть проблемы и решать боевые задачи системно, согласовывая действия всех подразделений. А это требует командной работы, а не соло, каким бы эффектным оно ни было. Не обижайся, но твои вчерашние молодецкие прыжки с вертолета первой волны, мягко говоря, попахивают мальчишеством. Перца в тебе вполне достаточно, и не надо доказывать это снова и снова.

— Так точно! — Елавский говорил сейчас именно то, что ему самому стало ясно только вчера. И это совпадение его слегка ошеломило. — Я сделаю правильные выводы, товарищ подполковник, можете не сомневаться. Разрешите идти?

— Иди-иди, десантник! — Начпо протянул ему пухлую ладонь. — И не обижайся на меня. Думаю, что для твоей Афродиты, как и для Ядвиги, — сквозь прищур в его глазах блеснул лукавый огонек (Хантер отметил: успел-таки изучить личное дело!) — будет лучше, если ты останешься целым и невредимым — в отличие от твоего подчиненного Климова. Как он там, кстати? — неожиданно спросил Елавский.

— Говорят, все время спит под обезболивающими, — смутился немного Хантер и тут же отругал себя за то, что так и не собрался, обормот, проведать старшего лейтенанта, хоть и был в госпитале. — Как только проснется, наведаюсь к нему и вам немедля доложу. Во всяком случае, сейчас его жизни ничего не угрожает!

— Ну, хитрец! — засмеялся начпо. — Настоящий десантник всегда красиво выкрутится! Думаешь, я не понимаю, что все это время ты и на шаг не отходил от своей волжской красавицы. Ладно, иди уже, Казанова; проведаешь подчиненного — доложишь по телефону из госпиталя. И о службе не забывай!

Это было «крайнее», что услышал Петренко, закрывая за собой дверь.

По дороге он напряженно прикидывал, кто мог настучать на него, да еще и так оперативно. Откуда он взялся в батальоне, этот «принциповый» большевик?

— Разрешите, Виктор Ефремович? — постучал он в дверь и вошел, не ожидая разрешения. — Прибыл по вашей команде…

— То, что прибыл, — молодец! — Комбат поднялся, чтобы поздороваться с заместителем. — Присаживайся, займемся оформлением наградных…

— Кто-то на меня уже стукнул в политотдел! — шлепнувшись с размаху на стул, сообщил замполит, стараясь не показывать, насколько взбешен. — Начпо знает все об Афродите и о моем реальном семейном положении. Вызывал, вставил аккуратный пистон, но в конце концов мы сошлись на том, что эти проблемы мне же и решать. Кто ж эта гадина, а, комбат?

— Меня терзают смутные подозрения, что этот «писатель» — Эстонец, — ответил майор, неторопливо разливая по стаканам излюбленное «копье», а затем опуская штору светомаскировки. — Недаром вчера, когда вы уехали, он весь остаток вечера расспрашивал меня о тебе, а утром я издали заметил на его столе чье-то личное дело…

— Ох, сволочь! — Хантер стиснул кулаки. — Рассчитался по-мужски, называется! Ну, я ему, блин, учиню Варфоломеевскую ночь!

— Будем здоровы, сэр Хантер, вечер на дворе! — В кабинете стояли искусственные сумерки, но комбат без промаха втиснул стакан в руку заместителя. — Чему учит нас Тайфун? Не спеши, не спеши, не спеши! Вот и чудится мне, что будет у тебя еще шанс, и не один, поквитаться с горячим эстонским парнем.

— Надеюсь! — старший лейтенант с трудом влил в себя кошмарную смесь, а в следующее мгновение раздался стук в дверь.

— Разрешите, товарищ майор? — В полутемный кабинет протиснулась фигура рослого и явно знакомого офицера. — Или, может, я не вовремя? — спохватившись, отступил посетитель на шаг назад.

2. Площадь Карачун

— Давай, входи, что ты там топчешься?! — зычно скомандовал Иванов, поднимая штору. — Мы тут с замполитом учебную тревогу отрабатываем!

Свет от окна резанул по глазам. Хантер прищурился: у двери собственной персоной стоял Дыня, он же старший лейтенант Владимир Леонтьевич Денисенко.

При виде друга он явно обрадовался, но виду не подал — первым делом надлежало соблюсти воинский ритуал представления.

— Товарищ майор! — Дыня подбросил руку под кепи. — Старший лейтенант Денисенко! Представляюсь по случаю назначения на должность командира первой десантно-штурмовой роты!

Комбат поручкался с новым ротным, а Хантер, едва сдерживая радость, обнял его. Иванов одобрительно наблюдал за обоими, а затем приступил к беседе с вновь прибывшим. Замполит батальона не вмешивался, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, но, приглядываясь к Дыне, заметил по выражению глаз — тот хочет сообщить что-то важное и, похоже, не слишком приятное.

Наконец комбат, заметив безмолвный обмен взглядами, вздохнул:

— Ладно уж, идите перекурите! Вижу, что у вас есть, что сообщить друг другу. Но прошу — недолго! Я обязан представить нового ротного командованию бригады и личному составу! — напомнил он…

— Рассказывай, Володя, что случилось? — Хантер нырнул под маскировочную сетку, защищавшую курилку от прямых лучей солнца, и щелчком выбил из пачки сигарету. — Что-то в четвертой роте?

— Да уж, случилось, блин! — Дыня глубоко затянулся, загорелое лицо исказила болезненная гримаса.

То, что Александр узнал из короткого рассказа старшего лейтенанта, потрясло до глубины души.

…Четвертая рота, как не раз случалось, оказалась на острие чрезвычайных событий. Во время армейской операции ее, как наиболее подготовленную для действий в отрыве от основных сил, определили в отряд обеспечения движения. Но вышло далеко не так, как под кишлаком Темаче. Едва колонна втянулась в печально известную Гератскую «зеленку», как ротного ранил духовский снайпер, и его пришлось эвакуировать вертолетом в Шиндандский госпиталь.

Через пару километров, уже в глубине «зеленки», завязался жестокий бой — душманы практически заблокировали голову армейской колонны. Офицер из штаба армии, номинально возглавлявший Отряд обеспечения движения, находился на командирской «Чайке» за километр от головы колонны и сразу отдал приказ отходить. И в этот момент, когда рота перегруппировывалась для отхода, «духи» крупными силами навалились из зарослей — одновременно заработало до десяти базук и ручных гранатометов! Головная БМП, на которой за старшего остался Кузнецов, была подбита и в горячке боя оказалась во вражеском окружении.

Из семерых десантников четверо погибли при попадании кумулятивной гранаты. В живых остались трое бойцов, все с ранениями разной тяжести, во главе со старшим сержантом Кузнецовым. Отчаянно отбиваясь, они израсходовали весь стрелковый боезапас и все гранаты, затем ножами и лопатками отбили рукопаху и, окровавленные, залегли среди своих и чужих трупов в окружении своры осатаневших врагов…

— Главные силы не могли к ним пробиться: в километре оттуда мы натолкнулись на массированное огневое сопротивление многочисленной банды турана Исмаила и затоптались на месте, — продолжал Дыня, катая между пальцами давно погасшую сигарету. — И когда Кузнечик понял, что другого выхода нет, он решил — лучше погибнуть, чем попасть в плен к «духам». Гранаты у них закончились, а из боеприпасов осталось по одному патрону — для себя. Душманы снова поднялись в атаку, и тогда он отдал последнюю команду: «Приказываю застрелиться!» Чтобы никто не остался в живых и не попал к палачам, решили направить стволы друг другу в сердце и по команде сержанта нажать на спуск. Так и сделали…

Дыня выглядел страшно подавленным, чувствовалось, как тяжело он переживает гибель подчиненных, которых не смог уберечь от беды.

— Когда душманы приблизились к сгоревшей бээмпэшке, они увидели, что трое десантников, которые предпочли смерть плену, лежат мертвыми, уткнув стволы автоматов в грудь друг другу. Картина эта поразила даже самого турана Исмаила, немедленно прибывшего на место, как только ему доложили обо всем. Удивление душманов было настолько сильным, что они не стали глумиться над трупами, как делают это обычно.

— Вечная память ребятам! — Хантер поднялся, обнажив голову. — Жаль Кузнечика! Хороший хлопец был…

— Ну, это ты рановато его похоронил! — через силу усмехнулся Дыня. — Часом позже, когда мы все же пробились к ним, отрядный военврач, осматривая трупы наших, внезапно обнаружил, что Кузнечик еще дышит…

— Как это?! — едва не подпрыгнул Петренко. — В самом деле? Такие вещи только в кино бывают!

— Значит, не только! — Новый ротный наконец-то раскурил свою сигарету. — Пуля чудом прошла чуть ниже и правее сердца, не задев жизненно важных органов. Крови Кузнечик потерял до черта и действительно выглядел трупом, но в итоге остался в живых — единственный из всего своего отделения! Отправили его вертолетом в Шинданд, в госпиталь, там он пришел в сознание и смог рассказать о своем последнем бое, — закончил Дыня.

Хантер сидел весь взмокший — настолько его вздернул рассказ друга. Прикурив следующую сигарету от бычка, он помолчал, справляясь с нервной дрожью, и как бы безразлично спросил:

— И что дальше?

— А дальше? — переспросил Дыня. — Как всегда. Представление на старшего сержанта Кузнецова на звание Героя не прошло — слишком много «грехов» накопали особисты в его непростой биографии: безотцовщина, не комсомолец, участвовал в нелегальных боях по кик-боксингу… Правда, наградной лист на Красное Знамя прошел все инстанции, хотя это не означает, что получит его именно он, а не какой-то Циркач-Леонидов из штаба армии. Ну, а все погибшие из его отделения получат «дежурную» Красную Звезду, каждый свою…

— «Звезда на плечи, звезда на грудь, звезда на холмик земли…» — вспомнил Александр афганскую песню. — И взаправду так.

— Да уж, — согласился Дыня. — А меня снова прокинули с должностью. На место капитана Лесового, которого в Союз с концами отправили, назначили нового ротного… Ты его знаешь… — неожиданно ухмыльнулся он. — Старшего лейтенанта Анциферова, заместителя по ВДП…

— Шланга?! — вскинулся Хантер. — Они там что, о…ли?! Он же без конца то болен, то в Кабуле чего-то «выбивает», то еще что-то… Командир хренов! — с отвращением процедил он сквозь зубы.

— Тем не менее! — Дыня щелчком отправил окурок в урну. — Папашка ихний в «высоких коридорах» бумаги на подпись носит… Так что твое протеже оказалось куда как своевременным — я до того разозлился, что хоть сам стреляйся! А тут приказ, как с небес: в Зону ответственности «Юг», на роту! Монстр с Печкиным и Пол-Потом мигом въехали, чьих это рук дело, но сделать ничего не смогли! Ох, и визгу же было!.. Вот так я тут и оказался! Спасибо тебе, дружище! — пожал он дружескую руку. — С меня бакшиш!

— То, что ты здесь, само по себе бакшиш! — ухмыльнулся замполит ДШБ. — Наше дело — тащить друг друга, иначе медный грош нам цена в базарный день! — вспомнил он любимое присловье Шубина.

— Так, товарищи офицеры! — Мимо курилки озабоченно протрусил комбат. — Хорош анекдоты травить, поехали — есть дельце, небольшое, но боевое. Ненадолго, — добавил он, взглянув на заместителя. — А ты, Денисенко, — обратился майор к новому ротному, — с ходу увидишь подчиненных в деле. Даю две минуты — и оба при оружии, в касках и бронежилетах — в парке, выезд через десять минут!

За это короткое время Хантер успел вооружить и экипировать друга, забросить его имущество в свой кабинет и добежать до парка боевых машин. Что случилось и почему такая спешка, все еще оставалось неизвестным. Зная комбата, можно было с уверенностью сказать — причина «аларма» весомая.

— Ты говоришь, Свердловскую «политуру» заканчивал? — спросил Иванов, когда командирская БМП-2к вылетела из парка в сопровождении двух десантных рот. — Систему 2С5 «Гиацинт» знаешь?

— «Геноцид»? — переспросил Хантер. — Даже слишком хорошо знаю, комбат! В училище, правда, их не было, зато я имел с ними дело на боевых за Джелалабадом, там и изучил все их особенности, по броне полазал, посмотрел. Сильная штука, хотя и не без недостатков. А что произошло? — спросил он, повысив голос, чтобы перекрыть грохот дизеля и характерный лязг траков БМП.

— Сегодня ночью, когда ты со своей красавицей Афродитой к спецназу помчался, — со специфической ухмылкой сообщил комбат, — батарея «Геноцидов» в районе печально известной площади Карачун влетела в засаду. Детали мне не известны, знаю только, что сожжены две или три единицы техники, в том числе один «Гиацинт», погибли люди, будто бы весь боевой расчет самоходки. И тут нюанс: техника эта считается совершенно секретной, потому как использует боеприпасы, снаряженные взрывчатым веществом повышенного могущества. Более того — «Геноцид» способен стрелять даже ядерными боеприпасами. Короче: перед нами задача — вытащить эту самоходку с площади Карачун, найти трупы артиллеристов и доложить о выполнении. Дело как будто не сложное…

— А как мы вытащим эту балду? — поинтересовался Хантер. — В ней двадцать восемь тонн, один ствол чуть ли не восемь метров в длину!

— У нас на посту Царандоя рандеву с армейскими артиллеристами, — ответил комбат, — а у них есть техника для буксировки. Но сначала они с нами не пойдут, мы должны самостоятельно обследовать всю территорию. Поэтому я тебя и прихватил. Раз ты знаком с «Геноцидами», сможешь подсказать, что и как. А к Афродите еще успеешь! — покосился комбат на заместителя.

«Завидует, что ли? — догадался Петренко, поймав косой взгляд. — Поэтому и потащил меня туда, где я не особо и нужен! Ничего, съезжу, но впредь буду осторожнее — такая девушка, как Галя, кого хочешь заставит позавидовать!»

— Ладно, комбат, — прокричал он. — Но «броня» до госпиталя с тебя!

— Заметано, Николаевич!

В точке рандеву десантников ожидало артиллерийское начальство — командование подразделений, угодивших в передрягу. Тяжелый бронированный тягач БТС-4 с крупнокалиберным пулеметом ДШК и командно-штабная машина МТЛБу[137]с пулеметом ПКМб на турели пребывали в полной боевой готовности.

— Майор Евдокимов, заместитель командира армейского артполка! — представился офицер с волевым лицом и красноречивым запахом спиртного, ощущавшимся даже на значительном расстоянии. — Сообщаю детали ночных событий…

Из доклада майора вытекало, что армейская артиллерия пала жертвой военной хитрости душманов и собственного разгильдяйства. Ночью, когда подразделения с небольшим разрывом во времени вышли на боевые, одна небольшая колонна заблудилась, так как начальник штаба дивизиона недавно прибыл из Союза и еще не успел изучить местность. По его требованию командир батареи должен был обозначить свое местонахождение зеленой ракетой.

«Духи», прослушивавшие эфир, мгновенно сориентировались и воспользовались ситуацией — их зеленые ракеты поднялись в небо одновременно с ракетами, указывавшими истинное местонахождение подразделения.

Не врубившись сначала, артиллеристы небольшой колонной — две самоходки, «Урал» с боеприпасами и командно-штабная машина на базе МТЛБу — двинулись в направлении площади под красноречивым местным названием Карачун, где их ожидала засада. Старшим колонны был замполит батареи старший лейтенант Комаревцев, которого Хантер знал еще со времен училища — тот учился на курс младше. Сообразив наконец, что ошибся, Комаревцев дал команду разворачиваться и уходить назад. Но как только колонна начала разворачиваться в тесноте узких улочек, из-за дувалов заговорили гранатометы, пулеметы и автоматы…

Одна неповоротливая самоходная артиллерийская установка 2С5 «Гиацинт» была подбита в первые же секунды боя и потеряла ход. Другая тоже получила серьезные повреждения, но благодаря мастерству механика-водителя сумела вырваться из-под огня. Транспортный «Урал» со снарядами, хоть и больше походил на карту звездного неба, чем на гордость Миасского автозавода, тоже ушел от обстрела. Командно-штабная машина на базе бронированного тягача, вооруженная крупнокалиберным пулеметом «Утес», отделалась легко, но одиночная шальная пуля попала в механизм пулемета и начисто вывела его из строя.

А расчет подбитой самоходки продолжал тем временем отчаянно цепляться за жизнь — не умолкающее эхо боя подтверждало это. На посту Царандоя, к которому прибыли остатки колонны, разгорелся скандал — командир взвода, молоденький лейтенант, потребовал от замполита батареи собрать всех, кто может держать оружие, и вместе пробиваться на помощь товарищам, которые гибнут неподалеку. Тем временем звуки перестрелки в районе окруженного «Гиацинта» становились все слабее.

Для того чтобы выручить своих, у артиллеристов были кое-какие силы — пятнадцать бойцов, вооруженных автоматическим оружием и гранатами, плюс бронированный тягач. Но все они не имели опыта общевойскового боя, не участвовали в уличных боях, в особенности ночью. А более сложного вида боевых действий, как хорошо знал Хантер, просто не существует.

Неопределенность обстановки, недостаток у артиллеристов опыта и тяжелого вооружения, наличие у басмачей пулемета ДШК и нескольких гранатометов, — все это сводило на нет их шансы уцелеть в ночном бою. И тогда замполит батареи принял решение — занять круговую оборону и ждать тех, кому повезет прорваться, до утра на посту Царандоя. А пятнадцать минут спустя с места разыгравшейся трагедии донесся последний выстрел — скорее всего, контрольный…

— Понял тебя, майор, — кивнул комбат, дослушав Евдокимова. — Но ты мне вот что скажи — сколько в боеукладке «Гиацинта» снарядов и зарядов к ним?

— По тридцать три штуки тех и других, — опередил артиллериста старший лейтенант Петренко. — Разлет осколков от снаряда — почти пятьсот метров.

— Н-да! — покрутил носом Иванов. — Если это дело заминировать по всем правилам, половину административного центра провинции можно разнести!.. Кто из твоих людей пойдет с нами? — обратился он к замкомандира армейского артполка. — Мой замполит, хоть и Свердловскую «политуру» заканчивал, кое-что в этой машине петрит, но лучше, чтоб и твой офицер был под рукой…

— Я пойду! — подался вперед замполит батареи старший лейтенант Комаревцев. Глаза его лихорадочно блестели, и Хантер невольно вспомнил такой же лихорадочный блеск в глазах гази во время «психической атаки» под Кабулом.

— Ну, замполит, раз уж решил искупить вину кровью, — по-идиотски попытался пошутить еще один майор-артиллерист — тот самый начштаба, который ни черта не знал местности, — тебе и флаг в руки!

— Хорош трепаться, товарищи офицеры! — резко оборвал его Иванов. — Переходим к делу!

Через несколько минут комбат собрал своих офицеров и замполита-артиллериста возле командирской БМП и изложил план действий.

Он заключался в следующем. Две десантные роты обходили подбитую самоходку по кругу, а затем разделялись, действуя самостоятельно. Вторая рота держала под прицелом внешний радиус, чтобы моджахеды не зашли с тыла. Задача первой роты оказалась сложнее: ей предстояло ворваться в зону дувалов на БМП с противоположных сторон и продвигаться навстречу друг другу по единственной узкой улочке, ведя огонь по дувалам из бортового вооружения (каждый «поливал» правую часть улочки, дабы не зацепить встречного). На каждой БМП по пулемету ПКТ и автоматической пушке 2А42; для ограниченного пространства это обеспечит высокую плотность огня.

Цепь десантников выдвигалась вслед за броней, охватывая не только улочку, но и переулки и ближайшие дворы, скрытые за дувалами, но открывать огонь им предписывалось только в том случае, если они на все сто уверены, что имеют дело с «духами».

План был прост, хоть и не без риска: свои могли подстрелить своих.

— Не переживай, Хантер! — Комбат понял Хантерову тревогу. — Ученые уже, сколько раз такое бывало во время прочесывания кишлаков… Денисенко и ты, Комаревцев, — обратился он к офицерам, — вы поступаете под начало Петренко, а ты, Хантер, все время держись возле меня, сегодня для тебя воевать — табу! Усвоил?

Ясно было и без слов — комбат, хоть и оторвал сегодня Хантера от Афродиты, давал понять, что намерен вернуть старшего лейтенанта в ее объятия целым и невредимым.

— Здорово, земляк! — приветствовал Хантер однокашника-артиллериста. Тот выглядел удрученным и подавленным — Не узнаешь? Я — Саня Петренко, закончил нашу «политуру» на год раньше, чем ты.

— О, привет! — немного оживился Комаревцев. — Узнаю, как не узнать! Кто ж такого «залетчика» забудет? Тебя, наверно, по сей день в училище вспоминают! А ты кем в десантуре, замполитом роты?

— Бери выше! — бросил через плечо Дыня, продолжая следить, как его рота внимает инструктажу командира батальона. — Старший лейтенант Петренко у нас замкомбата «по борьбе с личным составом», не хухры-мухры. Так что твои юношеские воспоминания — ни к селу, ни к городу…

— Хорош, Вольдемар! — осадил его Хантер. — Что было — то было, факт… Пошли, держимся за «броней»! — Он передернул затвор автомата и двинулся вслед за Ивановым.

Прочесывание на первых порах шло более-менее спокойно — БМП, постреливая по дувалам, причем каждая — только вправо по ходу, чтобы не зацепить встречную «броню», — медленно продвигались вперед. Бойцы методически обследовали дворы и дувалы. Душманы — ну не идиоты же они! — при свете дня не показывались, тем более что все, чего они добивались, было сделано еще прошлой ночью.

Однако когда до подбитой самоходки оставалось метров сто, с левого дувала, почти в упор, по БМП ударили из гранатомета. Реактивная граната влепилась в левый борт машины, и тут произошло нечто невероятное — граната помяла броню и… не разорвалась, разломившись на куски.

Десантники моментально положили гранатометчика — седобородого старца в рваном халате и калошах на босу ногу, замаскировавшегося неподалеку от кяриза. А при ближайшем осмотре выяснилось, что старика приковали цепью к громадному камню — чтобы не убежал.

— Смертник, — пояснил комбат, равнодушно косясь на труп. — Провинился чем-то, шариатский суд приговорил к смерти, а потом заменил позорное повешение «достойной» смертью в бою с кяфирами. Видел я такое однажды в кишлаке Шиполай. Там таких десятка два сидело, прикованных, на цепях, как собаки, с гранатометами и пулеметами. Пока бражники[138]прямой наводкой кишлак не раздолбали, туда даже сунуться нельзя было. Вот такие Средние века…

— Кто его знает, средние или нет… — не согласился Хантер. — Наши штрафбаты в Отечественную — тот же шариат, только в профиль.

— Не спорю, — согласился комбат. — Пошли на БМП поглядим.

Майор широко зашагал к остановившейся «броне». Там, к счастью, никто не пострадал. Граната, расколовшись пополам, валялась на земле, а наводчик-оператор, крестясь сразу обеими трясущимися руками, благодарил Всевышнего за спасение и круглыми глазами таращился на вмятину в корпусе.

Через четверть часа удалось подойти вплотную к молчаливой громадине самоходки. Та стояла, на первый взгляд, в походном положении, но бойцы осторожно обошли ее вокруг, остерегаясь мин. У опорной плиты в кормовой части могучей машины в пыли лежали останки боевого расчета «Гиацинта» — пять или шесть почерневших, многократно простреленных, изрубленных и истерзанных трупов. Рой мух поднялся в воздух при приближении десантников.

Батальонный военврач по прозвищу Зеленкин провел предварительный осмотр. Характер повреждений свидетельствовал, что все артиллеристы погибли в бою, живьем «духам» никто не дался. Надругавшись над мертвыми, как заведено, душманы облили их соляркой и подожгли, но горела она недолго, и погибших вполне можно было опознать.

Теперь пришел черед боевой машины. Старший лейтенант Комаревцев, бледный и взмокший, осторожно полез в люк, вглядываясь в головки снарядов и шаря взглядом в поисках растяжек. Прошла минута, другая, потом из утробы самоходки донесся его исступленный вопль, в котором радость перемешалась со страхом.

— Дипкурьер! Дипкурьер! — вспомнил он курсантское прозвище Петренко. — Помоги, скорее! Здесь один живой!

3. «Цель Творца и вершина творения»

Заглянув в люк, Александр увидел, как Комар (теперь и он вспомнил училищное прозвище коллеги) вытаскивает из-за боеукладки обеспамятевшего солдата. Лицо того было окровавлено и покрыто слоем какого-то белесого порошка, смахивающего на муку. Приглядевшись, замкомбата понял, откуда взялась эта «мука» — взрыватели снарядов посекло пулями, и алюминиевая пудра рассыпалась по боевому отсеку. Должно быть, «духи», не знакомые с современной тяжелой артиллерией, пытались расстрелять снаряды в упор…

Хантер невольно почувствовал, как шевелятся под каской волосы. Сверхчувствительная смерть, ожидающая одного-единственного неосторожного движения, дежурила в боевом отделении самоходки. Но сейчас не время было думать об этом — первым делом предстояло вытащить на свет божий чудом уцелевшего бойца. Комар держал глухо стонущего артиллериста подмышки, не зная, как поднять его наверх. Внезапно Хантера осенило — раненый боец одет в танковый комбинезон того же образца, что в свое время был и на нем. Лямки, о которых говорил Тайфун!

— Расстегни ему комбез на груди! — скомандовал десантник. — Видишь эти лямки? Приподыми хлопца, я за лямки его вытащу!

Через минуту боец уже лежал на броне. Военврач Зеленкин со всех ног кинулся к нему — оказывать первую помощь. Вокруг стояла напряженная тишина.

— Комбат, там тридцать три раскуроченных снаряда и столько же зарядов! — Хантер кивнул на люк. — Пусть артиллеристы свяжутся с саперами и начинают эвакуировать все это хозяйство вон к тому кяризу, где лежит прикованный старец. Транспортировать этот пороховой погреб невозможно — может рвануть в любую секунду! И нашим бойцам здесь больше делать нечего, они свое отработали… — Он спрыгнул с брони и отошел, закуривая на ходу.

Пока комбат согласовывал, кто и как будет выносить боеприпасы из «Гиацинта», Комаревцев подвел итог ночных потерь артиллеристов. Погибли шестеро, один чудом уцелел. «Духи» захватили семь автоматов, пулемет ПКТ, оптику, радиостанцию и пять бронежилетов. Самоходка приведена в негодность — ствол орудия и двигатель прострелены из гранатомета, душманы слили даже солярку из топливных баков.

— Скажи мне честно, Дипкурьер, — обратился Комаревцев к Петренко. — Как ты оцениваешь эти ночные события? Прав я, что сохранил пятнадцать жизней, или нет? — По всему было видно, что ему тяжело, и он снова и снова возвращается в мыслях к жестокому выбору, который ему пришлось сделать этой ночью — оставить погибать семерых или рискнуть жизнью еще пятнадцати бойцов.

— Я уже давным-давно не Дипкурьер, Комар, — грустно усмехнулся Александр, снова вспомнив свои курсантские проделки. — В Афгане у меня целая куча прозвищ и позывных: Шекор-туран, Хантер, но смысл у них один и тот же — охотник. А на твой вопрос я ответить не берусь и судить тебя или оправдывать не имею права — меня не было в том бою. С военной точки зрения ты, безусловно, прав, и, судя по всему, военная прокуратура не найдет в твоих действиях состава преступления. Так или иначе, но ты сохранил пятнадцать человеческих жизней…

— Ты, по-моему, недоговариваешь… — Комар заглянул ему в глаза, ища поддержки. — Скажи, а как бы ты поступил в этом случае? Пошел бы на верную гибель? Бросился выручать семерых, рискуя всеми остальными?

— Сказать честно? Да, я бы пошел им на выручку! — жестко проговорил Хантер, не отводя взгляда. — И с ротой пошел бы, и с пятнадцатью бойцами, и даже с тремя — тоже!

— Это сейчас хорошо говорить! — вскинулся Комаревцев. — А окажись ты в такой ситуации…

— А тебе известно, что Хантер на пакистанской границе в апреле с пятью бойцами и группой спецназа на протяжении целой ночи держал позиции против двух сотен «духов»? — возмущенно вмешался Дыня. — И остался едва ли не единственным, кто более-менее уцелел. Остальные погибли или получили тяжелые ранения!

— Извини, Саня! — старший лейтенант Комаревцев протянул руку. — Черт, просто голова кругом идет от всего этого…

— Ничего, все образуется, Комар! А сейчас — прости, у меня еще куча дел… — Замполит батальона пожал его мокрую от пота ладонь и в сопровождении Дыни направился к своим.

Пока артиллеристы с саперами выгружали и минировали боезапас самоходки, Хантер познакомил Денисенко с первой ротой, почти в полном составе участвовавшей в боевом выходе. Вскоре бронированный тягач, взяв изувеченную самоходку на буксир, потащил ее к военному городку артиллеристов, а десантники, погрузившись на БМП, рванули к себе.

В памяти Петренко навсегда запечатлились два взгляда — растерянный, ищущий поддержки, жалкий, как у побитой собаки, взгляд старшего лейтенанта Комаревцева и одичавший, с сумасшедшинкой, — пришедшего в себя раненого солдата, уцелевшего в страшной ночной мясорубке. Судя по всему, счастливчик просто потерял голову от своего неслыханного везения…

Десантники уже были в километре от места ночной трагедии, когда громыхнул чудовищной силы взрыв и ощутимо содрогнулась земля. Это рванул боезапас «Гиацинта», завалив выход из кяриза, через который ушли душманы…

В госпитале Хантеру уже не пришлось ломать шлагбаумы и обезоруживать караульных. Уже на КПП стало ясно, что его хорошо запомнили и побаиваются. А войдя в «их комнату», обнаружил идеальный порядок, чистоту, а заодно — радикальные перемены в интерьере.

— Разувайся, дорогой! — улыбнулась Афродита, стоявшая босиком на неизвестно откуда появившемся роскошном персидском ковре с таким толстым ворсом, что утопала нога. — Теперь у нас, как в мечети, — в берцах ни шагу!

— Ну, я-то, положим, не мусульманин! — усмехнулся «дорогой», сбрасывая пыльные кроссовки. — Хотя, с другой стороны, есть у них и кое-какие преимущества… Все, перехожу в ислам, это у них просто, и сразу беру тебя второй женой в гарем, и одновременно приказом по семье назначаю тебя любимой женой! — Он подхватил девушку на руки, целуя разрумянившееся лицо.

— Надо подумать, — засмеялась Галя. — Но насчет гарема — это как-то не очень… Извини, любимый… — она неожиданно нахмурилась и виновато взглянула, — совсем забыла, что эта тема у нас под запретом! Хочешь не хочешь, а я все равно второй номер: так исторически сложилось…

Едва заметная тень скользнула по ее лицу.

— А это откуда? — неумеренно восхитился Хантер, чтобы отвлечь от невеселых мыслей свою Афродиту.

И действительно: за время его отсутствия в комнате появилось множество вещей из тех, что делают жизнь в Афганистане гораздо комфортнее. В оконном проеме негромко бормотал кондиционер, в углу белел холодильник «Минск», появились тумбочки и пара новеньких кроватей, сдвинутых вплотную, японские телевизор и двухкассетник, на стене над кроватями висел еще один ковер — гератский, ручной работы, невероятно красивый.

— Это все — твои друзья, — коротко пояснила Галя причину всех перемен. — Они у тебя просто классные! А ковры по поручению майора Иванова привез какой-то прапорщик и собственноручно расстелил и повесил.

— Ох, до чего же хорошо, что ты со мной рядом! — Хантер не удержался и снова обнял любимую. — С твоим приездом тут даже климат изменился!..

— Постой! — вдруг испуганно воскликнула Галя, хватая за руку. — Что с тобой? Ты ранен?! — Она мгновенно расстегнула рукав «мабуты» и обнажила предплечье. Действительно, запястье и тыльная сторона Сашкиной кисти сплошь в запекшейся крови. Кровь, однако, была не его, а того бедолаги-артиллериста, которого пришлось на лямках тащить из самоходки.

— Чепуха, звезда моя! — попытался вывернуться Хантер. — Тут, понимаешь, приехал старый друг, он теперь будет командовать у нас в батальоне ротой… Ну, малость перегрелся, кровь носом пошла, пришлось уложить, чтобы остановить кровотечение… Случайно перемазался…

— Ты за кого меня принимаешь?! — обиделась Галя, мгновенно перевоплощаясь из ласковой кошечки в агрессивную рысь. — Какой еще друг? Какое носовое кровотечение? Саша, раз уж я здесь, то должна знать все о тебе — где ты, что делаешь, как воюешь. Мы теперь на равных, и между нами не должно быть никаких недомолвок. Договорились? — Мгновенно успокоившись, она прижалась к Сашке и потерлась носом о его плечо. — Так откуда кровь? Только не рассказывай мне сказки, что ты козлов обдирал в ближайшем кишлаке, ради Аллаха!

Главе клана Мак’Петр ничего не оставалось, как изложить сегодняшние события со всеми подробностями. Тем более что, по здравом размышлении, он понял — и впредь от нее ничего утаить не удастся. Старшая сестра хирургического отделения все равно рано или поздно окажется в курсе всех заметных событий в Зоне ответственности «Юг».

Поклявшись больше не морочить голову, взамен Хантер получил отменный ужин: Галя где-то добыла картошки и нажарила полную сковороду. Картошка в Афгане, и особенно «на югах», считалась деликатесом, и Александр не удержался, чтобы не спросить, откуда такая роскошь.

Не говоря ни слова, Галя указала на солидный мешок под кухонным столиком — его передал зампотылу майор Ярошкин, известный в батальоне под псевдонимом Крест.

Сашкиному удивлению не было границ — с Крестом он не был на дружеской ноге, и до самого недавнего времени в их отношениях сквозил явный холодок. Может, сказывалась разница темпераментов — Ярошкин был флегматичным, медлительным, очень хозяйственным, а старший лейтенант Петренко — его полной противоположностью. Ему всегда хватало того, что имелось под рукой: сыт, одет-обут, и ладно, поэтому поводов сближаться с Крестом просто не возникало. Скорее всего, приезд Афродиты задел какие-то тайные струны в прагматичной душе матерого интенданта…

Утром Хантер впервые не торопился на службу, и он с наслаждением занялся домашними делами, натянув шорты и тапочки и превратившись в домовитого семьянина, все свободное время посвящающего супруге и хозяйству. Однако судьба не дремала и уже на следующий день со всей наглядностью продемонстрировала ему, насколько обманчивы мир и покой в воюющем Афгане.

— Тебя вызывают в Кабул, — сразу после утреннего приветствия ошарашил комбат. — В военную прокуратуру.

— И что ж я там забыл? — раздраженно хмыкнул Хантер, вспомнив недавний допрос. — Вроде бы еще не успел ничего натворить…

— Не дергайся, в телефонограмме сказано — «в качестве свидетеля», — успокоил комбат. — Зайди в штаб, получи предписание и вылетай сегодня же! Или боишься Афродиту одну оставлять? — ехидно уколол майор.

— Ну, раз прокуратура требует, надо лететь! — согласился замкомбата, пропуская мимо ушей комбатову шпильку.

Галя как раз принимала дела «старшей» в хирургическом и полететь с ним никак не могла, хоть и мечтала поглядеть на знаменитые на всю Центральную Азию кабульские базары. Поэтому, поставив ее в известность о внезапной поездке, Хантер, прихватив хайратоновский «окурок», в тот же день на «скотовозе» АН-12 вылетел в Кабул.

В прокуратуре его приветливо встретил майор юстиции Серебряков и сразу увел к себе в кабинет. Обнялись, после чего Андрей Павлович неожиданно спросил:

— Полагаю, нервы у тебя в порядке?

Хантер кивнул и насторожился.

— Хочу, чтобы ты посмотрел некоторые видеозаписи, захваченные спецназом. Но сразу предупреждаю — держи себя в руках. Там всякое, в том числе и видео разгрома колонны, в которой ты направлялся в Кабул, снятое западными телевизионщиками за несколько минут до гибели. Кроме того, там собран еще всякий малоаппетитный фактаж — очевидно, кассета предназначалась для поднятия боевого духа моджахедов. Изверги, отснявшие и смонтировавшие эти, с позволения сказать, сюжеты, не рассчитывали, что они когда-либо попадут в наши руки. Спецназовцы, которые брали связного с кассетой в рюкзаке, смеялись: в последнюю минуту перед захватом «дух» попытался «засветить» видео, по невежеству решив, дескать, это что-то вроде фотопленки…

Майор прошагал к новенькой видеодвойке в углу кабинета, которую Хантер в прошлый раз здесь не видел.

— Ну что, к делу? — спросил он. — Твоя задача: отсмотреть сугубо внимательно, а затем сообщить следствию все, что покажется тебе знакомым, важным и представляющим интерес для прокуратуры. Или все-таки сначала налить?

— Давай, — согласился Петренко, уже догадываясь, что предстоит увидеть. — Только слегка, во всяком случае, не в таких объемах, как в тот раз, когда ты, Андрей Павлович, на аэродроме вместо справки мне пустой бланк прокуратуры врулил!

Оба посмеялись. Серебряков извлек из холодильника бутылку водки, нашел в столе пару стаканов и наполнил оба почти до краев.

— Пей, Саня. Когда до конца досмотришь — протрезвеешь.

Саня выцедил водку, как воду, и уставился на экран, не закусывая. Предчувствие не обмануло.

…Горели «наливники», багровые полотнища пламени рвались к небесам. Плотность огня была такой, что пришлось убавить звук. Чудовищным факелом через экран пронесся пылающий солдатик — водитель «наливника», и тут же гази с простодушной ухмылкой прикончил беднягу выстрелом в голову. За кадром звучали голоса, комментировавшие на английском и пушту разгром колонны под Кабулом. Потом ракурс изменился — та же расстреливаемая колонна, но уже с другой точки съемки, — более высокой.

Внезапно перед медленно ползущим к изувеченной барбухайке МАЗом выскочил какой-то шурави и с фантастической скоростью рванул к останкам афганского грузовичка. Оператор дал увеличение — стало видно, как вокруг этого полоумного очереди буквально выгрызают асфальтобетон дорожного полотна. Не обращая никакого внимания на огонь, полоумный домчался до барбухайки и, выхватив из-за груды трупов маленькую девочку, нырнул вместе с нею под колеса застывшего невдалеке КрАЗа.

«Ба, да ведь это же я собственной персоной!» — мелькнуло в голове у Хантера. Ему еще никогда не приходилось видеть себя на видео в такой обстановке.

Далее было обстоятельно отснято, как погиб Побратим: рушащийся в пропасть МАЗ, переворачивающийся трал с «бээмпэшкой», прапорщик Бросимов, на лету выскакивающий из башни, сквозь стрельбу донесся даже отчаянный крик Чекиста…

Крупно, с особым наслаждением оператор снимал трупы шурави, разбросанные вблизи подожженных машин. Вот разбитые в пух и прах зенитные установки на изрешеченных «Уралах», вот БРДМ, из которого отстреливается одинокий шурави, а гази, демонстративно, на камеру, зарядив гранатомет, прицеливается и всаживает гранату в борт машины. В следующем кадре БРДМ пылает свечой, а из его раскаленной утробы доносится страшный, нечеловеческий крик — обгоревшая душа прощается с жизнью. Тем временем комментатор за кадром захлебывается от хвалебных эпитетов…

— Выключи, не могу, — прохрипел Хантер, подставляя стакан, — плесни…

— Никто еще с первого раза до конца не досмотрел, — мрачно сообщил Серебряков, снова наполняя стаканы. — Тем не менее смотри внимательно, мне нужны твои свидетельства!

Выпили, закурили, майор снова включил видеокошмар.

…Кадры разгромленной колонны исчезли с экрана. Их место заняли другие — вот два захваченных в плен шурави — молоденький прапорщик и солдат, оба автомобилисты. Избитые, обессиленные, запуганные, они, едва держась на ногах перед камерой, отвечают на вопросы. Невидимая женщина задает их на английском, потом вопрос переводится на пушту, а уж затем мужской, наглый и веселый голос с сильным акцентом повторяет на русском: «Из какой части? Откуда родом? Есть ли семья, дети? Как попали в Афганистан? Как осмелились поднять оружие против воинов Аллаха?»

Пленные растерянно отвечают, очевидно, надеясь, что присутствие западных журналистов и чистосердечное признание помогут им сохранить жизнь. Но выходит иначе — пленных выводят за кишлак, раздевают догола. Бодрый женский голос спрашивает на английском, и им переводят: не желают ли они перед расстрелом передать что-либо своим родственникам в России? Перевод сопровождается гомерическим хохотом и сальными шутками на пушту и дари. Солдат падает на колени, умоляя не убивать его, у прапорщика тоже катятся слезы по щекам, но он держится. Не дожидаясь, пока аманаты произнесут хоть что-нибудь, два душмана в упор расстреливают пленных. Те бьются на земле в конвульсиях, пока небритые «духи» их не добивают…

— Я еще налью, — сдавленным голосом проговорил Серебряков, вытаскивая еще бутылку и не дожидаясь согласия.

…Дальше пошло еще хуже, так как съемки велись уже без журналистов. В Сашкиной голове, отягощенной ненавистью и жаждой мести, подогретой алкоголем, все смешалось: на экране аманатам-шурави заживо отрезали головы и гениталии, их насиловали, разрывали быками, вспарывали животы и грудные клетки, сдирали кожу…

С особым смаком и мельчайшими деталями были отсняты все еще распространенные в Афганистане особо мучительные средневековые казни — такие, как «Красный тюльпан» — когда пленному вводят лошадиную дозу наркотиков, подвешивают за руки, а затем надрезают кожу вокруг пояса и начинаются сдирать ее вверх так, что образуется некое подобие кошмарного цветка. Еще кошмарнее «Труба Азраила» — раненому лейтенанту вставили в анус металлическую трубу, запустив в нее молодую кобру, а затем начали разогревать открытый конец трубы паяльной лампой. На то, как умирал этот мученик, было физически невозможно смотреть…

— Ну что? — спросил Серебряков, когда пленка кончилась. — Еще водки?

— Не надо, — сухо проговорил Хантер, совершенно трезвый и с ног до головы мокрый от пота. — Давай, записывай мои показания, я готов…

Помимо уточнения событий при разгроме колонны под Кабулом, на экране он опознал рядового Уразбакова — того самого, которого он в свое время менял на Наваля. Солдата поочередно насиловали четверо дюжих головорезов. Опознал он и советника Аникеева, который был также изнасилован и казнен, а также отрубленную голову Кречета — капитана Быстрякова — с отрезанным половым членом во рту. Головы Быстрякова и Аникеева он заметил и в показанной мельком каннибальской экспозиции голов советских офицеров в пакистанской резиденции одного из вождей афганской оппозиции. Распятый труп Оксаны был снят издалека — «духи» не желали особо афишировать, что воюют и с женщинами, это как-то не укладывалось в их концепцию джихада, но Хантер опознал и ее…

После того как он сообщил обо всем, что ему удалось разглядеть на видеопленке, Серебряков вставил следующую кассету.

— Скажи-ка, а здесь ты кого-нибудь узнаешь? — спросил он, включая на просмотр.

На экране появился Центральный Кабульский госпиталь: голоса, улыбки, зелень, цветники. Затем на середину небольшой площадки, прихрамывая, выбежала очаровательная афганская девочка лет семи-восьми, которая сразу же привлекла к себе всеобщее внимание — она была без ножки. Вместо ноги до колена у нее был протез, довольно примитивный, но естественная грация и непосредственность позволяли ей даже и с протезом казаться маленькой восточной принцессой.

— Узнаешь красавицу? — спросил майор юстиции. — Это Мариам, та, которую ты вытащил из-под разбитой барбухайки. Она выжила, но простреленную ножку спасти не удалось, началось воспаление, пришлось ампутировать…

— Теперь узнаю. — Хантер внезапно так растрогался, что на глаза навернулись слезы. Ему и в самом деле были знакомы эти детские черты на экране. — Только там, на дороге, она вся была перемазана машинным маслом, сажей и кровью…

— Дарю! — протянул военюрист кассету. — Будет тебе память об Афгане — дескать, не только стрелял на поражение, но и жизнь кое-кому спас.

— Да у нас и видика пока еще нет, — растерялся Александр. — Нам и телевизор-то только накануне подарили…

— Так к тебе Афродита прилетела?! — восхитился Серебряков. — Что ж ты раньше молчал? Вот молодец девка! И везет же тебе, Шекор-туран, с женским полом!..

Как только протокол опроса свидетеля был составлен и подписан, оба погрузились в «уазик», принадлежавший прокуратуре, и прошвырнулись по кабульским базарам — Серебряков пожелал сделать подарок Афродите, который Сашка должен будет вручить ей от лица, как витиевато выразился майор, поправляя очки на потной переносице, «близоруких служителей слепой армейской Фемиды».

Борт «на юга» ожидался на следующий день, поэтому заночевать пришлось снова у Серебрякова. Шубина на месте не оказалось — вездесущий журналист только что убыл в Ташкент, и за выпивкой они с майором проговорили до первого намаза. Но только на рассвете, глядя, как багровый диск солнца всплывает из-за дальних перевалов, Хантер смог выговорить то, что носил в себе, как занозу, с той минуты, как со щелчком остановилась духовская пленка и погас экран видео.

— Одного только я никак не пойму, Андрей Павлович. Помнится, еще Омар Хайям сказал: «Цель Творца и вершина творения — мы!» Но что же мы творим на этой земле?!

4. L’amour в пекле

Человек привыкает ко всему, но быстрее всего он привыкает к хорошему. Так и Александр, оказавшись в ласковых объятиях Афродиты, вскоре приноровился к нормальной семейной жизни. Свои отношения молодые люди без всяких затей обозначили французским словом «l’amour», не нуждающимся в переводе, — оба когда-то учили язык Гюго и Мирей Матье…

Теперь замполит ДШБ стал спокойнее, уравновешеннее, он больше не лез «поперед батьки в пекло» ни на прочесываниях кишлаков, ни в засадах, ни на проводках колонн. Впрочем, веселого бесстрашия в его характере нисколько не убавилось.

Новоселье, устроенное молодыми в госпитале, больше напоминавшее свадьбу (приглашенные даже кричали «горько!»), надолго запомнилось в гарнизоне. Были и почетные гости — из Ташкента с оказией прилетел полковник Худайбердыев, из Кабула — Шубин с Серебряковым, явилось почти все госпитальное начальство, и уж конечно, Тайфун, Аврамов и комбат Иванов. Некоторые персонажи рангом пониже три дня не могли очухаться, вспоминая шумный праздник.

Подарков «молодятам» надарили столько, что гарнизонные острословы завистливо шутили — мол, начальнику госпиталя теперь придется выделять клану Мак’Петр еще одно помещение — для бакшишей.

Но война продолжала диктовать свою жестокую волю, и Хантеру порой приходилось подолгу отсутствовать, а Галя, по достоинству оцененная новым начальством, пропадала в отделении от темна до темна. Раненых иногда поступало столько, что ей приходилось подменять вымотавшихся хирургических сестер, становясь к операционному столу. Словом, размеренной и безоблачной жизни никак не получалось.

И тем не менее семейная жизнь удивительным образом подействовала на неукротимого Шекор-турана: Афродита окончательно «приручила» его. Ее интуитивная мудрость и нежная привязанность мало-помалу смирили его бешеный нрав, приучили к дому, заставили быть более осмотрительным и терпеливым во всем… Ее влияния хватило даже на то, чтобы обуздать его тягу к спиртному, которая, не без влияния комбата, с некоторых пор начала прогрессировать.

Однако Хантер все еще время от времени взрывался, словно задремавший вулкан. В особенности его выводил из себя Эстонец, чей «художественный стук» в политотдел все еще оставался не наказанным. Впрочем, война распорядилась по своему — шестого ноября самолет, на борту которого находился майор Чунихин, направлявшийся в командировку в Кабул, сбили душманским «Стингером». Эстонец погиб, и вместе с ним сошла в могилу тайна доноса на клан Мак’Петр.

А в середине ноября Тайфун внезапно и тяжело заболел: подхватил «букет Афганистана» — так здесь называли комбинацию вирусного гепатита и брюшного тифа. Хантер в это время находился с батальоном в провинции Фарах, и Галя, забыв о себе, бросилась вытаскивать спецпропагандиста с того света, разрываясь между хирургическим и инфекционным отделением.

Незаметно подкрался Новый год, который влюбленные встретили вдвоем у себя в модуле под канонаду, больше напоминающую штурм Берлина в сорок пятом — Деда Мороза в Афганистане принимали по-боевому. А случилось это только благодаря майору Иванову, который освободил Петренко от извечной замполитовской кармы — в новогоднюю ночь кружить хороводы вокруг елочки в кругу суровых мужских лиц.

Дыня давно получил свои четыре капитанских звезды, ему как выпускнику Рязанского «два ку-ку»[139]даже предлагали должность заместителя комбата по воздушно-десантной подготовке вместо погибшего Эстонца. Однако Дыня наотрез отказался от этой «бумажной» (по крайней мере, в Афгане) должности и остался верен своей роте, и место почившего Эстонца так и осталось вакантным.

Хантерово представление на «досрочного капитана» кануло без вести, никто о нем уже и не вспоминал, так как до «календарного капитана» ему оставалось меньше года. Сгинул бесследно и орден, представление на который когда-то в адских мучениях подписывал недоброй памяти Монстр. Но все эти мелочи не занимали замкомбата отдельного десантно-штурмового, он учился ценить совсем другие вещи — и прежде всего свой союз с Афродитой.

Дома, в Союзе, все обстояло более-менее благополучно, письма туда и оттуда регулярно совершали обычный круговорот. Александр больше не тревожил родных продолжительным молчанием — Галя настояла, чтобы в тех случаях, когда предстояла длительная командировка, он писал письма «впрок». В этих «дежурных» посланиях не содержалось никаких новостей, зато пространно описывались погода, пейзажи, нравы местных жителей и даже впечатления от публикаций в свежих номерах литературных журналов. Во время отсутствия «главы клана» Галя отправляла эти письма в соответствии с расписанием, которое сама же и составляла.

Вскоре после «старого Нового Года» Петренко вызвал к себе новый начальник политического отдела подполковник Шестов. Звали его Владимир Ильич, и, само собой, он немедленно получил в соединении прозвище «Ильич». Подполковник Елавский к этому времени уже заменился в Союз, и с тех пор вопрос о «моральном облике» старшего лейтенанта Петренко больше не всплывал.

— Александр Николаевич! — начал начпо, пристально уставившись в лицо замполита и судорожно подмигивая. После контузии, полученной в первые же дни службы в Афгане, у подполковника появились серьезные проблемы с мимикой. — Я изучил ваше личное дело и обнаружил в нем немало любопытных моментов. Вы ничего не хотите мне сообщить?

— А что бы вы хотели услышать, Владимир Ильич? — нахально полюбопытствовал Александр. — Что я сожительствую со старшей сестрой хирургического отделения нашего госпиталя по фамилии Макарова и первой красавицей Южного Афганистана? Это чистая правда — я действительно живу с ней уже около полугода. Эта женщина вернула меня в строй после ранений, я, можно сказать, обязан ей жизнью и душевным здоровьем… Я ответил на ваш вопрос, товарищ подполковник? — спросил он несколько удивленного собеседника. — Вообще-то эта ситуация ни для кого не секрет, о ней известно даже в политуправлении Туркестанского военного округа.

Тут Хантер слегка блефовал, но доля истины все же присутствовала в его словах: в конце концов, полковник Худайбердыев действительно был в курсе.

— Мне, Александр Николаевич, и о твоих связях в округе тоже кое-что известно, — перешел на «ты» начальник политотдела. — Елавский мне многое рассказал о тебе перед заменой, поэтому я и не хотел до поры до времени касаться этого вопроса. Но он, как говорится, назрел сам собой: вот, взгляни! — Подполковник подвинул к замполиту через стол солидных размеров конверт, густо заляпанный всевозможными штампами и штемпелями. — Ознакомься внимательно, а я пока перекурю.

Начпо явно нервничал — когда он прикуривал, спичка плясала у него в сухих пальцах, а сигарета дважды гасла.

Александр осторожно, словно тот мог быть заминирован, приоткрыл клапан конверта. И тут же лицо его вспыхнуло, как от пощечины. Он даже физически ощутил боль. Сверху лежало письмо жены, Ядвиги, адресованное начальнику политотдела. В нем говорилось, что она, такая-то и такая-то, получила сообщение от неизвестного ей лица о том, что старший лейтенант Петренко А. Н., проходящий службу в составе ОКСВА, ее законный муж и отец ее ребенка, вместо того чтобы честно исполнять свой интернациональный долг, открыто сожительствует со старшей медицинской сестрой хирургического отделения Южного госпиталя, служащей Советской Армии Макаровой Г. С. Далее Ядвига заявляла, что не доверяет автору послания и препровождает оригинал полученного ею письма в политотдел бригады, чтобы там разобрались в ситуации.

В тоне этого как бы официального письма сквозила растерянность. Но главные чудеса начались, когда Петренко ознакомился с первоисточником. Донос написан аккуратным почерком человека, привыкшего к бумажной работе. Это чувствовалось сразу — слог письма был казенным настолько, что сразу становилось ясно — автор постоянно имеет дело с так называемыми «формализованными документами». Внизу стояла подпись, свидетельствовавшая, что написано письмо не кем иным, как… майором Чунихиным. То есть Эстонцем, который сделать это никак не мог, поскольку уже два месяца покоился в могиле на окраине Рязани.

«Ну и дела! — пробормотал Хантер, смахивая капли пота со лба. — Ты уж прости меня, Эстонец, за то, что плохо думал о тебе…»

Почерк, однако, показался ему знакомым. Через руки замполита чуть ли не каждый день проходили документы, написанные именно этой рукой. «Начштаба батальона, Шурыгин!» — вспыхнула догадка. Но почему он решился писать сам? Вероятно, понадеялся, что Ядвига не перешлет оригинал письма в бригаду, а пока будет длиться разбирательство, его уже тут не будет. И действительно — в конце зимы капитан Шурыгин, он же Шурин, должен убыть в Калининград.

— Благодарю, товарищ подполковник! — Хантер брезгливо отодвинул конверт и поднялся. — Сигнал принят, теперь мне окончательно ясно, как действовать. Обязуюсь разрешить все эти проблемы мирным путем, без кровопролития и мордобоя. Разрешите идти?

— Стой! Ишь, какой резвый! — осадил начпо. — Может, стоит тебе в календарный отпуск сходить, домой смотаться? — Щека подполковника снова задергалась. — Ты в Афгане уж полный год, сорок пять суток отпускных будут кстати. Успокоишь жену и дочку, родителей проведаешь, вернешься с новыми силами…

— Владимир Ильич! — извернулся Александр. — Зима же в Союзе! Метели-вьюги, мороз аномальный — вон, в новостях передают. Какой там отпуск? Уж лучше я лета дождусь. К тому же я в прошлом году уже был в отпуске по ранению!

— Ну да, — усмехнулся начпо. — И как это я сразу не сообразил? Зачем тебе отпуск, если тебе и здесь неплохо — семейный очаг, замечательная женщина рядом… Но должен тебя предупредить: раз так, в ближайшем будущем об отпуске и не мечтай. Я дважды не предлагаю.

— Ясно, товарищ подполковник! — обрадовался Петренко, поднимаясь. — Разрешите идти?

— Иди уже. — Подполковник проводил подчиненного своим странноватым взглядом, а когда тот уже стоял на пороге, добавил: — А с бабами своими, Александр Николаевич, надо, как говорил Глеб Жеглов, разбираться своевременно!..

Тайфун, все еще слабый после тяжелой болезни, уже вернулся в бригаду и вел, как он выражался, «осторожный образ жизни» — не пил, не курил, по своим делам выезжал осмотрительно, с охраной и только «по-светлому». Выглядел он неважнецки — исхудавший, издерганный, весь словно высосанный «афганским букетом».

Хантер, в ярости ворвавшийся в кабинет, торопливо изложил майору суть разговора с начальником политотдела, а заодно и свое видение проблемы и путей ее разрешения. Замысловатостью они не отличались: первым делом он намеревался на ближайшем боевом выходе попросту «завалить» Шурина, списав все на злых «духов».

— Ты вроде бы остепенился с Галиным приездом, — с усмешкой заметил Чабаненко. — А тут снова-здорово — тот же «коктейль Молотова»! Ну зачем, спрашивается, тебе руки пачкать об эту тварь, когда существует уйма способов и средств сделать так, чтобы Шурыгин всю свою жизнь с ужасом вспоминал твое имя, да еще и внукам завещал с тобой не связываться? У него скоро замена, говоришь? — прищурился майор. — Тогда сделаем так: ты разрабатываешь свой план мероприятий, а я — свой, после чего сводим их воедино. Кодовое название — «СМ-2», или «Страшная месть-2»!

— По Гоголю? — улыбнулся Хантер, припомнив жуткие сцены с мертвецами на песчаных днепровских отмелях в обманчивом лунном свете, мастерски описанные великим мистиком.

— Именно, Шекор! — кивнул полтавчанин. — Итак: как только из Союза прибудет заменщик Шурина, встречаемся и излагаем каждый свой вариант. Чей окажется удачнее, тот и воплощаем, чтобы у пакостника навек отшибло желание играть в эти игры. И остановить его следует именно здесь, потому что, оказавшись в Союзе, он может продолжить свои забавы, а там нам его не достать.

Несколько успокоившись после беседы с Тайфуном, Хантер явился в расположение батальона. Первым делом он доложил комбату о вызове в политотдел. Избежать этого было нельзя, поскольку информация о причине уже могла поступить к нему от Ильича. Майор Иванов и в самом деле оказался в курсе, а заодно выяснилось, что Сашкина ситуация уже обсуждалась в узком кругу в составе комбрига, начпо и комбата. Причем комбриг сразу же решительно устранился, заявив, что все это — личное дело Петренко, ему и решать.

Через неделю после этих событий из Черняховска прибыл долгожданный заменщик Шурина — майор по фамилии Слонин. Для Афгана, где сорокалетний офицер считался «стариком», он был довольно пожилым — ведь, как пел Цой, «война — дело молодых, лекарство против морщин».

Хантер недаром провел на Востоке, известном своим замысловатым коварством, самый знаменательный год своей жизни и к этому моменту уже не только обстоятельно продумал свою часть плана «СМ-2», но и начал постепенно претворять его в жизнь. Тем более что Тайфуну снова стало не до него — у майора обнаружились признаки «обратки», то есть возвратного тифа, грозившего ослабленному организму тяжелыми осложнениями.

От гоголевской «Страшной мести» Хантеров план в корне отличался афганской спецификой. Заглянув по старой памяти в Дувабад, к их с Тайфуном приятелю Челаку, Александр выпросил у должничка полкило первосортного пакистанского чарса — блестящего, твердого, с клеймом производителя — неким таинственным знаком особого качества. Челак без сожаления расстался с дурью, радуясь, что оказался полезным Шекор-турану, которому до сих пор был признателен за сведение счетов с кровниками.

Дождавшись, когда «отвальная» по случаю замены Шурина достигнет апогея, Хантер проник в его комнату в модуле и тщательно спрятал несколько плиток гашиша в багаже бывшего начальника штаба батальона. Однако, не полагаясь на доблестную советскую таможню, на следующее утро старший лейтенант смотался к советникам и по аппарату ЗАС[140]связался с полковником Худайбердыевым в Ташкенте.

Тот не стал задавать лишних вопросов: если информация о перемещении наркотиков через границу СССР поступала по его каналам, это только усиливало авторитет его структуры.

Стоял пасмурный февральский денек, когда капитан Шурыгин вылетел на Ил-76 в Ташкент. Вылет состоялся точно по графику и без всяких осложнений. Пара «крокодилов», прикрывая брюхо «горбатого», барражировала на малой высоте, дублируя его маневры.

Хантер проводил глазами самолет и успокоился — Шурина в Ташкенте ждала достойная встреча. Восток заставил его накрепко усвоить основные заповеди, по которым на протяжении тысячелетий жили люди в этих краях: ничего не забывать и никогда никому не прощать. Следование учению Христа не выдерживало здесь никакой критики: если тебя ударили в одну щеку, подставлять вторую было бы чистым безумием, потому как можно остаться без головы. Поэтому, действуя согласно плану спецмероприятий «СМ-2», Хантер не испытывал ни малейших угрызений совести. Так сказать, получи, фашист, гранату от советского солдата!

— Товарищи офицеры! — спустя два дня после отлета Шурыгина тревожно вещал начальник политического отдела, собрав в клубе офицеров и прапорщиков соединения. — С одним из наших офицеров, капитаном Шурыгиным, до недавнего времени исполнявшим обязанности начальника штаба отдельного десантно-штурмового батальона, в Ташкенте случилась беда. Во время таможенного досмотра в аэропорту Тузель, — подполковник уже зачитывал какой-то документ, — среди личных вещей капитана Шурыгина сотрудниками таможенных органов было изъято 432 грамма наркотических веществ. Упомянутый офицер задержан и содержится в Ташкенте под стражей, возбуждено уголовное дело, ведется следствие…

Затем Ильич принялся обстоятельно убеждать офицеров и прапорщиков, чтобы те не забывали — война закончится, а им еще жить и служить. Поэтому тем, кто хотя бы слегка присел на доступную дурь, следует незамедлительно прекратить это пагубное дело.

Под занавес кто-то из офицеров усомнился: как мог всегда такой осмотрительный и осторожный Шурин решиться тащить с собой наркоту? А что, если ему ее подбросили сами таможенники, чтобы выслужиться?

Начпо сурово осадил сомневающегося:

— Не забывайте, товарищи офицеры, — капитана Шурыгина компетентные органы «вели» еще с территории Афганистана, чтобы взять с поличным на границе! И потом, как вы себе это представляете? Четыреста тридцать два грамма чарса в чемодан не подбросишь! Плитки этого зелья были тщательно спрятаны в бакшишах, которые капитан нахватал здесь.

— И то правда! — согласился Крест, сидевший рядом. — Полкило — это тебе не шутки! Ну, пятьдесят граммов можно подбросить, ну от силы сто, — но полкило!..

В батальоне комбат собрал свое совещание, где разборки по поводу бывшего начштаба продолжились, но и они закончились ничем. Распустив подчиненных, Иванов зазвал в кабинет замполита, плеснул себе «копья», уже не предлагая Хантеру, который без уважительной причины теперь избегал спиртного (Афродита раз и навсегда поставила вопрос ребром — или выпивка, или секс), и негромко спросил:

— Твоя работа?

— Ты о чем, командор? — равнодушно ответил Александр, искоса следя за выражением лица комбата.

— Я о Шурине. И о том переплете, в который он так неосмотрительно вляпался…

— Да ты что, Виктор Ефремович?! — довольно правдоподобно вспыхнул замкомбата. — Я-то здесь при чем?!

— При том, что, как я полагаю, «телеги» на тебя катал именно он. — Комбат выпил, закусил «курятиной» — закурил и выдохнул дым тугой струей. — Потому что видел письмо, которое получила твоя супруга… — Теперь и майор в свою очередь пристально наблюдал за своим заместителем.

— Да ты что? — натурально изумился Александр, следя за тем, чтобы не переиграть. — И на кой хрен это ему понадобилось?

— Зависть, надо полагать. — Подозрительное выражение мало-помалу исчезло с лица комбата, «копье» сделало свое дело. — Обычная мужская зависть…

— Слово коммуниста — я тут ни при чем! — При этом Хантер хулигански скопировал зековский жест — поддел передний зуб ногтем большого пальца левой руки и чиркнул тем же пальцем поперек горла. — С твоего разрешения, комбат, я побегу. Надо замполитов рот собрать и обсудить кое-какие злободневные проблемы.

Он напустил на себя озабоченный вид, хотя на самом деле просто стремился избежать неприятного разговора, опасаясь сорваться и сболтнуть лишнее.

— Странное у тебя «слово коммуниста»! — расхохотался Иванов. — Ты б еще добавил: «Б… буду!» Особенно эффектно выглядит в исполнении замполита! Ладно, вали, занимайся своими делами! — разрешил он.

Хантер, довольный, что «допрос» наконец-то закончился, направился к выходу из комбатовой каморки. Уже на пороге его догнал негромкий голос майора:

— Н-да, и все-таки не хотел бы я стать твоим врагом…

Из чего логически вытекало, что командир не поверил ни одному его слову.

5. Нашествие «приятностей»

Собрав у себя целый арсенал, Хантер, однако, никак не мог выбрать время, чтобы заняться тем, о чем его не раз настойчиво просила Афродита, — научить ее стрелять из автомата и пистолета. Наконец этот момент настал. Втихомолку выгнав из парка БМП, он усадил в нее Галю и ее подругу Эсму из Абхазии (предварительно им было велено переодеться в спортивные костюмы и зимние бушлаты) и направил машину в пустынную местность, граничившую с военным городком.

Стрелковые упражнения включали в себя навыки ведения огня из «окурка», ПМ, Стечкина и Сашкиной слабости — отличного охотничьего ружья английского производства. Мало того — девушки ко всему прочему изъявили желание метнуть по гранате РГД.

Припоминая кадры фильма «Чапаев», где Петька учил Анку обращаться с пулеметом («А это щечки!»), Александр взялся за дело с полной серьезностью. Уложив девушек на разостланные плащ-палатки, поверх которых были брошены спальники, чтоб не ободрали локти при стрельбе, он упорно втолковывал им приемы стрельбы из боевого оружия под завистливыми взглядами бойцов. Мишенями служили банки из-под голландского пойла «Си-Си». К удивлению и наставника, и бойцов, девушки оказались талантливыми ученицами — с первых же выстрелов они умудрились завалить все мишенное поле.

Тут-то и выяснилось, что еще в Союзе обе прошли неплохую школу. Галя даже выступала за сборную района на соревнованиях по биатлону, а Эсму еще подростком научили стрелять ее братья-охотники. Оставалось потренироваться с охотничьим стволом и гранатами, когда на БМП подала голос Р-123, работавшая в режиме дежурного приема.

— Хантер, я Дядя! Прием! — заскрипел шлемофон. — Доложи, где ты? Срочно!

— Я Хантер, — тотчас отозвался замкомбата, несмотря на гримаски неудовольствия на раскрасневшихся лицах девушек. — Я рядом, в километре от тебя. Что случилось, блин?

— Приказываю немедленно прибыть на базу! — отрывисто приказал комбат. — Повторяю, немедленно! Любое отклонение от маршрута запрещаю! Немедленно на базу! — продолжала долбить радиостанция жестяным голосом.

— Что случилось, дорогой? — встревожилась Афродита, напряженно глядя на Александра. — Что за спешка? Ты и без того все время на службе, а как только у нас выпал свободный часок…

— Не знаю, Галя. — Хантер подсадил девушек на броню. — Механик, в парк! — скомандовал он. — Приедем — разберемся, что к чему, а потом я вас подброшу в госпиталь. А пока перекантуетесь у меня в кабинете.

Перепуганный посыльный, поджидавший Петренко в парке, продублировал приказ о немедленном прибытии — чуть ли не под конвоем.

— Да что же это такое? — не на шутку занервничала Афродита. — Может, твоя Ядвига нагрянула?

Хантер улыбнулся — вероятность такого события, с его точки зрения, была существенно ниже нуля. Тем не менее ледяной тон комбата, с которым у них с первого дня возникли самые сердечные отношения, ему не нравился.

— Ну, раз так, — сказал он, — идем все вместе. Примете на себя первый удар…

— Разрешите, товарищ майор? — Они так и ввалились в закуток комбата — втроем. Девушки остановились позади замполита. Хантер козырнул: — Старший лейтенант Петренко по вашему приказанию прибыл! Что случилось, комбат? У нас неприятности?

— На этот раз ошибаешься, Александр Николаевич! — Майор поднялся им навстречу из-за стола. — Ровно наоборот: целая куча приятностей, и все на твою голову! Во-первых: отныне ты уже не старший лейтенант, а капитан — час назад выписка из приказа по армии прибыла в бригаду. А во-вторых, наконец-то догнал тебя и орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» третьей степени!

Последние слова комбат произносил под восторженный девичий визг.

На шум в кабинет без стука ввалились Бивень (это прозвище досталось майору Слонину, сменившему на посту начштаба Шурыгина), Сен-Тропез и Крест. Афродита и Эсма налетели на Хантера и расцеловали в обе щеки, затем досталось поочередно командиру и его заместителям. Мужчины поздравляли, одобрительно хлопали замполита по спине, выколачивая пыль из бушлата, кто-то даже крикнул «ура!».

Радость сослуживцев была искренней — новый замполит пришелся «ко двору» в батальоне и быстро стал своим. Все здесь знали о непростом пути в Афгане и драматической истории знакомства с Афродитой и считали его более чем достойным нежданно свалившихся на него «приятностей».

— Вручение новых погон и награды завтра на построении бригады, — сообщил комбат, когда возбуждение улеглось. — Папа лично вручит обе эти вещи, весьма важные для каждого офицера. Однако, друзья мои, это еще не все, — лукаво ухмыльнулся комбат — значит, приберег кое-что в заначке. — Сегодня, пока клан Мак’Петр расстреливал пустыню из всех видов оружия, по телевидению сообщили, что Генеральный секретарь, во исполнение Женевских многосторонних договоренностей, принял решение о том, что в этом году начнется вывод войск Сороковой общевойсковой армии с территории Республики Афганистан!

— Ур-ра-а!!! — грянул сводный хор. — Давно пора!

В кабинете началось что-то невообразимое — объятия, поцелуи, визг, слезы и даже попытки бросать в воздух кепи — несмотря на то что потолок модуля находился прямо над головой.

— Саша! — среди общего ликования прозвучал растерянный Галкин голос. — А ведь у тебя завтра день рождения…

— Ну, на фоне остальных событий эта дата как-то проигрывает. И тем не менее завтра приглашаю всех желающих отметить целых четыре знаменательных события в моей жизни: известие об окончании войны, от которой мне основательно досталось, — это раз! Восстановление исторической справедливости, то есть награждение долгожданной государственной наградой, — это два! Три — это присвоение Шекор-турану воинского звания, которое делает его полноправным «тураном», то есть капитаном, а четыре — это мои двадцать шесть годков, которые, по странному стечению обстоятельств, пришлись как раз на завтрашний день! Кроме того, как некоторым из присутствующих известно, четыре — мое счастливое число!.. Итак, место проведения мероприятия — мой служебный кабинет. — Он взглянул на комбата, одобрительно наблюдавшего за происходящим. — Начало — восемнадцать ноль-ноль по местному времени, форма одежды для мужчин — повседневная, вне строя, для женщин — «бикини-камуфляж»! — Александру пришлось увернуться от затрещины, которой едва не наградила его Афродита, после чего он обратился к Иванову: — Товарищ майор, прошу утвердить!

— Утверждаю! — снова поднялся тот и тут же негодующе обратился к заместителю по тылу: — Ярошкин! Ты еще здесь? А где закуска? «Копье» в сейфе, посуда на столе, повод имеется, даже дамы — и те в наличии, а закуски ни крошки! Уволю!

Закуска появилась через несколько минут, и вся компания с радостью выпила за добрые вести; даже Галя, физически не переносившая крепких напитков, слегка пригубила из своего стакана.

— Поздравляю, мой Искандер! — шепнула она, целуя. — Ты и в самом деле заслужил свои «приятности». — Она прижалась к любимому, но в глазах ее мелькнула какая-то растерянность.

— Это ты моя награда, мой главный подарок и «приятность», — прошептал туран в ответ. — А как ты думаешь, — он с улыбкой приподнял стакан, — эта жидкость не повлияет на наш вечер?

— На ближайшие три дня, Шекор-туран, тебе отпускаются все прегрешения, — улыбнулась девушка. — Но потом все равно придется возвращаться к обычному режиму. Согласен?

— Еще бы! Теперь я понимаю, — засмеялся Хантер, обнимая свою Афродиту, — почему завоеватели в древности давали своим воинам три дня на «отдых» в захваченном городе!

По такому выдающемуся случаю комбат отпустил заместителя в госпиталь до следующего утра, где тот развил бурную деятельность: сел на телефоны и стал вызванивать Аврамова, чтобы пригласить его вместе с заместителями на свой праздник. Это оказалось непросто, но в конце концов связаться удалось. Тайфун тоже обрадовался добрым вестям и обещал заглянуть к «молодым» на следующее утро, да еще с подарками.

— Любимый, а что же теперь будет с нами? — уже в постели спросила Афродита, привычно устраиваясь рядом.

— Что ты имеешь в виду? — не сразу сообразил Александр. — Я рядом, ты со мной — что изменилось? Или ты решила, что я так загоржусь, что забуду свою Афродиту? — Он закрыл ее губы долгим поцелуем, ожидая активного продолжения.

— Я не о том. — Галя почему-то казалась вялой и подавленной. — Просто почему-то боюсь, что вывод войск разлучит нас с тобой… Дико звучит, правда: война нас соединила; выходит, мир нам противопоказан… Да, как нормальный цивилизованный человек, как медик, я понимаю — эта бойня должна когда-нибудь закончиться. Поверь, столько крови, рваного человеческого мяса и боли я не видела за всю свою медицинскую практику!..

Она на мгновение умолкла, чтобы перевести дух, и продолжала:

— Не знаю, что со мной, Саша, но я… я боюсь вывода из Афгана. Мне кажется, что ты меня забудешь и наше хрупкое счастье утечет, как вода, развеется, как только мы с тобой покинем эту враждебную и дикую страну. — На глазах девушки заблестели слезы. — Я знаю, что здесь ты каждый день рискуешь собой, даже тогда, когда нет боевых выходов. Твоя БМП может наскочить на мину или фугас, в наш модуль может угодить шальной реактивный снаряд, опытный снайпер может всадить пулю в твою буйную, но умную и такую любимую головушку… Но больше всего боюсь другого. Закончится эта резня, прекратится стрельба, и я больше никогда не увижу тебя…

Слезы уже ручьем текли по щекам Афродиты.

— Извини меня, что-то я расклеилась, наверно, комбатово «копье» подействовало, — с трудом улыбнулась она. — Радоваться надо: наконец-то эта никому не нужная война заканчивается, ты в конце концов получил то, что давно заслужил, через несколько часов тебе исполняется двадцать шесть, а я реву, как сельская девчонка на проводах в армию… Поздравляю тебя, дорогой! — Она жадно припала к его губам, не позволив ничего сказать в ответ…

Утром на построении Папа торжественно вручил Хантеру «четырехзвездные» погоны и орден, пожелав продолжать в том же духе и как можно дольше. Дружеская попойка, начавшись на закате, длилась почти до утра. Свеженькому капитану надарили груду всякого милитаристского барахла, что не слишком-то пришлось по душе Афродите. Зато благодаря ее запасам медицинского спирта (как старшая медицинская сестра хирургического отделения Галя имела солидную «стратегическую» заначку), проблем со спиртным не наблюдалось.

Еще с вечера эта заначка на треть перевоплотилась в «копье», а ее львиная доля — с лабораторной точностью — в «сок». Заночевать молодым пришлось в расположении бригады, поскольку ехать в госпиталь перед первым намазом без брони не рискнул даже лихой Аврамов. Бугай тоже остался на ночлег у майора Иванова — оба «медведя» в конце концов нашли общий язык.

Следующий день начался цивильно: Александр в роли хозяина дома валялся на кровати, уставившись в телевизор, а Галя занималась обычными хозяйственными делами. Внезапно в дверь постучали, и в комнату ввалились двое офицеров в зимней форме одежды — Худайбердыев и Чабаненко. Тайфун был нагружен какими-то свертками, а рафик Давлет держал на весу букет роз, срезанных, должно быть, в Герате, где они цвели круглый год прямо в центре города.

— Салам алейкум, себ туран! — приветствовали хозяев гости. — Салам алейкум, Афродита-ханум! Мы тут решили заглянуть на минутку, чтобы поздравить со всякими событиями, свалившимися на вас так неожиданно!

Худайбердыев вручил Галке цветы, расцеловав в обе щеки, отчего она зарделась, как девчонка.

— Разведка доложила, — добавил он, — что любимые цветы нашей красавицы — гладиолусы, но региональная специфика внесла в наши планы коррективы, и мы решили заменить их розами.

— Рахмат[141], рафик Давлет! — Галина спрятала лицо в цветах, вдыхая их аромат. — А вот мое десантно-штурмовое сокровище, к сожалению, преподнесло мне цветы один-единственный раз — еще в Куйбышеве летом прошлого года…

«Десантно-штурмовое сокровище» отреагировало мгновенно:

— Зато это были самые лучшие самарские гладиолусы! Прошу в дом, господа мушаверы. — Обнявшись с обоими, он помог гостям освободиться от верхней одежды.

— А вот вам подарки от спецпропаганды. — Худайбердыев вручил свертки. — Но с условием — рассмотрите, когда нас здесь не будет. Не волнуйся, Галочка, там не мина! — засмеялся он, заметив тревожное выражение на милом личике. — И не чарс! — подмигнул он главе клана.

Афродита бросилась накрывать стол — в холодильнике уже ждали своего часа всевозможные салатики и прочие деликатесы, потому что вечером ожидался «второй эпизод» празднования: на сей раз для госпитального начальства и ее подруг по отделению. Для еще не вполне окрепшего после хворей Тайфуна немедленно наколотили ароматного чаю из местных трав.

Пока Галя порхала вокруг стола, а Чабаненко ей усердно помогал, Худайбердыев предложил Александру выйти во двор — покурить и погутарить «за жизнь». Хантер уже догадывался, что разговор будет серьезным: гости такого ранга, как дегерволь, в такую даль без дела не летают.

— Еще раз поздравляю, Шекор-туран! — с усмешкой заметил полковник, закуривая. — Наконец-то наши кадровики сравнялись с душманами, которые еще девять месяцев назад нарекли тебя «тураном». Небольшая задержка, но все равно приятно, верно? Однако праздник праздником, а подумать о будущем никогда не мешает. Помнишь наш разговор у водопада? Разве я не говорил тогда, что вывод войск не за горами? Вот и дождались. Но хочу тебя предупредить — на мирную жизнь рано настраиваться. В такой войне передышек не бывает, и это не журналистские выдумки. По мере приближения к выводу Ограниченного контингента интенсивность боевых действий будет расти в геометрической прогрессии. По самым свежим разведданным, «духи» настроены предельно агрессивно. Раббани с Хекматияром — те вообще бросили клич: устроим шурави кровавую баню, прежде чем они сгинут к северу от Гиндукуша[142]. Поэтому за те полгода, или, возможно, немного больше, что нам всем здесь осталось находиться, мы должны сделать гораздо больше, чем раньше, чтобы демократическое правительство в Кабуле удержалось у власти. Поэтому-то я и здесь!

Хантер взглянул с недоумением, и Худайбердыев отечески приобнял его за плечи.

— Не хочу тебя огорчать, но, похоже, тебе предстоит вернуться в провинцию Нангархар. — От этой новости Хантер уронил сигарету и вытаращил глаза. — Не переживай, это не надолго, но необходимо позарез и именно сейчас. Обстановка, сложившаяся в хорошо известном тебе уезде Ширавай, нуждается, так сказать, в хирургическом вмешательстве с нашей стороны. Брат покойного Сайфуля, Найгуль, подмяв всех своих конкурентов, сколотил сильный кулак — около семи тысяч сабель. Теперь он диктует свою волю не только в уезде, но и на всей остальной территории Нангархара и Кунара[143]. С ним настолько считаются, что полевые командиры всех мастей считают необходимым согласовывать с Найгулем свои планы и маршруты караванов.

— А я тут при чем? — сердце Хантера туго забилось в предчувствии опасного, но интересного дела, при этом он старался выглядеть совершенно безразличным. — Разве там наших войск уже нет?

— Есть, занимаются своим делом, и неплохо, — снова усмехнулся в усы Худайбердыев. — Ты книжку про Буратино давно читал?

— Я уже взрослый мальчик, — отшутился Хантер. — Да и в сказки давно не верю. Чего-то вы недоговариваете, себ дегерволь!

— Все просто — не хотим привлекать наши части и подразделения, дислоцированные в этих двух провинциях, к участию в одной специальной психологической операции — СПО под кодовым названием «Худший кошмар Карабаса-Барабаса».

Сказанное ничего не поясняло. Полковник, как обычно, не раскрывал все карты сразу.

— Тут, кажется, «масло масляное», — рассмеялся Хантер. — Насколько я знаю, слово «карабас» во многих тюркских языках имеет то же значение, что и слово «кошмар». Так что выходит что-то вроде «кошмар кошмарович» или «из всех кошмаров кошмар». Именно это и ожидается?

— Примерно, — ответил полковник, одобрительно кивнув. — А теперь — к делу. Отвечаю на твой первый вопрос: душманская разведка может засечь подготовку шурави к некой операции, и тогда вся затея пойдет насмарку, к тому же может погибнуть масса народу. Посему СПО, нами спланированную, мы обязаны провернуть, совершив небольшой финт — точечно локализовав Найгуля и поставив на его место удобного для нас Наваля, твоего «крестника»…

— Наваля?! — изумился Хантер. — Он жив?

— Жив и воюет. На сегодняшний день — один из самых успешных полевых командиров своего отца. И при этом продолжает сотрудничать с нами — через ХАД. — Полковник показал в усмешке крепкие белые зубы. — Это Восток, Искандер! Поэтому наше руководство ставит перед собою цель — уничтожить неудобного для нас главаря, посадить на его место другого — коллаборациониста, если это понятие тут применимо. Давно стало очевидно, что уничтожить всех главарей моджахедов практически невозможно, поэтому тактика изменилась: с помощью вот таких СПО мы продвигаем необходимых нам людей в лидеры воюющей оппозиции.

— И многих продвинули? — полюбопытствовал Хантер, и тут же спохватился: — Ладно, я понимаю… Ну хотя бы намекните!

— Мы поддерживаем контакты с некоторым количеством оппозиционных руководителей высшего и среднего ранга, — прозвучал уклончивый ответ. — Имена многих из них на слуху. Что касается твоей роли в этой СПО, то она будет очень ответственной и… рискованной. Я не пугаю, поскольку знаю, что в твоем случае это пустая трата времени; просто хочу, чтобы ты знал — эта задача чрезвычайно опасна и ты можешь отказаться от нее в любую минуту…

— В чем суть? — деловито поинтересовался Хантер. — Вы меня знаете по «Иголке» — я в состоянии выполнить практически любое поручение.

— Тебе придется приковать к себе внимание людей Найгуля, поскольку ты приедешь якобы для того, чтобы встретиться с Навалем. Тебя сразу же начнут «вести», поскольку, по нашим сведениям, Найгуль продолжает поиски Шекор-турана, чтобы отомстить ему за смерть муллы Сайфуля, брата своего. Установив связь с Навалем, ты, Искандер, назначишь ему и Найгулю встречу — будто бы хочешь предложить обоим… хм… некоторые вещи. — Спецпропагандист, по своему обыкновению, умалчивал о главном. — Когда же Найгуль, верный себе и пуштунским обычаям, попытается предательски захватить тебя живьем, в ситуацию вмешается рота капитана Денисенко — внезапно, так как она все это время будет скрытно находиться неподалеку. И тогда уже от твоих подчиненных будет зависеть, как сложится судьба Найгуля. Наваль, при любом развитии событий, должен уцелеть и с группой недобитков оторваться от преследования и исчезнуть на сопредельной территории.

— Я так понимаю, что моя работа в качестве заместителя командира десантно-штурмового батальона постоянно отслеживалась и анализировалась? — Хантер спрятал удивление в облачке сигаретного дыма.

— А ты как полагал, Искандер? — усмехнулся полковник. — Так что обязан оправдать доверие. Такие «приятности» не на каждого сыплются: в двадцать шесть — заместитель командира части, капитан досрочно, первый орден. Такое даже в Афгане не каждый день!

— Вы сказали — первый? — поинтересовался Искандер. — То есть, подразумевается…

— Подразумевается, карьерист ты наш! — рассмеялся полковник. — Никто тебе больше не помешает получить еще одну награду — по итогам «кошмара кошмаровича». Но — по итогам… Ох, что-то мы с тобой заболтались, давай-ка к столу! — Подхватив капитана под руку, полковник повел его к дверям модуля, в которых маячила фигура вооруженного автоматом дневального.

За столом спецпропагандисты оживились, шутили, отдавали должное кулинарному искусству Гали, а в это время в глубине Сашкиной души шевелился червь сомнения.

«Что, разве плохо тебе живется? — спрашивал он себя. — Или мало выпало на твою долю? В прошлый раз тебя использовали так, что едва уцелел, а следующий может оказаться…»

— Что с тобою, Саша? — Афродита чутко уловила перемену в его настроении. — Что-то случилось?

— Призраки прошлого посетили меня, — привычно отшутился Саша шекспировской фразой. — Но они уже удалились. Поэтому предлагаю выпить за то, что война заканчивается! — обратился он к старшим офицерам.

Те помрачнели — на каждого из них Афган наложил свою лапу, оставив зримые шрамы на их телах, но куда больше невидимых в их душах. Неожиданно Тайфун попросил чистого спирту — ровно пятьдесят граммов. Как он выразился, «прижечь болячки внутри». Слабое Галино сопротивление преодолели общими усилиями, и ей пришлось вытаскивать свой НЗ и отмеривать мензуркой ровно столько, сколько озвучено.

— Дорогие друзья! — поднялся из-за стола Тайфун. — Предлагаю выпить за… — он на секунду задумался, — за обратный отсчет! Мы еще не понимаем, не чувствуем этого, а Афганская война шаг за шагом сходит на нет! Со вчерашнего дня каждая следующая минута и секунда неумолимо приближают ее конец! За обратный отсчет! — Он торжественно чокнулся со всеми, кто сидел за столом, и одним глотком осушил свою рюмку.

Часть девятая. Спор двух языков

1. «Греческая смоковница»

Посиделки не затянулись — гостей ждали дела в бригаде (Хантер смекнул — Худайбердыеву предстояло утрясти детали операции с бригадиром). Поэтому оба, извинившись, вскоре покинули госпиталь.

Оставшись наедине, влюбленные развернули пакеты с подарками. Те оказались специфическими — духи в яркой упаковке и десяток видеокассет.

Подарок пришелся «в десятку»: у клана Мак’Петр для их новехонького видика имелась только кассета, подаренная Серебряковым, которую Галя не могла смотреть без слез, да пара-тройка затасканных штатовских боевиков. А тут — такая роскошь!

До вечеринки, назначенной на вечер, оставалось еще порядочно времени, поэтому молодые люди решили устроить небольшой просмотр. Галка, принарядившись, надушилась новыми духами, а Хантер, отыскав среди кассет одну с симпатичным названием «Греческая смоковница», сунул в кассетоприемник и нажал кнопку пульта.

Спецы по психологическим операциям были на высоте. Духи, подаренные ими — они назывались «Ferma», — оказались из тех, что насыщены феромонами и неотразимо притягивают мужчин, действуя непосредственно на подсознание. А на экране тем временем разворачивались эротические похождения юной немецкой студентки в Греции. Обаятельная и сексуальная актриса вытворяла с парнями такие вещи, что Сашку неудержимо потянуло к Гале.

Ни он, ни она никогда еще не видели таких откровенных, в красках и образах, разворачивающихся на экране любовных сцен. Они так захватили молодых людей, что фильм вскоре был позабыт, а мерцающий экран стал лишь фоном, на котором здесь, в афганском армейском модуле, совершалось подлинное таинство всепоглощающей, свободной, лишенной каких-либо запретов и ограничений любви… Сумерки, сгущавшиеся за окном, уже подсказывали — вот-вот нагрянут гости, но оба никак не могли оторваться друг от друга до тех пор, пока мужского уха не достиг специфический звук, в происхождении которого не было никаких сомнений: реактивный снаряд. Громыхнул разрыв, тонкие стены постройки дрогнули, зазвенела посуда.

— Не останавливайся, любимый, нет! — как-то очень знакомо простонала Афродита. — Наплевать! Обстрелы каждый день, а любовь — одна-единственная!

Следующий разрыв заставил сборно-щитовую конструкцию подпрыгнуть. Погас свет, выключился телевизор. Мгновенно обернувшись, Хантер успел заметить, как дверь их комнаты, запертая изнутри на ключ, сорвалась с петель и рухнула внутрь…

Он вскочил, мокрый от пота, бросился к пустому дверному проему. Там царила мгла, клубилась пыль, едко пахло гарью взрывчатки, а вверху виднелось небо с первыми вечерними звездами. В коридоре слышались голоса и кашель. Кто-то матерился, женщины испуганно причитали.

— Что там?! — догнала его запыхавшаяся и вспотевшая Галя. — Никого не задело?

— Возьми фонарик, он в тумбочке, — сказал он. — Сейчас посмотрим.

Внезапно вспыхнул свет. Картинка получилась еще та, и соседи оценили ее по достоинству: Александр нагишом топтался посреди коридора, а Галя, также в костюме Евы, стоя спиной к дверному проему, шарила в тумбочке в поисках фонарика…

Смех и одобрительные оценки «экстерьера» заставили любовников живо убраться в комнату и натянуть спортивные костюмы.

Более обстоятельный осмотр показал, что реактивный снаряд, выпущенный душманами из пусковой установки, расположенной в нескольких километрах, пробил крышу модуля и разорвался в коридоре. По счастливому стечению обстоятельств, никто не пострадал — «розочка» осколков почти полностью ушла в сторону пустующего помещения. Однако силы взрывной волны хватило, чтобы вышибить практически все двери и даже некоторые окна в модуле. Тотчас начались ремонтно-восстановительные работы, сопровождаемые смехом и солеными шуточками — боевой вид клана Мак’Петр во время огневого налета понравился многим.

Вечеринка для медиков удалась, а досадный инцидент с обстрелом тут же оказался забыт. Тем более что начальник госпиталя присягнул на клятве Гиппократа, дескать, уже завтра хозвзвод залатает развороченную кровлю модуля.

На следующее утро замполит ДШБ наконец-то отправился на службу.

— Салам налей-кум! — специфически приветствовал его комбат. — Что это твои кореша там надумали? Куда это тебя собираются командировать вместе с первой ротой, да еще и на целый месяц? Что за секретность ни с того ни с сего?

— Я, командир, дал в апреле подписку о неразглашении государственной и военной тайны. Поэтому не имею права рассказывать о деталях операции, — ответил Хантер. — Могу только намекнуть — задача поставлена сложная и крайне опасная. В прошлый раз из всей нашей группы уцелело только четверо — двое «легких» и двое «тяжелых», в том числе и я. Двое погибли, а меня вытащили только тогда, когда у нас практически закончились боеприпасы. Не хочу накаркать, но, похоже, в этот раз будет не легче и на базу вернутся далеко не все…

Глубоко внутри шевельнулось недоброе предчувствие, но Хантер заставил себя выкинуть его из головы.

Зато капитан Денисенко — Дыня — наоборот, с воодушевлением воспринял известие о том, что его рота примет участие в загадочной операции. Такие боевые выходы, связанные с риском, ему всегда нравились, в этом он напоминал Александру его самого — такого, каким он был до того, как в его жизни появилась Афродита.

Вечером следующего дня Чабаненко собрал у себя в кабинете всех офицеров, прапорщиков и сержантов, которым предстояло отбыть в провинцию Нангархар. На этот раз под началом капитана Петренко была серьезная команда, а не какая-то одиночная БМП, как в апреле. Вдоль стен расселись Дыня, ротный замполит, старший лейтенант Данилов (он же Мастер), двое взводных — старший лейтенант Скрипник (Стингер), и лейтенант Борисов (Борзой). Из прапорщиков на операцию шла пара стреляных волков: старшина роты Пшеничко (он же Корн) и знаменитый «шмелист» прапорщик Марченко (Чернобылец). Плюс двое «сверчков»[144]: военфельдшер старшина Станчик, более известный как Стаканчик, и командир отделения спецминирования старший сержант Осипов — Шайтан.

В чужую и незнакомую «южанам» провинцию Нангархар направлялось шестьдесят два бойца. Рота вооружалась и тяжелым оружием, в дело брали три расчета «примусов»: АГС-17 «Пламя», крупнокалиберный «Утес», СПГ-9 «Копье»[145]. Десантно-штурмовой роте придавались три толковых снайпера, а также отделение спецминирования в полном составе. Боевые машины с технарями, механиками-водителями и наводчиками-операторами оставались «на базе».

В кабинете Тайфуна, помимо его хозяина, находился уже знакомый Александру подполковник КГБ Ваганов, «каскадер», курировавший структуры Спецпропаганды в Афганистане, занимавшийся разведкой под прикрытием статуса контрразведчика. Хантер с Тайфуном дали ему прозвище «Подпольщик Кондрат».

— Ну, привет, туран! — тепло поздоровался он с Петренко. — Рад, что ты уцелел тогда, когда Захир нас предал!

Воспоминание было не из приятных, и Хантер тут же помрачнел.

Наконец все участники совещания собрались, заполнив до отказа небольшое помещение.

— Добрый вечер, товарищи! — поздоровался Тайфун. — Располагайтесь поудобнее, начнем работать. Представляю вам подполковника Ваганова из особого отдела Сороковой армии. Сразу по окончании нашего совещания он возьмет у каждого из вас подписку о неразглашении государственной и военной тайны. А теперь — к делу. Суть наших действий в Нангархаре заключается в том, чтобы точечным ударом нейтрализовать главаря чрезвычайно мощной вооруженной группировки непримиримой оппозиции. — Тайфун говорил языком военных документов, не заглядывая в бумаги, лежащие перед ним. — Такое локальное вмешательство позволит решить великое множество острых региональных проблем, причем, как говорится, малой кровью… Детали несколько позже сообщит вам капитан Петренко, хорошо знающий местность, где вам предстоит действовать. По ходу операции могут вноситься уточнения и коррективы, так как действовать придется исключительно по обстановке, а она в тех краях меняется ежечасно. Я и подполковник Ваганов будем наведываться в ваше расположение, но постоянный контакт с руководством будет поддерживать только Шекор-туран, — кивнул майор в сторону Петренко. — Все это необходимо для того, чтобы разведка «духов» не засекла меня и подполковника, поскольку наши лица слишком хорошо известны в Нангархаре. Обращаюсь непосредственно к капитанам Петренко и Денисенко: личный состав должен быть «заинструктирован до слез» так, чтобы ни одна живая душа толком не знала — кто, в каком составе и с какой целью выдвигается. Официальная легенда — засадные действия в Треугольнике миражей. Это ясно?

— Так точно! — нестройно ответили десантники, опускаясь на шаткие стулья…

…Инструктаж окончился нескоро.

На некоторое время в кабинете воцарилась тишина. Каждый из присутствующих на свой лад переваривал услышанное. Типовые задачи десантников были опасными, но не слишком сложными: захватить, удержать, заблокировать, уничтожить или взять в плен. Тут же было нечто иное, совершенно непривычное. Привлекали новизна, абсолютно неизвестные способы и методы решения задач, и никому не пришло в голову отказаться от участия в необычной акции.

Ваганов собрал с присутствующих подписки о неразглашении, после чего всех распустили, за исключением капитана Петренко.

— Тебе, Искандер, — продолжил подполковник-«каскадер», — достанется самая сложная и рискованная работа…

— Не знаю, поверят ли мне «духи», — высказал опасения Хантер, прослушав вторую часть инструктажа, — сдается мне, что-то мы того… перекрутили…

— Не спеши! — урезонил его подполковник Ваганов. — Легенда проработана достаточно глубоко. Суть в том, что вместе с тобой придется поехать твоей несравненной Афродите. Ни о чем не беспокойся — вас обоих будут постоянно охранять и прикрывать! — торопливо проговорил он, упреждая Сашкину вспышку. — Только в этом случае твои мотивы будут выглядеть более-менее правдоподобными. В Союзе у тебя — жена и ребенок, в Афгане — любовница, всех их нужно содержать, а для этого необходимы серьезные средства! И не ершись — других вариантов нет и не предвидится! — жестко подчеркнул подполковник.

Тайфун подхватил:

— Афродита — девушка приметная, яркая, красивая. Походите вдвоем по дуканам — духовские разведчики обязательно заметят красавицу, а рядом с нею «случайно» обнаружат и Шекор-турана. Тем более тебе, Саня, — рассмеялся майор, — на это время придется вернуться к своей прежней модели поведения — импульсивной, не всегда адекватной, вспыльчивой. Героические свершения будут только приветствоваться — но, разумеется, в меру!

Оба старших офицера переглянулись.

— Хорошо, — не без колебаний согласился Хантер. — С Галей я поговорю, думаю, она не откажется. Однако к зоне боевых действий я ее не подпущу ни при каких условиях!

— Само собой! — кивнул Ваганов, наливая себе «Боржоми». — А если Галина Сергеевна даст согласие, мы сегодня же потолкуем с начальником госпиталя, чтобы он оформил ей командировку в Кабульский и Джелалабадский госпитали. И — вперед!

Капитан Петренко только тяжело вздохнул. Оставалось утешаться тем, что любимая женщина вот таким странным образом будет все это время рядом с ним…

2. Охранная грамота

Афродита согласилась охотно — она порядочно вымоталась в течение последних двух месяцев. Боевые действия шли полным ходом, и хирургическое отделение работало, как конвейер, — ежедневно штопало, резало и латало десятки молодых мужских тел. Не умея халтурить, Галя сама выкладывалась полностью и требовала того же от подчиненных. Руководство это ценило, но такой ритм оборачивался скандалами и ссорами с девчонками-медсестрами, у которых не оставалось свободного времени ни на что, кроме работы.

Передышка, нежданно-негаданно свалившаяся на нее благодаря Александру, обрадовала Галю — она действительно хотела увидеть Афганистан, а не только его «осиное гнездо». Начальник госпиталя безропотно подмахнул командировочное удостоверение, согласно которому служащей Советской Армии товарищу Макаровой Г. С. надлежало изучить и освоить какой-то там передовой опыт в госпиталях Кабула и Джелалабада, а капитан Петренко, уже своей рукой, внес в документ номер личного оружия — тот самый хайратоновский «окурок».

Вылет первой роты под командованием Дыни предполагался вечером следующего дня.

Галя с воодушевлением собиралась в путешествие, но необычайная тщательность в подготовке к поездке несколько насторожила ее. Хантер сосредоточенно копался в груде оружия, амуниции и боеприпасов, когда она неожиданно обняла его бритую голову и прижала к груди, оттолкнув ногой все это смертоносное железо.

— Саша, я догадываюсь, что нас ждет кое-что такое, о чем ты не хочешь рассказывать. Это правда?

— Дело не в том, что не хочу, а просто не могу! — Он обнял округлившиеся в последнее время бедра. — Действительно, нам придется кое-что испытать вместе, но не волнуйся — для тебя, о рахат-лукум моего сердца, нет никакой опасности, за исключением обычных на войне гримас военной судьбы. Что касается меня — то здесь все, как и должно быть. Я офицер-десантник, поэтому должен быть там, где мне приказали…

— Не обманывай ни себя, ни меня. — Галя уселась на кровать напротив и заглянула прямо в глаза. — Я же по тебе вижу — надвигается что-то такое… такое… — Она задохнулась, потому что слов, в которые она могла бы облечь свои смутные предчувствия, просто не существовало. — У тебя в глазах опять тот самый волчий блеск, как и тогда, когда тебя привезли в Самару. Я тогда подумала: это потому, что человек побывал на грани между жизнью и смертью, потерял себя, натерпелся боли до одури. — Обняв его за плечи, она слегка покачивалась в такт своим словам, как мать, убаюкивающая строптивое дитя. — И сделала все, чтобы прогнать этого волка подальше — туда, откуда он явился: в темную глубину подсознания. Знаешь, — продолжала она, — я думала — у меня получилось. За все то время, что я здесь, рядом, я ни разу не почувствовала присутствия этого зверя. Несмотря на то что видела тебя всяким — взвинченным, уставшим, залитым чужой кровью, злым, пьяным, напряженным, как взведенная пружина. Но волком — ни разу. Скажи мне — это очень опасно? — вдруг тихо спросила она. — И ты не можешь отказаться?

— Нет. — Сейчас Сашка чувствовал себя тем, прежним, — Хантером, Шекор-тураном, и не хотел углубляться в клубок противоречий, который окончательно перепутался в его душе. — Хотя интуиция тебя не подводит — я действительно возвращаюсь туда, где едва уцелел в апреле, и возвращаюсь, чтобы отомстить. И не просто каким-то там «духам» вообще, а именно тем, с кем у меня особые счеты. Война предоставила мне такой шанс под самый конец. Извини, дорогая моя. — Он нежно поцеловал возлюбленную. — Что-то я разговорился, нагородил всякой чепухи… Давай-ка лучше поужинаем!

Но Галя не собиралась отступать.

— Не сомневайся, я полечу с тобой. И, надеюсь, мое присутствие удержит тебя от кое-каких необдуманных шагов. Но прошу только об одном… — Тут на глазах у нее выступили слезы. — Прошу тебя — будь осторожен, береги себя, ведь у нас с тобой… — Неожиданно она расплакалась навзрыд, да так, что перепугавшемуся Сашке пришлось долго успокаивать ее и отпаивать холодной водой…

Перед отлетом замполит ДШБ предпринял самые жесткие меры, чтобы сберечь их с Галей имущество в госпитальном модуле. Опасаться было чего — с приближением вывода войск заметно участились позорные случаи краж у своих. Бойцы взвода материального обеспечения под его руководством оборудовали окно их комнаты решетками и врезали в дверь дополнительный замок. А перед самым отлетом Хантер собственноручно притянул дверь к косякам огромными шурупами, так что временно покидаемое жилье превратилось в настоящую цитадель.

Поздним вечером на борт «скотовоза» АН-12 поднялись первая рота и капитан Петренко со своей Афродитой. На каждого пассажира надели парашют, Галя в сопровождении офицеров и прапорщиков отправилась в «барокамеру», а бойцы остались в негерметизированном отсеке, где каждому полагался «намордник» — высотная маска с подачей кислорода. Здесь гулял ветер, и перепады давления и температуры были более чем ощутимы.

Полет в Кабул ничем не запомнился (это тебе не «Черный тюльпан», невесело усмехнулся Хантер). Но за время полета он успел-таки рассказать на ушко Гале, чем ей предстоит заниматься в Кабуле и Джелалабаде, как она должна выглядеть, кому и что говорить. Роль законченной сплетницы ей понравилась, а сама сюжетная линия привела в восторг — она уже прикидывала, кому, как и что станет говорить, чтобы обеспечить необходимые «утечки».

Только заход на посадку в Кабуле с крутыми виражами и солидным креном на крыло стал для нее серьезным испытанием. Галю сначала замутило, а потом едва не вывернуло наизнанку.

— Летуны, мать вашу! — с рыком сунулся в кабину пилотов Дыня, наглядевшись на Галины мучения. — Вы что, офонарели? Полегче нельзя — нежную панночку везете, а не дрова какие-то!

В остальном посадка прошла без осложнений.

На полутемном аэродроме ждал УАЗ, в котором находились Ваганов и Тайфун, встречавшие основных фигурантов операции. Роту построили, проверили личный состав, наличие оружия и экипировки и строем куда-то увели. Александр с Галей остались на бетонке.

— Поехали-поехали. — Из темноты внезапно возник Чабаненко и забрал у Гали спортивную сумку.

— Здорово, голуби! — приветствовал возле машины молодых людей Подпольщик Кондрат. — Я подполковник Ваганов, — представился он Гале, — старый знакомый Шекор-турана. Много хорошего слышал о вас, а теперь появилась возможность познакомиться поближе. Сейчас едем в Хайрахану, — он сразу же перешел к делу. — Там расположен городок армейских артиллеристов, с которыми вам в ближайшие недели предстоит самым тесным образом взаимодействовать. Где и заночуете. Завтра вечером прибудет из Союза транспорт, — добавил он, — в сопровождении «союзной» охраны…

Добраться до военного городка оказалось не так-то просто — в Кабуле действовал комендантский час, дороги перекрыты бэтээрами комендачей и «рогатками» — заграждениями из колючки и путанки, выставленными Царандоем. Только всесильный пропуск особого отдела армии позволил одинокому «уазику», хоть и с остановками, преодолеть все преграды.

На одном из постов попался туповатый старлей-комендач, на которого даже пропуск не подействовал, и Хантеру пришлось вмешаться. После его не переводимой на языки цивилизованных народов тирады старлей отступил и согласился пропустить машину, но настоял на том, что его «броня» пойдет в сопровождении. Поколебашись, Ваганов дал согласие.

Пока добрались до Хайраханы — пресловутого Теплого Стана, — взошло солнце и стали видны окраины древнего города, которому насчитывалось, по разным источникам, не то два, не то три тысячелетия. В косых лучах вдали засиял громадный синий купол центральной кабульской мечети Пул-е Хишти, окрасились в розовые тона жилые постройки афганцев, лепившиеся по склонам, словно ласточкины гнезда, подбираясь к самой вершине горы. Картина была настолько впечатляющей, что у Гали перехватило дух.

Хантер же был далек от того, чтобы любоваться красотами средневекового города. В памяти внезапно всплыли дымные следы залпа реактивной батареи «Ураган» на фоне этого же горного склона — и только теперь он сообразил, что именно здесь пролегал курс «Черного тюльпана» с нетрезвым старшим лейтенантом Петренко на борту, а летающие «телеграфные столбы» стартовали именно отсюда — из Хайраханы.

В артиллерийском городке солдаты с офицерами занимались зарядкой, из «матюгальников» далеко вокруг разносилась советская эстрада, будто все это происходило где-нибудь в Подмосковье, а не под Кабулом.

Встречали «южан» молодцеватый, подтянутый майор Кузьменко, почему-то представитель войск РХБЗ и командир реактивного дивизиона «Ураганов» — невысокий майор с каким-то стертым, совершенно незапоминающимся лицом по фамилии Пацуков. Первым делом им предложили первоклассный кофе. Пока гости наслаждались напитком, Пацуков успел сообщить, что прежде армейские артиллеристы квартировали в палаточном городке близ Кабульской пересылки, а тут размещались военные строители. Но поскольку здесь процветал мордобой, мародерство, торговля армейским имуществом и строительными материалами, строителей откомандировали в Союз, а комфортабельный и хорошо оборудованный городок перешел к армейским артиллеристам.

Он и в самом деле впечатлял: два больших бассейна, несколько бань, асфальтированные дорожки, аккуратные ряды модулей, полностью оборудованных кондиционерами. Клуб, парки техники и хранилища были обустроены на совесть — строители, судя по всему, ни в чем себе не отказывали. Посреди городка высилась местная достопримечательность, монументальное сооружение из стекла и бетона — Кабульская гарнизонная гауптвахта, над входом в которую болтался транспарант с призывом к новым свершениям в честь Девятнадцатой партконференции.

Капитана Петренко и Галю разместили в офицерском модуле, где нашлась вполне приличная комната с кондиционером и широким самодельным топчаном из досок от снарядных ящиков, покрытым двумя слоями толстого поролона.

— После обеда за вами заедет мой «уазик», — сообщил Ваганов. — У водителя будет «охранная грамота» — чтобы комендантский патруль не задержал вас в дуканах. На всякий случай договоритесь с командованием армейских артиллеристов и возьмите с собой в город пару-тройку их младших офицеров, — посоветовал подполковник. — Они здесь регулярно воюют, ребята надежные, поэтому с ними можно не опасаться выстрела в спину. С тобой, Александр Николаевич, мы встретимся вечером, когда приземлится эскадрилья «Антеев». Они доставят в Кабул «Буратино»[146], транспортно-заряжающую машину «Артемон» и несколько МАЗов с боеприпасами — теми самыми «Мальвинами». Ну что, поехали, майор? — обратился он к Чабаненко.

— Веди себя, Саня, как в старые добрые времена, — с улыбкой напомнил Тайфун на прощание. — А ты, Галя, все-таки его придерживай, чтобы не сорвался. Он может!

— Строгий ошейник, намордник, шоры на глаза, короткий поводок и команда «Рядом!» — рассмеялась девушка. — Не тот случай — он же у нас Хантер! Хотя некоторое влияние дрессуры уже ощущается…

После обеда пришла машина Ваганова. Водитель — замученный сверчок по имени Ваня, весь увешанный оружием, отыскал молодых людей в модуле.

— Вот вам «охранная грамота», — вручил он бумагу, из которой следовало, что капитан Петренко А. Н. и служащая СА Макарова Г. С. выполняют особое поручение начальника политического отдела армии, поэтому все, к кому обратятся указанные лица, не должны чинить им препятствий, а, наоборот, — оказывать всяческое содействие. Подпись ЧВС армии генерал-майора Захарова, засвидетельствованная печатью и угловым штампом политотдела, подчеркивали серьезность документа.

— Также имею для вас обоих отдельный подарок от «каскадеров» — пару бронежилетов скрытого ношения из двойного кевлара, новейшего изобретения проклятых империалистов! — Водитель вытащил из парашютной сумки два легких и упругих, почти невесомых по сравнению с армейскими «брониками» черных жилета, застегивающихся с боков на «липучки». — От очереди из «калаша» в упор, конечно, не спасет, но ППШ, ПМ, АПС, ТТ, осколки гранат, рикошетные пули и любое холодное оружие держит как миленький! Подполковник Ваганов приказал, чтобы без них вы в город не выходили!

Долго искать спутников-артиллеристов не пришлось — на крыльце модуля Хантер нос к носу столкнулся с Гризли — старшим офицером батареи «Гиацинтов». Встреча была, как водится, бурной.

— Гризли! — представил Александр пушкаря Гале, начисто позабыв, как того зовут на самом деле. — Артиллерист Божьей милостью, тот самый ас, что спас нас с Бугаем на высоте Кранты в апреле. А это — Галина, — отрекомендовал он Афродиту, — истинный рахат-лукум моего сердца!

— Вообще-то я Володя, — слегка растерялся Гризли. — А «медвежий» позывной мне уже в Афгане прилепили…

Гризли помог найти еще пару пушкарей из тех, что немало побродили в составе артиллерийских разведывательных групп по предгорьям Гиндукуша вместе с подразделениями десантников. Погрузившись в «уазик», вся эта компания дружно двинулась обследовать кабульские базары.

Предыдущие визиты Хантера в Кабул не оставили особенных следов в памяти. Тому были причины как объективного, так и чисто субъективного характера — чаще всего — пресловутая «горькая настойка». И лишь теперь он смог трезво и неторопясь оценить знаменитые кабульские дуканы. А там, с точки зрения советского человека, с уст которого многие десятилетия подряд не сходило слово «дефицит», было все, чего душа пожелает.

От разнообразия всевозможных товаров перехватывало дух. В Богом забытой полуфеодальной стране, до сих пор официально живущей по календарю четырнадцатого века и по уровню образования населения находящейся на последних позициях в мире, в лавчонках и магазинчиках имелось все, что невозможно было найти на территории могущественной ядерной державы-соседа: электроника и бытовая техника, современная модная одежда, обувь лучших мировых производителей, косметика, часы, ковры и многое-многое другое.

Следовало отдать должное и самим афганцам — они умели не только воевать, но и грамотно торговать, чутко улавливая нюансы конъюнктуры, модные веяния, колебания спроса и предложения, рост и падение цен и прочие тонкости мировой торговой политики. К тому же курсы валют в Кабуле были более чем гибкими, поскольку здесь принималась и обменивалась валюта любой страны мира.

Хантер, памятуя наставления деда, с которым он еще в детстве любил бродить по Колхозному рынку в Полтаве, заранее составил список необходимых покупок. Благодаря союзу с Афродитой с ее прирожденной смекалкой и хозяйственными навыками, деньги у него теперь не переводились. Кое-чему он научился и у сослуживцев. Так, прижимистый Крест научил, как прожить, не тратя ни копейки из тех сумм, которые ежемесячно начислялись ему и Гале. Принцип оказался простым: батальон время от времени захватывал у противника те или иные трофеи, которые попадали в бригаду далеко не в полном объеме. Хитрый зампотылу обменивал большую часть этих трофеев на продукты питания и деньги, которые, по распоряжению комбата, тратились исключительно на нужды батальона. Крест проделывал все это так виртуозно, что вездесущему особому отделу ни разу не пришло в голову сунуть свой нос во внутренние дела батальона.

Трофейные лекарства и перевязочные материалы Хантер немедленно переправлял в Южный госпиталь. Если же среди трофеев оказывались деньги, на замполита и только на него возлагалась обязанность по их распределению. Тут Александр чтил заповеди пророка Мухаммеда, зафиксированные в Коране: пятая часть всей суммы шла в НЗ, а остальное делилось между десантниками пропорционально личному вкладу каждого в исход боевого выхода. Что касается неприкосновенного запаса, то на самом деле он был очень даже прикосновенным, но шел главным образом на помощь раненым военнослужащим или семьям погибших.

Однако весь этот скрытый от глаз высокого начальства механизм использовал только определенные типы валют: внешторговские чеки, советские рубли и афгани. Доллары, фунты стерлингов, марки, индийские и пакистанские рупии десантники честно сдавали в особый отдел, часто даже не пересчитывая. Хантер не хотел иметь с ними дела, чтобы никто не смог инкриминировать ему мошенничество, мародерство или незаконные валютные операции. На то были веские основания — его предшественник, майор G., погорел именно на этом.

Благодаря всему этому здесь, в Кабуле, у клана Мак’Петр имелась при себе солидная сумма в афгани и советских рублях. Перекусив замечательными афганскими шашлычками, про которые Хантер все уши Гале прожужжал, оба оторвались от своей группы, кружившей неподалеку от машины. Замкомбата принялся выбирать подарки дочери, и оба начисто забыли о том, где находятся, а война таких вещей не прощает.

Неожиданно неподалеку прогремела длинная автоматная очередь. Александр с Галей опрометью выскочили из лавочки и увидели ГАЗ-66 с опознавательными знаками военной комендатуры. Комендачи, окружив «уазик», пытались разоружить пушкарей, ощетинившихся автоматами во все стороны. Те матерно огрызались, не собираясь сдавать стволы. Афганцы высыпали из лавок: разборы между шурави — что может быть интереснее?!

— Что здесь происходит?! — мгновенно вмешался капитан Петренко. — Кто здесь старший, ко мне! — властно скомандовал он.

Внешний вид капитана разительно отличался от обычных завсегдатаев кабульских базаров. Обвешанный оружием, в «лифчике», обутый в берцы, с темным зимним загаром на лице — офицер в такой экипировке вызывал у дуканщиков одно желание — по-быстрому закрыть свои лавчонки. Они прекрасно помнили нехорошую славу бригады, в которой раньше довелось служить Хантеру, — от одного ее приближения торговые ряды и целые кварталы пустели на глазах…

— А ты кто такой?! — выпятил челюсть начальник патруля — раскормленный старший прапорщик из комендатуры. — И что здесь делает баба с автоматом, есть у нее документы?

— Документики у нас имеются, — вежливо скалясь и сдерживая себя, чтобы не пристрелить наглеца на месте, проговорил замкомбата. — Но для начала следовало бы представиться, уважаемый!

— Хорош ваньку валять! — рявкнул «уважаемый». — Поедете в комендатуру, там разберемся! Живо в машину, забираю всех!

— Забираешь? — все так же вкрадчиво спросил Хантер, подмигивая Гале и пушкарям. — Пожалуйста! На, забирай! — С этими словами он мгновенным движением выхватил из «лифчика» «феньку» и, выдернув чеку, протянул прапорщику.

— Что такое?! — побелел комендач. — Я… я на вас… рапорт н-напишу! Я…

— Ты, навоз комендантский! — Хантер шагнул к прапору, держа гранату прямо у него под носом, и стащил автомат у того с плеча. — Ты здесь никто, и звать тебя никак, врубился?! Давай, читай! — Он подержал перед бегающими глазками комендача «охранную грамоту». — Усвоил, «умка»? А оружие твое я прихвачу с собой, потому как ты его не любишь, да и обращаться с ним, судя по всему, так и не научился!

Перехватив автомат поудобнее, замкомбата зашагал к своей машине.

— Чего стоите?! — заверещал прапорщик, обращаясь к бойцам патруля. — Стреляйте, он же меня разоружил! — Должно быть, от шока у бедолаги окончательно помутилось в голове.

Один из патрульных, подняв ствол РПК повыше, нажал спусковой крючок и дал длинную очередь поверх капитанской головы. Это произвело впечатление лишь на Афродиту. Капитан в ответ левой рукою выхватил ПМ и всадил пулю в правый задний фонарь «шишиги».

— Иди-ка сюда, — простецки позвал он прапорщика. — Я тебе оружие верну.

Прапор послушно, как на веревочке, приблизился, и Хантер торжественно-печально, как новобранцу, вложил ему в ладонь… «феньку» с отсутствующей чекой.

— Найдешь меня, придешь с родителями — получишь автомат. Понял, дурачок? А теперь извинись перед дамой, — он подтолкнул комендача к Гале. — Скажи девушке, что больше не будешь хамить!

— Виноват… — проскулил комендач, уже сообразивший, в какой переплет угодил. — Но все-таки, если можно, — верните мне автомат!

— Он, конечно, плохой мальчик, — рассмеялась Афродита. — Как говорится, упитанный, но невоспитанный. Но, может быть, Александр Николаевич, вы все-таки вернете ему табельное оружие?

— Пусть приезжает как положено — со своим начальством, принесет формальные извинения, — открыто издевался Александр Николаевич, — тогда, может, и получит свою пукалку… Поехали! — скомандовал он своим спутникам.

В Теплый Стан возвращались с эскортом — впереди пылил «уазик», за ним тряслась на ухабах комендантская «шишига».

— Ну ты и дал! — Гризли с восхищением покачал головой. — Так их обуть! Они ж до того уже зажрались, что просто спасу от них нет!

В военном городке их уже ждали — Ваганов с Тайфуном, «химический майор» Кузьменко, Пацуков и еще какие-то офицеры, с которыми капитан Петренко не был знаком. Случай с патрулем развеселил всех — особенно когда Хантер вытащил из «уазика» чужой автомат, а за ним, как собака на свист, из «шишиги» вывалился прапорщик, держа в вытянутой руке «феньку».

— Есть здесь куда выкинуть, чтоб никого не зацепило? — спросил Хантер у Гризли, с трудом разжимая окаменевшие и мокрые от напряжения пальцы комендача и забирая гранату.

— Айн момент. — Пушкарь перехватил «феньку», отнес в сторону от дорожки, туда, где зияла дыра заброшенного канализационного люка, и отправил гранату вниз. Глухо ударил подземный взрыв, из люка взвилось облако пыли. — Сделано, Хантер!

Комендачу вернули оружие, а когда «шишига» виновато, как побитая собака, потрусила прочь, со стороны КПП донесся протяжный гудок — прибыла колонна.

3. «Весы размеров»

На территории Афганистана такая колонна могла поразить кого угодно — вид у нее был подчеркнуто «нездешний». Десять далеко не новых, но свежеокрашенных БТР-60ПБ, шесть мощных МАЗов, загруженных бомботарой и плотно укутанных брезентом. В середине колонны находились две тяжелых бронированных машины («Буратино» с «Артемоном», не иначе, догадался замкомбата ДШБ), необычные контуры которых помимо воли притягивали взгляд. Базой для них служило шасси среднего танка Т-72, а поверх бронированного корпуса высилась какая-то конструкция, но брезент и маскировочные сети не позволяли ее детально рассмотреть.

Но вершиной маскировки были не брезенты с масксетями, а 37-мм зенитные орудия на четырехколесном ходу, тащившиеся на крюках за «Буратино» и «Артемоном». Легендарные зенитки, которые в свое время были бичом для асов Германа Геринга, выглядели в высшей степени странно рядом с новейшими бронированными монстрами, зато сразу же наталкивали стороннего наблюдателя на мысль, что скрытые под брезентом боевые машины также принадлежат к артиллерии или ПВО.

На бортах бронетранспортеров сохранились опознавательные знаки Советской Армии, которые используются в европейских группах советских войск — красно-желтые круги с расположенными в них белыми буквами СА, и это тоже, вероятно, было частью большой игры. Новехонькие противотанковые управляемые ракеты «Малютка» топорщились на их башенках, а бросающиеся в глаза красные звезды на броне как бы венчали весь этот невероятный для Афгана диссонанс.

Колонна остановилась, старший передал распоряжение — всем построиться, кроме механиков-водителей и наводчиков-операторов.

Капитан Петренко вгляделся. Строй этот не имел ни малейшего сходства с самой боевой десантно-штурмовой ротой его батальона. От этих ровных — буквально по ниточке — шеренг веяло каким-то провинциальным гарнизоном где-нибудь в Дальневосточном округе. Бойцы все как один упакованы в шинели с надраенными пуговицами и бляхами ремней, с погонами и петлицами небесно-синего цвета, на которых золотом выделялись эмблемы рода войск. Массивные штык-ножи, противогазы, новенькие рюкзаки десантника, радиостанции Р-103 (практические копии немецких трофейных «Телефункен»), малые пехотные лопатки — все это гроздьями болталось на «ряженых», а из-за их плеч выглядывали стволы АК-47 с внушительными «веслами» деревянных прикладов.

И это еще что! Отделение спецминирования солидно стояло на фланге, сжимая ремни карабинов СКС с треугольными черными штыками, снайперов вооружили СВТ, а сержанты имели при себе так давно забытые всеми «сержантские» сумки и чехлы с флажками. Шлемы цвета молодого салата с красными звездочками ровно сидели на стриженых головах, надраенные кирзовые сапоги «со шнуровкой» лоснились на ярком афганском солнце, как черная икра.

Офицеры и прапорщики были экипированы еще хлеще — в «союзные» шинели со всеми знаками различия, с портупеями, биноклями и полевыми сумками, у каждого на боку топорщился раритетный ТТ, а у Дыни — и вовсе пистолет Стечкина в деревянной кобуре. Тяжелые юфтевые сапоги и необычайно яркие, демаскирующие обладателей каски дополняли картину удивительного перевоплощения…

Капитан Петренко был подготовлен к этому маскараду, но и у него перехватило дыхание от увиденного. А уж Галя и подавно смотрела на Дынино войско круглыми глазами — перевоплощение, совершившееся на протяжении одного светового дня, оказалось для нее полной неожиданностью.

— Деточка, сделай, пожалуйста, милое простенькое личико, — негромко попросил Тайфун, проходя мимо. — И ты, Искандер, верни себе обычное для Хантера выражение лица. И давай, принимай командование над этим народным ополчением, — приказал он земляку, уже пришедшему в себя. — Только не волнуйся, все должно быть, как взаправду. Вперед!

Тайфун прогулочным шагом направился к бассейну, подхватив под руку Афродиту и насвистывая «Червону руту». За ними последовали Ваганов, Пацуков и Кузьменко.

— Равняйсь! Смир-рна! — рявкнул Дыня, которого чужая форма изменила до неузнаваемости. — Р-равнение налево! — Печатая шаг, он двинулся к Петренко, вышедшему навстречу. — Товарищ… — На всякий пожарный Дыня сделал вид, что не разбирается в «афганской» форме и слегка наклонил голову, приглядываясь к защитного цвета звездочкам на погончиках бушлата капитана Петренко. — Товарищ капитан! — продолжал Дыня чисто по-уставному. — Третья десантно-штурмовая рота 905-го отдельного десантно-штурмового батальона Четырнадцатой общевойсковой армии Одесского военного округа в составе семидесяти двух военнослужащих и десяти единиц техники прибыли в ваше распоряжение! Командир третьей десантно-штурмовой роты капитан Денисенко!

— Здравствуйте, товарищи десантники! — поздоровался с «ряжеными» Хантер, пожав Дынину конечность.

— Здрав-жла, тов-щ к-питан! — дружно пролаяли те в ответ.

— Поздравляю вас с прибытием на афганскую землю! — закинул удочку тот, следя за реакцией десантников — засмеются или нет?

— Ура! Ура! Ура! — коротко проорали подчиненные без тени улыбки.

Капитан одобрительно кивнул — Дыня, ротный замполит Данилов и другие офицеры провели серьезную работу с бойцами.

Далее все пошло по заранее расписанному сценарию — технику загнали в парк, а поскольку нельзя было допустить взаимодействия «пришельцев» с бойцами местных подразделений, их разместили отдельным табором в углу парка боевых машин, завесив все подходы брезентами и маскировочными сетями. Так, выставив собственные караулы и не подпуская к себе никого из здешних военных, они собирались провести несколько суток подряд. Весь этот маскарад в сочетании с мерами повышенной секретности предполагал широкий резонанс не только в артиллерийском городке, но и в его окрестностях.

Пока загоняли технику в парк и выставляли караулы, Хантер успел перекурить с Дыней.

— Ну что, Вольдемар, как тебе живется в новой шкуре? — негромко спросил он.

— Да ну ее на хрен! — чистосердечно сознался Дыня. — Чистая пытка. В этой шинельке ни повернуться, ни вздохнуть, ни пернуть! Противогазы, портупея, сумка полевая — охренеть! На ногах словно гири, — кивнул он на свои юфтевые чоботы. — А пэша это… — капитан схватился за кадык и вытаращил глаза. — Чуть не удавился, пока крючок на вороте застегнул! Как они там в Союзе в таком дерьме служат?!

— Так и служат! — ухмыльнулся Хантер, с сочувствием наблюдая за страданиями друга. — Табельное оружие и наша форма где?

— Все на броне, — уже не так взвинченно ответил ротный. — Ждет своего часа. Нет, и все равно не понимаю — ну как наши деды с таким барахлом Сталинград отстояли?! — Он указал на действительно странноватую с виду СВТ, которую снайпер по кличке Якут на посту возле «Буратино» держал в положении «на караул»…

Следующей задачей роты было тупо простоять лагерем в Кабуле в течение нескольких дней, чтобы слухи о необычной колонне и ее не менее причудливой охране расползлись среди шурави и местного населения. Для усиления эффекта Петренко предложил Тайфуну свозить офицеров и прапорщиков из числа «ряженых» по дуканам, воспользовавшись для этого комендантской «шишигой».

— Ну, если ты больше никого разоружать не станешь, — рассмеялся полтавец, — тогда я не против. Особый отдел армии решит этот вопрос в одно касание — у них на комендачей компромата чертова прорва — на десяток «расстрельных» статей! Прокатятся твои «ряженые» по дуканам. Рубли-то у них есть?

— Обижаешь, начальник! — хмыкнул Хантер. — «Рябчики» в наличии, а чеки и афгани я велел спрятать и забыть, как они выглядят. На этот счет не волнуйся — будут валять дурака по полной программе… Но ты ответь мне, Павел Николаевич: как эти пугала сорокасемитонные пройдут по афганским дорогам до самого Нангархара? Там же прорва туннелей и мостов!

— Читай бессмертного Навои, Саня. Есть у него трактат «Весы размеров», — усмехнулся спецпропагандист. — И хоть речь в нем о стихотворных размерах, у нас тоже все давно исчислено и взвешено. Не беспокойся, занимайся своими делами…

Вечером в модуле, где остановились Хантер и Афродита, собралась веселая компания. Сначала здесь побывали химики-дозиметристы из штаба армии, которых привел с собой веселый майор Кузьменко, а как только они удалились, в комнату ворвалась целая ватага во главе с Гризли. Он притащил с собой переносной телевизор для молодых, чтобы не скучали, и вечеринка снова набрала обороты.

Александр с радостью узнал, что офицеры-артиллеристы, воевавшие вместе с ним во время памятной армейской операции в апреле, живы и здоровы. Замполит батареи «Геноцидов» Игорчук, известный по позывному Нежин, выздоровел после ранения, получил Красную Звезду и уже убыл по замене в Дальневосточный округ. Сам Гризли за эту операцию получил такой же орден, с некоторым запозданием награды догнали раненых или отправились в семьи тех, кто погиб…

Беседа под рюмочку текла непринужденно, а между тем произошла и заранее запланированная «утечка информации». Хантер, не упоминая нынешнее место своей службы, поведал о том, что получил орден и досрочное звание, а затем сообщил (мысленно заранее извинившись перед Дыней), что ему оказали особое доверие — поручили курировать «союзных балбесов», которых прислали обеспечивать проводку колонны техники до самого Нангархара, где должны состояться боевые испытания новейшей системы вооружения.

«Союзные балбесы» вызвали жеребячий хохот за столом, посыпались насмешки и остроты в адрес вновь прибывших «молдавских десантников». Но кое-кто из артиллеристов возмутился: как же так, кому могло прийти в голову отправить неподготовленных бойцов, да еще и с устаревшим вооружением, в Афган?

— Это ж верная погибель! — втолковывал захмелевший Гризли также не слишком трезвому капитану Петренко. — Их же перебьют, как кекликов! Ты ведь знаешь нангархарских «духов» — это волки, настоящие воины Аллаха! Они в два счета спалят эти их «коробочки», и никакие «Малютки» не спасут! Ох и не повезло тебе, Хантер, нет, не повезло! — снова и снова твердил он, невзирая на присутствие Гали.

— Ничего, прорвемся! — легкомысленно отмахнулся Хантер, незаметно подмигивая девушке. — Там войск наших полным-полно, к тому же мы не собираемся действовать самостоятельно, в отрыве. Для нас главное — отстреляться по реальному противнику и прихватить несколько трупов для изучения в Москве. Потом эта гоп-компания улетит себе белым аистом в солнечную Молдавию, а мы с Афродитой, — он обнял свою красавицу и покрепче прижал к себе, — вернемся на базу. Броню передадим «зеленым»[147]… Чуть-чуть потерпеть — и все дела!

— Сладкий у тебя… рахат-лукум! — Захмелевший Гризли нет-нет, да и поглядывал на девушку. — Неужто вместе с тобою на боевые ходит? Я такого в Афгане за два года ни разу не встречал…

— Ну какие там боевые… Просто Галя — медик, этим и объясняется ее присутствие здесь. Пришлось, конечно, поморочиться с ее госпитальным руководством, но в конце концов все уладилось. Нам без медицины нельзя — а вдруг кого-нибудь из «союзных балбесов» на боевых испытаниях подранят?

С утра ГАЗ-66 с комендантским патрулем уже торчал перед гарнизонной гауптвахтой, поджидая офицеров, прапорщиков и «сверчков» из «молдавской десантуры». Недавний Хантеров знакомец бойко доложился, — мол, сам он, старший прапорщик Георгий Колонтырь, личный состав патруля и служебный автомобиль на весь световой день откомандированы в распоряжение капитана Петренко.

— Вот это другое дело! — Капитан пожал руку комендачу с колоритной фамилией. — А то: «Арестую, арестую!» Голова, земляк, она не только для того, чтобы шлем стальной носить! — Он слегка постучал костяшками пальцев по башке прапора, вызвав всеобщий смех. При этом на багровой физиономии носителя этой головы не появилось никаких проблесков мысли.

Затем капитан приступил к инструктажу.

— Товарищи офицеры, прапорщики и военнослужащие сверхсрочной службы! — обратился он к контингенту. — Благодаря моим настойчивым просьбам, вас провезут по кабульским базарам, чтобы вы имели возможность… э-э… скупиться. Сейчас я объясню, как вам надлежит вести себя в дуканах…

Ухмыльнувшись, он огляделся и, убедившись, что никто из посторонних не может его слышать, перешел на общепонятный язык:

— Значит так: афганских слов и выражений не употреблять. Не торговаться. Таращить глаза и хватать без разговоров все, что вам предложат, кроме явной туфты. Всему удивляться. На вопросы дуканщиков делать загадочную морду и называть себя одесситами или молдаванами. Дескать, находимся в Афганистане в краткосрочной командировке и вскоре отбываем обратно к живописным берегам Днестра.

Он сознательно пользовался короткими, рублеными фразами, впечатывая легенду в мозги подчиненных.

— В то же время вам следует вести себя недоверчиво, хвататься за оружие по малейшему поводу и без него! Разрешаю даже устроить небольшую бестолковую пальбу, но без жертв со стороны мирного населения! — предупредил он, заметив, как хищно оживился Дыня. — Кроме всего сказанного кто-нибудь из «сверчков», — капитан отыскал взглядом Стаканчика и кивнул, — должен осторожно порасспросить дуканщиков, что за город Джелалабад, имеются ли там базары, какие там цены и берут ли джелалабадские дуканщики советские рубли.

Одним словом — как можно больше тупой спеси и мнимой секретности. Если надумаете что-то покупать — только за советские рубли! Курс рубля по отношению к афгани вам сообщит мой добрый друг Жорж Колонтырь, — указал он на упитанного старшего прапорщика, маячившего рядом с «шишигой». — Вопросы есть? Если нет, тогда — вперед за бакшишами! Жду вашего возвращения! К машине!

— Володя! — задержал он капитана Денисенко, покуда «союзные остолопы» энергично набивались в кузов машины. — Смотри — будь поосторожнее! И не заигрывайтесь, пожалуйста!.. Да: не забудь прихватить пару-тройку бутылок водки для дезинфекции… Чует мое сердце, туго нам там придется…

Не хотелось делиться с другом дурными предчувствиями, но то, что упорно шевелилось в его душе, вырвалось само собой.

— Не волнуйся, дружище! — успокоил его Дыня, оставаясь в строевой стойке, как вышколенный служака. — Все будет в лучшем виде! Разрешите идти, товарищ капитан? — почему-то с нажимом спросил он, отдавая честь и указывая глазами куда-то в сторону. — Есть! — не дождавшись ответа, лихо повернулся кругом и строевым шагом подался к «шишиге».

— Товарищ капитан! — В нескольких шагах от Хантера стоял… подполковник Заснин, кадровик политотдела армии, а рядом — невысокий усатый подполковник с хмурым лицом. — Подойдите сюда!

Хантер без особой охоты приблизился, вяло приложив «копыто к черепу».

— Капитан Петренко, — представился он, не называя должности и не добавив стандартное «прибыл по вашему приказанию».

— А борзый ты, Петренко, однако! — заметил кадровик, не здороваясь. — Совсем не изменился. Чем это ты здесь занимаешься?

— Инструктирую команду, прибывшую из Союза, как себя вести в городе, в том числе в дуканах… — не торопясь начал докладывать Хантер. Упоминание дуканов буквально взорвало кадровика. Он дернулся, сорвался с места и завопил во всю мочь:

— Стой!!! Отставить! Какие дуканы? Вы что, охренели тут все?! — Для большей убедительности он замахал руками в сторону «шишиги», уже тронувшейся с места. — Стоять! Приказываю остановиться! Все ко мне!

ГАЗ-66 послушно замер, из него посыпались «союзные балбесы» в своем странном снаряжении. Заснин изумленно воззрился на них, затем перевел свои глазки-буравчики на Хантера.

— Я тебя, б…! — прорычал он, вплотную приближаясь к Петренко, с отчаянием наблюдающему, как рушится тщательно продуманная операция по дезинформации противника. — Ты у меня, б…, теперь просто так не отвертишься! Я тебе, б… — Эмоции у подполковника зашкаливали, а посему слов для их выражения не хватало. — А я-то думаю — про какое это одичалое воинство мне замполит армейского артполка докладывает? — Заснин обернулся к подполковнику, с готовностью ощерившемуся в ответ (он-то и есть тот самый замполит, сообразил Александр). — А тут этот тип, оказывается! Он у меня в прошлый раз едва вывернулся, иначе бы я его как гниду раздавил!..

Кадровик насмехался, пытаясь вывести Хантера из себя, и даже не скрывал этого.

— Хотел я тебе и орден, и звание твое досрочное тормознуть, да вот не получилось, жаль. Зато на этот раз тебе точно кранты, будь уверен! — отчеканил Заснин, и оба подполковника засмеялись — будто разом залаяла пара шакалов.

— Где приказ о назначении тебя старшим этой команды? Я его немедленно аннулирую! Где план партийно-политической работы с личным составом? Где дневник индивидуально-воспитательной работы, свидетельствующий, что ты лично провел беседу с каждым из вновь прибывших? Сколько среди них коммунистов, комсомольцев — хоть это тебе известно? Ты их на временный учет поставил? — Идиотские вопросы посыпались, как из рога изобилия.

— Он еще и с девкой сюда прибыл! — подлил масла в огонь замполит артполка. — Под ручку приперлись, вдвоем в модуле открыто сожительствуют!

— Да ты что?! — обрадованно потер руки Заснин. — Ну все, Петренко, ты влетел! Ты даже не представляешь — насколько! По-быстрому проведем расследование, затем приговорчик — и замполитом роты пехтуры — в Руху!

Хантер молчал, хотя казалось — вот-вот задохнется от ярости. Мысли метались, и только немного успокоившись, он решил действовать иначе.

— Вот документ. — Он вытащил из нагрудного кармана «охранную грамоту», выданную Вагановым. — Там все написано. И про девку в том числе. — Он исподлобья взглянул на артиллерийского замполита. — Все остальное, товарищ подполковник, вам разъяснят в политуправлении Туркестанского округа. Обратитесь к полковнику Худайбердыеву.

По мере того как ошеломленный кадровик читал бумажку, физиономия его менялась. Брови полезли на лоб, глазенки-буравчики выкатились от удивления и возмущения.

— Не могу представить, как и почему генерал Захаров это подписал! — Он буквально клокотал от неприязни, но ничего поделать не мог — документ имел магическую силу над этим бумажным червем. — Разумеется, мне известно о твоих отношениях с полковником Худайбердыевым — только благодаря ему тебе удалось…

— Разрешите, товарищ подполковник, я продолжу начатое? — прервал возвышенно-кадровый монолог Хантер. — Капитан Денисенко! — обернулся он к подчиненным, заинтересованно следившим за развитием сюжета. — Загружайтесь, после обеда все должны быть на месте! К машине!

Из кабины высунулась физиономия прапорщика Жоржа. Петренко махнул ему — мол, газуй. «Шишига» взревела движком и моментально скрылась в клубах пыли за воротами КПП.

— Хоть у тебя, Петренко, и на руках ксива от генерала Захарова, — на всякий случай потянула кота за хвост местная сявка, он же замполит армейского артполка, — но я бы тебе не советовал…

Что там этот холуй намерен был не советовать, никто так и не расслышал, и реплика повисла в воздухе — рядом с визгом затормозил «уазик» Ваганова. «Каскадер» выпрыгнул из машины еще на ходу.

— Петренко! — гаркнул он. — Немедленно в машину! — Выражение лица Подпольщика Кондрата не предвещало ничего доброго.

Хантеру не требовалось повторять — в следующую секунду он уже был в «уазике», где на заднем сиденье беззвучно посмеивался Тайфун. «Сверчок» Ваня дал газ и отъехал на пару десятков метров, но капитан успел заметить, как Ваганов ткнул в вытянутые физиономии политработников свое удостоверение, а затем донеслась его многоэтажная ругань, сопровождаемая энергичной жестикуляцией.

— Кто вам сообщил? — спросил Александр у Тайфуна, сидевшего в обнимку со своим старым «калашом».

— А чему ты удивляешься? У нас везде глаза и уши, — все с тем же смешком ответил тот. — Но вот эту парочку тупорылых мы таки проморгали, каюсь. Не предусмотрели вариант. Но, слава богу, — успели… Какие у вас с Галей планы на сегодняшний вечер? — спросил майор таким тоном, словно речь о приеме в посольстве.

— Думали разыскать в Кабуле Шубина с Серебряковым и устроить посиделки для друзей, — сообщил Хантер.

— А меня позовете? — неожиданно спросил майор, искоса взглянув на земляка.

Александр внезапно почувствовал укол совести. Спецпропагандист в Афгане был одинок, как медведь-шатун. За все время их знакомства он ни разу не видел его в обществе женщин, но знал, что в селе под Львовом Павла Николаевича ждут двое сыновей и жена Люба. А он, переполненный своим счастьем, повел себя, как последний эгоист. Разве Тайфун железный? Разве он, как и все мы, не нуждается во внимании, заботе, дружеском окружении, чтобы хоть на несколько часов забыть о войне?

— Прости дурака, Павел Николаевич, — стиснул Хантер предплечье друга. — Ну конечно мы будем рады тебя видеть! Я просто подумал — ты вечно занят, тебе не до нас… В общем — извини!

— Фу, ну — все! — Разгоряченный стычкой, на переднее сиденье плюхнулся Ваганов. — Ох и болваны! В политотделах у вас все такие малахольные или через одного, а, Сань? — Он осекся, поймав хмурый взгляд Тайфуна. — Ладно, ребята, я не о присутствующих. Дураков не сеют и не жнут, то-то их везде хватает… А ты, капитан, молодцом — держался спокойно, а главное, вовремя ткнул им «охранку». На этих бумажка действует, как крест на нечистую силу…

После обеда вернулись взбудораженные «союзные балбесы», а с ними перепуганный до смерти комендач Жорж. Заикаясь, он поведал жуткую историю о том, как «эти горе-десантники», услыхав где-то в отдалении выстрелы, попадали на днище кузова и начали палить в белый свет, как в копеечку, прямо сквозь брезент тента. Только благодаря вмешательству Аллаха и самого прапорщика обошлось без жертв и «шишига» кое-как доковыляла до Теплого Стана.

Поблагодарив комендача с самым серьезным видом, Хантер отпустил его с миром, заодно припомнив меткое наблюдение полковника Ермолова: «Тот, кто хотя бы месяц прослужил во всяких шарашках вроде роты почетного караула, комендатуры, военной автоинспекции, гауптвахты, а равно в порученцах, адъютантах или денщиках, — к дальнейшей службе категорически непригоден!»

— Ну, что вы там на самом деле начудили? — с улыбкой спросил он Дыню, когда тот явился с докладом про «штурм дуканов». — А то прапор мне тут сорок бочек арестантов намолол!

— Да ну, чистый дурдом! — ухмыльнулся ротный. — Кто-то начал стрелять в двух кварталах от нас, а в Кабуле, сам знаешь, без конца палит кто попало. Ну, мы, согласно легенде, залегли в кузове и давай молотить из пистолетов, брезент дырявить! А Жорж этот твой со своими патрульными до того напугались, что схватились за автоматы и ну лупить по дуканам. Высадили по магазину каждый, только тогда опомнились. А мы на днище лежим, вид имеем, соответственно, перепуганный… Одним словом, можешь быть спокоен: весть о прибытии каких-то безмозглых из Союза уже распространилась по Кабулу, и вполне возможно, что уже приближается к Джелалабаду. Шайтан, минер наш, всех дуканщиков заколебал расспросами о тамошних ценах…

Ближе к вечеру клан Мак’Петр вместе с Тайфуном, предварительно созвонившись с Шубиным, покатил все на том же «уазике» в штаб армии. Майор юстиции Серебряков встретил их на КПП, расположенном неподалеку от Дворца Амина, и тут же предложил для разминки смотаться не куда-нибудь, а на дискотеку в Центральный клинический госпиталь. Для Саниного уха такое предложение звучало странно: неужели здесь, фактически во фронтовом городе, возможно такое: люди танцуют, знакомятся, флиртуют — все как в обычной мирной жизни?

Однако Афродите эта идея не понравилась, и она отказалась, сославшись на нездоровье. Хантер удивился: спортивная, всегда подтянутая и энергичная, у себя в госпитале Галя для многих была эталоном выносливости и здоровья. Однако в последнее время ему все чаще приходилось слышать от нее подобные жалобы.

Выход из положения нашел Шубин, предложив всей компанией отправиться в кафе при армейском Доме офицеров. На том и порешили.

В результате просидели до самого закрытия. Галя, равнодушная к спиртному, на этот раз отказалась даже от кофе с коньяком, зато Хантер, воспользовавшись тем, что официантки в кафе, как кабульские дуканщики, принимали, хоть и втихаря, любую валюту, оторвался по полной программе. Даже Тайфун, еще не вполне оправившийся от последствий «обратки», позволил себе скромные «два по сто».

Ночевали молодые люди у Серебрякова — хозяин деликатно отправился к друзьям, прихватив с собой Чабаненко, которого слегка развезло после длительного воздержания и изнурительных диет.

— Скажи мне, о рахат-лукум моего сердца, — спросил Саня уже в постели, притянув Галю к себе, — что с тобой происходит в последнее время? Еще недавно была готова хоть до утра гопки скакать, а сегодня от дискотеки отказалась! Что случилось? Ты, часом, не заболела, любовь моя? — Не дожидаясь ответа, он нашел в темноте ее губы и поцеловал.

— Нет, Саша, я вполне здорова, — ответила Галя, отстраняясь. — Просто от тебя перегарищем несет, как от коня колхозного…

Неожиданно она вскочила, натянула спортивный костюм и метнулась в туалет…

4. Карабасов норов

Утром Ваганов отвез Тайфуна и Александра с Галей в Теплый Стан.

Там их встретил озабоченный командир дивизиона РСЗО «Ураган» майор Пацуков — ночью душманы обстреляли парк боевых машин реактивными снарядами. О таких инцидентах здесь уже давно забыли — и на тебе! Потерь и разрушений не случилось, но «союзная» охрана, по словам майора, ополоумев от страха, открыла бешеную стрельбу из всех видов оружия, которая продолжалась не меньше получаса. Даже их БТР ударил из пулеметов в сторону близлежащих горных склонов, а наводчики-операторы выпустили два ПТУРа, пытаясь поразить неведомо кого. Пацуков требовал провести расследование и сурово наказать виновных в панике и бессмысленной стрельбе.

Пообещав немедленно разобраться, Хантер зашагал в парк.

Дыня встретил по уставу и тут же доложил, что это он, на свой страх и риск, решил усилить впечатление от «необстрелянного» и «перепуганного» подразделения, приняв спонтанное решение ровно в ту минуту, когда первый душманский «эрэс» рванул на территории парка.

— Ты, Хантер, не волнуйся, — добавил он. — Мы, как только расположились в парке, сразу же визуально изучили окрестности артиллерийского городка и наметили дневные и ночные ориентиры. Теперь точно знаем, где расположены наши «точки», а где их нет. Так что стрельбу вели исключительно так, чтобы не зацепить своих, — ротный неожиданно улыбнулся в пшеничные усы, — и вдобавок трассирующими пулями — так сказать, для наглядности…

— А «Малютки»? — засмеялся Хантер, закуривая и угощая друга. — Тоже для наглядности?

— Знаешь, Сань, вот я всегда удивлялся, почему в Афганистане ПТУРы почти никогда не используют в боевых целях? — Ротный смахнул улыбку с лица. — А ведь зря. Мне еще в самом начале моей афганской карьеры посчастливилось увидеть их в деле — в районе ущелья Пихлам-Дара. Было это еще в ту пору, когда комбригом у нас был полковник Пичугин. И я тебе доложу: с расстояния в три с половиной километра один солдатик-виртуоз так провел свой «птурок», что душманское хранилище боеприпасов рвануло, как миленькое! Что касается сегодняшней ночи, то я всего лишь проверил, что собой представляют приданные нам наводчики-операторы, а заодно и «Малютки» в деле посмотрел.

— И как? — поинтересовался Хантер. — Впечатлился?

— Наводчики молодцы, «каскадеры»… — Обмолвившись, Дыня с силой хлопнул себя по губам и придвинулся к уху собеседника: — Мужики дело свое знают. А «Малютки» — штука неплохая, хотя и устаревшая… Кстати, вот тебе твой любимец. — Дыня забрался в БТР и передал Хантеру новенький АПС в кобуре. — Кое-кто приказал вручить тебе, зная твою привязанность к короткоствольному оружию и умение с ним обращаться…

— Спасибо, дружище! — искренне обрадовался Александр, разглядывая пистолет, спасший ему жизнь в апреле минувшего года. — Очень своевременно!.. Ну, а теперь за дело, — распорядился он. — Начинай проверять все табельное оружие, экипировку и форму! Завтра с утра — марш на Джелалабад. А то, что «духи» обстреляли нашу технику прямо в Кабуле, — добрый знак. Значит, весьма и весьма заинтересовались. Ну, давай, до встречи!

Пожав руку «союзному» ротному, другой капитан, афганский, спрыгнул с «брони» и направился к артиллеристам, по пути окидывая взглядом горы, чашей охватывавшие с трех сторон Теплый Стан.

— Товарищ майор! — вскоре докладывал он Пацукову. — Проведя предварительное дознание, я выяснил, что факт паники среди охраны транспорта действительно имел место, что и привело к беспорядочной стрельбе. Но этих «союзных балбесов» можно понять, — снисходительно улыбнулся Хантер. — Они же здесь, в Афгане, собственной тени боятся! А с ПТУРами вообще вышел конфуз — на одной из старых «коробочек» произошел самопроизвольный сход ракеты с направляющей. А наводчики-операторы, не разобравшись, решили, что «духи» атакуют, и открыли якобы ответный огонь из пулеметов, а заодно и запустили еще одну «Малютку» в том же направлении, куда ушла «самопроизвольная». Виновные установлены. Как только подразделение вернется к месту постоянной дислокации в Бендерах, капитан Денисенко немедленно передаст материалы расследования в гарнизонную военную прокуратуру.

Хантер нес всю эту чепуху на голубом глазу, да так убедительно, что и сам себе поверил.

— А вот это правильно! — согласился Пацуков, человек не только «без лица», но и без имени-отчества, которые почему-то никто не помнил. — Развоевались, понимаешь! Я уже сплю и вижу, когда эти «союзные балбесы» слиняют, а то мне тут звонят со всех сторон, смеются, — мол, где это ты таких боевиков откопал. И Денисенко этот твой мне не по душе — истукан какой-то, честное слово. Вечно тянется, как на смотру, физиономия перепуганная, толком поговорить невозможно!

— По окончании боевых стрельб разберемся, товарищ майор! — казенно повторил Хантер, ухмыльнувшись про себя.

После беседы с командиром реактивного дивизиона он направился прямиком в модуль, где его поджидали Ваганов и Чабаненко. Доложив о ночных событиях, Петренко поделился соображениями — дескать, обстрел артиллерийского городка и парка боевых машин — вовсе не случайность. Сработала духовская разведка, а значит, вся необходимая дезинформация уже достигла ушей полевых командиров. Ваганов с Тайфуном были того же мнения и тут же перешли к инструктажу по поводу завтрашнего марша на Джелалабад.

Зная, что капитан Петренко хорошо помнит местность вдоль трассы, Ваганов предупредил, что на ближних подступах к Джелалабаду на колонну предполагается произвести псевдоатаку с одной целью — чтобы «союзная» охрана в очередной раз продемонстрировала полную неспособность эффективно противостоять моджахедам. Со стороны гор произведут несколько выстрелов по колонне, в частности, по тому ее сегменту, где находится «Буратино с друзьями». В ответ «союзные балбесы» разразятся бешеной стрельбой без малейших результатов. Желательно также присутствие местных жителей в непосредственной близости от места событий.

— Итак, где, по-твоему, лучше всего устроить эту «Зарницу»? — спросил подполковник, разворачивая карту перед Хантером.

— Я думаю, лучше всего здесь, — палец капитана уперся в район заставы мотострелков «Москва», рядом с которой в начале апреля прошлого года у него на глазах подорвался на фугасе афганский автобус, набитый людьми. — Слева — водохранилище, справа — сопки, откуда можно пострелять и скрыться незамеченными. В двух шагах — наши мотострелки, а неподалеку есть «карман», где комендачи могут придержать пять-шесть барбухаек, чтобы зрителей насобирать поболее. Лучшего места не найти… Кстати: а где должны находиться мы с Галей? — деловито поинтересовался он. — Нас-то очевидцы тоже должны зафиксировать!

— Как учил Василий Иванович Чапаев — впереди на белом коне! — рассмеялся Ваганов. — Ваше место — на головном БТР, а Дыню отправим на замыкающий, чтобы вся колонна была у вас под контролем. А как, по-твоему, ее построить, — неожиданно спросил он, — чтобы стопроцентно привлечь внимание противника?

— Мой травматический опыт подсказывает — наихудший способ построения колонны следующий: пять «коробочек» ставим в голове колонны, остальные пять — в замыкание. Посреди — «Буратино» и «Артемон». Но ведь впереди еще и армейские артиллеристы пойдут, так? — засомневался капитан.

— А вот это уже не твоя головная боль, — успокоил Тайфун. — Колонна может разорваться по любому поводу, а этих поводов — пруд пруди! На данном участке никто не решится вас всерьез атаковать, над дорогой будут все время барражировать «вертушки». Но предъявить местным наш спектакль у сторожевой заставы «Москва» мы просто обязаны. Так что давай, инструктируй своих «союзных балбесов», а завтра, как говорится, будет завтра!

Марш начался ранним утром. Из парка артиллеристов выползали, гремя траками, мощные «Гиацинты», следом катились новенькие КамАЗы с боеприпасами, завывали турбонаддувом шустрые командно-штабные МТЛБу. В целом, советский ВПК гнал в Афганистан не худшие образцы техники и вооружения. Пушкари, сидевшие на броне, отпускали ядовитые шуточки в адрес воинства под началом капитана Петренко, которое отдельной колонной мало-помалу вливалось в огромный караван, двигавшийся в сторону Джелалабада. Первая рота тихо, как мыши под веником, сидели в своих бронетранспортерах, даже не высовывая головы из люков — таков был строгий приказ капитана Денисенко.

За «Геноцидами» потянулись «Ураганы» — огромные чудовища с полутораметровыми колесами. В движение их приводили спаренные двигатели от автомобилей «Урал-375», а об аппетитах «Ураганов» ходили легенды — даже при движении по асфальту они съедали по сто пятьдесят литров высокооктанового бензина на каждые сто километров пути, а в условиях Афганистана выходило и все двести. Помимо прожорливости, эти монстры не имели никакой броневой защиты и загорались, как свечи, даже от попадания обычной трассирующей пули, а в их топливных баках бултыхалось по полтонны бензина. Единственное положительное качество этих махин — шестнадцать «телеграфных столбов» калибра 220 мм, которые могли мгновенно стартовать с направляющих, сея смерть и разрушения на расстоянии до сорока километров.

Но наличие в колонне многочисленных бензозаправщиков, транспортно-заряжающих и транспортных машин со снарядами превращали «Ураганы» на марше в легкую добычу. Поэтому всякое их перемещение сопровождало общевойсковое подразделение, призванное охранять и оборонять этих динозавров.

«Буратино» и «Артемон» выглядели не столь впечатляюще, но их сорокашеститонные бронированные корпуса надежно защищали экипажи от пуль и осколков. В сущности, эта парочка и была рассчитана на то, чтобы подобраться к врагу на расстояние выстрела стрелкового оружия и одним ударом двадцати четырех небольших ракет полностью уничтожить все признаки жизни на площади в три гектара.

МАЗы, груженные «Мальвинами», также существенно ограничивали подвижность колонны. К тому же подрыв даже одной-единственной такой машины мог привести к уничтожению целого участка дороги, а в ущельях спровоцировать камнепады и разрушение мостов и террас. Осмотрев один из таких «передвижных пороховых погребов», капитан Петренко только вздохнул — это ему откровенно не нравилось. Он привык к мобильным колоннам, способным в считаные секунды развернуться в боевой порядок и обрушить огонь на противника.

Марш начался строго по графику — колонна с включенными фарами уже неспешно пылила по знакомому маршруту. Галя сидела на афганской ковровой подушечке рядом с Александром, держась за люк бронетранспортера. На ней был зимний бушлат, а на голове — вязаная шапочка из комплекта зимнего горного обмундирования. Их автоматы висели на люке, чтобы в случае чего без промедления открыть огонь. Все вокруг казалось девушке новым и захватывающе интересным, она с удовольствием разглядывала окрестности и расспрашивала своего спутника о мечетях, фортах и старинных постройках, попадавшихся по пути. Тот со смехом выкладывал все, что знал, а если не знал — действовал по полтавской присказке «не дочує, так добреше».

Афродита выглядела совершенно счастливой. И прежде всего потому, что понятия не имела, насколько сложна задача проводки такой колонны и сколько опасностей ее подстерегает в этих краях. Все это знал ее спутник, но и ему сейчас было куда легче, чем в тот раз, когда капитан Лесовой поставил его, совершенно зеленого и неопытного, по афганским меркам, командовать передовым дозором армейского Отряда обеспечения движения. Поступил, как со щенком: бросил в воду, выплывет — будет жить. Шекор-туран выплыл, а полученный страшный опыт ему пригождался, и не раз, и всегда он вспоминал Лесового с признательностью.

Километр за километром оставались позади. Вспоминая события годичной давности, Петренко сопровождал комментариями каждый серпантин, туннель и поворот до боли памятной трассы. За разговорами он и не заметил, как колонна без всяких эксцессов преодолела перевал, приблизившись к месту, где должна была находиться «псевдозасада». Внезапно движение колонны замедлилось, а затем она вообще остановилась.

— Хантера вызывает Тайфун! — прозвучал в шлемофоне голос спецпропагандиста. — Как там у вас с трассерами?

Вопрос был дикий для Афганистана: пользоваться здесь патронами с трассирующими пулями означало одно — обозначить себя и стать живой мишенью.

— Я — Хантер! — ответил Петренко. — Трассеров море, все только ими и заряжено. Ждем команды.

— Оторвись слегка от этого банно-прачечного комбината, — посоветовал спецпропагандист. — А то пыль уж больно плотная. Афродиту спрячь в броню, чтобы не простудилась! Как понял, прием?

— Понял правильно! — ответил Хантер. — Полезай внутрь, — легонько подтолкнул он Галю и снял ее автомат с люка. — Тут скоро трассирующие мухи стаями полетят…

Девушка послушно спустилась вниз и уселась на командирское место. Приказав механику-водителю приотстать от колонны, капитан вызвал Дыню и передал ему кодированное предупреждение. Оно было хорошо знакомо обоим: «мясное рагу».

И снова он увидел то место, где год назад собирал вместе с Ломом обрывки тел после подрыва автобуса на фугасе, бросая еще теплые куски человеческой плоти на плащ-палатки, чтобы освободить дорогу для проезда. Здесь больше ничего не напоминало о той трагедии, разве что несколько колышков, вбитых между камнями на обочине, на которых трепетали на ветру красные и зеленые лоскуты.

Сопки остались на месте. Слева по-прежнему отливало синевой зеркало водохранилища на реке Кабул. В «кармане», как и в прошлый раз, скопилось пять-шесть барбухаек, ожидавших очереди, чтобы проехать. Там же находился БТР с комендачами. Все как тогда…

Внезапно со склона сопки ударил гранатомет. Граната прошла прямо перед мордой его бронетранспортера и взорвалась в воде — гранатометчик продемонстрировал недюжинное мастерство! С горки по колонне открыли огонь из стрелкового оружия — капитан различил голоса примерно десятка автоматов и пулеметов. Имитация атаки выглядела чрезвычайно убедительно — пули стучали по броне.

— К бою! — выкрикнул он, ныряя в люк. — Огонь! Цель — подошва горы справа! — весело скомандовал он десантникам.

Галя испуганно прижалась к нему, но он, не обращая на нее внимания, уверенно руководил «отражением вражеского удара». Спектакль удался на славу — трассера веером рассыпались по окрестностями, рикошетируя в небо. Афганцы на барбухайках, комендачи на бронетранспортере — все попрятались, причем не столько от огня атакующих, сколько из боязни получить шальную пулю от «союзных балбесов», которые, не вылезая из брони, ожесточенно расстреливали окружающую среду.

Тарахтели старые «калаши», гулко лупили СВТ, методично отстреливали в камыши обойму за обоймой карабины Симонова. Тупо стучали пулеметы бронетранспортеров, поражая водную гладь, прибрежную растительность, сопки, далекие горы. Пара «Малюток», изобразив классические «горки» над перепуганными афганцами, унеслась в многострадальный водоем — глушить рыбу.

— Хантер, прием!!! — заскрежетал в эфире голос Чабаненко. — Я Тайфун, прием! Что вы там, б…, творите?! До «Москвы» еще — как раком до Парижа! Что у вас происходит?!

— Так это не..? — поразился Петренко, меняясь в лице. — Докладываю, Тайфун. — Он уже овладел собой. — Семь минут назад по нам сработал гранатомет и открыли огонь около десятка стрелков с легким вооружением. Никакого вреда они не причинили и покинули место засады сразу же, как только мы открыли ответный огонь. В данный момент отражение нападения продолжается. Прием!

— Нет, Хантер, нет! — заорал Тайфун. — Огонь на поражение! Це не те, що мете! — Он наконец-то нашел общепонятную фразу на родном языке. — Как понял, прием?

— Вас понял! — ответил Хантер, ощущая, как по спине под бушлатом ползут мурашки. — «Песняры»! — скомандовал он в эфир, воспользовавшись постоянным позывным первой роты. — Цель — пупок и передний скат ближней горки справа, огонь на поражение!

Но было поздно — «духи» давно ретировались, лишний раз убедившись в неспособности «союзных балбесов» организовать грамотное сопротивление. На сопке только пылила земля под огнем да летели мелкие камни…

Неподалеку от «кармана», где перепуганные афганцы и комендачи ожидали, пока пройдет опасная колонна, произошел еще один досадный случай, вроде бы забавный, но полностью «рассекретивший» химиков-огнеметчиков и десантников.

Когда «Буратино» с «Артемоном», завывая могучими танковыми дизелями, проскакивали мимо дорожного «кармана», волоча на буксире дряхлые зенитки, одна из раритетных пушчонок ни с того ни с сего перешла в боевое положение. Древние колеса на гусматическом ходу взлетели вверх, орудие село на брюхо и потащилось за «Буратино», высекая искры из бетонки. Движение колонны остановилось, а «часовые неба» с мрачными физиономиями окружили зенитку — ровесницу Халхин-Гола. Никто понятия не имел, как вернуть ее в походное положение.

Десантники, крепкие парни, с помощью кувалд, ломов и такой-то матери принялись за дело, но чертово железо тупо сопротивлялось, задерживая колонну в узком и опасном месте и категорически отказываясь становиться на колеса.

Помощь явилась с совершенно неожиданной стороны. Один из афганских драваров, ожидавших, когда шоссе освободится, понаблюдав, как парашютисты истязают орудие, выпрыгнул из кабины своей барбухайки и приблизился к мускулистым молотобойцам.

— Эй, командор! — закричал дравар, отнимая кувалду у Стингера. — Чьто ти деляй?! Я на этот пюшка ищьо при Захир-шах сорбоз слюжиль! Сматри, как нада! — Обхватив какой-то рычаг, водитель навалился на него всем телом. Пушка мгновенно приподнялась и встала на все четыре колеса, словно только и ожидала дравара-чародея.

Вздох удивления и растерянности прокатился среди десантников. Засупонив какой-то стопор, водитель барбухайки, под смех комендачей и остальных драваров, с победным видом направился к своей машине. Александр остановил его и сунул в ладонь триста афгани.

— Ташакур, себ дост! — поблагодарил он и добавил как бы по секрету: — Мои асокеры молодые, только из учебки. Неопытные еще…

— Вай, туран! — Недоверчивая усмешка появилась на смуглом лице дравара. — Разкажи свой ханум! А за пайса — ташакур! — Он приложил бумажки ко лбу и слегка поклонился…

В Джелалабад прибыли без проблем, посмеиваясь над «духами»: мол, выполнили работу за разведподразделение, ответственное за «псевдоатаку». Колонну снова загнали в «отстойник» среди болот, как и год назад. За молодыми людьми прибыл «уазик» с тем же водителем Ваней, только теперь на машине были номера местного гарнизона, а на окнах болтались шторки с легкомысленными афганскими цветочными узорами. Саню и Галю доставили в местный госпиталь, где в жилом модуле Ваганов заранее организовал для них комнату. Там уже ждали Тайфун и спецслужбист.

— Ну, как вы там? — Чабаненко встревоженно поднялся навстречу. — Не испугалась, кошенька?

— Не успела! — рассмеялась Афродита. — Шекор-туран командует, мотор ревет, вокруг пальба, гильзы звенят, везде пороховой дым — я так ничего и не успела понять!

— Честно говоря, — усмехнулся Хантер, — я тоже сначала не врубился. Ну, думаю, молодцы! Так все правдоподобно — граната прямо перед носом! Пули по броне лупят, все по-взрослому! Все в дыму, война в Крыму! А на самом деле…

— Хорошо, что хорошо кончается! — согласился Ваганов. — Карабас-Барабас в очередной раз проявил свой норов. Хотя, сдается мне, эта их вылазка имеет, так сказать, тестовый характер. Как по-твоему, Павел Николаевич? — обернулся он к спецпропагандисту.

— Тест зе бест, как говорят американцы! Что-то многовато случайностей для одного транспорта — обстрел в Кабуле, нападение на трассе, — задумчиво проговорил он, разглядывая Хантера. — Думаю, «духи» про наш «литерный поезд» уже получили по своим каналам некоторую информацию и поэтому обязательно клюнут на приманку! И уж тем более после того, как вы всей ротой ломами несчастную зенитку насильничали! — съязвил майор. — Значит так, Хантер, — отвел он того к окну. — Сейчас отдыхайте, а завтра с утра — на «уазике» по дуканам. Вас ждут важные встречи.

— Вас пригласят в местную офицерскую столовую и накормят как следует, на этот счет не волнуйтесь. Душ и туалет — рядом. Какая-никакая, а цивилизация. Итак, до завтра. — Перед тем как исчезнуть за дверью, он крепко пожал руки обоим…

Утром, вскоре после завтрака, в модуль явился водитель Ваня. Облик его несколько изменился: на нем было вдвое меньше оружия, а сам он выглядел каким-то тихим, простоватым, почти домашним.

В ответ на удивленные взгляды Хантера и Афродиты он пояснил:

— Маскировка. В Кабуле я один, а тут — совсем другой. Поехали!

От охраны на этот раз пришлось отказаться — без нее гораздо легче вступать в разговоры в дуканах, а дуканщики чувствуют себя спокойнее и увереннее. Здешние магазинчики тоже приглянулись молодым людям — торговля шла бойко, так же, как и в Кабуле, продавцы принимали любую валюту, и цены ниже, чем в столице. Особенно удивило разнообразие индийских тканей поразительной красоты — нигде ничего подобного ни Гале, ни Сане видеть не приходилось.

Девушка сразу же оказалась в центре внимания — дуканщики вились вокруг нее, как бабочки вокруг лампы, всячески стараясь угодить. Хантер отчаянно торговался, и благодаря Галиному обаянию порой удавалось сбить цену почти вдвое. Он старался держаться немного в стороне, но в то же время внимательно прислушивался к тому, как Афродита вешает лапшу на уши афганцам — мол, приехала в Джелалабад вместе с мужем, Шекор-тураном, но у того полно дел, какие-то там испытания, какие-то ракеты, а вот она совсем бы не прочь изучить город получше, в особенности его торговые кварталы…

Посмеиваясь про себя, Хантер, однако, все время был начеку и краем глаза отслеживал обстановку. Кевларовый «броник» на этот раз был не только на Гале, но и на нем. Патроны были досланы в патронники как автомата, так и «стечкина». К «лифчику» Галя пристрочила хитрый карман, в котором прятался ПМ, а на поясе капитана болтался солидный сахалинский «медвежатник». Стальной шлем болтался по-походному за плечами и таким образом, даже не будучи надетым, защищал спину.

Случалось, Тайфун принимался критиковать упрямого земляка за столь вызывающе воинственный вид (он называл его «демонстративно-шантажным»), но, ничего не добившись, бросил это гиблое дело.

А в дуканах тем временем шла кипучая торговля, и Галя, казалось, увлекшись, забыла обо всем на свете. Внезапно в магазинчик, где она выбирала джинсы для своей сестры, вошла странная пара — две женщины без бурка[148]в долгополой темной одежде. Лица этих «дам» никак не вызывали симпатии, вдобавок их сопровождал довольно скверный запах.

Хантер знал — так выглядят вдовы, чьи мужья недавно погибли или внезапно умерли. В тех случаях, когда у них не остается родственников по мужской линии, которые могли бы взять их на содержание, эти женщины остаются без средств к существованию и выживают только за счет закята — милосердного подаяния в пользу бедных, которое считается одним из пяти основополагающих принципов Ислама. Но, несмотря на заветы Пророка, в жизни все это выглядело несколько иначе.

Бача-дуканщик вдруг заорал на женщин, а затем все же швырнул им, как кость собакам, пригоршню мелких монет. Вдовы, опустившись на колени, бросились подбирать мелочь. Галя, ошеломленная таким отношением к несчастным, хотела было помочь им, но Хантер ее удержал. Желая хоть как-то помочь несчастным, Галина сунула в ладошку одной из афганок купюру в десять афгани. Та поклонилась шурави-ханум, а потом, отведя девушку в сторону, что-то прошептала. В следующее мгновение вдов-нищенок уже не было в дукане, но вопль торговца-соседа возвестил, что и этот правоверный мусульманин не в ладах с заветами пророка Мухаммада.

Галя продолжала перебирать джинсы, но ни веселья, ни удовольствия на ее лице больше не было. Заметив это, Александр, улучив подходящий момент, пока дуканщик перетаскивал тюки с товаром, приблизился к девушке.

— Что-то случилось, о рахат-лукум моего сердца? — вполголоса спросил он, поглядывая, как тощий и малорослый бача запросто ворочает тюки весом в полцентнера.

— Афганка предупредила, чтобы мы остерегались, — шепнула Галя. — Якобы в дукане напротив какой-то мужчина все время следит за тобой, и, похоже, он тебя знает… Это опасно? — спросила она, кладя ладонь на цевье своего «окурка».

— Как, помнится, говаривал подполковник медицинской службы Седой, — улыбнулся Саня, — вскрытие покажет. Ты пока продолжай в том же духе, а я погляжу, что там такое. — Он не спеша направился к выходу.

Снаружи все выглядело спокойно. Ваня стоял рядом с машиной с автоматом наизготовку, вокруг толпились любопытные бачата. В дукане напротив ничего не разглядеть — окна, заваленные товаром, не позволяли заглянуть внутрь. Галя тем временем выбрала джинсы и начала торговаться.

— Не торгуйся, дорогая! — отрывисто бросил Хантер. — Уплати, и пусть бача поможет донести сумку до машины. — Он подождал, пока Афродита, несколько удивленная его тоном, выполнит распоряжение. — Теперь дошли патрон в патронник, — спокойно посоветовал он. — Поставь предохранитель на автоматический огонь. — Негромкий щелчок подтвердил, что и это сделано.

— Палец положи на спусковой крючок, ствол направь вперед и потихоньку иди к машине, — продолжал диктовать он, наблюдая за дуканами на противоположной стороне улочки. — Если увидишь что-то мало-мальски подозрительное — стреляй не раздумывая! Ну, а теперь — вперед, любовь моя! — Легко чмокнув девушку в затылок, он подтолкнул ее вслед за дуканщиком, тащившим увесистую сумку с покупками.

Оставшись в одиночестве, капитан в два прыжка пересек проезжую часть и оказался у входа в дукан, на который указала вдова-афганка. Еще на ходу он извлек из «лифчика» гранату и, убедившись, что Галя благополучно добралась до машины, выдернул чеку и опустил кольцо в карман. Затем достал «стечкина», снял с предохранителя и, отведя курок, переложил пистолет в левую руку.

Поскольку обе руки теперь были заняты, левою ногой подцепил дверь, точно зная, что двери во всех дуканах Афганистана открываются наружу — чтобы не выбить, — распахнул и влетел в полумрак…

5. Спор двух языков

То, что обнаружилось в тесном магазинчике, удивило не на шутку — за прилавком торчал не кто иной, как кадамалор[149]Ахмад, он же Магнат, однажды уже побывавший у него в плену. Верзила Ахмад был в обычной пуштунской одежде, а не в «зеленой» форме, но Хантер узнал бывшего аманата.

— Салам алейкум, Ахмад! — весело промолвил Шекор-туран, вскидывая руки с оружием в приветственном жесте на восточный манер. — Ты, оказывается, живой?

— Алейкум ассалам, себ туран! — вежливо поздоровался Магнат, прикладывая ладонь к сердцу. — Да, я живая: Аллах и ти, туран, сахранит мине жизн. Я согласистса работать на ХАД, и миня аставить. Но я попросить тебя зайти сапсем другой дела…

«Вот, значит, как выглядит у них приглашение!» — слегка обалдел Хантер. Ахмад тем временем продолжал:

— Тебя здес кое-кто ожидат… — Бывший враг указал глазами на бачу-дуканщика, лениво копавшегося на полке с женскими батниками.

После этих слов тот выпрямился и обернулся. Перед Петренко стоял… Наваль во всей своей красе — возмужавший, повзрослевший, с отросшей бородкой, даже разворот плеч и осанка изменились. Прямо на глазах из услужливого помощника дуканщика Наваль перевоплотился в полевого командира — властного и уверенного, рядом с которым даже верзила Магнат казался меньше ростом.

— Салам алейкум, себ туран! — промолвил он, следя за тем, как тот убирает пистолет в кобуру. Гранату, однако, оставил в руке — слишком хорошо знал местные нравы, к тому же она придавала уверенности. — Я радий, чьто ти живоя и здоровая!

— Салам, Наваль! — Хантер обменялся рукопожатием с бывшим узником «бээмпэшки» Лома. — Я действительно жив-здоров, волею Аллаха и усилиями советской военной медицины. Как дела, как хозяйство, как урожай? — Традиция требовала начинать серьезный разговор именно так, а не иначе.

— Псе карашо, хвала Аллах, — приложил обе руки к груди Наваль. — Псе у меня карашо. Воевать многа научитса у Шекор-туран и мушавер Аврамов, ташакур им оба-два, — вежливо промолвил он, исподлобья следя за реакцией собеседника.

— И мы многому научились у вас, Наваль, — совершенно искренне ответил Александр. — Ваша наука пошла нам впрок. Ташакур и тебе! Однако мы же здесь сошлись не для того, чтоб хвалить друг друга. Давай, переходи к делу!

— Ахмад! — властно обратился Наваль к соплеменнику, продолжая, однако, говорить по-русски из уважения к гостю. — Вийди на улитца, передай дравар и ханум Шекор-туран, чьто он здес нимнога задержатьса! А чьтоб шурави-ханум не волновалься, передай от миня этот… — Он выбрал на развале роскошную бежевую персидскую шаль и сунул дуканщику.

— Шурави-ханум звать Афродита. — Хантер прихватил с полки пакет с женским джинсовым костюмом (пусть и Ядвиге что-нибудь перепадет) и, не взглянув на лейбу, добавил к шали. — Ступай, Ахмад, чего встал? — Он без улыбки взглянул на торговца.

Тот наконец вышел из лавки. Предчувствуя, что переговорный процесс будет непростым, а главное, продолжительным, Хантер все же заправил усики чеки в отверстие запала «феньки», а саму гранату затолкал в «лифчик».

— Седесь, туран; как это у вас говорят: в ногах правда нис? — предложил Наваль, указав на ковер, уже расстеленный на полу и заваленный подушками.

Капитан упрекнул себя: несмотря на то что он ввалился сюда с солнечной улицы, он был обязан заметить раскинутый ковер и, уж конечно, сразу опознать Наваля. Положив автомат на колени, уселся по-восточному, скрестив ноги, но не снимая кепи, хотя было тепло — не меньше двадцати пяти градусов. Наваль опустился на подушку напротив, откуда-то появился кальян и чайник с двумя пиалами.

Неторопливо раскурив кальян, афганец предложил гостю сделать затяжку. Отказаться нельзя, и Хантер знаком показал — с удовольствием, но пусть отведает хозяин. Наваль сделал несколько глубоких затяжек и медленно выпустил дым вверх. Запахло полынью — пуштун зарядил чилим[150]чарсом. Понимая, что разговор предстоит серьезный, и опасаясь спугнуть осторожного и сообразительного собеседника, Александр взял мундштук и сделал несколько затяжек подряд. Очищенный охлажденным буйволиным молоком гашиш, словно пташка, впорхнул в мозг, вызвав короткое просветление.

— Шекор-туран женилься? — с дружеской улыбкой спросил Наваль, по-прежнему не переходя к делу. — Кито еттот нибесни красивий зебо рядом с туран?

— Не мне тебе говорить, Наваль, — Хантер улыбнулся сквозь легкий туман в голове, — что не в ваших обычаях расспрашивать о женщинах, детях. А передавая подарок ханум без разрешения ее господина, можно нарваться и на пулю в ответ!

Напомнить полевому командиру о нарушении догм неписаного свода законов и правил, известного как Пуштунвалай, стоило, но сделал это Хантер без всякого нажима.

— Но ми есть ни у меня в дома, — вывернулся Наваль. — Насколка я знать ваш обычай, у вас этот просто. Иль я ни есть прав? — Он в свою очередь улыбнулся сквозь облачко пахучего дыма.

— Прав, Наваль, прав! — Капитан не стал изображать Отелло. — А то, что я женился, тоже правда. Эта зебо — моя ханум.

— Афродита! — мечтательно улыбнулся афганец. — Какой имень!

— Очень древнее. — Александр, однако, не собирался углубляться в мифологию. — А как твои семейные дела, себ мушавер, раз уж мы решили придерживаться наших обычаев?

— У миня уже два жина, — повеселел Наваль. — Нидавна анародиться первый ребенка, дочька, називать Мариам…

— Мариам?! — изумился капитан. — И у тебя тоже Мариам?

— Чьто, и у тибя есть дочька Мариам?! — Глаза пуштуна расширились.

— Нет, мою дочку зовут Анна. — В затуманенном капитанском мозгу происходили непонятные процессы. — А Мариам звали ту афганскую девочку, которую я спас под Кабулом, когда нашу колонну разбили гази…

— Ми знать об этот подвиг, — согласился Наваль. Теперь пришла пора удивляться Хантеру. — Я имаю в виде, — поправился пуштун, — знать о подвиг моджахед во слава Аллах! — Он снова поднес ладони к груди и устремил взгляд вверх — к потолку дукана. — Про твой дабрадетальный поступка я узнать сийчас-чьто. Но ти гаварить, туран, чьто ти нидавно женилься? — лукаво усмехнулся афганец. — Кагда тагда ви успеть радить девочка? А гиде он сийчас, кагда ейа мат с Шекор-туран посищат джелалабадский дукан?

— Ты полагаешь, что только у тебя две ханум? — идиотом хохотнул Александр. — Анна — моя дочь от первой жены, которую зовут Ядвига. Ядвига живет далеко отсюда, у своего отца. А зебо Афродита моя молодая, любимая жена, фемиди, себ? — Он буквально втискивал в голову Наваля эту информацию.

— А разва вам можна имать два жина? — Удивлению афганца не было границ. — А как етта вазможна, чьтоба жина при живая мужа живьот у своя атец?

— Мушаверам, прошедшим через Афганистан, у нас разрешается, как и мусульманам, заводить столько жен, сколько сможешь прокормить! — убежденно врал Хантер. — Я пока могу прокормить всего двух. Но мне и четыре бы не помешали!.. А то, что моя первая жена живет у отца, такой у нас порядок — пока мужчина воюет в другой стране, а у его жены есть дети, она ждет мужа в доме своего отца, где никто не сможет ее обидеть. А вот молодую зебо я вожу с собой!

— Можит, ето и есть правилна, — согласился Наваль, с уважением поглядывая на собеседника. — Чьто Ислам на тебя так подействавать, в етом есть знак Аллах! — Он снова сложил руки и закатил глаза.

— Воистину акбар! — с тем же жестом ответил Хантер. — Однако мы с тобой немного отвлеклись.

— Мне передаль, чьто ти хотель мине видет? — снова удивил Наваль. — У тебя есть чьто-то интерес?

— Думаю, есть, Наваль. — Капитан потянулся за пиалой — голова уже шумела. — Я привез в Джелалабад новейшие ракеты, которые послезавтра в уезде Ширавай будут испытывать в боевых условиях…

— Ми знать, — спокойно подтвердил полевой командир, посасывая мундштук кальяна. — Прийти целий караван ракетний установка, котрий хочет стрелять моджахед. Аднака в караван ест очин-очин секретний установка, каторий пагожий на танка! Он ехат самий сиредина калона, ми називать его Нар-Баркаш…

— Нар-Баркаш! — развеселился капитан. — В переводе, если не ошибаюсь, — «верблюд одногорбый, навьюченный»? У вас это ругательство, вроде нашего мата.

— Так, ето страшний ругня, — согласился Наваль. — Ти нипльоха изучит наш язик. Ахраняют Нар-Баркаш шурави-десант из город Адеса. — Он все более удивлял. — Аднака етот шурави-десант сапсем ни знат Афганистан и бояться всех, как ханумки… — Повисла пауза между затяжками. — А командор ихний пачему-та — Шекор-туран…

— Меня временно приставили к этим «союзным балбесам», — выкрутился Шекор-туран. — Как командора, который знает местные условия и особенности ведения войны. После стрельб они улетают в Одессу, а я с Афродитой-ханум останусь здесь до самого вывода войск. После Рамадана уже будем дома, Наваль! — бахвалился он.

— Туран уехать атсюда? — вернул его к действительности невозмутимый голос Наваля. — Ти что-та хатеть мине придлажить, а сапсем не разказать свой плян на пятилетка. Так?

— Предлагаю следующее. — План полковника Худайбердыева отчетливо встал перед Саниным внутренним взором. — Мы с тобою договоримся, что в каком-нибудь неприметном местечке одна из ракет «случайно» выпадет из транспортной машины и останется на дороге. Согласно регламенту, запускать ее нельзя, транспортировать — тоже. Чтобы подорвать, необходимы специалисты, которых сейчас в Джелалабаде нет. Охрана возле ракеты будет стоять моя, потому что другие шурави не имеют права даже приближаться к ней. И вот еще что передай своему отцу: Шекор-туран уже не тот, что год назад. Он поумнел, да и Ислам, как ты убедился, подействовал на него самым благотворным образом. К тому же ему необходимы пайса, много пайсы, чтобы содержать двух ханум, а в особенности — Афродиту-ханум, — улыбнулся он. — Ракета эта — совершенно секретное оружие, имеющее огромную разрушительную силу. На Западе о нем понятия не имеют. — Тут Хантер как раз не врал. — Твой отец, если будет действовать правильно, легко сможет выручить за нее миллион долларов, а может, и больше!

Он видел, как глаза «крестника» снова округлились.

— А мне нужна сумма, — продолжал он, — ровно в два раза превосходящая ту, что год назад предлагал за мою голову Найгуль, твой отец. Ровно миллион пайсы, то есть миллион афгани. Однако в Союзе толку от них никакого, а значит, мне нужен эквивалент в советских рублях…

— Как ти зделять, чьтоби ракета перейти до нам сапсем целий? — Собеседник, крайне заинтересованный необычным предложением, забыл о чае в пиале, который окончательно остыл.

— Это просто, — оживился Хантер. — Ваши люди приблизятся ночью к указанному месту и постреляют в разные стороны, но так, чтобы не повредить ракету. «Союзная» охрана напугается, и я отдам приказ отойти, так как буду находиться неподалеку. Казалось бы, можно в случае угрозы захвата подорвать ракету, но это практически невозможно без человеческих жертв. Зона поражения — около километра. Именно поэтому мы с охраной «испугаемся» попадания шальной пули в эту махину и под покровом темноты отойдем на километр — якобы затем, чтобы дождаться утра. А ваши люди тем временем забросят ракету на грузовик и перекинут в Пакистан. Чтобы полностью замести следы, проехав два-три километра, сделайте финт ушами — обломайте стабилизаторы ракеты и бросьте в какую-нибудь яму. Влейте туда полтонны керосина и бросьте два-три ящика тротила. Потом устройте фейерверк, что послужит для шурави сигналом, что ракета самоликвидировалась, а для меня — смягчающим обстоятельством, чтобы не угодить в тюрьму за утрату секретного боеприпаса. Без крупных неприятностей все равно не обойдется, зато у меня останется главное — пайса!

Шекор-туран внезапно нахмурился.

— Но должен предупредить заранее: неподалеку в засаде будет находиться мой снайпер, который изуродует ракету, ежели ваши люди поведут себя неправильно!

— А ясли ми не сагляситься? — приоткрыл глаза пуштун. — К таму жа ми можим ни успеет сабрат пайса. Я имет ва внимании — рубль-шурави.

— Если не успеете, сделка не состоится! — отрезал Хантер. — Ты меня знаешь. Я не бюро добрых услуг! И у меня к вашему хейлю свой личный счет, не советую тебе об этом забывать!

— Как и у нас к тибе! — просто ответил Наваль. — Ти не обижаться, туран, но я хатеть тибя панимать. Год назат ти так сильна воеват против нас, чьто адин твая имя визиват из ад ангел Малик![151]А типер ти продавать нам — своя враг — очин силний и секретний ракета?!

— После того как я попал в каминхар[152], устроенный твоим отцом, Наваль, я три месяца провалялся по госпиталям и много думал. А вернувшись в Афганистан, понял — эта война, к всеобщему облегчению, заканчивается. Но главное, что я понял, — эта война не наша, а ваша! — Он ткнул пальцем в собеседника. — А шурави, по большому счету, незачем было вообще сюда соваться!.. Да, я потерял здесь половину своей роты, едва уцелел сам, но я больше не хочу воевать с афганцами ради того, чтобы другие афганцы грели на этом руки и делали карьеры! Не за горами вывод войск, и я хочу пожить спокойно и тихо, в свое удовольствие, со своими двумя женами и детьми, которых, надеюсь, еще подарит нам Аллах! Вот почему мне нужны деньги, много денег! А другого шанса у меня не будет… — Он нарочито безразлично махнул рукой, вдыхая дымок чарса, остуженный молоком буйволицы. — Купите вы ракету или нет — ваши проблемы! Но на всякий случай помни — я знаю расположение всех без исключения кишлаков вашего хейля[153]и от моего слова зависит многое, очень многое!..

Тут он блефовал, но это, похоже, сработало.

— Та, туран, я тибе уже изучат, — согласился Наваль. Брови сошлись на переносице. Пуштун напряженно размышлял. — Ти диствительна многа чиго научится от нас и взят сибе… Ти завтра будеш здес, в дукан? — внезапно спросил он.

— Иншалла! — равнодушно пожал плечами Хантер, чувствуя, как дурь начинает забирать все сильнее. — А что, ты и завтра приглашаешь меня на кальян?

— Нис, завтра миня тут нет, — неспешно произнес Наваль. — Ахмад, он всигда тут. Зайди завтра к Ахмад, здиес будит моя млядший братка, у него арабский имья Зайд, он гаварить тибе наша условия. Связ в уезд Ширавай будим диржат чирез миня, перед аснавной вечер я приехать к тибе. Я найти где, не валнавайся, туран! — заверил он.

— Тогда до встречи! — Капитан с трудом поднялся, разминая затекшие ноги. — Но передай отцу: если он снова замутит каминхар, разговор будет короткий! Я собираюсь домой, мне терять нечего, а Нар-Баркаш может плюнуть куда угодно! Бывай здоров!

Пожав руку бывшему врагу, Хантер направился к выходу, но задержался у прилавка.

— А вот это я прихвачу на память о нашей результативной встрече. — Он сгреб пяток пакетов с джинсами, лежавших сверху. — Чтобы посторонние знали, что я тут так долго делал.

Нетвердо ступая, он вышел из дукана. Ахмад, торчавший снаружи, приметив «покупки», за которые посетитель не заплатил ни афгани, злобно покосился.

— Чего таращишься? — махнул на него автоматным стволом капитан. — Хочешь поблагодарить? Не стоит! Я еще завтра к тебе загляну!

— Ты что, выпил?! — набросилась на него в машине Афродита. — Да нет, вроде не пахнет… Ты чего там так долго пропадал?

— Общался с боевым товарищем, — с усмешкой ответил Хантер, устраиваясь рядом с Галей на заднем сиденье. — Кальяном баловались, беседовали… Ну, как тебе его подарки? — спросил он. — Да заводи ты, Ваня, чего стоим!..

Когда «уазик» рывком снялся с места, Галя тихонько рассмеялась.

— А я сначала так испугалась, что чуть дуканщика не пристрелила… Смотрю: движется какая-то горилла, свертки тащит. Ну, думаю, все, — камикадзе со взрывчаткой, сейчас как рванет!.. А он такой на удивление вежливый оказался. Это, говорит, вам, Афродита-ханум, подарки от друзей Шекор-турана! Шаль и в самом деле замечательная — такая же, как у Светы Худайбердыевой. Зато костюмчик — чистый караул! — засмеялась Галя. — Где я возьму тебе зад в восемь пивных кружек, Саш? А это что еще за джинсы? — изумилась девушка, только сейчас обнаружив упаковки, которые Александр принес с собой.

— Не беда! Если среди родни никого с «восемью пивными кружками» не найдется, под магазином «Богатырь» с руками оторвут. Ахмад этот, видать, весь товар на свою ханум прикидывает, а у них знаешь какие «популяции»! — Его неожиданно одолел бессмысленный смех, и он никак не мог остановиться.

— Нет, ей-богу, Саша, ты все-таки где-то успел, и никак не меньше, чем триста граммов! — возмутилась Галя. — Какой-то ты неадекватный… А ну-ка, дыхни! — велела она. — Нет… как будто шалфеем попахивает… А откуда ты этого Ахмада знаешь? — поинтересовалась она. — Я его спросила, а он только загадочно улыбнулся и говорит: «Вы у турана спросите, он расскажет». Давай, выкладывай, туран, как на духу! Нам интересно!

— Да что тут выкладывать? — помрачнел Хантер. — Ничего интересного. Ахмад этот продажный, как и все мобилизованные вояки. Работал дуканщиком, загребли его в правительственную армию. Там он купил себе должность кадамалора, старшины по-нашему, чтобы не горбатиться простым сорбозом. А однажды ночью пошел деньжат подзаработать — зарыть пару-тройку мин на дороге, чтобы потом от «духов» за каждую подорванную машину пайсу получить. Однако в той местности, как на беду, случайно прогуливался Шекор-туран со своими подчиненными, ну и захватил его в плен. Собственноручно!

— Да не может быть! — обернулся водитель, с сомнением оглядывая худощавого капитана. — Он же здоровенный, как бычара!

— Значит, может, — невозмутимо ответил тот. — Причем брать его следовало живьем — чтобы успел показать, где именно вкопаны мины. Когда мы с Ахмадом схватились, я уже был основательно контужен, а тут он, когда я его свалил, умудрился мне в ухо съездить со всей своей пуштунской дури. Пришлось брать его «на Одессу» головой, сломать ему нос. Впоследствии, после некоторых манипуляций, начал с нами сотрудничать, получил оперативный псевдоним Магнат…

— Веселенькое у вас вышло знакомство! — хмыкнула Афродита, обнимая Саню. — Точно — встреча боевых товарищей. Только с разных сторон баррикады…

Вернувшись в госпитальный модуль, не спеша рассмотрели покупки, сделанные в Джелалабадских дуканах. На огонек заглянули Тайфун и Ваганов. Тут-то и выяснилось, что одна из многочисленных полтавских родственниц майора — это те самые «восемь пивных кружек», и костюмчик под общий смех перешел к нему. А чуть погодя явилась старшая сестра здешнего хирургического отделения и пригласила Галю поприсутствовать на редкой операции, что проводит один из асов сосудистой хирургии, майор Вихлюев, а та, ясное дело, не могла упустить такой случай.

Как только Афродита умчалась, Хантер доложил о встрече с Навалем, стараясь не упустить ни одной детали, упомянув и то, что оба они во время разговора находились под чарсом.

— Ну что ж, пока все идет по плану, — подвел итог Ваганов. — А как тебе понравился Нар-Баркаш, Павел? — усмехнулся он. — Ну, про двух жен я уже не говорю. Отличная импровизация. И как тебе, Саня, такое в голову пришло? Что-то в этом есть, а?

— Не забывай про двух тещ, — насмешливо вставил Тайфун. — Опять же — дети от каждой… Это ж всех надо присмотреть, на ноги поставить, выучить, в люди вывести! Знаешь, как на Полтавщине говорят: погані ті батьки, що дітей до пенсії не догодують. В общем, ну их в болото, эти муслюмские заморочки!

В результате обсуждения было решено — завтра Хантер выслушает, что ему сообщат, и только после этого можно переходить к конкретным действиям.

Выход «Буратино» на боевые стрельбы запланирован на послезавтра. Проверив для порядка Дыню и его «союзных балбесов», капитан Петренко пришел к выводу, что там все в полном порядке. Упертый замполит роты по прозвищу Данила-Мастер даже умудрился загнать десантников на политзанятия (над чем долго насмехались реактивщики) и провел их на самом высоком методическом уровне.

За чаркой (в недрах бронетранспортера, чтоб, боже упаси, никто не засек) Александр поведал другу о встрече с Магнатом и Навалем и разговоре с ними.

— Смотри, Сашок, в оба, — вполголоса предупредил Денисенко, закусывая китайской тушенкой «Великая стена». — Чтобы всех нас не подставили, как в том недоброй памяти апреле…

Часть десятая. Обратный отсчет

1. Ландшафтный пожар

На следующее утро капитан Петренко и Афродита уже были в торговых кварталах. Но теперь, кроме них и водителя, в «уазике» находились двое вооруженных до зубов спецназовцев — Ваганов страховался на случай, если молодых людей попытаются захватить или уничтожить.

Ахмад, невзирая на вчерашние «покупки» капитана, приветливо улыбался. Вокруг его дукана все было спокойно. В магазинчике трудился новый помощник — очевидно, тот самый Зайд. Младший брат походил на старшего как две капли воды, разница заключалась лишь в возрасте и манере держаться. По всему чувствовалось, что он побаивается турана-шурави.

На словах Зайд передал, что Найгуль и Наваль готовы принять предложение Шекор-турана, но с одним условием — ни одна ракета не должна упасть на кишлаки их хейля. Хитрец Наваль даже передал список тех селений, по которым, с его точки зрения, вполне можно нанести удар — там, очевидно, обитали враги или конкуренты отца и сына. В перечень почему-то входил и договорной кишлак Сапамхейль, где Наваль в свое время был обменен на двух пленных афганских офицеров и одного шурави.

— Восток — дело тонкое! — хмыкнул Хантер, сунув список в карман, и тут же жестко спросил Зайда, заметив, что тот что-то прячет за спиной: — Что еще велели передать отец и брат?

«Что там у мальчишки? — колебался он. — Нож, пистолет? Но ведь должен понимать — не успеет руку поднять, как я его на месте порву… Ладно, сейчас все станет ясно», — решил десантник.

— Атец передаль, чьто жилатилно, — подросток от напряжения покрылся потом, — чьтобы ракета свалился с машина в район поворот на Сапамхейль, — наконец выдавил он. — А там к туран подиехат Наваль атдать палавина пайса, чьтоби ти убидиться — ми не абманнем. Втарой палавина ти полючат, кагда ракета будит у моджахед. — Зайд окончательно перепугался, заметив, что Шекор-туран напряженно следит за его руками.

— Ето братка тибе передаль. — Из-за его спины появилась новенькая кожаная кобура для пистолета Стечкина — точно такая же была на Навале, когда тот угодил в плен. — Он гаварить, чьто ето многа удобная, чим твая харап, — с ухмылкой указал паренек на деревянное чудище, свисавшее с капитанского ремня. Воспользовавшись тем, что туран занят разглядыванием подарка, Зайд выскочил из дукана и умчался.

Капитан купил у Магната яркие резиновые сапожки для дочери и вышел на улицу. Галя торговалась под присмотром спецназовцев, вышколенный Ваня прохаживался по кругу, как конь на выездке, охраняя свой УАЗ.

— Поехали! — скомандовал капитан, и вся группа моментально заняла места в машине.

Возле «отстойника» Хантер попросил водителя остановиться и вышел: в углу площадки стояли два «уазика» с афганскими номерами, а рядом полковник Худайбердыев в одежде белуджа[154]и в темных очках, Тайфун, майор Кузьменко и подполковник Ваганов. Петренко приветствовал офицеров еще издали. Рафик Давлет тепло поздоровался с ним обеими руками, но обниматься не стал, чтобы не нарушать маскировку.

Сразу же перешли к делу. Капитан доложил о результатах переговоров. Правда, сумма задатка, озвученная им, существенно отличалась от той, которую упомянул Зайд, — якобы его «кровники» пообещали только треть от того, что он запросил. Затем он показал список кишлаков, «согласованный» с Найгулем.

— Все это хорошо, — согласился Худайбердыев. — Найгуль взял приманку. Но теперь необходимо, чтобы он действовал по нашему плану, а не мы — по его. Завтра «Ураганы» нанесут удары по своим целям, а «Буратино» — по самому опасному и наиболее укрепленному населенному пункту, который к тому же должен находиться вблизи от мятежного гнездовья Найгуля. А как по-твоему, — неожиданно спросил он у Александра, кивнув на развернутую карту, которую держал в руках майор Кузьменко, — какие кишлаки следует в первую очередь уничтожить в этом районе?

— Захирхейль! — не раздумывая ответил капитан. Карта для этого ему не требовалась. Он вдруг вспомнил все — и до боли стиснул зубы. Низкие звезды над ручьем, упоенный стон, нежные губы и восхитительное женское тело… Оксана погибла именно в этом кишлаке. — Захирхейль, себ дегерволь! — уже спокойнее повторил он. — Имею к этому местечку особый счет.

— Другого ответа я и не ждал, — проговорил полковник, в упор глядя на капитана. — Таким образом, назначаем Захирхейль первой жертвой Нар-Баркаша! А «Ураганы» разнесут соседний населенный пункт — кишлак Сафир-Шафа. Захирхейль Нар-Баркаш уничтожит новейшими боеприпасами термобарического действия, доставкой которых займешься ты, Искандер. После боевого применения «Мальвин» твоим людям придется прочесать развалины и собрать в специальные полиэтиленовые мешки образцы трупов — как людей, так и животных. За этими мешками в самое ближайшее время прибудут вертолеты.

Полковник помедлил, раздумывая, и продолжал:

— После этой акции устрашения рядом с базами Найгуля ему еще сильнее захочется повидаться с тобой, Искандер. И тут нужно не упустить момент. Завтра, когда колонна выдвинется на боевые, у поворота на Сапамхейль притормози движение — именно там наши люди организуют «случайное» падение боеприпаса на грунт. Выставишь рядом с «Мальвиной» бронетранспортер, назначишь старшим самого опытного и подготовленного комвзвода, пусть охраняет. После того как уничтожим вражеские гнезда, вернешься туда — ждать Наваля. Хорошо запомнил?

— Так точно, себ дегерволь! — ответил капитан. — Хотя есть несколько вопросов. Где, когда и как мы намерены захватить «Карабаса-Барабаса»? Но не это главное. Товарищ полковник, может, я чего-то не понимаю, но чего мы с ним так возимся? Накрыть его со всеми приспешниками тем же Нар-Баркашем — и дело с концом! Зачем эти лишние телодвижения?

— Знаешь, Искандер, — взяв Хантера за локоть, Худайбердыев отвел его в сторону — так, чтобы их не могли слышать остальные, — если бы все решалось так просто, то нечего было бы и войска сюда вводить. В самом деле: поднять в воздух Дальнюю авиацию, проутюжить Афган — и харап! Но не забывай — в кишлаках, кроме моджахедов, живут вполне мирные люди. То, что завтра придется уничтожить два кишлака — это война, ее издержки. К тому же авиация сегодня утром сбросила листовки с предупреждением для мирного населения, где указаны безопасные районы. Не забывай и о том, что многочисленные и дисциплинированные отряды Найгуля — превосходный инструмент для борьбы с аналогичными бандформированиями. В этом главный смысл нашей СПО — уничтожив Найгуля, мы «коронуем» Наваля, а затем посмотрим, что из этого получится. Наваля и его воинство вполне реально использовать в качестве противовеса тем полевым командирам, которых мы не в состоянии контролировать. И служить нам он будет долго — не месяц-два, а несколько лет!

Внезапно выражение лица полковника изменилось — оно стало жестким, глаза сузились.

— И вот еще что… — медленно проговорил он. — Тебе известно, что не только ты, но и я здесь свою кровь пролил, и меня тут едва не прикончили. А я — воин Востока, и отомстить — дело моей чести! И не просто забросать врага снарядами где-то за линией горизонта… — В мужественном лице туркмена мелькнуло что-то волчье, блеснули зубы. — Нет, я хочу увидеть голову своего врага — вот так, глаза в глаза! Думаю, и ты хочешь того же… А что до деталей операции… Помнишь Пуштунвалай: не спеши, не спеши, не спеши! Усвоил, стратег?

— Фемиди, себ дегерволь, — растерялся Шекор-туран. — Я опять повел себя как мальчишка…

— Ничего страшного. Молодость всегда горяча и тороплива, на то она и молодость. Я слышал, Галя тоже здесь, с тобой? — Глаза полковника потеплели. — Как она?

— Молодцом. Все у нас нормально, — улыбнулся Хантер. — Сейчас сидит в машине, — кивнул он на «уазик». — Хотите поздороваться?

— Нет, дружище, — покачал головой псевдобелудж. — Как-нибудь в другой раз. Оперативная маскировка, сам понимаешь. Извинись от моего имени. Вот втюхаем «Мальвину» душманам, тогда и встретимся. Добро?

Еще раз уточнив задачи на завтра, «заговорщики» разъехались.

— Кто этот рослый, видный афганец, с которым ты так долго беседовал? — поинтересовалась Афродита. — Мне кажется, я его где-то уже видела…

— Уверяю тебя — ты нигде и никогда не могла видеть этого белуджа! — категорически заявил Александр. — Потому что никакой он не белудж, а стопроцентный туркмен! Это же полковник Худайбердыев, радость моя! Не признала?

— Ну и ну! — изумилась Галя. — Кто б мог подумать!..

С утра воинская колонна под прикрытием батальонов 66-й бригады выступила в неспокойный уезд Ширавай, над которым центральные власти окончательно потеряли контроль. Подразделения «зеленых», ХАДа и Царандоя, как и повсюду, выдвигались вслед за шурави, восстанавливая государственные структуры в отвоеванных районах. Все возвращалось на круги своя, как и год назад. Однако капитан Петренко теперь играл совсем иную роль, да и сам он был уже не тем самоуверенным молодчиком, который восседал на головной БМП, как предводитель команчей. Ныне Петренко ощущал себя чуть ли не одним из легендарных разведчиков прошлого.

Это обстоятельство тешило его амбициозную натуру, хоть он и сознавал правоту Дыни: его использовали прошлой весной, и сейчас он тоже играет роль живца на крючке. Махнув на это, по обыкновению, рукой и не желая предаваться рефлексии, Хантер отправился к Афродите: вот с кем душа всегда отдыхала.

Завтра начинались боевые действия, в которых Галя никакого участия не принимала, и ей предстояло оставаться в Джелалабадском госпитале «в режиме ожидания» — как сама она подшучивала над собой на армейский манер. Но сидеть сложа руки она не могла, поэтому и решила помочь хирургическим сестрам. Армейская операция была масштабной, и следовало ожидать поступления большого числа раненых.

Под вечер к ним в модуль заглянули Тайфун с Вагановым, принесли бутылку коньяку, но застолье не клеилось — Гале нездоровилось, настроение у нее было неважное, и гости вскоре ретировались.

— Какое-то у меня скверное предчувствие, любимый, — устало произнесла Афродита, привычно устраиваясь в постели рядом. — Не нравится мне этот цирк. Не знаю, что тебя ждет впереди, но что-то мне подсказывает… — Она не смогла закончить, так как любимый прервал ее поцелуем.

— Не думай об этом, солнышко мое! — спустя полчаса, все еще задыхаясь, проговорил он. — Я обязан закончить это дело и получить результат. Потерпи немного, о рахат-лукум моего сердца! Еще несколько дней, и мы с тобой уже будем «на югах»! — успокаивал он девушку.

— Ну, ты, Рахат-Лукумыч, и мертвого уломаешь! — засмеялась Галя, обвивая Санину шею и прижимаясь всем телом…

Ранним утром колонна тяжелой техники, напоминавшая прошлогоднего «великого змея», двинулась по уже знакомому капитану Петренко маршруту. «Буратино» и его «друзья» неспешно пылили в середине колонны. Движение то и дело прерывалось — Отряд обеспечения движения местами сталкивался с ожесточенным сопротивлением, и приходилось ждать, пока ООД пробьет дорогу.

Как и год назад, периодически открывал огонь дивизион «Гвоздик»[155], а джелалабадские вертолетчики методично уничтожали цели, видимые с воздуха. Все это было знакомо Хантеру и не вызывало ни малейших эмоций. У поворота на Сапамхейль он притормозил свою колонну… Реакция последовала незамедлительно — в эфире прозвучал жалобный стон.

— Свалился с борта медицинский контейнер с перекисью водорода! — голосил, не забывая о кодовых обозначениях, Дыня. — Что мне делать? Как я его спишу?

— Я Хантер! Без паники! — сразу же вмешался капитан. — Выставить у контейнера охрану и «дредноут» под командой Стингера! — приказал он. — Всем остальным — продолжать движение! Не отставать, сократить интервалы между машинами!

Реактивщики вместе с «Гиацинтами», составлявшие ядро армейской артиллерийской группы, настойчиво ползли вперед. «Буратино» с «Артемоном», буксируя свои допотопные зенитные орудия, смирно плелись в артиллерийской колонне, хотя формально подчинялись руководителям войск химзащиты. Однако секретность, окружавшая «Худший кошмар Карабаса-Барабаса», сделала свое дело — никто в колонне доподлинно не знал, что за бронированные монстры тащатся по соседству.

Вскоре показалось знакомое до отвращения место — кишлак Темаче. Вернее, точка, которая теперь только на картах именовалась этим населенным пунктом. Вотчина покойного муллы Сайфуля лежала в руинах — бурьян и одичавший виноград скрывали остатки дувалов и развалины построек. Высоты Кранты и полей, которые ее окружали, больше не существовало — холмик с пологими склонами ничем не напоминал солидный курган, возвышавшийся здесь еще в прошлом году, а сорняки затянули поля.

Разбитой техники на местах ожесточенных боев практически не осталось — только ржавые железные остовы: что не смогли эвакуировать шурави, растащили на металлолом деловитые аборигены. Речка Вари-руд все так же несла быстрые воды в реку Кабул. Колонна без усилий поднялась на горку и двинулась дальше. А вот и Асава, заброшенный населенный пункт…

В центре полуразбитого кишлака, у руин мечети, где весной ранили рафика Давлета, шурави ожидало необычное зрелище. На обочине дороги одиноко стояла юная девушка лет тринадцати, практически девчонка. Стояла совершенно неподвижно, как памятник самой себе, и, казалось, даже не моргала.

Боевые машины шли мимо, обдавая ее клубами пыли и выхлопами мощных двигателей, но девушка оставалась недвижимой. Взглянув в бинокль, Хантер понял — это молодая женщина, только что выданная замуж, — об этом свидетельствовал наряд невесты. Однако она в чем-то провинилась перед мужем или его родней по мужской линии. Сняв бурка, молодую женщину выставили на растерзание «шуравийскому зверью» — именно так следовало расценивать эту демонстрацию.

Слезы прокладывали дорожки на покрытом слоем пыли миловидном лице девушки, явно еще не успевшей вкусить «сладости» супружеских побоев и тяжкой работы, которая неизбежно ложится на плечи всякой замужней афганки, живущей в сельской местности. А сейчас она замерла в ужасе, ожидая неизбежного насилия и страшной смерти от рук чужеземных пришельцев.

— Чего это она тут торчит? — спросил у капитана сержант Фролов, «замок»[156]Стингера, высовываясь из брони. — Жить, что ли, надоело? Ее ж свои потом на ремни пустят…

— Видишь ли, Фрол, — задумчиво ответил капитан, следя за тем, как две машины из агитотряда, находившегося в составе колонны, свернули на обочину, невзирая на минную угрозу, и остановились рядом с юной ханум. — Для девчонки это — верная гибель. То, что ее выставили на виду у кяфиров в брачном наряде, но без бурка, все равно как если бы в нашей деревне выгнали невесту за околицу нагишом и в фате. Но наша девчонка может плюнуть на свою деревню, перебраться в другое место и жить себе дальше. А вот эта, согласно шариату, обречена. «Духи» решили, что шурави ее непременно изнасилуют, а может, и убьют прямо здесь. И не факт, что сейчас в развалинах не сидит какой-нибудь моджахед с видеокамерой. Если же этого не случится, ее все равно прикончат свои.

— Хер им под ребро! — возмутился крепыш Фрол. — А что, спасти ее никак нельзя? — совершенно по-детски спросил он. — Жалко же девчонку, совсем молоденькая. Да и симпатичная вроде, не то что ихние сушеные обезьяны…

— Сдается мне, сейчас этим как раз и занимаются, — ответил Петренко, наблюдая, как две шурави-ханум из агитотряда уводят девушку от обочины и направляются вместе с ней к «Алле Пугачевой». — Не вышел цимус у душманов. Кино про зверства шурави отменяется!

Асава вместе с рассуждениями о шариате и диких местных нравах осталась позади. Сразу за кишлаком Хантер увидел ржавый и покрытый копотью корпус «бээмпэшки» — то были останки его боевой машины. Неожиданно на глаза навернулись слезы, и пришлось нацепить солнцезащитные очки, чтобы никто не заметил.

— Стой! — скомандовал он механику-водителю, и «броня» послушно остановилась. — Минуту перекурите! — бросил он встревожившимся десантникам. — Сопровождать не надо, я мигом!

Спешившись, капитан почувствовал, как бешено колотится сердце. Неуверенно ступая негнущимися ногами, он приблизился к останкам грозной когда-то боевой машины. Прикоснулся к броне — та была горячей, словно до сих пор хранила жар того кровавого дня, а на ладони остался рыже-черный след. Заглянул внутрь корпуса — все выгоревшее, мертвое, пустое…

С тяжелым сердцем обошел он пятачок, где довелось принять неравный бой, припоминая все в мельчайших подробностях: вот груда камней, за которыми он отрезал Лосю ногу, вот место, где отошел в иной мир бедняга Джойстик, вот валуны, вокруг которых Шекор-туран играл с «духами» в «пионербол». Внезапно ему стало не по себе — между камнями торчала… кроссовка. Приблизившись, капитан увидел, что из нее выглядывает человеческая кость. Нога Лося, его боевого товарища, — рядового Кулика, Женьки…

Спина сразу замерзла, в глазах поплыл туман, в ушах шумело. Не понимая, что он делает и зачем, Александр наклонился и освободил кроссовку из расселины между камнями. За ней потащилась выбеленная солнцем кость и обрывок штанины комбинезона. На мгновение он застыл…

— Хантер, не надо! — Сильный толчок в плечо привел его в чувство. Позади стоял Дыня, примчавшийся с самого конца колонны. — Не время вспоминать! Колонна разорвалась! Надо спешить. Пацуков в эфире аж заходится, того и гляди сам себе пасть порвет!.. Эй, что это у тебя?! — оторопел ротный, упершись взглядом в кроссовку с ее жутким содержимым.

— Нога Женьки Кулика, рядового, собственноручно мною отрезанная в ходе того боя, в прошлом апреле, — катая желваки, ответил Хантер. — Ты прав — не фиг тут вспоминать, пора расплачиваться! Ну, я им, б…, устрою!..

Забираясь в БТР, он сообщил десантникам:

— На этом месте меня покромсали год назад. Понадобилось кое-что восстановить в памяти, злости поднабраться…

На плато Магураль артиллеристы уже занимали огневые позиции, готовясь к стрельбам. «Буратино» и его «друзья» расположились неподалеку от позиций артиллерии. Подъехал Тайфун, отвел Петренко в сторону, угостив сигареткой.

— Ханумку в Асаве видел? — спросил спецпропагандист.

— Само собой, — ответил капитан, прикуривая. — Я понял так, что ее наказали, но за что?

— Мавлюда Турсунова из агитационного отряда кое-что выяснила, — сообщил Чабаненко. — Невеста эта — из Захирхейля. И вообрази — это именно она подбросила год назад в сарайчик, где твою Оксану держали, тот самый револьвер, который ты ей когда-то подарил. Не знаю как, но этот факт, несмотря на то что прошло столько времени, стал известен ее жениху — он в этих краях душманом трудится. Вот потому-то ее, прямо со свадьбы, в брачном наряде, и выставили на растерзание шурави. Решили, что наши ее тут же «на хор» пустят.

— И что теперь? — спросил Хантер, чувствуя, как ярость, словно темная вода, заполняет душу. — Что с этой девушкой?

— Напоили чаем, успокоили, хотели взять с собой в Кабул, устроить санитаркой в афганский госпиталь. — Майор безнадежно махнул рукой: — Но она и слушать не захотела, рванула домой…

— В Захирхейль?! — ошеломленно переспросил Хантер. — Так его же через полчаса сотрут с лица земли! Почему не задержали?!

— У нее, видно, с головой неладно после всего, что случилось, — пояснил спецпропагандист. — Она знает, что вот-вот будет бой. Говорит, все мирные еще вчера вечером покинули кишлак. Но сама — ни в какую. Царапалась, шипела и кусалась, как кошка, вырвалась из рук переводчиц — домой, к своему мужу-дикарю!

— Судьба… — печально проговорил Шекор-туран. — Иншалла…

Тем временем подоспели МАЗы с «Мальвинами». «Артемон», орудуя манипулятором, заряжал «Буратино». Вот-вот кошмар «Карабаса-Барабаса» станет явью, а кишлак, где насиловали Оксану, где отрезали голову раненому Кречету, перестанет существовать… Он представил себе, как погибла женщина, и едва сдержался, чтобы не взвыть по-волчьи от ненависти и отчаяния.

Внезапно в полную силу заработала артиллерия: огненные кометы одна за другой рванулись из установок залпового огня «Град» и «Ураган», гулко били «Гиацинты», «Акации» и «Гвоздики». Наряду с этим современным «цветником» торопливо поплевывали старые пушчонки «зеленых». Химики, отцепив зенитки от брони современных монстров, привели их к нормальному бою и звонко лупили по какой-то пограничной горке, поражая цели, ведомые только Аллаху да майору Пацукову — легенда продолжала существовать до последнего.

Капитан Петренко вместе с командиром джелалабадского десантно-штурмового батальона согласовали маршрут движения и способы взаимодействия. Джелалабадцы подбирались к Захирхейлю поближе, чтобы связать «духов» интенсивным огнем. Под их прикрытием к кишлаку, в окружении Дыниных бронетранспортеров, Нар-Баркаш приближался на расстояние в полтора километра. После нанесения удара джелалабадские десантники окружали руины кишлака, а «союзные балбесы» Дыни под контролем Петренко собирали «образцы» для московских НИИ.

А уже через минуту, злой и полный решимости, Шекор-туран трясся на броне раритетного бронетранспортера, еле-еле поспевая за «бээмпэшками» проворных джелалабадцев. «Буратино», уже без брезентов и маскировочных сеток, похожий на монстра из фильма ужасов, пылил в середине этой колонны.

Захирхейль встретил огнем из ДШК и минометов, и десантники из Джелалабада нырнули в броню своих БМП, следуя примеру «балбесов». Привычные к боям в местных условиях, они быстро и деловито окружили кишлак полукольцом, сковав противника огнем, не приближаясь к нему на гранатометный выстрел. Нар-Баркаш, по-прежнему в окружении бронетранспортеров, выполз на холм, с которого кишлак находился в прямой видимости.

Шекор-туран наблюдал в бинокль за происходящим. В этот миг он не испытывал ни жалости, ни сожаления — будь он проклят, этот Захирхейль, варварское средневековое гнездо, где приняли жестокую смерть Кречет и Оксана! Между тем «духи» сообразили, что неведомый гусеничный монстр, появившийся на холме, представляет для них смертельную опасность, и сосредоточили на нем весь огонь крупнокалиберных пулеметов и минометов.

В эфире он слышал, как энергично и толково командует «химический» майор Кузьменко, находившийся на Дынином «дредноуте» рядом с «Буратино». Огонь со стороны кишлака набирал силу, но вот Нар-Баркаш довернул базой, затем приподнялся пакет направляющих и…

Апокалиптический гром ударил по барабанным перепонкам — две дюжины «змеев-горынычей» стремительно покинули пакетник. Тяжелые ракеты летели по настильной траектории — их полет наблюдался даже невооруженным глазом. Туча пыли и дыма скрыла «Буратино», а тем временем выводок «Мальвин» продолжил свой смертельный лёт. Моджахеды при виде этого кошмара посыпались из-за дувалов, словно тараканы из-под плинтуса, пытаясь укрыться в глубине кишлака. Однако бегство уже никого не могло спасти — Захирхейль обрекли заранее. Чудовищной силы разрывы заставили содрогнуться почву, бронетранспортеры закачались, а бело-оранжевые огненные купола накрыли населенный пункт, вспыхнувший одновременно со всех сторон, — начинался так называемый «ландшафтный пожар»…

Захирхейль догорал, но был уничтожен не полностью — на его восточной окраине каким-то чудом уцелели не то два, не то три дома. Все остальное напоминало лунный пейзаж. «Союзные балбесы», несмотря на свое допотопное снаряжение и ядовитые шуточки джелалабадцев, молча развернулись в цепь и по команде Хантера двинулись прочесывать руины. Дыня шел на левом фланге, правый взял на себя лейтенант Борисов, а Шекор-туран вместе с замполитом Данилой-Мастером шагал в центре боевого порядка. Прочесывание решили начать с уцелевших домов, которые, однако, никто тщательно не проверил, полагаясь на убийственных «Мальвин» — судя по силе взрывов, те выполнили свою работу надлежащим образом. Правый и левый фланги уже начали паковать «образцы» в пластиковые мешки, но в центре пока было пусто.

— С чего бы это на флангах «улов» такой? — заметил замполит роты. — А у нас — ниче…

Он не успел закончить фразу, как его с огромной силой толкнуло вперед и швырнуло на землю. Невдалеке громыхнул выстрел — какой-то совершенно необычный, словно одним движением разодрали толстый брезент. Стремительно обернувшись, Шекор-туран успел заметить стрелка — позади них, метрах в десяти, сидела на земле та самая девушка, которую они видели в Асаве, и все в том же брачном наряде. Не справившись с отдачей карамультука — старинного фитильного мушкета, — она упала, выпустив из рук оружие, из которого стреляла в шурави.

Девушка погибла мгновенно — десантники действовали автоматически, даже не задумываясь, в кого стреляют. Сработали рефлексы, не раз выручавшие в боевой обстановке. В точности так, как учил Александра дед-фронтовик: «Сначала стреляй, потом думай, иначе — ты покойник!»

Капитан стремглав бросился к старшему лейтенанту, глухо стонавшему на земле.

— Фельдшера сюда! — заорал он, склоняясь над раненым и пытаясь понять, куда угодила пуля.

Это оказалось непросто, и только когда подоспел Стаканчик, выяснилось такое, от чего оба на мгновение утратили дар речи. Данилу-Мастера ранили… здоровенным гвоздем-«двухсоткой»! Очевидно, пуль под рукой не оказалось, и обезумевшая девушка зарядила мушкет гвоздем. Пробив шинель и портупею, гвоздь глубоко вошел в спину замполита роты, ржавая шляпка отчетливо выделялась на новенькой коже портупейного ремешка.

Хуже было другое — острие гвоздя, очевидно, пробило правое легкое. Раненый хрипел, брызгая кровью, и Хантеру с фельдшером пришлось перевернуть его лицом вниз, чтобы не захлебнулся. Стаканчик шустро ввел промедол, и раненому полегчало, он по-прежнему оставался в сознании.

— Виталий! — увещевал Данилова Хантер. — Надо потерпеть еще чуток, вертолеты уже в воздухе… — Это была чистая правда, хотя летели они не за «трехсотым», а за содержимым пластиковых мешков. — Переправим в госпиталь, а там моя Афродита тебя живо на ноги поставит! Больно? — спросил он, чтобы тот не молчал.

Капитан знал: если раненый молчит — значит болевой шок набирает силу и он может в любую минуту погибнуть.

— Бо-оо-ль-на-а-а!!! — прохрипел Данила-Мастер, сплевывая кровью. — Вы-тта-щщ-итте-е эту з-зар-разу! — жалобно попросил он.

— Нельзя, Виталий, — развел руками замкомбата. — Помнишь, как у индейцев, — нельзя стрелу извлекать из раны, вынул — и ты готов! Потерпи до госпиталя! — успокаивал он старлея, следя взглядом за тем, как три МИ-8 в сопровождении «крокодилов» заходят на посадку. Боец-маяк с НСП[157]в руке, предусмотрительно выставленный Дыней, уже указывал вертолетчикам место посадки и направление приземного ветра.

Однако с эвакуацией вышли сложности — командир кабульского экипажа наотрез отказывался брать «трехсотого» на борт, поскольку имел приказ — загрузившись пластиковыми мешками с «образцами», лететь прямо в Кабул, минуя Джелалабад. Проблему по-своему разрешил Дыня, попросту уперев ствол «стечкина» в башку пилота. Пока ствол находился в непосредственной близости от виска вертолетчика, старшего лейтенанта закинули в «вертушку», а рядом с ним разместился на запечатанных полиэтиленовых мешках военфельдшер Стаканчик, которому Шекор-туран велел сопровождать раненого до самой операционной. Матерясь на чем свет стоит, вертолетчики в конце концов согласились отклониться от маршрута, и вскоре шум винтов затих вдали…

— Ну что, Хантер, — спросил Дыня, — остались мы без медицинского обеспечения?

— Я и сам специалист по оказанию первой и последней медицинской помощи, — угрюмо пошутил Шекор-туран. — Поехали отсюда, пора!

По возвращении в позиционный район армейской артиллерийской группы, Пацуков, командир реактивного дивизиона, ядовито посмеиваясь, поинтересовался:

— Ну что, Петренко, расслабились твои десантнички молдавские? Никто понятия не имеет, что делать с тем, что у вас под Сапамхейлем на дорогу вывалилось. Пришлось аж из самого Чарикара саперов вызывать, чтобы эту ракету подорвать. Да и в Захирхейле твои опять опарафинились — только подумать: девчонка старлея гвоздем проткнула! Что за дела, капитан? Выходит на поверку, что твоя хваленая десантура хуже, чем «махра»?

От майора разило свежим перегаром, и Александра внезапно охватила ярость.

— Не тебе судить, майор! — Неуловимым движением он схватил наглеца за ухо и рванул с поворотом, да так, что тот взвыл от боли. — Делай свое дело, лакай спирт с перепугу и не суйся туда, куда пес со своим хреном не совался! — Оскалившись, капитан с силой оттолкнул от себя реактивщика.

— Я на тебя рапорт подам! — заныл тот, хватаясь за распухающее на глазах ухо. — Ты у меня попляшешь…

— До рапорта, майор, еще дожить надо, — пригрозил Хантер, внезапно успокаиваясь. — Нам с тобой здесь еще двое суток бок о бок сайгачить…

Под вечер Александр вместе с Дыней на двух БТР выдвинулись к повороту на Сапамхейль.

Быстро темнело, а ночь в этих местах ассоциировалась только с двумя вещами: боем в условиях ограниченной видимости и массовым кровопролитием. Поэтому все чувства Шекор-турана пребывали в крайнем напряжении. Одинокий БТР с «союзными балбесами» стоял возле «Мальвины», лежавшей на грунте в двух метрах от дороги в сломанной бомботаре. В трехстах метрах, в развалинах каких-то мазанок, разместился пост Царандоя — два БТР-40 и грузовик ЗИЛ-157. Афганские милиционеры издали приветствовали прибывших шурави, размахивая руками, — мол, заходите на чай.

Стингер выстроил всех — и своих, и «каскадеров», — перед броней. Капитан Петренко пожал руку каждому и с ходу завелся.

— Вот это, — он указал на горку невдалеке, — высота Паук. Если верить карте, половина ее находится в Пакистане, вторая — афганская. Мы с вашим ротным эту местность хорошо знаем. Здешние «духи» — отменные вояки, к тому же за считанные секунды могут исчезнуть на сопредельной территории. Тут воюют даже женщины и дети: сегодня, например, старшего лейтенанта Данилова тяжело ранила в спину тринадцатилетняя девчонка, причем из фитильного карамультука семнадцатого века! Поэтому предупреждаю — бдительность и еще раз бдительность! Никому не спать! Вырыть индивидуальные окопы, обложить БТР камнями, держать готовым к бою весь наличный арсенал. Мы с ротным останемся здесь еще около часа, затем уедем к артиллеристам. Рота готова выдвинуться сюда при первой необходимости. Вопросы есть?

— Есть, — подал голос Стингер. — Как с ужином?

— Есть запрещаю! — отрезал Хантер, чей «внутренний вещун» сигналил во всю мощь. — С голоду не помрете, потерпите до утра!

— Сюда приближается какая-то «тойота», — сообщил Дыня, поднимая бинокль. — Сдается, там твой «крестник», Хантер!

2. Где ты, «Мальвина»?

В кабине «тойоты» сидели старые знакомые — Наваль и Зайд, не считая водителя. В кузове — несколько человек охраны (кажется, этих «бармалеев» я уже видел, обменивая Наваля, припомнил Хантер). Остановившись метрах в тридцати от БТР, машина сразу же развернулась, а охрана Наваля залегла, страхуясь от внезапного нападения. «Союзные балбесы» ответили тем же, но нарочито шумно и поспешно. Капитан спокойно ждал. Когда Наваль приблизился, оба отошли в сторону, чтобы разговор никто не смог подслушать. Обменялись приветствиями, немного поговорили о погоде, делах. О женах на сей раз речь не заходила.

— Хочешь? — спросил Наваль, раскуривая самокрутку с чарсом.

— Оставь дернуть, — махнул рукою Хантер, чьи нервы практически обнажились. — Хуже не станет!

— Я привезти тибе двадцат тисяч рубль-шурави, вот они, — продемонстрировал «крестник» пакет, перетянутый изоляционной лентой. — Ракета я вижю. Я сегодня смотрель, как она уничтожать Захирхейль, — грустно сообщил он. — Хвала Аллаху, чьто не упаль на нашь кишлаки!

— Я тоже сегодня кое-что видел, — огрызнулся Хантер, перед чьими глазами до сих пор маячили гвоздь в спине замполита роты и кроссовка, набитая костями. — Давай не будем беспокоить наших с тобою богов. Ракета — вон она. Охрана — та, о которой я тебе говорил. Я здесь. Чего тебе еще? Давай задаток! — решительно потянулся он за свертком. — Что будем делать дальше?

— Успакойса, Шекор! — «Крестник» протянул ему наполовину выкуренный «косяк». — Пыхни. Нада думай вместа!

Александр, помня универсальную Тайфунову установку «не спеши, не спеши, не спеши», взял «козью ногу» и глубоко затянулся. Результат не заставил себя ждать — в голове прояснилось, нервное возбуждение отступило на второй план.

— Сапсем другой дела! — Наваль тоже повеселел. — А то, как на базарь, — все бигом, давай-давай! Втарая палавина сума ти полючать сигодня ноччю, — деловито сообщил он. — Гди-та пад утра ми устраиват линивий нападение на ваш десант. — Он с ухмылкой взглянул, как неумело Якут обращается с немилой его сердцу старенькой снайперкой СВТ. — Он, по твоя каманда, убежать в свой Адеса, а ми дум-дум полтона тратил и три бочка саляра… Патом ти приехать к нам, и ми аддадим астальной пайса…

— Потом я приеду к вам, и твой отец сэкономит полмиллиона, которые обещал прошлой весной за мою голову, — зашелся Хантер нервным смехом. — Как говорят в той же Одессе, перестань сказать! Нет, Наваль, сделаем иначе: я приеду сюда, и вы с отцом — тоже, — твердо произнес он. — Без Найгуля я ракету не отдам. Я должен его увидеть и убедиться, что имею дело именно с ним. Больше того: я хочу посмотреть ему прямо в глаза. Пусть даст мне слово пактуна[158], что больше не имеет к Шекор-турану никаких претензий!

Чарс ненадолго взбодрил его мозг, и эта идея показалась Петренко весьма заманчивой.

— А потом твой отец вручит мне остаток суммы, а я ему — тактико-технические характеристики этой ракеты. — Хантер ласково похлопал по своей полевой сумке. — И мы разойдемся, как в море корабли, после непродолжительной, но шумной «слепой» перестрелки. Одесситы из охраны по моей команде отойдут, а позже мы вернемся сюда в составе роты, услышав мощный взрыв. Приблизившись к его эпицентру, я все осмотрю, найду обломки стабилизаторов и доложу начальству, что «духи» намеревались похитить ракету, однако в ходе перестрелки произошел подрыв и боеприпас самоликвидировался. Таков мой расклад, Наваль! Иначе я не согласен!

— Себ! — спокойно согласился «крестник». — Ми тоже соглясний! Жди нас здес в третий часа ноччю! Иншалла! Пускай всьо будит, как хатеть Аллах! — Он пожал руку капитана и направился к своим.

«Тойота» тронулась с места и, мягко покачиваясь на неровностях почвы, направилась к пакистанскому кордону.

— Ты, Хантер, вел себя, как на базаре, — кричал, руками размахивал! — усмехнулся Дыня, когда душманы отбыли. — Что это было?

— А я, Володя, и в самом деле торговался, чтобы эти молодцы нас не обули. И чтобы потом никто нас не упрекнул, что два таких крутых перца продешевили, а ханумка «Мальвина» угодила в пакистанский гарем!.. А сейчас отправляемся к артиллеристам — мне нужно там кое с кем побеседовать о жизни. Шевелись! — подогнал Хантер, на ходу заталкивая сверток с деньгами в полевую сумку.

Оставив Стингера с его командой охранять «Мальвину», два капитана погрузились каждый в свой БТР и покатили на плато Магураль. Передавать информацию Тайфуну и Ваганову по радио было слишком рискованно, поэтому Хантер торопился: близилась ночь — главная союзница «духов». К счастью, Подпольщик Кондрат и Чабаненко уже находились у реактивщиков — сидели в будке радиостанции на базе «шишиги», томясь ожиданием.

Петренко обстоятельно доложил по результатам встречи: получена треть суммы, рандеву с Найгулем запланировано на три часа ночи вблизи поворота дороги на Сапамхейль. Там и должен состояться окончательный обмен по бессмертному принципу «утром деньги — вечером стулья».

— С виду неплохо, но что-то мне здесь не нравится. — Тайфун выглядел встревоженным. — Почему они так быстро клюнули и деньги привезли, как говорят хоккеисты, в одно касание? Как думаешь, Кондрат Васильевич?

Ваганов выглядел не менее озабоченным.

— Мне тоже как-то неспокойно, — проговорил подполковник. — И прежде всего потому, что у нас одно-единственное место встречи — возле «Мальвины», и изменить мы его не можем. А вот время может оказаться разным — как для нас, так и для Найгуля. Тут уж кто кого переиграет…

Подполковник развернул на столе карту.

— Попробуем оценить ситуацию с точки зрения противника. Каким маршрутом намерен выдвигаться Найгуль на рандеву с Шекор-тураном? Скорее всего, самым коротким, а он проходит через Сапамхейль. Однако Найгулю придется обогнуть кишлак, так как он враждует с рафиком Кушимом, местным полевым командиром, братом губернатора провинции Нангархар. Значит, от своего логова в кишлаке Муравай ему придется двигаться вот по этому проселку, — Ваганов показал на карте. — Существуют еще два маршрута. Первый — вдоль русла Вари-Руд вот к этому броду, а оттуда, верблюжьей тропой, к повороту на Сапамхейль. Однако местность там пересеченная, и двигаться ночью этим путем на автомобиле, даже на джипе, опасно. Второй маршрут — через кишлак Захирхейль, который сегодня уничтожил «Буратино». Эта дорога удобнее, но в этом районе можно наткнуться на подразделения наших войск или «зеленых», поскольку армейская операция не завершена…

Подполковник умолк, раздумывая.

— Что скажешь, Шекор? — наконец спросил он. — Что у тебя на уме? Прикидываешь, сколько Найгулевой пайсы заныкать?

Шутка неожиданно попала «в десятку» — подобная мысль капитана посещала, и не раз.

— Что вы, Кондрат Васильевич! — рассмеялся он. — Думаю я о том, что нам надо привлечь к этому обсуждению капитана Денисенко. Дыня, уверяю вас, — уникум, в своем роде тактический гений! А что касается специфики операции, ее можно не касаться в его присутствии…

Не прошло и часа, как общими усилиями разработали следующий план действий: в два часа ночи капитан Петренко на одном БТР, не предупреждая никого по радио, выдвигается к Стингеру, который нес службу в обычном режиме. Одновременно отделение спецминирования под руководством Корна, на броне, переодевшись и вооружившись табельным оружием, направляется в район развалин Захирхейля, чтобы надежно заминировать дорогу из Муравая. Чтобы случайно не подорвался кто-то из своих, Дыня предложил такой вариант: во-первых, выставить перед боевыми минами двойной ряд «сигналок», а во-вторых, Корн со своими «шайтанами» остается в засаде возле минного поля до самого утра, а на рассвете ликвидирует дело рук своих путем подрыва.

Основной состав роты капитана Денисенко, переодетый в «правильную» форму и вооруженный надлежащим оружием, устремляется форсированным пешим ночным маршем на самый короткий из возможных маршрутов Найгуля, начинающийся в Муравае, огибающий Сапамхейль и ведущий прямиком к «Мальвине». «Примусы» и «Шмели» командир десантно-штурмовой роты собирался взять с собой, а бронегруппу из семи старых бэтээров предложил оставить в резерве под командованием Тайфуна.

Дынин план утвердили практически целиком — вместе с предложением Хантера включить в состав его роты группу артиллерийских корректировщиков — вызвать огонь артиллерии, коль возникнет нужда.

Теперь следовало поторопиться — десантникам предстояло пройти в темноте, по пересеченной незнакомой местности и с тяжелым вооружением в придачу, около десяти километров, затем оседлать высотки вдоль дороги, выставить «монки» и подготовить позиции. В целом на сборы ушло пятьдесят с небольшим минут, после чего роту построили для осмотра, инструктажа и доведения боевого приказа.

Два капитана лично скрупулезно проверили каждого бойца, их вооружение и экипировку. Все было на местах, все работало как часы, и это вселяло надежду, что Карабаса откошмарят по полной программе. Протрезвевший командир реактивного дивизиона, ставший свидетелем построения, долго не мог прийти в себя от изумления: «союзные балбесы» буквально на глазах перевоплотились в настоящих «псов войны»! Соскучившиеся по настоящей боевой работе, бойцы рвались в бой, словно стая гончих на сворках.

Тем временем поступило радиосообщение из Джелалабада — старший лейтенант Данилов своевременно доставлен в госпиталь, ему сделана операция, гвоздь удален, и жизни замполита подразделения больше ничего не угрожает…

Хантер провожал десантников, растворявшихся в ночи, с замиранием сердца: каждому из них он желал благополучного возвращения. Зато Тайфун выглядел спокойным, серьезным и сосредоточенным. Все радиостанции находились в режиме дежурного приема — ситуация требовала молчания в эфире. «Крайним» с ревом двигателей в клубах пыли, подсвеченных плоскими лучами фар в шорах СМУ[159], исчез в направлении Захирхейля Корн со своими «шайтанами».

Стингер, которого режим радиомолчания не касался, доложил, что в окрестностях развилки все спокойно, кроме «дежурных» спорадических перестрелок в районе условной госграницы. Но Хантеров внутренний «вещун» никак не мог успокоиться: он метался, как загнанный зверь, не находя себе места и не понимая, что, собственно, с ним происходит.

Этот его мандраж в конце концов вывел из себя Ваганова и Тайфуна: капитана обматерили, а как только поступило кодированное сообщение об успешной установке «шайтанами» минного поля, оба старших офицера, не сговариваясь, послали «этого начальника паники»… к Стингеру.

Поблагодарив так, словно его отправили на курорт в разгар сезона, Шекор-туран оседлал БТР и уже через минуту несся в сторону развилки, как на крыльях. На часах была полночь, последний день февраля. Через минуту начинается весна. По пути капитан оценил ситуацию: сил под его началом не так уж много — БТР-60ПБ с двумя штатными пулеметами плюс две «Малютки», пятеро десантников, то есть три автомата АКС-74, два из них с подствольниками, одна СВД, один РПКС[160], один гранатомет РПГ-7Д. Оба «каскадера» — механик-водитель и наводчик-оператор — вооружены автоматами и гранатами, у каждого, кроме того, «стечкин».

Сам он вооружен вполне основательно — автомат (для первых минут боя — спаренные пулеметные магазины), тот же «стечкин», ПМ, в «лифчике» — гранаты, запасные магазины, ракеты, огни с дымами и промедол в шприц-тюбике. Набитый под завязку рюкзак десантника лежит в броне рядом с командирским местом, «медвежатник» на поясе, а в кармане бушлата — фонарик, тот самый, «Три элефанта», когда-то сослуживший добрую службу в туннелях кяриза.

Не густо, но лучше, чем ничего…

Опытный «каскадер», механик-водитель вел старенький БТР медленно, сквозь ПНВ[161]тщательно вглядываясь в разбитую дорогу. Десантники вели наблюдение по сторонам. Теперь им уже не приходилось изображать «союзных балбесов», поэтому сидели на броне, чувствуя себя в своей тарелке.

Места прошлогодних боев миновали без происшествий, и снова Хантера бросило в жар. «Я отомстил за тебя, Оксанка! И за тебя, Кречет! Отомщу и за вас, ребята! — пробормотал он, обращаясь к покойным Джойстику и Чалдону. Потом взглянул вниз, туда, где на полике отделения управления все еще лежала его жуткая находка: кость в кроссовке, и добавил: — И за твою лапу, Лось, они тоже заплатят!»

До поворота на Сапамхейль оставалось не более трех километров, светящиеся стрелки часов показывали половину первого. Неожиданно Хантер приказал механику-водителю остановить машину.

— Значит так, — сказал он, когда подчиненные собрались вокруг. — Я эти места хорошо знаю, поэтому предлагаю действовать следующим образом: «южане» передвигаются пешим порядком по дороге, соблюдая все меры предосторожности. Ты, Ласточкин, — обернулся он к радиотелефонисту, — идешь со мной и поддерживаешь постоянную связь с «броней», которая медленно и тихо, «по приборам», ползет за нами на расстоянии трехсот метров. Если обнаруживаем какую-либо опасность, вы, спецы, — обратился он к «каскадерам», — работаете по моим целеуказаниям. Или подбираете нас, и все вместе уходим. Только таким образом. Фемиди, себ? — спросил он.

— Так точно, себ туран! — с ухмылкой ответил за всех сержант Фролов.

Осторожно ступая и ощетинившись стволами, десантники неторопливо погрузились в плотную тьму, висевшую над дорогой. Постепенно глаза начали различать окружающие предметы, идти стало легче. Позади едва слышалась воркотня двигателя «дредноута», пробиравшегося буквально на ощупь. До «Мальвины» оставалось еще с полкилометра, они вот-вот должны были миновать Царандоевскую «точку». Зная, как афганцы несут караульную службу ночью, Хантер решил схитрить.

— Ласточкин! — тихо окликнул он радиста. — Передай на «броню» — заглушить двигатели и ожидать особого распоряжения! — Он подождал, пока тот передаст сообщение.

Звук двигателя почти сразу стих.

— Фрол! — шепотом скомандовал Александр сержанту. — Забирай всех, кроме Ласточкина, — и отправляйтесь в обход поста Царандоя к «Мальвине». А мы пока осторожно разнюхаем, чем там афганские менты дышат, и догоним вас. Пароль по роте после нуля часов — цифра «7». Вперед! — вполголоса скомандовал капитан и двинулся вслед за радистом, придерживая Ласточкина за металлический горб рации.

На «точке» Царандоя было так тихо, словно там не осталось ни одной живой души. Машины стояли открытыми, ни огонька, ни голоса. Саня, держа автомат наизготовку, беззвучно обогнул одну из машин. Внезапно от руин мазанки метнулась быстрая тень.

— Дреш, шурави! — успел выкрикнуть туран, перед тем как оттуда ударила очередь из ППШ. Сумасшедшая боль в груди мгновенно погасила сознание…

В себя капитан пришел довольно быстро — он лежал навзничь, а по его груди кто-то шарил. Запах давно не мытого тела бил в нос, приводя в чувство не хуже, чем нашатырь. Приоткрыв тяжелые, как свинец, веки, Хантер увидел — рядом с ним на коленях стоял бородатый душман, торопливо обыскивавший его «лифчик». За мазанкой гулко стучали автоматы, но с той стороны, где должен был находиться Стингер, никто не отвечал.

Внезапно ему стало невообразимо, чудовищно страшно — представил, как «духи» живьем волокут в плен. Он даже физически ощутил, как на бритой голове от леденящего ужаса шевелятся несуществующие волосы. Лапы душмана продолжали рыться в его «лифчике», под которым был пришит потайной карман для «макарова», застегнутый на липучку, продублированную медицинской резинкой. Незнакомая застежка не поддавалась, но капитанский автомат был уже у «духа»…

Не раздумывая, он резким движением левой руки выхватил из ножен на поясе сахалинский «медвежатник» и всадил глинок в горло басмача. Отточенная легированная сталь легко прошла сквозь гортань и остановилась, упершись в шейные позвонки. Кровь ручьем хлынула на капитана, но он на ощупь вырвал клинок из раны и продолжал наносить удар за ударом в одну и ту же точку. Опомнился только тогда, когда почувствовал, что голова душмана отделилась от тела, и только кровь, толчками бившая из рассеченных артерий, напоминала о том, что враг еще минуту назад был живым существом.

Странная пальба вокруг нарастала, но понять, кто в кого стреляет, было невозможно. Хантер наклонился, чтобы забрать у «жмура» оружие, и едва не заорал — все тело молнией пронзила адская боль. Кевлар мягкого бронежилета выдержал удары пуль, выпущенных из ППШ, но ребра, а возможно, и грудина, были сломаны. Не теряя времени, он сделал себе инъекцию промедола в бедро. Вскоре стало немного легче — в груди что-то дрожало и похрустывало, однако боль отступила.

Рядом с убитым душманом лежал на боку Ласточкин. Приблизив ухо к его рту, капитан уловил признаки дыхания — радист был жив. Армейский бронежилет, изготовленный в Чехословакии из титановых пластин, спас парню жизнь. Отвесив пару основательных пощечин, Петренко привел его в чувство. Попутно выяснилось, что травмы Ласточкина аналогичны его собственным повреждениям: радиотелефонист не мог глубоко дышать, а небольшое ранение правого плеча — пуля чиркнула по касательной — не представляло никакой опасности для жизни. Вытащив промедол из «лифчика» радиста, Хантер ввел иглу в его предплечье, и через пару минут тот «встал на крыло».

Теперь предстояло выяснить, кто и зачем ведет огонь в непроглядной тьме. За мазанкой работали пара-тройка старых «калашей» калибра 7,62 и тарахтел допотопный ППШ, а вот со стороны дороги были слышны снайперская винтовка, автомат и ручной пулемет калибра 5,45, затем послышался тугой плевок подствольника. Теперь сомнений не оставалось — за мазанками залегли душманы, а из-за дороги им отвечали Фролов и десантники, которые ушли вперед вместе с ним.

— Слушай сюда, Ласточкин, — скомандовал Хантер. — Сейчас мы с тобой забросаем эту погань за мазанкой гранатами. И сразу вызывай сюда «броню». Ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — Из-за травмы голос радиотелефониста так изменился, что напоминал теперь голос Леонида Утесова. — Моментом! — Он выложил гранаты на землю.

— Выдергивай чеку, раскрывай ладонь, считай про себя: «Пятьсот один, пятьсот два» — и бросай одновременно со мной, врубился? — спросил Петренко у радиста и, не дожидаясь ответа, перекинул «подарки» за мазанку.

Ласточкин проделал все в точности, как и было сказано, но слегка передержал одну из гранат. Три взрыва громыхнули за стеной, а четвертая граната рванула еще в воздухе. Последовал упругий толчок воздушной волны, завизжали осколки, рикошетируя от каски капитана с такой силой, что он не устоял на ногах и рухнул на землю. Такой же удар отправил в нокдаун и Ласточкина. Уже падая, Хантер получил такой силы удар по руке, что выпустил автомат.

— Подъем, чего разлегся! — Он мгновенно вскочил, подхватил оружие и со зла пнул ногой радиста. — Сказано же тебе: «Пятьсот один, пятьсот два», а ты что?! Какие у тебя гранаты, ты хоть помнишь?

— Эргэдэшки… — виновато просипел Ласточкин своим «утесовским» голосом. — «Феньками» у нас в батальоне только Шекор-туран увлекается…

— Нашел время трындеть! — окончательно разъярился Хантер. — Это наше с тобой счастье, что у тебя не «феньки», иначе нас бы уже архангелы по небу катали! Давай, вызывай броню!

— Фрол! — закричал Петренко, чувствуя, как в груди все хрипит и мало-помалу поднимает голову боль. — Слышишь меня? Это я, капитан Петренко! Дуйте сюда, мы тут «духов» посекли в окрошку!

— Вы, что ли, живы, товарищ капитан?! — изумился сержант. — А мы уже решили, что вас того…

— «Духи» сразу не въехали, что мы в бронежилетах! Ну а мы, понимаешь, неожиданно очухались…

Прикатил БТР, подбежали бойцы. Вместе начали обследовать «точку» Царандоя. Результаты осмотра оказались плачевными — всю заставу вырезали ножами без единого выстрела. Афганские милиционеры, восемнадцать человек, погибли от душманских клинков, абсолютное большинство — во сне. «Духи» забрали практически все оружие, а пятеро ихваней остались на «точке» в засаде. На них-то и напоролись Петренко с радистом. Исчез также и вездеход ЗИЛ-157 — легендарный «Захар», непревзойденный мастер борьбы с бездорожьем.

— А чего это наши молчат, если до них каких-то триста метров? — От скверного предчувствия у Хантера похолодел затылок. — Все на броню! — рявкнул он. — Вперед, к нашим!

Жуткое зрелище ожидало их возле одинокого бронетранспортера: изрезанные, изрешеченные трупы товарищей, следы дикой, отчаянной, последней схватки — не на жизнь, а на смерть… И повсюду — кровь, кровь, кровь. Погибли все. Исчезло оружие, и «Мальвина» тоже исчезла: на том месте, где лежала ракета в своем контейнере, виднелись свежие следы все того же «Захара».

— Товарищ капитан! — выкрикнул Фрол, осматривавший БТР. — Один «каскадер» живой! — Из-под колес машины вытащили чудом уцелевшего, израненного и окровавленного механика-водителя в шлемофоне. Он слабо стонал и лишь после укола промедола ненадолго пришел в себя.

— Серега! — вспомнил капитан имя «каскадера». — Что здесь произошло?!

— Навалилось их из темноты не меньше сотни… — прохрипел механик. — Со всех сторон… Мы дрались до последнего, но куда там… Даже до рации не успели добраться — в «броню» граната влетела… Потом такая бойня началась… Они же, как тараканы, лезут со всех сторон… — «Каскадер» сплюнул кровь. — Я… видел… они «Мальвину» на «зилок»… на руках загрузили и покатили… Стингера раненого скрутили уздечками…. и тоже в кузов забросили… Радовались… офицера захватили… знает ТТХ ракеты… — Парень захлебнулся кровью, мучительно закашлялся и умолк.

— Серега, скажи! — взмолился Хантер, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от душевной боли и отчаяния. — Куда они поехали, какой дорогой?! Вас же учили, вы же обязаны знать пушту, дари, фарси… Ну, говори же!!! — Уже вне себя, он схватил «каскадера» за отвороты комбеза и с силой встряхнул.

— Они разделились, — со стоном выдавил механик, почти теряя сознание. — «Захар» со Стингером и охраной пойдет… как я понял… «мандэх» реки… А тот «дух», что к вам, капитан, приезжал… он вместе с отцом возвращается напрямик…коротким путем… Вы уж меня простите… — Раненый начинал бредить. — Не уберегли мы ваших пацанов, не сумели…

— Все на броню! — приказал Петренко. — Идем за ЗИЛ-157, где находится раненый старший лейтенант Скрыпник! «Захар» — машина надежная, но тихоходная, ночью, «мандэхом», душманам непросто добраться к своему кишлаку, в обход всех дорог. Раненого «каскадера» забираем с собой, у нас есть еще промедол, перебинтуем раны, может, и выживет… Не знаю, сколько там «духов» на машине и чем они вооружены. Но задача у нас одна — догнать и отбить Стингера! А еще я уверен — «Песняры» перехватят Найгуля, и будет ему харап… Вперед, механик! Я сам буду показывать дорогу, потому как более-менее ориентируюсь в этой местности!

Взревев спаренными двигателями, БТР двинулся в темноте в направлении пакистанской границы. Тем временем раненого перевязали и вкатили еще один шприц-тюбик промедола. Александр откинул каску на спину, натянул шлемофон и вышел в эфир.

— Хантер вызывает всех, кто его слышит, — преодолевая тупую боль в груди, проговорил он. — Повторяю — всех, кто слышит! — полетел над горами и долинами отчаянный SOS.

Невольно вспомнились события годичной давности, когда он отчаянно взывал о помощи, лежа на залитом кровью пляже.

Одновременно откликнулись Тайфун, Дыня и Корн. Понимая, что счет идет на минуты и времени в обрез, Хантер не стал кодировать сообщение, передав все открытым текстом.

Стингер тяжело ранен и захвачен, его люди расстреляны и изрублены кинжалами, за исключением механика-водителя, который сейчас находится в десантном отделении Хантеровой «брони»… Царандоевская «точка» полностью вырезана, на ее месте оставлена засада, в которую попал и сам Хантер. Кроме всего прочего, боеприпас исчез…

К концу своего доклада, уже немного успокоившись, капитан заговорил осторожнее. Карабас-Барабас, сообщил он, судя по всему, является большим любителем музыки, в частности, творчества ВИА «Песняры», поэтому в ближайшее время намерен посетить их концерт. Хантер в данное время настойчиво разыскивает потерянную им «Мальвину», полюбившую, как ни странно, ночные водные процедуры…

— Вас понял, Хантер! — металлическим голосом, спокойно ответил Дыня. — «Песняры» подготовили замечательную концертную программу! Гарантирую аншлаг! Конец связи! — Командир первой роты вышел из эфира.

— Хантер! — хрипло закричал в наушниках Чабаненко. — Я Тайфун! Делю «раритеты» пополам — три «коробочки» доставлю тебе лично, а четыре подарю солистам «Песняров»! Держись! Не лезь в самое пекло, помни про обратный отсчет! И не спеши, не спеши, не спеши! — шаманил в эфире земляк, хотя сейчас был как раз тот самый случай, когда требовалось спешить изо всех сил.

— Вас понял, Тайфун! — Хантер обрадовался подкреплению. Целых три бронеобъекта — это вам не шутки!

— Вперед, механик! — возбужденно скомандовал он, спустившись вниз.

— Товарищ капитан! — Сержант Фролов испуганно уставился на него. — Да вы же весь в крови! — указал он на руку офицера.

— Это не моя, — отмахнулся Хантер и застыл — из рукава ручьем хлынула кровь, совершенно свежая, залив весь полик отделения управления.

Ее было много, слишком много… Рукав стоял колом — кровь успела пропитать ткань и начинала сворачиваться. Фрол, взяв у капитана «медвежатник», осторожно обрезал насквозь пропитавшийся кровью рукав бушлата вместе с летней курткой и тельняшкой и стащил его, как гипс, через кисть.

Картинка открылась еще та. В предплечье правой руки неглубоко засела рикошетная пуля от ППШ, должно быть, отскочившая от бронежилета Ласточкина. Кожу и мышцы рядом с пулевой отметиной посекло осколками запала гранаты, неудачно брошенной радистом в горячке боя. Кровь хлестала вовсю, но Хантер, находившийся в возбуждении, а заодно и под действием промедола, ничего не замечал.

Сержант туго перетянул рану бинтом, тот на глазах потемнел и промок, а Фрол все мотал и мотал один бинт за другим, пока на руке не образовался новый рукав, темно-бурый, однако кровь как будто остановилась.

— Ну, совсем другое дело! — оживился капитан. — Теперь и воевать можно!.. Ох, нам бы Стингера отбить! — с тоской в голосе добавил он. — И черт бы с ней, с этой «Мальвиной»!

Это было чистейшей правдой — ему в самом деле было наплевать на эту ракету, пусть самую сверхсекретную, новейшую и смертоносную. Сейчас она для него просто не существовала. Жизнь молодого офицера — только это имело значение и заставляло его забывать о себе, о тех, кто мчался вместе с ним сквозь ночь на броне, и даже об Афродите…

3. «Кроме смерти, завязанной мертвым узлом…»

Уже светало, когда одинокий БТР, натужно завывая двигателями, настойчиво продвигался по обмелевшему руслу Вари-руд, пытаясь настичь вездеход. Тот прошел здесь совсем недавно — об этом свидетельствовали свежие следы, оставленные «Захаром» на галечных наносах. Глядя в бинокль и сверяясь с картой, капитан Петренко то и дело до крови прикусывал нижнюю губу — ему становилось все хуже. Стыли уши, щеки и виски, немели губы, мир колебался и плыл перед глазами. Он старался держаться, но с каждой минутой сил оставалось все меньше.

Один из «каскадеров» отдал ему свой шприц-тюбик с промедолом. Фрол вколол обезболивающее, и капитан на некоторое время вновь почувствовал себя «на коне». До кишлака Муравай оставалось около двух километров, когда он засек в бинокль «Захар» — отчаянно газуя и поднимая мутные буруны, вездеход пер против течения, погрузившись по самый бампер. Кузов был набит душманами — заметив преследование, они разразились воплями.

Затем они что-то подняли на руках. Хантер взглянул в бинокль и снова похолодел: это был Стингер — старший лейтенант Толя Скрыпник в своей «союзной» форме. Таким наглядным способом «духи» давали понять — если БТР откроет огонь, первым погибнет Стингер, а если не погибнет сразу, то все равно ему не жить.

— Хантер вызывает Тайфуна! — Капитан схватился за гарнитуру радиостанции, как за спасительную соломинку. — Вижу «Захара», наблюдаю Стингера. «Духи» прикрываются им, как щитом. До Муравая километр, принимаю решение — врываюсь в кишлак, освобождаю пленного силой!

— Я Давлет, я Давлет! — неожиданно зазвучал в эфире спокойный голос полковника Худайбердыева. — Приказываю — в кишлак не входить ни при каких обстоятельствах! Вас сожгут из гранатометов! Повторяю — в кишлак не входить! Запрещаю!

— Что же делать, рафик Давлет?! — в отчаянии прохрипел Хантер, понимая, что тот прав. — Они же замучают Стингера! И «Мальвина» у них!

— Приказываю: уничтожить «Мальвину» «Малюткой»! — неожиданно распорядился Худайбердыев. — Ближе, чем на полкилометра, к Мураваю не подходить! Действуй, Шекор, действуй! — В голосе, звучавшем в шлемофоне, слышалось сочувствие. — Стингера уже не вернуть! Так будет лучше для всех… Как понял меня?

— Стой, твою мать! — прохрипел капитан, обращаясь к механику-водителю, и сорвал с себя шлемофон, чтоб не долбал ему в уши. — Наводчик-оператор, приказываю — уничтожить термобарический боеприпас[162], находящийся на автомобиле ЗИЛ-157! Десант, в «броню»! — И сам закрыл люк на стопор.

Наводчик-оператор «Малютки» произвел пуск. Толчок корпуса бронетранспортера подтвердил: противотанковая ракета благополучно сошла с направляющей. Оператор аккуратно вел ПТУР, и на конечном отрезке траектории она стремительно нырнула вниз и угодила точно в кузов «Захара».

Взрыв чудовищной силы заставил БТР, находившийся достаточно далеко от эпицентра, покачнуться.

— Прости нас, Толя! — Капитан осенил себя крестным знамением, заметив, что повязка опять промокла от крови. — Не смогли мы тебя спасти…

— Я Хантер! — снова вышел в эфир Петренко. — Докладываю: «Мальвина» уничтожена, Стингер погиб. Вечная память!

— Возвращайтесь «на базу», Хантер! — приказал Худайбердыев. — «Песняры» уже заканчивают концерт. Карабас-Барабас угодил-таки в каминхар!

— Дай-то бог… Механик, «на базу»! — утомленно приказал Хантер, равнодушно следя за тем, как кровь капает с повязки на металл полика. — Наводчик, ко мне! — прохрипел он, выползая из отделения управления на броню.

Наводчик-оператор, ровесник Александра, поднялся на башенку и огляделся. Восходящее солнце окрасило окрестные сопки в нежно-розовые тона. Они закурили, потом капитан молча пожал руку «каскадеру». На крепкой ладони спеца остались следы крови.

— Значит, «Малютки» именно для этого первоначально предназначались? — спросил Петренко, указывая на мрачную тучу пыли, заслонившую Муравай.

— Да, — кивнул тот. — Такой вариант тоже предусматривался, — указал он оттопыренным большим пальцем назад, на окраину кишлака, превратившуюся в груду мусора и догорающих обломков…

Неподалеку от Сапамхейля бронетранспортер с трудом вскарабкался на крутой глинистый берег — наверху его поджидали еще три «коробочки». На одной из них находился Тайфун. Заметив капитана Петренко, едва державшегося в люке, Павел Николаевич перепрыгнул к нему со своей «брони».

— Ранен?! — тревожно спросил он, вглядываясь в бледное лицо земляка. — Тебе в госпиталь надо, срочно!

— Нет! — категорически возразил тот. — Едем к Дыне, хочу на Найгуля взглянуть. В госпиталь потом…

Выжав все до отказа из стареньких движков, четыре бэтээра через полчаса оказались на месте боестолкновения. Капитан Денисенко разделал кавалькаду душманских джипов под орех — на дороге, в узости между двумя сопками, еще дымились сгоревшие корпуса автомобилей, валялись трупы, под ногами чавкала грязь, перемешанная с кровью. Найгуль лежал отдельно — пуля «Утеса» пробила в его груди дыру размером с кулак.

— Фрол, сделай одолжение: принеси из «брони» ту самую кроссовку с костями, — попросил Хантер сержанта, поскольку сам едва держался на ногах. — Надо выполнить кое-какие формальности…

Вскоре останки ноги Лося были у него. Капитан присел над трупом Найгуля, вставил кость в пулевое отверстие, а затем выпрямился и сильным ударом правой ноги — той самой, на которой было когда-то разорвано ахиллово сухожилие, — вогнал ее в труп главаря непримиримой оппозиции.

— Наваль где? — цепляясь за сержанта, чтобы устоять, спросил он Тайфуна, хотя ответ был известен заранее.

— Там… Жив, но ранен, — кивнул майор. — Не вздумай убить его! — вдруг встревожился он. — Ты же знаешь, как он нам нужен…

— Если б хотел убить, давно бы убил! — Хантер зигзагом, качаясь, двинулся в указанном направлении, почти не разбирая дороги. Грудь больше не болела, глаза застилал радужный туман. Приоткрывались какие-то врата, дивные голоса звали его к себе… Стряхнув наваждение, он отчаянным усилием воли заставил свои ноги передвигаться.

Наваль сидел связанный, из разбитой брови текла кровь. Нога была прострелена, серая штанина окрасилась в бурый цвет, но он, казалось, этого не замечал. Рядом скорчился Зайд, больше похожий на перепуганного волчонка, чем на воина. Несколько раненых моджахедов угрюмо нахохлились рядом, не ожидая пощады…

— Ну что, командор, не захотел играть по-моему? — спросил капитан, едва шевеля серыми губами. — Видишь, что из этого вышло? И ракета в Муравае рванула, и отец твой погиб, и ты в плену! Где остальные деньги? — словно продолжая игру, спросил он, глядя на неподвижное лицо вторично угодившего в плен Наваля.

— Твой галава, Шекор-туран, — тяжело проговорил «крестник», — вот твоя пайса! Хатеть ми тибя абманнут, переегграт, аднака видишь, как всьо вишла… Твой взяля и на етот раз. — Слабое подобие улыбки промелькнуло на распухшем, перемазанном кровью и сажей лице пуштуна. — Вижю, тибе тожи дастался, туран… — Он взглянул на повязку на руке, пропитанную кровью.

— Досталось, Наваль, всем досталось, — криво усмехнулся капитан, левой рукой вытаскивая из ножен окровавленный «медвежатник».

— Чьто, убиват хочишь?! — Наваль вдруг опустился перед ним на колени. — Реж, я всиравно пападу сад Ридван[163], гиде пайот гурии! Братка мой, Зайд, толка ни трогайтте, — уже тише попросил пуштун, склоняя голову. — Он ничиго никаму ни зделат, ни успет…

— Вот с Зайда я и начну. — Пошатываясь, капитан шагнул к парнишке и одним взмахом острого лезвия разрезал путы на его руках и ногах. — Свободен! Буру[164], бача! — Он слегка пнул ошеломленного Зайда ногой. — Теперь твоя очередь, Наваль. — Хантер с трудом присел и левой рукой разрезал веревки на «крестнике». — Оба свободны…

Он выпрямился и указал ножом туда, где, напитанные малиновым утренним светом, сияли снеговые вершины гор.

— Наваль! Мы скоро уходим домой, на Север! Поэтому я не хочу лишней крови. Давай, вали отсюда, пока трамваи ходят! Ступай к своим ханум, к своей Мариам! И поживее, пока я не передумал! — прохрипел капитан, чувствуя, как тяжелеют веки, словно наполняясь тяжелым речным песком, и все сильнее кружится голова.

Братья стреканули по дороге, как перепуганные зайцы, и даже простреленная Навалева нога, казалось, нисколько ему не мешает. Тайфун молча наблюдал со стороны за этим спектаклем, не приближаясь и не пытаясь вмешаться.

— Дыня! — повернулся капитан к ротному. — Этих аманатов, — он указал на пленных, — в расход! Свидетелей того, что Наваля отпустили, не должно остаться!

Саню неожиданно качнуло вперед, он схватился за ротного, ища опоры, и сипло зашептал на ухо:

— И вот еще что, Володя!.. Там у меня в «броне», в полевой сумке, двадцать тысяч рублей… забери и спрячь! Семьям погибших… в Союз переправим…

Последним, что вспыхнуло в его памяти перед тем, как окружающий мир померк, были строки Омара Хайяма:

Я познание сделал своим ремеслом,

Я знаком с высшей правдой и с низменным злом.

Все тугие узлы я распутал на свете.

Кроме смерти, завязанной мертвым узлом…

Снова, как и тогда, в апреле, завертелся какой-то сюрреалистический калейдоскоп: вот его на плащ-палатке тащат в «вертушку», военный медик в вертолете ставит ему капельницу, подвесив прозрачный полиэтиленовый пакет с жидкостью прямо к стойке… Потом вдруг увидел себя со стороны — как его несут на носилках по аэродрому, везут на «таблетке», потом — госпиталь. Перекладывают на стол, все выходят — щелчок, и картинка исчезла…

И снова вспышка света — он по-прежнему лежит на столе, рядом люди — это санитары, соображает Хантер. Они сдирают с него окровавленную форму, снимают кевларовый бронежилет, разрезая «липучки» скальпелями и ножницами, потому что все, что было на нем, слиплось от пота и крови.

— Ну ты посмотри! — удивляется один из санитаров, демонстрируя бронежилет остальным. — Четыре прямых попадания!

Слышно, как расплющенные пули падают на пол.

В конце концов санитары снимают и уносят все: обувь, нательное белье, даже часы, остается только цепочка на шее с личным номером.

— Капитан наш все равно не жилец, — ухмыляется один из них, с любопытством разглядывая капитанский «Ориент». — Слишком большая кровопотеря! Раньше б на полчаса…

Компания мародеров удаляется.

Хантер с полным равнодушием разглядывает себя откуда-то сверху — голый, в потеках засохшей крови, иссиня-бледный, заросший. Это тело не вызывает у него никакого сочувствия — случилось то, что должно было случиться. В то же время он слышит редкие удары собственного сердца — оно работает, легкие качают воздух, кровь продолжает бежать по сосудам, в желудке голодный спазм. Все его органы целы. Оцинкованный стол холодит спину, и он это чувствует. Он жив, он хочет жить!..

И эта картинка смазалась, свет исчез.

Снова щелчок — две медсестрички обтирают его тело ватой, смоченной смесью спирта с йодом. «Из экономии, — вяло догадывается он, — спирт можно пить, а йод — нет…» Девушки держат вату длинными хирургическими зажимами… Потом его накрывают простыней и везут на каталке в операционную. Там простыню снимают, две медсестры одновременно подхватывают его и перекладывают на операционный стол. Входят хирурги, свет опять меркнет…

— Милый, не умирай! — Он по-прежнему под потолком, поэтому голос Афродиты доносится снизу. Она врывается в операционную и, отталкивая врачей, бросается к нему, пытаясь обнять всего целиком. Горячие слезы капают ему на лицо, он ощущает их горько-соленый привкус, но никак не может постичь: как это возможно — ведь видит он все сверху, а жгучие капли чувствует так, словно и в самом деле лежит на операционном столе?

— Что, что с ним?! — захлебываясь, допытывается у врачей Афродита. — Он должен жить, вы понимаете — должен!

— Серьезных проникающих ранений нет, Галина Сергеевна, — спокойно отвечает невысокий широкоскулый хирург в золотых очках. — Пулевое слепое в правое предплечье, множественные осколочные того же предплечья, переломы трех ребер и ключицы. Проблема в другом: ваш муж, находясь во время боя под действием промедола, не заметил, что потерял много крови, слишком много…

— Сколько нужно? — Едва сдерживая слезы, Афродита рвет на себе рукав, оголяет руку. — У нас с ним одна и та же группа, вторая, резус отрицательный! Сколько потребуется, столько и берите!

— Это опасно, Галочка, — пытается урезонить врач. — Речь идет о литре, а возможно, и больше…

— Какая разница! — отрезает Афродита. — Он должен выжить, как вы не понимаете?!

Свет гаснет…

С этого момента Александр уже не покидал свое тело — он чувствовал, как через вену на сгибе левой руки в него вливается новая жизнь. Мощная теплая волна, распространяясь все дальше и дальше, согрела сердце, легкие и мозг, потом ласковое крыло коснулось всего тела, приятно пощекотав в паху… Кровь любимой буквально на глазах творила чудо — сердце заработало в привычном ритме, он снова почувствовал руки и ноги, голову, грудь, бедра… Но вместе с жизнью вернулась и боль. Жестоко ныли сломанные ребра, стальная спица, вставленная хирургами в ключицу, казалась раскаленной, все мышцы дрожали странной внутренней дрожью, словно он в одиночку вырыл километровую траншею в афганских проклятых грунтах четвертой категории…

— Владыко Вседержителю, святый Царю! — донесся до него голос Гали. — Наказуяй и не умерщвляяй!

С трудом разлепив веки, Александр увидел Афродиту, сидевшую над ним, кутаясь в знакомую персидскую шаль. Глаза девушки были закрыты, она слегка покачивалась в такт словам молитвы, словно это мерное движение наполняло ее слова особой силой.

— Утверждаяй ниспадающая и возводяй низверженныя, телесныя человеков скорби исправляй. Молимся Тебе, Бог наш, раба Твоего Александра немоществующа посети милостию Твоею!.. — продолжали звучать в палате удивительные и таинственные старославянские слова.

Его рот был занят загубником — чтобы не западал язык, сообразил Саня; в ноздрях торчали какие-то трубки, правая рука была привязана к телу, а к левой тянулась еще одна трубка — от капельницы.

Осторожно избавившись от загубника, капитан повернул голову. Он находился в палате на четверых, в госпитальном модуле, — это было понятно с первого взгляда. На соседней койке лежал парень с осунувшимся небритым лицом, но Хантер не сразу признал в нем своего подчиненного — старшего лейтенанта Данилова. Остальные койки тоже были заняты, очевидно, это была палата для тяжело раненных офицеров. Но Галя, не обращая ни на кого никакого внимания, продолжала упорно молиться над любимым:

— Прости ему всякое согрешение, вольное или невольное. Ему, Господи, врачебную Твою силу с небесе ниспошли, прикоснися телеси, угаси огневицу, укроти страсть и всякую немощь таящуюся, буди врач раба Твоего Александра!..

Секретарь комсомольской организации, член партии, чьи «апологеты» начисто отрицали бытие Божье, она, несмотря ни на что, упорно молилась, чтобы возлюбленный выжил, выкарабкался из жестокой передряги, в которую в очередной раз угодил. Понимая, что сейчас нельзя перебивать девушку, обращавшуюся к Богу с молитвой о нем, он почувствовал, как непрошеные слезы подступили к глазам.

— Воздвигни его от одра болезненного и от ложа озлобления цела и всесовершенна, даруй его Церкви Твоей благоугождающа и творяща волю Твою, — шептала девушка, крепко стиснув руки на груди. — Твое бо есть, еже миловати и спасати ны, Боже наш, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь! — Галя перекрестилась.

— Аминь! — повторил Хантер, проглотив сухой комок, застрявший в горле, — должно быть, он слишком долго молчал.

— Любимый, ты проснулся?! — Галя обрадовалась как девчонка и стала осыпать его лоб, губы, глаза и щеки поцелуями, смешанными с горячими слезами. — Как ты? Как ты себя чувствуешь? Что болит? — посыпались вопросы.

Сама Афродита выглядела неважно — она заметно похудела, щеки впали, у глаз и вокруг рта залегли морщинки, глаза — почти на половину матово-бледного лица.

— Спасибо, спасительница, — попробовал улыбнуться Александр. — Только благодаря твоей крови я остался жив… Если б не ты…

— Откуда ты знаешь?! — Глаза у Галины раскрылись еще шире. — Ты же три дня пролежал без сознания! Как ты догадался?

— А я все видел и слышал, кровиночка моя. И то, как ты ворвалась в операционную, и как рукав закатывала, требуя, чтобы твою кровь немедленно перелили мне, а врач упирался — мол, опасно, нужен целый литр. А сколько на самом деле теперь во мне твоей крови, Афродита?

— Не может этого быть! — пораженно встряхнула головой девушка. — Ты буквально слово в слово описываешь все, как было в действительности… Но ведь это невозможно! Мне приходилось читать о таких казусах, но я все равно не верила. Ты же находился в медикаментозной коме!

— Тогда приведи сюда того невысокого врача, скуластого, в золотых очках, — предложил Хантер. — Того, что пулю из моей руки вынимал. Я в его присутствии повторю все, о чем вы тогда говорили.

Галя поспешно вышла из палаты. Вскоре в коридоре послышались торопливые шаги. Вместе с девушкой вошел хирург — тот самый, которого Петренко видел из-под потолка, сверху вниз, а вместе с ним еще один медик. Все трое расположились полукругом возле его койки.

— Майор медицинской службы Сергей Михайлович Вихлюев, — представился тот, что был в очках, — главный хирург госпиталя.

— Подполковник Николай Павлович Чижиков, — представился другой, — ведущий невропатолог.

— Галина Сергеевна передала нам, что вы хотите сказать нам что-то важное? — спросил Вихлюев. Голос у него оказался мягкий, с приятной хрипотцой.

— Сергей Михайлович, хочу поблагодарить вас за то, что вытащили меня с того света. А рассказать я хотел как раз о том, что видел и слышал, пока находился между тем светом и этим.

Александр говорил ровно, с уверенностью. Затем он не торопясь поведал обо всем, что видел и слышал, живо описав все свои ощущения и переживания.

Когда он закончил, повисла длительная пауза. Не зная, что сказать, хирург только развел руками и переглянулся с невропатологом.

— У меня небольшая просьба, Сергей Михайлович, — наконец напомнил о себе Хантер. — Если вас не затруднит, выясните, кто из санитаров «распаковывал» меня в санпропускнике. Боюсь, что они присвоили целый ряд моих личных вещей. В частности, пистолет Макарова, «лифчик», кевларовый бронежилет, нож-«медвежатник» и часы наручные «Ориент». Если понадобится, я вполне в состоянии опознать бойца, которого особенно заинтересовали мои часы.

Вскоре троицу санитаров препроводили в палату, и Хантер безошибочно указал на мародера, передав дословно, о чем шла речь между ними, когда с него срезали одежду. Сбитые с толку, солдаты сознались, и вскоре весь госпиталь загудел — слух о Хантеровых экстрасенсорных способностях передавался из палаты в палату…

Затем начался период выздоровления. В отличие от прошлогоднего ранения, на этот раз он протекал и проще, и быстрее. Уже через двое суток Хантер в сопровождении Афродиты выполз на улицу, а еще через день начал прогуливаться самостоятельно. И как только он сделал свои первые шаги, в палату ввалилась странная компания, повергшая в шок госпитальное начальство: заместитель начальника политуправления округа полковник Худайбердыев, а вслед за ним Тайфун с подполковником Вагановым. Все они выглядели встревоженными и озадаченными.

— Ты уж прости нас, Искандер, — сразу после приветствий начал рафик Давлет. — Так уж вышло, что ты снова из-за нас угодил на больничную койку… Мы тут не на шутку переполошились, когда Галя позвонила с сообщением, что ты в состоянии клинической смерти… — полковник отвел глаза, как шестиклассник, пойманный с сигаретой в школьном туалете, — а вот вырваться смогли только сейчас!

— Клиническая смерть?! — изумился Искандер. — А я-то думал, что это просто так… обычная потеря сознания…

— Это правда, дорогой, — прильнула к нему Афродита. — Был период, когда нам всем показалось, что ты нас покинул. Сердце стояло, на мониторе ни одного сигнала… Я сама делала тебе искусственное дыхание и непрямой массаж сердечной мышцы, буквально прыгала на твоей грудной клетке, несмотря на поломанные ребра… Бог тебя спас, иначе и не скажешь.

— Еще раз благодарю, любовь моя! — Александр потянулся и звучно чмокнул ее щеку. — А вот этого уже совершенно не помню, наверно, у ресурсов моего организма есть свой предел… Так чем же закончилась наша спецоперация? — спросил он, усаживаясь на кровати.

Офицеры расселись на чем попало и принялись рассказывать, порой перебивая друг друга.

…СПО под кодовым названием «Худший кошмар Карабаса-Барабаса» в целом закончилась успешно. Найгуль и его ближайшее окружение нейтрализовано, группировка моджахедов обезглавлена и деморализована настолько, что в конце концов отказалась от противостояния с центральной властью и шурави. С этого момента сразу две афганские провинции могли вздохнуть с облегчением. Наваль, как и планировалось, занял место убитого отца. Правда, сейчас он находится в Пакистане на излечении.

По итогам спецоперации предполагалось награждение целой кучи народу. Полковник Худайбердыев, подполковник Ваганов, майор Чабаненко, капитан Денисенко и старший лейтенант Скрыпник — посмертно — представлены к орденам Красного Знамени. Капитану Петренко рафик Давлет собственноручно подписал наградной лист на орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР», но теперь уже почетной второй степени — перспектива должна оставаться перспективой! Все офицеры, прапорщики, «сверчки» и сержанты первой десантно-штурмовой роты представлены к Красной Звезде. Такие же ордена должны получить десятеро погибших и четырнадцать раненых военнослужащих — именно такие потери понесла рота во время спецоперации. Пятеро десантников представлены к медали «За отвагу», пятеро — «За боевые заслуги», а все отделение спецминирования к медалям «За отличие в воинской службе» разных степеней. О том, как и чем наградят «каскадеров», Ваганов не стал распространяться, заметив только, что они пройдут отдельным указом — из тех, что не публикуются в печати, — и их уж точно не обидят.

— Но это еще не все! — таинственно улыбнулся рафик Давлет, извлекая из полевой сумки какой-то листок. — Здесь имеется еще одно представление к награждению. За мужество и профессиональное выполнение своих обязанностей в боевых условиях, налаживание контактов с местным населением и оказание донорской помощи раненым военнослужащим… — полковник выдержал паузу… — орденом Дружбы народов предлагается наградить служащую Советской Армии старшую сестру хирургического отделения Южного госпиталя Макарову Галину Сергеевну!

4. Крушение алтаря

Палата наполнилась радостным шумом. Галю обнимали и целовали, она все еще не верила собственным ушам — ничего подобного она и представить не могла. Гости тут же извлекли из-под спуда пару бутылок коньяка, которые были немедленно распиты. Даже Саня под придирчивым взглядом своей Афродиты позволил себе «госпитальную дозу», которая ничуть ему не повредила, хотя эффект был более впечатляющим, чем обычно, — после скромных ста граммов он проспал три часа подряд.

Оставив на прикроватной тумбочке целую гору фруктов, офицеры удалились, а Хантер тут же распределил всю эту благодать между всеми, кто находился в палате. Что касается госпитального начмеда, то он был счастлив уже и тем, что этот визит наконец-то завершился — не каждый день его хозяйство навещали птицы такого полета.

Однако были и другие последствия — «солдатское радио» мигом разнесло весть о посещении капитана Петренко важными чинами из политуправления и особого отдела округа, и это сработало в его пользу. Ему было немедленно возвращено все изъятое в приемном отделении — кроме оружия, которое хранилось в сейфе начмеда. Только часы он получил другой марки, но совершенно новенькие. Его верный «Ориент» санитар толкнул кому-то за бутылку в тот же вечер, но, убоявшись последствий, раскошелился и купил взамен новый хронометр.

Все складывалось, на первый взгляд, неплохо — «Песняры» убыли «на юга», «Буратино и его друзья» поплелись обратно в Кабул в составе артиллерийской колонны, сам капитан и замполит роты шли на поправку, Галя была рядом, но… Но с каждым днем она чувствовала себя все хуже. Пропал аппетит, ее постоянно мутило, она часто бегала в туалет и явно теряла вес. Хантер терялся в догадках, но понять причину ее нездоровья не мог. Но вскоре судьба жестко расставила все акценты.

На следующее утро Галка не пришла в палату, как обычно. Сначала Хантера это не обеспокоило — он решил, что Афродита решила отоспаться, и даже порадовался за нее — события минувших дней серьезно измотали девушку. Однако все оказалось куда страшнее. Около десяти в палату вошел взволнованный майор Вихлюев, которого сопровождал начмед.

— Александр Николаевич! — обратился хирург к раненому, и само это почти официальное обращение заставило капитана насторожиться. — Если вам не трудно, зайдите, пожалуйста, в ординаторскую. Нам надо поговорить.

Александр поднялся и двинулся вслед за медиками. Сердце колотилось: он всей кожей чувствовал дыхание близкой беды. В кабинете его усадили на кушетку, поставили рядом стакан воды.

— Скажите, вы знали о том, что ваша супруга беременна? — Это известие свалилось на раненого как гром среди ясного неба.

— Н-нет… — прохрипел капитан. Во рту пересохло, он весь покрылся холодным потом, руки начали неметь.

— Мужайтесь, Александр Николаевич. — Хирург поднес стакан, дал глотнуть воды и слегка похлопал по плечу. — Мы должны сообщить вам, что Галина Сергеевна сейчас в довольно тяжелом состоянии, — проговорил он, следя за тем, как реагируют Санины зрачки. — Сегодня ночью у нее случилось самопроизвольное прерывание беременности…

— Как?! — сорвался с места Хантер. — Что же она молчала, дуреха?! Я бы ни за что не стал ее брать с собой сюда! — Он закружил по ординаторской, расталкивая ногами стулья. — Галка, Галка! — глухо рычал он. — Что же ты наделала?!

— Именно поэтому она вам ничего и не сказала, — вставил начмед, темноволосый подполковник, похожий на осетина, пытаясь снова его усадить. — Она и сейчас просила вас не беспокоить…

— Где она?! — опять рванулся Хантер, отталкивая медиков. Острая боль в поломанных ребрах и ключице внезапно прошила все тело, как автоматная очередь. Перехватило дыхание, в ушах зазвенело, из глаз брызнули слезы. Он застонал и рухнул на кушетку. — Где Афродита? — прохрипел он. — Где она, что с ней?

— Ваша жена, — продолжал хирург, — находилась на третьем месяце беременности…

«И ты, паршивый дурак, ничего не замечал! — мысленно проклял себя Хантер. — Ни хрена не видел вокруг, кроме чертовой войны!»

— …И все протекало нормально, но длительные физические перегрузки, стрессы, напряженная работа в операционной и, наконец, существенная потеря крови…

— Что же она натворила!.. — замотал головой Александр, готовый взвыть от отчаяния. — А вы-то что? Почему не запретили ей это донорство? Зачем она вызвалась?

— Вы сами должны помнить, — строго заметил Вихлюев, — счет шел на секунды, срочно требовалась кровь, вы находились в состоянии клинической смерти… Времени на обследование Галины Сергеевны у нас не было, мы даже не проверили, действительно ли совпадают ваши группы крови, доверившись ей как медику.

Спокойный голос хирурга проникал в Сашкино сознание словно из потустороннего мира, глаза застилала радужная пелена слез.

— Жена отдала вам более семисот граммов собственной крови, — вмешался начмед, — отчетливо сознавая, что ставит под угрозу не только жизнь будущего ребенка, но и свою собственную…

— Мужики! — Здоровой рукой капитан схватился за лицо. — Найдется у вас выпить? Налейте мне сотку спирта, не то придется вам еще и меня откачивать! Даю слово десантника — выпью и успокоюсь, возьму себя в руки!

Начмед с Вихлюевым переглянулись. Хирург отпер несгораемый шкаф, и через минуту капитан Петренко, задержав дыхание, как перед прыжком с вышки, махнул сто граммов неразведенного, запив водой, и снова рухнул на кушетку.

Выждав пару минут, Вихлюев продолжил:

— К сожалению, выкидыш сопровождался сильным кровотечением. Галина Сергеевна постучала к соседкам, и те доставили ее на носилках в операционную. Мы сумели остановить кровотечение… Перед тем как потерять сознание, она просила передать вам, что любит вас, а еще — не ругать ее за то, что она решила поехать с вами, ведь благодаря ей вы смогли выжить. — Хирург неожиданно грустно улыбнулся.

— Где она сейчас? — почти беззвучно спросил Хантер, чувствуя, что сердце вот-вот остановится. — Она жива?

— Жива, — вступил начмед. — Рано утром на Кабул уходил санитарный борт, мы отправили ее вместе с тяжелыми ранеными. В Кабульском госпитале есть гинекологическое отделение, там ей окажут самую квалифицированную помощь. Не волнуйтесь, сейчас ее жизни уже ничего не угрожает…

Стандартная медицинская фраза, которая будто бы должна была успокоить Хантера, повисла в воздухе.

— Я вылетаю в Кабул! — Капитан был уже на ногах. — Прошу выписать меня сейчас же! Дайте мне какую-нибудь форму, верните оружие, и я немедленно, первым же бортом…

— Успокойтесь, Александр Николаевич, — твердо промолвил хирург и снова потянулся за колбой со спиртом. Начмед одобрительно проследил за его действиями. — В таком состоянии лететь вам нельзя, а если и доберетесь до Кабула — то прямиком на госпитальную койку. Выпейте еще. — Он поднес капитану стакан, и тот проглотил бесцветную жидкость, не почувствовав ни вкуса, ни запаха.

— В гинекологию вас никто не впустит даже с гранатой в руке, — продолжал Вихлюев. — А жене вашей необходимо время, чтобы прийти в себя. Полежите пока здесь, она тем временем отдохнет и поправится, а через несколько дней встретитесь в Кабуле. Согласны?

Хирург уговаривал его, словно малое дитя.

— Ладно! — Хантер оперся о край стола и поднялся. Ноги держали нетвердо, голова кружилась. — Уговорили… Три дня, господа медики… Даю вам три дня, иначе я разнесу эту вашу медицинскую контору к чертям собачьим! На четвертый день я должен быть в Кабуле! — Он направился к двери, но на пороге остановился, цепляясь за косяк.

— Скажите, Сергей Михайлович… Галя сможет иметь еще детей? В будущем?

— Не могу утверждать однозначно, — ответил тот. — Скорее всего нет. Но медицина сейчас развивается так стремительно, что в ближайшие годы, возможно, появятся новые методики, и тогда…

— Благодарю, доктор… — Скрипнув зубами, капитан захлопнул дверь и направился в палату.

Там он рухнул на койку и неподвижно уставился в потолок. Неконтролируемый взрыв эмоций сменился глубокой депрессией. Почти сутки он пролежал совершенно неподвижно. Слезы текли из глаз, но не было сил даже для того, чтобы их вытереть. К нему заходили врачи, сестры делали какие-то уколы, пару раз ставили капельницы. Хантер не отвечал на вопросы, словно не понимая смысла слов, не реагировал на окружающее.

В то же время он вел длинные мысленные разговоры с самим собой и с Афродитой. Проклинал себя за то, что не уберег свою жемчужину, ласково упрекал девушку за ее решение отправиться в Нангархар, когда она уже носила в себе дитя, зачатое в любви среди ужасов войны, боли и страха. Он не успел узнать этого малыша, ничего не знал о нем, ибо тот так и не появился на свет по вине своего отца… Но гораздо острее он тосковал по Афродите, матери своего нерожденного сына, спасшей его, Санину, жизнь такой высокой ценой…

Его состояние переполошило медиков — в палату зачастили врачи-специалисты. Однако апатия, несмотря ни на какие меры, не покидала Саню, и только биологические часы где-то глубоко внутри его существа отсчитывали дни, часы, минуты и секунды, оставшиеся до выписки из госпиталя, обещанной Вихлюевым.

На третьи сутки в палате появился полковник Худайбердыев. Ваганов в это время находился в Кабуле, Тайфун улетел в края «южнее южных», где его уже поджидал заменщик. Санины соседи внезапно исчезли — кто отправился на перевязки или процедуры, кто попрыгал на костылях перекурить…

— Что, Искандер, закручинился? — Полковник присел в ногах кровати. — Тоскуешь по Афродите? Серьезная причина…

— Это не тоска, рафик Давлет, — с трудом выговорил тот. — Ума не приложу, что делать, как дальше с этим жить? Как я Гале в глаза посмотрю? Она же знала, знала, на что решается… — Он безнадежно махнул рукой.

— Я ведь говорил тебе когда-то, что основателем моего рода считается праотец-волк? — неожиданно спросил туркмен, искоса разглядывая раненого.

— Ну, — вяло отозвался тот. — А какое отношение это имеет к нам с Галиной?

— Ты послушай, а потом сам сделаешь вывод, — предложил полковник. — Так вот, волки — сильные, умные, выносливые, жестокие и красивые звери. Но в их поведении есть некоторые особенности, отличающие их от всех остальных хищников… Кстати, как ты думаешь, что произойдет, если ты попытаешься отнять щенка у овчарки? — спросил он.

— Как что? — буркнул Хантер. — Порвет, да так, что мало не покажется…

— Точно! — согласился туркмен. — А вот сильная и мудрая матерая волчица, которая в своей стае является, как сказали бы музыканты, альтерирующей доминантой, никогда не станет защищать свое потомство от человека. Просто уйдет, уклонившись от столкновения с человеком, хотя могла бы нанести ему раны гораздо более страшные, чем овчарка. Ведь волк истинный боец по своему характеру — он рождается в крови, в крови и встречает смерть. Но почему же волчица поступает именно так? А потому, что здесь действуют законы сохранения вида, сохранения волков как таковых. Самка сможет наплодить еще множество волчат, но для этого ей необходимо уцелеть самой. Соображаешь? — Полковник снова пристально взглянул на Хантера.

— Пока еще нет, — ответил тот. — И при чем тут все эти волчьи отношения?!

— Не спеши, не спеши, не спеши! — остановил его Худайбердыев. — Законы нашего мира не так уж отличаются от законов мира животных: та же жестокая конкуренция, то же поедание слабого сильным, только называется это по-другому. Галина твоя оказалась мудрее, чем обычная женщина. Иными словами, чтобы сохранить «волчий генофонд» — предводителя стаи, — она решила пожертвовать еще не родившимся волчонком!

Рафик Давлет на мгновение умолк, раздумывая.

— Поверь мне: она осознанно приняла это решение. Галина просчитала все: варианты развития событий, вызовы и риски, и в конце концов избрала оптимальный путь. И это означает, что твоему выводку в будущем предстоит занять и удерживать доминирующие позиции в суровой иерархии этого мира… Запомни это, брат мой по духу и крови! — добавил туркмен.

— Если, конечно, он когда-нибудь появится, этот выводок! — горячечно прошептал Хантер, все глубже проникаясь парадоксальной логикой этого удивительного человека.

— Не спеши, не спеши, не спеши! — снова осадил его полковник. — Во-первых, в девяти случаях из десяти в бесплодии женщин виноваты мужчины. А во-вторых, пройдет совсем немного времени, все встанет на свои места, и ты разберешься со своими женщинами и детьми. Закончится война, осядет пыль, ветер унесет дым, остынут стволы и горячие головы. Вам обоим — и тебе, и твоей Афродите, — снова захочется настоящей любви, которую вы, по злой иронии судьбы, познали второпях, на войне. И ты снова безудержно захочешь прикоснуться к ней, как тогда, когда вы укрылись за горным водопадом — помнишь эту нашу поездку? И вы вернетесь друг к другу и станете одним целым, это неизбежно. Успокоенный мирной жизнью, с душой, не обремененной жаждой мести, ты сделаешь свое мужское дело куда увереннее и разумнее, никуда не торопясь и не растрачивая свое семя на двух женщин! Роберт Бернс — был такой шотландский поэт — однажды сказал очень верную вещь, касающуюся и войны, и мира. В переводе это звучит примерно так: «Создать приятней одного, чем истребить десяток!» Так что, Искандер, — выше свой волчий нос! А сейчас вставай и начинай собираться. Форму тебе уже привезли — новенький вертолетный камуфляж. Борт уходит на Кабул через два часа, летишь вместе со мной. С нами на борту будут кое-какие клерки из политотдела армии, но ты никого не трогай — пусть живут, пока живется… Вопросы есть?

— Один, — неожиданно широко улыбнулся Хантер. — Насчет водопада. Вы… все-таки… что-то видели?.. — Он почувствовал, как горячая волна ударила в лицо.

— Еще как! — воскликнул полковник. — Горная вода прозрачна, как хрусталь, а падающий поток иногда образует какое-то подобие оптической линзы, и называется это явление «эффектом линзы». Так что вашу «водную Камасутру», дружище, можно было наблюдать с расстояния в целый километр! Чем мы и занимались со Светланой, правда, недолго. — Он от души расхохотался. — И скажу по чести — мы с нею весьма признательны вам за это смелое эротическое шоу! Благодаря вам в ту ночь к нам словно вернулась молодость, а заодно мы убедились, что и после сорока пяти супружеская жизнь может быть чрезвычайно увлекательной!..

Через час капитан Петренко облачился во все «с нуля». На нем были вертолетный камуфляж, такие же бушлат и кепи, и только берцы остались прежними. Из оружия — Галин «окурок» и ПМ, остальное улетело «на юга» вместе с Тайфуном. Собрав подарки, купленные вместе с Галей на рынках Кабула и Джелалабада, он вместе с Худайбердыевым прибыл на аэродром.

На том же АН-26 летел в Кабул генерал Захаров — Член военного совета Сороковой армии. Рафик Давлет, как выяснилось, был с ним на короткой ноге и «на ты», оба непринужденно беседовали без всяких чинов. Вероятно, в разговоре был упомянут и Петренко, потому что генерал поднялся и направился к нему, чтобы обменяться рукопожатиями.

И тут вышел конфуз: протянутая рука генерала повисла в воздухе. Санин правый рукав был намертво прихвачен суровыми нитками к борту бушлата, чтобы обеспечить неподвижность ключицы со вставленной в нее титановой спицей. Возникла неловкая пауза, Хантер замер, сразу взмокнув от пота, а Захаров продолжал стоять с протянутой рукой.

— Капитана Петренко, несмотря на его «звездную болезнь», судя по всему, в детстве так и не научили здороваться по-человечески, — отпустил ядовитую реплику подполковник Заснин, давний Санин враг, также оказавшийся на борту. — Он, видите ли, даже генералу руки подать не желает!

— Капитан Петренко, — зычно возразил Худайбердыев, поднимаясь и подходя к Захарову, — получил пулевое и множественные осколочные ранения в правую руку и только что вышел из госпиталя. Вдобавок у него сломана ключица, поэтому и рукав к бушлату пришит, чтобы не потревожить срастающиеся кости. Так что ты, Александр Иванович, уж прости парня!

Захаров демонстративно, как иной раз это делают политики перед телекамерами журналистов, протянул офицеру левую руку и потряс его ладонь под любезные улыбки свиты и сопровождающих. Даже подполковнику Заснину пришлось изобразить на физиономии любезный оскал.

В Кабуле Худайбердыев (маленькая месть!) приказал Заснину лично доставить капитана Петренко в Центральный госпиталь и устроить его в гостевой комнате, доложив затем об исполнении. Темно-зеленый от праведного гнева, кадровик безропотно исполнил распоряжение окружного начальства, после чего рванул на своем «уазике» во Дворец Амина — докладывать.

Хантеру, однако, было не до Заснина — он все еще чувствовал слабость после дней, проведенных на больничной койке, перед глазами плавали радужные кольца, в ушах шумело. Он едва дождался, пока водитель перетащит в отведенную ему комнату сумки с бакшишами, и сразу же отправился разыскивать отделение гинекологии.

Это оказалось несложно, а в отделение пустили без проблем: пара бутылок коньяка открыла все двери.

Галя лежала в палате одна. При виде любимого она вымученно улыбнулась. Выглядела она невероятно слабой — те же огромные глаза на пол-лица, пергаментная кожа, сеточка незнакомых морщинок в уголках глаз.

— Вот и все, разрушен алтарь твоей богини… — Слезы сами собой полились из ее глаз.

— Ничего, возведем новый, в другом месте. — Обнимая ее, гладя тело возлюбленной, Александр с невольным испугом отметил: от его Афродиты осталось не больше половины, под одеялом — кожа да кости. — Все будет хорошо, родная моя. — С трудом наклонившись и преодолевая резкую боль в сломанных ребрах, стянутых эластичными бинтами, он нежно поцеловал ее сухие губы. — С нами все будет хорошо, любовь моя! — В ту минуту он действительно верил в это. — Вот теперь для нас начался настоящий обратный отсчет этой войны…

5. Обратный отсчет

Хантер оказался прав: именно в этот серый мартовский день оба — и он, и Галя — внезапно поняли: война для них практически закончилась. И хоть в действительности она продолжалась — лилась кровь, гибли люди, горели машины, — но для этих двух молодых людей война умерла вместе с их неродившимся ребенком…

На следующий день Александр вылетел «на юга», пообещав встретить любимую уже там. В бригаде его ждали, хотя комбат встретил своего зама неприязненно. Причины на то были: существенные потери в составе первой роты, обстановка тотальной секретности — никто не имел права рассказать даже ему о деталях СПО, а также ливень наград, с необычной скоростью и щедростью обрушившийся на роту, принимавшую участие в операции.

Впрочем, и с наградами далеко не все было ладно: Дыня вместо заслуженного Красного Знамени получил вторую подряд Красную Звезду, и даже Стингер посмертно не удостоился этой высоко ценимой в войсках награды — в верхах предпочли ограничиться все той же Красной Звездой, которую вручили его семье на сороковой день после похорон.

Впрочем, хоронить было нечего — на месте подрыва «Мальвины» обнаружили большое количество человеческих останков, но идентифицировать их не удалось. Тогда Дыня решил действовать «по-военному». Сверились с медицинской книжкой покойного, весившего при жизни семьдесят пять килограммов, собрали человеческие кости с окраины кишлака в полиэтиленовый мешок, добавили кое-что из имущества, принадлежавшего бедняге — союзную форму, каску, полевую сумку, — и уложили в гроб. Когда набралось семьдесят пять кило, цинк запаяли и отправили на Родину — в райцентр Фершампенуаз в Челябинской области, получивший название еще в 1814 году в честь подвигов уральских казаков во Франции. А там старший прапорщик Пшеничко, он же Корн, сопровождавший гроб на Урал, чистосердечно поведал родным Стингера, что Анатолий погиб в рукопашной схватке…

Остальные бойцы получили награды в полном соответствии с наградными листами. И только капитан Петренко так и не дождался своей второй степени «За службу Родине» — неизвестный клерк где-то в Москве решил, что, поскольку нет прецедента награждения этим орденом офицеров ниже полковника по званию, то для молодого капитана это будет чересчур. Так что пришлось Хантеру без всякого энтузиазма принимать такую же, как у Дыни, Красную Звезду.

Худайбердыеву и Ваганову награды вручали в Белокаменной, а Тайфун вскоре покинул Афганистан и отправился в родной Прикарпатский военный округ. За день до отлета его догнала вторая по счету Красная Звезда. С заменившим его офицером капитан Петренко не нашел общего языка, а скорее всего, даже и не пытался искать…

Галя прибыла «на юга» лишь месяц спустя. Вернуть прежнюю форму ей так и не удалось — ее буквально шатало ветром. Полковник Худайбердыев исполнил свое обещание, и Гале торжественно вручили орден Дружбы народов, хотя Александр при этом не заметил на бледном лице любимой особого воодушевления.

Их супружеская жизнь также никак не налаживалась — после болезней и нервных потрясений у Гали начались серьезные проблемы «в женской сфере», и Хантер оказался «отлученным от белого тела». Вынужденное воздержание он переносил мужественно, хотя с его темпераментом это было равносильно подвигам древних аскетов, специализировавшихся на умерщвлении плоти.

Вместе с тем постоянное неважное самочувствие Гали привело к множеству конфликтов с госпитальным начальством. Афродита нужна была руководству такой, какой была еще совсем недавно — проворной, неутомимой, выносливой, веселой и сообразительной. Хантер поругался раз-другой с ее «вождями» и наконец решил серьезно поговорить с любимой.

— О рахат-лукум моего сердца! — привычно начал он, устраиваясь рядом с нею поздним вечером. — Хочешь знать мое мнение?

Галя кивнула.

— Я считаю, что тебе надо расторгнуть контракт с военно-медицинским ведомством по поводу службы в Афганистане и вернуться домой, в Самару-городок. Для этого существуют самые веские причины.

— Ты говоришь так, потому что я никуда не гожусь в постели? — На глазах Афродиты выступили слезы. — А как только я уеду, мое место сразу займет какая-нибудь Эсма? Думаешь, я не вижу, какими глазами она на тебя смотрит! — Сейчас в ней говорила только слепая ревность.

— Любовь моя. — Хантер ласково поцеловал женщину. — Твое место в моем сердце не сможет занять никто и никогда. Тем более что, как только ты уедешь, я покину госпиталь и вернусь в бригаду. Мне волей-неволей придется это сделать, потому что с твоим начальством я окончательно испортил отношения. Поверь, сейчас твое здоровье важнее всего остального. А в Куйбышев я приеду немедленно, как только нас выведут в Союз…

— Знаю я тебя! — сквозь слезы улыбнулась Галя. — Загуляешь где-нибудь на Кушке или рванешь к своей Ядвиге… Давай сделаем так. — Судя по голосу подруги, она уже давно над этим размышляла. — Я действительно вернусь домой, потому что чувствую — эта работа для такой, какой я стала сейчас, не по плечу. А ты, голубчик, как только соберешься в Союз, пошли мне весточку. Ты это умеешь — не забыл, как вытащил меня в Ташкент? А я тем временем поеду не в Куйбышев, а к своей бабе Гале (меня и назвали в ее честь) в село Богоявленское на Волге, под Жигулями. Она у меня знахарка, врачует травами, но знает и старинные наговоры, и тайные молитвы. Есть у нее и дойная коза, и русская печь. Всю жизнь прожила баба Галя вдовой — мужа ее, моего деда, расстреляли в тридцать седьмом. На нее все мои надежды: думаю, что за те месяцы, что остались до окончания войны, она сумеет поставить меня на ноги…

Санино воображение тем временем рисовало образ доброй колдуньи — такой же мудрой и лукавой, как его дед-характерник.

— А как только ты известишь меня о дате и месте пересечения границы, — воодушевилась Афродита, — я обещаю тебя встретить прямо там и буду твоей… твоей наградой за все, мой Шекор-туран! Как тебе такой вариант?

— Просто фантастический! — Хантер откровенно радовался, что удалось уговорить возлюбленную покинуть недружественную и опасную страну. — Особенно финал, в котором ты обещаешь стать моей наградой.

— Все у нас будет в порядке, любимый. Обратный отсчет давно тикает — с того дня, когда Тайфун сообщил нам о решении правительства. И как бы война, эта мерзкая тварь, не изворачивалась, конец ей придет… Да! — неожиданно спохватилась Галя. — А куда же мы все эти сокровища денем? — Она растерянно окинула взглядом комнату. — Ведь когда я уеду, все здесь растащат!

— Увезешь с собой, солнце мое, — успокоил Александр, — я уже об этом подумал. — Чтобы таможня не зверствовала и не ободрала тебя, как липку, перед отъездом придется связаться с Худайбердыевым. По его слову на таможне тебя никто и пальцем не тронет. Он же тебя и встретит, и приютит. А дальше… Дальше придется все решать самой!

Счастливые, что наконец-то наступила ясность и наболевшая проблема разрешилась, оба крепко уснули.

Уже на следующее утро Хантер приступил к воплощению намеченного плана. Руководство госпиталя пошло ему навстречу, оформив Галины документы без проволочек. Более того: начальник госпиталя, очевидно, чувствуя за собой вину, подписал также так называемый «талон» на покупку в специальном магазине автомобиля ВАЗ-2109, за что признательный капитан Петренко отблагодарил его пакетом афгани, соответствующим трети стоимости машины в рублях. Что значил этот «талон» во времена всеобщего товарного дефицита, помнит только старшее поколение.

Наконец настал день отлета. Провожать Галю на аэродром собралась уйма народу — Аврамов, Иванов, Экзюпери, Крест, целая толпа госпитальных девчонок. Вскоре приземлился «горбатый», следовавший потом прямиком в Ташкент, — именно к такому прямому рейсу и подгадал Хантер отъезд возлюбленной. Полковник Худайбердыев, предупрежденный заранее, уже ждал ее в Ташкенте вместе со Светланой чуть ли не на взлетной полосе аэропорта Тузель.

Александр вдруг вспомнил, как еще совсем недавно Афродита провожала его на вокзале в Куйбышеве. Как все изменилось! Сейчас она выглядела веселой, позволила себе даже глоток шампанского — Бугай где-то раздобыл эту шипучку, поистине раритетную для «югов». Погрузка имущества клана Мак’Петр прошла благополучно, хоть оно заняло уйму места. Летчики начали было ворчать, но после энергичного вмешательства Аврамова, на чьей груди поблескивала золотом «Звезда Героя», отступили.

Наконец провожающие собрались у кормовой аппарели воздушного гиганта. Галя бросилась на грудь Хантера, щедро орошая ее слезами.

— Дорогой мой, я тебя заклинаю! — молила она. — Не рискуй, не подставляй голову под пули, береги себя! Ты обязан остаться живым, ты достоин этого! Прошу тебя, сохрани себя для меня!..

«Горбатый» благополучно поднялся в небезопасное южно-афганское небо, отстреливая тепловые ловушки. Пара «крокодилов» сопровождала его на начальном отрезке пути…

— Держи ключи от нашей павшей цитадели, — вручил Хантер позвякивающую связку темноволосой красавице Эсме, которая и в самом деле не сводила с него томных глаз. — Я там больше не появлюсь, так что комната свободна. И не смотри на меня, будто я медовый пряник! — Он направился к своей «броне».

— А кондиционер? А холодильник? — всплеснула руками молодая абхазка, знающая настоящую цену подобным вещам в этих знойных краях.

— Возьми себе или попроси кого-нибудь, пусть «духам» толкнут, — мрачно отмахнулся Хантер. — Мне уже все по хрену…

Спустя несколько часов оперативный дежурный разыскал капитана Петренко и сообщил ему, что звонили по аппарату ЗАС из Ташкента и передали для него следующую телефонограмму: «Афродита благополучно долетела и прошла таможенный досмотр».

С этого момента жизнь замкомбата Александра Петренко резко изменилась. Но прежде всего изменился он сам, став резче, грубее, прямолинейнее. Подчиненные первыми ощутили эту перемену на себе — замполит все время находился рядом, «снимая эпидермис» по любому поводу. Комбату это пришлось по душе, потому что после второго ранения Хантер, с его точки зрения, стал гораздо менее воинственным и требовательным, чем хотелось бы майору Иванову.

Возродилась новая-старая дружба с Дядей, а с нею и совместные попойки. Находясь «под мухой», Хантер все чаще ни с того ни с сего набрасывался на подчиненных, и пару раз дело доходило даже до рукоприкладства.

Такое положение не могло длиться долго, и в конце концов начальник политотдела бригады отловил капитана Петренко более-менее на ногах, но с солидного «бодуна». Долгих два часа начпо методично приводил капитана в чувство, пустив в ход не только увещания, но и угрозы. Из кабинета начальства капитан вышел мокрым от пота, но совершенно трезвым. Больше того — он наконец-то понял причину того, что с ним творилось.

Усвоивший от Худайбердыева и Чабаненко основы самоанализа, Александр порылся в недрах собственной души и с удивлением обнаружил, что причиной всех его эксцессов было не что иное, как страх. Именно он начал преследовать боевого офицера-десантника с того дня, как стала известна точная дата вывода бригады на территорию СССР. Между тем боевые действия набирали обороты, словно и речи не было о завершении войны. Потери росли, и тогда его собственное подсознание начало властно руководить его поступками, пытаясь сохранить буйную голову до самого конца этой продолжительной и смертельно опасной передряги. Сказались и полтора года без календарного отпуска, хронические нервные и физические перегрузки, стрессы, два ранения с тяжелыми для организма последствиями, да и контузии тоже дали о себе знать…

Последней каплей стала нелепая гибель комсорга батальона — прапорщика Олега Веревкина.

В последнее время душманы заметно обнаглели, и обстрелы советских военных городков происходили ежедневно, а иногда и по несколько раз в день — «по намазанному», то есть после каждого намаза. Веревкин постоянно рвался принять участие в активных боевых действиях, и Хантер в конце концов уступил, назначив его внештатным замполитом самоходной батареи.

В тот роковой день батарея развертывалась, чтобы ответить огнем «духам», засевшим на окраине административного центра провинции, а комсорг руководил транспортными машинами, доставлявшими мины на огневые позиции. Капитан Петренко, командир батареи, старший лейтенант Кондратенков и Веревкин, проходя по позициям самоходчиков, оживленно обсуждали способы пристрелки по целям. Комсорг неожиданно вспомнил бородатый анекдот, связанный с артиллерией, и с обычной своей широкой улыбкой начал его рассказывать, когда ГАЗ-66, нагруженный пустыми снарядными ящиками, наехал задним колесом на противотанковую мину. Громыхнул взрыв. Осколок мины угодил прямо в приоткрытый рот Веревкина, вырвал язык и застрял в шейных позвонках…

Через сутки веселого комсорга не стало — он скончался в реанимационном отделении госпиталя. Замполиту ДШБ пришлось изменить своему слову — он все-таки появился в госпитале, но с одной-единственной целью: выполнить медицинскую формальность — опознать труп подчиненного. Олегу недавно исполнилось двадцать три, несколько месяцев назад в далеком заполярном Мурманске у него родился первенец. До вывода бригады оставалось меньше месяца…

— Прикинь, капитан, — сказал в дрезину пьяный патологоанатом в белом халате, надетом прямо на голое тело, — если б твой прапор молчал, когда рвануло, то, возможно, и был бы у него шанс. Передние зубы у человека чрезвычайно крепкие, и осколок, врезавшись в них, обязательно утратил бы большую часть силы…

Выйдя из госпитального морга, Хантер направился в их с Галей бывшую «цитадель», уже ободранную и разграбленную. Ключи ему дала старшая сестра, заменившая Афродиту. Эсмы в госпитале не было — она улетела в Ташкент, получив слепое осколочное ранение в щеку. А сам Южный госпиталь уже навеки прекращал свое существование — вскоре ему предстояло эвакуироваться по воздушному мосту в Союз.

Заперев дверь и тяжело опустившись на сдвинутые кровати, служившие основой их с Галей ложа, капитан впервые за время пребывания в Афгане расплакался, как ребенок. Он плакал от отчаяния, от нелепой потери, от ежедневного кровавого насилия, свидетелем которого ему приходилось быть все эти девятнадцать месяцев, от бессмысленной тупости никому не нужной войны…

И тем не менее, как ни давил на замполита начальник политотдела, настаивая, чтобы он отправился в Мурманск сопровождать труп прапорщика Веревкина, а затем вернулся бы уже на новое место дислокации бригады в Союзе, Хантер отказался наотрез.

— Я нужен здесь, чтобы таких потерь больше не было! — твердо заявил он. — Кроме того — еще не по всем счетам уплачено!

Начпо отстал — с недавних пор говорить с капитаном Петренко стало нелегко.

А для самого Хантера эта нелепая смерть стала еще одним переломным моментом. Как год назад, пересиливая жестокую боль, он разрабатывал ногу после операции, наматывая километр за километром по сыпучим пескам вдоль берега Днепра, так и сейчас он обуздывал свой страх, сознательно отправляясь на самые опасные участки. Только там он чувствовал себя в своей тарелке, твердо зная, что его боевой опыт поможет избежать новых смертей.

И снова капитан Петренко стал грубым, беспардонным, порой жестоким. Он все чаще «заглядывал в рюмку», но водка, казалось, уже совсем не брала его, как не брала и других офицеров-десантников — Иванова, Слонина, Денисенко, Егерского. Тех, кто честно тянул до последнего лямку этого невыносимо знойного лета.

За месяц до вывода Александр получил заключительные письма из Союза и ответил на них, указав точную дату пересечения государственной границы. Прежде всего хотел всех успокоить — мол, все нормально, скоро буду дома. Афродита сообщила, что благодаря свежему воздуху, козьему молоку и бабушкиным чудодейственным травкам здоровье возвращается к ней с каждым днем. Снова умоляла его быть осторожнее и повторила обещание встретить Саню на границе — «в шесть часов вечера после войны».

Мама также с нетерпением ждала его, радуясь, что он в свои двадцать шесть уже заместитель командира части и кавалер двух орденов. Ждала и Ядвига — ее письмо было много теплее, чем прежние. Чувствовалось, что полтора года соломенного вдовства поубавили в ней амбиций и спеси, унаследованной от предков — польских шляхтичей. Ну а дед, по своему обыкновению, написал всего несколько слов: «Внуче, не забывай: последний бой — он трудный самый!»

Как он будет жить в мирном Союзе, как разберется в своем собственном «Треугольнике миражей», — Хантер не знал. Вернее — не задумывался. Сейчас это его не волновало, поскольку перед ним стояла одна-единственная сверхцель — выжить, уцелеть в этой мясорубке и помочь выжить другим. Это, к сожалению, получалось неважно: подорвалась на мине БМП, в машине погибли трое, духовский снайпер попал «дембелю» точно под каску — и так почти ежедневно.

День за днем, час за часом его внутренний хронометр вел обратный отсчет войны. А она, словно мифическая гидра, питающаяся человеческой плотью и кровью, бешено сопротивлялась. Гибли бойцы, улетали и уезжали в Союз друзья и приятели. Наконец наступил день, когда двинулся на Север и отдельный отряд спецназа во главе с майором Аврамовым, получившим легкое ранение чуть ли не в последнюю минуту.

— Береги себя, Шекор-туран! — облапил великан на прощание. — И постарайся больше не гоняться за смертью, как в последние недели… Да, и вот еще что, дружище… — обернулся майор, перед тем как вскочить на броню БМП. — Хочу тебя предупредить: если, вернувшись, ты бросишь Афродиту, я тебя лично найду, где бы ты ни был! Запомнил?! Вот и хорошо…

Броня рванула с места, и Аврамов исчез в клубах пыли.

На следующий день с предпоследним советским бортом, садившимся на Южном аэродроме, прилетел Михаил Шубин. Времени было в обрез — «духи» рвались к аэропорту и уже обстреливали взлетную полосу из автоматов и ручных пулеметов, десантно-штурмовой батальон выдавливал их обратно в кишлачную зону. Перебросились на ходу новостями, глотнули коньяку из стальной фляжки корреспондента, которую Шубин тут же подарил Хантеру на прощание. Обменялись «союзными» телефонами, Александр пообещал заглянуть к другу в Москву в сентябре вместе с Галей.

Интенсивность боевых действий в Зоне ответственности «Юг» и окрестностях росла вместе с дневной температурой. Временами жара доходила до семидесяти градусов на солнце, и в десантно-штурмовом батальоне погиб еще один боец — шел по солнцепеку, упал и скончался от теплового удара. Еще одна бессмысленная смерть…

Но таймер обратного отсчета продолжал тикать — оставалось меньше недели. Позвонил из Ташкента полковник Худайбердыев и сообщил, что оформил Гале пропуск в пограничную зону на Кушке, чтобы она могла выполнить обещание и встретить Александра на границе. Как и все, просил быть предельно осмотрительным в конце афганской эпопеи. Затем из Кабула дозвонился майор юстиции Серебряков, чтобы сообщить, что убывает в Белорусский округ. Обещал после вывода войск разыскать Саню с Галей…

Улетел в Союз вместе со своим вертолетным полком авианаводчик Витя Омельчук — Экзюпери. Перед отлетом забежал проститься — выпили «шпаги», обнялись, обменялись адресами. На сувенирной открытке с видом Львова Экзюпери черкнул по-украински: «Чекаю на клан Мак-Петрів у славетному місті Лева! Авіанавідник Антуан».

Незадолго до выхода десантники передали свой военный городок «зеленым», которые немедленно разграбили его дотла — выдрали из окон кондиционеры, вывезли мебель, утащили все предметы, содержавшие цветные металлы. Теперь десантно-штурмовой батальон майора Иванова дислоцировался в непосредственной близости от аэродрома, на котором уже не было советской авиации. «Духи» упорно молотили по палаточному городку реактивными снарядами, но на их разрывы уже никто не реагировал.

Капитан Петренко практически не спал в эти дни — с наступлением темноты начинались бои с наседавшими душманами. Лишь днем он позволял себе час-другой поваляться в тени, и когда удавалось задремать, снился ему зимний Урал — сугробы, мороз, иней на проводах и ветвях деревьев. От неспадающей жары Хантер, как и все прочие десантники, высох и стал похож на копченого леща. Комбат мрачно шутил, что ежели раздеть любого из них, по нему можно изучать строение скелета. Никаких внешних различий между офицерами и рядовыми бойцами больше не существовало — одинаково грязные, пропыленные, злые, с налитыми кровью от хронического недосыпа глазами. Бани давным-давно не было, и мылись одним-единственным способом — падали прямо во всем, что было, в арык, потом забирались на броню, а через несколько минут обмундирование становилось совершенно сухим.

По ночам, в те редкие минуты, когда стихали перестрелки, Хантер, лежа на земле рядом со своими бойцами, смотрел на низкие звезды. Время от времени по бархатно-черному небосклону чиркали метеоры, надо было успеть загадать желание, пока таял космический след, и это ему почти всегда удавалось.

— Домой! — всякий раз шептали его сухие губы.

Приглядевшись к своим парням, он понял — и они думали о том же, их губы шептали те же слова!

Ночью советская дальняя авиация наносила массированные бомбовые удары с многокилометровой высоты по целям, находившимся за горными хребтами, — очевидно, по данным наземной разведки. Но кто и каким образом наводил «дальников» на эти цели, оставалось неизвестным. В ночи за десятки километров были видны апокалиптические картины: с неба спускались гигантские световые поля, гремели разрывы невероятной силы, словно где-то лопались исполинские аэростаты, сине-малиновые зарева вставали над хребтами, а сейсмические волны, в считаные секунды преодолевая огромные расстояния, сотрясали почву под ногами…

Возвращаясь утром «на базу», десантникам приходилось объезжать огромные воронки, которых накануне еще не было и в помине, — в них запросто мог укрыться танк…

В одну из таких мистических ночей погиб «счастливчик» Челак вместе со всей своей родней и кишлаком Дувабад. Дальняя авиация на этот раз использовала так называемую «Клару Цеткин» — так какой-то остряк прозвал девятитонную бомбу-монстра, доставляемую к цели на внешней подвеске бомбардировщика. Эти «Клары» клепали еще в конце войны до появления ядерного оружия, предполагая разрушать ими города Западной Европы.

Ошибка в целеуказании дорого обошлась жителям Дувабада — вершина небольшой горы, господствовавшей над кишлаком, от сотрясения, вызванного сильнейшим взрывом, сместилась и поползла вниз, стерев кишлак вместе со всеми жителями с лица земли и перекрыв небольшую речушку, протекавшую в долине. Неделей позже только гладь недавно образовавшегося озера молчаливо напоминала об этом ночном рейде Дальней авиации…

А таймер обратного отсчета продолжал делать свое дело, и уже ничто не могло ему помешать. Наконец настал день, когда комбат, на радостях хлопнув замполита по плечу, скомандовал:

— Уходим, Шекор-туран! По машинам!!!

Колонна десантно-штурмового батальона тронулась в путь последней из всех советских войсковых колонн в недавней Зоне ответственности «Юг», когда в окрестных трех провинциях шурави уже не было вовсе. Начался настоящий исход: нескончаемые километры марша на Север — в зное и безводье, с то и дело вспыхивающими перестрелками, с минами и фугасами, подстерегающими на дороге и ее обочинах. За последний месяц десантники превратились чуть ли не в роботов, все чувства и мысли отступили на задний план перед одной-единственной целью — ДОМОЙ!

Таймер обратного отсчета приближал конец войны, а БМП капитана Петренко тем временем несла его к границам родной страны. Через пару сотен километров напряжение спало — в северных провинциях Афганистана все еще дислоцировались советские войска, которым предстояло находиться здесь до февраля будущего года. Да и физически стало легче: по мере продвижения к северу дневная температура упала больше чем на десять градусов. В Шинданде передали местной «махре» часть техники, отправив в Союз по воздуху всех «дембелей», которые и так переслужили в Афгане, уволившись в августе вместо марта. Люди немного успокоились, хотя расслабляться было еще рано — впереди лежала провинция Герат с ее печально известной «зеленкой», в которой погиб экипаж БМП под командованием Кузнечика.

Под Гератом судьба подарила неожиданную встречу. Возле очередного «отстойника» капитан заметил сидевшего на броне бэтээра своего однокашника и друга по училищу — Олега Савинова. «Крайний» раз они виделись на Кабульской пересылке, где и отпраздновали Санино двадцатипятилетие.

За полчаса, имевшихся в их распоряжении, друзья успели переговорить обо всем. Афганская судьба Олега сложилась гораздо ровнее, чем у Сани, — он так и остался замполитом мотострелковой роты, честно отмотав свои девятнадцать месяцев на охране трубопровода и получив Красную Звезду и медаль «За боевые заслуги». Ранения и контузии, к счастью, миновали его.

Олег, хорошо знавший окраины Герата, проинструктировал друга, на каком участке можно с большой вероятностью ожидать нападения «духов». А на прощание преподнес царский подарок — по команде старшего лейтенанта старшина его роты вынес «на дорожку» десантникам полный солдатский термос свежего, еще теплого самогона-первача.

— Ну, будем, комбат! — провозгласил Хантер, наполнив почти до краев солдатскую кружку. — Будем, друзья! — повернулся он к командирам подразделений. — Если сумеем добраться до Турагунди — все останемся жить, а нет — значит, такая у нас судьба!

Четыреста граммов теплого шестидесятиградусного самогона, запитые столь же теплой водой, не возымели никакого действия — до такой степени были натянуты нервы.

Герат и его окрестности удалось миновать, не встретив огневого сопротивления. К перевалу, господствующему над Гератской долиной, также добрались без боя, но одна из БМП сорвалась в ущелье — смертельно уставший механик-водитель не справился с управлением. К счастью, обошлось без жертв, только одного сержанта, сильно травмированного, пришлось отправить «вертушкой» в Шиндандский госпиталь.

А таймер обратного отсчета считал уже не только время, но и расстояние — километры и даже метры, которых также оставалось все меньше.

В конце концов колонна достигла перевалбазы в Турагунди — конечной точке маршрута капитана Петренко, растянувшегося на полтора года и на десятки тысяч километров. Но и здесь передышки не получилось: не прошло и часа после прибытия, как комбат собрал офицеров батальона на совещание.

— Товарищи офицеры! — объявил майор. — Разведка Погранвойск КГБ СССР докладывает, что в райне форта Зюльфакар, — он показал точку на карте, — замечена подозрительная активность душманов. Полагаю, противник имеет намерение испортить нашей бригаде завтрашний праздник по случаю пересечения границы СССР, устроив набег на перевалбазу. Командир соединения поставил нам задачу — окружить форт и уничтожить противника.

Затем Дядя изложил свой план: под покровом темноты одна из рот скрытно, повзводно, входит в форт, уничтожая по пути басмачей, остальные подразделения батальона на броне окружат Зюльфакар внешним кольцом, действуя в зависимости от обстановки, поскольку количество басмачей, их вооружение и планы совершенно неизвестны.

Оставалось самое сложное — какой из рот идти штурмовать таинственный форт? Все молчали, переглядываясь. Вот он — последний бой… В глазах офицеров не читалось ни малейшего желания рисковать головой, потому что не далее как завтра, в десять ноль-ноль по туркменскому времени, колонна бригады под развернутым Боевым Знаменем должна торжественно выйти с территории Республики Афганистан на территорию Союза.

И тогда замполит, с трудом преодолев вязкий страх, решил по-своему помочь командирам рот.

— Я иду, комбат! — твердо выговорил Хантер. — С любой ротой, которая выдвинется на штурм форта.

— Пойдет моя рота, — объявил Дыня, быстро взглянув на друга. — Двум смертям не бывать! Не бросать же нашего Шекор-турана наедине с «духами», — с натугой пошутил он…

Поход оказался несложным — шли налегке, без тяжелого вооружения. Интуиция подсказывала: местные душманы — вовсе не те закаленные воины, с которыми «южные» десантники бодались «крайними» годами. Хантер с Дыней двигались впереди, внимательно осматривая местность. Когда до форта осталось полкилометра, Дыня рассредоточил роту — каждый взвод направился к объекту захвата своим путем. Замкомбата остался со вторым взводом, которым командовал старший лейтенант Борисов, коллега по «Кошмару Карабаса».

В темноте вырисовалось полуразрушенное строение, что-то вроде башни, не очень-то и большое, но имевшее гордое наименование — форт Зюльфакар. Огневого сопротивления не встретилось, и Дыня передал по радио предупреждение для бронегруппы батальона — не выдвигаться к форту, пока «Песняры» не вступят в соприкосновение с противником. Тихо ступая, бойцы цепочками приближались к молчаливой крепости. Наконец один из Дыниних «телохранителей», встав на плечи товарища, проник в сооружение сквозь дырку от снаряда. Потянулись секунды молчания, вскоре боец появился и тихонько зашипел змеей, мол, можно заходить, противник не контролирует входы-выходы. Дабы не перестрелять своих в темноте, решили, что в форт входит лишь первое отделение взвода Борзого, остальные залегали по кругу, окружив таким образом молчаливый форт со всех сторон. Первое отделение бесшумно приблизилось к входу. Хантер, раздраженно оттолкнув замешкавшегося солдата, протиснулся в проход. За ним, нервно сопя, следовал Борзой, он же старший лейтенант Борисов.

Внутри сооружения было вроде бы безлюдно, угадывались какие-то стены, камни, кучи какого-то мусора. Послышались звуки… — где-то поблизости перетаптывались ишаки, обостренное обоняние идентифицировало специфический запах этих тягловых животин.

Внезапно за камнями мелькнула тень, и Хантер машинально, не целясь, нажал на спусковой крючок. Короткая очередь — и тень упала.

Вспышки выстрелов ослепили. Мгновенно завязалась перестрелка, послышались противные рикошеты, ослиный рев, крики раненых, потом глухо, очевидно, под чьим-то телом, рванула РГД. Все кончилось так быстро, как и началось, — восемь душманов, засевших в форту, застрелили, одного взяли живьем. Штабель реактивных снарядов, старые китайские автоматы, два тощих осла, бухта телефонного провода, часовой замыкатель и советские плоские батарейки — вот и все трофеи.

— Не густо! — засмеялся Дыня, довольный отсутствием потерь. — Сейчас подорвем этот форт, заминируем подходы, и вперед — до дому, до хаты! С ишаками и пленным что будем делать? — спросил он. — Как обычно — в расход?

— Веди роту на броню! — с неожиданной злостью скомандовал Хантер. — Трупы и подходы не минировать, форт не взрывать, эрэсы подорвать в трехстах метрах южнее, трофеи забрать с собой! Ишаков и пленного ко мне!

— Как скажешь, Шекор-туран, — едва сумел скрыть удивление Денисенко. — Командиры взводов! — выкрикнул он. — Ведите людей на «броню»! Шайтан! Трупы не минируем! — проинструктировал он «сверчка» Осипова. Штабель с эрэсами перенести на расстояние триста метров южнее и уничтожить через пятнадцать минут… А ты, Борисов, бери пленного вместе с ишаками — и к капитану Петренко, живо!

Притащили аманата — это был испуганный бача лет семнадцати. Пуля пробила ему ладонь — солидная дырка все еще сочилась кровью. За аманатом самостоятельно приплелись два шершавых ослика.

— Оставьте нас! — приказал Хантер, снимая с плеча автомат. — Идите вниз, я догоню! — Он сменил магазин и щелкнул затвором, досылая патрон в патронник. Шаги по камням затихли — подчиненные ретировались, чтобы не стать свидетелями расправы.

— Ни убивай мине, шурави! — рухнув на колени, заплакал бача. — Я ни стрилять по шурави, я толка ишак привьоль зюда… Я туркмен! — зацепился он за аргумент, обязанный растопить ледяное сердце северного зверя.

— А мне какая разница — туркмен ты или потомок Тунгусского метеорита? — рассмеялся Хантер. — На, держи! — Он бросил парнишке индивидуальный перевязочный пакет. — Перевяжи руку, а потом бери своих ишаков и беги со всех ног за вон ту горку, там самое безопасное место! И не вылезай, пока мы со своей «броней» не уедем. Буру, бача!

Он посмотрел, как парнишка скачет по камням, словно заяц, ежесекундно оглядываясь и все еще опасаясь выстрела в спину. Ослы, будто сообразив, что и у них появился шанс, не отставали от своего погонщика.

— Помни Шекор-турана! — заорал Хантер, вскинул ствол автомата к небу и одной очередью высадил магазин на сорок пять патронов. — Обратный отсчет!!! — сипло орал он под грохот выстрелов. — Обратный отсчет!!! Пятьсот два, пятьсот один, пятьсот, четыреста девяносто девять!..

— Отпустил? — вполголоса спросил Дыня, как только Александр догнал роту на разбитом проселке.

— …Четыреста девяносто восемь, четыреста девяносто семь, четыреста девяносто шесть, — вместо ответа вслух считал замполит, хитро подмигивая ротному.

— Ну, раз так, тогда уж — четыреста девяносто пять, — засмеялся Дыня, обнимая друга за плечи. — Четыреста девяносто четыре, четыреста девяносто три… — Обнявшись, они зашагали рядом, пока их обоих едва не сбила с ног мощная ударная волна — рванули душманские эрэсы…

В базовом лагере, куда в конце концов добрался поредевший батальон, в палатках была приготовлена баня. Горячая вода и мыло, которых десантники не видели почти месяц, — это было счастье… Всех переодели в новую форму, заранее заготовленную вещевой службой, десантники нацепили ордена и медали, которые нашлись практически у каждого.

— Петренко! — бодро воскликнул комбат, возвратившись с совещания у комбрига, изрядно поддав. — А к тебе, между прочим, жена на Кушку приехала, с той стороны границы звонили! — махнул он куда-то на Север.

— Так я пошел! — Петренко вскинул на плечо автомат и молча двинулся в направлении, указанном Дядей.

— Стой! — Иванов схватил его за ремень и притянул к себе. — Смотри-ка, вроде не пьяный… Ты в своем уме, Шекор-туран?! Восемь километров, в одиночку, по-темному?! К утру одни только уши твои будут валяться у границы!

— А мне теперь по х..! — вырвался Хантер, продолжая про себя символический отсчет: «Четыреста девяносто два, четыреста девяносто один…» — Все равно пойду! Задолбала меня эта война, эта армия, это оружие! — Он швырнул на землю автомат. — Я домой хочу!

— Стой, Шекор, стой! — понял его Дядя. — Я понимаю — ты устал, измотался, хочешь домой. Ты давно ведешь свой обратный отсчет, и мы тоже, каждый по-своему. Подожди, друг, время работает на нас, и его уже никто не остановит. Завтра! А пока давай пройдемся по «копью», ты выспишься, а прямо с утра, как на крыльях, полетишь через границу к своей Афродите!

Уговоры подействовали. Осушив стакан спирта, Хантер наконец отключился до утра. В ту ночь ему не снилось ровным счетом ничего, и только сердце неустанно отсчитывало минуты и секунды…

Утром войска погрузились на «броню», развернули знамена и, блестя орденами и медалями, двинулись через границу. За мостом через реку Кушка, которая в Афгане носит иное имя, их встречал огромный сводный военный оркестр. Музыкантов было человек триста, но музыки никто не слышал — рев двигателей и лязг траков перекрывали все звуки.

Отдельный десантно-штурмовой батальон покидал афганскую землю замыкающим, поэтому женщинам, встречавшим их на туркменской стороне, пришлось изрядно надышаться дизельным выхлопом и пылью под голодными взглядами тысяч мужских глаз. Хантер пристально всматривался в обочины, ожидая увидеть такую родную стройную фигурку… Вот его БМП-2Д приблизилась к «фарватеру» — прямо посреди моста погранцы намалевали широкую белую полосу, символизирующую границу между двумя государствами.

— ДЕСЯТЬ, ДЕВЯТЬ, ВОСЕМЬ… — стучал таймер обратного отсчета, отмеряя все сразу: секунды, метры, удары сердца. — СЕМЬ, ШЕСТЬ, ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ… — За мостом его напряженный взгляд уже выхватил несколько женских фигур. — ТРИ, ДВА, ОДИН!.. — И боевая машина, победоносно грохоча траками, вкатилась на территорию Союза ССР.

— Ур-ра-а-а!!! — расслышал Хантер сквозь грохот сумасшедшие крики десантников. Нескрываемое счастье светилось на их лицах.

Слезы застлали его глаза, в одно мгновение он вспомнил все: пылающие БМП четвертой роты; вертолеты с «двухсотыми» на борту, взмывающие в небо над Темаче; падающие в темную воду кяриза мертвые тела; похороны Нефедова в Ташкенте; МАЗ Побратима, устремляющийся в пропасть; изувеченные тела «союзных балбесов»; вспышку разрыва «Мальвины», в которой сгорел обреченный Стингер…

Счастье еще, что на нем были темные очки и никто не мог видеть слез Шекор-турана…

Очнувшись от внезапного наваждения, Хантер принялся вглядываться в женские силуэты за полосатым пограничным шлагбаумом, поднятым для проезда техники. И как только колонна миновала рябую деревяшку, у десантников возникло впечатление (механики-водители даже сбрасывали скорость и начинали протирать глаза), что по обе стороны дороги внезапно возник цветник — милые и радостные женские лица, стройные фигуры в ярких нарядах… Со всех концов огромной страны сюда, в самую южную ее точку, съехались жены и подруги, матери, сестры и дочери тех, кто возвращался к мирной жизни из жаркого во всех отношениях Афганистана…

Внезапно Александру стало не по себе — на левой обочине, в легком цветастом платье стояла… в позе Сикстинской мадонны… его жена Ядвига с маленькой Анечкой на руках. Опустив дочурку на землю, супруга забросила букет роз на броню его БМП и картинно послала мужу воздушный поцелуй. Аня жестикулировала и вертела головкой, пытаясь отыскать отца среди одинаково одетых и черных, как негры, военных дядек.

Десантник, поймавший букет, передал цветы замкомбата — должно быть, ошеломленное лицо Хантера говорило само за себя. Однако «броня» упорно продвигалась дальше, и справа, среди радостных женских лиц, его взгляд моментально выхватил лицо Афродиты и ее чудесную легкую фигурку в блестящем «монтановском» платье, подаренном им год назад. Букет пышных гладиолусов взлетел в воздух, как противотанковая граната, и угодил прямо в руки капитана Петренко. Афродита что-то прокричала, радостное и взволнованное, но в хаосе звуков — гремел оркестр, рычали двигатели, звучало одновременно множество голосов — он ничего не разобрал. Вскоре счастливое Галино лицо исчезло «за кадром».

Несмотря на шум, на душу опустилась тишина. Таймер обратного отсчета выключился, война закончилась, что ожидает впереди, он не знал. Позади остался Афганистан — во всем его величии, красоте и жестокой мощи, с его кровавыми кошмарами, безысходной нищетой, фанатизмом и предательством… Обернувшись и глядя назад, пока афганский пейзаж не скрылся за поворотом, тот, кого звали в этой стране Шекор-тураном, произнес во весь голос — ведь все равно его никто не мог услышать:

— Хода хафез, Афганистан! Не прощай, а до свидания, страна за Гиндукушем! Через год или пять, через десять или двадцать лет, но мы с тобой обязательно встретимся! Отныне я больше не Шекор-туран и не Хантер. «Фас!» — не моя команда! Возвращайтесь к мирной жизни, товарищ капитан!.. А тебе, Афган, — буру-бухай![165]

Примечания

1

«Черный тюльпан» — неофициальное название самолетов Ан-12, использовавшихся для перевозки тел погибших советских военнослужащих с территории Афганистана в ходе Афганской войны.

2

Аппарель — наклонная платформа, предназначенная для загрузки и разгрузки воздушного судна.

3

«Таблетка» — армейское прозвище санитарного автомобиля УАЗ-452, вмещающего четверо носилок.

4

ПКП — передвижной командный пункт.

5

«Груз 300» — неофициальный войсковой термин, обозначающий транспортировку раненых, эвакуируемых из района боевых действий.

6

Пушту — один из двух официальных языков Афганистана (пушту и дари). Распространен в южной и юго-восточной части страны, граничащей с Пакистаном.

7

Кяриз — род колодца, глиняная горизонтальная штольня, соединяющая поверхность с водоносным слоем. В годы Афганской войны кяризы использовались моджахедами как укрытия и бомбоубежища.

8

Душманы, «духи», моджахеды — бойцы афганской вооруженной оппозиции.

9

«Вертушка» — жаргонное название вертолета.

10

ВПА — Военно-политическая академия имени В. И. Ленина, высшее военное учебное заведение Вооруженных Сил СССР, предназначенное для подготовки военно-политического состава. Существовала с 1919 по 1994 г.

11

«Песочные» медали — медали «За безупречную службу в Вооруженных Силах СССР» и подобные им, не имеющие отношения к боевым наградам.

12

«Гиацинт-С» — советская 152-мм корпусная самоходная пушка с высокой дальностью стрельбы — до 33 км.

13

ПДР — парашютно-десантная рота.

14

БЧС — боевой и численный состав подразделения или соединения.

15

ЦБУ — центр боевого управления.

16

БМП — боевая машина пехоты; бронированная гусеничная боевая машина, предназначенная для транспортировки личного состава к месту выполнения боевой задачи, а также для ее огневой поддержки и прикрытия в бою.

17

По молодости (десантный жаргон).

18

Зеленка — на армейском жаргоне лесистая местность, густые заросли.

19

Дехкане — афганские крестьяне.

20

ППЖ — «походно-полевая жена» (арм. жаргон).

21

ЧВС — член военного совета.

22

«Разулась» — потеряла гусеницу в результате взрыва мины или прямого попадания снаряда.

23

Речь здесь идет о событиях, описанных в финальной части романа О. Белоброва «Волчье правило». «СТО» — позывной подразделения, сформированного из остатков других подразделений, которые понесли существенные потери.

24

«Каскадеры» — отряд спецназа КГБ «Каскад».

25

Гульбеддин Хекматияр (родился в 1944) — афганский полевой командир, впоследствии премьер-министр Афганистана, лидер Исламской Партии. Вошел в политику как коммунист просоветского толка, затем стал исламистом, возглавил повстанческое движение пуштунских племен, которое США спонсировали через пакистанскую разведку. После падения в 1992 г. просоветского режима в Афганистане в ходе борьбы за власть отряды Хекматияра разрушили большую часть Кабула. В 2003 г. он был объявлен США международным террористом и внесен в «черный список» ООН вместе с бен Ладеном.

26

Шурави (в переводе с персидского — «советский») — так афганцы называли специалистов из СССР и служащих Советской Армии, мобилизованных для войны в Афганистане. Многие отряды повстанцев сражались под лозунгом «Марг бар шурави!» — «Смерть советским!»

27

ХАД — органы государственной безопасности Республики Афганистан.

28

«Чекушки» — сеть фирменных магазинов «Березка», торговавших потребительскими товарами (преимущественно импортными) за чеки Внешторгбанка, которыми выплачивалась часть зарплаты советским гражданам, работавшим или служившим за рубежом, — дипломатическим, военным и техническим специалистам. «Чекушки» существовали в крупных городах с 1964 по 1989 г.

29

ОБАТО — отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

30

«Корова» — сленговое обозначение транспортного вертолета Ми-6.

31

«Лифчик» — армейский разгрузочный жилет, обычно вмещавший 4 магазина по 45 патронов, 2 гранаты, 2 наземных сигнальных патрона (НСП) с дымами и/или огнями, 2 осветительные ракеты, шприц-тюбик с промедолом.

32

КЭЧ — квартирно-эксплуатационная часть, структура тылового обеспечения вооруженных сил.

33

ВВК — военно-врачебная комиссия.

34

Начиная с 1980 г. все военнослужащие срочной службы, которым предстояло служить в ОКСВА, проходили обучение на территории СССР.

35

ППШ — пистолет-пулемет образца 1941 г. системы Шпагина. Самое массовое автоматическое оружие Красной армии в годы Великой отечественной войны.

36

Политработники-спецпропагандисты в период Афганской войны занимались организацией пропаганды, направленной на вооруженные повстанческие формирования, и политической работой среди населения Афганистана параллельно с ведением боевых действий.

37

Товарищ (узбекск.).

38

Румча — легкий длинный распашной халат, слегка прилегающий в талии.

39

Госпожа, супруга (узбекск.).

40

«Стингер» — американский переносной зенитно-ракетный комплекс, предназначенный для поражения низколетящих воздушных целей (самолетов, вертолетов, разведывательных беспилотников). Только в 1987 г. США поставили афганским моджахедам около 900 «Стингеров».

41

Царандой — органы и войска внутренних дел Афганистана.

42

Чарс — анаша, чаще — высококачественный гашиш.

43

Шароп — афганский самогон из виноградных выжимок.

44

Экспериментальная полевая форма, введенная в середине 80-х гг. прошлого века в частях Ограниченного контингента: брюки защитного цвета с карманами выше колен, куртка со шнурками вместо поясного ремня и застежками-липучками, высокие ботинки, панама или кепи с козырьком.

45

Модуль — сборно-щитовой комплекс, предназначенный для размещения военнослужащих в полевых условиях. Фактически — одноэтажный приземистый барак со стенами из прессованной фанеры.

46

«Хадовцы» — сотрудники афганской службы безопасности ХАД.

47

ППД — пункт постоянной дислокации.

48

БРДМ — бронированная разведывательно-дозорная машина. Обладает высокой проходимостью, вооружена спаренными пулеметами КПВТ и ПКТ.

49

Бача (пушту) — мальчик.

50

Сорбоз — бойцы вооруженных сил Республики Афганистан.

51

ПКТ — пулемет Калашникова танковый (калибра 7,62 мм). Устанавливается в башнях боевых бронированных машин.

52

Антабки — скобы на прикладе и цевье стрелкового оружия для крепления ремня.

53

Паккуль, пакколь — головной убор пуштунов и таджиков-панджшери. Дишман — афганский мужской головной платок, который можно носить как чалму, то же, что и куфия у арабов.

54

БТР-70 — боевая колесная плавающая бронемашина, предназначенная для перевозки личного состава мотострелковых подразделений и их огневой поддержки. Выпускалась с 1976 г.

55

Капонир — обнесенный с двух сторон валами участок местности, сверху замаскированный сеткой или другими подручными средствами. Используется для защиты боевой техники и личного состава.

56

«Путанка» — малозаметная проволочная сеть.

57

БТР-Д — советский авиадесантный бронетранспортер.

58

«Фенька» — ручная граната Ф-1.

59

РГД — советская наступательная ручная граната с небольшим разлетом осколков.

60

БАТ — бульдозер на артиллерийском тягаче, гусеничная саперная машина.

61

Дзот — деревоземляная оборонительная точка. Нечто вроде землянки, перекрытой бревнами и засыпанной землей, с амбразурой для стрельбы, обращенной в сторону противника.

62

Мушавер — советник (пушту).

63

Килидж, или клыч, — турецкий тип сабли с сильно изогнутой верхней частью клинка.

64

Мандэх (пушту) — сухое русло, промоина, то же самое, что «вади» у арабов.

65

«Деды» — военнослужащие срочной службы, прослужившие полтора года.

66

АГС — 30-мм автоматический станковый гранатомет.

67

«Утес» — советский 12,7-мм пулемет НСВ, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями, уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей.

68

«Град» — 122-мм реактивная система залпового огня.

69

Маргелов В. Ф. — выдающийся советский военачальник, командующий Воздушно-десантными войсками в 1954–1959 и 1961–1979 гг., Герой Советского Союза (1944). Вклад Маргелова в формирование Воздушно-десантных войск в их современном виде нашел отражение в шуточной расшифровке аббревиатуры «ВДВ» — «Войска дяди Васи».

70

Тангента — блок микрофона с дополнительными органами управления, который подключается к радиостанции кабелем.

71

Ихвани (арабск.) — братья, сокр. от «Братья-мусульмане» — исламская террористическая организация.

72

Короткоствольный автомат АКМ-74У (армейский сленг).

73

Ташакур (пушту) — спасибо.

74

Противопехотные мины итальянского производства в пластмассовом корпусе.

75

Бурубухайка — местное название небольших высокобортных грузовичков, раскрашенных во все цвета радуги и всегда набитых доверху людьми, скотом, мешками с поклажей.

76

Пайса (дари) — деньги.

77

Аманат (арабск.) — пленный, заложник.

78

Тепловые ловушки, или ложные тепловые цели — пиротехнические устройства, выделяющие большое количество тепла при сгорании. Предназначены для противодействия ракетам с инфракрасными системами наведения.

79

Хлеб, хлебная лепешка (пушту, дари).

80

«Массандра» — спирт, разбавленный до 30–35° (армейский жаргон).

81

«Ураган» — советская реактивная система залпового огня на шасси грузового автомобиля ЗИЛ-135ЛМ. В залпе одной боевой машины 16 реактивных снарядов массой по 280 кг каждый.

82

Сленговое название автомобиля ГАЗ-66.

83

Дегерволь (дари) — полковник.

84

Искандер — персидский аналог греческого имени Александр.

85

Тугаи — особый вид низкорослых лесов, произрастающих в пустынных и полупустынных местностях вдоль русел рек. Деревья и кустарники в них оплетают многочисленные колючие побеги ежевики.

86

Спасибо, господин полковник! (пушту).

87

Дукан — мелочная лавочка в Афганистане, где торгуют всем подряд — от бытовой техники до мелкой живности и дров.

88

Достархан (узбекск.) — среднеазиатский ритуал обильного угощения в честь какого-либо события.

89

Наджибулла, Мохаммад — афганский государственный деятель, президент Афганистана с 1987 по 1992 г.

90

Каменные куропатки, птицы из семейства фазановых.

91

Нет (дари).

92

Талаши-контрол (дари) — обыск, досмотр, зачистка.

93

Термез — самый южный город Узбекистана, Хайратон — небольшой город на севере Афганистана. Оба города связывает мост через Амударью, во времена Афганской войны носивший название «Мост Дружбы».

94

Саланг — стратегический высокогорный перевал в горах Гиндукуш, связывающий северную и центральную часть Афганистана. Через перевал проложен тоннель. В окрестностях тоннеля в период Афганской войны постоянно шли жестокие бои, с ним связаны два случая массовой гибели советских военнослужащих.

95

Комбинезон (армейский сленг).

96

«Шилка» — советская зенитная самоходная установка, вооруженная счетверенной автоматической 23-мм пушкой. В Афганской войне применялась для поддержки пехоты, так как огонь ее пушек легко разрушал саманные постройки и дувалы.

97

Незаконно пересечь границу (жаргон контрабандистов, а также местный жаргон перевальной базы в Хайратоне).

98

СКС — советский самозарядный карабин конструкции Симонова, принятый на вооружение еще в 1949 г.

99

Кунг («кузов негерметичный») — тип крытого кузова грузового автомобиля, снабженного приточной вентиляцией и воздушным фильтром.

100

«Махра» — прозвище пехоты (армейский сленг).

101

Гази — исламские фанатики, считавшие себя защитниками веры, правды и справедливости. В отличие от моджахедов, не входили в регулярные бандформирования и не имели четкой организации.

102

Базука — станковый противотанковый гранатомет.

103

НУРС — неуправляемый реактивный снаряд, простейшая ракета с боевой частью с взрывателем и хвостовым оперением.

104

Бойцы дорожной комендатуры (армейский сленг).

105

«Искандерова стена» — вымышленное сооружение, описанное среднеазиатским поэтом и философом Алишером Навои (1441–1501) в одноименной поэме. Стена эта, якобы возведенная Александром Македонским, предназначалась для защиты цветущих городов Средней Азии от набегов варваров.

106

Деревянный приклад.

107

Понял? (пушту).

108

Спасибо, господин майор! (пушту).

109

«Узи» — пистолет-пулемет калибра 9 мм израильского производства. Специально приспособлен для стрельбы в условиях песчаной пустыни.

110

ООД — отряд обеспечения движения. Предназначен для ведения разведки на марше, подготовки пути, проделывания проходов в заграждениях.

111

Омар Хайям (1048–1141) — персидский поэт, философ, математик, астроном и астролог, прославившийся на весь мир своими четверостишиями-рубаи — мудрыми, полными юмора, лукавства и дерзости.

112

Красавицу (пушту).

113

СУВ — скрытое управление войсками.

114

Туран (пушту) — капитан.

115

Совершенно секретные.

116

БМД-1 — советская боевая гусеничная плавающая машина, предназначенная для использования в воздушно-десантных войсках. Может использоваться для десантирования парашютным или посадочным способом с военно-транспортных самолетов. Принята на вооружение в 1969 г.

117

Противопехотные «прыгающие» мины. За счет подрыва мини-заряда такая мина сначала взлетает на высоту 15–20 см над землей, после чего срабатывает основной заряд.

118

АПС — 9-мм автоматический пистолет Стечкина. Предназначен для вооружения офицеров, принимающих непосредственное участие в боевых действиях, а также для солдат и сержантов специальных подразделений.

119

Советский бронетранспортер, созданный в 1956–1959 гг. для оснащения мотострелковых подразделений. В 80-х годах ХХ в. считался сильно устаревшим.

120

Воины (пушту).

121

Если на то будет воля Аллаха! (арабск.)

122

«Мабута» — «боевые» образцы формы одежды, в которых по большей части воевали: «горку», «песочку», комбезы КЗС и т. д. (армейский сленг).

123

Ошибся, попал в неприятную ситуацию (сленг).

124

Касыда — устойчивая форма в персидском стихосложении, насчитывающая до 200 двустиший.

125

КЗС (комплект защитный сетчатый) — пятнистый комбинезон из арсенала войск химзащиты (обработан специальным составом от радиации). Использовался во время Афганской войны повсеместно.

126

«Грач» — штурмовик Су-25.

127

Блистер — выступающий из корпуса вертолета обтекатель с амбразурой для стрельбы.

128

Пророк Илья традиционно считается небесным покровителем воздушно-десантных войск.

129

«Крокодилы» — армейское прозвище вертолетов огневой поддержки «Ми-24».

130

Авиабомба ФАБ-100.

131

ДШК — крупнокалиберный (12,7 мм) пулемет системы Дегтярева — Шпагина.

132

Дувал — глинобитный забор или стена, отделяющая внутренний двор афганского жилища от улицы. Дувалы часто являются продолжением стены жилища, выходящей на улицу. Как правило, они выше роста среднего человека и полностью закрывают внутренний двор от взглядов прохожих.

133

«Василек» — советский автоматический миномет калибра 82 мм. Скорострельность — 120 выстрелов в минуту.

134

Внимание, внимание! (пушту).

135

«Афганец» — сильный, сухой и жгучий юго-западный ветер в Центральной Азии, дующий от нескольких суток до нескольких недель. В Афганистане его называют кара-буран (черная буря) или боди шурави — «советский ветер».

136

Аларм — тревога, срочный сбор; команда на пушту и дари, попавшая в эти языки от англичан.

137

МТЛБ — легкий советский бронированный плавающий многоцелевой транспортер. Создан для транспортировки людей и грузов, широко используется в качестве артиллерийского тягача.

138

Сленговое название бригадных артиллеристов, от аббревиатуры БРАГ — бригадная артиллерийская группа.

139

Шутливое наименование Рязанского высшего воздушно-десантного дважды краснознаменого командного училища (РВВДКУ).

140

ЗАС (засекречивающая аппаратура связи) — комплекс оборудования, предназначенный для секретного, защищенного от перехвата, обмена информацией.

141

Спасибо (узбекск.).

142

Гиндукуш — горная система в Центральной Азии, расположенная на территории Афганистана и Пакистана.

143

Кунар — провинция на востоке Афганистана, граничащая с Нангархаром.

144

Армейское прозвище военнослужащих сверхсрочной службы.

145

Советский станковый противотанковый гранатомет СПГ-9 «Копье», способный вести огонь как противотанковыми, так и осколочными гранатами.

146

ТОС-1 «Буратино» — тяжелая огнеметная система залпового огня на базе танка Т-72. Предназначена для вывода из строя легкобронированной и автомобильной техники, поджога и разрушения сооружений, уничтожения живой силы противника на открытой местности, в укрытиях и укреплениях.

147

«Зеленые» — так прозвали правительственные войска Республики Афганистан за специфический цвет униформы.

148

Паранджа.

149

Кадамалор — воинское звание в армии Республики Афганистан, соответствующее званию старшины в СА.

150

Чилим — курительная чашка кальяна.

151

Ангел Малик — в исламе страж ада.

152

Каминхар (пушту) — засада.

153

Клан (пушту).

154

Белуджи — ираноязычный народ, сохранивший традиционное племенное деление, проживающий в Пакистане (провинция Белуджистан), Иране (Белуджистан) и на юге Афганистана.

155

«Гвоздика» — советская 122-мм полковая самоходная гаубица.

156

«Замок» — заместитель командира взвода (армейский сленг).

157

НСП (наземный сигнальный патрон) — предназначен для обозначения переднего края и занятых войсками рубежей, командных пунктов, огневых позиций и других элементов боевого порядка войск, а также полос пролета для авиации.

158

Пактуны — этнические пуштуны, самоназвание этого народа.

159

Светомаскировочное устройство.

160

РПКС — 5,45-мм ручной пулемет Калашникова со складывающимся прикладом.

161

Прибор ночного вождения/видения.

162

Термобарические боеприпасы — вид боеприпасов, в которых используется распыление взрывчатого вещества в виде облака аэрозоля, которое затем подрывается. Крупные термобарические боеприпасы по мощности сравнимы с тактическими ядерными зарядами.

163

Ридван (от арабск. «удовлетворенный, довольный») — страж садов рая и начальник над сонмом ангелов-хранителей.

164

Буру (пушту) — иди.

165

Счастливого пути (дари).

Content

Олекса Белобров
Обратный отсчет

Часть первая. Дорога дальняя, путь небыстрый

1. Граница на замке?

2. На волжских берегах

3. Программа «Время»

4. Операция

5. Ночь в реанимации

Часть вторая. Реабилитация

1. «Генеральский люкс»

2. «Прожектор перестрелки»

3. Волжская ночь

4. Стагнация

5. Политика национального примирения

Часть третья. Обратный путь

1. Никому не нужный старший лейтенант

2. До дому, до хаты!

3. «Поцелуй ведьмы»

4. Призраки прошлого посетили меня…

5. Внебрачное несчастье

Часть четвертая. «Охотничий ренессанс»

1. О награждении незаслуженных и наказании непричастных

2. «Победит»

3. «Охотничий ренессанс»

4. Два лика Фортуны

5. Летающий морг

Часть пятая. Путешествие в Гулистан

1. Короткая эротическая прогулка

2. Путешествие в Гулистан

3. «Смятение праведных»

4. «Бетонная лента стиральной доской…»

Часть шестая. Обретаем волю, пройдя через муки

1. Гази

2. Обретаем волю

3. Искандерова стена

4. В плену призрачных тревог

5. На те же грабли

Часть седьмая. Чья правда и чья кривда?.

1. «Нет уз святее товарищества!»

2. Баловень судьбы

3. Полет шмеля

4. Чья правда и чья кривда?

5. Новый алтарь для богини

Часть восьмая. L’amour в пекле

1. Клан Мак’Петр

2. Площадь Карачун

3. «Цель Творца и вершина творения»

4. L’amour в пекле

5. Нашествие «приятностей»

Часть девятая. Спор двух языков

1. «Греческая смоковница»

2. Охранная грамота

3. «Весы размеров»

4. Карабасов норов

5. Спор двух языков

Часть десятая. Обратный отсчет

1. Ландшафтный пожар

2. Где ты, «Мальвина»?

3. «Кроме смерти, завязанной мертвым узлом…»

4. Крушение алтаря

5. Обратный отсчет

Примечания