Клод Изнер

Полночь в Часовом тупике

Посвящается Кейта Лефевру Коики

О, вспомни: с Временем тягаться бесполезно;

Оно — играющий без промаха игрок.

Ночная тень растет, и убывает срок;

В часах иссяк песок, и вечно алчет бездна.

Шарль Бодлер «Часы». Из сборника «Цветы зла». Перевод Эллиса

Перевод с французского осуществлен по изданию «Minuit, impasse du Cadran» Éditions 10/18, Département d’Univers Poche, 2012

© Éditions 10/18, Département d’Univers Poche, 2012

© Брагинская Е., перевод, 2014

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2015

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014

Глава первая

Воскресенье, 29 октября 1899 года

Над городом брезжил промозглый, ненастный рассвет — осенью в Париже такое часто бывает. При желтом свете газовых фонарей повозки молочников грохотали что есть мочи по камням мостовой. Появлялись и зеленщики, толкая перед собой тележки с товаром. Фонари гасли, лиловый небосвод медленно светлел. На бульваре Клиши[1] армия дворников метлами разгоняла ночь, сметая с тротуара мусор, оставшийся от вчерашнего праздника. Появилась вторая группа утреннего кордебалета: расклейщики афиш под шквальным ветром пытались приклеить на стены свои плакаты в черных рамках, действуя при этом беспорядочно, но настойчиво. Но каждый раз с Монмартрского холма вдоль улицы Мучеников[2] проносился вихрь, сводивший на нет всю их работу. Ветер вырвал из сумки расклейщика стопку листочков и беспечно гонял их в воздухе. Медленно кружась, как сухие листья, они опускались на тротуар.

Какой-то верзила в плаще и шляпе, из-под которой выбивались белоснежные длинные пряди, нагнулся, достал из водостока промокший листок и сунул его к себе в карман. Затем он быстрым шагом направился в сторону бульвара Рошшуар и зашел в первый же попавшийся кабак. У стойки суетилась хозяйка — бледная немощь, тощая, как подросток.

— Да ты, старый гиббон, с дуба, что ли, рухнул? Я в такое время только кофе могу тебе подать. Мне тут есть чем заняться, между прочим.

— Можно без сливок, но ведь тебе ничто не мешает добавить туда капельку кальвадоса?

Хозяйка неохотно занялась кофе.

— Папаша Барнав, похоже, у тебя трубы горят? С кем поведешься…

— А кто этот старый бродяга? — шепотом поинтересовался продавец губок.

— Бывший извозчик. Чтобы заработать на хлеб, он берет под защиту всяких нализавшихся типов и провожает до дома. Охраняет их от других пьяниц, которые норовят обобрать тех до нитки. Вроде как ангел-телохранитель. Ангел не ангел, а крылышки ему подрезали давным-давно! Я ему спуску не даю, ему для работы трезвость надобна, так, Барнав?

— Не надо ля-ля, хозяйка. Я из кожи вон лезу, а что мне за это? Буквально гроши. Пятьдесят-шестьдесят су — это в лучшем случае! И ни разу в жизни пьяного не надул, между прочим.

— Да, ты честно работаешь, никто, по счастью, не жаловался. Но если такое случится, тебе же будет хуже.

Папаша Барнав промурлыкал:

Вот муж ваш цел и невредим,

Да только пьян, бедняга, в дым.

Усевшись за круглый мраморный столик, он развернул мокрую бумажку — ту, что подобрал в канаве. Хриплым голосом зачитал:

Жители планеты Земля!

Несчастные атомы, кто бы вы ни были — короли, мясники, журналисты, недофилософы, кюре, раввины, императоры, булочники, депутаты, министры, — знайте: час высшей справедливости близок! Земля, на которой ты родился, на которой ты живешь и украшаешь ее плодами своего труда, Земля, которую ты считаешь своей, которую ты всячески портишь и пачкаешь, эта Земля исчезнет, разлетится в пыль 13 ноября. Итак, 13 ноября всякий уважающий себя смертный найдет свою гибель и обратится в небытие. Долг театра-кабаре, — носящего это имя, присоединиться к общей судьбе. Поэтому ждем вас в гости в ТЕАТРЕ-КАБАРЕ «НЕБЫТИЕ», на площади Пигаль, вход свободный, с 8.30 вечера до 2 часов ночи, в понедельник, 13 ноября. Все совершенно бесплатно.

Аутодафе[3]. В случае, если комета своим сияющим хвостом уничтожит нашу планету между 2-мя и 5-ю часами дня, как нам благородно объявили, вечеринка будет перенесена на более поздний срок^1.[4]

Старик пожевал губами под бородищей: грядет великий день! Он ждал его так давно, что уже почти разуверился. Гибель Нани и Хлои найдет наконец отмщение, аллилуйя!

— Все правильно, через четыре дня праздник Всех Святых, на следующий день Поминовение усопших… Все эти сволочи, которые угнетают наш бедный мир, получат наконец сдачи! И не жалко, что я сдохну вместе с ними, справедливость превыше всего!

— Когда уж перестанешь ты околесицу нести, чучело несчастное! Вали давай! Дуй домой и проспись, вместо того чтобы опять мечтать об опохмелке, ведь старик уже! — заворчала на него хозяйка, отбирая недопитую чашку.

Луи Барнав начал демонстративно рыться в карманах, но она его остановила:

— За счет заведения. Ноги твоей чтобы здесь не было в нерабочее время! И бумажонку свою забери.

Луи Барнав состроил ей рожу и пообещал, что ее саму сдует с лица Земли, когда на нее обрушится небесный свод — осталось-то всего две недели и два дня! Неверной походкой он перешел на другую сторону бульвара и свернул на улицу Стейнкерк.

— Да он поддатый, причем изрядно! — заметил продавец губок.

— И поддатый, и чокнутый к тому же. Это с тех пор, как его жена и дочка померли от ботулизма четыре года назад. Съели, наверное, испорченные консервы и отравились. Их пытались вылечить в больнице Ларибуазьер, но безуспешно.

— Да, нужно же побольше народу отправить в больницы, чтобы давать работу врачам! Знаете, что я тут прочитал? Вроде как стали добавлять квасцы, сульфат цинка и медь, чтобы придать хлебу безупречно белый цвет. Потребитель превратится в бронзового человека. А что говорить об этих готовых вареньях, напичканных винной кислотой да желатином и покрашенных еще кармином. Я в чем-то понимаю старика.

Хозяйка кивнула.

— И молоко! Вы еще забыли молоко! Там нашли муку и вытяжку из мозга теленка! Хорошо, что я его редко покупаю.

— Таков прогресс, милая моя, травят нас помаленьку, используя химию в своих интересах. Ну, пока мы живы, принесите мне полбутылки винца.

— Барнав вот что вбил себе в голову: это будет реванш, его победа над обществом и временем, потому что они якобы виноваты во всех его бедах.

— Ну, если этому чудаку удастся убить время, я угощу его шампанским!

«Актер на ставке в “Комеди-Франсез”! — повторял про себя Робер Доманси, поправляя перед зеркалом узел на галстуке. — Меня, какого-то вшивого статиста, который играл мальчиков на побегушках и “кушать подано” в жалких водевилях всяких парижских театришек, даже на окраинах, меня заметили в Консерватории и выбрали, приняли! Если бы мамочка могла меня видеть, она бы с ума сошла от гордости! О двадцать пять, пора цветения, я будущий Ле Барги^1!»[5]

В подражание этому первому любовнику, которому давно стукнуло сорок, Робер Доманси облачился в мышино-серый редингот с бархатными воротником и обшлагами, за который актеры прозвали его Крысенком. Маргарита Морено, которая была принята в труппу несколькими годами раньше, пожелала «коллеге-грызуну» долгой плодотворной карьеры.

Пока приходилось довольствоваться крохами, второстепенными ролями, которые ему предлагали. Хотя ему и благоволил Жюль Кларети, хитрюга-администратор, Доманси не рассчитывал соперничать ни с Муне-Сюлли и его братом Полем Муне, ни с Морисом де Фероди, Жоржем Берром и Эженом Сильвеном[6]. Божественная Джулия Барте в упор его не видела. И в прошлом месяце отнюдь не его, а дебютанта Мориса Дессонна взяли в постановку «Фру-Фру» подавать реплики очаровательной Луиз Лара. Робер Доманси втайне подготовился к роли Валреаса и выучил диалоги, которые, впрочем, считал совершенно идиотскими:

О, вы красивы, вы так красивы… И даже больше, чем очень красивы… А еще, когда вы прыгали через эту канаву, ваша юбочка чуть задралась, и я увидел такую прелестную маленькую ножку…

Но увы, былые неудачи тянули его назад, и ему посчастливилось получить лишь роль слуги, единственная реплика которого в первом акте, сцена VII, звучала так:

Вот письма.

Он, правда, вложил в нее столько энтузиазма, что был уверен: критики его заметили, особенно, что важно, Адольф Бриссон и Катулл Мендес. А веселые юные девы, так те на него просто вешались и восхваляли его талант! В общем, он на правильном пути. Тем более что накануне под дверь его комнаты кто-то просунул розовый конвертик со вложенной запиской, на которой были обозначены время и место ночного свидания. Подпись состояла из одной лишь буквы: Л. Чертовски романтично! Он пойдет туда сразу после того, как закажет в магазине Дюфаэля шкаф и стулья, поскольку в его новой, только что снятой комнате на улице Ришелье почти нет мебели. Он тщательно причесался. Сделать на косой пробор? Нет! Лучше на прямой. Потом он завил усы, мысленно выстраивая интригу с оптимистической развязкой: как после года упорной работы его единогласно включают в постоянный состав «Комеди-Франсез».

«Ах! Выступления в знаменитейшей труппе, вечера под огнями рампы, влюбленные взгляды и записочки от поклонниц!»

Внезапно он подумал о своем сводном брате, который раз в год присылал ему поздравления — пустые отписки — и ни разу не удосужился навестить с тех самых пор, как Робер в поисках актерской славы приехал в Париж. Можно себе представить, какую рожу он скроит, когда узнает об успехе младшенького! Хотя он, наверное, лопнет от злости. Комедиант в таком семействе, позор, позор!

«А между тем парижане, скорее, узнают в лицо актера, чем какого-нибудь политика. Ходят же слухи, что министерство финансов, прежде чем назначить новый налог, как раз по галерке в «Комеди-Франсез» определяют показания барометра общественного мнения.

Если третий ярус в театре полон, если публика весела и беспечна, можно попробовать увеличить налогообложение. Но нужно быть внимательным. Если, например, раек заполнен лишь наполовину или зрители недовольно ворчат, жалуясь на дороговизну, — лучше отложить принятие закона на лучшие времена.

Именно здесь государственные люди набирают своих тайных советников… Мой братишка, образцовый чиновник, должен бы это знать! Заместители министра отслеживают настроения в Одеоне[7]. А генеральная репетиция! Тревога! Какие запутанные отношения, интриги: как виртуозно актеры подсиживают соперников, как раболепствуют перед газетными писаками… Собирается весь Париж в вечерних платьях и жемчужных колье, во фраках.

С каким энтузиазмом зрители судачат о знаменитостях, обсуждают дорогущие туалеты… Такая жизнь по мне: возможно, меня ждет мой пир Трималхиона[8], а что — из грязи да в князи! Стану своим в доску для всей шикарной публики, может, меня даже наградят, то-то братец будет локти себе кусать!»

Уложив на правую сторону напомаженные волосы, Робер Доманси напоследок окинул взглядом индийское покрывало на кровати, букет лилий в хрустальной вазе, овальное зеркало и скромный турецкий коврик. Пришлось потратиться, а что, дело того стоило. Немного расточительства под занавес!

«В один прекрасный день, дружок, ты будешь жить в шикарном особняке и ступать по леопардовым шкурам, а вокруг будут танцевать прекрасные гурии с газельими глазами. Так что, привыкай к роскоши. И к таинственным поклонницам…»

Таша Легри с Алисой отправились погостить в загородный дом Таде Натансона — одного из основателей Лиги за права человека. Он вместе со своими двумя братьями издавал в Париже журнал «Ла Ревю Бланш», в котором Таша публиковала свои карикатуры. Таде был также известен как один из самых отчаянных защитников капитана Дрейфуса[9]. Вместе с Анатолем Франсом, Эдуардом Вюйаром и Пьером Боннаром[10] он приобрел здание бывшего почтового стана[11] в Вильнев-сюр-Йонн. В доме жила и жена Таде Мизия, Таша не то чтобы была одна среди множества мужчин, что слегка умеряло ярость Виктора. Но и это не утешало окончательно, хоть он и пытался справиться со своей подозрительностью, за которую его вечно упрекала Таша. Компанию ему составляла только кошка по имени Кошка (с возрастом она утратила былую резвость и все больше спала), и Виктор решил воспользоваться неожиданной свободой и предаться любимому делу: фотографии.

Кэндзи расщедрился и выделил ему свободный день, так что Виктору сам бог велел заняться опытами в своей лаборатории в глубине двора. Он старался меньше прибегать к ретуши, экспериментировал с выдержкой и диафрагмой, работал со светом и тоном. Пробовал использовать карбонат калия, чтобы ускорить процесс проявки, и бромистый калий — чтобы его замедлить. Недавно изобретенный способ проявки с помощью бихромата аммония позволял сделать картинку более выразительной.

Он рассматривал фотографии старой дамы, торгующей книгами на набережной Вольтера. Виктор познакомился с Севериной Бомон в прошлом году и решил сделать ее поясной портрет. Первый снимок показался ему слишком темным и каким-то неживым — дама словно аршин проглотила. Второй был бы вполне приличным, если бы не яркое пятно света на лбу. Зато третий наполнил гордостью его сердце. Загадочный взгляд, устремленный в объектив, склоненная чуть набок голова, морщинки на лице — вообще-то нехарактерное для Северины Бомон настроение. То ли она беспокоилась в преддверии Международной выставки, то ли грустила по срубленным деревьям и переживала о судьбе букинистов, вынужденных переехать на правый берег Сены? О прогресс, о этот безжалостный прогресс…

И тут же в очередной раз подумал о предназначении своего искусства. Прав ли был художник Морис Ломье, который говорил, что фотография никогда не вытеснит живопись?

— Между самым небрежным эскизом Энгра[12] и самым прекрасным в мире снимком пролегает пропасть. Ты творишь с помощью машины, дружище, скажи спасибо «Кодаку»! Нет, конечно, иногда очень даже миленько получается, но даже не мечтай, до Микеланджело все равно не добраться.

Неужели его надежды неоправданны и фотография никогда на равных не войдет в ряд изобразительных искусств?

«Люди пытаются понять, на что должны быть похожи предметы окружающего мира, сравнивают их с той реальностью, которую способны уловить их органы чувств, но что такое эта реальность? Кинематограф доказал, что гениальный механик способен открыть людям новую вселенную».

После того как Виктор провел пол-лета на съемках фильма «Дело Дрейфуса» в студии Жоржа Мельеса в Монтрёе, он грезил только этим.

«Если мне и правда захочется уесть бедолагу Ломье, достаточно будет сравнить его мазню с кинематографическими лентами! Эх, ведь только выражение чувств является мерилом таланта. А чувств у меня хватает».

Проявив пленку, Виктор почувствовал себя человеком, способным изменять реальность. Он открыл в Северине Бомон, известной веселым и беспечным нравом, трагическую натуру — ведь это многообещающее начало? Разве он теперь не творец, не художник, раз способен был углядеть глубокую меланхолию, таящуюся под вечной улыбкой этой женщины?

«В комнатах ее памяти отнюдь не все разложено по полочкам, не преминул бы сейчас отметить Кэндзи. А? Что ты об этом скажешь, Кошка?» — спросил он, помотав снимком у самого ее носа.

В ответ Кошка слабо мяукнула и свернулась в клубок.

Перевод: оставь меня в покое. Ладно, больше не пристаю.

Он вернулся в квартиру, привыкшую к жизни большого семейства. Мадам Бодуэн, которая делала уборку в доме, должна была появиться только на следующий день. На неубранной кровати валялись газеты и журналы. Он перегрузил их на кресло. Апрельский номер «Чтения для всех»[13] упал на пол, раскрывшись на порванной странице. Виктор заглянул в статью:

32 000 км из Лондона и обратно через Тегеран, Калькутту, Токио, Сан-Франциско и Нью-Йорк

«А я вот со своим верным Алкионом не готов на такие подвиги!»

Он поднял листочки с пола и, пока складывал их по порядку, решил, что нужно поинтересоваться у Кэндзи, правдива ли информация в статье. В самом деле японские дороги так хороши, как это утверждает редактор? Он представил себе, что катит на велосипеде где-то у подножия Фудзиямы, среди вишен в цвету, бесконечно далеко от будничной работы в магазине и вообще от Франции, взбудораженной новым витком процесса над Дрейфусом: военный совет, признав ряд смягчающих обстоятельств, тем не менее объявил его виновным и приговорил к десяти годам тюрьмы. Президент республики, Эмиль Лубе, который стремился к мирному урегулированию конфликта, даровал ему помилование, но этот поступок вызвал брожение умов и волны ненависти, поскольку помилование невозможно без очевидного признания вины.

Виктор постарался успокоиться и умерить свое возмущение. Что толку себя накручивать, он все равно никогда не покинет двух самых любимых в жизни женщин. Он разглядывал нагруднички, крошечные платьица с рюшечками, кружевные чепчики, исчерканный закорючками букварь. Сердце болезненно сжалось: он вдруг осознал, как быстро растет Алиса. Она развилась очень рано, уже бойко разговаривала, тем более что родители постоянно читали ей вслух, и от них не отставал дядюшка Жозеф, пересказывающий ей свои романы, и тетушка Айрис — та подарила ей два сборника своих сказок с иллюстрациями Таша. Единственное, что ей не давалось, так это произношение звука «ж», который она произносила как «з»: обозаю, зуззит, позалуста. Кроме ярко выраженного дара слова, она проявляла еще явную склонность к рисованию. Ее любимыми темами были: Кошка в засаде (длинная воронка, круглая мордочка, ушки-галочки, а рядом огромная бабочка) и Виктор (огородное пугало: ручки-палочки, ножки-прутики, на голове воронье гнездо, украшенное невероятной формы шляпой).

«Два года уже прошло, — философски отметил Виктор. — Вскоре она оставит отчий дом, выйдет замуж, у самой дети пойдут…»

Уносясь в потоке мыслей, Виктор даже и не подозревал, что бывший извозчик по имени Луи Барнав в эту же минуту тоже терзался тревожными размышлениями о быстротечности времени.

«Ну и утречко! Вместо того чтобы храпеть как слон, я тут с похмелюги хожу маюсь, аж все нутро выворачивает».

Он заглянул в общий нужник на своем этаже, затем попил из крана в коридоре и вернулся в комнату.

Настроение было поганое. Барнав злился на весь мир. Полдня он проспал, и сон, который ему снился, был словно продолжением предыдущей ночи. Накануне он провожал какого-то желторотого юнца из знати, который умудрился обойти все кабаки Монмартра, надуваясь вином и при этом по ходу постепенно раздеваясь. На заре он уже назюзюкался настолько, что Луи Варнав запихнул его в фиакр (парень был к этому моменту в кальсонах и нижней рубашке), при этом парень горланил:

Будь доброю ко мне, о незнакомка,

Ведь я тебе так часто песни пел!1[14]

Луи Барнав не стал отвозить его домой, дал кучеру щедрые чаевые, которые предварительно извлек из кошелька гуляки, уговорив его сдать парня с рук на руки маме или экономке.

«Ух! В гробу я видал всех этих богатеев! В башке у них ветер гуляет, но при этом ведь считают, что папаша Барнав явился в этот проклятый мир лишь затем, чтобы их за ручку водить. Стакан клубничного коктейля, запитый коньяком и ромом, — и они валятся с ног, как былинки под струей мартовского кота. Пьянствовать-то тоже надобно учиться. Вот что должны им преподавать их сухари-наставники вместо латинских спряжений!»

Он посмотрелся в треснувшее зеркало. Копна полуседых всклокоченных волос, две глубокие морщины, идущие от курносого носа к беззубому рту, затерянному в зарослях бороды и усов. Барнав сокрушенно вздохнул, но попыток навести порядок предпринимать не стал. Еще полюбовался своей землистой физиономией и тогда решил, что его нынешнее ремесло — отнюдь не синекура.

Разогревая в кастрюльке цикорий, он предался ностальгическим воспоминаниям о прежней работе. Как глубоко он узнал душу своих друзей — лошадей! Прежде чем стать кучером омнибуса, он долго работал извозчиком и гонял свой фиакр по всему Парижу. Поступил в специальную школу, встречался там с разными людьми: официантами, каменщиками, другими извозчиками, молодыми провинциалами, которые прибыли в столицу заработать денег и поддержать свои семьи. Были среди них и парни из богатых семей, лишенные родственниками наследства: отбросы высшего общества, одним словом; они, как правило, были белоручками и не умели стоять на своем. Он усвоил хитрую науку управления вожжами и секретные тонкости упряжи. Вбил себе в голову правила движения и научился общаться с полицией: ведь за любое нарушение могли содрать целых двадцать два франка! Свои права он тоже хорошо уяснил. Но труднее всего было освоить практический курс. Пришлось пешкодралом обойти весь Париж вдоль и поперек, запомнить расположение улиц, наметить маршруты. Утром он шел с Восточного вокзала на вокзал Монпарнас или от площади Клиши до церкви Мадлен. После этого шел в школу, на улицу Маркаде, делился результатами своего похода, повторял названия улочек и переулков, выискивал варианты подъезда к вокзалам, памятникам, большим магазинам, театрам, которые пришлись бы по душе будущим клиентам.

«Но больше всего я, конечно, любил лошадушек. Говорят, что лошади глупые, ни хрена не понимают и к тому же бесчувственные. Вот чушь! Лошадь — лучший друг человека. Моей любимицей была Булю, шикарная кобыла. Мы с ней понимали друг друга. Стоит подумать, что этих животных забивают на мясо и потом жрут… Моя Булю умерла от старости в деревне.

Когда она уже неспособна была вкалывать, я выкупил ее. Еще не хватало тащить ее к Макару^1, на живодерню! Мне было бы грустно ее потерять. Эти божьи твари, что тянут свою лямку, таская за собой фиакры и омнибусы, не транжирят по вечерам деньгу, не виснут у стойки бара, наливаясь абсентом и красненьким, им вполне достаточно овса! Так что я прошу Боженьку пощадить их 13 числа, когда он будет забрасывать нас пылающими метеоритами».[15]

Он с упоением перечитал афишку кабаре «Небытие».

«Какое все же счастье точно знать дату, когда закончится вся эта грязная история человечества! Просто с тех пор как человек решил стать прямоходящим, начали твориться всякие ужасы. Возникает желание бегать на четвереньках, как это делает большинство уважающих себя животных».

Он протер закопченное стекло и посмотрел на кусочек угольно-темного неба. Дождь никак не желал уйти с Монмартра. Он надел свой видавший виды плащ и напялил на голову шляпу из лысого бобрика. Даже не взглянув на комнату, больше напоминающую хлев, которую, казалось, никогда не пытались проветривать, — а толку, все равно недалек тот светлый день, когда он навсегда оставит ее, — Луи Барнав скатился по лестнице, плюнул на коврик возле будки консьержа, вышел на улицу Абревуар и пошел дальше по улице Сен-Венсан — на сердце накипело, должок один в память о маленькой Хлое. Стайка оборванных мальчишек играла в пиратов и носилась вокруг кабаре «Шустрый кролик». Они-то этого типа давно знали. Сначала он их отпугивал своим видом, но со временем они привыкли и поняли — дед, оказывается, добрый! Они обступили Луи, протягивая к нему ручонки. В каждую грязноватую ладошку он вложил медную монетку. Он не допускал никаких фамильярностей, однако улыбался каждому и спрашивал, как он поживает. А детишки любили его не только за эти подачки, еще и за то, что он не требовал тратить эти деньги на благое дело и не велел их приберегать из экономии. Вслед Луи Барнаву понеслось дружное ура.

На улице Ив он почтил своим присутствием дружественный кабачок, поприветствовал нескольких художничков, которые зашли потрепаться о живописи, хозяина, погруженного в чтение газеты, бульдога с гноящимися глазами, пускавшего слюни на подстилке возле двери. Он не спешил — спокойно ждал, что ему пожалуют рюмку анисовой и пару бутербродов с салом, после сиесты всяко надо закусить. Так, шуткой-смехом, и время пройдет. Художнички и хозяин оживленно обсуждали войну, объявленную антиподам 11 октября[16].

— А вот 9-го числа президент Крюгер объявил англичашкам ультиматум, он им дал 48 часов, чтобы убраться восвояси. Надо было слушаться, ростбифы хреновы! — воскликнул парень в широкой блузе, пестревшей разноцветными пятнами краски.

— Да уж, всё, собственно, что от них требовалось, — отвести войска от границ Трансвааля. Да они в упор не слышат, — подхватил патрон, свернув газету в трубку.

— Вот теперь ввязались в конфликт, который может и долго продлиться. И кому от этого сладенько? Только торговцам пушками. А ежели учесть, что Оранжевая Республика будет заодно с бурами…

— С какими такими бурыми? Даже к этим скалам бурым обращаюсь с каламбуром!

Молчание. Затем взрыв хохота.

— Да уж, по части каламбуров французов никто не переплюнет! Парень заслужил свое, — отметил какой-то пузан, лысый как коленка, но зато с шикарными подкрученными вверх усами.

— Ну, я знаю, чем его отблагодарить, — заключил патрон и поставил перед Барнавом рюмку анисовки и два здоровенных ломтя хлеба с салом.

— Гогочите, бездари! Дались вам эти буры! Полюбуюсь на ваши хари, когда вам на головы посыпятся черепица и обломки труб! Кроме коняг, никого и ничего нигде не останется!

— Буры… А что вообще означает это слово? — поинтересовался Робер Доманси у продавца, озабоченно записывающего покупки в приходно-расходную книгу.

— Это потомки первых колонистов — голландцев, немцев и французов, которые высадились в Южной Африке в XVII и XVIII веках.

— Спасибо, что озарили мое невежество светом знания.

И проигнорировав угодливый смех продавца, так же как и его попытки продать какую-нибудь мебель в кредит, Робер Доманси поспешил покинуть магазин Дюфаэля.

Ни одного фиакра на горизонте. Пришлось смириться и сесть в омнибус, лишь бы уже скорей отъехать из окрестностей бульвара Барбес — района, который он считал вульгарным местом, не подобающим для настоящего артиста, будущей гордости французской сцены. Когда доходы ему позволят, он снимет квартиру у Мапла, в сквере Опера^1.[17]

«Да уж! Надо сегодня там опять пройтись, посмотреть. Только бы отделаться от этой липучки Рафаэля Субрана».

Дорога до Бастилии, где он намеревался встретиться с этим своим приятелем со времен учебы в Консерватории, оказалась невероятно путаной из-за строительства метрополитена, который должен был соединить Венсенские ворота с воротами Майо. Хотя часть строительного мусора, извлекаемого из-под земли дорожными рабочими, по ночам растаскивали телеги и трамваи, улицы были перегорожены грудами земли, так что не проехать не пройти — как, например, на улице Риволи. С нее точно кожу содрали, и под тем, что недавно было дорогой, выступали какие-то скелетообразные конструкции.

— Ну и помойка, — заметил Рафаэль. — Представляешь? Каждый день приходится вывозить тысячу кубометров мусора! К тому же инженеры переносят канализационные трубы и укрепляют те участки, где не пройдет линия метро. Я понимаю, почему торговцы возмущаются и просят освободить их от налога на витрины!

Владелец кафе с ними согласился, теперь невозможно было поставить столики на террасе из-за огромного туннельного щита, который поставили на месте будущей станции «Бастилия».

— Знаю-знаю, — поддакнул Робер Доманси, — такая же история с Пале-Роялем. Хорошо еще, что в зале весь этот шум не слышно!

Рафаэль Субран аж лицом потемнел. Он завидовал приятелю, которого приняли в престижную труппу, полагая, что сам он больше достоин этой чести как, несомненно, более одаренный исполнитель.

— У тебя с собой? — спросил он, протягивая руку.

Доманси нехотя протянул ему конверт.

— Обещаю, эта будет последней, — заверил его Рафаэль, пересчитывая банкноты из конверта.

— Ох, каждый раз это слышу.

— Нет, теперь уж точно. Я получил роль в «Дегенератах» Мишеля Провенса и еще репетирую в «Горюшке», пьесе в трех действиях Мориса Вокера.

— Согласись, я уж немало выложил.

— Ты ничего не воровал, Робер, не дрейфь, я умею держать язык за зубами.

В отличие от Робера Доманси, внешне невыразительного, но зато высокомерного, Рафаэль Субран с первого взгляда внушал симпатию. Но присмотревшись к его добродушно-игривым замашкам и внимательней взглянув в ясные голубые глаза, можно было понять, что не такой уж он рубаха-парень, каким хочет казаться. Он расплатился за пиво и позвал приятеля посмотреть на фундамент башни Свободы, обнажившийся в результате работ по прокладыванию туннеля метро под улицей Сент-Антуан. Полуобрушенное заграждение отделяло зрителей от траншеи.

— Ух ты, как глубоко! Только не наклоняйся. Не хватало еще, чтобы разиня себе хребет переломал! — ехидно заметил Рафаэль Субран.

«Был бы ты на месте того разини, притворщик!» — подумал Робер Доманси. Ему вдруг стало нестерпимо тоскливо от мысли, что этот лицемер взял над ним верх. Но тут он нащупал в кармане письмецо, и его это утешило.

— Веришь, у меня поклонница появилась! Она, видно, меня приметила в «Капризах Марианны», которые показывали дома у некоего Станисласа де Камбрези, это был сбор средств для детей, чьи родители погибли во время пожара на благотворительном базаре.

— Неудивительно, у этого дворянчика как раз жена погибла на пожаре.

Робер Доманси задумался: в мечтах ему представлялось, как его дружок превращается в горящий факел и обугливается. Как головешка.

Обливаясь потом, хотя на улице было прохладно и сыро, Кэндзи Мори спешил на бульвар Сен-Мишель. Он бросил магазин на попечение зятя и собирался одарить Джину флаконом духов «Алый трилистник» из парфюмерного магазина Пивера. Она рассердилась на него, заметив, что он слишком много внимания уделяет молодой красивой клиентке мадемуазель Миранде. Ах! Женщины — его слабость! Может быть, женитьба его успокоит. Он бы и рад был жениться на матери Таша, да вот ее муж, некто Пинхас, который жил сейчас в Нью-Йорке, все никак не мог объявиться в Париже и освободить ее от уз супружества.

Он собирался было уже пересечь бульвар Сен-Жермен, как вдруг его остановил резкий, пронзительный голос — аж в ушах зазвенело.

— О мой знаменитейший соотечественник! Как же я счастлив видеть вас! Вы как тихая гавань, островок спасения в бурных водах этого негостеприимного города.

Так вычурно обратился к нему шестидесятилетний японец с пергаментным лицом и тюленьими усами. Его звали Ихиро Ватанабе, а свою профессию он именовал «продавец достойной смерти». Он приехал из Осаки в 1896 году, а с Кэндзи они встретились у общего знакомого, преподавателя боевых искусств. С тех пор Ихиро буквально преследовал его и каждый раз рассказывал одну и ту же историю — Кэндзи слышал ее уже раз пятнадцать, не меньше.

— Революция разорила меня и разрушила мою жизнь, с тех пор мне пришлось осваивать все возможные профессии от Киото до Кобэ и от Кобэ до Осаки[18]. Я дрессировал соколов, преподавал чайную церемонию, продавал сухую лапшу, изучал французский язык, а потом учил ему молодежь, желающую отправиться в веселый Париж, а главное, главное — я узнал от потомков самураев тонкости ритуала сэппуку[19]. Увы, в Японии сейчас больше не умеют красиво умирать, и я решил эмигрировать, чтобы преподать молодым парижанам благородное искусство горизонтального разрезания живота. И что же, вы думаете, из этого получилось? На это достойнейшее предложение они даже не откликнулись! Им больше нравится пулять в себя из пистолета, поглощать яд или болтаться на веревке. Я знал одного, так его вообще угораздило сброситься с башен собора Парижской Богоматери! И мне остается переводить на французский японские семнадцатисложные трехстишия. Я питаюсь исключительно подогретым рисом! О друг мой, мой бесценный друг!

Кэндзи лихорадочно порылся в карманах и высыпал горсть мелочи в сложенные лодочкой ладони Ихиро.

— Мори-сан, вы подобны босацу[20]! В знак благодарности могу ознакомить вас с результатом моих исследований: знаете ли вы, как человек тратит двадцать четыре часа в сутках?

— Я бы предпочел остаться в неведении, — ответил напуганный Кэндзи, пытаясь найти способ высвободить рукав и скорее смыться.

— Ну все-таки я расскажу: в среднем человек спит восемь часов, ест два часа, работает семь часов, развлекается три часа, ничем не занят в течение часа, полчаса, в общем, тратит на справление естественных нужд, столько же посвящает личной гигиене и в течение двух часов идет пешком.

— Блеск! Мне осталось не более часа двадцати минут на ходьбу! Моцион прежде всего. Сайонара, Ватанабе-сан, — воскликнул Кэндзи и последним решительным движением вырвался из лап продавца достойной смерти.

— Куда они все несутся в этом сумасшедшем городе? — риторически вопросил Ихиро. — И не бегут ли они навстречу своей кончине?

Но судьба в тот день была немилостива к Кэндзи. Едва он миновал бани Клюни, как снова нарвался на надоедалу.

— Мсье Мори!

Из толпы, как чертик из коробки, появилась Эфросинья Пиньо с большой корзиной. Она выскочила из толпы и как снег на голову обрушилась на Кэндзи.

— Угадайте, что надумала эта неумеха Мели Беллак! Собралась мясо вам завтра жарить без чеснока! Вот кулема, сидела бы уж у себя в Коррезе! И вот я вынуждена скакать сюда, на улицу Тюрбиго, чтобы добыть несколько долек! А мои бедные вены на ногах так и гудят, так и гудят! Как я устала нести свой крест!

— А зачем надо было бежать к черту на кулички? — проворчал он.

— Ну а то как же! Здесь же самый лучший чеснок, я-то знаю, не забыла еще те времена, когда продавала фрукты и овощи с лотка.

— В таком случае счастлив за вас, но я очень спешу, мне нужно на площадь Мобер.

И он мигом ретировался, не в силах более выслушивать излияния Эфросиньи Пиньо.

— А я-то, дура такая, надеялась, что он мне подбросит пару монет на фиакр! А так, на минуточку, ведь он отец моей невестки! — взвизгнула ему вслед Эфросинья Пиньо.

Хотя Робер Доманси по натуре был прижимист, на этот раз вслед за тратами на мебель от Дюфаэля и на конверт для Рафаэля Субрана он замыслил еще одну. Время от времени он предлагал себе маленькую радость: ужин в дорогом ресторане и проматывал при этом бо́льшую часть содержания, которое ему каждый месяц присылала мать. Она тяжко трудилась на перчаточной фабрике возле Узеса и ограничивала себя во всем, чтобы дитятко в Париже ни в чем не нуждалось.

Он спустился на улицу Рояль, рассказывая себе отрывок из пьесы, которую собирался написать на досуге и которая его, несомненно, должна прославить.

— Мерзавец! Подонок! Хам! — прокричала Констанция де Нарцисс своему любовнику.

— Мадам, паровоз ваших оскорблений летит по рельсам моего безразличия, — парировал Адриан Плодоро, смакуя свою реплику, как мятную пастилку.

Робер Доманси, безмерно гордый придуманным диалогом, хотя он и не знал еще, к какому сюжету его пристроить, поступью победителя вошел в ресторан «У Вебера», излюбленное место отдыха художников и поэтов.

Официант принялся настойчиво предлагать ему welsh rarebit — уэльский пивной суп и к нему гренки с сыром.

— Мсье Каран д’Аш его обожает, — доверительно добавил он.

Робер Доманси заметил человека в кремовом костюме, который сидел возле военного — ему раньше говорили, что это сам генерал Галифе, — и поглощал йоркскую ветчину с румынским салатом.

— Нет, благодарю, я возьму сосиски и картофель, жаренный кружками.

— Если я могу позволить себе совет, молодой человек, закажите лучше холодную говядину, если уж не хотите попробовать английское блюдо с мясной нарезкой, это лучшее произведение местной кухни, — посоветовал из-за соседнего столика какой-то аристократ с изысканными манерами.

— Мсье принц де Саган нам льстит, — заметил официант, низко ему поклонившись.

— Холодная говядина хороша для дельцов! — отозвался с другого столика гуляка, сидящий в окружении Франсуа Коппе, Северина, Орельена Шолля и стайки журналистов из «Фигаро» и «Тан». Только поглядите на этих придурков, которые считают себя куда как элегантными с этими гардениями в бутоньерках!

Потом он потянулся к Роберу Доманси и заговорщицки прошептал:

— Доверьтесь мне, берите антрекот с горчицей на гриле, не пожалеете, молодой человек, это я вам гарантирую.

— С кем имею честь?

— Как, вы не признали мсье Жана Жореса? — поразился официант.

Робер Доманси смущенно кивнул соседу головой и последовал его совету.

Поужинал он прекрасно, потраченные семь франков оправдали себя: после антрекота последовали кофе, бокал коньяку, кусок английского пирога, именуемого «пай», и хватило еще на чаевые официанту. Робер ловил обрывки разговоров, которые, как он считал, могут пригодиться ему в будущем, и в сотый раз перечитывал письмо.

Дорогой месье!

Почту за счастье встретиться с вами в это воскресенье, 29 октября, в Часовом тупике, у подножия холма Монмартр. Я найду вас там — на этом месте в былые времена проходил бал Фоли-Робер. Мне столько нужно вам рассказать! Как хотелось бы повидаться с вами вдали от сцены и осаждающей вас публики!

Заранее ваша,

Л.

Он наклонился, вглядываясь в украшенную завитушками на старинный манер букву Л, в изящные строки, старательно выведенные фиолетовыми чернилами. Аккуратный почерк выдавал романтическую натуру, скрывающую свои порывы. Такой бутончик сулил прелести долгой и страстной ночи.

Когда он выходил из ресторана, какой-то тип, закутанный в безразмерное пальто, робко поздоровался с ним. Робер Доманси не удостоил ответом странного, одетого как чучело незнакомца — некоего Марселя Пруста, прозаика, книгу которого, изданную у Кальмана-Леви, критики разнесли в пух и прах.

Без двадцати двенадцать он вылез из фиакра на бульваре Рошшуар и неспешно, с осторожностью двинулся вдоль домов — тупик был совсем небольшой, его слабо освещал единственный фонарь. В садиках соседних домов угадывались силуэты высоких деревьев. Ветхие лачуги теснились между двумя-тремя особняками в османовском стиле. Такое экстравагантное соседство было вполне характерно для изменений, происходящих в городе, который мало-помалу утрачивал свой колорит. Робер Доманси подумал, что в недалеком прошлом здесь болтались гризетки и их кавалеры, кружились в волнах «Вальса роз» в этом зале, который потом какое-то время был фабрикой по производству мячей и помещением для политичеких собраний, а теперь лежал грудой руин в глубине тупика. Ну, по крайней мере, так было написано в путеводителе, который он прочитал. Если бы солнечные часы, которые дали этому тупику название, не исчезли отсюда, а остались бы на своем месте, они были бы свидетелями всех этих метаморфоз.

Робер быстро утомился от таких философских измышлений. Ну что за нелепая мысль посетила голову этой овцы! Место донельзя жуткое, час уж поздний и, как назло, еще начал накрапывать дождь. Робер Доманси поправил шляпу и принялся расхаживать под единственным освещенным окошком на первом этаже трехэтажного дома.

Занавеска была слегка отдернута, в окне появилось лицо и приникло к стеклу. Женщина всматривалась в снующий силуэт в шляпе дыней. Пьянчужка какой-нибудь? Нет, вроде не шатается. Бродяга? Что он замышляет, что за козни строит? Пусть уже уберется отсюда!

Женщина, опираясь на костыль, только собиралась отойти в туалет, как вдруг ее взгляд привлекло какое-то движение среди груды развалин в глубине тупика. Второй силуэт выступил из тьмы. Казалось, слишком широкая одежда затрудняет его движения. В правой руке человек держал тросточку и небрежно вращал ее на ходу. Женщина у окна схватила керосиновую лампу и поднесла ее к стеклу. Человек в шляпе резко обернулся. Другой, быстрый, как змея, молниеносно подскочил к нему, схватил за воротник, взмахнул в воздухе свободной рукой… На конце тросточки сверкнуло лезвие, удар, еще удар, еще и еще, пока жертва не застыла на земле, свернувшись в позе эмбриона. Убийца присел на корточки возле жертвы, потом вскочил и со всех ног убежал в сторону бульвара.

Жилица первого этажа так проворно отпрянула от окна, что чуть не упала. Подвывая от отчаяния и ужаса, она с трудом справилась с тугой неподатливой дверной ручкой и заголосила на лестничной клетке, скликая соседей.

В Часовом тупике блестящая лужа, чернеющая на земле, постепенно стекала с водой в канаву.

Глава вторая

Понедельник, 30 октября

Единственный свидетель преступления был незамедлительно опрошен прямо на дому. Комиссар местного отделения, кругленький чиновник, который, казалось, только что пробудился ото сна, но при этом пытался важничать и явно гордился своим пенсне и небольшой бородкой, явился самолично. Показания свидетельницы он записывал в специальный блокнот, обильно мусоля при этом карандаш.

— Подытожим: Од Самбатель, 1852 года рождения, отец плотник, мать работница на спичечной фабрике…

— Мама померла от чахотки, когда мне еще пяти лет не было. «Много серы в организме», так сказал доктор. Отцу посчастливилось вторым браком жениться на вдове, у которой был магазин зонтиков на бульваре Рошшуар. Хотя она была, как говорится, бальзаковского возраста, 37 ей было, вроде как пора увядания, но она тем не менее была хороша собой и умела нарядиться, одежду подбирала ту, что к лицу. А уж притом, что с финансами у нее все было благополучно, так вообще невеста на выданье. Отцу тогда пятьдесят стукнуло, он взвесил все «за» и «против», ну, ей он тоже глянулся — статный, что называется, сильный мужчина — и так она стала моей мачехой. Ну, начались золотые времена. Предприятие жены приносило доход, отец превратился в рантье. Был тощим, стал толстым. Был живчик, стал вялым и ленивым. Коммерция-то вызывала у него отвращение, так что он тратил время и здоровье, коротая дни за выпивкой.

Комиссар вздохнул и перестал чирикать в своем блокноте.

— Мадам, я…

Но никто и ничто не могло остановить поток словесных излияний хромоножки. Комиссар обессиленно прикрыл веки, невероятная усталость обрушилась на него, Од Самбатель все тараторила, трещала без умолку, он кивал, не в силах уловить главную мысль: покинутые отцом и мужем, торговка зонтиками и маленькая Од сидели по своим комнатам и предавались бесплодным мечтам. Берта Самбатель зачитывалась рыцарскими романами о любви и воображала себя лихой героиней на белом коне.

Веки комиссара отяжелели, глаза сами собой начали закрываться. Ему почему-то привиделась леди Годива, обнаженная и прикрытая лишь своими прекрасными волосами, которая скачет галопом под улюлюканье каких-то темных личностей. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать охватившую его дремоту. Предпринял мощное усилие, чтобы собраться и не наделать роковых ошибок. Но в глубине души ему вовсе не хотелось концентрироваться, а хотелось только спать, спать…

— Когда мне исполнилось восемнадцать лет, три события полностью перевернули мою жизнь: как-то вечером во время очередной выпивки папаша не устоял на ногах, споткнулся о помойку, попытался ухватиться за тележку зеленщика, но он был таким тяжелым, что тележка перевернулась и кочаны капусты выкатились на мостовую, а встречный фиакр вильнул и задавил его. Вскоре после похорон моя мачеха Берта, записывая в приходно-расходную книгу проданный зонтик, схватилась за грудь и бездыханная застыла в кресле. Возвращаясь с погребения, я сняла вуалетку перед зеркалом, висящим в будуаре, и вгляделась в свое лицо, которое до сих пор меня как-то мало интересовало, так, словно увидела его впервые. И тогда поняла, что я уродлива.

Где-то на этаже заплакал ребенок. Комиссар очнулся. Похоже, он попал в ловушку. Он кашлянул, пытаясь привлечь внимание к своей персоне и прервать неудержимый шквал красноречия Од Самбатель. Его собеседница при этом скорее напоминала бледную тень человека, чем живое существо.

— Ну и вот, поскольку я была разумной и передовой девушкой, я решила не выходить замуж, продать Бертин магазин, приобрести квартирку в новом доме в Часовом тупике и украсить ее всякими безделушками, приобретенными во время прогулок по городу. Еще я запоем читала мачехины книги. И вот пришел несчастный день, когда на меня напала непонятная хворь, четверо врачей называли разные ее причины, но ни один не мог предложить лекарство. И я оказалась закрытой в четырех стенах. Я и тут не утратила здравого смысла и сумела организовать свое затворничество достойным образом, благо, материальных средств мне хватало, и я сумела нанять помощников, которые ведут мое хозяйство и ходят за покупками. Сама я перемещаюсь только из кровати на кухню, из кухни в уборную, из уборной в комнату, к окну, и от окна назад в постель. Вот теперь вы все знаете, господин комиссар.

— К окну? — пробормотал комиссар.

Од Самбатель проверила рукой, на месте ли клюка, чтобы при необходимости встать с кресла.

— Да-да, именно окно, в нем-то я все и видела! Вот кошмар! Вы будете удивлены, но я люблю ночь, я совсем ее не боюсь, ее тишину нарушают лишь пьяницы, забредающие сюда выгулять хмель от вина, которым налились на Холме или на бульварах, но это случается не так часто. Я-то все по дому болтаюсь, стараюсь соседей не беспокоить, веду себя скромно, вот даже на палочку пришлепала наконечник из резины, я ведь…

— Так что в окне? — устало переспросил комиссар.

— Я в какой-то момент заметила этого фанфарона, который поджидал кого-то внизу. Он стоял в непривычном месте, обычно люди возле фонаря ждут, а не у кучи обломков. Ну, сперва я предположила, что у него назначено свидание с женщиной. По этому поводу я вспомнила рассказ, что прочитала на прошлой неделе, там один…

— Так что в окне?

— Ну если это вам так важно… Затем я подумала, что больно он беспокоен, как-то слишком дергается, и я решила, что он замышляет неладное. И тут сзади появляется вовсе не фифа в рюшечках — из темноты выдвигается мужской силуэт, он мне кого-то напомнил, но никакой возможности вспомнить, кого же… Короче, он достает короткую палку с лезвием на конце и два или три раза пронзает горло того фанфарона. Затем раскладывает какие-то вещи возле тела…

— Благодарю вас за проявленную гражданскую доблесть и предоставленную ценную информацию, — объявил комиссар, с облегчением вставая с неудобного, словно набитого булыжниками, диванчика. — Мы еще придем, чтобы задать вам несколько вопросов.

— Конечно-конечно, я отсюда никуда не денусь.

Од Самбатель проводила комиссара до двери: калека-калекой, она тем не менее оказалась на голову выше кучерявого стража порядка.

«Он похож на спаниеля… — подумала она, пожимая ему руку. — Грустный спаниель, который притворяется полицейской ищейкой».

Она уже готова была закрыться, как в дверь просунулся чей-то ботинок, а за ним голова молодого человек в кепке.

— Рено Клюзель, репортер «Паспарту». Мой дядя — владелец газеты. Вот моя визитная карточка. У нас есть связи в парижских комиссариатах, и как только где-то произойдет убийство, нас сразу предупреждают. Согласитесь ли вы рассказать что-нибудь интересненькое для нашего листка? Если желаете сохранить анонимность, не волнуйтесь, я обещаю! Я могу предложить вам даже небольшое вознаграждение.

— Даже не думайте! У меня все есть. Я так люблю вашу газету! И счастлива буду прочесть в ней свое имя. Проходите, располагайтесь! Чайку? Что-нибудь выпить?

— Я бы не отказался от чашечки кофе.

Хозяйка заковыляла на кухню, а журналист примостился на жестком, как камень, канапе и принялся разглядывать полку, на которой в рядок выстроились шкатулки из перегородчатой эмали.

— Красивая у вас коллекция, — заметил он, когда она появилась в комнате с подносом, на котором дымилась чашечка кофе в окружении сахарницы и трех черствоватых на вид печенюшек.

— Ох! Это воспоминания о том прекрасном времени, когда я выходила из дома и ходила по магазинам. Я не закрываю дверь на ключ, поскольку ко мне часто забегает соседка по этажу, так она, порой, возьмет да и стащит одну или две! Нравится ей водить меня за нос, что поделаешь. А меня это даже как-то забавляет. Так что вы хотите знать?

— Всё, дорогая мадам, абсолютно всё!

Проворство вчерашнего выпускника Торговой школы Рено Клюзеля, которого дядя взял на работу, только чтобы угодить старшему брату, помогло газете «Паспарту» раньше всех подготовить специальный выпуск про убийства. К откровениям Од Самбатель добавились сведения, по крохам собранные в полицейском участке.

И потому Жозеф Пиньо, воспользовавшись отсутствием клиентов в магазине, решил скрасить себе хмурое утро чтением увлекательнейшей криминальной хроники. Рядом валялось недоеденное яблоко, намерения поработать над романом «Кровавый сочельник» тоже были забыты. Он все не мог закончить рукопись о бессмертном герое, безжалостно уничтожавшем полчища призраков в парижских подвалах. К счастью, его предыдущий роман, «Адский селезень», только что вышел в издательстве «Артем Файар». Хотя аудитория тут была попроще, чем у «Шарпантье и Фаскель», он добился большого успеха у широкой публики, все более падкой на романы господина Пиньо.

— Отлично сработано! Хрясь ему прямо в сонную артерию! Но прежде чем смыться, преступник положил возле тела жертвы несколько странных штук!

— О чем это вы здесь сидите и рассуждаете возле кассы, обложившись со всех сторон бумагами — с одной, я вижу, ваше последнее творение, а с другой — одна из вечных скандальных газеток?

Жозеф внезапно обнаружил, что перед ним стоит Кэндзи, который спустился с первого этажа раньше, чем обычно. Жозеф скрестил ноги (чтобы справиться с беспокойством) и хлопнул себя по ляжке (чтобы поскорее прийти в себя).

— Да я просто оценил лихо закрученный сюжетец…

— Держу пари, что в этой истории действует некто, отправленный к праотцам каким-нибудь злоумышленником. Так что за газета?

Жозеф с несчастным видом протянул Кэндзи номер «Паспарту», тот водрузил на нос очки и насупил брови.

— Жозеф, скажу вам прямо: вам нужно немедленно избавиться от этой мании. Вы собираетесь опять впутать Виктора в одну из этих заварушек, чтобы он рисковал жизнью?

— Ох! Я сыт по горло вашими упреками! Это он всегда начинает! А я, что ли, не рисковал жизнью, не закрывал его собой? Ну спасибо на добром слове!

— Что тут за перепалка и при чем здесь я? — раздался спокойный голос, принадлежащий владельцу велосипеда «Алкион». Он только что затащил свое средство передвижения в магазин и теперь тщетно пытался найти ему место.

Присвистнув, новоприбывший вопросительно посмотрел на спорщиков.

Его появление остудило страсти. Жозеф тут же принялся аккуратно складывать стопку рукописей, чтобы лежала листик к листику. Кэндзи положил газету на кассу и сел за свой рабочий стол, где скопилось огромное количество нечитанных писем.

— Вы же должны быть на заседании Кружка книготорговцев, — проворчал он.

— Я ушел, закончив дела с нашим зимним каталогом. Простите мою смелость, но меня охватило неистовое желание вернуться в родной магазин, где я чувствую себя как дома. И когда я увидел, каким счастьем осветились ваши лица при моем неожиданном появлении, бальзам пролился на мое сердце, — невозмутимо ответил Виктор.

Потом он оттащил велосипед в кладовку, а вернувшись, заглянул через плечо Жозефа и пробежал глазами статью, которую тот, наконец получив такую возможность, дочитывал.

— Вот где собака зарыта! О чем речь-то?

— Расскажу вкратце. Сегодня ночью в Часовом тупике (это XVIII округ) было совершено кровавое преступление. Был найден труп молодого человека с перерезанным горлом. У него забрали все документы, кроме одного письма, по которому и удалось идентифицировать его личность. Этот юноша стал жертвой адской постановки. На его груди лежала иллюстрация из старинной рукописи — впрочем, поддельная. Рядом с телом — три камня, обтянутых белой тканью. Водяные часы. Плюшевый крокодил. Мешочек с пшеничными зернами и черной галькой. Можно, я вырежу эту статью и наклею в свой дневник?

— Дружище, вы забываете о том, что вам давно уже не нужно ни моего согласия, ни согласия Кэндзи на ваши действия! Вы же теперь наш коллега и к тому же известный писатель! Вырезайте, наклеивайте и, главное, не отвлекайте меня от основных обязанностей, а то тут есть один человек, который нам за это устроит взбучку!

Уязвленный иронией в свой адрес, Кэндзи резко обернулся:

— Да я знаю, что если уж вы влезли в расследования, то, что вам ни поручи, все без толку. Однако я все-таки хотел бы, чтобы ваша тяга к смертоубийству как-то сошла на нет, всего-то.

— Очень вам за это признателен. Будьте совершенно спокойны, все это осталось в прошлом. Ни плюшевый крокодил, ни черные камушки меня не собьют с истинного пути.

Он дал Жозефу щелбан и подмигнул.

— Мы тут сходимся во мнении, надеюсь, господин Шерлок Пиньо? Литература, только литература… Ну и еще семья.

— Само собой разумеется, — пробурчал Жозеф, не теряя при этом надежды сохранить статью.

— О, семья… Я соскучился и так жду уже, что Таша с малышкой вернутся домой!

Жозеф удержался от замечания о том, что при всей нежности к домашним он бы не отказался побыть пару дней в одиночестве в квартирке на улице Сены.

По обычаю, Таша удостоила своего высочайшего благословения здание «Мулен Руж», вырисовывающееся на горизонте, и вошла в арку дома 36-бис, в одной руке держа сумку, в другой сжимая липкую ручку Алисы. И зачем она купила ей карамельки на площади Клиши! Она упрекнула себя, что слишком потакает дочке. Та хоть и не была капризницей, но охотно принимала ласки и подарки от мамы, которую в детстве не особо баловали. Виктор был не в силах этому воспрепятствовать, но побаивался, что девочка вырастет требовательной кривлякой.

«Мне все сегодня представляется в черном свете — подумаешь, конфетка, пустяк… Виновата эта встреча, зачем я согласилась, почему не ответила ему “нет”? Может, это успех кружит мне голову?»

После того, как ретроспектива ее работ была выставлена в галерее «Ла Палетт», которой тогда руководил ее приятель Морис Ломье, заказы посыпались один за другим. Она вполне могла отказаться, но ей нравилось, что она вносит свой вклад в семейный бюджет, который раньше пополнял в основном один Виктор. Но выигрывая в одном — в известности, в материальных средствах, она теряла при этом в другом — в независимости и самоуважении.

— Мамуль, я хосю поиграть в кегли во дворе под акасией! Ну позалуста! — пискнула Алиса. Ее эта игра увлекала куда больше, чем куклы.

— Ладно, пятнадцать минут. Потом ты помоешь руки, перекусишь и сядешь рисовать.

— Отлицно, а Коску мне прислес?

Время это показалось девочке целой вечностью, и она захлопала в ладоши, когда из квартиры вылетела кошка. Таша зашла в мастерскую, но дверь оставила открытой, чтобы следить за дочерью — та иногда начинала хулиганить.

Она вспомнила, как тот мужчина выскочил из своего кабриолета, когда она расплачивалась за фиакр, который привез ее с вокзала. Таша утомилась гостить у Натансонов, поэтому уехала раньше, чем собиралась: ей надоело вести умные разговоры об искусстве и носить прическу, хотелось расслабиться, распустить волосы, почувствовать себя наконец дома. Она соскучилась по Виктору, перед всей этой артистической публикой она не могла в этом признаться, однако только в его присутствии она расцветала, даже если каждый из них был погружен в свои дела.

— Вы мадам Херсон, если я не ошибаюсь? Пардон, мадам Легри? — поинтересовался долговязый тип в мешковатом темном костюме. Незнакомец был, скорее, смазлив, хотя впечатление портили резкие носогубные складки. В углу рта торчала трубка. — Не узнаёте? Я Бони де Пон-Жубер, мы встречались у моего дяди, герцога де Фриуля.

Она сразу узнала этот нудный голос, в котором время от времени мелькали игривые, сальные нотки. И вспомнила, как в прошлом году, не обращая внимания на свою жену Валентину и близнецов, Гектора и Ахилла, этот нахал Пон-Жубер пытался за ней волочиться, буквально преследовал ее, как коршун, так удачно скрывая при этом свои развратные намерения, что ни несчастная супруга, ни Виктор ни о чем не подозревали. Нет, не может быть, чтобы эта востроносая Валентина не догадывалась о похождениях мужа, ей просто глубоко наплевать, решила тогда Таша.

«Ох! Хочется пощечин себе надавать! Почему, когда этот хлыщ стал уговаривать меня написать портрет его жены, я не послала его куда подальше?»

— Мы с Валентиной будем счастливы видеть вас в нашем новом особняке на улице Ремюза, рядом с домом престарелых Шардон-Лагаш. Приходите в любой удобный для вас день, мы подстроимся! И главное, ни слова об этом тетке моей жены, мадам де Салиньяк, у нее зуб на вас и вашего мужа!

— Это немудрено, она из ненавистников капитана Дрейфуса и при этом в курсе моего происхождения.

— Псст, ну ладно, это дело закрыто, кому теперь интересны глупые предрассудки! Талант не имеет национальности. Так что, договорились?

— Я навещу вашу жену, — сказала она, чтобы побыстрее отвязаться.

«У таланта нет национальности! То-то все знакомые этого Пон-Жубера и эта мерзкая газетенка, “Ла Либр Пароль”, которую издает Дрюмон, утверждают совершенно обратное!»

Как же она теперь исправит эту оплошность? И что скажет Виктор? Она поставила на раздвижной столик стакан молока и блюдце с несколькими розовыми печеньями, положила полотенце и собиралась идти во двор за Алисой, и тут вдруг услышала мужской голос. Вздрогнув, она помчалась к акации, где играла дочка. Беда никогда не приходит одна: этот главный комиссар, Огюстен Вальми, который вечно старается к ней прижаться, явился — не запылился. Что ему тут понадобилось?

Он, как всегда, был одет с иголочки: белый пикейный жилет, серые брюки в бежевую клетку, черные кожаные сапоги из города Шантильи, сверкающие так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Приталенный сюртук, цилиндр, черные кожаные перчатки и небрежно накинутый на плечи непромокаемый плащ завершали его щегольской наряд.

— О, мадам Легри, вы столь же ослепительно сияете, как и в былые времена!

— Моя мама вам не лампа, — отрезала в ответ Алиса.

Он присел на корточки, попытался дружески щелкнуть ее по носу, но вышло у него неуклюже и неловко, Алиса отпрянула и зарылась в юбки Таша.

— Какая умница! Есть в кого, впрочем.

— Если вы ищете моего мужа, сходите на улицу Сен-Пер.

— Я разыскиваю книгу «Парии любви», произведение мсье Горона, бывшего начальника сыскной полиции, недавно вышедшую в издательстве «Фламмарион». Там речь идет о событиях из криминальной хроники, о садисте, отрезающем у девочек косички, о мошенниках, которые втирались в доверие к провинциалам, объявляя себя знаменитыми писателями… Я жду не дождусь, когда мне в руки попадут эти мемуары, они необходимы мне для самовоспитания, ну я и решил, что раз уж оказался в вашем районе…

— Вы уверены, что о таких вещах стоит говорить в присутствии ребенка? Я же уже сказала вам, что Виктора нет дома!

— Как жаль, у меня нет времени слоняться по городу!

— Тут вообще-то рукой подать!

В этот момент к великой радости Таша и Алисы во двор въехал Виктор на велосипеде, который явно выдавал восьмерку на переднем колесе. Он соскочил с седла прежде, чем потерял равновесие, и прислонил свой агрегат к стене мастерской.

— О! Какая приятная встреча! За нее следует выпить, — предложил Огюстен Вальми.

Тут вмешалась недовольная Таша.

— Нам с Виктором есть о чем поговорить, мы давно не виделись. Мы с дочкой гостили у друзей, и теперь нам с мужем нужно кое-что обсудить.

— Не волнуйтесь, мадам, я не такой наглец, чтобы служить яблоком раздора в вашей семейной жизни. Я у вас его позаимствую буквально на секунду, он запишет название нужной мне книги и немедленно отправится к вам, обещаю!

Виктор с непроницаемым лицом последовал за настырным главным комиссаром, радуясь одержанной победе, а Таша повела Алису домой. Кошка вперилась зелеными глазами хозяину в спину, недовольная его изменой, а затем приступила к тщательному туалету.

Сидя на открытой веранде вдали от других посетителей, они потягивали напитки и приглядывались друг к другу. Виктор смаковал вермут с черносмородинным ликером, Огюстен Вальми мочил губы в терпком и горьком «Амер Пиконе».

— Никогда не догадаетесь, зачем я пришел, — сказал он.

— Я так понял, что по поводу книги.

— Это всего лишь повод. Произошло убийство. А я не могу взяться за расследование, потому что эта история касается непосредственно меня. Потому-то я и решил прибегнуть к вашим услугам.

Виктор так резко поставил свой стакан, что половина выплеснулась. Брезгливо промокая салфеткой лужицу, он пробормотал:

— Вы что, запоздало пытаетесь мне отомстить? Срок давности для ваших обвинений по поводу предыдущего расследования уже вышел!

Огюстен Вальми подозвал официанта.

— Повторите заказ мсье. Дорогой мой Легри, как вы могли такое подумать! Я попал в переплет и умоляю вас помочь. Когда вы узнаете все подробности, ситуация прояснится, вы поймете, что я вас не пытаюсь ввести в заблуждение.

— Нечего изображать оракула, рассказывайте уже, а я потом решу, как поступить.

— В тупике, в темном уголке, убили мужчину. Комиссар полиции XVIII округа сразу предупредил меня. Если информация о его личности будет предана огласке, пресса не упустит возможность проехаться на мой счет. Мое имя смешают с грязью, семейные дела покойного батюшки (Господи, храни его душу) и моей матушки, которая уединилась в Гапе, будут обсуждать на каждом углу, ее станут чернить продажные писаки, бумагомаратели! А моя карьера… Я с одной стороны не имею права вмешаться лично, но и оставить это подлое деяние безнаказанным не могу: убитый человек был моим сводным братом. К счастью, мы носим разные фамилии.

— А как вы узнали, что это ваш сводный брат?

— В его бумажнике лежало письмо, адресованное Роберу Доманси, улица Ришелье, дом 3. Доманси — фамилия его матери. Вот, прочтите:

Робер, сахарный мой!

Жаль, ничего не скажешь! Мы могли бы составить отличную пару и вместе покорить подмостки «Комеди-Франсез». Что поделать, тогда останемся друзьями, да? Я на тебя не обижаюсь, жизнь предлагает всевозможные варианты таким выдающимся личностям, как мы с тобой.

Твоя Шарлина

— Выдающиеся личности, я вас умоляю, — усмехнулся Вальми. — Я ходил в морг опознавать труп, — продолжал он свой рассказ. — Хотя мы уже несколько лет не виделись, сомнений нет — это он, мой сводный брат. Сказать, что я испытывал к нему сердечную привязанность, было бы преувеличением, однако я с горечью думаю, как несправедлива к нему судьба: лежал с перерезанным горлом, а вокруг тела валялся весь этот мусор, какой-то плюшевый крокодил, пакетик с зернами…

— Знаю, с пшеничными. Мне Жозеф зачитывал статью.

— У мсье Пиньо поразительный нюх, он упускает свое призвание, в полиции его ждут с распростертыми объятиями.

— Этот Робер Доманси — актер?

Огюстен Вальми тяжко вздохнул.

— Отец мой был развратником. Мне было девять лет, когда он соблазнил Манон, молодую служанку в таверне возле нашего дома. Когда она обрюхатела, отец избавился от нее, дав ей денег и отправив куда-нибудь подальше. Она вернулась в свою семью, жили они где-то в глубинке, в Гаре. Там и родился Робер. Проказник-папаша, наградивший меня братиком — по счастью, пока неизвестным, постепенно привязался к мальчику, которого редко видел, но продолжал переписываться с тех самых пор, пока малыш научился складывать на бумаге два слова. На смертном одре он наказал мне присматривать за ним. Это моральное обязательство не вызвало у меня энтузиазма, но я послушно исполнял отцовскую просьбу, сведя ее, впрочем, к регулярным денежным переводам и полезным советам, на которые этот шалопай не обращал никакого внимания. В один прекрасный день он предупредил меня, что собирается приехать в Париж с твердым намерением покорить сцену. Поступил в Консерваторию. Во время каникул подвизался в бульварных театрах. Он, в общем, был близок к тому, чтобы добиться успеха, его взяли в «Комеди-Франсез». И вот он убит…

Виктор допил свой коктейль.

— Очень жаль, я сочувствую вашей беде, но…

— Вы нужны мне. Полицейский, которому поручено это дело, не обладает и малой толикой вашей проницательности. Судя по всему, какой-то изощренный ум решил обставить символами свое преступление. Кто знает, не последует ли за этим еще одно убийство?

Вновь такое знакомое искушение зашевелилось в душе Виктора. И вот ирония судьбы — его закадычный враг, главный комиссар, который вечно старался ему помешать в расследованиях и изводил своими нападками, теперь пытается заставить таскать для него каштаны из огня!

— Исключено. Я не могу подвергать опасности Таша и Алису. А Кэндзи и Айрис меня со свету сживут своими упреками.

— Но Жозеф Пиньо уже гарцует от нетерпения! Вы будете действовать незаметно, под моим тайным прикрытием. Никто не заподозрит, что вы занимаетесь этим делом. Я буду снабжать вас всей информацией, которую смогут накопать мои сотрудники, а вы мне в ответ будете оказывать бесценное содействие. Хватайте удачу за хвост, даю вам свое разрешение!

Виктор задумчиво водил пальцем по краешку стакана. Привычка к размеренному существованию пригасила его охотничий инстинкт, с годами поубавилось авантюризма. Он так гордился, что удалось обуздать его, неужели он признает, что потерпел фиаско?

— Ваше молчание — знак согласия, Легри? — поинтересовался Огюстен Вальми.

Виктор едва заметно кивнул головой. Да, полное фиаско. А сердце уже радостно затрепетало.

— В первую очередь необходимо срочно отправиться в «Комеди-Франсез», чтобы допросить с помощью ваших деликатных методов эту таинственную Шарлину. Смотрите, я уже написал для вас рекомендательное письмо, которое позволит вам проникнуть в любой уголок театра.

— Свобода, о как ты прекрасна, свобода… — вполголоса пропел Виктор.

— Ох! Вот что я вам скажу… Это всего лишь версия. След может привести куда угодно. Знаете, например, что мой сводный брат играл на бегах? Вот что нашли у него в кармане.

Он протянул Виктору бумажку, на которой было написано:

Оплатить услуги «советчика» за октябрьский выигрыш в Лоншане. РДВ Бистро на Холме.

— Попробуйте проследить эту ниточку. Мой братишка, может, отказался вознаградить этого торговца секретами, и тот разозлился. У вас полная свобода действий.

— Договорились. Когда хищник выслеживает жертву, он идет на север, а смотрит на юг.

— Шекспир?

— Нет, Кэндзи Мори.

— Хотите сделать из меня козла отпущения? Если мы будем следовать его указаниям, упремся рогами в стену!

— Думаю, не стоит отказываться от этой идеи. Сейчас у нас особенная ситуация. Мы сейчас единомышленники, поэтому не вставляем друг другу палки в колеса.

— А отказ будет для него оскорбителен.

Такой разговор между Виктором и Жозефом состоялся в «Потерянном времени» (им удалось незаметно скрыться с рабочего места). Каждый пытался утаить от другого свое возбуждение. Жозеф тайно наслаждался возможностью заняться этой историей, взорвавшей все газетные хроники. И мысль, что комиссар Вальми будет у него в должниках, тоже окрыляла. Да и Виктор вдруг почувствовал себя помолодевшим на десять лет.

Игра состояла в том, чтобы не выдать другому свою радость, поэтому Жозеф заставил долго себя упрашивать и не сразу согласился помочь зятю.

— А как мы это технически осуществим? — спросил он, прихлебывая свой напиток.

— Я сейчас отправлюсь в «Комеди-Франсез», а вы меня прикроете перед Кэндзи. А вам, если меня не подводит память, нужно было съездить в библиотеку на бульвар Рошшуар. Кто знает, может удастся накопать что-нибудь ценное.

— Вы считаете нашего шефа идиотом? Он сразу заподозрит неладное, узнав про бульвар Рошшуар, он ведь тоже читал ту газету.

— Умение скрывать — королевское искусство, как-нибудь вывернетесь. Если вы поведете себя осмотрительно, ни наши жены, ни Кэндзи не заметят наших маневров. На этот раз нам придется превзойти самих себя: сдержанность и рот на замке.

— Да. Мечтать не вредно.

Дождь поливал мостовую, когда Виктор пришел в «Комеди-Франсез». Он снял свой дождевик, оставил велосипед заботам доброго разносчика вина, который при этом налил ему кружечку грога, и спрятался под греческой коллонадой, окружавшей театр. Он смотрел, как дождь стучит по лужам, смотрел на мокрую листву деревьев в саду Пале-Рояль, на зонтики прохожих и думал: «Что же я тут делаю?

Вечно мне на месте не сидится. Может, у меня не в порядке нервы? Почему я не могу полностью раскрыться в обычной жизни? У меня прекрасная семья, интересная работа, я влюблен в свою жену, как в первые дни знакомства, обожаю свою дочь — я счастливый человек, и все же мне вечно надо свернуть с протоптанной тропки. У меня создается впечатление, что мой путь — санный спуск, по которому я скольжу с каждым годом все быстрее. И есть только один способ остановить этот стремительный спуск — нарушить монотонную повседневность».

Ему нужно было помочь Кэндзи в магазине, но невозможно было противиться зову дороги. Расследование — пауза в повседневных делах, возвращение в детство, наполненное пиратами, сокровищами, бандитами, законниками.

«Мне не хватает зрелости, поэтому мне не светит стремительная карьера. Все, что мне остается — в ожидании старости, которая совсем лишит меня энтузиазма, я развлекаюсь. Думаю, что Жозеф настроен примерно так же».

Он подошел к билетной кассе, полюбовался на цены, выбрал ложу бенуара (цена показалась ему заоблачной).

— Если вам на «Фру-Фру», на любое представление остались только сидячие места на галерке по два франка, — кислым голосом предупредила его кассирша.

— В таком случае я не попадаю на спектакль. Ну, раз так, можно мне хотя бы осмотреть зал?

Он достал письмо, под которым стояла подпись главного комиссара Огюстена Вальми.

— Полиция? Здесь, у нас? Да вы шутите, мсье.

— Простая формальность: нужно провести небольшую инспекцию, раз уж произошло убийство.

Кассирша заколебалась: открытый номер «Фигаро», лежащий перед ней, доказывал, что до нее дошли слухи о смерти Робера Доманси.

— Подождите немного, я справлюсь у начальства.

Виктор воспользовался этим, чтобы полюбоваться прекрасным убранством вестибюля, где стояли разнообразные скульптуры, воплощающие драму и комедию. Кассирша медленно подошла и метнула на него недоверчивый взгляд.

— Сейчас нет репетиции, но у вас только час, ни минутой больше.

Он приподнял шляпу и направился в сторону лестницы.

Зал на тысячу четыреста мест стоял пустым, и потому создавалось странное впечатление, словно он населен призраками. Может быть, Тальма, Рашель, мадемуазель Клерон, мадемуазель Марс[21], невидимые, танцевали на сцене фарандолу[22], а бригадир тем временем стучал три раза, и занавес взлетал к потолку?

— Могу я спросить у вас одну вещь? — раздался нежный голосок.

Он обернулся: перед ним оказались фиалковые глаза, вздернутый носик и отважно декольтированная грудь.

— Правда, волнующее ощущение возникает здесь, среди этих притихших кресел, словно предчувствующих шепот и гримасы будущих зрителей? У меня сердце сейчас выскочит из груди, послушайте, как бьется.

Незнакомка взяла его руку и приложила к своей левой груди. Виктор вежливо высвободился.

— Я буду в декабре играть в пьесе «Сознание ребенка» Гастона Девора. Ах! Если бы я могла талантом и славой сравниться с Жанной Дельвер![23] Она получила первый приз за трагическую роль в пьесе «Эринии» Леконта де Лилля. Говорят, что она будет играть Гермиону, но, по-моему, она так и осталась вульгарной продавщицей из магазина Old England на улице Скриб. Я вот начала выступать с двенадцати лет, правда, сперва была просто наездницей в цирке, но мои родители из кожи вон лезли, заставляли александрийские стихи учить, лишь бы для меня лучшей жизни добиться! Прощай, конюшня и навоз! Вам нравятся мои духи? Это туалетная вода на основе опопанакса, он нравится мне больше, чем гелиотроп[24].

— Я привык к запаху бензоина, такими духами пользуется моя жена.

Девушка скривилась в недовольной гримаске, даже чуть покраснела. Поправила пальцем непослушную прядь на лбу.

— А, так вы из женатиков? А что тогда кольцо не носите?

— Оно мне жмет, я его снял.

— А что вы ищете здесь в такое неподобающее время?

Виктор решил, что лучше всего будет сказать правду.

— Один из моих друзей, полицейский, попросил меня помочь в расследовании смерти Робера Доманси. Вы его знали?

— А что случилось? Я вчера вернулась из Гере, с похорон бабушки.

— Он погиб. Его зарезали.

Его собеседница бессильно опустилась в кресло.

— Это невозможно! Робера убили! Я высоко его ценила, несмотря на его мерзкую скупость и высокомерие. Я была ему небезразлична, но мы не особенно сближались, поскольку привыкли отделять мух от котлет. Он хотел заловить какую-нибудь богачку, либо поклонницу с наследством, либо звезду сцены. Какая-нибудь Шарлина Понти была достойна только простыни согревать, а основные силы он берег для более шикарной любовницы. Парню хотелось усидеть одним задом на двух стульях!

— Пардон?

— Чтобы на каждой руке по девице висело! Вы, кстати, не из тех гнилых аристократишек, которые не держат за людей бедных актрис?

Виктор не знал, лестно ему от этих слов или обидно. Он решил не принимать их всерьез.

— Мадемуазель Понти, вы заблуждаетесь. Я книгопродавец, вот моя визитная карточка, кстати, возьмите несколько, раздайте коллегам — актерам, костюмерам, гримерам, чтобы они могли со мой связаться, если им есть что сказать по поводу мсье Доманси.

— Шарлина сгодится для интимных поручений. Это адрес вашего магазина. Вы там и живете?

Он встала, подошла к нему чуть ближе, чем положено для спокойной беседы, чуть касаясь его: в ее движениях чувствовалось мастерство опытной соблазнительницы.

— Мы с женой живем неподалеку оттуда.

— Неподалеку? Ну, я разыщу. Я тоже умею проводить расследование. Вам не надоело в этом зале, здесь такие сквозняки? Давайте поднимемся наверх, к внутренней стене, я покажу вам потайную дверцу, которая позволяет попасть в библиотеку. Восемь тысяч томов, сокровище из бумаги, в котором понатыканы портреты авторов и переводчиков, буковки и виньетки. Вы обомлеете, там такой поразительный покой, вы, я и тонны книг. Ух ты! Вас что, скорпион укусил?

Виктор быстро поклонился и поспешил ретироваться. На выходе из зала он еще раз приподнял шляпу. Правило номер один: избегать нескромных вопросов при первой встрече.

— До свидания, господин полицейский книготорговец, вы упрыгали, как заяц, но вы меня еще не знаете: я загоню вас, как только обнаружу вашу норку, — прокричала ему вслед Шарлина Понти.

Глава третья

Тот же день, ближе к вечеру

Ливни прошли, и тротуар на бульваре Рошшуар стал немного подсыхать. Из соображений предосторожности Фермен Кабриер протер мостовую при входе в тупик, присел на корточки, развернул свой узел, в котором были собраны жирные мелки, два или три горшка, терка для сыра, кисточки и щетки. Он обозначил квадратный контур и голубым мелком набросал лошадь, впряженную в карету. Ловко пририсовал голубое дерево, зеленую тумбу Морриса, желтого полицейского, ярко-красную продавщицу кокосовых орехов и фиолетового ребеночка. Затем встал, вытер руки куском мягкой ткани, отряхнул штаны и стал наблюдать за реакцией прохожих на его творение.

Жозеф заметил его еще издали. Он весь трясся от радости: наконец-то настал желанный миг. Долгие часы он томился в магазине до прихода Виктора, и потом пришлось терпеть обед, который Кэндзи пригласил разделить с ним у него на этаже. Мели прислуживала до ужаса неторопливо, можно было два раза умереть с голоду, пока она что-то принесет. Наконец ему удалось вырваться, несмотря на ядовитые замечания тестя, удивлявшегося вслух, что зять поехал оценивать какие-то книги, о которых до этого никто слыхом не слыхивал.

«Я словно под надзором, он обращается со мной как с мальчишкой, а я между тем отец семейства и его коллега. Когда он уже начнет воспринимать меня как взрослого человека, который сам может отвечать за свои поступки?»

Он вскочил в фиакр, ввинтился, как улитка, между телами… Какая-то рыжуха затолкнула его в самую гущу.

«Держу пари, что этот уличный художник расскажет мне много интересного».

Фермен Кабриер оценил его взглядом: ищейка. Нужно быть осторожным, эта публика может любое ваше слово обернуть против вас, раз — и вы уже попались в их сети.

— О, вы настоящий мастер, жаль только, что они так эфемерны: несколько капель дождя — и они исчезают!

— Если бы погода была не такой капризной, я бы побольше постарался: у меня есть своя антикоррозийная техника, я применяю клей. Намазываю им ту поверхность, которая мне необходима, потом разрисовываю, используя стилет. С помощью вот этой терки я измельчаю мелки в пыль и разными цветами раскрашиваю разные участки картины. Такие картины держатся дольше, но это довольно скрупулезная работа. А при такой влажности, как сегодня, игра не стоит свеч.

— Держите вознаграждение за ваши труды, — сказал Жозеф, протягивая ему монету десять су.

— Вы очень щедры. Ну, до скорого!

— Погодите… Мне сказали, что в этом тупике произошло убийство. Вы видели труп?

Фермен Кабриер, сидящий на корточках и собирающий в узел свое имущество, внезапно откинул голову и посмотрел на Жозефа. Мешковатый черный костюм, когда-то белый галстук, курчавые волосы с проседью, под кустистыми бровями — маленькие свинячьи глазки, усы топорщатся, вид гордый и независимый — ну, чисто барсук. Жозеф инстинктивно сделал шаг в сторону.

— Я? Нет, я ничего не заметил, я тут нечасто ошиваюсь, у меня в других местах дел по горло. А не хватит ли вам приставать с разговорами, отдохнуть от вас хочу.

— Извините, пожалуйста, я без задней мысли, просто вокруг тела лежали такие странные предметы, ну я и хотел… Ну, мы, короче говоря, хотели бы раскрыть эту тайну.

— Вы — это кто? Полиция?

— Нет-нет, вы ошибаетесь, я сам по себе, просто мы расследуем это дело вместе с товарищем.

Когда Барсук встал, Жозеф с облегчением убедился, что он маленького роста. И тут же он показался каким-то менее воинственным и устрашающим.

— Ну а что там лежало вокруг трупака-то?

— Там была поддельная миниатюра, плюшевый крокодил, пакетик с зернами пшеницы и черным гравием, три больших камня, обернутых тканью, и клепсидра.

— Сколько, говорите, сидра?

— Клепсидра — это такие водяные часы. Похоже, та, что была найдена, — копия античного греческого образца. Такой сосуд с раструбом и с дырой в основании.

Он переполнен, и жидкость переливается в приемник, который расположен внизу, и по уровню в вазе видно, сколько времени прошло. Но пустая клепсидра, которую там оставили, — явно какой-то символ времени.

Уличный художник поскреб подбородок:

— Кабаре «Небытие». Стоит туда дойти, это недалеко отсюда, на бульваре Клиши, номер 34. Смотрите, интересно ведь, может, есть связь с тем типом, который сыграл в ящик.

Он водрузил узел на плечо и пошел прочь от голубого дерева, желтого полицейского и фиолетового ребеночка, от разноцветного дождя, размывающего раскрашенную нашлепку на асфальте.

Траурные ленты обрамляли вход в кабаре «Небытие», они были замаскированы ставнями с черепами. Видеть то, что внутри, полагалось только вечером посетителям — любителям сильных ощущений.

Жозеф заглянул в ближайший магазинчик бакалейных товаров.

ВДОВА ФУЛОН

Домашние консервы и варенья

Доставка на дом

Он смешался с толпой домохозяек, изучающих товар на полках с консервами. Не стал задерживаться перед полками с блинной мукой и с фосфорными удобрениями фирмы «Фальер». Повертел банку с бульоном перед пожилой женщиной, измученной ревматизмом.

— Это недорого, — шепнула старушка, — всего 13 сантимов, на нем еще можно быстренько овощной суп сварить, с краюшкой хлеба вполне съедобно получается, если в кармане пусто.

Он кивнул и пошел по ряду с чаями, печеньями, медом и уксусом. Старушка ковыляла за ним.

— Что-то впервые я вижу, как вы тут отовариваетесь. Здесь хорошее местечко, не воруют, все цены написаны. Я-то уж в этом понимаю, я ходила с тележкой, торговала овощами, зеленью, но что уж там, потом стареешь, и все… А прошлой зимой я к тому же упала… рекомендую вам шоколад «Пихан», два франка фунт, буквально тает во рту, — прошепелявила она, заговорщицки поглядывая на него.

Не имея сил сопротивляться, он взял три плитки и впихнул старушке.

— Дарю их вам. Пойдемте, я оплачу их при выходе.

Она даже покраснела от удовольствия, но для формы поломалась:

— Ох, зачем же, молодой человек, я не настолько бедна…

— Нет-нет, это честь для меня, на вашем месте могла бы быть моя мать, она тоже торговала зеленью с тележки. Возьмите, пожалуйста.

— Ну раз вы настаиваете… Это так мило… Ну тогда вам совет, никогда не покупайте у них чечевицу, она твердая, как ружейная дробь, даже когда ее битый час варишь. Зато их ветчинка за пятнадцать су просто чудо!

Когда они дошли до кассы, в руках Жозефа были пакеты с цикорием «От маркитантки», несколько жестянок сардин, кусковой сахар на веревочке, три палки уцененной колбасы — и это помимо шоколада и бульона. Он поставил все рядом с кассой — медным произведением искусства. Хозяйка явно наслаждалась звучным щелканьем клавиш. Эта пятидесятилетняя костлявая женщина со стянутыми в пучок волосами, в розовой кофте, с завлекательной улыбочкой на губах чувствовала себя царицей в своих владениях. С двух сторон от ее высокого стула на соломенных поддонах лежали круги сыра бри из Мелюна и Мо. За спиной висели связки колбас и стояли баночки с горчицей.

— Что празднуем, молодой человек?

— Да это не мне, это для мадам.

— Для матушки Ансельм?

Внезапно говор в лавке стих. Глаза всех присутствующих обратились на счастливицу, которая удостоилась такого грандиозного подарка на сумму три франка шестьдесят сантимов. Жозеф положил в карман сдачу: тоненький голосок внутри него нашептывал, что он так, глядишь, разорится. Матушка Ансельм озадаченно молчала.

— Ну в чем же я все это попру?

— Держите сумку, потом принесете, — бросила ей хозяйка.

Старушка вцепилась в своего благодетеля.

— Спасибо, молодой человек, надо уметь принимать подарки судьбы, кто-то говорил мне, что понедельник — мой день, так оно и получилось! Благослови вас Бог! Я уверена, что тут помог мой амулет!

Она достала из сумочки кружевной платочек и, развернув его, показала плоский овальный камушек с нарисованной на нем красной звездой.

— Это Фермен Кабриер, тот художник, что рисует мелками, подарил мне этот камень. С ним нужно обращаться осторожно, рисунок может стереться.

— Очень красиво, — из вежливости похвалил Жозеф. Он сложил провиант в корзину, но когда бабуля взялась за нее, она чуть не рухнула.

— Илер! Помогите ей, она живет в двух шагах отсюда, — приказала хозяйка приказчику, почти такому же старому, как матушка Ансельм, с лицом, как лезвие бритвы, обрамленным желтовато-белой, словно ватной, бородой. Впрочем, держался он прямо, точно аршин проглотил.

— Бесплатная доставка за счет фирмы, чаевых не надо, — во всеуслышание объявила хозяйка.

Жозеф выгреб из кармана всю мелочь и перегрузил ей на кассу.

Получив в ответ порцию благодарности, он почувствовал, что отныне будет желанным гостем в торговом доме Пелажи Фулон.

Хозяйка украдкой изучала странного типа, оказавшегося таким щедрым.

Русский князь, переодетый мистером Икс? Один из жизненных принципов ее мужа, Оскара Фулона, гласил: «Когда покупатель вдруг выкладывает кругленькую сумму, нужно попробовать его загарпунить и выяснить его подноготную».

— К нам скоро поступит партия деликатесов. В нашем магазине появится фуа-гра из Страсбурга, великолепные паштеты в желе, икра, копченая рыба, ветчина из Праги и из Лимерика.

— Я вегетарианец, — ответил Жозеф, внезапно обрадовавшись решению Айрис отказаться от мяса.

Бакалейщица только хотела что-то сказать на это, как вдруг какой-то достойный господин в крылатке потряс перед ее носом бутылкой с минеральной водой.

— У нас что, во Франции нет своих источников?

— Ну как же: Виттель, Виши, Эвиан…

— Тогда зачем вы продаете эту воду, Маттони, которую черпают в Богемии, возле Карлсбада, и утверждаете, что это лучшая из всех столовая минеральная вода?

— Это не мы утверждаем, а производитель. А если вам не нравится, идите к нашим конкурентам. А вы, мадам Бобуа, вам не надоело копаться в фасоли? Берете уже или нет? — напустилась хозяйка на назойливую покупательницу, нажимая пальцем на чашку весов, отчего стало невозможно определить правильный вес.

Жозеф покинул это поле раздора и подошел к одной из продавщиц, пухленькой брюнетке, у которой спросил, что интересного представляет собой кабаре «Небытие».

— Таверна мертвяков? Мой жених Рене там вкалывает, так он ходит одетый могильщиком, врагу не пожелаешь такую работу. Не ходите туда, там одни кости какие-то. Вам подают выпивку, а вокруг скелеты или дурацкие привидения, и что тут интересного, правда, Колетт?

Вторая продавщица, бледная невысокая блондинка с синими кругами под глазами, кивнула.

— Да лучше поднимитесь на Холм, там полно местечек, где танцуют и веселятся, правда, Колетт? — продолжала брюнетка. — А, ну да, я забыла, ты по таким местам не ходишь!

— Я вот с чего решил спросить: мне тут друг с какой-то тумбы сорвал объявление, в котором говорится о конце света.

— Да этими бумажками завален весь квартал, — сказала Колетт. — Гроша ломаного они не стоят, я вот одну тоже подобрала. Если это шутка, у них не все дома, они сеют в народе панику.

Она сходила за сумочкой, достала из нее листок с траурной каймой и протянула Жозефу.

— Очень признателен вам, мадам.

— Мадемуазель, — поправила Колетт.

— Ах, ну да-да-да, мармазель! Она у нас скромная, мсье, в ее-то возрасте нет любовника, вся такая нетронутая! А уже четыре года здесь горбатится! И заметьте, от Илера толку мало, он древний, как Старый жид.

— Пардон? — удивленно переспросил Жозеф.

— Да замолкни уже, Катрин! Она имела в виду Вечного жида, Агасфера, мсье. Намекает на Илера Люнеля, приказчика.

— Эге-ге, мсье, если отправитесь в «Небытие» сегодня, передайте Рене Кадейлану, что я его люблю!

— Катрин, ну хватит!

— Вы его легко узнаете, это гигант с ярко-рыжими волосами, — уточнила брюнетка.

Жозеф совсем засмущался от такого внимания со стороны обеих девушек и решил тихо ретироваться, незаметно выскользнув в дверь.

— Как, вы уже нас покидаете? — воскликнула хозяйка.

В ответ прозвучало что-то неразборчивое, среднее между «достань» и «до здания». Махнув рукой на прощание, Жозеф удалился.

— Вот тебе и здрасте, жаль, что мы не удержали такого голубчика-то! — огорчилась Пелажи Фулон.

На бульваре Жозеф пробежал глазами текст лже-извещения. Он испытывал все большее возбуждение. А у уличного художника-то, оказывается, неплохой нюх — возможно, существует связь между смертью Робера Доманси и рекламой этого кабаре.

«Конец света 13 числа. Думаю, эта комета совершенно безобидна. Они пытаются водить нас за нос. Надо навести кое-какие справки, это срочно. Но где? В магазине? Нет, там Кэндзи будет за мной шпионить. А, у мамы! Она будет счастлива, что я буду под боком».

Он сложил вредную бумажку и засунул ее себе в бумажник.

Обед на улице Сены завершался в относительном спокойствии. Дети устали за день, Айрис обдумывала сюжет сказки «Злоключения Мочалки», про пастушью собаку, которая никак не могла сосчитать своих баранов. Эфросинья сокрушалась, что никто не хвалит ее пирог с тыквой.

— Мам, ничего, если я переночую на улице Висконти? Мне нужно кое-что поискать в библиотеке.

— Правда, мальчик мой? Пойдем домой вместе? Буду на седьмом небе от счастья. Ой, а как же Айрис?

— Никаких проблем. Я уложу детей и буду писать сказку.

— Ну, у вас у обоих это писание в крови, и у вас, и у Жозефа. Господи, словно и так книг мало, те, что есть, никак продать не можем!

Как только они пришли на улицу Висконти, Жозеф стянул кухонную лампу и отправился в свою вотчину, где и набросился на старые гравюры, газеты и журналы, заботливо расставленные по годам.

— Ну по правде, детка моя, что ты там выискиваешь, а?

— Объяснения по поводу смерти.

— Веселенькое занятие! Ты долго будешь этим заниматься? Если долго, я посижу с тобой и прилажу пуговицы на платье, которое мне дала мадам Херсон.

Спустя час Эфросинья ошеломленно рассматривала Жозефово логово, где она, не щадя сил, наводила порядок и расставляла по полкам реликвии, которые со страстью коллекционировал отец Жозефа.

— Как подумаю, что я пополам рвалась, чтобы музей твоего бедного отца привести в порядок, а ты! А ты!

Откинув волосы со лба, Жозеф потряс в воздухе брошюрой.

— Эврика! Это легенда о Сатурне! Кое-что проясняется!

— Что же ты тут выясняешь? Сатурн? Это планета такая, что ли? А она имеет отношение к этому дождю из падающих звезд, о котором нам все уши прожужжали?

— Нет-нет, римский бог Сатурн.

Он наклонился над брошюрой и зачитал из нее несколько фраз.

— У греков он назывался Крон, или Хронос. Сперва в мире царил первозданный Хаос, из него родилась Гея — Земля и Уран — Небо. Эти два божества родили титанов, циклопов, Япета, Рею и, наконец, Сатурна. Опасаясь соперничества со стороны своих детей, Уран низверг их в бездну.

— Ну и белиберда! А имена у них, хоть стой, хоть падай. А этот урод Уран! Уничтожить плоть от плоти своей! Иисус-Мария-Иосиф!

— Да, можно считать, Сатурн отомстил за своих братьев. Продолжение я тебе расскажу в следующий раз, сейчас уже поздно.

— Ну спасибо, только распалил мое любопытство и теперь дразнишь меня! А у этой Мели Беллак руки растут сам знаешь откуда, она только и делает, что все портит! Ох, за что мне все это, Господи! А я-то хотела вечерок спокойно провести за картами, в мушку[25] поиграть! Ну и ладно, так и сделаю, счастливо оставаться! И не забудь прибраться, я тебе не служанка!

Дверь за ней хлопнула. Жозеф счел своим долгом послушаться мать и начал уборку. И вот, когда он перекладывал на место стопку театральных программок, в голове всплыл обрывок воспоминания. А ведь это имя, Робер Доманси, он уже раньше где-то слышал! Но вот только где? Никак не вспомнить. Ругаясь про себя на провалы в памяти, он растянулся на своей узкой кроватке, приятно удивившись чистым простыням, благоухающим лавандой.

Эфросинья уже улеглась в постель с романом, который скрашивал ей отход ко сну, но никак не могла сосредоточиться на драматических перипетиях сюжета: сын за стеной беспокойно мерял комнату шагами.

— Детка? Ты уж меня прости, я вспылила, день был тяжелый. Сладких тебе снов! — крикнула она.

— И тебе, мамочка!

Уже погружаясь в сон, Жозеф вдруг вспомнил, как в прошлом году ходил в театр «Жимназ» на комедию «Мадемуазель Морассе» Луи Лежандра, билет достался ему по случаю, это был подарок главного редактора «Паспарту» Антонена Клюзеля. Изнывая от скуки, при тусклом свете, идущем от двери запасного выхода, он вновь и вновь перечитывал программку спектакля. Жозеф готов был поклясться, что в списке действующих лиц и исполнителей мелькнуло имя актера, убитого в Часовом тупике.

— Куда же запропастилась эта проклятая программка? Я точно помню, что сохранил ее. Завтра посмотрю, она должна быть в подвале магазина, — пробормотал он и уснул.

Глава четвертая

Вторник, 31 октября

Луи Барнав никак не мог заснуть. Обычно вино оказывалось верным средством от ночных кошмаров. Но не в этот раз. Скрипнет где-то дверь, послышатся шаги соседа сверху — и сразу нервы напряжены, в голове теснится толпа образов. В конце концов, его сморил тяжелый сон, но этот сон был переполнен кошмарами.

Во сне он видел парад людей-бутербродов, одетых в выцветшие пальто. Они шли гуськом вдоль бульваров, на груди была афиша, на спине была афиша, и на обеих кровавыми буквами было написано его имя. Люди скандировали: «Луи Барнав, Луи Барнав, Луи Барнав — убийца!» Стая ворон превратилась в городской полицейский патруль, вооруженный белыми палками, а потом целая толпа людей из окрестных домов перемешалась со сворой ищеек, пущенной по его следам. Вдруг навстречу ему вылетел фиакр, запряженный обезумевшими, в пене, лошадьми. Даже прежде чем он был раздавлен колесами, увидел, как огромная пила разрезает брусчатку, и он падает, погребенный под останками.

Проснулся он в холодном поту.

— Я не убивал, я невиновен! — вскрикнул он, съеживаясь под драным, провонявшим табаком одеялом. — Жуть какая приснится!

Он встал, почувствовал, что замерз. Накинул плащ поверх фуфайки и кальсон и пошел разжигать угольную печку. Давешнему клиенту, англичанину с пышными бакенбардами, в костюме в клеточку, нравилось общество ремесленников, приказчиков и веселых девиц, собирающихся в районе Мулен де ла Галетт, чтобы поплясать и пофлиртовать. Он мечтал встретить там знаменитого клоуна Футита, как и он, уроженца Великобритании. Напившись в зюзю на площади Пигаль, он устремился на улицу Стейнкерк, где было скопление публичных домов, в том числе и дешевых, трехфранковых, «на время». Луи Барнав лез из кожи вон, чтобы они могли наконец удалиться от толпы женщин, стоящих руки в боки перед дверями с написанными номерами, и наконец, преследуемые их оскорблениями в спину, телохранитель и его подопечный вскочили в фиакр, который отвез их в отель «Темза», на улицу Алжир.

— Я и десятой части того не выпил, что этот англичашка, когда вонючки из компании «Омнибус» выставили меня с работы как какого-то засранца! Они мне инкриминировали вождение в пьяном виде! Ни работы, ни деньжат, и тут мои крошечки травятся от стухшей жрачки, — пробормотал он, взглянув на пожелтевшее фото своей жены и дочери.

Он вспомнил про то воскресное утро, когда бродячий фотограф снял их на улице Абесс, между кондитерской и мясной лавкой. Все еще было неплохо, Нани работала в Армии здоровья на улице Рима, 76, а Хлоя собиралась пойти в обучение к низальщице жемчуга для кладбищенских венков.

Он разжег огонь, пошарил в поисках хлеба или сыра, но безрезультатно, нашел лишь немного скисшего молока, и, раз уж так получилось, позавтракал им. Затем набил трубочку, оделся, засунул в карман плаща потрепанный блокнот и незаметно выскользнул на улицу. Собака консьержа, убежавшая погулять и пометить территорию, побрезговала своим паштетом. Луи Барнав решил не дать пропасть добру и умял его, черпая из собачьей миски руками, а потом вытер пальцы о занавеску привратницкой.

«Поделом ему, вечно на меня рычит и семейство кошачьих не любит, в отличие от всех нормальных консьержей», — подумал Луи Барнав и плюнул на коврик у двери.

Дождь, ливший всю ночь, превратился к утру в синеватую морось. Силуэты домов были таинственно размыты, прохожие напоминали призраков. Повозки с фруктами и овощами двигались в сторону улицы Лепик: там, на крутом подъеме в горку, закупались жители Монмартра. Рядом с тележками шагали рабочие, направляющиеся на заводы северных окраин, а редкие муниципальные служащие в жакетах и шляпах дыней бежали по лестницам вниз, чтобы занять свои насиженные местечки-синекуры за сто пятьдесят франков в месяц.

Луи Барнав прокладывал себе путь среди теней, расталкивая их без единого слова извинения. Иногда он кого-то узнавал на ходу: вот горнист Марсиаль в красной жилетке, златошвейка Фернанда, а этот лысый составляет желающим гороскопы, а это музыкант, который играет на виоле, а вот Альфред, он занимается литьем из бронзы. Барнав прошел вдоль мастерских художников, завешенных кумачом, с кучей всяких ящиков и ящичков. Едва увернулся от бочки, которую бондарь катил по тротуару. Плюнул на леса, окружившие церковь Сакре-Кёр: огромный крест, недавно водруженный на купол, ярко выделялся на фоне грозового неба. Он показал небесам кулак. Снова плюнул на строительную площадку: рабочие сооружали фуникулер для подъема на Холм. На улице Жирардон он остановился возле поворота на аллею Туманов и смачно харкнул в сторону двухэтажного павильона, где жил художник Ренуар. Луи Барнав ненавидел все, что, по его мнению, уродовало его родные места.

Он вернулся, прошел мимо старых домиков, крытых соломой, окруженных садиками и огородиками, на границах стояли крынки с молоком. Несколько лавочек, красный домик — мясная лавка, желтый — молочник, зеленщик-бакалейщик с оранжево-шафрановой лавкой внесли свой вклад в эту убогую декорацию. Улочка со сточной канавой, с теснящимися обшарпанными домишками выглядела совершенно провинциальной. Здесь все пропахло бедностью — если не сказать, нищетой.

— Точить ножи-ножницы! — завывал бродячий точильщик.

Но те, кто работал дома, заперлись в четырех стенах вокруг очага или газовой лампы. Шаги Барнава отдавались в тишине, слышно было лишь, как несколько тощих девчушек прыгали в классики.

— Ну что, малявки, а кто в школу будет ходить? — прогрохотал им Луи Барнав.

Он вышел с узкой улицы на площадь Тертр и направился в свое любимое бистро «Бускара», где была еще маленькая гостиница. По воскресеньям хозяин писал мелом на стекле объявление: «Лотерея». Луи Барнав толкнул дверь, в нос ему ударил запах аниса, бульона и древесных опилок. Он с удовлетворением заметил, что его стол, в углу возле стойки, прямо под газовым фонарем Ауэра, свободен. Уютно расположился за столиком и заказал окорок с фасолью. Рядом с ним два анархиста сочиняли памфлет и заговорщицки перешептывались, потягивая аперитив с хиной. Остальные посетители разделялись на любителей бильярда, которые толпились в задней комнате, и разгульных художников с подмастерьями в подбитых мехом беретах и заношенных шляпах. Одни щеголяли в мушкетерских плащах, другие — в национальных бретонских костюмах. Самые невыразительные были одеты в прямые куртки и стянутые на щиколотках краги или же в саржевые костюмы в стиле «Прекрасной садовницы» Рафаэля.

Стоптанные башмаки, щегольские бородки козликам на зависть, и вдобавок все эти ребята поглощали огромные порции жареной картошки, запивая ее красным вином, и прерывали процесс активного пережевывания пищи лишь затем, чтобы во всеуслышание изречь что-нибудь о современном искусстве.

— Морис! А я уж думал, что ты копыта отбросил! Экое ты чучело в этом цилиндре! — закричал какой-то лохматый художник новому посетителю, зашедшему в бистро.

— Ломье, ты предатель! — проревел его сосед.

— Я? Я вообще запрещаю тебе ко мне обращаться, — мигом отреагировал новоприбывший.

— Ты, владелец галереи, выставляешь какую-то бабу, к тому же русскую, да еще сомнительного происхождения, тебе нет места среди нас!

Завязалась было потасовка, но хозяин ворвался в толпу и быстро унял безобразников. Вновь воцарился обычный безобидный гвалт. Луи Барнав, зажав руками уши, принялся изучать каракули в своем блокноте.

— Доктор Рудольф Фальб[26], астроном, профессор геологии в Венском университете и профессор математики в Пражском, объяснил это в своем пророческом произведении: 13 ноября 1899 года наша планета столкнется с огромной кометой. Ее раскаленный хвост заденет Землю, обрушив на нее поток громадных небесных скал, все города и их жители превратятся в пепел.

— Чашку кофе? — спросил официант.

Луи Барнав поднял руку в знак согласия, продолжая читать вслух текст, переписанный из календаря «Альманах Ашет, советы практической жизни» за 1899 год.

— Количество комет, несущихся в ледяном космическом пространстве, приблизительно равно семидесяти четырем миллионам миллиардов. Длина их хвостов достигает многих миллионов лье.

— Я бы и подумать не мог, что их столько! — воскликнул официант, в ужасе тараща глаза.

— Да уж, дружище, нужно учиться, чтобы что-то знать и понимать. Беранже[27] вон уже сочинил песню, вдохновленный идеей катастрофы, которую предрекали в 1819 году, «Довольно с нас: состарился наш мир»[28], я вот с ним согласен на все сто. Второй раз паника поднялась 29 октября 1832 года, в это время, по мнению некоторых ученых, мир должна была уничтожить комета Биела. А потом 13 июня 1857 года на род людской покушалась комета Карла Пятого, да как-то пронесло. Но теперь уж, дружище, эта новая нас уж точно не пощадит!

Официант так перепугался, что уронил ложку на каменный настил. Несколько художников повскакивали с плетеных стульев и окружили Луи Барнава.

— Ну хватит тут мне! — взорвался хозяин. — Вы совсем застращали этого дурня! Не потеряй мозги, как эту ложку, Арнольф, разуй глаза: эти господа ждут свой окорок с фасолью. Жуть, что тебе здесь понарассказывали.

— Рудольф Фальб — не какой-нибудь шарлатан! Он никогда не ошибается, предсказывая опасные дни, морозы, ураганы, наводнения, землетрясения, извержения вулканов! И нельзя забывать притом о Камиле Фламмарионе! — проревел Луи Барнав.

— Это что еще за птица?

— Это, мсье, ученый и к тому же писатель. Он написал «Конец мира»1, я читал отрывки в «Сьянс Иллюстре», но даже если там и показаны истории через шесть веков после нас, смысл-то такой же: прилетела комета — и бабах.[29]

— У тебя не все дома, слушай! Только маньяк может так хотеть, чтоб все грохнуло! — возмутился хозяин.

Анархисты поднялись из-за столика и тихо удалились, чем и воспользовался Морис Ломье, чтобы вновь зайти в бистро.

— Ну теперь, когда всех предупредили, надо забраться в укромный уголок и подождать, пока все утрясется, — подмигнув, шепнул он Луи Барнаву.

Не удостоив его ни единым взглядом, бывший извозчик расплатился за мясо и кофе, сунул блокнот в карман плаща и зычным голосом провозгласил:

— «Близки дни и исполнение всякого видения пророческого». Книга Иезекииля, глава 12! Привет всей честной компании!

Таша читала письмо, которое получила утром. Уже раскрывая конверт, она заметила американскую марку и поняла, что письмо от отца. Она всегда волновалась, получая известия от Пинхаса, но на этот раз так распереживалась от прочитанного, что даже опрокинула стаканчик, в котором отмачивались кисточки. Кошка тут же прискакала в надежде получить лакомство, Алиса захныкала, но, к счастью, не проснулась.

Дорогая моя доченька!

Дела мои процветают в этом бурлящем городе, по сравнению с которым Париж — просто деревня. Мы с моим партнером намереваемся открыть еще один синематограф на Бродвее. Когда ты получишь это письмо, я уже буду в Англии: задумал путешествие в Европу. Я, конечно, рад буду увидеть вас, тебя, Виктора и малышку Алису, но главное — мне надо поговорить с Джиной: я наконец решил документально оформить наш разрыв. Мы два года назад договорились разойтись полюбовно, но расстояние мешает осуществить все формальности, потому я и пишу тебе. Можешь ли ты договориться о заседании бейт дина, нашего религиозного суда, и найти двух свидетелей? Я обращаюсь к тебе потому, что у тебя есть связи, которые могли бы облегчить этот процесс. Я не могу найти наше свидетельство о браке, думаю, у Джины есть ее экземпляр. После нашего официального развода нам будет легче начать новую жизнь. Мне, конечно, неудобно говорить об этом с тобой, но правда такова: у меня есть подруга, мы очень любим друг друга, и я надеюсь, что женюсь на ней. Трудно найти верные слова, поэтому я сразу перейду к сути дела: у нас родился ребенок, сын, ему три года и его зовут Джереми.

Таша в ярости скомкала письмо.

«Вот шлемазл, мешуга[30], — пронеслось в ее голове, — просто чокнутый какой-то! Седина в бороду, бес в ребро! Братик, понимаете! Моложе меня на тридцать с лишним лет!»

Она прямо вся кипела от негодования. Ему теперь до нее нет дела, он гордится своим новеньким отпрыском, это в его-то возрасте!

— Знать не хочу этого парня, этого… бастарда!

Она взяла себя в руки, успокоилась. Развернула письмо. Пинхас ничего не писал о матери ребенка.

— Никакой он мне не брат, сводный просто! Тоже мне, дядя Алисы и Маркуса!

Решила все-таки дочитать:

Джереми очень славный. Знаешь, он похож на тебя! Он не рыженький, скорее шатен, но у него твои глаза, и когда он сердится, делает такую же гримаску. Джина обидится, нет никаких сомнений. Но я по-прежнему очень привязан к ней.

И ни слова о сестре Рахили. Ах нет, тут постскриптум:

Я рассчитываю затем отправиться в Краков, где поживу у твоей сестры и ее мужа Милоша Табора. И увижу своего внука Маркуса. Как было бы чудесно, если бы в какой-нибудь момент мы могли бы собраться все вместе…

Гнев утих. Таша постояла у кроватки Алисы, ее сердце наполнилось нежностью. Потом она решила перечитать письмо, и даже не заметила, как в комнату вошел Виктор.

— Что нового пишут? — улыбнулся он.

Она вздрогнула, спрятала письмо в сумочку. Не было пока никаких сил обсуждать с ним изменения в личной жизни Пинхаса.

— Да это подруга детства пишет, ничего особенного, неудачный брак, собирается, возможно, развестись… А как у тебя утро, плодотворно прошло?

— Великолепно. Продали партию книг для украшения гостиной, заказчик больше интересовался переплетами из телячьей кожи, чем содержанием. А ты задумала новую картину? — поинтересовался он, бросив взгляд на ее альбом с эскизами.

— Да. Бони де Пон-Жубер пожелал, чтобы я написала портрет его жены. И выдал мне ее фотографию, чтобы я представляла, как она выглядит. Скоро надо к ним идти.

«Час от часу не легче. — подумал он. — Этот гнусный развратник будет пытаться завлечь ее в свои тенета».

— Ты действительно считаешь, что так правильно? Что тебе нужно тратить время на заказы?

— Я же тут отлично написала мадам де Гувелин с ее псами! И ты был не против.

— Но это было три года назад!

— Я обещала. И за это дадут много денег.

— Но нам вроде и так хватает! А как быть с Алисой?

— Я обо всем договорилась. Айрис возьмет ее в Люксембурский сад на кукольный спектакль.

— Было бы лучше, если бы мадам де Пон-Жубер сама приходила сюда, ее муж позволит ей на некоторое время ускользнуть из супружеских оков — он-то так частенько делает.

Таша не ответила. Сидела, молча грызла ноготь на большом пальце, — ясно было, что из нее ни слова не вытянуть.

— Здравствуйте, мсье Легри. Вычислить место вашего обитания было даже проще, чем я предполагала. Служанка в вашем магазине — сама любезность…

«Будь проклята Мели Беллак!» — подумал Виктор, стиснув челюсти.

Он, ни о чем не подозревая, смело распахнул входную дверь на первый же стук — и, о ужас, столкнулся нос к носу с Шарлиной Понти, еще более обворожительной, чем накануне.

— Я вас надолго не задержу, — успокоила его она, усилив при этом напор и буквально вдавливаясь в квартиру.

Она кивнула головой Таша, которая оцепенела от ярости: посреди обеда вваливается какая-то совершенно незнакомая красотка, при этом вся такая элегантная. Актриса расстегнула клетчатый плащ и повесила на спинку кресла. Поправила оборки муслинового платья цвета слоновой кости, обшитого по краю бархатными бантиками и стразами.

Завитые волосы венчала вишневая плессированная шапочка, украшенная плюмажем из черной жатой тафты. А Таша, уверенная, что к ужину никого ждать не приходится, осталась во всем домашнем. Потому она тут же устыдилась своей широкой блузы в пятнах краски и растрепанной шевелюры. Она бросила испепеляющий взгляд на Виктора, с негодованием заметив странные гримасы, которые он строил гостье в надежде заставить ее примолкнуть. А той между тем было хоть бы хны.

— Это мадам Легри, я так понимаю? А девочку как зовут? — поинтересовалась Шарлина Понти, встав рядом с высоким стульчиком, где сидела малышка.

— Алиса, — с набитым ртом прошамкала девочка.

— Какое чудесное имя! А как ты хорошо разговариваешь! Это будущая актриса, мсье Легри. О, как неудобно получилось, я ввалилась к вам во время еды, мне очень жаль!

— Я почти доел, может быть, мы отойдем с вами в мастерскую моей супруги?

— Вы отъявленный лжец, мсье. Ваша тарелка почти полна, и благодаря моему внезапному вторжению вам придется есть холодную говядину. Буду краткой: у меня есть несколько важных сведений о Робере Доманси, которые я могу вам сообщить. Вчера я скрыла правду, сказав, что он держался от меня на расстоянии, на самом деле мы очень быстро преодолели это расстояние. А потом он очень быстро смылся. Боже, как же я была глупа, сердце разрывается!

Она испустила трагический вздох. Алиса испугалась, бросила вилку, отвернулась от тарелки с пюре.

— Женщины такие наивные, вы согласны со мной, мадам? Ох, я опять болтаю глупости и вам докучаю…

— Кто такой Робер Доманси? — спросила Таша.

Виктора внезапно одолел приступ кашля, и он устремился на кухню. Он надеялся, что Шарлина Понти догадается пойти за ним. Но она не тронулась с места, стоя как соляной столб возле Алисы. Он выпил стакан воды и вынужден был вернуться.

— Ну, вам получше? Вы меня так напугали! Представляете, ведь моя бабушка умерла, потому что ей не в то горло попало! Робер был актером в «Комеди-Франсез», как, впрочем, и я, — объяснила Шарлина Понти, обернувшись к Таша.

— Был? А сейчас что?

— Он умер, его убили в воскресенье ночью, разве муж вам не рассказывал?

Таша встала. Лицо ее было очень бледным. Она в упор смотрела на Виктора, а тот был готов провалиться сквозь землю.

— Нет, он в очередной раз избавил меня от своих патологических пристрастий, — сердито ответила Таша. — Ну, или у него провалы в памяти.

— Заметьте, я понимаю, почему он скрыл от вас нашу встречу: он, очевидно, боялся, что вы будете ревновать. Не волнуйтесь, наша беседа была о посторонних вещах, он даже отверг мое предложение посетить библиотеку. Что же касается Робера, бедняги Робера, я вполне в состоянии удовлетворить ваше любопытство, если это вас по-прежнему интересует, мсье Легри.

Шарлина скинула шарф, открывая взорам обширное декольте.

— Ну так удовлетворяйте уже! — раздраженно воскликнула Таша.

Алиса аж подскочила — она не привыкла, что мама кричит, и тут же заплакала. Виктор был ей за это даже благодарен, он бросился к ней, схватил на руки и унес на другой конец комнаты, чтобы утешить.

— А ваши часы вон там правильно идут? Ох, я опаздываю на репетицию, вы уж на меня не обижайтесь! Завтра в полдень, сад Пале-Рояль, мсье Легри! — повелительно заявила Шарлина Понти, облачаясь в плащ.

— Ну, я не уверен, что… — но красотка уже упорхнула.

— Вот противная кривляка и невоспитанная вдобавок, ни тебе здрасте, ни до свиданья, и все это перед нашей девочкой, с ума сойти можно! — возмутилась Таша.

— Тише, милая, она ведь нас слушает.

— У тебя еще хватает наглости волноваться, что наша дочь что-нибудь не то услышит в этом доме?

Виктор сел, взял на руки Алису и принялся пичкать ее остывшим пюре.

— Ты зря волнуешься. Я правда встретился вчера с этой юной нахалкой, потому что меня попросил об этом Огюстен Вальми. Робер Доманси — его родственник. Он хочет провести тайное расследование и попросил меня помочь в этом.

— И ты хочешь, чтобы я проглотила эту нелепицу?

Виктор изобразил оскорбленную невинность и, левой рукой, продолжая рисовать кошечку на пюре в Алисиной тарелке, торжественно поднял правую.

— Любовь моя, клянусь здоровьем нашей дочери, что…

— Нет уж. Не клянись, тем более здоровьем дочери. Ты никогда не держишь слово. Ну обещай мне хотя бы вот что: ты не позволишь соблазнить себя этой доморощенной Саре Бернар.

— Не более, чем ты уступишь домогательствам Бони де Пон-Жубера!

— Она липучка!

— А он хлыщ!

Алиса поочередно смотрела то на одного родителя, то на другого, а потом заявила, показывая на кошку в своей тарелке:

— Хлыпучка!

Они обернулись к ней, потом переглянулись, пытаясь сдержать подступающий хохот.

Таша вышла из фиакра на улице Мирабо — чтобы попасть в особняк Пон-Жуберов, она должна была пройти пешком мимо двух больших зданий, в которых помещался дом престарелых, первый корпус назывался Сент-Перин, а второй — Шардон-Лагаш. Ее внезапно вновь охватила тревога, она почувствовала, что боится постареть, потерять тех, кого любит, что страшится попасть в братскую могилу живых мертвецов, вырванных из памяти близких, приговоренных ожидать конца в компании других таких же престарелых затворников. Потом перед мысленным взором промелькнуло лицо дочери, оставленной заботам Айрис, и она почувствовала, что успокаивается. Если она доживет до преклонных лет, Алиса будет ей поддержкой и опорой, хотя Таша вовсе не собиралась при этом отравлять ей существование.

Она подошла к воротам, потянула за шнурок звонка. Лакей в ливрее окинул ее недоверчивым взглядом, а когда она сообщила о цели своего визита, сделался еще более высокомерным. Они прошли черед садик, потом поднялись по небольшой лестнице, вошли в подъезд и оказались в коридоре. Далее Таша предложили полюбоваться обстановкой будуара, а мадам де Пон-Жубер не замедлит в ближайшее время появиться.

В комнате царил культ сатина-либерти[31]: им были обиты стены, софа, кресло, подушки, исключение составляли картины и гравюры. Таша почувствовала, что ей становится дурно в этой нише, украшенной букетами в стиле Помпадур и фантастическими цветами: создавший их художник явно был не силен в ботанике. От такого обилия безвкусных цветолож и цветоножек у нее закружилась голова. И тут дверь в будуар незаметно захлопнулась. Прежде чем Таша успела пикнуть, ее обхватили две сильные руки и развернули лицом к лицу с тем, кто затем впился губами в ее губы. Бони де Пон-Жубер впился в нее так крепко, что сопротивляться было бесполезно. Шаг за шагом он теснил ее к софе, и как она ни напрягалась, стараясь устоять, он клонил ее все ниже. Она с ужасом и отвращением почувствовала, как его рука скользнула под ее юбку и пытается проникнуть между ног. Она попыталась закричать, но его губы зажимали ей рот, у нее получилось лишь замычать. Насильник навалился на нее, давил всем своим весом, а его рука, словно краб, пыталась проникнуть ей в самое интимное место.

— Прекратите немедленно! Встаньте и отпустите ее, или я позову на помощь, и вся челядь узнает о ваших развратных наклонностях! — прозвучал тут женский голос.

Рука замерла, выскользнула наружу, тяжесть, давящая на Таша, исчезла. Бони де Пон-Жубер бросил уничтожающий взгляд на Валентину:

— Что вы себе напридумывали? Эта дама счастлива уступить моим ухаживаниям, она сопротивлялась только для порядка, она только того и жаждет, ну совсем как вы, дорогая.

И он вышел из будуара так спокойно, словно заходил за пепельницей.

Валентина устремилась к Таша, которая сидела и пыталась поправить сбившееся белье и одежду.

— Мне так жаль, послушайте… Может быть, вызвать врача?

— Нет-нет, если можно, водички. Меня что-то тошнит.

Валентина помчалась и принесла стакан воды, который Таша опустошила одним махом.

— Боже мой, какое животное! Я должна была что-то заподозрить, это ведь не в первый раз. Да и меня он сперва силой принуждал к таким вещам! Что только не творил со мной в первую брачную ночь! Как только родились мальчики, я запретила ему заходить в нашу спальню. Но он выслеживает и иногда, где-нибудь в уголочке, в коридоре…

— Ничего себе! А о разводе вы не подумываете?

— Да уж думала! Но что тогда со мной будет, у меня никаких средств, все на его имя. Когда я выходила замуж за Бони, моя тетя, мадам де Салиньяк, не спросила, чувствую ли я что-то к этому человеку. У меня не было никакого опыта физической любви, она казалась мне отвратительной, но чем больше я ему отказывала, тем больше росли его аппетиты, и я терпела его нескончаемые приставания, не пытаясь возражать. Так меня воспитали, покорной и безответной. Утешало меня лишь то, что приличия были соблюдены. Рождение близнецов стало часом моего избавления, он прекратил меня домогаться. Приобрел привычку ходить на сторону. Его встречали в обществе дам полусвета, а я, а я… — Валентина всхлипнула. В итоге Таша пришлось ее утешать. А ей уже поскорей хотелось бежать из этого особняка — вдруг владельцу приспичит вернуться? Она встала. Виктор был прав. Ни при каких обстоятельствах ей не следовало даже переступать порог этого особняка.

— Я вам очень сочувствую. Лучше будет, если вы сами будете приходить ко мне раз в неделю, если захотите, мы сможем поговорить, а предлогом будет ваш портрет, который я согласилась написать, но никто не заставляет вас позировать, если вам того больше не хочется.

— Спасибо за сочувствие, мне стало полегче. Мне бы хотелось, чтобы вы написали мой портрет. И посоветовали бы мне что-нибудь — если вы не против.

— Конечно. Вы спасли меня из когтей тигра, это будет только справедливо.

Валентина проводила Таша до ворот. На прощание она шепотом спросила:

— А мужу вы расскажете?

— Никогда. Он вполне способен тогда убить вашего.

Глава пятая

Тот же день, ближе к вечеру

Шарль Таллар утомился, проверяя толстую стопку тетрадей, и решил устроить себе паузу. Двухкомнатную квартирку на улице Ампер, которую он занимал с начала учебного года, он выбрал из-за близости к лицею, где он преподавал. Но — Шарль Таллар не уставал это повторять — монументальный шкаф, царивший в тесной комнатке, радовал глаз. Не то чтобы шкаф был красив или функционален: просто дубовый ящик безо всяких там завитушек, и стильным его тоже нельзя было назвать, да и бесполезный вовсе, поскольку вещей в нем почти не было. Главным тут было зеркало. По двадцать раз на дню он любовался на себя анфас и в профиль. Анфас он лицезрел молодого человека с угловатым лицом, темными глазами и тоненькой ниточкой усов, переходящей в острую бородку, вокруг почти неразличимой линии рта. Он представлял себя в костюме Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона I и дядюшки Баденге[32]. Для довершения сходства он, когда рассматривал себя в профиль, просовывал руку под жилет, имитируя императорскую стать, и при этом придерживал слегка отвисший животик.

Часы под колпаком напомнили ему о трудовой повинности.

Дата. Дальше с новой строчки: отступаем восемь клеточек от полей. Тема месяца:

Необходимо любить труд, естественный закон и общественный закон.

Тема сочинения-рассуждения:

Почему считается, что Виктор Гюго — глас слабых и обиженных?

Двое из этих маленьких кретинов написали вместо глас «глаз» и получили за это «ноль». Работа в этом лицее, полученная после четырех лет преподавания в школе Монж, была все же большой для него удачей. Это светское учебное заведение, созданное в 1869 году одним последователем Сен-Симона, тяготело к прогрессивному образованию, девизом которого было:

Чтобы хорошо учиться, нужно беречь физические силы и укреплять моральные.

Каждый урок длился не более полутора часов, а после двенадцати три часа были посвящены занятиям гимнастикой или фехтованию, или же прогулке по парижским паркам. Некоторые играли в футбол или ездили верхом. Школьная форма отсутствовала.

«Мечешь бисер перед свиньями… Вот, вероятно, в чем загвоздка: слишком много с ними цацкаемся, ни тебе линейкой по пальцам не ударь, ни дурацкий колпак не надень… Вот меня так учили, и это закалило мой характер!» — подумал Шарль Таллар, слегка покривив душой: на самом деле ему очень нравилось работать в этом вполне либеральном заведении. Он состоял в той группе учителей, что готовила к степени бакалавра. Большой популярностью у учеников не пользовался, однако тридцать две овцы из его отары вполне добродушно ценили педагогические способности и непредвзятость своего пастыря, заметные на фоне остальных учителей. Один-единственный серьезный недостаток все портил: у него совершенно не было чувства юмора. Только мраморная статуя могла не рассмеяться шуткам Гийома Массабьо, лучшего фигляра в классе!

Он вдруг передумал и перед каждым из нулей поставил единичку. А вдруг та, что написала письмо, приходится родственницей кому-нибудь из этих двух балбесов?

Он лихорадочно порылся в памяти. Сочная блондинка, к которой помчался Жак Верньон, когда зазвенел звонок, — была ли это его мать или гувернантка? А кто, интересно, ждал на выходе Фердинанда Гальбье?

Он приметил еще одну женщину, кудрявую брюнетку с вздернутым носиком, но как ее зовут, вспомнить не мог. Хорошо бы это была она…

Да какая разница, кто! Сам факт, неужели листок кремовой бумаги, подброшенный ему в портфель, — проделки матери, одного из бесенят, которых он окормляет? Старательный почерк, фиолетовые чернила (явно у сына позаимствовала), уверенный нажим, вычурная неразборчивая подпись, различимо только заглавное Л: явно писала женщина.

Месье!

Это я положила письмо в ваш портфель, пока вы расплачивались в лавке мясника после занятий в школе.

Я решилась написать вам лишь потому, что сама убедила себя в полной обоснованности моей просьбы. Сколько бессонных ночей мне это стоило! Однако, по зрелом размышлении, я уступила и прошу вас встретиться со мной в среду, 1 ноября, в полночь в Часовом тупике у подножия Монмартра. Странное время, странное место, подумаете вы. Увы, мое положение обязывает меня быть осторожной. Поэтому я предпочла бы встретиться подальше от дома, там, где меня никто не сможет узнать и увидеть нас вместе.

На протяжении долгих недель я привыкала к удовольствию каждый день видеть вас, это превратилось в какое-то наваждение…

«”…привыкала к удовольствию каждый день видеть вас, это превратилось в какое-то наваждение…“ — красиво изъясняется, а?» — спросил Шарль Таллар у своего отражения в зеркале, прежде чем продолжить чтение.

Ваше присутствие в моей жизни стало мне так же необходимо, как вода, как пища, я собираю по крохам те краткие встречи, которые мне никак не удается продлить.

Вот почему я в конце концов решилась на эту бессмысленную просьбу о тайном свидании.

Может быть, вы будете разочарованы, может быть, оттолкнете меня. Что поделаешь! Кто не рискует, тот не выигрывает. Если я окажусь в вашем вкусе, не пытайтесь воспользоваться моей слабостью. Но что это я, как я могу предположить, что вы измените правилам хорошего тона: вы ведь джентльмен, это видно по всем вашим манерам. Так что до завтра, жду и надеюсь…

Л.

Он подошел к окну и прошептал: «Леони? Люси? Луиза?»

Задумчиво застыл, глядя на улицу. Сквозь занавеску различил силуэт своего соседа по лестничной клетке, Вилфреда Фронваля, который возвращался из кафе, где убивал время за игрой в домино с другими завсегдатаями. А если это он — автор загадочного послания? Способен ли он на такое низкое коварство? Шарль Таллар принялся прикидывать так и сяк, поглядывая на плетущуюся к дверям фигуру бывшего торговца-филателиста. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула. Взвесив все за и против, он отверг это предположение.

Едва въехав в это буржуазное жилище, Шарль Таллар завел дружбу с этим соседом, шестидесятилетним стариком с вкрадчивыми манерами, который постоянно предлагал ему свою помощь и старался услужить. Вилфред Фронваль, казалось, обладал каким-то шестым чувством, он угадывал мысли и намерения Шарля Таллара, прежде чем тому они даже в голову приходили. Так, например, он принес ему кофемолку и сковородку, когда еще коробки с вещами предыдущего квартиросъемщика стояли в коридоре, и тут же рассказал, в каких магазинах что нужно покупать. Он к тому же многократно приглашал Шарля на аперитив в своей вотчине, называемой «Фасоль».

И постарался наладить своему протеже тесный контакт с нелюбезной хозяйкой этого питейного заведения Каролиной Монтуар.

— У вас будет у нее своего рода кредит, это вам пригодится, если вдруг нет наличности. Главное, неустанно повторяйте ей, что вам так нравится, когда она напевает что-то из Бизе, ей медведь на ухо наступил, но она мнит себя второй Эммой Кальве[33] не нужно ее разубеждать, и у вас с ней будут отличные отношения!

Через пару месяцев до Шарля Таллара дошло, почему некоторые посмеиваются, когда он и его покровитель заходят в бистро. Как он был наивен! Вот почему старик его поглаживал то по руке, то по коленке!

— Будьте с ним поосторожнее, ему нравятся мужчины, это может повредить вашей репутации, и на работе узнают — будут неприятности, — шепнула ему как-то вечером Каролина Монтуар.

К удивлению и огорчению Вилфреда Фронваля, Шарль Таллар с тех пор отказывался пропустить с ним стаканчик и вообще бежал его как чумы. Он и сам расстраивался по этому поводу, потому что знал, что старый филателист был счастлив, что кто-то готов смотреть его альбомы с марками, и вовсе не собирался покушаться на его честь. Однако тот факт, что письмо было подброшено в портфель, свидетельствовало не в пользу старика.

«Ну если это он, то он как минимум принял меры предосторожности, назначив встречу подальше от школы».

Основной вопрос заботил Шарля Таллара: какой костюм ему надеть на свидание. У него, правда, все равно их было только два, так что выбор был невелик: коричневый или бежевый?

В лужах на тротуаре отражались огни витрин и фонари экипажей, проносящихся в сторону бульвара Бон-Нувель. Жозеф не испытывал никакого желания присутствовать на специальном представлении пьесы «Дегенераты!», хоть афиша и уверяла красными большими буквами:

МЕСЬЕ МИШЕЛЬ ПРОВЕНС

НАШЕЛ СЛОВА И МЫСЛИ,

ТОЧНО ХАРАКТЕРИЗУЮЩИЕ НАШУ ЭПОХУ.

Он увидел, как перед окошками касс образовалась большая очередь. На протяжении более семидесяти лет публика высоко ценила театр «Жимназ», прославленный такими именами, как актрисы Рашель и Дежазе, драматурги Эжен Скриб, Александр Дюма-сын, Эмиль Ожье и Октав Фейе.

Жозеф смешался с толпой, чтобы послушать, что говорят ценители искусства. Там были дамы, обожающие сентиментальный театр, романтические хитросплетения сюжета, сорванные украдкой поцелуи — эти просто на дух не выносили серьезных сюжетов. Были ненавистники единого оформления спектаклей, хулители любовных треугольников, снобы, гордящиеся местом в партере.

Жозеф записал кое-какие соображения в блокнот: вдруг ему взбредет в голову идея написать пьесу. Набросал портреты людей, читающих газету, сидя на складных стульях в тени зонтиков. Под навесом-маркизой женщины вяжут, другие укачивают свертки с пищащими младенцами. Нищие студенты жмутся к мидинеткам[34], которые сами не в состоянии приобрести что-то получше балкона второго яруса или галерки.

У входа в театр толпились торговцы билетами по сниженным ценам. Жозефу предложили последнее свободное кресло в партере, он помотал головой.

«“Дегенераты!”, вот уж повезло так повезло, я и так уже намучился с этой нудятиной “Мадемуазель Морассе”, премного благодарен! Хоть бы это еще не тянулось до самой ночи!»

Он направился в сторону бульвара Пуассоньер, средоточия больших ресторанов и пивных, бросил беглый взгляд на кричащий рекламный щит газеты «Ла Либр Пароль», мельком посокрушался по поводу былого величия ресторана «Бребант», превратившегося в скверную забегаловку. Потом, опасаясь упустить подходящий момент, вернулся.

Он сказал Айрис, что задержится в магазине, поскольку надо подготовиться к праздникам в конце года, но ему вовсе не улыбалось прийти на улицу Сены за полночь. Хотя желудок настойчиво требовал пищи, он удержался от искушения поужинать в пивной, из которой неслись завывания цыганского квартета. Повернул на улицу Луны, купил молочный хлебец и уселся на скамеечку, освещенную огнями ресторана «Маргери». Он рассматривал густо накрашенных девиц, по всей видимости, танцовщиц или певиц легкого жанра, которые спешили в кафе-шантаны, где им предстояло выступать, чтобы потом, расхристанными и растрепанными, в ночи так же спешить по домам.

Внезапно ему открылся весь абсурд ситуации. Буквально через пару недель весь этот привычный ход событий будет уничтожен появлением кометы. Смеяться тут или бояться? Он вынул из кармана «Конец мира», роман Камиля Фламмариона, открыл его на отмеченной странице:

Вопреки всем ожиданиям, 13 июля в пятницу день выдался прекрасный…

Цифра 13 поразила его. Он впился зубами в булочку, откусил кусок. Интересно, автор произвольно выбрал эту дату или что-то имел в виду? Проглотив, продолжил чтение:

Звезда, угрожавшая гибелью, повисла над головами… Через пять дней побледневшие от ужаса люди либо вздохнут с облегчением, либо испустят последний вздох…

Он закрыл книгу. Что толку вечно дрожать и обливаться холодным потом? Жозефу внушал надежду тот факт, что катаклизм, который станет концом всего живого на Земле, знаменитый ученый назначил на XXV век.

«Все-таки время еще есть, — утешал он себя. — Вот странно-то: я только и делаю, что занимаюсь серийными убийствами, а сам терпеть не могу смерть. Ладно, забудем».

Чтобы как-то убить время, он тщательно изучил программку пьесы «Мадемуазель Морассе», которую выудил утром из кучи подобных бумажек, проведя раскопки в подвале их магазина. Имя Робера Доманси было записано самым мелким шрифтом.

Публика начала выкатываться из театра уже в четверть одиннадцатого — это приятно удивило Жозефа. Предъявив пресс-карту, которую ему выдал Антонен Клюзель, редактор «Паспарту», он двинулся навстречу потоку зрителей в сторону гримерки. Артисты снимали грим: мадам Мегар, Дюлук, Тутен, месье Гранд, Шотар и Готье принимали своих поклонников. Жозеф поинтересовался, не может ли кто-нибудь из них рассказать ему что-нибудь по поводу погибшего актера, Робера Доманси. Ответом ему были недоумение, отказ или же воспоминания, слишком незначительные, чтобы чем-то помочь расследованию — в общем, неутешительный итог.

Он расстроился и решил убраться восвояси. Но тут почувствовал. Что кто-то хлопает по плечу. Он заметил приятного молодого человека, симпатичней не придумаешь: кудрявый блондинчик, голубоглазый, в рубашке без пиджака.

— Я так понял, вы были приятелем Робера Доманси? Меня потрясло это убийство, я его хорошо знал, его ждала блестящая карьера в «Комеди-Франсез». Какая несправедливость!

Жозеф отвел его в сторонку.

— Я журналист, если хотите, я не буду упоминать вашего имени.

— Наоборот, это будет хорошая реклама, меня зовут Рафаэль Субран, мне надоело говорить «кушать подано» и открывать героям двери! Я одно время учился в Консерватории вместе с Робером. Он был очень талантлив.

— Я нашел тут программку спектакля «Мадемуазель Морассе», так там его имя в лупу едва разглядишь.

Рафаэль Субран вздохнул. Его улыбка стала еще шире. Что-то в ней появилось неуловимое, неопределенное, такое, чему Жозеф не мог подыскать определения. Помолчав, актер ответил:

— Да, роль была незначительная, но ему удалось сорвать аплодисменты. Жаль, что у него была тенденция к… ну как вам сказать? Чему-то вроде душевной усталости.

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Рафаэль Субран щелкнул каблуками — вероятно, это означало прощальное приветствие.

— Что вы пытаетесь мне растолковать?

— Я не пытаюсь: я в этом уверен. Робера в какой-то момент застукала кассирша, когда он пытался позаимствовать часть выручки. Достаточно скромную сумму, я знаю об этом. Ему простили. Не стоит писать об этом в статье. Порочить умерших, особенно убитых, — недостойное занятие. Робер очень переживал из-за своего срыва. А кстати, полиция уже кого-то подозревает?

— Расследование только начато, пока все туманно.

— Я надеюсь, что удастся поскорее поймать и казнить преступника. Убийство актера, даже если он и не ангел во плоти, это преступление против драматического искусства. До свидания, мсье, и запомните мое имя: Рафаэль Субран, ни «д», ни «т» на конце, просто «н».

Едва он повернулся, чтобы уйти, Жозеф наконец нашел определение для его улыбки: плотоядная!

«Друг называется! Вот лицемер… Идеальный подозреваемый, кстати».

Отправившись за заслуженной порцией вырезки с печеными яблоками, Жозеф решил записать этот разговор. А может, еще побаловать себя пирогом с абрикосами? Он обещал себе оставить кусочек для Артура. Он чувствовал потребность объединиться с сыном, чтобы любимая жена Айрис, все больше уходившая в свою литературную деятельность, и лапочка-дочка Дафна, в которой души не чаяла Эфросинья, не развели дома полный матриархат.

Спрятавшись в тени между двумя рядами кресел, Рафаэль Субран проследил, как уходил «журналист». Он удовлетворенно вдохнул носом запах, оставшийся в зале после представления: смесь пота, духов и пыли. Это была его атмосфера, самая подходящая для такого любителя половить рыбку в мутной воде.

Глава шестая

Среда, 1 ноября

Газовые горелки книжного магазина «Эльзевир» безуспешно старались пробить серый сумрак дождливого утра. Некоторые завсегдатаи решили не обращать внимания на ливень и явились-таки в магазин. Теперь они рассматривали поступившую новинку — несколько книг семнадцатого века, стопочкой лежащих на столе. Жозеф был настороже. Кэндзи выглядел настоящим денди в шелковой темно-синей рубашке, жилете цвета морской волны и черных шерстяных брюках, сидел на своем обычном месте за конторкой. Он делал вид, что записывает информацию для нового каталога. Однако если бы кто-то из клиентов полюбопытствовал и наклонился над его блокнотом, он был бы очень удивлен, обнаружив вместо записей круги, спирали, цепочку муравьишек и даже лягушку. Это означало, что достойный господин Мори был погружен в женевское издание «Орлеанской девственницы» Вольтера, предваряемое «Эротическим предисловием», называемым «английским». Восемнадцать иллюстраций — рисунков Марилье и гравюр Дюфло — представляли непристойные утехи и анатомические подробности, которые явно оказались по вкусу любителю японских эстампов.

Но, к большому сожалению Кэндзи, ему пришлось захлопнуть книгу — тяжелый том с пурпурной сафьяновой обложкой и золотым тиснением. Возле камина внезапно возник Ихиро Ватанабе и принялся тараторить, жестикулируя с риском расколотить бюст Мольера:

— Мори-сан, я могу обогатить ваши знания о различных странностях и диковинах! Вы никогда бы не подумали, но между двадцатью и двадцатью пятью годами люди отводят на флирт примерно полчаса в день, и это время неустанно уменьшается: между сорока и шестьюдесятью это уже четверть часа. К концу своего земного существования мужская особь приблизительно двести семьдесят дней тратит на ухаживание за женщинами. Неслыханное транжирство!

— Позвольте мне с вами не согласиться, это весьма благодарное занятие. И кстати, думаю, что эти цифры значительно занижены. Простите, что вынужден прервать дискуссию на столь животрепещущую тему, мне нужно работать, — пробурчал Кэндзи, пытаясь обуздать пальцы на правой руке, лежащей на обложке, — они судорожно сжимались в кулак.

— Все эти статистические данные, Мори-сан, нам следует обобщить в одной книге. Давайте напишем ее вместе, вы и я. Заработаем много денег, — как ни в чем не бывало продолжал Ихиро Ватанабе, словно не расслышав его.

Тут, к живейшему облегчению Кэндзи, консьержка соседнего здания принялась трезвонить в дверь. Она обычно приносила лишь дурные вести, однако Кэндзи с благодарностью поцеловал ей руку, когда она ввалилась в магазин. Ихиро Ватанабе, который боялся ее как огня, тут же скрылся в служебное помещение.

— Ох, горе мое горькое, кузен Альфонс попал в беду! Угораздило же его связаться с этой корридой в прошлом месяце! Он все не может оклематься после падения, и кто, как вы думаете, кто должен ездить навещать его в больнице Монморанси? Это ж надо так! Все ноги стерла!

— Коррида? Где это? — поинтересовался мсье Мандоль. Бывший профессор французского колледжа вошел на мгновение раньше и уже, производя немалое разорение, ожесточенно рылся на полках в поисках «Секретной миссии Мирабо в Берлине», сопровождаемой предисловием и комментариями Генри Вельшингера.

— В Дёйе, возле Ангена, бык пробился через ограничительные барьеры к публике, результат: человек пятьдесят ранены, шестеро из них тяжело, — уточнил Кэндзи.

— Дёй-ла-Барр? Это шутка такая?

— Нисколько. Пожалейте Ромито, его прикончили.

— Кто такой Ромито?

— Бык. И префект департамента Сена и Уаза выпустил указ, запрещающий бои быков, — продолжал Кэндзи, с трудом сдерживая смех.

— Давайте-давайте, издевайтесь, бедняга Альфонс был одной ногой в могиле! Придержали бы язык!

Джина, которая спустилась с винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, возмущенно ахнула. Она ненавидела, когда мучают животных. В этот же самый момент Таша, одетая в лиловое драповое полупальто, толкнула входную дверь.

— Что-то случилось с Виктором? — спросил Кэндзи. Он был слегка обеспокоен таким наплывом людей, а компаньон тем временем наслаждается выходным днем.

— Он прекрасно себя чувствует, собирался покататься на велосипеде в Люксембургском саду, а я отказалась, мне не нравится ездить по городу, да еще когда дождь моросит.

— А кто же с малышкой? — забеспокоилась Джина.

— Мадам Бодуэн. Мам, я получила письмо от Рахили, пойдем-ка отойдем и вместе его прочтем, — она показала рукой на служебное помещение.

Кэндзи посмотрел им вслед.

Они вытеснили из задней комнатки Ихиро Ватанабе, который немедленно вновь вцепился в него.

— Ну раз такое дело, я возвращаюсь в родные пенаты, — проворчала Мишлин Баллю. Она была крайне недовольна, что этот друг мсье Мори не выказывает ей никакой симпатии.

И быстро ретировалась.

— Эта дама носится, как страус. А знаете ли вы, мсье Мори, что если идти в течение шести лет и трех месяцев со скоростью не менее трех километров, можно четыре раза обойти вокруг Земли?

Кэндзи утомленно кивал головой, а тем временем поглядывал на Джину, которая стояла возле застекленного шкафа, где он держал сувениры, привезенные из разных путешествий. Он увидел, как она вырвала из рук дочери письмо, но не мог различить по губам, что при этом говорилось. Казалось, она охвачена каким-то сильным чувством — скорее радостным, чем печальным. Тут у него зародилось подозрение: а правда ли, что письмо от Рахили? Почему она тогда так разволновалась? Не произнесла ли она имя «Пинхас»?

— Тайное письмо — ловушка или опасность — прошептал он.

Звонок телефона застал всех врасплох — только Жозеф успел подойти. Прислонив к уху трубку, он что-то прокурлыкал и быстро закончил разговор.

— Кто звонил?

— Мама, — ответил Жозеф Кэндзи. — У Артура температура, разрешите мне, пожалуйста, отойти до обеда?

— Вы свободны. Дезертируете, бросаете меня на произвол судьбы! — вздохнул Кэндзи, совершенно ошалевший от высказываний Ихиро Ватанабе.

Едва Жозеф выскользнул за дверь, в магазине появилась Эфросинья, нагруженная двумя корзинками со съестным.

— Ну, как малыш? — поинтересовался Кэндзи.

— Артур-то? Забавный парень, и здоровье железное! Чего нельзя сказать о его бабушке, которая тут надрывается, как вьючный мул таскает и таскает…

Жозеф, задыхаясь, ввалился в комнату и плюхнулся в заваленное детской одеждой и кисточками кресло. Виктор помогал дочери вырезать гирлянду ножницами с круглыми концами и при этом горячо объяснял шурину ситуацию:

— Таша меня подозревает! Из-за этой актрисы, Шарлины Понти, с которой я разговаривал в субботу в «Комеди-Франсез», а еще она вчера сюда приперлась.

— О, вот вы уже выражаетесь как один из персонажей моего романа!

Виктор смутился и с удвоенным рвением принялся вырезать.

— В общем, мне это очень неприятно, но я не смогу продолжить это расследование.

— О нет, только не сейчас, мы не можем все так бросить! Я тоже встречался вчера с одним актером, неким Рафаэлем Субраном, блондином с голубыми глазами, другом Робера Доманси. У него, похоже, рыльце в пушку.

Виктор незаметно показал ему глазами на девочку.

— Деточка моя, взгляни в окно: уже пришла мадам Бодуэн, тебе пора на прогулку!

Алиса надула губы. Большого труда стоило запихнуть ее в непромокаемый плащик и отправить на улицу.

— Это актер из «Комеди-Франсез»?

— Нет, из театра «Жимназ». Он поведал мне, что Доманси позаимствовал деньги из кассы театра, но директор замял дело. Субран настырно интересовался, как идет расследование.

— Эта информация ничего не проясняет в деле. Ну, Доманси не устоял перед искушением, не убивать же за это!

— Вечно вы преуменьшаете мои заслуги! Но у меня есть кое-что на закуску, весьма аппетитное! Вы, наверное, в курсе мифа о Кроносе, которого римляне называли Сатурн?

— Я смутно помню, что его папаша, Уран, спихнул свое потомство в пропасть.

— А что дальше было, знаете? Сатурн отомстил за братьев, зарубив отца косой, и занял его трон. Титан, другой сын Урана, счел себя уязвленным и разгневался на брата. Сатурн был покладист по натуре, поэтому он обещал подвинуться на троне и уступить ему местечко, а также поклялся проглатывать всех своих детей мужского пола сразу после рождения. Рею, сестру и жену Сатурна — античные боги были терпимы к инцесту, — совершенно не устраивало такое обращение с ее отпрысками. Чтобы спасти сыновей, она подкладывала мужу камни, завернутые в пеленки.

Виктор почесал затылок.

— Точно! Я же знаю эту легенду, кажется, мне Кэндзи рассказывал в Лондоне. Здесь таится аллегория, как и в большинстве греческих мифов. Время разрушает все, что само породило!

— Поддельная миниатюра, три больших камня, завернутых в белую ткань, клепсидра… Все приобретает тайный смысл. Но к чему пакетик с зернами пшеницы, черный гравий и плюшевый крокодил?

— Думаю, что это атрибуты времени в представлениях древних. Давайте зайдем, у меня в мастерской несколько словарей, — предложил Виктор, уже забыв о своем недавнем решении прекратить расследование.

Библиотека располагалась между двумя полотнами: одно изображало прогулку кошек во время Тронной ярмарки, второе было вольной вариацией на пасторальные сцены у Николя Пуссена[35]. Виктор схватил толстый том, который принялся нетерпеливо перелистывать, потом радостно зацокал языком.

— Вот оно. Если в Греции Кронос был богом времени, в Италии Сатурн был покровителем урожая. Слово «сатор» означает сеятель. Потому и пшеничные зерна. Празднование Сатурналий происходило в декабре. Сатурн представал перед зрителями с косой, а у его ног стояли песочные часы и лежал крокодил, священное животное в Древнем Египте, символ разрушения.

— Наш преступник одержим идеей временно́го потока?

— Или же, наоборот, он хочет привлечь внимание к мысли о быстротечности жизни, тут сразу не разберешь. Вот тут еще в статье написано, что Сатурн — отец истины, поскольку бег минут вызывает самые строгие мотивации. В Средневековье каждый бог ассоциировался с определенным металлом. Сатурну соответствовал свинец.

— Поэтому черный гравий! Как тщательно он продумал мизансцену!

— Жертва не случайна. В прошлом Робера Доманси таится ключ к разгадке его убийства.

— Что возвращает нас к нашему расследованию. Вы не имеете права бросить все на полпути. Ох!

Жозеф остановился, остолбенев, перед открытым альбомом с зарисовками. Остроносая женщина в бальном платье с пелериной стояла у оттоманки с веером в руке. Ему сразу стало понятно, кто это.

— Валентина, — прошептал он.

Его первая любовь. Та, что сводила его с ума в те времена, когда он был простым приказчиком, а она впервые появилась в магазине в сопровождении своей тетки, Олимпии де Салиньяк.

Виктор закрыл блокнот, прижав его пальцами. Перед глазами пронеслась картина: Бони де Пон-Жубер, который трется возле Таша.

— Я пока не отказываюсь, временно. Нужно воспользоваться сведениями, которые мне обещала сообщить эта актриска из «Комеди-Франсез». Сейчас переоденусь и отправлюсь в Пале-Рояль.

Жозеф безнадежно проводил глазами блокнот в руках у Виктора.

— Понял. Удаляюсь. Вы мне расскажете, если что-то выяснится?

— Давайте завтра встретимся. Ни слова, ни намека в магазине на наши дела, договорились? Я устрою так, чтобы мы могли пообедать где-нибудь в городе.

* * *

В саду Пале-Рояль появился народ — обрадовавшись, что гадкий моросящий дождик наконец закончился, самые смелые вышли на прогулку. Робкое солнце освещало на одной из окрестных лужаек уменьшенную модель пушки, которая палила в полдень, если небо было чистым. В галерее Монпансье женщины в вуалетках разглядывали витрины с украшениями. Под аркой пряталась пышнотелая торговка лотерейными билетами, которая налетела на Виктора, потрясая в воздухе связкой своих листочков.

— Попытайте счастья, господин!

Он ускользнул от нее, вышел из аркады на центральную аллею. Женщина, которая сдавала в аренду стулья, пряталась за деревом, выслеживая ослабевших пешеходов и любовные пары. Он увернулся и от этой. Тут его внимание привлек пожилой господин в цилиндре, который разбрасывал в воздухе крошки хлеба. Затем старик положил несколько зернышек на ладонь в ожидании, когда с деревьев и из чахлых кустов к нему за угощением слетится птичий народ. Голуби и синицы били крыльями, их опережали шустрые воробьи. Эти маленькие нахалы присаживались людям на плечи и буквально вырывали еду изо рта. Подкравшаяся хозяйка съемных стульев объяснила Виктору, что старик, бывший наборщик в типографии, обладал тем же даром, что и его младший брат, лучший друг луврских ворон, которых он кормил кусочками сырого мяса.

— Говорят, пятьдесят птиц даже присутствовали на его погребении. А этот брат такой же, стоит ему только появиться, налетает вся мелюзга! Они вон какие жирные, перышки блестящие, видите? И никого не боятся, только поливальщика со шлангом. Налетают на него всей стаей!

Вдруг появилась Шарлина Понти, которая наблюдала всю сцену с галереи Валуа.

— Вы уж извините меня за опоздание, господин букинист, и пойдемте-ка подальше от этих тварей, я не хочу подцепить орнитоз.

— Вообще-то орнитоз переносят только попугаи разных видов.

— Балаболка, с которой вы общались, явно из той же породы!

Она увлекла его к маленькой парикмахерской, зажатой между фотографией и магазином подарков, в витрине которого висели короны, гирлянды, звезды и ленты. Шарлина Понти долго разглядывала выставленные медали, затем богемские вазы. Солнечные лучи, слабые и неяркие, тем не менее играли на поверхности кристаллов и отбрасывали блики на меню ресторана.

— Ням-ням, какое соблазнительное меню! Корюшка из Лаго-Маджоре, ростбиф по-арденнски, клубничное мороженое из Велизи-ле-Буа… Угостите меня в «Большом Вефуре»?

— Мы здесь не затем, чтобы изображать туристов, — проворчал он, отойдя так, чтобы она отвернулась от витрины. — Ваше время слишком дорого, вас ждут Мельпомена и Талия.

— Это кто такие?

— Музы трагедии и комедии. Что такое вы мне собираетесь сообщить, из-за чего стоило прерывать мой обед, сердить мою жену и уноситься, как ветер?

Она остановилась перед витриной торговца свинцовыми фигурками и переклеила мушку на щеке. И одновременно с этим не забыла выпятить зад и расстегнуть пальто.

— Застегнитесь, вы зря растрачиваете ваши усилия. Подхватить пневмонию гораздо вероятнее, чем орнитоз.

— Ну вы и злюка! Поверьте, я очень огорчена, что расстроила вашу даму. Между тем она, думаю, не страдает от своей внешности, просто очаровашка, между нами. Ладно, хватит испепелять меня взглядом, у меня интересная информация по поводу Робера Доманси. И поскольку сейчас мне предстоят большие расходы…

— У вас хватает наглости еще просить вознаграждение?

— Да так, самую малость, что уж там, просто помочь молодой талантливой актрисе, оказавшейся на мели…

Виктор, недовольно фыркнув, извлек из кармана монету в сто су.

— Этого хватит?

— Целое состояние! С самого Нового года таких денег в руках не держала! Робер мне, небось, такого не подбрасывал!

— Ну, не стоит преувеличивать, — заметил Виктор, улыбнувшись, — все-таки так приятно доставлять людям радость!

Она взвесила монету на ладони, оглядела с восхищением.

— Она так сверкает, что я не уверена, решусь ли ее потратить.

Они пошли дальше, так и не заметив, что за ними еще с момента встречи в галерее Бовэ издали следит какой-то человек.

Огюстен Вальми жалел, что нельзя подойти поближе и расслышать, о чем они говорят. Эта балаболка — наверняка та самая, чью записку нашли в рединготе его брата. Проститутка, как большинство баб. Сам ее облик внушал ему отвращение. Ему внезапно захотелось подбежать к бассейну и умыться. Но он совладал с собой и вновь продолжил свою бесстыдную слежку.

— У Робера был один секрет, мучительней болезни. В те редкие моменты, когда мы делили с ним одну постель, он мешал мне спать, выкрикивая во сне всякую ахинею типа: «Это не должно было случиться, это была роковая ошибка!» Как-то вечером в прошлом году я спешила в свою гримерку и тут услышала какой-то разговор у него: хотела войти, а дверь заперта. Робер орал на какого-то типа, говорил, что ни гроша больше не даст. В скважине повернулся ключ, ну я струхнула и смылась оттуда.

— Это все?

— Ну уже кое-что, разве нет? Робера кто-то шантажировал, я бы назвала это решающим фактором расследования. Как, вы меня покидаете?

— Вы слишком опасный собеседник для женатого человека, который влюблен в свою жену, — ответил Виктор.

— Ах, соблазнитель! Вернитесь скорее, послушайте: у меня есть воздыхатель, его зовут Арно Шерак, он от меня без ума, но я знаю этих мужчин: если хочешь привязать кого-нибудь потуже, нужно сперва долго отказывать.

— Так вы хотите, чтобы я вызвал его на дуэль?

— Я достаточно взрослая девочка, сама справлюсь. Арно Шерак подтвердит вам то, что я сейчас рассказала. В тот самый день он появился в коридоре сразу вслед за мной. Он там явно не сразу возник, дожидался какое-то время, я даже сперва подумала, что это с ним ругался Робер.

— Может, и правда с ним?

— Да вряд ли, скорее, он подстерегал меня, чтобы украдкой сорвать поцелуй… озорник!

Она поднесла к губам сложенные щепоткой пальцы, поцеловала их и подула в сторону Виктора. В эту же секунду воробьи, собравшиеся вокруг старика, сорвались и улетели, шелестя крыльями, как страницами. Огюстен Вальми брезгливо отпрянул, наступив на ногу продавщице лотерейных билетов. Она погрозила ему вслед кулаком.

Глава седьмая

Тот же день, ближе к вечеру

В свои тринадцать лет Гийом Массабьо выглядел на все пятнадцать. Отец его поколачивал, матери до него не было дела, и расцветал он лишь в классе, среди почитателей его таланта. Он изображал учителей с таким мастерством, что любой мог бы поклясться: парень буквально превращается во взрослого. Его любимым объектом для пародий был Шарль Таллар, которому доверили обучение родному языку и воспитание своры свободолюбивых подростков.

В этот ноябрьский денек скука, написанная на склоненных к тетрадкам лбах учащихся, так сочеталась с серостью мрачного низкого неба, что Гийом Массабьо не мог удержаться от искушения прервать эту порочную связь. Какое ему дело до того, что лжец никогда не останется безнаказанным и что глупец подобен автомату? Взрослые стараются и вешают на уши лапшу, страной руководят дебилы. Жизненнный опыт доказывает, что все, что им внушают, — обман.

Воспользовавшись тем, что учитель отвернулся, чтобы написать мелом на черной доске очередной девиз: «Благородный человек пишет оскорбления на песке и прославления на мраморе», он двумя указательными пальцами оттянул вниз веки, большим пальцем правой руки изобразил усы и вобрал внутрь губы.

Всеобщий взрыв хохота был ответом на этот карикатурный портрет.

Шарль Таллар страшно побледнел и в ярости объявил:

— Массабьо, вы мне проспрягаете во всех временах настоящего, прошедшего и будущего времени глагол: не предаваться во время занятий идиотскому гримасничанию.

— Но мсье, если это глагол, то я житель Патагонии!

— И вы оставлены после уроков на два часа.

— Но сегодня все в три часа уходят, это праздник Всех Святых! Меня ждет мама, чтобы пойти на кладбище!

— Ну, обойдется без вас на этот раз.

— Она будет волноваться.

— Хорошо, на три дня вы отстранены от уроков.

— Это несправедливо.

— Ну тогда ноль и предупреждение. Дайте ваш дневник, пожалуйста, я напишу вашим родителям, как вы мешаете мне на занятиях.

Он не обратил внимания, каким ненавидящим взглядом ответил ему Гийом Массабьо, залезая на эстраду.

Точно так же, как он проигнорировал фирменный бланк лицея Карно, навешенный на задний карман его штанов, пока он отвернулся от учеников. На бланке красовалось:

Шарль Таллар — сукин сын

И мочалок господин…

— Эх, Рене Кадейлан, вы просто бешеный баран, у меня приглашение от англичанского лорда, потому я имею право войти! — прогремел Луи Барнав могильщику, проверяющему билеты в кабаре «Небытие».

Высокий рыжий человек, сунув руки в карманы черной куртки и выпростав наружу внушительную бороду, оглядел его с озадаченным видом.

— У меня были указания на твой счет. Ты уже устраивал скандалы, и хозяин отнес тебя к разряду нежелательных посетителей. Ты был пьян в стельку и два раза подряд угрожал разнести все в заведении.

— Мы с алкоголем пришли к окончательному разрыву, Рене. Я рвусь сюда лишь потому, что здесь единственное место, где я утешаюсь с тех пор, как погибла моя семья. Бесконечное блаженство. Вечность. Постоянное чистилище. Так приятно вдыхать атмосферу места, где ничто более не существует, вдали от этого постылого капернаума, который называется миром. Здесь никаких тебе королей, судей, Третьих республик, а также двух предыдущих, никаких битв, сражений и перемирий, ни тебе эволюции, ни прогресса, ни налога на двери и окна, все здесь перемешано, и мы начинаем с чистого листа, живем, живем, друг друга не трогаем! И к тому же я замерз, холод на улице собачий, мне нужно немного тепла перед тем, как заползти в свою каморку без отопления!

Могильщик с рыжими волосами окинул его неприветливым взглядом.

— Слушай, ты часом не чокнутый? Ну слегка не в себе, это точно. Держи билет, давай считать, что я тебя не видел, сожмись в комок и сделайся совсем маленьким.

— Спасибо, Рене, надеюсь, комета тебя пощадит! И твою невесту, славная она девчонка. Когда у меня водятся деньжата, чтобы расплатиться за продукты в бакалее Фулон, я всегда стараюсь попасть к ней.

— Это точно, Катрин — замечательная цыпочка, — Рене Кадейлан так растрогался, что аж прослезился.

Он гордился тем, что ему удалось покорить ее сердце: не она ли разрешила себя целовать двумя днями раньше, прошептав на ушко, что она вновь воспылала к нему страстью и что как только у него выдастся свободный вечер, они отправятся в ее гнездышко под крышей, чтобы заняться понятно чем… И вообще, он же счастливый отец своего ребенка!

Рене Кадейлан отодвинул тяжелый занавес, маскирующий порог. Луи Барнав бесстрашно вошел в комнату, темную, как туннель. Медленно загорались свечи, стоящие на выступах стен. Блеснул массивный подсвечник — композиция из черепов и костей напоминала костлявые пальцы, держащие погребальные свечи. Вдоль комнаты стояли деревянные гробы. Стены украшали скелеты в вычурных позах, батальные сцены, гильотины и корзины с отрубленными головами. Невидимый хор шептал: «Добро пожаловать в нашу пещеру, презренный смертный, погрузись в волны вечности. Подбери себе гроб, слева или справа, разместись там поудобнее и наслаждайся торжественным спокойствием кончины. Да смилостивится над тобой Господь!

Луи Барнав заметил под куполом могилу, перед которой он обычно усаживался в прошлые разы. Сейчас там сидели две пары подвыпивших буржуа, которые жизнерадостно выпивали и закусывали, овеваемые гнилостным запахом помойки, которую уже явно больше недели забывали вынести. Одни официанты разносили какие-то ядовитые зелья, содержащие целый набор сильнодействующих ядов, каждого из которых хватило бы свалить быка. Другие продавали сертификаты на погребение по смешной цене 20 су.

Луи Барнав, вне себя от ярости, уселся перед афишей, предрекающей появление кометы и последующий конец света, перечитал ее раз, другой, и, уже не сдерживаясь, обрушился на пришельцев.

— Пиво! Вишни в водке! В этом священном месте! Какой позор, даже, более того, — святотатство!

Он схватил пивной стакан и опрокинул его. Пиво полилось на пол. Дамы завизжали. Их пьяные вишни тоже отправились в пыль.

— Гомункулы! Вы пьете, чтобы сегодня ночью предаться блуду, вы думаете только о ерунде, ни одна мысль о высоком не способна пробиться в ваш примитивный мозг человекообразного! Ну-ка, Лизетта, пошевеливайся, тащи сюда метлу! Это мой гроб, и, к вашему сведению, я сейчас в него плюхнусь, сборище болванов!

Замешательство обеих парочек позволило ему легко осуществить свою угрозу. Он ничком завалился на могилу. Однако победа его была недолгой. Два могильщика (один из них был Рене Кадейлан) схватили его за плечи, проволокли к выходу и вышвырнули на мостовую.

— О, беззаконники! — возопил он, вновь обретя вертикальное положение. — Сволочи! Так обращаться с пожилым человеком! Вы поплатитесь за это и даже раньше, чем можете предположить!

На его плащ посыпались светлые конфетти. Он поднял голову, и комок попал ему прямо в нос. Это пошел снег, валясь с неба большими хлопьями. Луи Барнав сардонически захохотал:

— О, запомните этот вечер! Я присоединюсь к вам, мои родные. Здесь все иллюзорно и тошнотворно, какая-то вселенная могильщиков! Пойду точить свой нож, прежде чем навсегда отбросить копыта.

Улочки, спускающиеся с Холма, побелели от снега. Площадь Тертр была совсем засыпана, и следы подошв отчетливо выделялись на заснеженном скользком тротуаре. Луи Барнав, кутаясь в плащ, мчался вперед, словно преследуемый охотниками зверь. Одно за другим гасли окна, редко где сквозь ставни пробивался луч света. Наверное, там играют в карты, а кто-то потягивает подогретое винцо. Луи Барнав позавидовал этим счастливцам. Он чувствовал себя последним человеком на этой планете. Вокруг церкви Сан-Пьер горели фонари. Колокол пробил одиннадцать раз, и где-то другой вторил ему в отдалении. Луи Барнав зашел в какую-то дверь и начал спускаться по лестнице. Ступеньки скрипели под его осторожными шагами.

Шарль Таллар вернулся домой в очень злобном настроении. Только он собрался после занятий повыглядывать в толпе матерей и гувернанток таинственную особу, написавшую письмо, порасспрашивать аккуратно, как на него насел директор лицея, затеяв долгий нудный разговор о мероприятиях, приуроченных к концу года. Из-за этого он опоздал к ужину, что для его проникнутой разнообразными холостяцкими правилами и установками натуры было просто неприемлемо: он всегда ужинал ровно в семь, и точка. А так, пока он запасся порцией брюссельской капусты в молочном кафе, пока приобрел длинный батон и пирожное сант-оноре в булочной, прошло больше получаса, и перед тарелкой он очутился уже без чего-то восемь.

Вечернее свидание требовало тщательной подготовки. Брюки коричневого костюма были отвергнуты: пятно от кофе и две лишних складки. Как нарочно, пиджак от бежевого костюма продрался на локте. Он был вынужден решиться на необычный маневр — соединить бежевые брюки, которые он не стал снимать, с коричневым пиджаком. Такая жестокая неизбежность весьма огорчила владельца всех этих неподходящих деталей одежды.

Мысль нервно бродить по дому в ожидании свидания его тоже не грела, поэтому он прыгнул в омнибус и отправился бродить по бульвару Рошшуар, поскольку был плохо знаком с этим районом и хотел исследовать его на манер туриста. Но очень быстро от этой идеи его отвратила толпа зевак, хлопья мокрого снега и воинственные зонтики, готовые нанизать его, как на вертел. Он ушел с бульвара и на улице Мучеников нарвался на не слишком многообещающее заведение, которое называлось «Кабаре налогов и сборов», — по виду совершенно убогий сарай.

Вывеска привлекла Шарля Таллара, в любом случае ему нужно было убить несколько часов, он вошел и получил реестр, оформленный как административный документ:

Диплом второго класса

Слабый пол 1 фр. 50

Сильный пол 2 фр.

Светские, полусветские и светские на четверть вечеринки

Братский привет.

В комнате с побеленными стенами, теснясь на жесткой негостеприимной скамейке между каким-то толстячком, пропахшим чесноком, и буржуа, возжелавшим предаться пороку, он вскоре пожалел о своем решении. Что для него значат эти имитаторы, вульгарные певцы и трехгрошовые рифмоплеты? Но увы, он плотно зажат соседями, невозможно выбраться из этого забитого людьми зала. Стояла такая жарища, что Шарль Таллар испугался вспотеть, а ведь он и без того был одет слишком небрежно…

Манерный пиит в лорнете, с всклокоченными усишками под вздернутым носом и козлиной бородкой, удлиняющей и без того длинное лицо, вдруг разразился тирадой:

— И в это время Всемогущий сказал Тримуйа: «Ты Пьер, что значит камень, и на этом камне я построю одну из самых прочных и безупречных репутаций поэта-шансонье нашего века…»

— И грядущих веков! — завопил какой-то юный оборвыш. — Давай уже рожай, времени в обрез, скоро конец света!

Тримуйа не стал ломаться, уселся за пианино и объявил:

— Я сейчас исполню вам песню «Малолетка», музыка и слова Пьера Тримуйа.

Ей от силы тринадцать, не слишком-то ладная,

Но уже зарождаются женские чары,

И фланеры усмешки таят плотоядные…

Погляди: малолетка идет по бульвару,

Малолетка…

Шарль Таллар возмущенно вскочил с места:

— Как не стыдно! Тринадцатилетняя девочка, ребенок!

— Мсье, у нас, как известно, Республика, мы платили за место, и вообще артиста надо уважать, ты, кислая харя! — прикрикнул на него сосед, а тем временем Тримуйа невозмутимо запел второй куплет громким козлитоном, вызвавшем одобрительные возгласы аудитории:

— Откройте окна, а то стекла вылетят!

И на что не пошли б старики похотливые,

Чтобы этой девчонке залезть под юбчонку…

Малолетка…

Задыхаясь от ярости, Шарль Таллар вылетел из зала как пробка. Порывшись в кармане в поисках носового платка, он нащупал письмо, и ему стало стыдно. Под влиянием минутного безумного порыва он чуть было не прыгнул в первый попавшийся автобус, чтобы вернуться домой, но вовремя опомнился. Пневматические уличные часы показывали одиннадцать тридцать: пора уже двигаться в сторону Часового тупика. Едва он вышел на бульвар, на него налетела какая-то простоволосая женщина, в руках ее была корзина с цветами.

— Купите букетик, мсье, возьмите вот фиалочки. Всего два су.

«Цветы? На первом свидании? А что, это идея!» — подумал Шарль Таллар.

Расплачиваясь с цветочницей, он спросил у нее дорогу.

— Да вы спиной стоите к вашему переулку, это здесь в двух шагах, вот, налево идите. А скажи, милый брюнетик, не пойдешь ли ты лучше со мной? Я тут рядом живу. Буду с тобой ласковой, не сомневайся.

Шарль Таллар покраснел и рявкнул:

— Да за кого вы меня принимаете!

— Вали отсюда, сухарь, мерзкий ханжа! — заорала в ответ девица.

Шарль Таллар побагровел и быстро пошел прочь, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Через несколько сот метров он прислонился к какой-то изгороди, чтобы перевести дух. Напротив он различил какой-то темный проулок — значит, цель достигнута. Он смутился, заколебался, но все-таки двинулся вперед, словно во сне. На часах было без десяти двенадцать. Снегопад закончился.

Шарль Таллар стоял столбом, разглядывая мыски своих ботинок. Он чувствовал, что смешон. Казалось, прошла целая вечность. Сверху что-то хлопнуло, он поднял голову и увидел, что какая-то женщина закрывает ставни.

Надо взять себя в руки. Он решил закурить сигарету, зря истратил три спички и отказался от этой затеи.

А что, если эта история всего лишь розыгрыш, подстроенный его учениками? Нет, почерк слишком изящный, стиль изысканный и бумага из самого дорогого писчебумажного магазина.

Он не мог двинуться с места, ничего не видел, ничего не слышал, весь погрузившись в ожидание.

Вдруг раздался тихий звук, словно кто-то скребется.

Он навострил уши, весь напрягся: нет, вроде бы тихо. Бросил взгляд на часы-луковицу — без пяти двенадцать. Снова что-то скрипнуло: может быть, шаги?

Он не мог понять, откуда доносятся звуки. Похоже, откуда-то из темноты в конце тупика. Он медленно обернулся. Ничего не видно. Он почувствовал, как колотится сердце. Она не придет, да это и к лучшему. Местечко это ему совсем не нравилось. Какая несуразная мысль: назначить свидание в этом странном месте в такую поздноту!

«Да будь же мужчиной, в конце концов!»

— Привет, Шарль, — прошелестел голос.

Он вгляделся: вокруг фонаря задвигались смутные тени.

И тут почувствовал сзади дыхание.

— Я тут, Шарль.

Горло пронзила дикая боль. Его охватила паника, он застонал и ничком упал на припорошенную снегом мостовую. Прежде чем наступило небытие, в расширенных от боли зрачках отразилась зеленая голова крокодила.

Прошло немало времени, прежде чем Аристотель почуял приближение своего божества. Легавый пес не сводил глаз со щеколды. Хвост его нетерпеливо мотался туда-сюда. Голод и желание поскорее опорожнить мочевой пузырь замутняли чистую радость от встречи с тем, кому он был предан всей своей собачьей душой. Когда дверь открылась, он принялся скакать вокруг хозяина, подвывая от радости.

— Убери лапы, Аристотель, пойдем писать, я приготовил тебе твою похлебку, — проворчал Рене Кадейлан.

Аристотель пулей вылетел из комнаты и помчался в сторону Часового тупика: единственный заветный фонарь манил его и тянул, как магнит притягивает стрелку компаса. Какое наслаждение нарушить наконец запрет и облегчиться между двумя стенами — в этом месте его обычно приучали сдерживаться. Он пометил территорию и уже собирался вернуться к своей похлебке и к любимому хозяину. Но тут черный блестящий нос собаки уловил какой-то заманчивый запах. Он был так возбужден, что не обратил внимания на знакомое позвякивание вилки о миску.

— Аристотель! Где тебя черти носят? Час ночи, мне уж дрыхнуть пора, с ног валюсь. Быстро сюда!

В три скачка пес вернулся к дому на бульваре.

— Где ты так морду извозил, свинтус? А ну покажи… Ох, ты крысу, что ли, замочил, кровищи-то сколько!

Аристотель взлаял и помчался назад. Рене Кадейлан побежал за ним. Под фонарем он различил какой-то лежащий предмет.

«Пьянчуга, видать… Насосался как клещ».

Он присел на корточки, наклонился над телом и, в ужасе отпрянув, так и сел на задницу.

— Трупак! Самый что ни на есть настоящий! Ох, ему перерезали глотку, что за дерьмо вообще! Жуть какая! Плюшевый крокодил, обмотанные камни, голубой мелок…

Глава восьмая

Четверг, 2 ноября

В свои двадцать лет Рено Клюзель легко мог бы позволить себе жить припеваючи и проводить время в праздности: его родители были обеспеченными людьми, он жил в их особняке на улице Бак, и они без всяких проблем содержали его и не требовали, чтобы он шел куда-нибудь служить. Отец, директор адвокатской конторы, довольствовался тем, что сын получил диплом школы коммерции, и большего от него и не требовал. Мать, которая выглядела и вела себя так, словно ей было тридцать пять, хотя на самом деле ей уже стукнуло пятьдесят, думала только о своей внешности, и ее вовсе не заботило, какое поприще выберет для себя ее единственный сын, которым она и в детстве мало интересовалась. Что до самого юноши, ему надоело порхать и бездельничать и он помышлял о карьере репортера. Ежемесячные визиты дяди Антуана, главного редактора «Паспарту», еще больше распаляли его стремления, подогретые чтением криминальных романов, созданных воображением модного и весьма плодовитого автора: некоего Жозефа Пиньо.

Случай с Робером Доманси послужил для него поводом попробовать себя в деле. Рено Клюзель был не обделен интуицией: он догадался, что это загадочное убийство — дело рук хитрого, ловкого убийцы, который на этом наверняка не остановится. В ожидании нового злодейства он снял меблированную комнату у владельца кабака, в который частенько заходили городские стражники из комиссариата.

Ранним утром 2 ноября, когда он допивал свой кофе со сливками, его упорство наконец было вознаграждено. В районе часа ночи служитель из кабаре «Небытие» нашел в Часовом тупике мужской труп с перерезанным горлом. К заднему карману брюк приклеена этикетка, на которой напечатано:

Лицей Карно

И дальше красным карандашом приписано от руки:

Шарль Таллар — сукин сын

И мочалок господин…

Никаких следов бумажника, но зато сразу заметно было, что вокруг тела разложили те же предметы, что и в прошлый раз: поддельная миниатюра, пустые водяные часы, пакетик с зернами и черным гравием, три камня, обернутые в белую ткань, и плюшевый крокодил. На этот раз к этим предметам прибавился голубой мелок. Допрос охранника из кабаре «Небытие», некоего Рене Кадейлана, ничего не дал. Женщина по фамилии Самбатель, живущая в доме, возле которого было совершено убийство, закрывала ставни на ночь после партии в безик[36] с соседями и заметила возле фонаря мужчину. Но поскольку в переулок частенько заглядывали разные пьяницы, она уже к ним как-то привыкла и не придала этому никакого значения. Комиссар рвал на себе волосы, а Рено Клюзель торжествовал: ему достались все лавры.

Хотя не было еще и шести часов, Од Самбатель, которая страдала бессонницей, уже слонялась по дому в бесформенной душегрейке. Когда в дверь осторожно поскреблись, она собиралась сварить себе цикорий с молоком. Шаркая тапочками, она открыла дверь и улыбнулась раннему посетителю.

— О, как рада вас видеть! Мсье молодой журналист! Я собиралась сделать гренки, позавтракаете со мной? Тут недавно приходил этот невежа комиссар, вытащил меня из постели, чтобы задавать мне всякие дурацкие вопросы, и все противно слюнявил карандаш… Эта канцелярская крыса лучше бы убийцу арестовала!

— Так где его взять, убийцу?

— Да это же ясно как день! Убил Фермен Кабриер, уличный художник!

— Уличный художник?

— Ну да, он рисует мелками, размалевывает тротуар, а ему за это деньги платят. Маляр, одним словом. Голубые деревья, фиолетовые дети, вы наверняка на это натыкались, нет? У него не все дома, он с луны упавший. А когда она полная, такое происходит…

— Что происходит?

— Про оборотней слыхали? Это такие же люди, как вы и я, но в полнолуние они превращаются в диких зверей, ну и вот…

— Как вы можете так уверенно это утверждать?

— Про волков-оборотней?

— Про виновность этого… как его…

— Фермена Кабриера? Да потому что возле тела нашли голубой мелок! И потому что вчера этот славный Илер Люнель, посыльный в бакалее Фулон, который помогает мне, два раза в неделю приносит продукты, сам, своими глазами видел рисунок Фермена на бульваре Клиши. Сядьте уже, что стоите как столб, глаза мне мозолите. Пейте кофе, а то остынет.

Рено Клюзель с отвращением покосился на беловатую жидкость, которую она налила ему в стакан.

— Так что было на том рисунке, мадам Самбатель?

— Человек, лежащий на земле, с вонзенной в грудь косой. Зря вы делаете такое лицо, это чистая правда. И Фермен такого же роста, как тот человек, которого я заметила на прошлой неделе, кажется, в воскресенье вечером. Вам еще нужны доказательства? Да он одержимый, он рисует на асфальте все смертоубийства, которые совершил. Вы напишете об этом в «Паспарту»?

— А где он живет?

— Вот в этом вся загвоздка! Никто точно не знает, где ночует этот Фермен. День здесь, день там. Единственное, в чем можно быть уверенным, что он ошивается где-то в этом районе. Наша мостовая еще извозюкана следами его художеств, хороший же пример для детишек!

В кухню зашел еще один человек. Клочковатая борода, желтоватые седые волосы, кожа как пергамент, воспаленный взгляд — на Рено Клюзеля он произвел отталкивающее впечатление.

— Ну что, Илер, вы, кажется, разволновались, — отметила Од Самбатель.

— Народ волнуется с тех пор, как полицейские отвезли в морг второй труп. Подозревают Фермена Кабриера. Есть желающие устроить облаву.

— Мсье Люнель, опишите мне, пожалуйста, что он нарисовал на бульваре Клиши, — попросил Рено Клюзель.

— Нарисовано очень реалистично, голубым мелом. Я напоролся на него возле бакалейной лавки, где я работаю посыльным. Там человек лежит на спине возле газового фонаря, грудь пронзена таким длинным лезвием, которое еще насаживают на палку, я забыл слово, вертится на языке…

— Коса?

— Точно. Что самое удивительное, он смеется, да-да, он смеется. Но самое ужасное — эта надпись внутри маленького облачка, меня это вообще вывело из себя.

— Что за надпись такая?

— Оскорбительная для нашего магазина. Я тут же рассказал вдове Фулон, уж больно плохая реклама для нас эта надпись. «Ну, гад какой! — завопила она. — Илер, принесите ведро воды и хозяйственное мыло и пусть Колетт отмоет эту гадость!»

— Уничтожение улик, — отметил Рено Клюзель.

— Сразу видно, что вы не работаете у вдовы Фулон, таких, как она, раз-два и обчелся.

— Да этот Кабриер полоумный, ему на свободе делать нечего! — вскричала Од Самбатель. — Илер, ваш долг — предупредить представителей власти.

— Вот как раз, мадемуазель Од, я пришел сюда, чтобы спросить ваше мнение, я просто с легавыми не очень-то люблю дело иметь…

— Но сейчас совсем другое дело! — воскликнула она, ударяя ложкой по столу. — Жизнь наших сограждан в опасности, нужно отловить этого полоумного. Напишите об этом в вашей статье, мсье. Если пресса взбудоражит общественное мнение, полиция хоть зашевелится, вместо того, чтоб груши околачивать. Так что, Илер, дуйте в комиссариат.

В девять часов продавцы газет носились по улицам, приставая к похожим и горланя:

— Покупайте «Паспарту»! Второе убийство в Часовом тупике! Резатель еще на свободе!

Реакция последовала незамедлительно. После сенсации в «Паспарту» новость напечатали во всех газетах. Директор лицея Карно, который покупал только газету «Галуа», с ужасом прочитал, что жертвой оказался не кто иной, как Шарль Таллар, один из его преподавателей, и поспешно связался с комиссаром XVII округа, который незамедлительно спихнул это мудреное дело своему коллеге в XVIII округе. Рено Клюзель смог набросать словесный портрет честного, порядочного учителя французского языка, которого любили ученики и уважали коллеги и который вел строгую монашескую жизнь, — потому таким странным и загадочным и выглядело убийство. Газета «Паспарту», которая никогда не могла пожаловаться на недостаток воображения, во втором выпуске опубликовала призыв к свидетелям, обещав в награду годовую подписку, и сопроводила его рассказами посыльного из бакалеи вдовы Фулон и жилицы дома в Часовом тупике. Оба указывали на уличного художника по имени Фермен Кабриер.

Кэндзи словно прирос к своему письменному столу и пустил корни. Виктор и Жозеф должны были дождаться полудня, чтобы обменяться впечатлениями по интересующему их вопросу. Они вели банальные разговоры о погоде, о семьях, о литературных новинках, а сами сгорали от нетерпения.

В целях предосторожности Виктор перенес место встречи: «Потерянное время» было слишком близко к книжному «Эльзевир». Его выбор пал на задрипанное бистро на улице Бонапарта «Взад-вперед», где крутился молодняк из Школы изящных искусств. Там не было никаких шансов встретить в обеденное время кого-либо из завсегдатаев магазина.

Как только Жозеф зашел в кафе, он сразу понял, что это идеальное место для тайных сборищ и приватных бесед. В этом дешевом ресторане, шумном, дымном и мрачном, они с Виктором не увидят ни одного знакомого лица. Он сел в центре зала, заказал бифштекс с картошкой и развернул «Паспарту». И тут так поразился, что аж дыхание у него перехватило, и онемевший, с выпученными глазами он вцепился в газету дрожащими пальцами, перечитывая статью с начала. Он даже не заметил, как напротив расположился Виктор.

— Жозеф, ваш картофель. Что это у вас с лицом?

Тот молча протянул ему газету. Виктор впился глазами в строчки:

…полиция устроила облаву, чтобы разыскать некоего Фермена Кабриера, который нарисовал на площади Тертр оранжевый силуэт человека, насквозь пронзенного косой. Владелец мастерской фарфора на улице Лепик заметил картинку, изображающую крокодила, вставшего на задние лапы, который танцевал польку-бабочку со скелетом.

Рисунки эти были сделаны недавно, они могли быть выполнены только после снегопада в ночь преступления, потому что этим утром тротуар был сухим. Опрос торговцев, домохозяек и школьников оказался безрезультатным.

— Целых двое! — пробормотал Жозеф. — Вдову Фулон я знаю, заходил к ней в магазин. А с Ферменом Кабриером я разговаривал, и он, похоже, не так прост, как кажется. Эти преступления связаны между собой, все сходится: поддельная миниатюра, крокодил…

— Знаю, знаю, Жозеф. А давай порассуждаем. С какой стати учитель французского из приличного лицея, к тому же холостяк примерного поведения, будет болтаться в XVIII округе в столь неподобающе поздний час?

— Девушек искал.

— Правдоподобно, но бездоказательно. Мне кажется, тут кое-кто замешан.

— Кое-кто? Кого вы имеете в виду? Шарлину Понти?

— А почему нет? Она как-то странно себя ведет, слишком настойчиво ко мне пристает. Надо еще прощупать ее воздыхателя, которому она кружит голову, тоже актер, я записал, как его зовут… Арно Шерак. Она рассказала мне, что Робера Доманси шантажировали.

— Шантажировали? Почему?

— Думаю, точно не за махинации с кассой театра, поскольку и персонал, и актеры все знали об этом.

— Это усложняет дело.

Жозеф отодвинул свою тарелку.

— Я не голоден. Послушайте, нельзя позволить, чтобы нас обставил этот газетчик, Рено Клюзель. Сопляк, молоко на губах не обсохло. Сегодня днем мне необходимо что-то выяснить, ведь завтра мы поедем на аукцион. Придумайте что-нибудь для Кэндзи, я хочу опередить полицейских и этого Рено Клюзеля, инстинкт подсказывает мне, что Фермен Кабриер явно замешан в этой истории.

* * *

«Ух ты, зараза, как же мне раздобыть адрес этой пожилой дамы, которой я тут накануне накупил провизии? А, знаю!»

Жозеф прыгнул в омнибус на остановке «Белая площадь». Не удостоив взглядом огромную нарядную карусель, он доехал до бульвара Клиши и влетел в бакалею вдовы Фулон.

Хозяйка орудовала специальными щипцами, пытаясь извлечь селедку из рассола. Увидев Жозефа, она упустила рыбину, вытерла руки о передник и обольстительно улыбнулась.

— Мсье вернулся? Что желает мсье?

— Вы мне тут хвалились вашим фуа-гра и вашим копченым лососем, так вот, у одного из моих друзей в конце месяца свадьба, он придет за покупками, но хочет заказать доставку, это возможно?

— Конечно, мсье, конечно.

Она открыла конторскую книгу, обмакнула перо в чернильницу.

— Давайте я запишу, а как его зовут?

— Клюзель, Рено Клюзель, улица Бательер, дом 40.

— Это очень любезно с вашей стороны, мсье.

— Я тут как раз вспомнил о вас сегодня утром, когда читал газету. Надо же, как неприятно! Вроде бы посыльный из вашего магазина обнаружил какой-то замогильный рисунок у вас на пороге.

— Представляете, какая мерзость! Злоумышленик, гнусный завистник хотел испортить мою репутацию, но теперь ему недолго прятаться, его сцапают и отрубят ему башку.

— И что там было?

В магазин зашли три суетливые домохозяйки, но это не помешало вдове выплеснуть до конца свою ярость:

— Труп и еще какая-то гнусная надпись. Я уже говорила с полицией, у меня порядочное заведение, вон те дамы могут подтвердить. Не так ли, мадам?

Дамы бурно закивали.

— Дайте мне две плитки шоколада — это для моей дочки, и пакетик драже, — сказал Жозеф и как бы невзначай поинтересовался: — А что, собственно, за надпись?

— Да гадости всякие! Типа, что торговый дом не дает в кредит, и еще какая-то белиберда про время, не то, в котором мы живем, а то, что бежит… Ну это же вранье! Как подумаешь, сколько народу у меня отоваривается в кредит… В рай этого Фермена Кабриера точно не пустят, даю слово Пелажи Фулон.

— Дайте еще, пожалуйства, пакет кофе и скажите мне, где живет эта пожилая дама, которой я тогда накупил ваших прекраснейших продуктов, я обещал занести ей кофе, но замотался и забыл.

— Матушка Ансельм? Дом 38 по нашему бульвару, шестой этаж. Не беспокойтесь, вашего друга, мсье… м-м-м… Клюзеля, обслужат как махараджу.

На четвертом пролете черной лестницы Жозеф почувствовал, что ноги у него подкашиваются от усталости. На пятом сбилось дыхание.

«Ненавижу высоту…»

Наконец шестой! Вот радость-то!

Покоритель вершин устремился в коридор с множеством дверей в комнаты служанок. В конце коридора свет не горел, нужно было двигаться на ощупь.

«Швейцар сказал, что она живет здесь».

Он постучал.

Матушка Ансельм встретила его, ласково улыбаясь, усадила на соломенный стул и сама села на кровать. Жозеф оглядел скромную обстановку: все лучилось чистотой. Он тотчас же почувствовал себя уютно, как дома: словно в детство попал.

— Я принес вам пакет кофе.

— О! Как это мило с вашей стороны, а то все цикорий да цикорий… Кофе мне не по карману, больно уж дорог. Вы просто умница, молодой человек, потому что лазить по этим лестницам с моими суставами… Двадцать лет я как вьючный мул таскала тележку с овощами и фруктами, закупалась в Ле-Аль и взад-вперед ездила по бульвару Рошшуар. А с какой стати вы оказываете мне эти услуги?

— Я могу задать вам один вопрос?

— Ну давайте.

— Вы знакомы с Ферменом Кабриером?

— Знакома ли я с ним! Да я его еще мальчиком помню. В былые времена мы с моим стариком жили на Холме, мы были молоды, эх! Мы жили на улице, которая круто спускалась вниз, к мостовым и рынку, это еще до строительства Сакре-Кёр, тут была деревня деревней. У каждого был собственный сад, собственный колодец, мы держали корову, и я продавала масло до того, как заняться торговлей овощами. Мы жили деревенской жизнью, как одна семья, помогали друг другу. После школы я смотрела за детишками тех соседей, кто работал допоздна. Фермен был моим любимчиком, такой был славный парнишка, не дергался по пустякам, десять лет ему было, тощий как жердь, маленький мышонок, да что там говорить, недоношенный, сперва вообще говорили, не жилец! Он хорошо учился, вечно сидел над книжками, которые ему давал учитель. Он часто получал награды, но поскольку был замкнут и нелюдим, его считали слегка ненормальным. Он уже тогда рисовал, мечтал стать художником, только, сами понимаете, заниматься у мастера в мастерской, когда твои родители едва сводят концы с концами, а у тебя при этом еще время от времени случаются припадки падучей… Когда его папа и мама померли, он собрал свои манатки и исчез. Я хотела оставить его у нас, но мы слишком бедны. Увидела его снова я только через два года. Он рассказал мне, что ходил на корабле до Тонкина, драил палубу и колол матросам татуировки. Это все, что мне удалось узнать, он по большей части молчун. Живет как живется, выкручивается, лишь бы получалось делать то, что ему нужно, а ему в жизни одно нужно — рисовать на тротуаре. Иногда он находит себе какую-нибудь сдельную работенку часа на три, но ничего постоянного даже не намечается. Знаете, мсье, люди чешут языками, они болтают, что безработные все бездельники, подонки общества, но когда ты с детства ни в чем не нуждаешься, ты не имеешь права судить других. Я пытаюсь ему как-то помочь тем, что в моих силах. А почему вы им интересуетесь?

— Вы мне показывали амулет, который он вам подарил, я подумал, что вы дружите и…

Жозеф оглядел по очереди слуховое окно над водостоком, начищенную плитку, железную кровать, милое лицо матушки Ансельм в облаке седых волос. И решился.

— Поскольку вы все равно это узнаете, скажу: полиция подозревает его в двух убийствах, которые были совершены в Часовом тупике.

— Что вы говорите? Его? Да он кроткий как ягненок. А когда было совершено первое преступление?

— 29 октября, примерно в полночь.

— Тогда это точно не он, он был тогда у меня. Надо вам сказать, что это день моего рождения, шестьдесят восемь лет стукнуло. Я Скорпион по знаку, но я не могу предательски ужалить из-за угла. Было поздно, холодно, он спал на коврике, завернувшись в покрывало, и ушел с утра, выпив кружку цикория. Вы мне верите, а?

— Да, я вам верю, но вам придется повторить свое свидетельство полиции.

— Я готова подтвердить, будьте уверены. А когда произошло второе убийство?

— Вчера. На том же месте в тот же час.

— Не он это! В хорошую погоду с наступлением сумерек он ночует на Холме в кустах. А зимой находит пристанище на заводе по сборке омнибусов, на углу улицы Шампьонне. Он старается принести людям пользу, спросите кого хотите, о нем никто дурного слова не скажет.

— Я это и хочу сделать. Не беспокойтесь, я вытащу его оттуда. А к вам я еще зайду.

Матушка Ансельм помрачнела.

— Ох, нервы у меня шалят! Не представляете, чего только себе на ночь не напридумываешь! Мысли бегут, не остановишь. Ну вы точно ко мне еще придете? Обещаете?

— Обещаю, — твердо сказал Жозеф, кладя на стол пакетик драже и две плитки шоколада.

Большой завод на улице Шампьонне выполнял все операции по сборке омнибусов и трамваев. На его территории теснилось огромное количество мастерских и объединений. Каких здесь мастеровых только не было! Каретники, мастера по колесам, наладчики рессор, кузнецы, плотники, краснодеревщики, стекольщики, фонарщики, токари, оцинковщики, болторезчики, шорники населяли этот маленький трудолюбивый город. Как же проникнуть туда? К кому обратиться, чтобы найти среди толпы рабочего люда Фермена Кабриера?

Небо потемнело. Вскоре заводской гудок отпустит всех на волю. Жозеф решил рискнуть. Он подошел к будке и спросил ночного сторожа, который как раз заступал на ночную смену. Тот недоуменно пожал плечами.

— Я ночной сторож, вот дневной может знать. Не я же сюда рабочих нанимаю. Завтра зайдите, я узнаю. Как, вы сказали, его зовут?

Тут Жозеф заметил в глубине сторожки, на столе, рядом с котелком, страницу газеты «Ле Пти Паризьен», где две полосы занимала статья с заголовком:

Второе убийство в Часовом тупике. Предполагаемый преступник — Фермен Кабриер — в настоящий момент разыскивается полицией.

— Мишель Бувьер, — тут же ответил он. — Высокий блондин, краснодеревщик.

— Не знаю такого, — пробормотал ночной сторож, шуруя в печи кочергой.

Глава девятая

Суббота, 4 ноября

Хельга Беккер ворвалась в книжный сразу после открытия.

— Здравствуйте, мсье! Ну вот, нас избавили от убийцы, Париж весь бурлит! А во всем остальном мире тоже все убивают друг друга как хотят, вот ужас-то!

Жозеф, который стоял на лесенке возле полок, соскользнул вниз.

— О чем это вы? — нехотя поинтересовался Кэндзи.

— О преступлениях в Часовом тупике, о Бурской войне, ну не знаю! Нет ни одной газеты, которая бы не разжигала в человеке самые низменные истинкты. Вместо того чтобы стараться поднять народ до своего уровня, как учит мсье Эмиль де Жирарден, газеты сами опускаются до уровня читателя, я, в конце концов, стану читать только журналы мод!

Она швырнула на прилавок «Паспарту», которую мгновенно подхватил Виктор.

— Они его поймали, — шепнул он Жозефу.

— Кого?

— Фермена Кабриера. Какой-то служащий омнибусной компании его выдал.

— Немного внимания, пожалуйста, — попросила фройляйн Беккер, — у меня важная новость: я обручилась!

Кэндзи, оживившись, поднял голову:

— Мои поздравления. И кто счастливый избранник?

— Торговец автомобилями из Франкфурта. С его помощью я получила «Сертификат специальной способности» к вождению транспортных средств не более ста пятидесяти килограммов веса. Вы можете себе представить, французскими префектурами было выдано всего тысяча восемьсот таких дипломов! Я вместе с экзаменатором села за руль авто «Клеман-Гладиатор», проехала по трудному маршруту и…

Виктор метнул быстрый взгляд на Кэндзи, убедился, что тот плотно взят в осаду, и кивнул Жозефу на дверь задней комнаты.

— Что они собираются с ним сделать? — заволновался Жозеф. — Я уверен, что это не он, меня убедила матушка Ансельм. Где они его отыскали?

— В мастерской шорников.

— Как же глупо получилось! Надо было мне там походить по заводу позавчера!

— А кто вам сказал, что ваша матушка Ансельм не лжет, не покрывает его? Как бы то ни было, Огюстен Вальми постарается довольствоваться этим подозреваемым и побыстрей закрыть расследование.

— Виктор! Жозеф! Идите сюда, нужно произвести инвентаризацию Мюссе! — в голосе Кэндзи слышалось беспокойство.

— Это крик о помощи, — заметил Виктор. — Пойдем, а то хуже будет.

Когда они пришли, Кэндзи уже прижался к камину, теснимый напористой Хельгой Беккер.

— Надо жить в ногу со временем, мсье Мори, За несколько су вы можете использовать одно из ста десяти электрических авто, которые Генеральная компания транспорта предоставила в общий доступ.

— Я все-таки боюсь, что на каждом перекрестке нашего города тогда окажутся задавленные пешеходы, — проворчал Кэндзи.

— Я предпочитаю ходить ногами по твердой земле, — заявила Эфросинья, которая как раз собиралась подняться по винтовой лестнице. На самом верху лестницы стояла Мели Беллак и боязливо на нее поглядывала.

— Наш внучок все такой же непоседа? — поинтересовался Кэндзи, внимательно разглядывая бюст Мольера.

— Если бы он был в том возрасте, когда носят форму, он бы показал этим «бузотерам и буроломам», которые осмелились восстать против англичан.

— Вообще-то это голландские фермеры, — уточнила Хельга Беккер.

— Да и наплевать! Я так подозреваю, что это дикари, которые пляшут под звуки тамтама. И потом, что это за страна такая, с гулькин нос: Трамваль какой-то. Кто о ней до этого слышал?

— Трансвааль, четвертая «н», два «а», — бросил Кэндзи, явно уже на грани нервного срыва. — Будь я проклят, если вам удастся найти его на карте.

— А вот и ошибаетесь! Я найду его там, где ему самое место, в Африке, это континент, где куча неизученных земель, и меня туда не заманишь, ни пешком не пойду, ни на велосипеде не поеду, ни на вашей этой электрической машине. Вот так, давай, потешайся, — крикнула она Жозефу, — насмехайся над матерью! Ох, уснуть бы и никогда не проснуться! А вы там, альпинистка-скалолазка, не хотите что-нибудь приготовить на ужин?

Виктор наклонился к Жозефу и прошептал ему в ухо:

— Мне надо увидеться с комиссаром Вальми. Прикройте меня, а потом подходите к трем часам в кафе «Взад-вперед». Попробуйте еще расшевелить вашу матушку, пусть побушует, тогда никто и не заметит, как я уйду.

— Да ее и шевелить не надо. Она и так готова к извержению, точно вулкан.

Он сказал нарочито громко, жалобным тоном:

— Мама, если тебе не трудно, ты могла бы говорить на полтона ниже, а то я не могу сосредоточиться на Мюссе.

Невзирая на свою занятость, Огюстен Вальми весьма любезно принял Виктора. В его свежевыкрашенном кабинете теперь красовалась репродукция картины «Разбитый кувшин». Ему нравилась эта работа Грёза[37], которая символизировала утраченную девственность: она укрепляла его в уверенности, что женщины — непредсказуемые создания, и их хрупкость — лишь иллюзия, приманка для сильного пола. Огюстен Вальми был непривычно весел, потирал руки и даже предложил гостю сигару.

— Дорогой мой Легри, ну вот мы и избавились от этого заковыристого дела. Уличный художник, куда катится мир? Он в камере предварительного заключения.

— А какой, вы считаете, у него мотив преступления?

— Вскорости выбьем из него и мотив. Все указывает на него, он постоянно размалевывает тротуар кошмарными сценами, иллюстрирующими убийство Робера Доманси и Шарля Таллара. Он обронил свой мелок возле его тела. Кроме того, две почтенные личности практически опознали его. Тут дело ясное.

— Почему же он выдал себя таким глупейшим образом?

— Потому что он, дорогой мой, потому что он действовал по образу и подобию любого другого преступника. Я информировал мать Робера, в Узесе, она настаивает, чтобы сына похоронили там. Это у черта на куличках, я туда не поеду!

— Узес? Мне приходят на память две строчки из Жана Расина, который жил там как-то в течение года:

Прощай, Узес, о город вкусной снеди,

Здесь двадцать корчмарей чудесно проживут,

Но с голоду умрет книготорговец.

— Расин? Надо же. Жаль, но я не стану совершать туда паломничество, лучше денек отдохну и поужинаю у Прюнье. Вознагражу себя за работу супом с устрицами и блюдом улиток, потом проведу вечер «У Максима», где светские вертихвостки будут пытаться меня соблазнить. Интересно, посчастливится ли мне повстречать Лиану де Пужи, чья постель слывет такой гостеприимной?

— Господин комиссар, вспомните, что случилось с нашим последним президентом Республики.

— Прошу вас, мсье, я на пятнадцать лет моложе старины Феликса Фора, придерживаюсь строгой диеты, постоянно хожу пешком, романтизм мне чужд, я не рискую сложить оружие во цвете сил в объятиях красотки. Ну я не лишаю себя иногда приятных излишеств, чего-нибудь мучного, например, потому что при разумном соблюдении чувства меры это вовсе не опасно.

— Я не собирался читать вам нотации.

— Я видел вас в компании этой бесстыдницы в саду Пале-Рояль, вы, кажется, были готовы поддаться ее чарам. Проще поймать ветер в поле.

— Вы что, меня выслеживали?

— Какое противное слово! Я просто убедился, что вы преисполнены доброй воли помочь мне, но теперь это больше не нужно, поскольку мы поймали убийцу.

— Он уже признался?

— Терпение, у нас свои методы.

— А как же мотив? Вы меня, конечно, извините, но просто так не убивают.

— Какой может быть мотив, когда мы имеем дело с неуравновешенным субъектом, или же у него раздвоение личности, как у доктора Джекила, героя знаменитого романа Стивенсона, который я читал в оригинале?

Виктор вспомнил свою беседу с Шарлиной Понти и ее ироничное, даже язвительное замечание по поводу Робера Доманси: он словно хотел усидеть одним задом на двух стульях…

— Я очень признателен вам за вашу своевременную помощь, мсье Легри. Я надеюсь, что отныне вы сможете целиком отдаться торговле книгами. Подумайте над словами Расина о том, что «умрет книготорговец» и пословицу о том, как «повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить». Ваша военная служба окончена, возвращайтесь в семью.

— К черту ваши цитаты и поговорки! — отмахнулся Виктор. — Я не дурак и всегда был очень осмотрителен.

Огюстен Вальми встал и оперся руками на стол: аудиенция была окончена.

— Да, кстати, Легри, когда вы мне наконец найдете «Мемуары Видока»?

«Вот наглец! Спровадил меня, вроде как отпустил домой, словно я его подручный. Жалкий фат! Конечно, тебе удобно подвести под монастырь беззащитного бедолагу. Художника всякий обидит! Надо поговорить с воздыхателем Шарлины, как его, Арно… Арно Симпатяга».

Арно Шерак сомневался в своем таланте настолько, что порой считал себя отвратительным актером и через день раскаивался в решении покинуть родную деревушку Латуй-Лентийяк и переехать в Париж. Ни успех, ни комплименты, ни похвальные отзывы критики не могли убедить его в собственной значимости. Когда его хвалили, он думал, что над ним насмехаются. Давали ему главные роли, но он оставался на ролях второго плана. Иногда он вставал с постели, исполненный воодушевления, божественного вдохновения, которое уже привело его в труппу «Комеди-Франсез» и не оставило до сих пор. Но неделя сладкого опьянения проходила, он достигал вершин своей отваги и силы, и тут на него вновь набрасывались беспокойство и хандра. Трах-тарарах! И одного вскользь оброненного слова, одного неправильно понятого замечания хватало, чтобы это непрочное душевное равновесие рухнуло и неуверенность вновь начала охватывать его при каждом шаге. Эта тоска так изнуряла его, что он нашел себе некую паллиативную меру[38], на которую возлагал все свои надежды: любовь. Только нежная подруга сумеет внушить ему веру в себя. Его выбор пал на головокружительную Шарлину Понти, он разразился каскадом букетов, духов и лакомств, и каков оказался результат: ему предпочли Робера Доманси, тщеславного нахала, который считал себя выше гениального Фредерика Леметра. Страшную смерть соперника он воспринял с облегчением, но к цели все равно не приблизился. Истерзанный духом, он оставил надежды покорить прелестницу и довольствовался тем, что подавал ей реплики на сцене.

Хотя на улице было прохладно, он безо всякого аппетита жевал молочный хлебец с куском холодного мяса, сидя на скамейке в парке Пале-Рояль и глядя на бассейн. И тут к нему подошел какой-то незнакомый человек.

— Мсье Шерак? Мне в билетной кассе театра сказали, что вас можно найти здесь. Разрешите представиться: Виктор Легри, книготорговец. Шарлина Понти мне о вас рассказывала.

Арно Шерака словно током пронзило, он уронил свой сэндвич, из-за которого тут же начали ссориться воробьи и голуби.

— Вы друг Шарлины?

— О нет, просто знакомый. Тайна бродит по парижским улицам, преступления и злодейства вызывают мое любопытство. Убийство Робера Доманси показалась мне интересным случаем. Вы были дружны с ним?

Арно Шерак смахнул крошки с брюк.

— Не ждал ничего другого от Шарлины, она меня презирает. Она, наверное, растрезвонила про наши с Робером разногласия. Меня подозревают, да? Нет смысла притворяться книготорговцем, господин инспектор. По правде сказать, я очень рад, что этого коварного соблазнителя казнили. Вяжите меня, мне наплевать! И знайте, что его смерть меня только порадовала.

— Нет-нет, вы ошибаетесь, я, правда, книготорговец. Вот моя визитная карточка. Никто вас не подозревает. Шарлина Понти…

— Сучка! — яростно воскликнул Арно Шерак.

— Она испытывает к вам чувства, уверяю. Она просила, чтобы вы подтвердили то, что она рассказала мне.

— О чем еще?

— Она услышала, как Робер Доманси ссорился в своей гримерке с незнакомцем, вы были там?

— Я был в коридоре, она меня оттолкнула.

— Она только претворяет в жизнь изречение Пьера Корнеля: «И желание растет, если осуществление затягивается»[39].

Арно Шерак изволил улыбнуться.

— Вы действительно так считаете?

— Типичная женская тактика. Шарлина Понти оттачивает на вас свое искусство: заставить просить, как о милости, то, что она сама горит желанием вам предложить. Расскажите мне, что вы заметили.

Виктор сосредоточенно крутил педали, направляясь к северу столицы. Таким образом он успокаивал нервы после разговора с Арно Шераком. По правде сказать, он был в этом состоянии с тех пор, как Огюстен Вальми его безжалостно отстранил от дела.

«Погоди маленько, старина, если ты решил, что меня обставил, ты попал пальцем в небо: я на корпус впереди тебя».

Он остановился, заскочил в кафе «Дюваль», чтобы согреться, заказал рагу из баранины с репой и графинчик красного. Прежде чем вновь прыгнуть в седло, он позвонил Кэндзи и извинился за внезапный отъезд: горло вдруг заболело, видимо, начинается ангина.

Въезд в Часовой тупик был перегорожен, туда пускали только жителей окрестных домов. Бульвар Рошшуар являл собой печальную картину пейзажа после свадьбы: небольшие группки людей шушукались, стоя на тротуаре. Человек с длинной палкой, на конце которой были губки, переходил улицу и чуть не протаранил Виктора, который едва успел затормозить.

— Осторожней нельзя? — пробурчал человек с палкой.

— Простите, — ответил Виктор, — я журналист, разыскиваю служащего кабаре «Небытие», того, который нашел тело.

— Рене Кадейлана?

Человек с палкой наклонился и поднял одну из своих губок. Его явно больше заинтересовал велосипед, чем вопрос.

— Это то, что мне надо, за сколько вы приобрели вашу машинку?

— Я не знаю, это мой патрон покупал. Так что с мсье Кадейланом?

— Рене так надоели легавые и репортеры, что он свалил с квартиры. Он квартируется в бакалее Фулон, где работает его цыпочка, это дом 42 по бульвару Клиши. Только молчок! Если он узнает, что это я вас направил туда, он мне уши надерет.

Пелажи Фулон довольно прохладно отнеслась к идее Виктора припарковать велосипед в помещении магазина.

— Прислоните его к стене, вот здесь, между капустой и картошкой. Что вам угодно?

— Я бы хотел поговорить с мсье Рене Кадейланом.

— Ну, здесь на гостиная и не переговорная комната, здесь бакалея! Идите внутрь, в подсобное помещение, — сухо сказала она. — Он там увивается вокруг этой фефелы Катрин, хорошо, что хоть Колетт испытывает какую-то тягу к труду!

Виктор пошел вдоль полок. Рыжеволосый гигант беседовал с двумя девушками: одна — темненькая, кругленькая, разрумянившаяся, вторая — блондинка, с тонким, бледным лицом, которая улыбнулась Виктору.

— Мадам, добрый день. Мсье Кадейлан, у меня к вам дело. Я журналист, я знаю, что вас уже замучили мои коллеги, но я отниму у вас всего несколько секунд.

— «Паспарту», «Галуа», «Эклер», легавые — да это уже просто скучно! Не рассказывайте только, что моя персона популярна на юге Франции и что вы работаете в «Пти Провансаль»!

— Рене, — вмешалась блондинка, — дай ему отработать свой хлеб, ответь ты этому господину, ты ведь сам в восторге, что оказался в центре внимания.

— Спасибо. Мадемуазель…?

— Колетт Роман.

— Это вы отмывали надпись и рисунок на пороге вашего магазина?

— Откуда вы знаете?

— Это было в статье в «Паспарту». Приказчик рассказал.

— Да, я. Мне это показалось забавным, я пыталась объяснить вдове Фулон, что стирать их было бы неправильно, но она не желала меня слушать.

— А вы помните точный текст этой надписи?

— Да, я даже переписала. Одну минуточку.

Она открыла выдвижной ящик и протянула Виктору листок. Он прочитал:

Такое время года, что нет времени на чувства.

— А я как же? — спросил Рене Кадейлан. — Что я могу вам сообщить, что еще не рассказывал остальным? Дату битвы при Мариньяне? 1515 год.

Колетт и брюнетка прыснули, а Виктор тем временем снял с ручки колпачок и приготовился записывать на оборотной стороне листка, который дала ему Колетт.

— Я пишу статью для «Эко де Пари», — сказал он. — Для меня важнее всего ваше личное впечатление. Был задержан человек, уличный художник, который рисует мелками, ему вменяют в вину два убийства. Мне показалось, что полиция немного поспешила.

— Ох, ну наконец-то хоть у одного голова на плечах. Я того же мнения. Стрелочник у них виноват, единственная улика — кусок мела, оставленный на месте последнего преступления, да его кто угодно мог оставить, я это пытался объяснить полицейским, а они только глазами хлопают. Только и надо им, что повязать человека да в камеру запихнуть! Фермен Кабриер — это мечтатель, это добрая душа, плоть от плоти парижских улиц! Когда небо серое и мрачное, он раскрашивает мир в яркие краски. Когда у него у самого дурное настроение, его преследуют страшные видения, и он передает их на картинах! Но между рисунками и убийством есть некоторая разница, а?

— Я с ним согласна, — подтвердила Колетт Роман, — Фермен миролюбивый тип, да Катрин?

— Она права, — согласилась брюнетка, — он вообще-то славный малый, этот Фермен.

— А правда, что он одержим временем?

— В смысле, временами одержим или одержим временем, которое проходит?

— Ты глупая или как? Хронологией, часами, ходиками, днями, месяцами! — воскликнула Колетт, явно раздосадованная.

— Девочки, не ссорьтесь! — вступил Рене. — Фермен Кабриер, насколько я знаю, не один нам голову морочит с датами, знаю еще одного такого. Тип не из тех, кому отпустят грехи без исповеди! Я позавчера вечером выставил его за дверь кабаре «Небытие», и причем не первый раз. И он еще угрожал мне ножом!

— А кто другой-то?

— Луи Барнав, чокнутый старик, и пьет при этом как лошадь. Он убежден, что через десять дней Земля столкнется с кометой, ну все эти бредни из календарей, которые ни имеют никакого отношения к науке. В кабаре «Небытие», где я работаю, решили обернуть эти дурацкие предсказания и панические настроения в свою пользу и сделать на этом рекламу, такой вот план.

— Это шутка дурного толка! — возмутилась Колетт Роман. — Некоторые всерьез воспринимают ваше объявление, ведь есть же ограниченные, недалекие люди! Нельзя шутить с такими вещами.

— О-ля-ля, отчего бы не посмеяться, тем более что жизнь не балует, кругом борьба! А Луи Барнав правда свято верит в эту ахинею, уверяет, что, если человеческий род исчезнет с лица Земли, невелика будет потеря и что времени надоело быть часами труда для бедняков и наживы для богачей.

— А где мне можно найти этого Луи Барнава?

— Он водит дружбу с угольщиками, навещает виноторговцев, захаживает в кафешки низкого пошиба, во всякие кабаки на Холме. Можно прочесать местность и порасспросить завсегдатаев. Кто-нибудь точно укажет, где искать типа, одетого в коричневый плащ, который может стоять самостоятельно без поддержки, такой он засаленный. Тревога, дракон летит!

Мадам Фулон, встрепанная и злая, вышла из-за угла строевым шагом, словно главнокомандующий перед войском.

— И за это я вам плачу, дорогие девушки? Там народ собрался, беспокоится! А вы, могильщик, идите сторожите свое кладбище, и чтобы я больше не видела вашего дружка, который испражняется своим искусством на моем пороге, иначе хуже будет!

Катрин подошла к Рене и расцеловала его в обе щеки, явно напоказ.

— Ох, — сухо заметила вдова Фулон, усмехнувшись с видом человека, которого на мякине не проведешь, — Этот рыжий дурень вовсе не нуждается в ваших телячьих нежностях. Поправьте платье, бездельница, и идите отпустите фунт масла! А что до вас, велосипедист, раз вы ничего не покупаете, извольте освободить территорию, здесь люди работают!

— Он журналист, — ввернула Колетт.

— Я журналист и книготорговец, у меня уникальная коллекция учебников с правилами хорошего тона, принятыми в современном обществе, дорогая мадам, вот моя визитная карточка, буду рад вам услужить.

Потом Виктор повернулся к Колетт Роман, у которой дрожали губы от сдерживаемого смеха.

— Мадемуазель, взвесьте мне триста граммов пралине и двести граммов розового реймского печенья.

— Слушайте, я вспомнил! — вдруг сказал Рене Кадейлан. — У Луи Барнава излюбленное место — «Бускара» на площади Тертр.

Виктор доверил свой велосипед заботам мадам Баллю, консьержки дома на улице Сен-Пер: он решил не показываться в магазине. Он сидел в бистро на улице Бонапарта, потягивая стакан белого вина. Пыльные шары газовых ламп заливали помещение тусклым светом. Запыхавшийся Жозеф плюхнулся на стул рядом с ним и бросил на стол «Паспарту».

— Я остановился по дороге у газетного киоска. Рено Клюзель интересуется предметами, которые были разложены вокруг тел, он вот-вот догадается об их символическом значении!

— И дальше что? Как это поможет ему найти настоящего убийцу?

— А Вальми что об этом думает?

— Доволен донельзя, получил своего убийцу.

— Какой идиот! У него нет никаких доказательств его вины.

— Кто знает?

— Ну что, мы так это и оставим? Удовлетворимся?

— Вот ничто вас не удовлетворяет, Жозеф. Сплошной негатив.

— А вы что выяснили, пока я повышал сборы от продажи книг в магазине?

— Я прощупал актера по имени Арно Шерак, он увивается за Шарлиной Понти и очень доволен смертью своего соперника. Он признался мне, что был свидетелем ссоры между Робером Доманси и каким-то незнакомцем. Вы записываете?

— А как же!

— Эта сцена происходила в «Комеди-Франсез», в гримерке Робера Доманси. Он был, похоже, взбешен, а незнакомец уговаривал его успокоиться. Потом в скважине повернулся ключ, и Шерак скрылся, но успел увидеть силуэт мужчины. Но это не все.

Виктор вынул из кармана листок бумаги.

— Сегодня днем в бакалее Фулон одна из продавщиц дала мне вот это. Это копия той самой надписи мелом перед магазином.

Жозеф прочел и улыбнулся

Такое время года, что нет времени на чувства,

Торговый дом в кредит не отпускает.

— Забавно. А это было написано до или после ареста Фермена Кабриера?

— А это как раз следует выяснить. Хозяйка заставила стереть рисунок и надпись. Верните мне листок, я там с обратной стороны записал имена. Один тип, служитель в кабаре «Небытие», Рене Кадейлан, указал мне на старикашку, который помешался на теме времени, его зовут Луи Барнав. Надо найти его, займитесь этим, он удостаивает своим присутствием бистро «Бускара» на площади Тертр.

— Холм, кусты, дешевые кабаки — это по моей части, завтра туда отправлюсь.

Маленькая развязная дамочка подскочила к Жозефу и спросила у него, который час. Он только собирался посмотреть на часы, как Виктор перехватил его запястье и показал женщине на большие настенные часы. Она не стала настаивать, пожала плечами, окинула их высокомерным взглядом и двинулась к другому посетителю.

— Что все это значит? — удивился Жозеф.

— Вы извините, что я к вам придираюсь, но вы все-таки удивительно наивны. Это была проститутка, высматривающая простофилю, которого можно обвести вокруг пальца. Хотите что-нибудь выпить?

— Проклятие! Кэндзи мне разрешил отойти только на час, он поднимет шум и будет разыскивать меня с собаками!

Единственное возможное решение: свалить без шума и пыли.

Рафаэль Субран мысленно поздравил себя, что владеет таким минимумом имущества. Он жил в меблированных комнатах, и его скарб, который пополнился только за счет нескольких книг и немудреной кухонной утвари, весь умещался в двух сумках. От пассажа Вердо до его новой резиденции на улице Фобур-Пуассоньер было недалеко. Он двумя днями раньше познакомился с консьержами и очаровал их, посулив бесплатные билеты в театр «Жимназ».

Поднявшись по лестнице до последнего этажа, он оказался в комнате под самой крышей, где уютно гудела угольная печь, где кровать его была убрана, на столе стоял графинчик вина и лежали колбаса с булочкой. Он был в безопасности.

Откуда взялась эта тревога, которая поселилась в нем после того, как блондинчик-журналист подошел к нему после спектакля? Почему интересовался его отношениями с Робером Доманси? Терзаемый сомнениями, Рафаэль Субран стал припоминать все слова и движения Шарлины Понти и этого ничтожества Арно Шерака. Тут он вспомнил, что они оба о чем-то шушукались с велосипедистом, словно сошедшим со страниц «А вот и крылья»1, юмористического романа о спортсменах, который он прочитал в прошлом году. Это еще усилило его беспокойство.[40]

В коридоре раздался какой-то шорох. А вдруг это они?

Он приоткрыл дверь, чтобы иметь возможность следить за жизнью обитателей шестого этажа. Это была вотчина слуг и уборщиц, которую посещали к тому же продавцы поддельных духов и дешевых побрякушек, гадалка с картами и попугаем и даже один известный писатель, который по ночам сочинял рифмованные поздравления ко всяким памятным датам и юбилеям. Рафаэль Субран потерся в узком коридоре, намозолил глаза всем и каждому и завел многообещающее знакомство с очаровательной субреткой по имени Антуанетта, которую потом обещал себе обязательно заволочь в постель. Затем закрылся у себя, ожидая, когда уже можно будет отправиться в театр.

— Поднимут шум? Станут бить в колокола? Что-то не слышно… — пробормотал Луи Барнав.

Он сидел в «Бускара» на своем обычном месте, за столом под прямым углом к стойке. Вооружившись ножницами и клеем он пытался собрать коллаж из цветного картона, изображающий астрономические часы на Страсбургском соборе. Он отложил в сторону башенку с разновесами и сконцентрировался на круге с днями и соответствующими им небесными телами-покровителями. Солнце — воскресенье, Луна — понедельник, Марс — вторник, Меркурий — среда, Юпитер — четверг, Венера — пятница и, наконец, его любимец Сатурн, запечатленный в момент, когда он пожирает своих детей; самый прекрасный символ времени, истребляющего все, что им создано.

— Что ты тут мастеришь, Барнав? — поинтересовался какой-то оборванный пьянчужка.

— Слушай, оставь меня в покое! И не вздумай поставить свою жирную кружку на мои картинки. Мне нужно поставить четыре возраста жизни перед смертью, которая отсчитывает часы, ни на миг не останавливаясь, а главное, важно, чтобы я не забыл песочные часы. Песочные часы ой как важны!

— Ничего такого отвратительного в смерти нет, — заметил гарсон из-за стойки. — Ты нажрался, Барнав.

— У меня с утра капли во рту не было, ей-богу! Чтобы собрать это произведение искусства, необходимо, чтобы руки не дрожали. Ты, халдей, иди сюда, покажу тебе, кто я есть! Вот дерьмо! Народу здесь слишком много, пожалуй, я свалю. Ну, скоро вы перестанете чесать языками, старые дураки!

— Какой ты невежливый, Барнав.

Луи Барнав старательно собрал разные части своего макета, положил их в картонную папку для рисунков, которую нашел в помойке у какого-то художника-пачкуна, и вышел из бистро.

Он поднялся по переплетению улочек, обрамленных палисадниками и веревками, на которых сушилось белье, присел на изъеденную червями деревянную ступеньку. Открывающийся вид сверху — голубые, серые, лиловые крыши, мягкие цвета, словно переливающиеся друг в друга, — как-то успокоил его. Потрескавшиеся стены и расшатанные непогодой каркасы с торчащей железной арматурой придавали этим лачугам вид одновременно таинственный и печальный. Над водосточными канавами поднимался теплый парок. Тощие псы делили территорию. Луи Барнав положил на язык ментоловую конфетку, обнаруженную в глубине кармана, нагнулся, подобрал с тротуара газету и погрузился в чтение.

«Ни хрена себе! Нет, это мне снится! Обвинить Фермена Кабриера в двух утонченнейших убийствах! Посчитать его способным создать вокруг двух этих жмуриков ребус, связанный с Сатурном? Его, чокнутого, упавшего с Луны простака? Что за кретин написал эту статью, да я заставлю его съесть свой поганый листок без соли!»

Луи Барнав вскочил, его трясло от злости.

— Сатурн! Да он ни черта не смыслит ни в Сатурне, ни в его кольцах, этот пачкун недоделанный! — бубнил он, с трудом карабкаясь по лестницам Холма. — Если он и заслуживает кольца, то только в нос, как медведь на ярмарке! Как будто он сечет в мифах и знает, что Кронос проглотил камень, который ему дала его женушка. Эту чертову бабу ее сынуля Зевс пристроил в Дельфах, где греки устроили гадательный комбинат! Фермена это увлекает не больше, чем халдея в «Бускара» теорема Пифагора! До чего ж тупые эти легавые! Принять за убийцу фантазера, который рисует крокодилов, танцующих польку-бабочку — а почему тогда не мазурку? Я-то все знаю!»

Его проход сквозь заросли за бараками произвел немало шума. Курицы заквохтали, осел заревел жалобным голосом, старушка в ужасе выронила котелок, который надраивала на заднем дворе. Мальчик в мятых штанах, сосредоточенно ковыряющийся в носу, уставился на выскочившее из кустов чучело в коричневом плаще. Луи Барнав резко затормозил.

— Тебе помочь? — поинтересовался он у мальчика, демонстрируя корявый палец.

Мальчик испуганно заслонил лицо рукой.

— К твоему сведению, сопляк, время не склоняется перед нами, это мы склоняемся перед временем! — провозгласил он, неожиданно смягчившись.

Вконец обалдевший мальчонка нашел в себе силы поднять голову и опасливо принял предложенный леденец.

А старик уже удалялся, размахивая руками. Перед зданием Сакре-Кёр он плюнул на вывеску ресторана «Убежище Святого Жозефа» и высунул язык, обращаясь к облупившейся стене, в которой еще сохранились дырки от пуль после казни генералов Тома и Леконта, которых расстреляли коммунары 18 марта 1871 года.

На улице Мон-Сени он приклонил колено перед покосившейся халупой, где более шестидесяти лет назад жил Гектор Берлиоз[41], и промурлыкал Dies irae, пятую тему «Фантастической симфонии», единственное классическое произведение, которое было ему известно, а затем продолжил свой бессмысленный поход.

Луч солнца, промелькнувший между тучами, сверкнул на лезвии ножа.

Глава десятая

Воскресенье, 5 ноября

Кларисса Лостанж закрылась в туалетной комнате и, набрав полный рот шпилек, начала энергично расчесывать длинные седеющие волосы. Соорудив на голове монументальный пучок, она кинула триумфальный взгляд в зеркало, украшенное золочеными ангелочками. Эта полненькая, общительная, ухоженная сорокалетняя женщина с первого взгляда внушала доверие и симпатию. Но если кто-то пытался злоупотребить расположением этой благородной души, он напарывался на когти пантеры, пригвождающие его к земле, и несчастному оставалось одно: спасать свою шкуру.

Кларисса Лостанж жила на бульваре Бурдон, на втором этаже, выходящем на улицу, в красивой квартирке, которую она получила по завещанию от умершего десять лет назад супруга. Весь шик ее жилища состоял главным образом в огромном количестве расставленных там и сям дорогостоящих безделушек. Так бы она и осталась одинокой, если бы жизнь не вынудила младшего братца воспользоваться ее гостеприимством.

Непросто было Эзебу Турвилю осмелиться и попросить сестру приютить его! Его активное участие в забастовке почтальонов в центральном отделении связи Парижа на улице Лувра 18 мая прошлого года лишило его работы и средств к существованию, а соответственно и жилья — а все потому, что он и его коллеги впервые в истории почты потребовали злополучного повышения зарплаты. По приказу заместителя госсекретаря по делам почты и телеграфа Леона Мужо разносить почту были отправлены солдаты регулярной армии. За этим последовало двадцать семь увольнений. Среди уволенных оказался и Эзеб Турвиль.

С одной стороны, он был благодарен сестре за то, что она взяла его на содержание, с другой — его больно ранили ее язвительные замечания. Хлебом не корми, дай поворчать на него: не сумел достойно пройти по жизни, даже такую жалкую работу глупейшим образом профукал, даже жениться и то не сумел, но это и к лучшему, потому что как такому семью содержать… Он же не собирался повесить на нее еще и своих детишек? А ну да, конечно, она же забыла эту Анаис, тоже мне штучка-дрючка, телефонисточка, дала ему отставку сразу, как его выкинули с работы, не церемонилась! После этого потока критики Кларисса переходила к самовосхвалениям. Она обожала определения типа: «я была бы лучшей в мире матерью, если бы Бог даровал мне детей», «добрейшая из сестер», «лучшая из домохозяек». Если вдруг Эзеб перебивал ее робким вопросом, она отвечала ему издевательским замечанием. Но если она о чем-то спрашивала брата, она никогда не слушала его ответ и вновь принималась за свою канитель.

Эзеб Турвиль был узником в ее доме. Каждый вечер сестра окидывала его насмешливым взглядом и демонстративно опускала ключи в китайскую вазу. Это был ритуал, смысл которого состоял в следующем: если он хочет уйти, он должен получить ее разрешение — или отказ. Эзеб Турвиль легко разгадывал ее мысли: «Ты думаешь, что ты свободен, дорогой Эзеб. Но у тебя нет ни одного шанса». На ее миловидном лице читалась ирония.

Но Эзебу было не до смеха. Он обходился без табака, без аперитива, без газет, без игры на скачках — и чах на глазах. До этой проклятой забастовки каждое воскресенье с утра он отправлялся в Лоншан, если скачки не переносили в Отей или в Круа де Берни. Он садился на поезд в толпе простолюдинов, конюхов, букмекеров и карманников. В пролетки, почтовые кареты, ландо и фиакры загружались совершенные джентльмены и истинные леди. Ему нравилась эта лихорадочная взвинченность и взбудораженность, он сравнивал ее с атмосферой в казино. Эзеб Турвиль редко выигрывал, но когда это случалось, он мог подарить Анаис какой-нибудь подарочек, чтобы больше привязать ее к себе. А какое удовольствие смотреть на парад жокеев и лошадей перед трибунами, чувствовать, как сердце трепещет в ожидании старта! Но теперь шиш с маслом. Он — приемыш, без единого су в кармане, его держат у себя из милости. Однако хитростью ему удалось сохранить в теплом местечке под подкладкой пальто 20 франков, остаток его последней выплаты. После его переезда к сестре он засунул поглубже гордость и тщеславие и наблюдал за жизнью бульвара через стекло из закрытого окна.

В этот день Эзеб Турвиль проснулся в дурном настроении. Он чувствовал настоятельную необходимость вдохнуть аромат большого города. Просто хоть ненадолго сбежать от этой гарпии, которая поджаривает его на медленном огне. В конце концов, чем он рискует? Сестрица будет нудно его отчитывать? Ну, потерпит, что делать. Пытаясь разлепить тяжелые ото сна веки, он вспомнил, что сегодня придет новая служанка — вот уже третья за полгода. Ну, значит, благоприятный момент для бегства настал!

Он поспешно оделся. Прислонившись ухом к дверному косяку, он услышал шум шагов, суету, приглушенные голоса. Консьерж тащил в коридор вещи, сестра водила служанку по комнатам и показывала объем работ.

— Вот ваша комната, — услышал он ее голос.

Эзеб Турвиль не смог сдержать смех. Так называемая комната представляла собой узкий проход, освещаемый окошком, выходящим на кухню, в котором стояла железная кровать с двумя плоскими матрасами, соломенным стулом и разломанным шкафом.

— Не будем терять времени, деточка, растапливайте печку, — холодно указала сестра. — Вам следует думать только о работе, а не о романах про розовую водичку и прочих глупостях! Чтение портит зрение, и потом бьется посуда!

Эзеб Турвиль воспользовался суматохой, незаметно открыл задвижку и проник в гостиную. Быстро перевернул вазу, схватил ключи и заодно спрятал в карман маленькую фарфоровую статуэтку. Он продаст ее старьевщику на улице Алигр.

«Честность, конечно, прежде всего, но исключение только подтверждает правило», — подумал он без тени угрызений совести.

— Идите посмотрите, где хранятся половые тряпки, метелки и швабра. И я категорически запрещаю вам открывать окна! А то недолго и насморк подхватить.

— Да, мадам.

В три бесшумных прыжка Эзеб добрался до входной двери.

— Чтобы накрыть на стол, вы будете надевать белый передник. Что это вы так вырядились! Шапочка — какое-то уродство, и платье вам тесновато, похоже! Я пойду проверю ваш чемодан.

— Хорошо, мадам.

Ура, свобода! Эзеб Турвиль, ликуя, проскользнул на лестницу, оставив дома сестрицу и ее рабыню.

Когда он добрался до площади Бастилии, то по-прежнему радовался, что удрал от своей тюремщицы. Она разбудила воспоминания об Анаис, и, естественно, первый же омнибус привез его именно к ней. Салон был полупустой, он заметил место в глубине, у окна. Уже собрался сесть, как вдруг омнибус тряхнуло и он уткнулся в могучую грудь полной дамы, которая тут же заверещала:

— Маньяк! Сатир! Ну надо же так!

— Извините, пожалуйста, — пробормотал он, поймав заговорщицкий взгляд одного из пассажиров.

Опустив голову, он дотащился на подгибающихся ногах к лестнице империала. Смутно ощутил чье-то присутствие рядом и уставился в окно на бульвар.

— Ваш билетик, пожалуйста!

Эзеб Турвиль подскочил. С огромным трудом он извлек монетку из-под подкладки редингота, извинился перед флегматичным кондуктором и попросил билет в одну сторону до станции Жавель.

Дорога через весь Париж заняла у него больше часа, за это время он тщетно пытался собрать мысли в кучу, но его жизненная ситуация казалась совершенно безвыходной. Он вышел неподалеку от улицы Гутенберга и устремился к зданию из стекла и бетона. Там был расположен центр телефонных служб. Человек, сидящий рядом с ним, обогнал его, посмотрел ему вслед и встал под навес остановки омнибуса.

Руководительницы узнали Эзеба, удивились, что его давно не было видно, и разрешили пройти в один из прямоугольных залов, где в середине сидели телефонные барышни.

Анаис, худенькая шатенка с невыразительным лицом, в алюминиевых наушниках, была занята тем, что втыкала штекер с двойным шнуром в гнездо, соответствующее одному из восьмидесяти абонентов, с которыми она работала (всего телефонная станция обслуживала шесть тысяч номеров). Затем она устанавливала связь с одним из надлежащих номеров — например, Ваграм или Опера, и затем нужно было следить за тем, чтобы отсоединиться. Операция занимала довольно много времени. Благодаря Анаис Эзеб узнал, почему телефонные номера составлены из пяти цифр. Например, в номере 134 — 28 единица была номером телефонной станции, а двадцать восемь — номером абонента, зарегистрированного в тридцать четвертой сотне. Эзеб оценил удобство и практичность этой системы. И он гордился, что такая умная женщина, как Анаис, обращает на него внимание.

Он коснулся ее плеча и снял с нее наушники.

— Ох, откуда ты явился? Я уж решила, что ты в Америку эмигрировал. Слушай, у меня нет времени болтать!

Она поправила на голове наушники. Он снова тронул ее за плечо.

— Мадам Дюпре сказала мне, что твоя соседка справа могла бы тебя заменить на некоторое время.

— Что? Я слышу только какое-то кудахтанье.

— Ну сними же эту штуку.

Она нехотя встала и прошла с ним в конец зала, где стояли руководительницы.

— Я не виноват, я же безработный, а кроме того, у меня неприятности, но я так скучаю по тебе, я был бы счастлив, если бы мы вновь начали общаться…

Она высокомерно задрала нос.

— Ну, мы здесь люди простые, забастовками не развлекаемся. Я зарабатываю десять франков в день, у меня сто пятьдесят восемь рабочих дней в год, это привилегированная позиция, даже если раз в неделю я должна пахать с семи утра до девяти вечера. Раз в две недели мне будут повышать зарплату на сто франков, до того момента, когда ежемесячно буду получать тысяча восемьсот франков, и меня ждет хорошая пенсия. А ты катишься вниз по наклонной, ты просто нуль!

— Да я выберусь из этой ямы, клянусь тебе, и мы сможем…

— Хватит! Я сыта по горло обещаниями! Хочется чего-то конкретного. Вот Эрве платежеспособен, у него есть перспективы…

Она повернулась к нему спиной и проследовала на свое место.

Когда Эзеб Турвиль, сгорбившись, вышел из здания телефонной станции, расстроенный донельзя, некто на остановке подумал сперва, что к нему просто было бы подойти, если бы не внезапное появление грузовика, который встал посреди улицы Гутенберга, преградив путь. Когда бывший почтальон вновь показался в поле зрения, он уже карабкался в омнибус. Видимо, его одолевала охота к перемене мест. Но прочь сомнения, нужно за ним проследить. Новый экипаж повез их в первый округ, к отелю Почты, который помещался в большом квадратном здании между улицей Лувра и улицей Этьена Марселя. Торчать на улице уже невыносимо. Холодно, вот-вот пойдет снег. К счастью, будочка находится прямо у выезда тильбюри[42] и почтовых фургонов, так что все хорошо видно.

Решетки, которые в других почтовых отделениях отделяли кабинеты от посетителей, здесь были сняты, поэтому пообщаться со служащими стало гораздо проще. Просторный и светлый главный зал выглядел уютно и гостеприимно, для клиентов были предоставлены специальные столы и скамейки, чтобы они могли спокойно написать письма и разобраться с прочей корреспонденцией.

Эзеб направился к окошечку кассы, где сотрудница заклеивала конверты с помощью специального аппарата Дагена.

— Здравствуйте, Мартина, а Жерар здесь?

— Ты здесь! Ну-ка сделайся незаметным, не то тебя выкинут отсюда, если увидит кто-то из главных, он скажет, что ты пришел баламутить народ, и сожрет тебя с острым соусом.

— Так Жерар-то где?

— Там, внутри, возле пневматических аппаратов.

Пневматические аппараты — трубы с контейнерами, перемещающимися с помощью потока воздуха — были новым изобретением, восхитившим в свое время Эзеба. Сеть этих труб, помещенных в желоба, соединяла почтовые отделения. Он представил себя крохотным, летящим под землей со скоростью шестьсот метров в минуту. Уж тогда Кларисса его точно не поймает.

— Так, значит, из меня сделали козла отпущения? — спросил он своего друга, который в этот момент закладывал кипу писем в контейнер.

Вот уже четверть часа человек в тени остановки наблюдал за дверями здания, выглядывая Эзеба Турвиля среди непрерывного потока лиц.

А вот и он, под ручку с каким-то приятелем. Человек, следивший за Эзебом, безнадежно махнул рукой. Вот уже два раза подряд его план срывался, ничего не выходит, нужно с этим смириться. В этом деле следует проявить особенное проворство. Будет непросто. Но все получится, это точно.

Стоящие один впритирку к другому шале, в которых не было ничего швейцарского, теснились вдоль улицы Коленкур, их лестницы мелькали сквозь заросли кустов. Деревья, даже сухие, успокаивали страх Луи Барнава. В предыдущую ночь он не нарушил его покой своим присутствием, и целительный сон охватил его, без обычных кошмаров. Из тумана появлялся клинок, лезвие тянулось к нему, медленно погружалось в его горло. Он пытался закричать, но просыпался в поту, с пересохшим горлом. Он прошел рощицу, где карикатурист Шарль Леандр иногда организовывал какую-нибудь бучу. Жители протестовали против этой охоты на бродячих котов, улиток или черепах, которая обычно сопровождалась звуками рога и взрывами холостых безобидных выстрелов.

Луи Барнав дошел до сетки, которая огораживает Холм. На улице Корто он попал в стойло, принадлежащее скотоводу, который за несколько су продал ему стакан молока прямо из-под одной из своих коров. Затем прошел по улочке, вдоль которой тянулись заборы, исписанные народными мудростями. «Нини плюс Гастон равно любовь», «Легавые — сволочи», «Конопляный галстук по тебе плачет, Леонар», «Конец света назначен на завтра», «Филибер — сморчок» — примерно таким было содержание большинства этих надписей, выцарапанных на потемневшем дереве. Над заборами нависали кроны невысоких деревьев, в щели видны были потрескавшиеся стены домов.

Череда ведущих вверх улиц привела его на площадь Тертр, и он направил свои стопы в «Бускара».

Десятью минутами раньше туда решил зайти Жозеф. Он надеялся встретить там старого чудака, осаждающего кабаре «Небытие», и завести с ним беседу о том, что было пунктиком старика: о времени. Элегантно одетый мужчина, потягивающий в одиночестве пол-литру за пол-литрой, внезапно воскликнул:

— Ни хрена себе! Это же Жозеф Пиньо, знаменитый романист!

— С кем имею честь, мсье? — поинтересовался польщенный Жозеф. — Но простите, вы напоминаете мне Мориса Ломье!

— Я и есть этот всем известный дурень. Присаживайтесь.

— Дурень? Да ладно вам! Не вы ли владеете галереей, куда все сливки общества сбегаются, чтобы полюбоваться современной живописью?

— Я только управляющий, дорогой мой. Да, я стал респектабельным типом, это уж точно. Эх, незадача! Потерял всех своих старых друзей, а те, кто пришел на их место, ломаного гроша не стоят. А что касается высших материй: я скоро стану отцом.

— Прекрасная новость! Дети — это как глоток свежего воздуха, у меня двое, так что можете поверить мне на слово.

— Я бы предпочел подольше дышать менее чистым… Ну мы скоро сравняемся, Мими ждет близнецов, по крайней мере, так утверждает акушерка. Ну вот я и стал узником своей давнишней мечты: размеренное существование, кругленький счет в банке, семья. И это называют счастьем! Пшик! Судьба заковала меня в наручники, прощай, веселая жизнь.

— У вас просто такой пессимистический период, это бывает, пройдет. Вот возьмите этих двух бедолаг из Часового тупика, у них ведь вся жизнь была впереди! А кстати, не знаете, как мне встретиться с неким Луи Барнавом? Меня уверяли, что он захаживает в это заведение.

— Ну, вам повезло в этой игре, значит, в любви может не повезти, начинайте приглядывать за женой.

— Жена мне верна, у вас были шансы в этом убедиться, когда вы за ней ухаживали.

— Ну, зачем так сразу, это была только шутка. А вот он несется к нам, этот одержимый кометами. Я вас покидаю, на дух не переношу его пророчеств.

— Вот бандитская рожа! И явно уже поддал.

— Да ну, вы слишком во власти ваших детективных историй. Он работает тут ангелом-хранителем для пьяниц, разводит по домам, в общем, ничего страшного.

Тут Мориса Ломье как ветром сдуло — он вышел из «Бускара» за секунду до того, как туда ворвался Луи Барнав.

Жозеф подождал, пока тот плюхнется на стул за столиком, чтобы подойти. Старик встретил его мрачным, изучающим взглядом из-под кустистых бровей. Ножик с открытым лезвием лежал на столе перед ним.

— Даже не представлял, что буду иметь возможность с вами познакомиться, мсье Барнав! Я вовсе не уверен, что наш мир погибнет 13 числа этого месяца, столкнувшись с неумолимой кометой. Вы позволите мне предложить вам дискуссию и поделиться с вами гипотезами на эту тему?

Напыщенный слог этого обращения только разозлил ангела-хранителя.

«Еще один писака. Что им ни скажи, все исковеркают, сначала назойливо пристают с дурацкими вопросами, и если не нароют чего-нибудь эдакого, сами придумают, так и рождаются газетные утки!»

— Вы позволите присесть и поговорить с вами без обиняков? — стоял на своем Жозеф.

— Это частное владение! — рыкнул Барнав. — Ничего не могу поведать вам такого из ряда вон выходящего, у меня амнезия.

— Говорят, что вы рассказываете душераздирающие истории о конце света…

— Все это враки! Да концу света спасибо надо сказать! Прежде здесь вроде бы было море. И что они делают в течение десятков лет! Сооружают торты с кремом, чтобы просить доброго Боженьку спасти их от пруссаков, а теперь вот еще и от кометы! Но ей на них наплевать, этой комете, она летит своим путем. Если вы мне и правда поверите, только одна вещь сможет вас утешить — выпивка!

Сочувственная улыбка на заинтересованном лице его собеседника свидетельствовала, что он не особенно-то поверил в его слова.

— А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Мне сказал мой друг, художник Морис Ломье.

— Этот пачкун мог бы и подержать язык за зубами! Ну, если вы деньжат подбросите, тогда другое дело. Большой кофе да стакан водочки к нему в придачу! И еще два ломтя хлеба с маслицем, а не со смальцем!

Официант издали кивнул, он слегка опасался этого бесноватого. Жозеф присел, стараясь дышать пореже: уж очень мощное амбре издавал заношенный плащ старика.

— Ну а вы-то примете на грудь маленько? Или так и будете сидеть, как у тещи на блинах?

Жозеф заколебался. От алкоголя он мгновенно терял голову.

— Баньюльс.

Луи Барнав на минуту замолк, оценивая выбор соседа по столу, затем склонился поближе к Жозефу и заговорщицки шепнул:

— Да это аптечное зелье, лекарством отдает, оно вредно для вашего здоровья.

— Уф… Ну, может быть, Пикон-фрез?

Луи Барнав шумно вдохнул воздух.

— Да это аперитив для девчонок! Вы неправы, нужно пользоваться моментом, прежде чем вы отправитесь на прогулку по мрачным полям Аида. А ждать осталось недолго! Хо-хо, халдей, давай пошевеливайся! Водку с черной смородиной вот этому незнакомцу! Это напиток, более подходящий для мужчины, если туда не набуровят слишком много сиропа!

Официант все записал и побежал выполнять заказ. Жозеф лишь слегка пригубил свой напиток.

— Ну так, ваше высочество, что побудило вас искать со мною встречи?

— Да вот ходят слухи, что вас радует грядущий крах всего на свете, мсье Барнав! А чем, интересно, Сатурн перед вами провинился?

— Сатурн? О Боги, да он явно не из моих дружков! Он мне всю жизнь изгадил. Будь у него время последить за временем, все дорогие мне люди не отправились бы на променад по бульвару Жмуриков.

На его шее вздулась вена. Он стукнул кулаком по столу, схватил нож, раскрыл лезвие и вонзил его в дерево стола.

— Скорей бы уж все кончилось, и все это человечество, все эти моллюски, которые лезут из кожи вон в надежде на то, что им удастся чем-то удивить соседа, прежде чем его удушить, уже скорее сдохнут! Да здравствует тринадцатое число! Чем больше будет жертв, тем я громче поржу! Что? Что такое? Вы шила моего испугались? Да то шило вовсе безобидно по сравнению с пулеметами да с пушками! Война всех выбивает из колеи. А скажите, любопытный мой господин, случалось ли вам вонзать штык в живот неприятеля?

— Иисус-Мария-Иосиф, нет!

— Не произносите эти имена всуе, я очень придирчив в вопросах религии.

— Я только хотел…

— Ух, простота! Вы просто желторотый птенец, вам никогда не приходилось расправляться с кем ни попадя, а мне вот приходилось! И должен вам сказать, это довольно просто, привыкаешь на раз. Наводишь прицел, перезаряжаешь, и хоп — парнишка напротив уже грызет землю, а она не очень-то вкусная…

Луи Барнав вынул из стола нож и принялся чистить им ногти.

— Ну, верите вы или нет, мне приходилось в такое вляпываться, — заключил он, внимательно наблюдая за движением таракана вдоль водопроводной трубы.

Жозеф воспользовался моментом и вылил свой стакан под стол.

— Повторим? — предложил Луи Барнав, глаза его загорелись. — Выпивку и хлеб с маслом?

— Вы давайте, а мне вполне хватит.

— Чудненько, весьма благодарен, молодой человек. Напьюсь в стельку и побреду домой вразвалочку, хлопнусь на свою койку и забуду всю эту клоаку! Вы все тут хором передохнете, а я спляшу на ваших трупах!

Жозеф почувствовал, как кровь приливает к щекам. Этот человек его водит за нос, поприжать бы его легонько, нужно, чтобы его увидел Виктор и разобрался, в чем дело. Он выпалил первое, что пришло ему в голову:

— Надеюсь, в любом случае с вами можно будет увидеться завтра вечером, приглашаю вас в кабаре «Небытие».

Луи Барнав вновь подозрительно нахмурился.

— А с чего бы в «Небытие»-то? Это не ловушка, подстроенная Рене Кадейланом?

— Ну, ваш намек лишил меня права на ответную реплику.

— Вы можете говорить как нормальный человек?

— Мы с одним из моих друзей очень хотим посетить это место, а вы там свой человек. Мы боимся, что поведем себя как-нибудь не так, хорошо, если бы вы согласились быть нашим чичероне.

— Вашим кем?

— Нашим гидом и защитником. В районе уже произошли два убийства, совершенные неким Ферменом Кабриером. У этого монстра могли быть соучастники.

— Фермен — убийца? Что за чушь! Эти преступления потребовали немного побольше ловкости и серого вещества, чем есть в запасе у этого простофили. Нарисовать — одно дело, а замочить, да еще пописать по горлу ножичком — совсем другое. Но в целом, между нами говоря, кабаре «Небытие» — сплошная показуха.

— Я не сомневаюсь, но мы с другом как раз публика для них! И потом, у нас есть с собой афишка, о которой столько пересудов!

— Потому я и работал вчера вечером!

— Где работали?

— Везде, где бухло течет рекой. Я же телохранитель.

— Если я не ошибаюсь, в кабаре «Небытие» принято пить по-черному. Сколько обойдется эскорт забулдыги до дома?

Лицо Луи Барнава разгладилось. Он, видимо, понял, что же от него хочет Жозеф.

— Вы можете одним выстрелом убить двух зайцев. Я заплачу вам, и если вы найдете клиента, получите столько же еще и с него, — продолжал Жозеф.

— Пять монет. Половину немедленно.

Жозеф залез в карман и достал требуемое.

— Ну, по рукам, ваше высочество, завтра вечером встречаемся, и пусть будет свиньей тот, кто скажет, что это не так. Только не опаздывайте, не то меня выставят вон, у меня в «Небытии» хреновая репутация.

Он оттолкнул свою чашку.

— От этого кофе меня с души воротит! Ну спасибо еще раз, я нагружен по самое не балуйся, хоть не буду мучиться с похмелюги! А кстати, зовут-то вас как?

Жозеф дал ему свою визитку. Луи Барнав убрал визитку в карман, спрятал туда же нож, покачиваясь, направился к двери и захлопнул ее за собой. Официант, увидев это, пошел к двери и демонстративно распахнул ее, обмахиваясь меню как веером.

— Черт возьми, как же воняет, нужно проветрить.

Жозеф кивком подозвал его и расплатился по счету. Он спешил рассказать Виктору об этой встрече и надеялся, что тот согласится с ним: ангел-телохранитель обладает теми качествами, которые необходимы настоящему преступнику.

Жерар, начальник отделения пневматики, убежал уже больше часа назад, однако Эзеб Турвиль не мог смириться с идеей возвращения в квартиру сестрицы, где его ждала унылая парочка — Долг и Упрек. Он заранее представлял себе укоризненные замечания, которые выдаст Кларисса во время ужина, а ему кусок не будет лезть в горло. Она будет называть его пошляком, посредственностью, а он будет забиваться в глубь комнаты, заставленной массивной мебелью, которая, кажется, вот-вот обрушится на него и раздавит в лепешку.

С такими мыслями он томился в маленьком баре на улице Лувр, где до этого они с другом с удовольствием выпили по стаканчику абсента. От тепла, которое разлилось по всему телу под влиянием алкоголя, он совсем размяк и вяло следил за движениями уборщиц, за огнем в камине. Два итальянца разговаривали, бурно жестикулируя, журналист что-то ожесточенно строчил в блокноте. Толстая дама, обвешанная дешевыми побрякушками не хуже негритянского вождя, стреляла глазами, пытаясь заарканить хоть какого-нибудь мужичонку.

— Еще стаканчик, мсье? — поинтересовался официант.

Эзеб Турвиль отказался, расплатился по счету и вышел на улицу.

Дождливый сумрак лишь усилил его меланхолию. Неверной походкой он пробирался в потоке служащих, спешащих поскорее забраться в свои норки. Так, это плод воображения, или молодая женщина, которая шла перед ним, рухнула на землю? Он прибавил шаг, помог ей встать, хотя сам готов был упасть в обморок.

— Ай! Как больно щиколотку… Это вывих или растяжение, черт, только этого и не хватало! — воскликнула она, даже не поблагодарив.

— Обопритесь на меня, вон скамейка.

— Ну вот сейчас не надо этих увещеваний, я, между прочим, опаздываю, меня ждут!

— Я только хотел облегчить вам боль…

При свете фонаря он разглядел личико, обрамленное темными волосами, шляпку с цветочками. Ей было никак не больше тридцати. Грубость ее черт вполне смягчалась мягкими линиями чувственного рта.

— Извините меня. Вы ужасно любезны. Я дальше сама разберусь.

Тем не менее она позволила проводить себя до скамейки.

— Вы хромаете. Может быть, нанять фиакр?

— Ну вот не знаю… боюсь, у меня нет с собой столько денег…

— Не беспокойтесь, я расплачусь. Вам далеко ехать?

— Бульвар де Клиши.

— Давайте я вас туда отвезу, а потом поеду домой на этом же экипаже.

— Не знаю, согласиться ли?

— Я понимаю ваши опасения, но, однако, не принимайте мое предложение за попытку ухаживать за вами, я просто хочу услужить, и вообще я человек серьезный.

Она окинула его оценивающим взглядом и рассмеялась.

— Серьезный — это точно, ничего не скажешь! Беру назад свои подозрения и тревоги.

Желтая карета городской службы, которой управлял кучер в желтоватом рединготе и белом цилиндре, притормозила возле них. Голубой фонарь осветил лицо молодой женщины, которая выглядела уже куда более покладистой.

Как только она уселась в угол плетеной банкетки, то положила ноги на батарею отопления — такие зимой ставили в общественном транспорте.

— Это облегчает боль, — сказала она.

Несмотря на противный запах — смесь пыльного ковра и подпревшей кожи, Эзеб Турвиль испытывал чувство радости, которое уже давно его не посещало. Вот оно, приключение!

— Мы можем еще увидеться в случае, если у вас будут какие-то проблемы?

— Какие такие проблемы? Ну вы и нахал! Ну ладно, запишите мне ваш адрес.

Он, волнуясь, исчеркал лист блокнота.

Фиакр трясло, особенно там, где мостовая переходила в тротуар, они постоянно наваливались друг на друга и смущенно улыбались, извиняясь. Эзеб мечтал опустить занавески и поцеловать свою спутницу, но не решался. Он скрестил пальцы, чтобы дорога длилась подольше. Увы, всего через полчаса они въехали в IX округ.

Когда фиакр остановился, матушка Ансельм разговаривала с Илером Люнелем и вдовой Фулон на пороге бакалейного магазина. На противоположной стороне улицы они заметили молодую женщину, узнали ее, хоть она и повернулась к ним спиной, и одновременно окликнули:

— Катрин!

Она подала руку какому-то незнакомцу, который проводил ее до двери, там они немного побеседовали, а потом мужчина направился назад к фиакру.

— О боже, ущипните меня, чтобы я поняла, что не брежу. Какая вертихвостка! А у Рене Кадейлана, пожалуй что, рога режутся!

— Может, это дальний родственник? — предположила матушка Ансельм.

— Дальний или близкий, какая разница. Если Рене прослышит про это дело, парню не поздоровится! — отметил Илер Люнель.

— Ну вот будет драчка! Ну хоть Рене Кадейлан за ум возьмется, а то его собака то и дело оставляет свои дары возле магазина, ну, посмотрим, я готова взять билет в партер, и без больнички не обойдется! — заметила вдова Фулон, пожав плечами.

Глава одиннадцатая

Понедельник, 6 ноября, после обеда

Виктор не мог отказаться от удовольствия проехать через парк Монсо, где редкие кормилицы располагались с колясками — день был холодный, почти как зимой. Он ностальгически припомнил их прогулки в этих местах в 1889 году, когда он ухаживал за Таша, но еще не добился успеха. Он прошел мимо ротонды, последней опоры Шартра[43] на бульваре Курсель, легко поднялся на улицу Фальсбург, потом на улицу Кардине до бульвара Мальзерб, где находился лицей Карно. Он попросил портье предупредить директора, что журналист из «Паспарту» хотел бы задать ему несколько вопросов.

— Вы неудачно попали, — ответил портье. — Г-н директор, который, заметим вскользь, уже дал кучу интервью этим всем господам из газет, сидит возле супруги, прикованной к постели. Заходите в следующий раз.

— А могли бы вы дать мне его адрес?

— Конечно, но для это нужно, чтобы мне захотелось, — ответил мужчина, закрывая окошко.

Разочарованный Виктор стоял на тротуаре, пытаясь найти способ проникнуть в здание.

— Тс-с! Мсье! — шепнул кто-то за его спиной.

Он обернулся и увидел подростка лет пятнадцати, волосы растрепаны, щеки в веснушках.

— Я ученик Шарля Таллара. Вы не по моему поводу здесь, а? Меня зовут Гийом Массабьо.

— Почему вы не на занятиях?

Гийом Массабьо выдал в ответ первую пришедшую в голову чушь, выражавшую между тем его потаенные стремления.

— Это из-за отца, он вчера скончался от апоплексического удара.

— Соболезную, мой мальчик, — сказал Виктор, весьма удивленный, что сиротинушка ничем не показывает своего горя. — Поскольку директор вашего лицея сегодня не пришел на работу, не могли бы вы показать мне, где жил ваш преподаватель?

— Ну вот это вряд ли, зато я знаю, где он торчал целыми днями: в кафе на улице Жоффруа, называется «Фасоль». Развлекался там с Вилфредом Фронвалем, старым похотливым чемпионом по домино.

Виктор поблагодарил подростка, который оказался вполне неплохо осведомлен о привычках покойного, и тут вновь удивился, почему парнишка не носит траурную повязку.

Гийом Массабьо посмотрел ему вслед.

— Гори в аду, Шарль Таллар. Это тебе расплата за то, что ты издевался надо мной и даже выгнал на три дня из школы.

«Фасоль» больше напоминала кабаре, винный погребок. На ярко-алом фасаде выделялись черные двери, покрытые рисунками в виде нот и скрипичных ключей. Повсюду были расставлены и развешены арфы, флейты, гитары и сверкающие золотом трубы. Для всех и каждого, чтобы знали, под названием был написан девиз заведения:

Если выпить к нам бокал заведет дорога —

Знай, что музыку у нас нужно чтить, как Бога.

В небольшом зальчике три одиноких постояльца потягивали свои напитки. Аппетитный запах риса с креветками защекотал ноздри Виктора. Он подозвал официанта в голубом переднике. Тот, невзирая на то, что ему было явно за пятьдесят, хотя его и молодили соломенный чубчик и улыбка во весь рот, с юношеской резвостью подскочил к Виктору. Передвинув аккордеон на бедро, он исполнил:

Кто же поздно к нам зашел,

Кто же, милые друзья,

Был он весел, вижу я,

Только вот ни с чем ушел…

— Извините, что?

— Это я в стихотворной форме предупреждаю вас, что, если вы хотите поужинать, ничего не выйдет!

— Ну что поделаешь, довольствуюсь бокалом вермута с черной смородиной, — ответил Виктор, хотя желудок его протестовал изо всех сил.

Выпьем вместе, выпьем тут,

На том свете не дадут,

— пропел официант.

Вдруг откуда-то раздался высокий пронзительный голос:

— Корнелиус, спойте лучше этому запоздалом клиенту:

Люблю я галеты, люблю пирожок,

Куснуть бы его за румяный бочок!

Крупная женщина в красном потрепанном парике, одетая в национальный бретонский костюм, выскочила из кухни. Она не собиралась лишить себя удовольствия покрутиться в обществе такого симпатяги с тонкими усиками и блестящими глазами,

Это Анна Бретанская,

Королева в сабо,

— промурлыкала она, усаживаясь перед Виктором. Потом неожиданно воинственным тоном бросила вызов:

— Какая тональность? Давайте, отвечайте!

— Ну…

Она принялась искушать:

— Если угадаете, будете накормлены… Ну, прислушайтесь, сосредоточьтесь…

На волынке играя,

— Итак, какая тональность?

— До минор, — предположил Виктор.

— А вот и нет! Проиграли.

Возвращалась домой, —

С издевкой в голосе допел официант Корнелиус.

— Должен ли я после этого понять, что вы напечете мне блинов? — угрюмо спросил Виктор.

— Без вопросов, очаровательный невежда, вы находитесь во дворце дамы-тартинки, урожденной Каролины Монтуар, чей дед по матери был уроженцем Дуарнене, но все предки по отцу из Севильи, оле!

У любви как у пташки крылья,

Ее нельзя ни-и-икак поймать…

— пропела она, достигнув редчайшей пронзительности на верхах. А затем устремилась на кухню.

— Эмма Кальве по сравнению с ней микроб! — с уверенностью заявил Корнелиус.

Пальцы его пробежались по клавиатуре аккордеона.

— Хозяйка сама приготовит вам порцию паэльи, это честь, которой удостаиваются только высокие гости.

Трое других клиентов только смиренно вздохнули. И пяти минут не прошло, как Каролина Монтуар появилась с блюдом, завернутым в полотенце. Корнелиус принес приборы, и тарелка Виктора наполнилась паэльей, а его стакан — рубиновым вином.

— Чтобы не нарушать старинную традицию, я чокнусь с вами, — объявила хозяйка, усаживаясь на стул напротив Виктора. — За ваше здоровье! Какими судьбами оказались у нас?

Виктор, с набитым ртом, судорожно прожевал и постарался объяснить с максимальной любезностью:

— Ваше кафе неудержимо привлекает внимание. Однако честность заставляет меня признаться вам, что…

— Та-та-та, я вас умоляю…

Судьба, судьба, о роза в грязи!

— пропела она

— Я журналист, я пишу статью про убитого Шарля Таллара, который, как вы наверняка читали, был убит!

— Бедный паренек! И что его понесло на Монмартр?

Когда покидает тело душа,

Она улетает, крылами шурша,

И шепчет: о бедное тело,

Покидать я тебя не хотела!

— Один из его учеников был настолько любезен, что указал мне ваше заведение и рассказал, что здесь частенько бывает некий Вилфред Фронваль.

Каролина Монтуар возмущенно вскочила. Лицо ее было искажено от гнева.

— Он не солгал вам! Сколько я ни старалась показать ему свое недовольство, сколько ни смотрела на него волком, на этого филателиста на пенсии, а он все таскается к нам и таскается! Извращенец несчастный! Позор для всего мужского рода! — проорала она.

Корнелиус изобразил на своем инструменте легкомысленный мотивчик, и по его игривой физиономии было понятно, что г-н Фронваль ему скорее симпатичен.

— Тем не менее, мне надо с ним увидеться.

— Тут я ничем не могу вам помочь, знать не знаю, где он живет. Растворяется, понимаешь, в природе — верный знак, что совесть нечиста! Kenavo[44], все это домино. Terminado[45], ужин окончен, я закрываюсь, чпок! Рассчитайтесь с Корнелиусом.

Виктор вконец растерялся, но на всякий случай все-таки положил свою визитку на стойку на случай, если Вилфред Фронваль все же заглянет сюда. Корнелиус, впечатленный размером чаевых, заговорщицки подмигнул ему.

— Я-то знаю, где залег мсье Фронваль, — шепнул он. — 17, улица Ампер, второй этаж направо.

Виктор незаметно кивнул в знак благодарности.

Никогда Вилфред Фронваль не чувствовал такого бессилия. Только голод смог вытащить его из дома, он вышел и незаметно, по стеночке, обошел ближайшие магазины, а потом поскорее вернулся в свою берлогу. И если у него хватило сил положить овощи в ящик, хлеб и яйца он оставил валяться в авоське.

Это дело стоило ему таких усилий, что он на полчаса завалился на диван и изучал серию испанских марок c изображением Изабеллы II 1851 года. Он был очень и очень рад, что ему удалось заполучить эти шесть голубых прямоугольников, но мечтой его была редчайшая серия с ошибкой — два изображения королевы попали на одну марку.

Но радостное возбуждение от любимого дела быстро прошло, как только он вспомнил об ужасной судьбе Шарля Таллара. Ну почему он не был откровеннее в своих намерениях! Он чувствовал, что у него нет шансов соблазнить молодого учителя, но все равно следовало довериться ему, быть яснее в выражении, хотя и рискуя получить прямой отказ. Вместо того чтобы отойти на второй план, он должен был быть настойчивей, поговорить с ним, рассказать о своих бедах и трудностях. Его возмущала мысль о том, что человек, которого он так любил, так и не узнал перед смертью, сколь дорог он был для старика, сколь высоко тот возносил его, сколь много он для него значил.

Перерезали горло, как зверю на бойне, в каком-то темном закоулке! Что за гнусная тварь могла совершить это чудовищное злодеяние? А вдруг начнут обвинять его, Вилфреда Фронваля? Если на него укажут полиции, памятуя о его пагубных пристрастиях? Хозяйка «Фасоли» терпеть его не может, она на все способна. Слава Богу, Корнелиус к нему благоволит, не исключено, что они одного поля ягоды. Но сможет ли он перечить хозяйке?

В дверь постучали. Он вздрогнул. Уже так скоро карающая рука правосудия? Приоткрыл дверь и увидел там приветливое лицо незнакомца, который приподнял в знак приветствия бесформенную шляпу. Он улыбнулся в ответ.

— Мсье Фронваль?

Вилфред утвердительно кивнул.

— Официант из «Фасоли» дал мне ваш адрес. Меня зовут Виктор Легри, я журналист, и я интересуюсь окружением Шарля Таллара. Вы ведь дружили с ним? Можете ли уделить мне несколько минут?

Хозяин на мгновение заколебался, но затем освободил проход для гостя. Виктору предложили присесть на диван, заваленный подушками. Он с трудом пристроился и вытянул ноги, сохраняя для себя максимум личного пространства.

Вилфред Фронваль изящно откинул серебряную прядь со лба и застегнул жилет.

— Боюсь, что я немногим смогу вам помочь. Шарль Таллар жил рядом, потому мы и начали общаться, порой играли в домино в кафе, и когда его работа — скорее, даже служение — давала ему передышку, мы вместе просматривали мои альбомы с марками.

— Вы коллекционер? — спросил Виктор, изображая живой интерес к хобби хозяина, которое на самом деле внушало ему глубочайшую скуку.

— Я долгое время занимался торговлей на Елисейских полях, но самые выдающиеся экземпляры я сохранил. Хотите посмотреть мои альбомы?

— Охотно, но как-нибудь в другой раз. Как вы считаете, какие основания могли быть у Шарля Таллара для того, чтобы ночью отправиться на Монмартр?

Вилфред Фронваль почесал щеку и воспользовался паузой для того, чтобы оценить прелести гостя. Какие глубокие черные глаза! Какие элегантные усики! И до чего же эти морщины на лбу, свидетельство глубоких мыслей, ему к лицу! Прелесть!

— Да я больше всех удивился, с какой стати он оказался в этом беспутном месте! Я сначала подумал, что он навещал любовницу. Потом мне в голову пришла мысль, что тут замешен его невинный грешок: лошадиные бега, и я решил, что некий таинственный информатор предложил ему встречу в этой дыре, чтобы сообщить секретные сведения о будущем забеге. Он часто ездил в Лоншан.

Виктор вздрогнул. Лошадиные бега! Он совершенно забыл об информации о секретном советчике. Может, он ему поднес решение на блюдечке, как можно быть таким рассеянным!

— Что случилось, мсье Легри, — забеспокоился Вилфред Фронваль, — Вам нехорошо?

Виктор перевел дух и ответил:

— Да я просто… Жена будет волноваться… А Шарль Таллар делал большие ставки?

— Ох нет, в основном по мелочам, надеялся, что повезет и удастся спокойно дожить до следующей зарплаты в конце месяца, она у него была совсем невелика. Не кажется ли вам несправедливым, что все эти учителя, которым поручают воспитывать подрастающее поколение, так мало зарабатывают?

— Это уж точно. А помимо лошадиных бегов, какие у него были увлечения?

— Вы начинаете задавать нескромные вопросы, мсье Легри, — возмутился Вилфред Фронваль.

Следует ли зацепиться за этот вопрос и одарить гостя внезапным признанием? Ну чем он рискует? Получить пощечину? Он в молодости, бывало, получал. С возрастом стал больше робеть, утратил веру в себя. Он довольствовался тем, что передвинулся на край стула и легонько погладил Виктора по коленке.

Тот весь сжался и вдавился в подушки. Он был в курсе пагубных пристрастий филателиста, и хотя старик внушал ему симпатию, хотел избежать двусмысленных положений. Первый раз в жизни мужчина проявлял к нему внимание такого рода столь активно, и, хотя Виктор не испытывал никакой склонности к представителям своего пола, он все же невольно почувствовал, что польщен. Чтобы разрешить ситуацию, он поспешно встал:

— Весьма вам признателен за прием, я обязательно уведомлю вас, если история с лошадиными бегами поможет прояснить обстоятельства трагической смерти мсье Таллара. Но моя жена уже изнывает от нетерпения, мы договорились пойти в кондитерскую Глоппа, а если этим женщинам что-то взбрело в голову…

Вилфред Фронваль заставил себя посмеяться вместе с гостем, словно человек, который знает толк в противоположном поле. Он проводил Виктора до двери и пожал ему руку, испытывая при этом смесь удовольствия и сожаления.

Оставшись в одиночестве, он вновь погрузился в апатию. Если бы смерть настигла его сейчас внезапно, без объявления войны, он только протянул бы ей руку. Как же он устал, смертельно устал!

Виктор и Жозеф, как и было условлено, обедали в пивной на площади Клиши.

— Раньше в этом тупике стояли солнечные часы. Вы меня слушаете, Виктор?

— Да, я забыл показать вам одну вещь. Эту запись мне дал несколько дней назад инспектор Вальми, она была у Робера Доманси в кармане, прочитайте:

Оплатить услуги «советчика» за октябрьский выигрыш в Лоншане. РДВ Бистро на Холме.

— Вальми дал вам такую важную улику, а вы мне даже ничего не сказали! Браво.

— Мне пришло это в голову, когда я расспрашивал Вилфреда Фронваля о Талларе.

— Ну вы и правда легкомысленно поступили. А вдруг этот продавец секретных сведений и есть Луи Барнав? Я уверен, что этот тип что-то скрывает. Те речи, которые я услышал от него вчера, не лишены некоего смысла, хотя и так двусмысленны, что я даже как-то встревожился. И еще эта неприятная манера поигрывать ножичком, глядя на меня исподлобья, и угрозы на все случаи жизни! Ну, вас-то такие вещи не пугают…

— Жозеф, вы мне это уже рассказывали, — заметил Виктор, сражаясь с пережаренным бифштексом.

— Ну, скажите еще, что у меня бред. Сами поймете, когда через полчаса мы увидим этого типа.

— Пока не доказано обратное, преступник сидит под замком и зовут его Фермен Кабриер, так что я сомневаюсь, стоит ли нам гнаться за двумя зайцами.

— Лишнее добро никогда не помешает. Два зайца лучше, чем ни одного, — проворчал Жозеф, рассматривая проезжающий мимо автомобиль. — А что такое, кстати, «советчик»?

— Я и сам не знаю. Кажется, нам уже пора в «Небытие». Официант, счет!

Ночь спускалась на город, в витринах трепетали желтые отсветы газовых ламп.

Они вышли на бульвар Клиши, заполненный зеваками. Дорогу им преградил музыкант с волынкой. Потом они лавировали в шумном потоке повозок и авто, кучера шумно орали и ругались на них, а автомобили гоготали, как разъяренные гуси.

— Придет день, и эти отвратительные механизмы заполонят улицы! — проворчал Жозеф. — О, вот и наш герой с палочкой наперевес! Собирается поучить нас уму-разуму!

Полицейский в бело-черно-желтой треуголке, чтобы призвать их к порядку, извлек оглушительную трель из своего свистка.

Поднявшись на тротуар, они натолкнулись на столы, заставленные пивными кружками.

— Попутного ветра, мастер подноса!

Запыхавшийся официант, балансирующий огромным блюдом, мотнул головой: мол, убирайтесь подобру-поздорову. Они прошли ряд мансард, принадлежащих художникам, и вышли к бывшему Белому Барьеру. Там, между двумя зданиями с окнами, украшенными витражами, пламенели крылья «Мулен Руж». Гуляки толпились в дверях этого языческого храма, изнутри неслись возгласы пьяниц и визг духовых. Жозеф остановился было, желая примкнуть к празднующим, но Виктор утянул его в сторону, где сидели любители дешевой еды и дамы полусвета. Им еще встретились группы военных, продавцы кокосовых орехов и многочисленные гуляющие семейства — и вот наконец они подошли к дверям кабаре «Небытие».

— Надо бы нам составить завещания, как вам эта идея?

Виктор озадаченно взглянул на своего зятя.

Тревожат ли его опасные повороты нового расследования, или он озабочен перспективой общаться с мертвецами в грошовом подвале?

— Не вижу поводов для спешки.

— Ну а представьте, что 13-го и правда произойдет столкновение с кометой?

— В этом случае бесполезно заботиться о наследниках.

Не успел Виктор произнести эти слова, как перед ними возник Луи Барнав собственной персоной.

— Если вы возьмете меня под руки и мы попытаемся слиться со стеной, эти болваны нас не заметят.

Виктор и Жозеф недовольно просунули руки под рукава его плаща, хотя у обоих руки были в перчатках, и решительно двинулись к двум могильщикам, охраняющим двери.

— Эге! Если ты думаешь, что опять будешь мне пакостить, Барнав, ты глубоко ошибаешься. — проревел Рене Кадейлан.

Чаевые мгновенно умерили и его претензии, и возможные вопросы его напарника.

Странная троица вошла внутрь, но тут вновь объявился Рене Кадейлан.

— Ты, Барнав, держись в сторонке, от твоей вони тараканы передохнут.

— Чего такого, это просто естественный человеческий запах! Жизнь у меня такая!

— Охотно верю, но это отпугивает клиентов и плохо отражается на выручке. А сегодня зал отравлений полнехонек. Иди вон присядь на ту бочку, что под похоронным светильником.

— Ну у вас здесь и обстановочка. Хуже, чем катакомбы, — взвыл Жозеф. — Гробы вместо столов, и эти кости, свисающие с люстры, ну прелесть что за освещение, похоже, что у всех присутствующих бубонная чума. Посмотрите на Барнава, он весь зеленый.

— Добро пожаловать, выбирайте себе саркофаг. Вот этот, рядом с дамами, вполне подойдет, располагайтесь, — доверительно сообщил им Рене Кадейлан, бросив заговорщицкий взгляд своей подружке Катрин Лувье.

Та прыснула и подтолкнула локтем подружку:

— Подвинься ко мне, Колетт, в тесноте, да не в обиде.

Жозеф приподнял шляпу.

— Дорогие дамы, я уже раньше имел счастье с вами познакомиться.

— Это еще где?

— Вы очень любезно ответили на мои вопросы в бакалее вдовы Фулон. А вот и мой коллега, мсье Виктор Легри.

— Да, я помню вас, и вас, мсье Легри, я тоже помню. Рада вновь встретиться, меня зовут Колетт Роман, — сказала блондинка. — А это моя подруга, Катрин Лувье. Нам вообще-то это заведение не нравится, но Рене так настаивал… Рене — это охранник, который вас направил за столик, они с Катрин обручены… А кстати, расшифровали ли вы смысл послания, которое оставил Фермен Кабриер на пороге нашего магазина?

— Нет, мадемуазель, мы…

— А чем мы обязаны присутствием журналиста «Эко де Пари» в кафе с такой дурной репутацией? Вы напали на след? — иронически прищурилась Колетт, разглядывая Виктора. — А вы, господин коллега, вы тоже репортер?

— Ну, не совсем, я фельетонист, вы читали…

— Жозеф, не забивайте голову мадемуазель Колетт своими рассказами., — вмешался Виктор и непринужденно поинтересовался: — А вы знакомы вон с тем типом, который сидит вон там в сторонке, на бочке?

— Луи Барнав? Да кто его не знает! Он славный малый, но слегка того, честно говоря. Раньше он был водителем фиакра, работал на улице Орденер на омнибусовую компанию, но не повезло бедолаге, уволили. И с тех пор он зарабатывает на хлеб ремеслом «ангела-хранителя», для пьянчуги самое оно! Он любит рассказывать, что конец света произойдет в следующий понедельник. Его можно понять, он убит горем и обижен на весь белый свет, его жена и дочурка померли от ботулизма, так что он не особо расположен к бакалейщикам. Сперва я его побаивалась, он целыми днями торчал возле магазина и отваживал таким образом клиентов, торговля терпела убыток. Ох, сколько раз я ходила в участок и просила легавых его куда-нибудь убрать! Но как-то вечером я увидела его на тротуаре, он уронил голову в колени и плакал. Я расчувствовалась. Ну, и в конце концов мне удалось его приручить. Когда удается, я даю ему что-нибудь вкусненькое: колечко колбасы, ломтик ветчины, кусочек сыра, всего ничего… Это и не воровство даже, то, что пропадало, все равно выкинули бы в помойку или котам отдали. Только тсс, молчок, мадам Фулон ни о чем не догадывается, а если узнает, устроет бучу и выгонит меня.

— А вы давно у нее работаете?

— Три года. А к чему вы спрашиваете?

— Полиция подозревает, что Луи Барнав — сообщник Фермена Кабриера, все из-за рисунков на асфальте.

— Никто не видел, как он делал это, нет? Никто так за здорово живешь не может обвинить человека!

— А Фермена Кабриера вы знаете?

— Ну как же, поскольку ходишь мимо, видишь, как он тротуары раскрашивает, ну и подружились с ним. Иногда он заходил купить что-то для матушки Ансельм, это пожилая женщина, которая живет на шестом этаже, и ей трудно выходить на улицу. Он рассказывал мне про войну в Тонкине. Он такой вежливый парень, обходительный…

— Цыц! Молчите. Спектакль начинается! — сказала Катрин. — Прежде всего, мсье, не пугайтесь, это всего лишь иллюзии, своего рода трюки, похожие на те, что я видала в театре Робер-Удена[46], когда меня туда матушка водила, я еще пигалицей была! — шепнула им Катрин.

Они с отвращением выдержали первое испытание — попытались проглотить по напитку, в который, как их предупредили, плюнул туберкулезный кухарь. Жозефа чуть не вырвало, и он не смог даже пригубить. Виктор мужественно глотнул, а Луи Барнав в два приема заглотил и свой гренаш, и бокал Жозефа заодно.

Потом они встали и пошли поглядеть подвальчик, где обнаружили несколько посетителей и кучу скелетов. Священник в сутане присоединился к ним и мотонно забубнил что-то о смерти.

— Дорогие сестры, дорогие братья, однажды настанет ваш последний час, и вы предстанете пред Божьим Судом. Одинокая, напуганная, несчастная, душа ваша будет отчитываться за свою прошлую жизнь. Горе грешникам!

Один из скелетов клацнул зубами (ему помог Жозеф).

— Да, там, наверху, я думаю, справедливости не больше, чем здесь, внизу. Везде царит несправедливость! Вот пожалуюсь Создателю. Его судьи ничем не лучше тех, что меня здесь упекли! — прорычал Луи Барнав.

Раздались смешки. Священник, оскорбившись, что какой-то псих прерывает его действо, повысил голос и стал описывать тысячу и одну муку, ожидающую проклятых. Таким образом он старался насытить жажду жуткого и ужасного, которую испытывали посетители.

— Ох, милок, что-то ты заговариваешься. Коли мы подохнем, тел-то у нас больше не будет, так как же мучиться? Нет, ну ты прямо какой-то инквизитор, ох, а я не в ладах с фанатиками!

— Заткнись или убирайся, — в ярости прошипел ему священник.

Жозеф и Виктор постарались как-то успокоить Луи Барнава.

— В гробу я видел его брехню! Людишки помирают каждую секунду. У великого архитектора годы уйдут, если с каждым разбираться по закону!

Трясясь от гнева, служитель культа ткнул пальцем в стену, где, управляемая каким-то искусным мастером, постепенно в фосфорическом свете вырисовывалась батальная сцена. Тут картина ожила, бойцы воздели вверх мечи, полились моря крови. Жозеф тихонько охнул. Отблески пожара осветили это зрелище, и стало ясно: сражаются уже не солдаты, а скелеты. Они окружили гильотину, возле которой палач заставлял королеву в диадеме встать на колени. Один из скелетов привел в действие рычаг, нож со свистом разрезал воздух, голова с диадемой скатилась в корзину. Скелеты затеяли зловещую пляску, а за ними последовали крестьяне, дворяне, воины, и все быстрей, и быстрей, и быстрей. Жозеф больше не мог выдержать это зрелище и сломя голову вылетел из подвала.

— Ну что такое, что за муха вас укусила? Вас же предупреждали, это всего лишь миражи, картинки с волшебного фонаря, подобного тому, каким пользовался Робертсон^1! Жорж Мельес[47] в своей студии в Монтрёе добивается результатов, гораздо более впечатляющих, чем этот маскарад.[48]

Виктор, запыхавшись, догнал своего зятя на бульваре. Он бежал прямо по проезжей части, рискуя быть задавленным.

— Это было ужасно.

— А ведь и не подумаешь, что вы пишете фантастические истории, которые вертятся вокруг убийств и преступлений! А наш дружок куда подевался? Обидно как, мы ведь терпели все эти лишения лишь затем, чтобы его расколоть! Лучше бы поволновались о том, что будете объяснять дома по поводу сегодняшнего вечера. А мне какую небылицу сочинить для Таша?

Спрятавшись за экипажами на противоположной стороне, Луи Барнав наблюдал за своими новыми знакомцами. Они поймали фиакр. Блондинчик, который сидел с ним в «Бускара», забрался и уехал, а брюнет в мягкой шляпе направился пешком в сторону бульвара Клиши. Луи Барнав стиснул рукоятку ножа в кармане.

— До скорого-прескорого, дружочки, мой поклон тем, кто вас прислал, скоро им тоже каюк настанет, этим сволочам из омнибусной компании. Ну, чему быть, того не миновать!

Виктор, насвистывая, направлялся в сторону дома. Он был в целом доволен той информацией, которую получил от продавщицы бакалеи Фулон. Ну, например: Луи Барнава уволили с работы в омнибусной компании. По какому поводу? Было это до или после того, как в его семье случилась та трагедия? Не хотел ли он свести счеты с обидчиками?

Придя на оконечность улицы Пигаль, слабо освещенной редкими фонарями, некий человек небольшого роста скользил вдоль домов ловко, как кошка. Его стремительную походку явно сковывало слишком широкое пальто. Он поравнялся с Виктором в тот момент, когда тот хотел повернуть на улицу Фонтен. Внезапно незнакомец обернулся, вытащил из рукава платок, схватил его за два кончика и накинул на шею жертве. А потом быстро побежал в противоположную сторону. Виктор, не ожидавший атаки, замолотил по воздуху руками. Платок душил его, он пытался его стянуть, но только царапал себя ногтями, и закричать не получалось — было сдавлено горло. Чем больше он сопротивлялся, тем сильнее не хватало воздуху. Он потерял равновесие и почти в беспамятстве рухнул на тротуар, почувствовав лишь, как ловкие руки обыскивают его.

Булочник, сложенный, как ярмарочный силач, увидел всю сцену из-за стойки своего магазина и вмешался:

— Эй! Эй вы там! Ну-ка, стойте!

Незнакомец мгновенно выпрямился, мощно врезал в живот лежащему коротким военным ударом зуава[49] и мгновенно скрылся.

Булочник подобрал шляпу Виктора и помог ему встать.

— Он сделал вам очень больно, мсье?

Виктор в полусознании шатался. Горло саднило.

— Вы ранены?

— Нет-нет, вроде все нормально.

— Кровь вот у вас, на горле. Обопритесь на меня. Он у вас что-нибудь украл? Бумажник на месте? — спросил булочник и повел Виктора в сторону своего магазина.

Виктор ощупал карманы.

— Бумажник на месте.

— Ох, это вы, мсье Легри? Ну конечно! Он вас чуть не задушил, этот негодник! Удавить хотел платком, как Арпен-душитель, слыхали небось? Дайте руку и пойдемте полечимся.

— Спасибо, — сказал Виктор.

— Да уж не за что! А вы видели его лицо?

— Нет, все произошло так быстро! Мне показалось бы, что это был кошмарный сон, кабы так горло не болело, — хрипло выдавил Виктор.

— Ну пошли, выпьем глоток сливовицы, которую готовит моя тетя Аньес, вы тут же в себя придете. И потом — к врачу!

— Я хотел бы пойти домой, — отказался Виктор.

— Ну, я мальчика-посыльного позову, он посмотрит за лавкой, а я вас провожу.

— Нет-нет, мсье Барнье, моя супруга… Она будет волноваться… Давайте, это останется между нами, договорились?

— Понимаю, это мужское дело… Но в любом случае нужно подать заявление в полицию, район стал совсем бандитским, проходу нет! От Сант-Уэна до Сан-Лазара это отродье шарится, как у себя дома!

— Непременно схожу в полицию, мсье Барнье.

Виктор обернул носовой платок вокруг ладони. Он был обеспокоен и одновременно чувствовал облегчение. Это неожиданное нападение могло быть предлогом, чтобы оправдать позднее возвращение домой.

Виктор бесшумно зашел в квартиру. Таша читала, сидя, скрестив ноги, на кресле. Он подумал, что любит ее больше всего на свете и что опять придется ей соврать.

Она подняла голову, и улыбка сползла с ее лица.

— Виктор! Что с тобой стряслось? Ты такой бледный! Bojemoï, твоя рука! У тебя кровь!

— Я упал, когда заходил во двор, не видно было ни зги.

«Лишь бы булочник помалкивал!» — подумал он при этом.

— Куртка порвана. И на горле, смотри, царапины…

— Я ударился о фонтан. Мне нужно что-нибудь выпить.

Ей тоже было от чего тревожиться. Она с отвращением вспоминала мерзкие домогательства Бони де Пон-Жубера. А если его жена Валентина расскажет про эту попытку изнасилования? Если Виктор узнает… Она промыла его рану, он шутил, балагурил, как всегда, но она заметила в его голосе какой-то странный отзвук, которого не было прежде, но не поняла, с чем это связано. Она достаточно хорошо знала мужа: долго держать что-то в тайне он не способен. Рано или поздно она все выяснит.

Она наложила ему повязку и решила, что не стоит больше тревожиться.

— А теперь, милый, что тебе угодно? Давай я что-нибудь тебе принесу.

— Принеси мне свою страсть, да заверни в ночную рубашку с кружавчиками, да лучше попрозрачней.

Ей удалось засмеяться, и она принялась расстегивать на нем одежду.

Глава двенадцатая

Вторник, 7 ноября

Порой ход жизни может зависеть от последовательности совершенно ничтожных событий. Если бы этим утром консьерж дома 28 на бульваре Бурдон, который болел в течение целой недели, не почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы открыть дверь своей привратницкой курьеру, который принес почту… Если бы Кларисса Лостанж не встала ни свет ни заря, чтобы перебрать свои сокровища, расставленные в витрине, и не обнаружила бы отсутствие скромной глиняной статуэтки… Если бы она не обвинила в краже новую служанку и тотчас же ее не уволила… Если бы не было этой последовательности событий, то некоторое время карающая рука судьбы не трогала бы Эзеба Турвиля.

Он проснулся с приятным ощущением, что как следует выспался, что последнее время случалось не часто, и притом сон ему снился какой-то волнительный, с элементами эротики, причем он был главным героем, но вот только черт избранницы и деталей приключения он не запомнил. Но тут он услышал крики сестры и плач девушки-служанки. Его блаженство тотчас испарилось, он нехотя оделся и отправился на место казни, как скот на бойню.

— Вы уволены, моя милая! Я сейчас скажу консьержу, у вас есть четверть часа, чтобы он поднялся и вынес ваш чемодан!

— Погоди, Кларисса, может быть, сперва вынесешь ей предупреждение?

«Это уже рекорд, — хихикнул он про себя, — она и дня не продержалась!»

— Предупреждение? Воровке? Да ты бредишь! А, ну я понимаю, мсье же у нас агитатор, он хочет изменить мир, как будто мир и так не изменяется непрерывно!

— А что она стащила-то? — спросил он, бросив взгляд на рыженькую пухлую девчонку, сотрясающуюся в рыданиях!

— Мою фарфоровую пастушку с посохом!

— Это не я, мадам, могу на распятии вам поклясться!

— Несчастная, не произносите этого слова всуе, будете прокляты во веки веков! Покиньте мой кров и радуйтесь, что я не обратилась в полицию.

Эзеб кашлянул. Нет, невозможно признаться ей, что пастушка с посохом мирно покоится в кармане его пиджака в клетку и он намерен ее на днях продать, поскольку накануне решил, что не стоит идти на улицу Алигр.

Лишившись единственного защитника, служанка запихнула свой утлый скарб в чемодан, и буквально пятнадцать минут спустя консьерж вынес его на плече на улицу. Он приготовился было последовать за девушкой, как вдруг вспомнил о письме.

— Ох, мсье Турвиль, я забыл отдать его мадам Лостанж, а она задержалась внизу с мадам Вержуа, как не рассказать о всех напастях, так-то я бы только в полдень отправил его вам с курьером, потому же вы сами понимаете, этот проклятущий ишиас[50], по этажам не очень-то побегаешь, но раз такая оказия приключилась…

Вот так и получилось, что Эзеб Турвиль получил письмо, приглашающее его на свидание, которое изменило весь ход его жизни.

Он прочитал послание и перечитал его еще и еще. Вот он счастливчик! По сути, все это результат его хищения, из-за которого прогнали бонну. Если бы консьерж проваландался до полудня, Кларисса распечатала бы братцев конверт, и тогда, как мило написал господин Лафонтен, «прощайте, курочка, и свинка, и коровка»! Какой очаровательный текст письма, и так мило, что время и место такие необычные, в этом точно что-то есть…

Эзеб Турвиль застегнул свой пиджак и надел на голову шляпу дынькой. Куда сестра задевала его перчатки? Ну что делать, обойдется без них.

Он выудил ключи из китайской вазы, положил их в карман и воинственно прошагал к двери, которую в этот момент с другой стороны потянула сестра. Она разинула рот и сурово воззрилась на него, готовясь к атаке.

— И ты осмеливаешься бросить меня в такой ситуации! Я требую, чтобы ты остался, твоя роль состоит в том, чтобы поддержать меня и помочь мне в расследовании преступления этой соплячки так, как подобает брату!

— Моя роль? Я достаточно был на вторых ролях! Хочется быть звездой. Я здесь задыхаюсь, мне не хватает кислорода, я тут сдохну на твоем паркете, харкая кровью! И кто будет это убирать? Ты, дорогая, потому что рабов у тебя уже не будет!

— Эзеб! Да ты с ума сошел!

— Отвали, или я тебя пристукну!

— Ты мне угрожаешь, а между тем мы с тобой одной крови!

— Ты хочешь, чтобы я проверил это с помощью ланцета? А на паркете опять пятна останутся?

— Неблагодарный брат!

— Сестра Анна, я вернусь лишь на заре.

— Ты можешь ерзать у входа сколько влезет, но я тебя на порог не пущу!

— За меня не волнуйся, я теперь обладатель горы сокровищ!

Когда Кларисса Лостанж опустила руку в китайскую вазу и нащупала там пустоту, Эзеб Турвиль уже был в пути. Доехав до улицы Фобур-Сент-Антуан, он решил дойти до улицы Алигр пешком. Если, как он предполагал, старьевщик откроет лавку только после полудня, он поболтается по крытому рынку Бово. Спешить нет смысла, надо как-то провести время до полуночи.

Он прошел прачечную. Натолкнулся на надпись: «Проезд закрыт», поскольку там вели ремонт дороги. Странный и эксцентричный народ появился на мостовых и заполнил путь, закрытый для транспорта. Это была возможность, которую никогда не упускали уличные торговцы. Мелкие разносчики выставили прилавки, перед которыми роилась всякая голытьба. Эзеб, активно работая локтями, оказался перед торговцем, который расхваливал преимущества народной медицины.

— Мадам и мсье, зачем тратить ваши денежки у доктора или аптекаря? Я не собираюсь потчевать вас россказнями, нет, я обращаюсь к умным, образованным людям и говорю им: если вы страдаете от ревматизма, от болей в суставах, от проблем с желудком, если вы ушиблись и покрыты синяками? Попробуйте полечить ваши болячки моим чудодейственным снадобьем. Подходите, смотрите, за это я денег не беру! Вот очень мощное лекарство, тамус обыкновенный из Альп. Я — единственный в Париже владелец рассады этого необыкновенного растения!

Тут сосед справа заорал:

— А что это у вас зубы такие гнилые, может, у вас кариес или зубная невралгия?

Знахарь испепелил его взглядом. Эзеб Турвиль пробрался в первый ряд, не замечая, что какой-то человек следует за ним по пятам.

— Мой товар — не ловушка для простофиль, он действительно обладает даром исцеления. Два су пакет.

Эзеба Турвиля замутило, он (а незнакомец все следовал за ним по пятам) направился к кружку, образованному вокруг человека, сидящего на соломенном стуле, с повязкой на глазах. Рядом со стулом стоял человек в цилиндре.

— Подходите спросить ясновидящего о будущем, он может предсказать все о ваших делах. Готовьте четыре су, сдачи у нас нет. Давайте вы, мсье.

Эзеб Турвиль, на которого указывал спутник ясновидца, не смог устоять перед искушением. Смущенно улыбаясь, он сел возле ясновидящего. Тот прогнусавил:

— У вас благородный дух и чистое сердце. Вас изводят завистники, но вы сумеете справиться с их происками. Вскоре вам предстоит путешествие, которое будет следствием полученного вами письма.

Эзеба воодушевили эти оптимистические предсказания, и он протянул свои двадцать сантимов.

Когда он вышел от старьевщика, торговцы на рынке уже сворачивали свои дела. Он аккуратно сложил купюру в десять франков, которую выручил за продажу севрской статуэтки, и двинулся в сторону улицы Фобур-Сент-Антуан, когда услышал голос:

— Эзеб! Какими судьбами!

— Альфред! А что это у тебя за машина? Ты получил наследство?

— Да нет, болван, это мое новое снаряжение, садись, подвезу тебя!

Преследователь остановился, заметив, что Эзеб залезает в автомобиль. Альфред повысил голос, чтобы перекрыть уличный шум:

— Я заканчиваю движение, куда тебя надо отвезти?

— На Монмартр, мне надо кое-кого увидеть.

Незнакомец с явным облегчением привалился к фонарю.

— Страшно рад, что повстречал тебя на улице Алигр, благодаря тебе я точно знаю, что такое прогресс, — заявил Эзеб Турвиль.

Он сидел в кафе на улице Стейнкерк напротив Альфреда, одного из своих бывших коллег, который ныне выполнял функции почтальона с помощью автомобиля, работающего на бензине. Это новшество ввел мсье Мужо, и, хотя заместитель секретаря почтового ведомства был одним из инициаторов его увольнения, Эзеб был согласен, что идея эта была великолепной. Да и вообще, ведь этот Мужо изобрел коробки для писем, которые называли «мужотты», и они здорово облегчали работу.

— Люди могут положить почту в коробки на двадцать минут позже, чем раньше, это важное преимущество, существенное для служащих почты. Не возникает очереди, мы можем немного расслабиться, жаль только, что ты уже не можешь воспользоваться этим новшеством, — заметил водитель авто. — Если бы ты извинился как следует, они могли бы дать тебе велосипед для работы.

Когда Альфред ушел, бывший почтальон, прежде чем взобраться на Холм, взглянул на город и впал в экстаз: как прекрасен Париж! Он пощупал карман, убедился, что десять франков, полученные у старьевщика, на месте. Он почувствовал себя богатым и свободным. Перехватить что-нибудь в кафе, поглазеть на прохожих, полюбоваться витринами и, наконец, с наступлением ночи прийти в тупик, где его мечта станет реальностью.

Это был час, когда после тяжелого рабочего дня из учреждений и мастерских вылетала толпа школьников, подмастерьев, рабочих, которые заходили в маленькие кафе, чтобы что-нибудь попить и перекинуться в картишки.

В одном из таких мест толпа окружила трио музыкантов. Кто-то проорал:

— Заказывайте последнюю новинку, десять сантимов. Кто хочет? Спешите, мадемуазель, не будем тянуть резину и задерживать собравшееся общество! Ну, все готовы? Да? Ну тогда первый куплет, давайте все вместе!

Скрипка вступила, за ней гитара, и потом раздался голос солиста:

Мой ангел белокурый,

О, сколь же вы прекрасны.

Влюбленными губами

Ваш лоб целую страстно.

Эзеб Турвиль напевал романс Поля Дельме, у него было ощущение, что он попал в далекую страну, где ему следует разузнать обычаи и нравы. Потом он вновь тронулся в путь. В конце улицы Норвинс он прошел Мулен де ла Галетт, с ее деревянными лошадками, качелями и каруселями, с дешевыми забегаловками, и вышел на Мулен-Нёф, откуда ему открылся совершенно удивительный вид на город. На юге он любовался Парижем из камня, бронзы и золота в красно-коричневой охристой дымке. На севере, обрамленные тяжелыми столбами дыма над заводами, поднимались Клинанкур и индустриальные предместья, тянущиеся от Клиши до Обервилье. Он стоял бездвижно, его охватил абсолютный покой. Ночь спустилась на город, фонарщики принялись за работу. Медленными шагами, почти нехотя, он спустился к сияющему огнями бульвару Рошшуар, где его ждал Часовой тупик.

Уже некоторое время Рафаэль Субран чувствовал, что его кто-то преследует. Краем глаза он всматривался в витрины, надеясь увидеть там отражение таинственного преследователя. Все эти попытки, однако, потерпели неудачу — хотя он был уверен, что это не плод его воображения, доказательств найти не удавалось. В конце концов, он начал ходить по стенке, постоянно оборачиваться, рискуя свернуть шею, и вынужден был изменить свой обычный маршрут. Время от времени он натыкался то на фонарный столб, то на дерево.

В этот вечер он ринулся в холл дома, где снимал комнату, как заблудившийся в лесу кидается к первому попавшемуся жилью. Не поздоровавшись с консьержем, который считал его симпатягой, хотя и с придурью, он побежал вверх по лестнице, уступив дорогу сочинителю трехгрошовых романов, который никогда не упускал возможности пуститься во все тяжкие, чтобы потом сочинять сладкоречивые мелодрамы для ленивых служанок, которым, чем бы ни занять себя, лишь бы не работать.

Антуанетта еще не освободилась от своих обязательств на первом этаже, где она пыталась удовлетворить все капризы и прихоти депрессивной мещанки, муж которой двадцать четыре часа в сутки пропадал в недрах какого-то министерства. Жаль, эротическая прелюдия его миновала. Он вытянулся на кровати прямо в ботинках — слишком устал и закрыл глаза. Репетиция, сопровождающаяся бурными страстями, совсем его вымотала. Режиссер орал как резаный, автор дико извинялся, костюмерша рыдала, актеры допускали ляп за ляпом, хотя директор уже предупредил их, что отменит премьеру. Выйдя из театра «Жимназ», Рафаэль вдруг затаил дыхание: ему показалось, что в переулке мелькнул силуэт Шарлины Понти. Он устремился за обворожительной кокеткой, словно две полученные пощечины его нисколько не смутили. Похоже, он совсем потерял рассудок.

Узкая улочка, на которой теснились мансарды, сворачивала налево к общественным уборным. Именно там, как хищный паук, таилась хиромантка. Она обрушилась на него, он только и успел слабо вскрикнуть. Хоть и стара, и сгорблена была мамаша Фаталитас, она редко упускала свою добычу.

— Три су, блондинчик, и я тебе все расскажу о твоем будущем. Ох, какая славная ручонка! Ох, я помню одно только хорошее, но лучше я и не видала, ну давай, расслабься, я тебя не изнасилую, стара я уже для этих утех. Давай-ка посмотрим.

Она вцепилась в левую руку Рафаэля.

— Ох. Странная у тебя линия счастья, редко такая встречается. Перерезана ровно пополам. Видишь здесь этот крест? Тебя преследуют неприятности, мой цыпленок. Комедия, трагедия. Будь поосторожнее.

— Да идите к черту уже, старая ведьма! — воскликнул он, освобождаясь от нее.

Он побежал в сторону дома, отодвинул щеколду, влетел в коридор.

— А где мои три су? — проревела мамаша Фаталитас, долбясь в дверь.

— Получишь на исходе греческих календ, старая Пифия[51]!

Вконец истерзанный, он закинул две картофелины — свой скромный ужин — в кастрюлю с водой. Успокоил себя сигариллой, которую выкурил в проеме двери. Нужно было прийти в себя, переодеться и вернуться в театр. Вечер обещал быть долгим, дел было невпроворот.

Перед тем как лечь спать, Пелажи Фулон поручила Колетт Роман составить список закупок, которые нужно было заказать поставщикам.

— И не забудьте потушить свет, когда будете уходить, газ нынче дорог!

Колетт обожала оставаться в магазине одна. Это напоминало ей детство, старый родительский дом, ангар в глубине сада, возле которого журчал ручей, а мать стирала в нем белье на всю семью. Мыльная пена плыла по воде сероватыми хлопьями. Колетт считала, что они похожи на взбитый яичный мусс. Она придумывала разные истории, воображала себя продавщицей волшебных пирожных, которые помогали в жизни тем, кто был добр к детям бедняков и не жалел для них игрушек. В этот период она мечтала не о кукле, а о деревянном обруче, обтянутом кожей, с бубенчиками по окружности. «Сколько можно ворон ловить? Иди-ка помоги мне развесить простыни!» — ругалась мать. Она бежала ей на помощь и утыкалась лицом в пахнувшее свежестью белье.

Она заметила большой флакон одеколона, понюхала, капнула немного на указательный палец и смочила виски, потом прошлась вдоль полок с проверкой. Хорошо разобрали банки с овощами, она занесла их в список: зеленый горошек, кислая капуста, спаржа, стручковая фасоль. Пять пакетов сахара, соль, какао, тапиока, детское питание, кофе, мед. Банки с клубничным вареньем также пользовались спросом, как и бутылки с фруктовым сиропом. Еще нужно пополнить запасы картошки, морковки и капусты. И еще этот напиток, который ввели в моду англичане, — чай. Только ни в коем случае не покупать сухие листики марки «Ганпаудер», они добавляют туда экскременты тутового шелкопряда!

Она недавно прочла в журнале высказывание Альфонса Карра[52]: «Бакалейщик, который травит клиентов, отделается штрафом, а клиент, который отравит бакалейщика, непременно попадет на гильотину».

Она услышала, как в дверь кто-то поскребся. Тень ангела-хранителя возникла на пороге.

— Входите, только тихо.

Луи Барнав скользнул в магазин. Плащ не спас его от холода, он весь заледенел и держался поближе к печке, к ее живительному огню. Колетт ушла в кладовку, а когда вернулась, сунула ему полотняный мешок.

— Вот ты умница-красавица! Я на голяках, похмелили меня в кредит, но я умираю с голоду.

— Ну, вы могли приберечь ваши денежки на то, чтобы поесть, вместо того, чтобы их пропивать.

— Даже если бы я этого хотел, ничего бы не вышло. Эта дурная привычка пристала ко мне с тех пор, как мои любимые девочки погибли. Хорошо, что не у вас они купили эту проклятую жратву, иначе я бы здесь все разнес! Ох, в желудке только и плещется белое вино, аж кровь свертывается, так хочется пожрать.

— Не орите так! Наверху спит моя хозяйка. Я принесла вам ветчины, две копченые селедки и кусок камамбера.

— От селедок всегда такая жажда!

— Берите, что дают, у мамаши Фулон каждый грамм на учете.

— Ничего, через недельку придется подвести финальную черту в ее приходно-расходной книге, каюк всему настанет. И жизни, и кассовому аппарату! Ну при этом, будь я набобом[53], отпраздновал бы конец света бутылкой шампанского!

— Хватит глупости болтать. Всё, идите уже. Подождите, прежде чем выходить на бульвар, она иногда шпионит в окошко, как-то раз я видела, как она вылила ночную вазу на головы пацанят, играющих в чехарду.

— Вот старая коза… Ух, неудобно в этом признаться, но мне кажется, что я подхватил зверушек, — пробормотал он, почесывая бороду. — У тебя нет какого-нибудь средства, чтобы их вывести?

— О господи, блохи! — взвизгнула она. — Этого еще не хватало! По поводу этих тварей нужно идти к аптекарю. Здесь есть только бычий шампунь «Бобеф», на всякий случай помойте им голову, это средство от насекомых. И не подходите ко мне близко!

Луи Барнав удалился, нагруженный, как мул. Колетт выждала несколько минут, затем закрыла ставни в магазине и исчезла в направлении бульвара Клиши. Внезапно она сделала шаг в сторону. Спрятавшись под тентом мясной лавки, она проводила взглядом Луи Барнава. Улыбка тронула ее губы: она знала, где у него заначка, куда он прячет алкоголь.

Тот, не подозревая, что за ним наблюдают, достал бутылку и отпил большой глоток.

«Свезло мне, что я нашел местечко, где утолить жажду, а то от ее копченых селедок горло живо пересохнет. Там, где я заныкал мои баклажки, ни одна собака их не раскопает».

И он двинулся дальше, напевая «Равашоллу» на мотив «Карманьолы».

Эзеб Турвиль искал свою коробку с сигариллами, когда вдруг услышал тихое похрустывание со стороны кучи гравия в глубине тупика. Растерявшись, он отпрянул назад и стал пристально всматриваться во тьму. Вряд ли дама, которая назначила ему свидание, пришла бы так рано. Он повернул голову в сторону бульвара Рошшуар, где царило бурное веселье, затем подошел к четырехэтажному дому, возле которого мерцал тусклый фонарь. Ему показалось, что кто-то стучит во входную дверь изнутри. Жилец не может выйти из дома?

— Вас заперли? — закричал он, но ответа не последовало.

Тишина начала его пугать, и он протянул руку к засову. Ровно в этот момент стук возобновился, превратился в непрерывный долбеж, который также неожиданно прекратился.

В привратницкой света не было, но в коридоре трепетал свет от слабенькой газовой лампы. Стеклянная дверь, ведущая на лестницу, была приоткрыта. На облупившихся стенах отражался сложный силуэт какой-то конструкции. Эзеб понял, что это тень железной платформы.

В глубине тупика раздался жуткий грохот, сопровождаемый потоком ругательств. Эзеб выскочил из парадного и устремился туда. Человек, большой и неуклюжий, как медведь, сидел на холмике и глядел на осколки разбитого стекла.

— Проклятие! Адский потрох! Полпинты славного напитка, достойного Прусского короля! Все этот проклятый мешок и кретинский бычий шампунь, у меня же не три руки, в конце концов, упустил, вот незадача!

Кода Эзеб подошел поближе к этому странному гражданину, он уже завалился на спину и лежал без движения. От его засаленного плаща поднимался тяжелый дух дешевого пойла. Красная одутловатая физиономия незнакомца тонула во взъерошенной бороде. По всей видимости, он был пьян в стельку.

В порыве гнева Эзеб встряхнул неподвижное тело. Нет, проще полено разбудить. Он обыскал карманы пьянчуги, пальцы нащупали холодный металлический предмет. Нож. Слава богу, закрытый. Не выпуская нож из рук, Эзеб обошел вокруг лежащего тела. Уже почти полночь, это чучело может испортить его свидание! Вообще, не самая лучшая идея позвать его в эту трущобу. Не посмеялась ли над ним очаровательная хромоножка? Эх, ну и не везет ему! Горькая ирония быстро перешла в праведный гнев. Эзеб пнул ногой пьяницу, который только и пробурчал что-то невнятное.

— Ты уберешься, наконец, отсюда, пьяная морда?

Эзеб замолотил кулаками по рукам и могучей груди спящего.

— Чаво? Что ты тут жужжишь, комар?

— Немедленно идите пить ваш алкоголь в другое место! Я жду даму, а вы мне здесь картину портите, — взвился Эзеб и, подхватив пьянчугу под мышки, поволок его и привалил к стенке.

От этих передвижений человек немного пришел в себя. Он посмотрел на Эзеба и прорычал:

— Не вздумай стырить баклажки Барнава, проклятие, это мой винный погреб!

Эзеб предусмотрительно отодвинулся, тип явно впал в ярость. Тут Луи Барнав заметил, что находится у незнакомца в руке.

— Это мое шильце, ей-богу! Ты спер мое шило, земляной червь! А ну верни!

Грозно сдвинув брови, старикан стал медленно подниматься, тыча в Эзеба обвиняющим перстом. Тот, не на шутку перепугавшись, отдал нож. Уходя, Барнав вцепился ему в запястье.

— Что, я здесь вид порчу, да? Ну и пейзажик, скажу я вам! Руины, кишащие крысами, и на это скоро станет похож весь ваш проклятущий Париж, и вся Франция, и весь мир в придачу! Но внутри, в глубине, под оболочкой мира, если ты понимаешь, о чем я, все уже прогнило насквозь! И твоя потаскушка тоже прогнила!

— Это не… Это девушка из хорошей семьи.

Луи Барнав смачно харкнул на ботинки Эзеба.

— Угу, а я Римский папа. Подвиньтесь, мсье, я освобождаю вас от своего не самого блестящего общества. И кстати, я грамотный человек, книги разные читал! И я не презираю несчастных, раздавленных безжалостным колесом Фортуны!

Он вывернул запястье Эзеба, тот зашатался, а жуткий старик неверным шагом направился прочь из тупика и растворился во тьме.

Несколько секунд спустя, еще под воздействием шока, Эзеб услышал какое-то всхлипывание, вроде как плач, который несся из того самого парадного четырехэтажного дома. Он помедлил несколько мгновений, прежде чем решиться вновь туда зайти. На этот раз в вестибюле света не было, лампа потухла. Он на ощупь двинулся к двери на лестницу и различил фигуру, скорчившуюся на нижних ступеньках.

— Вы кто? Вам плохо? — прошептал он.

Фигура выпрямилась и двинулась ему навстречу, в руке у нее был какой-то предмет цилиндрической формы, похожий на дубинку. Вдруг палка распалась на две части, и в одной из них сверкнуло заточенное лезвие. Эзеб едва успел увидеть этот блеск и услышать, как глухой голос произносит:

— Настало время отправиться в последний путь.

Глава тринадцатая

Среда, 8 ноября

Раковина устрицы, стуча, как кастаньета, летела по тротуару, уносимая холодным дыханием ветра. Топот тяжелых копыт першерона гулко отдавался в тишине, ему вторил скрип колес телеги, доверху груженной досками, но ничто при этом не нарушало покой кучера, дремавшего на козлах, он лишь вяло шевелил повисшими вожжами. Водонос тащил в сторону Холма коромысло с двумя бряцающими ведрами, сгибаясь под весом своей ноши. Торговка яблоками, стекольщик, дворник небрежно здоровались друг с другом, каждый думал о том, как бы заколотить деньжат, но при этом не работать. Ученик булочника, руки в карманы, показывал язык разносчику, нагруженному брелоками с изображением собора, открытками и четками. Оба вслед за этим едва улизнули от фонтана воды из шланга городского поливальщика. Город медленно выплывал из забытья и пытался разогреть застывшие вены, запуская в них точильщиков; их крики и лязганье ножей о точильный круг разгоняли по углам призраки ночи.

До конца еще не проснувшись, Илер Люнель открывал ставни, закрывающие витрины бакалеи вдовы Фулон, и тут у него зачесалось в бороде. Несмотря на боль, появившуюся в крестце, он все-таки выпрямился и заметил на мостовой неумелый рисунок — повешенный на перекладине и надпись белым мелом:

У сердца моего нет времени отмеривать без счета меру времени. Тотальная ликвидация.

Он ворвался в магазин, где хозяйка и Колетт Роман заканчивали складывать товары, которые на заре завезли в магазин.

— Мадам Фу… Мадам Фу… лон! — проблеял он. — Там еще одна!

— Кто еще одна? — строго спросила хозяйка.

— Еще одна угроза!

— Боже правый! — завопила бакалейщица. — Это сам дьявол во плоти преследует меня! Колетт, принесите скорее мои соли! Я сейчас в обморок упаду!

Колетт помчалась за флаконом с водкой, спрятанным под кассой. Мадам Фулон резко выпила глоток, утерла губы обшлагом рукава и заорала:

— Сотрите немедленно эту пакость! Но прежде перепишите надпись, я хочу, чтобы полиция поняла, что меня преследует какой-то свихнутый!

Колетт отправилась выполнять приказ: скопировала рисунок и надпись в блокнот, а затем, встав на четвереньки, стала губкой оттирать безобразие.

— Я скоро с ума сойду, — проворчала вдова, усаживаясь за кассу.

Тут она заметила Илера Люнеля, который торопливо пожирал финики.

— Ну ни стыда ни совести! Вот наглый бездельник! Лучше бы занялись покупками мадемуазель Самбатель! Нет, ну вообще, это заговор, тотальная ликвидация, воровство продуктов, все смерти моей хотят!

Приказчик неторопливо положил в рот последнюю горсть фиников и взял список, лежащий на кассе. Набрал полную корзину овощей и фруктов и вышел, даже не взглянув на свою работодательницу.

По бульвару Клиши катили несколько омнибусов, почтенные домохозяйки обменивались неодобрительными взглядами с кокотками, истомленными после бурной ночи. Илер наклонился, поднял смятый номер «Отей-Лоншан» и положил в карман своего редингота. На бульваре Рошшуар он показал кулак Туту, мошеннику, который воровал собак: он всегда боялся, что тот покусится на Аристотеля, пса Рене Кадейлана. Вошел в будочную, купил батон для мадемуазель Самбатель и не смог отказать себе в возвышенном наслаждении — золотистом хрустящем круассане. Наконец он дошел до Часового тупика.

Припав к окну, Од Самбатель некоторое время наблюдала за ним, обеспокоенная, что он все не идет да не идет, поскольку этим утром он должен был доставить ей не только заказ у бакалейщицы, но и свежий батон. У нее слюнки текли в предвкушении чашечки кофе с зажаристой тартинкой.

— Ну что он там застрял? Я же видела, что он прошел под фонарем!

Илер осторожными шагами, не веря глазам своим, приближался к странному видению. То ли он утром цикорию перепил, то ли, правда, из подъезда соседнего дома торчат желтые ботинки. Но когда он подошел ближе к фонарю, видение окончательно обрело реальность. Сношенные подметки, потрескавшаяся кожа, облупившийся лак. Однако если бы только ботинки! Из ботинок торчали ноги в коричневых брюках, переходящие в торс, одетый в клетчатый пиджак. Тело лежало на плитке вестибюля, а шляпа дыней откатилась к стеклянной двери, за которой виднелась лестница. Странное место для сна вообще-то. Поддатый он, что ли? Так сразу не поймешь. Он лежал вполоборота. Лицо было закрыто рукой.

— Эй, мсье… Вам помочь? — едва слышно произнес Илер.

Потом нагнулся и заметил темный ручеек вокруг головы незнакомца.

Он бросил свою корзину, содержимое вывалилось на землю. Преодолевая тошноту, опустился на колени. Химический запах исходил от тела, пахло вроде бы каким-то дезинфицирующим средством. Сквозь эту вонь пробивался еще душок сладковато-приторный, который он тотчас же определил, едва отодвинул окоченевшую руку и обнаружил зияющую рану на горле.

— Кровь! Да его зарезали!

Первой реакцией Илера было бежать куда глаза глядят. Любопытство боролось в нем со страхом, позволило ему заметить, что в зловещей картине убийства присутствуют странно знакомые предметы. Поддельная миниатюра была прислонена к груди покойника. Рядом лежали три больших камня, завернутые в белую ткань, и клепсидра. Плюшевый крокодил и пакетик с зернами пшеницы и черным гравием венчали дело.

Илер напряг ноги, чтобы не завалиться назад. Сжимая батон как талисман, он с трудом поднялся. Этот пиджак в клетку он уже где-то видел. Где же, о господи?

Не сводя глаз с трупа, он медленно вышел в переулок. Колесики и шестеренки в его голове постепенно начали вращаться нормальным образом, к нему вернулась способность думать. Представителей власти он, конечно, терпеть не может. Но тут и думать нечего о том, чтобы сбежать, нужно предупредить легавых. А не станут ли они его подозревать? Да и неважно. Надо иметь сострадание к жертве. Порядочность. Долг. Все эти принципы, которые добрые сестры и кюре в приюте для беспризорных детей вбивали в его голову кувалдой, развеяли его сомнения. Но, единственно, Илер не хотел нести груз этого поступка в одиночку, в конце концов он только помощник бакалейщицы, которая гордится тем, что у нее закупаются два депутата. Вот пусть она и берет на себя эту неприятную миссию.

Мысли, роящиеся в его голове, отступили перед четкой картинкой. Он вспомнил. Это был брат-близнец того типа, который провожал Катрин Лувье до дома.

По-прежнему приникшая к своему окну Од Самбатель с ужасом увидела, как Илер Люнель очертя голову несется к бульвару, прижимая к груди батон так крепко, словно от этого зависела его жизнь.

— А как же мои покупки? — заорала она вслед.

Рено Клюзель полировал ногти, спрашивая себя о причине своего прихода в комиссариат XVIII округа. В этот утренний час он мог еще нежиться в постели, вместо того чтобы ерзать на жесткой деревянной скамейке. Накануне он попытался убедить родителей в правильности выбранного им жизненного пути. Отец слушал его вполуха, вертя в руках очки. Мать интересовали только манишка и галстук ее отпрыска, и пока он рассказывал ей о преимуществах журналистики, она по-своему поправляла это сложное сооружение. Безнадежно махнув рукой, он ушел в свою комнату и покинул ее на заре.

На что он надеялся, наблюдая в течение долгих часов за движением проституток и воришек? Неужели все это стоило стольких бессонных ночей? Он уже хотел было отказаться от своей идеи, когда хмурая дама в съехавшей набок шляпе и престарелый приказчик с пергаментным лицом, которого он уже видел у мадемуазель Самбатель, ворвались в узкий прокуренный коридор.

— Комиссара позовите, — отрывисто приказала дама.

— Господина комиссара нет в участке, я его секретарь, что вам угодно? — сонно пробормотал молодой человек с напомаженными волосами, клевавший носом за письменным столом.

— Боевая тревога! Безумец с крокодилом опять прирезал человека! А вам ведь платят за то, чтобы вы обеспечивали безопасность парижан, разве нет? — обрезала его дама.

Рено Клюзель обрадованно устремился к ней.

— Мадам, мое почтение! Что, в Часовом произошло еще одно преступление?

— В самую точку, молодой человек. Мой приказчик, вот этот вот самый, на него и напоролся. Ну давайте, Илер, рассказывайте, эти господа желают знать, что случилось. И отдайте уже мне этот батон!

— Погодите, не спешите! Мне нужно записать ваши фамилии, возраст, профессию и т. д. и т. п.

— Фулон Пелажи, вдова, бакалейщица с бульвара Клиши, 42. Возраст записывать не обязательно. Люнель Илер, шестьдесят два года, холостяк, посыльный, на зарплате в бакалее Фулон, хотя он и рассыпал овощи, которые полагались мадемуазель Самбатель, цену которых я собираюсь удержать из его зарплаты.

— Люнель Илер… он уже приходил свидетельствовать об убийстве, — констатировал секретарь, листая свой реестр. — Вот, я вижу, здесь записано по поводу рисунка мелом на пороге вашей бакалеи, мадам Фулон.

— А что, два раза подряд нельзя заявлять в полицию? — взвилась Пелажи Фулон. Вы что, туговаты на ухо? Вам говорят, что найден труп в Часовом.

— Если я правильно понял, мсье Люнель, вы присутствовали при преступлении?

— Да нет же! Он нашел труп уже остывшим. Вы же не станете подозревать эту старую развалину Илера? Жена вашего комиссара, между прочим, моя клиентка!

Она воинственно вгрызлась в батон и начала его сосредоточенно жевать, чтобы унять свое возмущение.

— Дайте вашему приказчику самому рассказать, прошу вас!

— У входа в дом… Лежал… Коса, кроко… крокодил. Белые ка… камни… и еще какие-то гнусные штуки, про них в прошлый раз в газетах писали.

Осилив невероятно долгую для себя речь, Илер Люнель бросил несчастный взгляд на надкушенный батон и погладил спутанную бороду.

Пелажи Фулон дожевала и яростно завопила:

— У моего приказчика в голове смородинное желе, когда он двигает головой, оно хлюпает. Лучше сходить на место и самому удостовериться.

Дверь хлопнула — это пришел комиссар. Его ввели в курс дела, и он в ужасе закатил глаза. Что он такого натворил в прошлой жизни, что судьба так ополчилась на него? Ему надо уведомить префектуру, встретиться с этим маньяком — главным инспектором. Как там его зовут? А, ну да, наполеоновская битва, но какая из всех? Он угрожающе воззрился на Рено Клюзеля.

— Вы, репортеришка, вам мало писать о раздавленных собаках, заткнитесь уже! Кстати, точно, берем вас с собой.

Спустя час в телефонной кабине бистро на площади Пигаль Рено Клюзель надиктовывал результаты своих наблюдений секретарше редакции «Паспарту». К концу каждой фразы секретарша повторяла:

— Не так быстро, не так быстро!

— Повторяю: третий зарезанный в Часовом, молодой человек двадцати пяти — тридцати лет. Так же, как и у остальных покойных, его тело было окружено атрибутами Сатурна, то есть времени. У него нет бумажника, так что определить его личность очень трудно…

Только связка ключей, на которой была этикетка: «К. Лостанж, бульвар Бурдон, 28». Это третье убийство повергло полицию в ужас. Неужели комиссар Вальми посадил в тюрьму невинного? Если только заключенный не обладает даром вездесущности, он никак не может одновременно находиться в камере и на месте преступления. Надеемся, что наши полицейские ищейки сумеют схватить преступника, который наводит ужас на весь XVIII округ.

Жозеф сложил газету. Он только что прочитал статью своему зятю, который въехал в магазин прямо на велосипеде. Виктор был весь мокрый: на улице шел дождь.

— Трах-тарарах! Все умозаключения нашего дорогого главного комиссара Вальми рухнули в один миг. А я знал, знал, я оказался прав, настоящий-то виновник гуляет на свободе, Фермена Кабриера теперь не обвинишь! Это Луи Барнав убил! И ведь мы могли положить конец его злодеяниям, если бы схватили его тогда в кабаре «Небытие»!

— Вы удирали быстрей, чем заяц.

— Ну скажите, что я трусишка, от вас всего можно ожидать.

— Да ладно, Жозеф, пошутить, что ли, уже нельзя… Очевидно, этот раб божественной бутылки вас загипнотизировал.

— Продолжаете в том же духе… Может, это он на вас напал. Кстати, как рука? — проворчал Жозеф, указывая на повязку Виктора.

— Да ничего, спасибо.

Жозеф нахмурился. Виктор воспользовался отсутствием Кэндзи, который запрещал ему курить, и достал сигарету. Жозеф посмотрел на него с укоризной и демонстративно распахнул дверь.

— Персонаж, конечно, подозрительный, — начал Виктор, — тут я с вами согласен. Но у нас нет никаких доказательств его вины. Я не разглядел черт лица того, кто на меня напал, но я помню, что он был меньше и худее, чем Барнав.

— И что же вы? Могли бы повалить его!

— Он напал сзади, я ничего не видел. Ох, и потом, о боже! Подозреваемых у нас хватает: Шарлина Понти, Рафаэль Субран, Арно Шерак… Наше предыдущее расследование мы вели наспех, и наши выводы оказались необоснованными, поэтому мы и должны узнать хоть что-то наверняка. Можно, кстати, предположить, что Фермен Кабриер и Луи Барнав сообщники: один специально прикончил третью жертву для того, чтобы оправдать того, кто заточен в камеру. Нужно было только выбрать такое же время и место и создать похожие обстоятельства смерти.

Жозеф только собирался что-то возразить, как в магазин вошел Ихиро Ватанабе.

— Здравствуйте. Мори-сана можно увидеть?

— Нет. Он на книжном аукционе в отеле «Дрюо».

— Как жаль! Я собирался сообщить ему кое-какие статистические данные, весьма интересные. Недавно вот выяснил, что мы подкорачиваем свои волосы в среднем на сантиметр в месяц в возрасте между пятью и шестьюдесятью годами. В целом это составляет шесть метров шестьдесят сантиметров. В конце концов я очень доволен, что не приходится каждое утро расчесывать всю эту волосяную массу. Представьте вашу супругу, Легри-сан, или вашу, Пиньо-сан, вот это могучие шиньоны! А вы что, поранились, Легри-сан?

— Поскользнулся у ворот собственного дома! — рявкнул Жозеф. — Мсье Ватанабе, вы окажете нам огромнейшую услугу, последив за лавкой. Мы с Легри-сан пойдем искать редчайшее издание, зарытое в подвале.

— С радостью, к вашим услугам. Извините мою дерзость, Легри-сан, вы укорачиваете свою жизнь, вдыхая этот дым, человеческое существо не имеет ничего общего с локомотивом.

Но тот, к кому обращался Ихиро Ватанабе, уже скрылся, спускаясь по лестнице, ведущей в подвал, и Жозеф бессильно развел руками, взглянув на японца.

— Вот зануда, — пробормотал Виктор. — Думаю, нет смысла быстро мчаться на бульвар Бурдон, полиция и пресса сейчас терзают этого или эту К. Лостанж. Зато я охотно съездил бы на бульвар Клиши, я держу пари, что мне удастся что-то вытянуть неизвестное из бакалейного посыльного.

— Вы же обещали! Нет, ни за что! Этот чокнутый Ихиро будет мне полоскать мозги все утро, вот уж подарочек! Вы неплохо держитесь для раненого, надо сказать!

— Ваш черед придет, уверяю вас, визит к К. Лостанж зарезервирован за вами. Заранее благодарю, что спасли меня от лекции о вреде табака.

Они не сомневались, что любитель статистики, втихомолку спустившись на лестничный пролет, не упускает ни слова из их диалога.

— Потушите вашу сигарету, — забеспокоился Жозеф: он опасался, что начнется пожар и сгорят редкие издания.

— Ну что, вы нашли этот редкий экземпляр? — поинтересовался Ихиро Ватанабе, опершись руками на очаг.

Виктор помчался к выходу. Поскольку дождь усилился, он отказался от идеи ехать на велосипеде. Жозеф тем временем ответил:

— Увы, нет. Я могу процитировать вам Мори-сана: «Книга среди своих собратьев прячется лучше, чем яйцо среди снежной равнины».

Бакалейный магазин, словно курятник, наполнился дружным кудахтаньем. Местные кумушки с авоськами в руках смаковали сладостные слова и фразы: преступление, вскрыта сонная артерия, маньяк-убийца, — и наблюдали за реакцией вдовы Фулон, которую считали в какой-то мере связанной с автором этих ужасных деяний.

— Долго они меня так будут разглядывать, эти сплетницы? — пробормотала Пелажи Фулон, очень недовольная, что события приняли такой оборот.

А уж когда она заметила Виктора, окончательно впала в угрюмство.

— Вот уж сюрприз, господин книготорговец! Уже полдень, через полчаса мы закрываемся.

— Я прочитал газету и хотел бы переговорить с мсье Люнелем.

— Илер, представьте себе, заболел. Эта история ударила по его нервам, ноги у него словно ватные, и все внутренности узлом скрутило. И кстати, о чем вы хотели бы с ним поговорить?

— Я книготорговец, но к тому же частный детектив, — шепнул он в ухо бакалейщице, которая с натянутой улыбкой пробивала заказ мадам Бобуа, записной сплетницы.

Пелажи Фулон аж рот раскрыла от удивления. Виктор снова вырос в ее глазах. Она шепнула в ответ:

— Погодите, вот все эти тарахтелки уберутся, тогда поговорим.

Вскоре булочная опустела. Колетт Роман закрыла дверь на щеколду. Виктор заметил, что второй девушки нигде не видно.

— А не было ли здесь второй молодой особы, брюнетки, если мне не изменяет память?

— Браво, у вас рысьи глаза! — похвалила его Пелажи Фулон. — Тут давеча Катрин вышла из фиакра в сопровождении какого-то суетливого поклонника, одетого в клетчатый пиджак. Ну и эта кривляка попросила у меня отпуск, дескать, по семейным обстоятельствам. А Илер Люнель, который столь же наблюдателен, как вы, — «но вовсе не столь очарователен», добавила она про себя, — рассказал мне, что тот покойник в Часовом тупике был одет в такой же клетчатый пиджак.

— Вы рассказали это полиции?

— Еще чего. Я держусь за свое дело, а если узнают, что одна из моих работниц скомпрометировала себя встречей с будущей жертвой преступления… Вы-то не станете болтать, надеюсь?

— Клянусь вам держать это в тайне.

— А еще какой-то обормот пишет мерзкие надписи перед моим магазином, и тут уж точно не заподозришь того уличного художника, что рисует мелками, поскольку он в каталажке! Кто-то хочет бросить тень на мое честное имя!

Она горестно заломила руки. Колетт рванулась было к ней утешить, но так и не решилась. Виктор заключил из этого, что хозяйка не особенно ласкова со своими служащими.

— В котором часу приехали Катрин Лувье с этим человеком?

— Ну, ближе к вечеру, уже горели фонари, ставни были закрыты. Я видела ее только со спины на противоположной стороне улицы, но я узнала ее походку, мне-то не знать! На ней была шляпка с цветами и длинный мешковатый жакет, который подарил ее дружок Рене. Кстати, я в тот момент болтала с моим посыльным и матушкой Ансельм, они могут подтвердить мои слова. Уже пробило восемь, это точно, потому что я немного задержалась в магазине, искала для мадам Жиле средство от запора Каскара Александра, у меня всегда в запасе.

— Забавно, в понедельник Катрин и мадемуазель Роман встретились нам в кабаре «Небытие», — заметил Виктор.

Пелажи Фулон потянула носом и шумно высморкалась.

— Ну, вы разочаровываете меня, милая Колетт. Посещать подобные низкопробные заведения, да еще в день, когда вы заболели и я отпустила вас домой отдохнуть!

— Я выпила грогу, немного поспала и мне стало легче. И не хотелось подводить Катрин, с которой мы договорились встретиться в восемь тридцать. Рене ведь там работает охранником, он нас бесплатно впустил. Вы обознались, мадам Фулон, это же со всяким может случиться, особенно в темноте и на таком расстоянии.

— Я только что объяснила вам, что все фонари были включены! И я не маразматичка, в конце концов! Если это была не Катрин, то ее точная копия, такая же шляпка, такой же пиджачок, и она собиралась подняться к себе домой. Столько совпадений разом не бывает, это уже перебор. И потом, зачем вы меня путаете? Я и не говорю про понедельник. Какой еще понедельник, я ничего такого не говорила! Катрин я видела в воскресенье.

— Вы уверены? Разве магазин открыт по воскресеньям? — удивился Виктор.

— Мое дело отнимает все мое время, в том числе воскресные дни. Нет такого закона, чтобы запрещал торговать по воскресеньям! Спросите хотя бы у Илера и матушки Ансельм, и у мадам Жиле, кстати.

— А где сейчас Катрин? — спросил Виктор.

— Переезжает, теперь она будет жить у мсье Кадейлана. Не хочу больше видеть ее у себя, пока вся эта суматоха не уляжется. Посоветовала ей отсидеться у дружка. Прежде чем вернуть ее сюда, я должна убедиться, что мне это ничем не грозит.

— А как ее можно найти, скажите, пожалуйста?

— Да проще не придумаешь: дом напротив, пятая квартира справа.

Виктор попрощался и вышел. Он уже был на бульваре, когда его нагнала Колетт.

— Мсье, в конце концов, вы все-таки журналист из «Эко де Пари» или полицейский?

— По правде говоря, я книготорговец. Но если мне предоставляется такая возможность, я, поскольку люблю всякие тайны, для развлечения решаю криминальные загадки — я, по-моему, вам уже это говорил, мадемуазель.

— Только не причиняйте никакого вреда Катрин, она хорошая девушка и ни при каких обстоятельствах не обманет своего Рене.

Они воспользовались передышкой в движении транспорта и перешли на другую сторону.

— Я ее успокою. Мадам Фулон и правда хочет ее уволить?

— Боюсь, что так, уж очень хозяйка боится сплетен. Что касается матушки Ансельм, она очень славная старушка, но слепа как крот, так что как она могла что-то увидеть? В любом случае Катрин лучше некоторое время не появляться на людях.

— А Илеру Люнелю можно верить?

— Без сомнения. Вот только он раним до ужаса и склонен принимать желаемое за действительное.

Виктор поблагодарил Колетт и подумал, что девушка, пожалуй, не врет: ее бледное личико с острым подбородком внушало ему доверие.

Катрин Лувье посмотрела на Виктора с недоверием, но все же пригласила войти. Усадила его в плетеное кресло, сама села в такое же, но усидеть не смогла, сразу вскочила: ее распирало от ярости и волнения. Она кружилась вокруг гостя, раздражаясь все больше, время от времени останавливаясь возле клетки с двумя попугаями и подсыпая им несколько зернышек.

— Да этот жмурик не из нашего муравейника, в глаза его не видела! Меня в воскресенье в Париже вообще не было!

— Я ездила чмокнуть моего Зеферена в Жуанвиль-ле-Пон, он там живет у кормилицы, чтобы я могла здесь работать. И Рене Кадейлан ездил со мной, это же естественно, он отец этого ребенка. Скоро он женится на мне и ребенок получит его фамилию. Мы взяли билеты на поезд в субботу вечером и поспали в гостинице для рыбаков на берегу Марны, называется она «Аблетт и Гужон», вы можете это легко проверить.

Виктор только кусал губы и оглядывал бедно обставленную комнатку, которую, впрочем, оживляли горшки с цветами и мясистыми растениями. Изобилие наброшенных на спинки стула платьев напомнило ему небрежную систему хозяйствования его жены. Он представил себе крошечную спаленку, закрытую ширмой, из-за которой виден только маленький кусочек ковра, где царил такой же беспорядок, разобранную кровать, заваленную чулками и юбками.

— И куда вы отправились после возвращения?

— Вверх и вверх, пятая направо. Ну сюда же и вернулась, черт подери, а куда еще? Мы с Рене давно вместе, но до свадьбы жили каждый у себя, чтобы никаких разговоров не было. Но пришлось нарушить эту договоренность, поскольку я оказалась без крыши над головой, эта старая корова Фулониха меня предупредила, что я должна свалить в течение двух часов. Это она мне сдает этот курятничек. Просто струстила тетка.

— Почему?

— А я знаю? Матушка Ансельм и Илер способны во что хочешь поверить, они почему-то убеждены, что видели, как я выскакивала из фиакра в объятиях типа, которого я в жизни не видала, а поскольку Фулониха не стала доносить легавым, она боится неприятностей. И вся эта катавасия только из-за пиджака в клеточку! Пакость какая! Мало того, что мне приходится жить с Аристотелем, а у меня от этого все чешется!

— Кто такой Аристотель?

— Да это пес Рене, он линяет и спит в бочке, которая воняет уксусом. Ой, скажите, а вы не против оказать мне дружескую помощь? Мне нужно собрать кое-какую одежду и перетащить ее к моему жениху, он живет недалеко от Часового тупика, остальное он сам перенесет, но если вы мне поможете осуществить первую ходку, это будет просто шикарно.

Не дожидаясь согласия Виктора, она начала заталкивать в мешки, даже не удосуживаясь складывать, выхваченные наугад предметы своего гардероба.

Спустя четверть часа они, кряхтя, тащили мешки по бульвару Клиши, а затем по бульвару Рошшуар. Радостный лай предупредил, что Аристотель ожидает их появления. Виктор чуть не рухнул, когда в его грудь уперлись две могучие лапы, и поспешил вслед за Катрин вскочить в прихожую квартиры Рене Кадейлана. Сам хозяин покуривал трубочку в небольшой закрытой гостиной, где смешивались запахи табака, псины, пота и свинины с яблоками. Вокруг были десятки альбомов: на полках, на этажерках, на полу — они заполняли все жизненное пространство.

— Вы коллекционируете марки?

— Нет, семейные фотографии. Я сирота, у меня никаких родственников даже в третьем колене. Ну и поэтому мне становится как-то легче. Когда я листаю семейную историю совершенно незнакомых мне людей, я придумываю им имена и думаю, что они связаны со мной кровными узами.

Виктор, уже собиравшийся признаться, что он фотограф, прикусил язык. Он лишь понадеялся, что Катрин достанется другая комната, не такая закупоренная со всех сторон.

— Ну да, можешь сделать портрет Зеферена и собрать альбом с фотографиями только нас троих, — заявила Катрин и добавила: — Кстати, скажи, мы были в Жуанвиле в конце недели? Этот мсье интересуется по поводу Клетчатого пиджака, того покойничка из тупика. Эта дуреха Фулониха считает, что он обхаживал меня в воскресенье возле моего дома.

— О, а ведь я вас знаю! Все-таки вы легавый, как же я мог сразу этого не понять!

— Я журналист, а не полицейский, — уточнил Виктор.

— Ну, вы ведете расследование, один черт. Да, в воскресенье мы были в Жуанвиле, и я могу это доказать. Мы уехали назад на поезде в семь часов пять минут, потому что мне нужно было на работу в «Небытие». У меня остались билеты. Моя Катрин забралась на свой чердачок без пятнадцати двенадцать, я провожал ее, так что непонятно, как вдова Фулон могла видеть, как она в восемь вылезает из городской колымаги! Да я этой облезлой курице шею сверну!

Аристотель сурово гавкнул. Виктор вжался в кресло. Рене Кадейлан мог совершить убийство, используя собаку. Что до Катрин, была ли у нее возможность между семью сорока пятью и восемью пересечься где-то с любовником, например на остановке фиакров? И с какой целью она задумала такой план? Внутренний голос подсказывал ему, что эти умозаключения не имеют смысла. Эти двое тут ни при чем.

Терзаемый вопросами, на которые нет ответа, он оставил влюбленную пару, смущенный потоком благодарностей, которые они на него обрушили. Пошел в тумане, толкая прохожих, которые вяло ругались вслед. Остановился под городскими часами и вернулся к повороту на Часовой тупик. Слово «часы» билось и трепетало в нем. Он смутно вспомнил изыскания Жозефа на эту тему, на которые он тогда не обратил внимания. Часы… Время… Только человек, помешанный на идее времени, мог мыслить так извращенно, чтобы раз от разу выбирать место с таким названием для своих преступлений. Бесноватый, одержимый течением минут. Жозеф был прав, Луи Барнав подходит под это определение.

— Эти три жертвы ведь были выбраны не случайно, полагаю? — заметил Жозеф, который только успел избавиться от Ихиро Ватанабе.

— Я не знаю, нужно попытаться установить связь между Робером Доманси, Шарлем Талларом и последним убитым.

— Но как?

Жозеф погладил себя по животу: ужин, приготовленный Мели Беллак — сосиски с горохом и капустой, — не пошел ему впрок.

— Что касается убийцы, ваша гипотеза кажется очень правдоподобной. Луи Барнав подходит, он совершенно ненормальный. Но не слишком ли мы обольщаемся по поводу его интеллекта, и потом, не нужно ли поискать мотив? Трое мужчин убиты наугад, тщательная постановка убийства, аналогии с Сатурном, месть идее времени.

Жозеф покачал головой, сдерживая отрыжку.

— Три чокнутых один за другим, потому что только ненормальные полезли бы в этот чертов тупик посреди ночи! Я подозреваю, что какая-то нить Ариадны их связывает. Ну что делать, придется мне взять на себя риск и отправиться сегодня после обеда на бульвар Бурдон, 28. Представьте, что К. Лостанж держит в руках ниточку от всей этой путаницы, кто тогда скажет: «Спасибо, Жозеф»?

Виктор разрывался между восхищением, которое ему внушал зять, и возмущением, вызванным его безудержным хвастовством. Поэтому он просто промолчал. В животе урчало от голода, и он направился на кухню. Сбегая по винтовой лестнице, он услышал несущийся вслед голос Жозефа:

— Ну конечно, сбежали! Прямо кусок от вас отвалится меня похвалить! Приятного аппетита, вас ждет легкий ужин! Сосиски с горохом а-ля Мели Беллак. Наслаждайтесь, приятного аппетита!

Утро для Клариссы Лостанж выдалось прямо-таки невыносимым. Она закрылась в своей квартире, прилегла на кушетку и стала припоминать все испытания, выпавшие на ее долю с тех пор, как в девять часов услышала удары в дверь. Приход полиции, установление личности, сообщение о смерти Эзеба, допрос, приказ не покидать пределов Парижа, пока не будут выяснены все обстоятельства дела. А потом самое ужасное — морг.

Когда Эзеб ушел, первоначальная ярость сменилась беспокойством — почему он не возвращается. Потом опять яростью. Но известие о том, что его зарезали, было для Клариссы шоком. Горе было перемешано со страхом и с жалостью к самой себе: как же она теперь без единственного брата? Вид его тела привел ее в ужас. А теперь она чувствовала только пустоту и страшное бессилие, и к тому же в душе поднималась горькая обида на Эзеба, который исхитрился сделать ей по-настоящему больно. Было жаль, что он умер, но то, что его зарезали — вот это была просто катастрофа. Теперь полиция и журналисты сожрут ее с потрохами. Сплетен не оберешься, теперь ее будут избегать, как прокаженную, сначала узнают все в доме, потом весь район. Придется, что ли, прятаться от людей?

В дверь позвонили. Она сжала зубы: опять один из тех стервятников, что кружат над ней с утра. Постучали настойчивей. Она крадучись подошла к двери. Одиночество уже начало ее угнетать. И зачем она вчера уволила бонну!

— Кто там? — спросила она.

— Жозеф Пиньо, к вашим услугам, я частный детектив, занимаюсь убийствами в Часовом тупике. Ничто из того, что я от вас узнаю, не будет передано ни полиции, ни прессе, торжественно вам в этом клянусь.

Кларисса Лостанж помолчала. Она не очень-то хотела изливать душу постороннему человеку. На площадке Жозеф скрестил пальцы, надеясь, что говорил достаточно убедительно.

Дверь скрипнула, они оказались лицом к лицу. Кларисса Лостанж взглянула на молодого человека с приветливым лицом, вздохнула с облегчением и посторонилась, пропуская гостя. Жозеф поцеловал руку малосимпатичной, как ему показалось, дамы и прошел вслед за ней в столовую, где они сели на стулья друг напротив друга.

— Я буду краток, поскольку представляю, каким напряженным был для вас сегодняшний день. «Паспарту» опубликовало ваше имя, поскольку оно было написано на этикетке, прикрепленной к связке ключей, которые были найдены в кармане жертвы в последнюю ночь на Монмартре. Вы родственница убитого?

Кларисса Лостанж утвердительно кивнула. Она явно не слишком страдала — глаза ее были сухи, голос не дрожал.

— Я вдова, зовут меня Кларисса Лостанж, я его сестра — ну, в смысле, была сестра… Его звали Эзеб Турвиль, это и моя девичья фамилия, — уточнила она, — он почтальон (ну, был почтальоном). Я все это уже рассказывала полицейским и репортерам, которые меня о нем расспрашивали, это скоро будет в газетах.

— О! Мне так жаль!

— Очень мило с вашей стороны. Но можно было ожидать, что Эзеб плохо кончит. Ничего бы такого не произошло, если бы он не участвовал в мае в этой треклятой социалистической забастовке, из-за которой его уволили. С тех пор, как он потерял работу и я приютила его по доброте душевной, невзирая на весьма и весьма скромные доходы, он стал сам на себя не похож. Отказывался выходить на улицу, вечно сидел взаперти в своей комнате. А потом внезапно, пф-ф, ускакал вчера, как заяц, и утащил ключи, хорошо еще у меня есть дубликат. И с тех пор я его не видала, бедного братца.

Жозеф заметил, что горе ее было наигранным и обстановка тоже не слишком свидетельствовала о бедности.

— А как он объяснял свое поведение?

— Да никак. Толкнул меня безжалостно да и ускакал. Видимо, хотел встретиться со своей бывшей любовницей или с этими чокнутыми любителями бегов, развращенными типами, которые раньше подбивали его ставить на лошадей и проматывать всю зарплату на ипподроме в Лоншан.

— Может, их звали Робер Доманси и Шарль Таллар?

Жозефу показалось, что он у цели. Тем бо́льшим было его разочарование, — когда он понял, что эти имена ни о чем не говорят вдове.

— Он никогда ни с кем меня не знакомил. Увы и ах, вы осведомлены об этом лучше, чем я, мсье. Как подумаю, что мне замки менять предстоит…

Он оставил ей визитную карточку магазина, на случай, если она вдруг припомнит важные подробности. Она проводила его до двери, поджав губы, и не произнесла ни звука.

Вернувшись на улицу Сен-Пер, Жозеф рассказал Виктору, что ему удалось выведать у Клариссы Лостанж.

— Ничего особенного! Поскольку нам не удается установить связь между покойными, нужно дальше разрабатывать линию Луи Барнава, — заявил Жозеф.

— Ну одна ниточка все же есть. Робер Доманси, Шарль Таллар и Эзеб Турвиль посещали бега, в частности, ипподром в Лоншан.

— Да, хорошо. Вы пытаетесь меня сбить с панталыку, а я доверяю своему чутью. Я уверен, что Барнав играет важную роль во всей этой катавасии с трупами.

— Вы сейчас говорите об ощущениях, а мне нужны доказательства.

— Ну конечно, поговорив с теми, кто общался с ним раньше, я докажу вам, что прав. Возьму на себя эту опасную задачу.

— И кто же предоставит вам эти сведения?

— Да его бывшие коллеги, конечно!

— Его бывшие коллеги по какой профессии?

— Вы что, меня за любителя принимаете? Колетт Роман говорила вам давеча в кабаре «Небытие», что он был извозчиком, работал на улице Орденер, его вышвырнули за дверь. Я записывал в блокнот на коленке, пока вы там ворковали, как голубок.

— Один-ноль в вашу пользу! И как вы собираетесь это осуществить?

— Вы хотите, чтобы я испортил вам сюрприз?

Виктор улыбнулся, показывая, что его на мякине не проведешь.

— У вас крепкий череп, да?

— Когда мы пороемся в его прошлом, возможно, мы выйдем на след. Этот тип внушает мне страх.

— Страх? Вам, Жозеф?

— Ничего не могу с этим поделать. Даже не его самого я боюсь, а того, что он что-нибудь еще подобное совершит, он пышет злобой! А я дал ему нашу визитку… Черт!

— Это было умно, браво! Если вас это не обидит, можно я отправлюсь на улицу Орденер и проверю вашу теорию.

— Да вы надо мной смеетесь!.

— Каждый развлекается, как может, — ответил Виктор.

Среди сорока пяти контор Генеральной компании омнибусов та, что находилась на улице Орденер, состояла из нескольких зданий, в них находились лошади и конюхи, погонщики пристяжных и шорники, делающие сбрую, уборщики навоза и мойщики повозок. Здесь пахло машинным маслом и конским навозом. Как только омнибус отвозили на место, его осматривал каретник, передавал его мойщикам, и можно было заняться питанием и отдыхом лошадей. Все работы выполнялись в течение ночи. На заре транспорт и сбруя были вымыты и начищены, подушки взбиты, стекла протерты. Так что между шестью и семью утра кучер, готовый к работе, и кондуктор с путевым листом поднимались на борт своего экипажа, который, трясясь на ухабах, отправлялся в путь.

Рабочий день подходил к концу, начальник депо в сопровождении конюхов следил за тем, как распрягают лошадей. Кузнецы отмечали соломинками хвосты тех лошадей, которых надо подковать, ветеринар проверял, здоровы ли животные.

Виктор бродил посреди всего этого бурления жизни, и никто не обращал на него внимания. Он заметил старика, станционного смотрителя, который сосредоточенно жевал табак.

— Пардон, мсье, я ищу некоего Луи Барнава.

Старикан сплюнул коричневатую жижу и почесал в затылке.

— Нет, что-то не видал его. Сходите к начальнику службы, мсье Нервену, это павильон возле мастерской по ремонту сёдел, он в своих книгах пороется, глядишь, что и найдет.

Виктор долго стучал, но никто не ответил. Он зашел и увидел комнату, заваленную папками. Телефон на стене и печатная машинка вносили в это бумажное царство элемент прогресса. Помимо этих современных изобретений, на столе вытянулись в ряд перьевая ручка, чернильница, карандаш и точилка. Мсье Нервен, спиной к посетителю, занимался очень странным делом: через равные промежутки времени вытягивал руку и сжимал кулак на горле воображаемого противника.

Виктор кашлянул, начальник службы в растерянности подскочил.

— Извините, я вас не слышал.

— Это новый вид борьбы?

— Никому не рассказывайте, я тренируюсь ловить мух. Зимой-то полегче, но весной начинается сущий ад. Все депо заполнено этими насекомыми — все из-за лошадей. Настоящее стихийное бедствие. Я и сетку на окна повесил, все равно одолевают. Ничего не помогает: ни мухобойки, ни яды-опрыскиватели, ни ловушки — муха приспосабливается ко всему! А по какому вы, собственно, вопросу?

— Я хотел бы спросить, фигурирует ли в ваших записях некий Луи Барнав, он был кучером омнибуса. Я клерк нотариуса, мне поручили вручить ему завещание.

— Барнав, говорите? Сейчас посмотрю папку на «Б». Бакль, Бадине, Багасс… Барнав, Луи, вам повезло, я нашел! Этого парня уволили четыре года назад после аварии на линии АQ, там человек погиб. Ну, ясное дело, проводили расследование. А Барнав был сильно выпимши. Кондуктор и пассажиры омнибуса подтверждают, их свидетельство фигурирует в протоколе полиции.

— Я предполагаю, что копии протокола у вас нет?

— Правильно предполагаете!

— А где произошла эта авария?

— Поглядим, поглядим, — пробормотал мсье Нервен, водружая на нос очки, — на углу Елисейских полей и улицы Пьер-Шаррон.

— Значит, дело вел комиссариат на площади Этуаль?

— Видимо, да. Ну вы проверьте на всякий случай, — ответил мсье Нервен, которому уже невтерпеж было вновь предаться любимому делу.

Виктор уже опаздывал.

— Извозчик, скорее, на Северный вокзал!

«Он, должно быть, заметно постарел, — думал он. — Когда я его видел последний раз? В 91-м? Нет, в 92-м, у меня был как раз тяжелый период».

Он пощупал старый шрам на правом боку, потом взял сигарету. Но он так нервничал, что скурил ее в несколько затяжек и закашлялся. Потом открыл окно в фиакре и выбросил окурок.

«Узнаю ли я его? За семь лет он наверняка изменился. Сколько ему, интересно? Лет шестьдесят? Ах! Это просто невероятно! Вот он выбрал момент, чтобы вновь объявиться! Как же выпросить этот отчет об аварии у полицейских? Без аккредитации меня к нему не допустят. Привлечь Вальми? И речи быть не может».

Фиакр остановился.

Виктор сквозь бурлящую и шумную толпу ринулся в огромный вестибюль. Поезд уже стоял у перрона, последние пассажиры выходили из вагонов. Возле колонны вокзала он заметил мужчину, обвешанного сумками, который пытался договориться с носильщиком. Он посмотрел на фотографию, которую ему дала Таша, и сравнил ее с этим человеком.

Гость столицы выглядел молодо, одет был спортивно, на голове была кепка, из-под которой выбивались серебряные пряди. Никаких сомнений, это он, только на семь лет старше и безо всяких усов. Виктор подошел поближе.

Мужчина посмотрел на него с беспокойством, но и с интересом.

— Господин Пинхас Херсон? — поинтересовался Виктор.

— Мсье Легри? Это вы мой зять?

— Да. Добро пожаловать, — сказал Виктор и пожал ему руку. Таша не смогла вас встретить из-за малышки. Я нанял фиакр. Джина ждет нас на улице Сен-Пер, затем мы пойдем к нам, на улицу Фонтен.

* * *

Кэндзи сидел за своим письменным столом и бережно рассматривал атлас Индокитая, составленный миссией Пави 1879 года, дополненный «Изысканиями в области литературы Камбоджи, Лаоса и Сиама».

В салоне прозвонил телефон. Он услышал, как Джина взяла трубку, ответила и потом почему-то замолчала. Он встал и тихонько подкрался к полураскрытой двери в комнату. Джина стояла к нему спиной. Она вдруг сказала в трубку:

— Через десять минут.

Он едва успел домчаться до стола и сесть. Она вошла и принялась рыться в гардеробе.

— Кто это был? — небрежно поинтересовался он.

— Виктор. Он зовет меня в «Потерянное время». Заедет за мной.

Он крутанулся на стуле.

— Что-то случилось?

— Да нет, это Таша зовет, она хочет со мной поговорить, это очень срочно.

— Таша? Интересно мне знать, что ей от тебя надо, она не могла перенести разговор на завтра? Сейчас не время, уже дело к ночи.

— Ну зачем ты так говоришь, это нечестно, сейчас всего семь часов, и потом, мой зять — отличная дуэнья, ни на шаг меня не отпустит.

Она стремительно заскочила в ванну, полы ее пеньюара вздымались в воздух.

— А почему Виктор не хочет подняться?

— Он внизу, держит фиакр, — ответила она, явившись уже в полном парадном убранстве.

Поцеловала его в лоб.

— Ложись, любовь моя, что-то ты скверно выглядишь.

— Если вы вернетесь пораньше, дорогая, знайте, что я никуда не собираюсь.

Он досчитал до двадцати и ринулся к окну. Сердце упало камнем: с Виктором и Джиной был кто-то третий, он обернулся, и Кэндзи тотчас же понял, кто это такой. Вот только этой беды ему и не хватало… «Отсутствующие всегда присутствуют слишком явно», — подумал он с горечью.

Джина долго, внимательно смотрела на Пинхаса, давая волю воспоминаниям, желая пресытиться ими, чтобы спокойно потом воспринимать его как старого приятеля, которого давно не видела. Она вздрогнула и побледнела, увидев знакомый силуэт на тротуаре. Судорожно сглотнула, едва удержалась на ногах — закружилась голова. Он неподвижно стоял возле Виктора, а тот, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке. В свете газовых горелок его лицо казалось осунувшимся, волосы поседели, вид у него был усталый, но он держался так же прямо, как прежде.

— Здравствуй, Джина, — проговорил он. — Я вот вчера приехал.

— А почему ты мне не написал, почему надо было связываться через Таша?

— Я хотел, чтобы она подготовила тебя.

— Ну, ты смел, как всегда. А сколько лет твоему ребенку?

— Три года… Я долго колебался, прежде чем рассказать тебе, нужно было, конечно, как-то обсудить с тобой, чтобы ты мне дала добро.

Джина натянуто рассмеялась.

— Добро на то, чтобы он появился на свет? Наконец родился детеныш мужского пола, ты наконец счастлив?

— Не будь такой жестокой, Джина, я не это хотел сказать… Я узнал, что ты сожительствуешь с мсье Мори.

— Ну, мы не просто сожительствуем.

— И давно это?

— Слушай. Ты нас бросил семнадцать лет назад, меня и девочек. И тебе вовсе не обязательно все знать о моей жизни, я-то уж точно не в курсе многих эпизодов из твоей. Я не против того, чтобы развестись, это совершенно не трудно сделать, Таша уже занялась формальностями. А где ты остановился?

— Он останется у нас, — вмешался Виктор. — Извозчик ждет, залезайте в фиакр.

Кэндзи приник лицом к окну. В душе его бушевала буря. Вернулся Пинхас. Хотелось завыть в голос. Что с ним будет, если Джина его бросит? Он не понимал, на каком он свете. Какой же он был дурак, когда считал, что эта идиллия продлится во веки вечные! Тут его злость обратилась на Виктора. Ну какой лицемер! Они отправились ужинать на улицу Фонтен. Пинхас будет восторгаться своей внучкой. Что он ей, интересно, подарит, чтобы завоевать ее сердце? Куклу? Игрушки, привезенные из Нью-Йорка?

«А я? Кто я для этой девочки? Приемный отец Виктора, то есть никто!»

Он поднял крышку пианино. Это был каприз Джины, она хотела учить внучку музыке. Он умел играть только одним пальцем. Принялся наугад нажимать на черные клавиши. Музыкальные реминисценции возникали в голове, простая, монотонная мелодия, странный запев далекой страны… Он унесся мыслями в места, запрятанные в укромных уголках его памяти. Как же он был молод! Лет двадцать, ну, может быть, двадцать один. Он вспомнил, как работал переводчиком в экспедиции, которую возглавлял английский ботаник Джон Кавендиш. Вспомнил китайское кладбище, утопающее в роскошной зелени, на одном из островов Тихого океана, туземный праздник в местной деревушке и появление прекрасной яванки, которая соблазнила его. О, Пати, ее пышная шевелюра, украшенная цветами, ее смех, родинка на ее коже, журчание реки у подножия вулкана Лаву-Кукусан… Когда прощался с Пати, он обещал ей вернуться, заранее зная, что не сдержит свое слово.

Кэндзи отодвинулся от инструмента. Его ярость прошла, развеялась в воздухе.

Виктор проснулся на заре и не мог больше заснуть. Пинхас лег в ателье, и, опасаясь с ним встретиться, он не решался пройти через двор, чтобы попасть в лабораторию. Мысли вихрем проносились в его голове, прогоняя сон. Он встал и пошел на кухню, где успел закрыться до того, как прибежит Кошка и затянет свою утреннюю песнь голода. Как же добраться до этого отчета об аварии омнибуса, которая произошла четыре года назад? И как приспособить свои отлучки ко всей этой ситуации с тестем? Как перевести на другой берег волка, козла и капусту и при этом еще сохранить толику свободы? Он заглотил три чашки кофе, выкурил пять сигарет и внезапно, озаренный чудесным светом, в его мозгу возник ответ. Вернувшись в хорошее состояние духа, он с наслаждением потянулся. Нет, Рауль Перо не откажет ему в этом одолжении.

Глава четырнадцатая

Четверг, 9 ноября

Рауль Перо снял крышки со своих коробок безо всякого энтузиазма. Набухшее дождем небо нависало над набережной Вольтера. Он был первым открытым букинистом и, может быть, сегодня рисковал остаться в единственном числе. Он выложил в ряд содержимое зеленого мешка, который тащил с улицы Невер, где делил со своей черепахой Камиллой комнатку в мансарде и кое-какую утлую мебелишку. Накануне он купил трактаты по философии: труды Эразма, Спинозы и Декарта. Рауль Перо сделал вид, что погружен в чтение «Проповедей» Боссюэ, чтобы прошествовал мимо исландец в монокле и бесформенной шляпе, который целыми днями напролет ходил по улицам и просил подписать петицию о независимости его страны.

Помимо клиентов, которых не было в поле зрения, Рауль Перо надеялся повидать некую барышню с зелеными глазами. Она прогуливалась с белой кошечкой на плече и иногда останавливалась возле его лотка, чтобы поговорить с ним о его коллекции кофейников. Он хорошо изучил эту тему и теперь блистал знаниями, демонстрируя кофеварку, изобретенную в 1802 году Франсуа-Антуаном Декруазилем, и кофейник из фарфора, созданный химиком Антуаном Каде-де-Во.

— О! Лишь бы это сочеталось с интерьером! — каждый раз восклицала она.

Пока он размышлял, как бы ее охмурить, омнибус Клиши — Одеон, который тянули три флегматичные серые в яблоках клячи, на углу улицы Бак изрыгнул пассажира. Рауль узнал Виктора Легри лишь тогда, когда тот перешел улицу.

— Какой приятный сюрприз! Не представляете, какой скучный денек нынче выдался, — приветствовал его Рауль Перо.

— Сейчас мне нужен не букинист и не поэт, который публикует свои стихи под псевдонимом Изис, а бывший комиссар XIV округа, — объявил Виктор, у которого сразу потеплело на сердце, едва он заметил нескладную, небрежно одетую фигуру со здоровенными ступнями и усами а-ля Верцингеторикс[54]. С этим человеком он дружил уже девять лет.

— Вы не упомянули мои предыдущие места работы: VI округ, а потом Ла Шапель. Но все это было давно, я отказался от общения с нарушителями общественного спокойствия.

— Вы тем не менее окажете мне огромную услугу, если в течение нескольких часов вновь свяжетесь с этой профессией.

Он рассказал ему про расследование, в которое они с Жозефом впутались по собственной воле, и объяснил, что ему надо от Рауля Перо. Тот читал в газетах об этой истории, и его, как и многих, заинтриговали предметы, разложенные вокруг трупов. Но когда он узнал, что его друг занимается этими преступлениями, он скорчил гримасу.

— Ясно, вы обожаете трудности. Чур-чура, я больше не играю. В прошлом году вы чуть не скомпрометировали мой дебют на новом поприще, втянув меня в опасное расследование. Если Огюстен Вальми узнает, что я связался с вами, пощады не жди!

Виктор стоял на своем:

— Всего-то одно утро потратите на эти дела, и потом обещаю исчезнуть бесследно.

Рауль Перо некоторое время отнекивался, но потом согласился помочь. Без сожаления он собрал свой лоток, на который все равно никто не обращал внимания.

— Вы очень упрямы, Виктор, и вы к тому же правы. Я тут вспомнил, что Антенор Бюшроль, один из моих бывших подчиненных, был назначен секретарем комиссара на площади Этуаль.

Антенор Бюшроль был ростом около двух метров. Даже если на это не обратить внимание, он все равно выделялся бы из толпы огненно-рыжей шевелюрой. Он стеснялся своей яркой внешности и потому сутулился, сгибаясь почти пополам, а волосы прятал под шляпу. И все равно несколько непокорных прядей выбивались на волю.

Удостоверившись, что комиссар за ним не шпионит, он набросился на кучу папок, сложенных в глубине его тесного кабинета. С торжествующим возгласом он извлек папку, датированную 1895 годом.

— Я нашел, мсье Перо! Вот оно: 10 апреля вечером, в пять часов десять минут, малыш пяти лет выпал из транспортного средства омнибусной компании, линия AQ, и разбился насмерть. Карета только остановилась на Елисейских полях на уровне улицы Пьер-Шаррон, тронулась, и тут произошел несчастный случай.

— А как звали жертву?

— Флорестан Ноле, он жил на улице Пон-Нёф, 18. Кажется, внезапная остановка омнибуса, произошедшая оттого, что кучер был в состоянии алкогольного опьянения, послужила причиной падения мальчика на тротуар: он сидел, наполовину высунувшись из окна.

— Позвольте, я перепишу список пассажиров? — спросил Виктор, который читал текст протокола, заглядывая через его плечо.

Он записал в блокнот: Беноде Франсуа, Ватан Юбер, Доманси Робер, Фрепийон Берта, Крайоле Надя, Трувиль Эзеб, Вернь Жан, Самюэль Жак, Таллар Шарль, Мопраль Дениз, Дурути Лина, Натье Нисефор, Тирсон Одиль, Корсини Эдмон.

— А личность кучера установили?

— Барнав Луи.

— И что говорят свидетели?

— Что малыш весь извертелся, чуть ли не сальто крутил, а тот человек, что за ним присматривал — тут не указывается, кто, — должен был бы вмешаться, но ничего бы в общем не случилось, если бы кучер внезапно не стеганул лошадей. У мадам Тирсон Одиль от неожиданности даже произошел непрекращающийся приступ икоты.

Кафе «Взад-вперед» было переполнено, и Жозеф то и дело отгонял клиентов, которые хотели забрать стул, предназначавшийся для его зятя.

— Он мне нужен, на нем висит мое пальто! — восклицал он, вырывая стул из рук какого-то хлыща с закрученными кверху усами.

— Ты, болонка, слушай, тут есть вешалки!

— Бойтесь болонок, у них острые зубы! О! Кого мы видим, Виктор, а еще попозже нельзя было прийти? Садитесь скорее на этот стул, а то мсье у нас его хочет украсть!

Хлыщ окинул их презрительным взглядом и удалился, выпятив грудь.

Когда Жозеф довершил расшифровку каракулей в блокноте Виктора, он заметил:

— Ну конечно, имеется в виду не Трувиль, а Турвиль. Признаю, вы были абсолютно правы: между тремя убитыми существует связь, поэтому-то они и находились вместе в омнибусе линии AQ.

— Можно предположить, что они возвращались с бегов в Лоншане. Что касается Шарля Таллара, мне рассказал об этой его слабости Вилфред Фронваль. Кларисса Лостанж тоже упоминала о таком увлечении своего брата Эзеба.

— А Робер Доманси? Ну да, бумажка, которую дал Огюстен Вальми.

— Вот именно. «Оплатить услуги “советчика” за октябрьский выигрыш в Лоншане. РДВ Бистро на Холме». Основная тема этого непонятного ребуса постепенно вырисовывается. Три любителя скачек, судьба которых каким-то образом связана с извозчиком, помешанном на теме времени. Он потерял свою работу вследствие несчастного случая, повлекшего за собой смерть ребенка. Может быть, показания этих трех игроков и явились поводом их убить? Луи Барнав, если он и правда виновен, решил прирезать пассажиров омнибуса AQ, чтобы отомстить?

— А «советчик», возможно, так и не получил свой гонорар? И захотел восстановить справедливость… Наши главные задачи: найти этого типа и проверить бистро на Холме. Но еще более важно встретиться с родителями малыша, семьей Ноле, если они никуда не переехали. К моему большому сожалению, эту миссию предстоит выполнить вам, Виктор. Я сломя голову лечу домой, меня отпустил Кэндзи: я обещал сводить детей в Ботанический сад, мама тоже примет участие в мероприятии, радости нет границ. Черт! Мне внушают ужас галереи со всякими костями, камнями и экзотическими растениями с латинскими названиями. Терпеть не могу природу! Да здравствует город!

— Болонка! — уронил хлыщ, когда они проходили мимо.

Жозеф оскалил зубы.

Когда Виктор вошел в квартиру, он сразу с сожалением вспомнил о свежем ветре на улице Пон-Нёф. Жилище это было расположено на первом этаже османовского особняка и соседствовало с магазином рыболовных товаров, где покупателю предлагались удочки, спиннинги, пробковые поплавки, лески на деревянных дощечках, блесны и крючки высокого качества, рекомендуемые Германом Ноле.

Сухопарая гувернантка провела его в небольшую столовую в розовато-лиловых тонах, занавески были закрыты, хотя на дворе светило солнце. Друг напротив друга стояли два камина, на каждом было зеркало, которое венчали бронзовые часы. Они словно шпионили за незваным гостем, который, не решившись сесть на один из диванчиков с широкими подлокотниками, стоял посреди комнаты, и переговаривались с помощью морзянки:

— Кто этот проныра, тик-так.

— Да какой-то зануда, тик-так.

Виктор отважно решил не поддаваться запугиванию часов и тут заметил свое лицо, бесконечное число раз отраженное в трюмо. У него закружилась голова, словно он заглянул в бездну. Он поскорее забился в уголок, где стоял круглый столик, чтобы избежать столь активного размножения своего образа.

Стрелки медленно ползли по циферблатам: одиннадцать часов пять минут, одиннадцать часов семь минут… В одиннадцать часов тридцать две минуты гувернантка вошла в комнату, шаркая подметками плоских подошв по паркету.

— Мадам Ноле примет вас в гостиной для приемов, — объявила она.

Комната в конце коридора оказалась точной копией той, где Виктор томился ожиданием. Там тоже стояли два камина, двое бронзовых часов, окна были занавешены вышитым дамастом[55], вокруг круглого столика, накрытого бархатной скатертью, стояли кресла. На стенах, обитых фиолетовой тканью, висели фотографии всех членов семьи. Отец щеголял закрученными усами и пальто в полоску. Его достойная половина, солидная дама в шерстяном платье с бледным, помятым лицом, сверлила Виктора глубоко посаженными глазами, черными, как виноградины. Под портретами родителей их потомство тоже изучающе взирало на незнакомца. Девочка-переросток, худенькая и изнеженная, с двумя косичками, за ней другая, покороче и потолще, вся в кружавчиках и оборочках, явно любимица мамаши. Мальчик с неприветливым лицом, с серсо в руках и в неизбежном матросском костюмчике. Третья девочка, вся в лентах на английский манер, с презрительной улыбкой на губах; похоже, она дернулась в момент съемки и получилась немного размытой.

«Какая приятная обстановочка! — подумал Виктор. — Похоже, что они всей семьей возвращаются с похорон. Они воплощают в себе все, что я ненавижу: респектабельность, отсутствие чувства юмора, ощущение собственной важности и правильности выбранного пути, отсутствие фантазии, скуку».

Тут же нахлынули воспоминания о собственном отце. Сжав зубы, он глубоко вздохнул, отгоняя тень своего нерадостного, жестокого детства, полного ограничений и запретов, которое он старался изгнать из памяти, обернулся и застыл в недоумении перед овальной рамкой с черным крепом. Ребенок, глядящий с этой фотографии, был не похож на остальных. У него были довольно длинные волосы, светлые и кудрявые, как у девочки. На нем была вышитая жилетка и короткие штанишки. И он улыбался во весь рот. Виктор не мог оторваться от этого портрета, настолько тот был живым и естественным.

— Сейчас прямо заговорит, — пробормотал он.

— Так что вам, в конце концов, надо? — рявкнула мадам Ноле. — Из вашей визитки ясно, что вы книготорговец. Мы с моим супругом книг не читаем, у нас на это времени нет. Нашим детям для развития мозгов вполне достаточно школьных учебников.

— Простите, я повел себя невежливо, но я собирался представиться при встрече. Дело в том, что я у вас не в качестве книготорговца. Я помогаю в расследовании моему другу, он работает в префектуре полиции, был убит его брат, и в ходе следствия мы обнаружили, что этот молодой человек ехал в том же омнибусе, из которого выпал ваш сын четыре года назад.

— Четыре года и семь месяцев, да хранит Господь его душу, — уточнила мадам Ноле, перекрестившись. — Его звали Флорестан. Если бы он был жив, ему было бы девять лет, он был бы здесь, между нашей младшенькой, Жозефиной, и его старшим братом, Аженором. Вы как раз на него сейчас смотрели. Так какова цель вашего визита?

— Я хочу выяснить, есть ли связь между убийством брата моего друга и смертью вашего сына?

— Да это смешно! Это был несчастный случай, трагично, конечно, но не более чем несчастный случай. Флорестан был у нас тем, что в простонародье называют «белая ворона», он был наглый, вздорный, бил тарелки. Мы с мужем хотели поместить его в закрытое заведение. Он доставлял мне одни лишь неприятности. Тяжелые роды, тогда как все остальные… Ах, мои крошки! — вздохнула она, поворачиваясь к фотографиям своих отпрысков. — Он был очень плаксивым младенцем. От него было больше суеты, чем от колонии блох. Вечно носился, не слушался, выскальзывал из рук, как мыло. Ох, я так разволновалась, но я согласна с вами поговорить, присаживайтесь, так нам будет удобнее.

Виктор покорно опустился в кресло, его собеседница села напротив.

— Так что случилось на втором этаже омнибуса?

— Он валял дурака, как обычно! Залез на перила и опрокинулся, нас с его отцом это нисколько не удивило, мы предчувствовали, что он плохо кончит. Если бы он выжил, попал бы на эшафот, мне это цыганка по руке предсказала.

— Ну он же не один ехал, я полагаю?

— Конечно нет, с ним была отправлена его няня, которая должна была за ним следить. Представляете, в какие расходы он нас вводил! Если его брату и сестрам достаточно было одного наставника, то ему требовалась отдельная няня! У него их сменилось шесть, пока мы не наняли в январе 1894 года эту девицу. Уж не знаю почему, но она умудрилась понравиться Флорестану. Ну или знаю: она отпускала поводья и позволяла ему творить все, что он пожелает!

— Ее имя?

— Оно впечатано у меня вот здесь, — процедила мадам Ноле, сверля пальцем висок. — Лина Дурути.

— Лина Дурути — странное имя.

— Ну да, она баскского происхождения, какая-то Богом забытая дыра в Наварре или Беарне. Я колебалась, брать ли ее, она казалась слишком молодой и не обладала нужными умениями, до этого она была медицинской сестрой или санитаркой в Бисетре, больнице для отбросов общества. Она призналась нам, что ей надоело возиться с больными. Но, добавила она, среди них было много детишек, поэтому она решила, что могла бы повозиться с нашим. Мой муж проглотил ее доводы и не поморщился, смазливая мордашка ему пришлась по нраву, что вы хотите — мужчина, — произнесла она так, словно ставила неизлечимый диагноз.

— И что с ней стало?

— Само собой, мы ее уволили. А какую работу мы могли ей предложить? И потом, если бы не ее нерадивость, наш сын был бы жив. Когда я думаю о том, что она в тот день повезла его гулять в Ботанический сад и даже нас не предупредила! — она повернулась к блондинчику, с иронией глядящему на нее из черного крепа.

— Гадкий озорник, ты разбил сердце своей мамочки, очень мило с вашей стороны, мсье, вся семья подтвердит, смерть Флорестана принесла мне три морщины на лбу и прядь седых волос, а я ведь была в расцвете лет!

Виктор некоторое время безуспешно сражался с креслом, которое засасывало его, но потом, ценой невероятных усилий, высвободился, почувствовав при этом ощутимую боль. «Надо бы сходить к доктору Рейно, у меня начинается ревматизм».

— Мадам, простите, что я злоупотребил вашим гостеприимством, видимо, действительно, присутствие в одном омнибусе вашего сына и молодого человека, убитого в Часовом тупике, было всего лишь совпадением.

— Очевидно лишь одно — обоих с интервалом в четыре года постигла одна и та же участь. Ах! Мы так мало значим в этом мире! Простите, мне нужно пойти подменить мужа в магазине. Вы рыбу любите?

— Есть люблю, а так нет.

— Жаль, у нас самый прекрасный выбор блесен и сачков для рыбы во всем Париже.

Она удовлетворенно хихикнула, когда он поцеловал ей руку.

Как только Виктор вновь оказался на улице, он с наслаждением вдохнул парижский воздух, пахнущий пылью, вытащил из кармана блокнот и записал: Лина Дурути. Бисетр.

Неужели ему с Жозефом придется копошиться в мрачных архивах психиатрической больницы, чтобы найти в каком-нибудь журнале имя санитарки баскского происхождения? Он вышел на набережную Лувра.

Ощущение дежа вю заставило его притормозить у антикварного магазина, где в витрине был выставлен бюст Генриха IV. Пришла на ум песенка, которую он слышал в детстве:

Жил-был Анри IV,

Он славный был король,

Любил вино до черта,

Но трезв бывал порой.

Король-беарнец… Виктор выхватил блокнот и судорожно перелистал его в поисках списка пассажиров омнибуса. Вот, написано черным по белому. Дурути Лина, няня.

Потом он подумал: Шарлина, Лина, звучит похоже, не одна ли и та же эта женщина?

Попробовал разобраться в воспоминаниях.

«С какого времени Шарлина в театре? Этот несчастный случай произошол в апреле 1885 года. Жизнь за четыре года может сильно измениться. Нужно вернуться и расспросить пылкого любовника. У меня полно времени, я успею заехать в “Комеди-Франсез” и поговорить с Арно Шераком».

Благодаря пропуску, выписанному Огюстеном Вальми, Виктор легко прошел в здание «Комеди-Франсез», где ему сказали, что Арно Шерак сейчас или в гримерке, или в фойе. Он поднялся по громадной, величественной лестнице. Каждый этаж носил имя какого-нибудь прославленного в веках актера — Тальма, Рашель. Лестничные клетки были украшены бюстами знаменитых исполнителей, а галерея была посвящена жизни и творчеству драматургов: Бомарше, Альфреда де Мюссе, Жорж Санд. «Надо же, Скриб[56] при жизни пользовался бешеной популярностью, а беднягу Нерваля[57] публика освистывала», — подумал Виктор, заходя в главное фойе. Здесь напротив друг друга стояли два огромных камина. Вдоль стен были расставлены двенадцать бюстов, представляющих Мольера, Корнеля, Вольтера и других великих драматургов, а между ними на стенах висели двенадцать овальных гравюр по голубому камню на золотом фоне, представлявших знаменитые сцены из классического репертуара. Виктор осмотрел их, но не слишком задерживался, поскольку Арно Шерака в поле зрения не было. Вновь выйдя на лестницу, он попросил пробегающего мимо молодого человека показать ему, где фойе для артистов.

— Увы, мсье, вход в это фойе закрыт для непосвященных.

Пришлось спуститься, побродить внизу, заблудиться в лабиринте коридоров — лишь тогда удалось обнаружить комнатку, где Арно Шерак заканчивал накладывать грим перед представлением «Фру-Фру».

Актер сидел, погруженный в глубокую медитацию, глаза его были неподвижно устремлены в одну точку на его довольно объемистом животике. Он жалел, что он не женщина, не потому, что готов был расстаться со своей мужественностью, но лишь поскольку эти создания могли скрыть свою полноту с помощью корсета. Он сожалел о своем гурманстве, но извинял себя тем, что меренги и ромовые бабы служат отличным утешением от любовных неудач. Он приплюснул живот ладонью, пытаясь придать своему профилю необходимую утонченность, которая еще так недавно была ему вполне свойственна, и подумал, что ему будет ужасно жать узкий сценический костюм. Тихий шорох отвлек его от размышлений, он повернулся и, оказавшись нос к носу с Виктором, застыл с разинутым ртом.

— Извините мое вторжение. Я постучал, но вы не ответили.

— Это потому, что я повторял про себя свою роль.

— Мне крайне необходимо уточнить одну деталь, которая касается Шарлины Понти. Но если я вам мешаю, то могу прийти в другой раз.

Но упоминание этого имени задело чувствительную струнку в душе актера. Кроме того, Арно Шерак белой завистью завидовал стройности Виктора. Поэтому он ответил:

— Нет-нет, останьтесь, у меня еще полно времени. Так что же за вопрос вас донимает?

— Я хотел бы знать, играла ли она в театре четыре года назад.

— В 1885 году? Она тогда дебютировала. Играла субретку без речей в «Жиголетт» Тарбе и Декурселя во время нескольких чрезвычайно шикарных вечеров в «Амбигю-комик»[58]. Я тоже участвовал в этом спектакле. Когда я увидел эту кокетку, Амур пронзил меня своей стрелой. Но увы, она хотела соблазнить Робера Доманси, который тоже мелькал в этом театре. Он надеялся получить роль в «Радостях эскадрона».

— А до 95-го года она где работала?

— Вы слишком многого от меня хотите.

Арно Шерак посмотрел на свои туфли и, не поднимая головы, прошептал:

— То, что вы говорили мне давеча в саду Пале-Рояль, — это была правда?

— Напомните, пожалуйста, о чем речь.

— Что она испытывает ко мне какие-то чувства.

— Ну, я немного преувеличил…

— Рассказывали мне сказки, чтобы вытянуть нужную информацию, а? Ну полно, я не сержусь на вас, цель в конце концов оправдывает средства.

— Мне очень жаль…

— Нечего меня жалеть, такова уж моя доля. Женщина мне мельком улыбнулась, а я сразу решил, что она ко мне неравнодушна. Набитый дурак! Но у меня есть собственная гордость, Шарлине ее никак не отнять.

— Вы, кажется, на нее в обиде. Может, вы скрыли от меня что-то важное?

— Я вам солгал. Я подтвердил историю с ссорой в гримерке Робера Доманси. Но на самом деле, это сама Шарлина крепко огребла, поскольку скандалила и требовала денег.

— Минуточку, я утерял нить вашего рассказа. Кто осмелился поднять на нее руку?

— Я был в коридоре, когда услышал шум голосов, узнал ее голос и решил сыграть в благородного рыцаря. Она ссорилась с каким-то мужчиной. Я рванул дверь, какой-то человек вылетел из гримерки, толкнув меня, и убежал. Шарлина лежала на полу и истошно рыдала. На лбу у нее набухла шишка. Я ее успокоил и стал расспрашивать, что к чему. Она призналась про свои темные делишки с Робером, этот фат околдовал ее до такой степени, что она во всем ему подчинялась. Ну, я настолько был ею пленен, что поклялся держать язык за зубами. А напал на нее этот беспутный Рафаэль Субран, он довольно давно узнал об их махинациях и принялся их шантажировать. Если вы ищете убийцу, присмотритесь к нему, я подозреваю, что это он прикончил Доманси.

— А что за махинации?

— Они подделывали ведомости учреждений, в которых работали. Позвольте, мне уже пора одеваться для выхода на сцену.

Арно Шерак скрылся за ширмой с вышитыми журавлями.

— Каким это образом? — спросил Виктор. Он был слегка обеспокоен видом деталей туалета, падающих к его ногам из-за ширмы.

Не испытывает ли Арно Шерак таких же тайных пристрастий, как и Вилфред Фронваль?

— Каждый вечер служащие органов Государственного призрения, ответственные за так называемый «сбор с публичных увеселений», инспектируют выручку всех театров. Они просматривают ведомости, проверяют билетную кассу, фиксируют непроданные билеты и определяют сумму, которая должна пойти в качестве налога.

— Я этого не знал, — пробормотал Виктор, поднимая с пола одежду и набрасывая ее на стул.

— Налогоплательщики вообще обычно понятия не имеют о фокусах администрации, но налоги так или иначе нужно собирать, ведь так? В начале века этот процент взимали напрямую: зрители платили в отдельное окошко рядом с кассой десять сантимов с франка, нечто вроде ящика для сбора пожертвований. Я храню старинную афишу «Комеди-Франсез», где можно прочитать следующее:

Первые ложи, 6 франков 60 сантимов.

6 франков в пользу театра.

60 сантимов в пользу бедных.

Партер, 2 франка 20 сантимов.

2 франка в пользу театра.

20 сантимов в пользу бедных.

А сейчас два окошка слились в одно.

Не переставая рассказывать, Арно Шерак безуспешно пытался застегнуть редингот.

— Теперь я понял. Так в чем состоял подлог?

— О, он был организован по короткой шкале, но доход приносило по длинной шкале. Им достаточно было оплатить десяток билетов из-под полы, чтобы с каждого представления иметь 4–5 франков. Умножьте это на триста дней и два театра и получите представление о прибыли, которую они получали. Косвенный налог они клали себе в карман. Робер Доманси воровал билеты из-под носа у кассирши, а Шарлина их распространяла.

Арно Шерак лег на спину, вдохнул, задержал дыхание и все-таки застегнул серые саржевые брюки, которые на нем не сходились.

— Я говорил с Рафаэлем Субраном, и он поведал мне версию, которая чуть-чуть расходится с вашей. Он уверял меня, что Робера Доманси застали за воровством денег из кассы.

— Какая ерунда! Да никогда в жизни, он врет. Это из-за него пришлось прекратить это жульничество, поскольку он требовал бо́льшую часть пирога в обмен на свое молчание. А выигрыши он все проигрывал в Лоншане, он фанатик скачек.

— Как! И он тоже?

— Почему вы сказали «и он тоже?» — воскликнул Арно Шерак, наконец решившись показаться.

Виктор прыснул со смеху.

— Да так, к слову пришлось… Простите, вы забыли застегнуть…

Актер посмотрел вниз и покраснел.

— Ширинку. Одно из двух: либо я слишком много набрал в рекордно короткий срок, либо этот костюм шили на карлика.

* * *

Ночь обволокла район тьмой, рассеять которую тщетно пытались два или три газовых фонаря. Виктор ломал голову над откровениями Арно Шерака, забыв о маршруте. Когда он заметил, что сошел с проспекта Опера, он уже был на улице Пти-Шан. Он ублажил себя сигареткой и пошел вдоль Национальной библиотеки до остановки фиакров на площади.

Сзади раздался какой-то неясный шум, который сперва его совсем не встревожил. Он не смог объяснить, почему внезапно он осознал: этот шелест подошв по мостовой означает, что его преследуют. Он выбрал самую простую тактику: остановиться и вновь пойти вперед, оставаясь при этом начеку. Шаги повторили его ритм, они затихли и послышались вновь одновременно с ним. Он похолодел от ужаса. Сейчас на него нападут. Если он выживет, может быть, он, весь израненный, в крови, сумеет добраться до улицы Фонтен. Ужас Таша уступит место гневу, когда она поймет, что он вновь начал расследование. То, что было всего лишь подозрением, перерастет в уверенность. Она потребует развода, увезет Алису. А он зачахнет в одиночестве. Это нагромождение катастроф, которое он вообразил себе в тот самый миг, когда выбрасывал окурок и давил его каблуком, разбудило в нем бойца. Лучше самому пойти навстречу опасности. Он рванулся к незнакомцу, который прятался под аркой, и схватил его за грудки.

— Если вы взялись за старое, я вовсе не собираюсь терпеть насилие, я клянусь, так вас растрясу, что костей не соберете, и пусть это будет для вас уроком.

— За старое? Уроком? — оторопел незнакомец. — Вы меня с кем-то путаете.

— А с какой стати вы следите за мной?

— Я жду подходящего момента, чтобы с вами поговорить.

— Вы, собственно, кто?

— Рафаэль Субран.

Виктор вцепился покрепче.

— Вы собираетесь поступить со мной так же, как с Шарлиной Понти!

— Черт, вот этого я и боялся, — пробормотал Рафаэль Субран, тщетно пытаясь высвободиться. — Этот дурак Шерак вам порассказал всяких небылиц. И вы ему поверили!

— Чему мне верить — это мое дело. Из его рассказа понятно, что вы если не преступник, то точно шантажист! И уж точно не самая достойная личность. Вот вам совет: если хотите продолжать преступную деятельность, лучше поезжайте отдохните в деревню, да подольше. Или же целиком и полностью посвятите себя искусству, а не то многообещающая карьера молодого дарования оборвется в сырой и холодной тюремной камере.

Рафаэль Субран наконец сумел высвободиться и кубарем помчался в направлении галерей Пале-Рояля.

Глава пятнадцатая

Пятница, 10 ноября

Хельга Беккер переживала свою вторую молодость. Под ее увядающей оболочкой таились чувства, которые прежде ей были вовсе не свойственны, — если не считать краткого периода романтической юности, когда она мечтала о прекрасном принце. На этот раз все было иначе. На этот раз тело заявляло свои права. Физическая любовь преобразила ее. «Интересно, это я благодаря велосипеду стала такой резвой? — мысленно вопрошала она себя. — Или, правда, Вильгельм — тот, кого я ждала всю жизнь в сердце своем?»

Своим восторгом необходимо было поделиться с близкими по духу людьми. Кто лучше Виктора Легри, другого адепта велосипедного спорта, способен разделить с ней радость, даже если она — поскольку стыдливость не позволяет — не может открыть ее причины. «Ведь мы же еще не женаты с Вилли… К счастью, осталось ждать только три недели».

Каково же было ее разочарование, когда она столкнулась с Мишлин Баллю, которая стоически выслушивала излияния бывшего профессора Мандоля!

— А мсье Легри сегодня нет? — огорченно спросила Хельга.

— Он разговаривает с Жозефом в служебной комнате, — сухо ответила консьержка.

Она не испытывала особой симпатии к велосипедистке, и потому, изобразив недовольство — как же, ее потревожили посреди такого интересного разговора, — вновь обернулась к собеседнику.

— Ну что, поскольку нам осталось всего три дня до катастрофы, должны ли мы в самом деле опасаться столкновения с кометой? Потому что я что-то не чувствую себя вполне в силах покинуть мою привратницкую, хотя это и источник непосильного труда, ни даже Альфонса, хотя он и Бог знает как надоел мне со своим бельем, которое то и дело приходится чинить! — пробубнила Мишлин Баллю.

— О моя бедная мадам, представим себе комету, масса которой вместе с хвостом в два раза больше массы Солнца, — как та, что мы наблюдали в 1811 году. Бац, она врезается в нашу планету! Пожар, который последует за этим, будет таким огромным фейерверком, что вам уже не нужно будет открывать двери или латать рубашки вашего кузена. Но можете быть уверены: 13 ноября наша старая добрая планета всего-навсего пройдет через кольцо небольших астероидов, она уже выпутывалась из подобных ситуаций в 1799, в 1833 и в 1866 годах. Если повезет, мы будем присутствовать при самом великолепном (и совершенно безопасном) зрелище множества падающих звезд, которое только можно себе представить, — объяснил бывший профессор Мандоль.

— А нет вероятности, что они повалятся на Париж?

— Никакой. Мы выживем. Зато вот нашим потомкам придется несладко: через десять миллионов лет они увидят, как погаснет Солнце. Возможно, что примерно в 2167 году земной шар будут населять больше двенадцати миллионов жителей, и тогда ужасный голод погубит род людской. Так что спите спокойно, у вас в запасе еще двести семьдесят лет.

— А вот у меня сегодня утром не так много времени. А нельзя ли как-то прервать их междусобойчик? — Хельга Беккер показала на Виктора и его зятя.

— Попробуйте, на ваш страх и риск, — пожала плечами Мишлин Баллю.

Двое заговорщиков, заметив, что на них обращено всеобщее внимание, отошли подальше.

— Рафаэль Субран — лицемер и обманщик, — заметил Жозеф.

— Вы меняете мнения, как перчатки. То у вас подозреваемый Луи Барнав, то первый попавшийся тип.

— После того, что вы мне рассказали… Признайтесь: тут есть о чем призадуматься. Все одно к одному! Субран играет на скачках, трое убитых тоже этим увлекаются. Они связаны между собой, и Барнав тоже при деле, поскольку он кучер омнибуса линии AQ, который возил весь этот бомонд.

— Но фамилии Субрана нет в списке свидетелей.

— Наверняка смылся до прихода полиции.

— Он не слишком-то похож на убийцу, типичный шантажист, да к тому же еще и трус. Дело это непростое, слишком много веревочек связано в узел. Неоспоримый факт: смерть Флорестана Ноле. Имя его няни: Лина Дурути. Лина, Шарлина, не одна и та же ли это женщина? Тогда устанавливается связь между ней и Субраном. Единственный способ раскопать что-то из прошлого Лины Дурути — отправиться в Бисетр.

— А как проникнуть в эту крепость?

— Тревога! — шепнул Виктор, хватая первую попавшуюся книгу. — А что вы думаете, Жозеф, об этом издании «Мемуаров мессира Роже де Рабютена, графа де Бюсси?» 1704 года? Не был ли он кузеном мадам де Севиньи?

— Какая муха вас… Ох, — выдохнул Жозеф, заметив Ихиро Ватанабе. Как только он зашел в магазин, бывший профессор Мандоль и Мишлин Баллю немедленно бежали с поля боя.

Хельга Беккер поздоровалась с ним: в каком-то смысле он не хуже книготорговца подходил для того, чтобы выплеснуть на него избыток эмоций.

— У меня есть новая информация, с которой я хотел бы поделиться с мсье Мори, — сказал он.

— Его что-то не видно. А вот расскажите этим двум господам, они будут в восторге, — посоветовала Хельга.

Ихиро Ватанабе посмотрел на парочку в подсобке и помотал головой:

— Они презирают статистику, им лишь бы поразглагольствовать. Жалко. Один английский экономист вычислил, что за двенадцать месяцев он произнес одиннадцать миллионов восемьсот тысяч слов. Сколько среди них лишних! Он еще к тому же насчитал 12 сотен рукопожатий, хотя эта практика совсем не так распространена в Великобритании, как здесь. Скольким идиотам он только не сказал «Здравствуйте!» Это еще одна деталь, которую необходимо отметить в книге, которая станет открытием для публики! Scripta manent[59], как говорили римляне.

Хельга Беккер попыталась выйти на улицу, но Ихиро Ватанабе преградил ей путь и аккуратно оттеснил ее к центральному столу. И там безжалостно продолжал свою волынку:

— Человеческое тело содержит железо в таком количестве, что, выделив его отдельно, можно выковать семь вполне приличного размера гвоздей. Оно содержит при этом столько жира, чтобы отлить шесть с половиной свечей, достаточно угля, чтобы изготовить около десяти тысяч карандашей, и такое количество фосфора, чтобы приготовить 80 тысяч спичек. Это еще не все: в нас содержится двадцать кофейных ложек соли, пятьдесят кусочков сахара и 42 литра воды. Феликсу Потену пора закрывать лавочку!

— Вы какие-то ужасы рассказываете: ведь не станут же уничтожать таких же, как мы, людей для того, чтобы добыть продовольственные товары! — обомлев, выдавила Хельга Беккер.

— А почему нет? Ведь убивают же миллионы животных, чтобы мы могли набить себе желудки! Увы, рыба и мясо продолжают оставаться нашими любимыми блюдами, никто не в силах отказаться от котлет.

Это слово напомнило что-то Жозефу, у него в мыслях возник образ человека, который компенсировал лысину на макушке пышными бакенбардами в виде котлет.

— А если обратиться к Исидору Гувье? Он нам посоветует, — прошептал он в ухо своему зятю.

— Прекрасная идея! Бегите, позвоните ему с улицы, а я пока займусь этими буйными.

Жозеф, не мешкая, подчинился, едва не нарвавшись по дороге на Мели Беллак, которая возвращалась с покупками и громогласно приветствовала его:

— О! Сколько лет, сколько зим!

Виктор ринулся вперед и, ухватив обеих дам за талии, отвернул их от входной двери.

— Какое счастье видеть здесь такие цветущие розаны! Мадам, вы обе прелестны, как колибри!

Не привыкшая к такому обращению, Мели Беллак с негодованием оттолкнула нахала. Что касается Хельги Беккер, она порозовела от удовольствия и с радостью приняла комплимент, доказывающий то, что она интуитивно ощущала: любовь делает женщину прекрасной. Лишь Ихиро Ватанабе приуныл.

— А куда делся ваш собеседник?

— Помчался к любимой женщине!

Исидор Гувье назначил Жозефу свидание в полицейской префектуре с утра, ближе к полудню. Хотя он больше официально и не работал в «Паспарту», его пригласили туда, так же, как и других журналистов, на вручение медалей шести плотникам — жертвам несчастного случая на строительстве будущей Всемирной выставки, произошедшего в октябре этого года.

Жозеф бросил огрызок яблока в водосток, прежде чем зайти в место, где он бывал последнее время так часто. Повернув в коридоре, он натолкнулся на щеголя, который стал раздраженно поправлять складочки своего шевиотового костюма.

— О, господин Пиньо! Вы меня искали?

— Нет, мсье Вальми, я приглашен на второй этаж Исидором Гувье.

— Гувье, Гувье… А! Этот, хромой, с вечной сигарой во рту. Не выношу этот запах, одежда им пропитывается насквозь! Значит, этот тип зачем-то сюда приперся. Ведь он вообще-то на пенсии, что он здесь забыл?

— Он председательствует на вручении медалей рабочим.

— А, ну да, вспомнил, прославление рабочего класса. Гувье еще работал в газетке, которая печатала ваши романы, если мне не изменяет память.

— Время от времени Антонен Клюзель заказывает ему статьи, чтобы тот мог сводить концы с концами. Прежде он был агентом государственной безопасности. Хромает он оттого, что его ударил ногой карманник и перебил ему берцовую кость. Его перевели в Бюро исследования семейных интересов, потом он стал работать в редакции «Паспарту», это старый мой друг, я его знаю с 1889 года.

— Ваша верность старым друзьям делает вам честь. И ваше вошедшее в поговорку любопытство тоже. Ваш шурин должен был рассказать вам о моих проблемах.

— Конечно, господин главный комиссар, поскольку мне уж посчастливилось встретить вас, не сочтите за труд прояснить мне ситуацию. На каком этапе следствие? Каково ваше мнение по поводу убийства Эзеба Турвиля? Как минимум, загадочным представляется сходство этого преступления с убийствами Робера Доманси и Шарля Таллара.

— Я еще не просматривал выводы этого расследования, так что у меня не сложилось конкретного мнения.

— Но этот факт снимает вину с Фермена Кабриера. Вы собираетесь его отпустить?

— Он выйдет на свободу завтра, после осуществления необходимых формальностей.

Огюстена Вальми явно раздражала настырность Жозефа, и он сосредоточился на одной из своих перчаток из желтой замши.

— Я был несколько холоден с мсье Легри при нашей последней встрече, — заключил он. — Его умение разгадывать самые запутанные преступления, несомненно, заслуживает уважения, и, может быть, появление третьей жертвы в этом деле вынудит меня прибегнуть к его помощи. Я предполагаю, что он рассказал вам, что Робер Доманси, которого я предпочитаю указывать в качестве первой жертвы, был моим…

Тут Огюстен Вальми закашлялся и выдержал паузу, более долгую, чем того требовала ситуация.

— Знаю, очень вам сочувствую. Тяжело потерять близкого родственника и особенно при таких обстоятельствах.

— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы не афишировали мои родственные связи с … И… Я… Могли бы вы выступить моим посланником к мсье Легри?

— Правильно ли я понял, что вы хотите, чтобы он продолжил расследование?

— Скажите ему просто, что он может рассчитывать на любую мою помощь, но только пусть никому об этом не рассказывает.

— Ну, это само собой разумеется, господин комиссар, мы не станем распространяться на эту тему. Мы с мсье Легри будем держать вас в курсе наших выводов и версий.

Огюстен Вальми кивнул. Чтобы показать, что заметил и оценил это «мы».

— Этого разговора, понятное дело, не было, — процедил он, глядя в сторону.

«Ну и голосок, — подумал Жозеф, — словно отбрасывает собеседника на дистанцию в двадцать шагов».

— Конечно-конечно. Мое почтение, господин комиссар.

Сидя в стороне от своих собратьев, Исидор Гувье с беззаботной иронией наблюдал за сценой, которая происходила в заваленном бумагами офисе. Жозеф пробрался к нему поближе. Друг его постарел, обрюзг и уже, похоже, ни на миг не расставался с поношенной шляпой, маскирующей лысину. Он как-то привел в порядок растительность на лице, оставив лишь бакенбарды котлетами, окаймляющие его щеки. В левой руке он сжимал носовой платок в крупную клетку (то был верный спутник его хронического насморка), правая лежала на блокноте с карандашом, которыми он пока не считал нужным воспользоваться.

— Здравствуйте, мсье Пиньо. Мне больше нравится таскаться по бездарным выставкам современной живописи, чем получать предательские пендели в зад. Как будто их почетная лента поправит мне здоровье! — проговорил он свистящим шопотом.

На них стали оборачиваться. Исидор Гувье подтолкнул Жозефа к выходу.

— Хватит, мне уже есть о чем черкнуть в моей рубрике. Эти бедняги вкалывают на строительстве Дворца сухопутных и морских войск, между Йенским мостом и мостом Альма. Шестнадцать деревянных платформ уже были установлены, и строились еще другие с помощью современных подъемных механизмов, как вдруг все обрушилось. В результате — девять раненых, из них трое — очень серьезно. Плотник — опасная профессия, да недорого ценится…

Он основательно высморкался и поднял руку, чтобы остановить фиакр, который повез их на юго-восток Парижа.

Когда Жозеф рассказал ему о расследовании, в которое втянулись они с Виктором, и истинную цель их визита в Бисетр, Исидор Гувье чихнул и пробормотал сквозь свой вечный платок:

— Ну, мне не шибко приятно туда возвращаться, давненько я там не был. С самой истории об исчезновении я тогда еще прохлаждался в Бюро исследований, грязная история о присвоении наследства, человека поместили в психиатрическую больницу с помощью подкупленного врача. Ох, как летят годы! Человек стареет, машина ржавеет, и только дух пока бодр и свеж. Спасибо, вы подарили мне глоток кислорода, я уже совсем захирел в аквариуме со стоячей водой у себя там в Мотрёе. Иногда выберусь на улицу Лафит или в префектуру, и все.

Жозеф почувствовал, как его желудок сжимает спазм ужаса при мысли, что и ему вдруг придется вести жизнь золотой рыбки.

— А как вы собираетесь организовать, чтобы мы туда проникли?

— Да это просто, у меня там знакомый однорукий садовник, он присматривает за психами и при этом занимается растениями в парке. В свое время был моим осведомителем. На нем висели какие-то незначительные проступки, я попросил, чтобы его взяли на службу, потому что даже здесь нужна волосатая лапа, очень часто людям с совсем незначительными судимостями отказывают в работе. Уберег его, как говорится, от сумы да от голодной смерти. Так что за ним должок. Всё, мы пришли.

Взглянув в окно, Жозеф увидел могучие стены, возвышающиеся над Парижем.

— Прямо-таки крепость.

— Да уж, крепость нищеты и безумия. К счастью, ее все же хоть как-то осовременили и благоустроили, потому что, уверяю вас, еще несколько десятилетий назад это заведение было весьма похоже на Бисетр, описанный Мишле, мало чем отличалось от тюрьмы, одним словом. Семь человек на одну постель, все перемешаны в одну кучу — больные, сумасшедшие, воры, сутенеры, бродяги. Отсюда отправляли по этапу каторжников, закованных в цепи. Вы читали «Последний день приговоренного к смерти» Виктора Гюго? Знаете, что он писал об этих беднягах? «Они начинают жизнь в больнице, а заканчивают в ночлежке». И самая ужасная несправедливость состоит в том, что дети с отставанием развития и эпилептики содержатся там наравне с сумасшедшими.

Жозеф вздрогнул, мысленно возблагодарил небо за то, что даровало ему здравый рассудок, и взмолился к Всевышнему, чтобы тот уберег от этого Айрис, Дафну и Артура. «И еще маму», — добавил он про себя.

— Я недавно узнал, что это именно в Бисетре испытывали гильотину в 1792 году на человеческих останках, — тихо сказал он вслух.

— Если даже палач Сансон вскричал: «Какое прекрасное изобретение! Лишь бы не злоупотребляли его удобством».

Фиакр высадил их у входа. Они вошли в Полевой двор, окруженный мрачными постройками. Хромая и сморкаясь на ходу, Гувье объяснил:

— Здесь гуляют старики и молодые калеки. Сибирский двор — вотчина паралитиков, маразматиков и безногих. Общее собрание происходит в Церковном дворе — там расположены приемный покой, аптека и парикмахерская. В Торговом дворе расположено кафе, где обитатели дурдома могут почитать книгу, покурить, поиграть в карты и выпить чашечку кофе. Если идет дождь, пациенты могут погулять под аркадой на Аллее бронхитов.

— Издайте путеводитель, туристы с ума сойдут от счастья.

— Смелая идея, я подумаю. Глядите, вот и наш друг.

В кафе перед чашкой с травяным настоем сидел старик и дрожащими пальцами сворачивал самокрутку.

Они уселись напротив.

— Ну что, дружище Буржю, нет работы в саду?

— Да не сезон.

— Ты уже здесь почти десять лет. Тебе уж семьдесят два годочка стукнуло. Ну, ты доволен, я полагаю. Можешь ли ты оказать мне услугу?

— Конечно, мсье Гувье.

— Ты об этом не пожалеешь, — продолжал Гувье, сделав знак Жозефу, который тут же выложил на стол пять монет по два франка.

Буржю живенько переправил их в карман и вопрошающе воззрился на Гувье.

— Не дергайся, мне нужно только, чтоб ты покопался в своей памяти. Знал ли ты женщину, санитарку или медсестру, которую звали Лина Дурути? Она здесь работала.

Лицо Буржю прояснилось.

— А, ну это мне по нраву, а то я боялся… Потому что в моем возрасте уже следить за кем-то плохо получается. А Лину я не забыл, бутончик, всего-то двадцать лет. Она была санитаркой и сиделкой. Благодаря ей у нас всегда было вдосталь выпивки и сладостей. Она рассказывала нам про Иова и все его мытарства, про Навуфея с его виноградником, про Лота и его дочерей, про Даниила и львов. Мне больше всего нравилась история про Гавроша и двух потерянных детей, которые жили в животе слона в Бастилии, это был такой роман. Мы все ее обожали. Вспоминали былые времена, когда мамуля укрывала нас на ночь. Меня она любила расчесывать, как домашнего пса. Она еще старалась как-то облегчить жизнь умственно отсталым детишкам, в общем, очень хорошая девушка. И потом она рассказывала наизусть кучу стихов с выражением, как настоящая актриса. «Волк и Ягненок» читала, прям до слез пробирало.

— Виктор Гюго, Лафонтен — она, видать, была образованная девушка, эта ваша санитарка, — отметил Жозеф, окуная губы в вербеновый чай, который молчаливый юноша поставил перед ним на мраморный столик.

Созвучие «Лина-Шарлина» мимолетно мелькнуло в его голове.

— Мы все были расстроены, когда она уволилась, — продолжал Буржю.

— И когда это было?

— Ох, не вспомнить… В 93-м или 94-м… Да, в 94-м, я запомнил этот год.

— Почему?

— Потому что был убит президент Сади Карно.

— Да, но почему она ушла с работы?

— Она была очень хорошенькой, да к тому же молоденькой, доктора ее слишком уж атаковали своим вниманием, всё норовили зажать где-нибудь в уголочке. Однажды она дала одному из них пощечину. Вот был скандал! Очень жаль, что не довелось с тех пор ее увидеть.

— Она хотела тебя навестить, но сюда же невозможно вернуться, сам же говоришь. Она попросила одного друга связаться со мной. Но я же человек недоверчивый, я хотел проверить, действительно ли она здесь работала. Так что теперь со спокойной душой я передаю тебе от нее подарок.

Гувье открыл бумажник, достал десятифранковую купюру и вложил ее в ладонь Буржю.

— Ладно-ладно, хорошо, — сказал старик. — А это кто? — спросил он, показав подбородком на Жозефа.

— Это мой племянник, я хочу научить его азам своего ремесла, но поверь мне, Буржю, никто не может тягаться с тобой, Буржю, в умении ловко нарушить закон и уйти от ответственности.

Они попрощались с Буржю и поспешили покинуть пропахшее лекарствами кафе.

— Вы не будете допивать? — крикнул им вслед старик.

Не дождавшись ответа, он допил напитки за ними обоими.

— Ну, теперь ваша душенька довольна? Лина Дурути — та самая женщина, которую вы ищете с Виктором? — спросил Гувье.

— Несомненно, и я вам весьма признателен, теперь наше расследование получило солидную фактическую базу, — сказал Жозеф, стараясь скрыть свою неуверенность.

«Лина Дурути работала в Бисетре, мадам Ноле не соврала, ура. Но кто такая Лина Дурути? Шарлина, актриса, помешанная на декламации? И где она сейчас? Вот уж тайна, покрытая мраком!»

— Держите, — сказал он, протягивая другу десятифранковую купюру, компенсирующую его подарок Буржю.

— Не откажусь, это большая редкость. На самом деле, спасибо, что взяли на себя все расходы, даже лишние, и фиакр к тому же.

— Не за что. Приглашаю вас таким же образом отправиться в обратный путь.

— Охотно. Монтрёй у черта на куличках. Особенно, если шкандыбать туда на хромой ноге.

Жозеф мысленно составил список расходов и обещал себе половину стребовать с Виктора.

«А не то это расследование сделает меня банкротом!»

Кэндзи было ничто не мило. Никогда ему не было свойственно уныние, а тут оно его настигло. Круг тех, кого он любил, который создавал защитный слой между внешними опасностями и его внутренней жизнью, распался. Джина помчалась к бывшему мужу, стоило ему поманить ее пальцем. Виктора и Жозефа как ветром сдуло. Айрис и дети заняты своей жизнью. Таша тоже целиком загружена заботами о дочери и живописью. Хоть бы красотка мадемуазель Миранда как-то оценила его заигрывания! Или его прежняя симпатия, бывшая эрцгерцогиня Максимова, прежде более известная под именем Фифи Ба-Рен, вспомнила бы своего дорогого микадо[60] и появилась бы в поле зрения, чтобы его приласкать и утешить.

Что касается магазина, то тихая гавань, утешающая его в былые годы во всех бедах, внезапно превратилась в ужасно скучное место. Брошенный на письменном столе каталог покрывался толстым слоем пыли. Книги тосковали на полках, где их перебирала, хихикая, пара студентов из Школы мостов и дорог, пытаясь найти что-нибудь скабрезное, книги стопками грустили у прилавка; не было у них больше власти над душой своего владельца. Он раскаивался в своих поступках, сожалел, что вновь не отправился путешествовать, что сам себя сделал затворником в этих четырех стенах.

Даже неполная серия гравюр «53 станции дороги Токайдо» Утагавы Хиросигэ, купленная накануне в салоне Самюэля Бинга, не радовала его в должной мере. А как это приобретение осчастливило бы его всего неделю назад!

«Я не менее одинок, чем человек, попавший на необитаемый остров. Вот если я умру сейчас, сию же минуту, кого это озаботит? О, самоубийство, кстати, хорошая идея».

Он придумал на этот случай пословицу «Долгая жизнь — долгая мука» (аналогичную, правда, народной мудрости «Старость — не радость») и принялся фантазировать, каким же образом он сведет счеты с жизнью.

В разгар подобных мыслей появление в магазине «торговца достойной смертью» заставило Кэндзи вздрогнуть. Случайно ли так получилось или это мистический ответ на его вопрос, тайный зов, несущийся из мира мертвых?

Он враждебно молчал, зная наперед, что соплеменник явился, чтобы терзать его статистикой.

— Мори-сан, — прошелестел Ихиро Ватанабе, — я сознаю невежливость моего внезапного вторжения. Однако я чувствую, что не имею морального права скрывать от вас то, что меня гнетет. Я, совершенно непреднамеренно, явился свидетелем разговора между вашими сотрудниками. Они загадочным тоном рассуждали на тему некоей или некоего К. Лостанж и о необходимости съездить на бульвар Бурдон и бульвар Клиши. Выражение лиц у них было при этом заговорщицкое, это меня насторожило, поскольку, почитав парижские газеты, которые, кстати, я считаю средоточием всяческих мерзостей, я заметил, что это имя и эти топографические наименования встречаются в связи с серией убийств.

Кэндзи стиснул ему руку:

— Вы уверены в том, что мне сказали?

— Вы, кажется, хотите оскорбить меня, подвергая сомнению правдивость моих слов?

Кэндзи тряхнул головой. У него она еще сильнее закружилась, и он вынужден был сесть.

— Дайте слово, что это останется между нами. Их жизнь в опасности. Вот идиоты, они опять взялись за старое!

От волнения он говорил громче, чем ему хотелось бы. Двое студентов обернулись на него с недоумением.

— Что вам еще? Ну-ка дуйте в свой институт на лекции, а то глупости всякие выискиваете здесь, только время тратите!

Оскорбленные юноши с негодованием покинули магазин.

— Ну что вы, Мори-сан, вы же наносите ущерб своей деятельности!

— К черту мою деятельность! Они опять принялись расследовать!

Кэндзи был в такой ярости, что даже не заметил, как его тоска сама собой рассеялась.

— Не двигайтесь, пожалуйста.

— А муж разрешает вам рисовать? — спросила Валентина де Пон-Жубер.

— Попробовал бы он запретить! Это неотъемлемое условие нашей счастливой совместной жизни.

— Завидую вам, вы вышли замуж за терпимого человека, вы рождены под счастливой звездой.

— И он тоже! В конце концов, я терплю все его детективные похождения, даже притом, что он подвергает свою жизнь опасности. Представляете, сейчас он со своим зятем опять пустился в расследование! Думают, что я слепая и ничего не замечаю.

— Вы намекаете на мсье Пиньо? Иногда я так жалею…

Валентина отвернула покрасневшее лицо.

— Вы любили его?

— Я им восхищалась. Несомненно, я была бы с ним счастлива, но как преодолеть классовые предрассудки? Это был бы мезальянс. Тетя Олимпия следила за мной пуще, чем тюремщик за заключенным, я была словно в клетке.

— Само собой. Мадам Салиньяк побагровеет от злости, если кто-то покусится на ее голубую кровь.

Таша пропитала тряпочку скипидаром и протерла кисточки, потом сложила их в банку и улыбнулась Валентине.

— Прошлое уже умерло, нужно вдыхать воздух полной грудью и жить настоящим, а будущее зависит от вас. Я уверена, что вы найдете правильные решения. Не нужно себя обманывать, иначе зачахнешь и умрешь во цвете лет. То же самое и с живописью: либо ты идешь на компромисс и добиваешься мимолетной славы и денег, либо идешь той дорогой, которую сам для себя наметил. И часто эта дорога лежит вдалеке от основного тракта. Не так много людей способны понять, что такое фантазия. Но некоторые создают чудесные пейзажи, в которых светит солнце, они гонят прочь тень, ночь, зиму, старость, они чувствуют нужды и чаяния своей публики и убеждены, что нашли выход из своего заурядного существования. Просто надо следовать за своим вдохновением, вот и все.

— Вы такая энергичная! А я разбита, я устала, я вся такая вялая и апатичная, утомляюсь от самых простых вещей. Даже сыновья не способны меня как-то развлечь.

— Это все потому, что вы никогда сами не зарабатывали себе на хлеб и у вас нет никаких планов на будущую жизнь. Вам надо как-то изменить ситуацию, я поддержу вас, если будет нужно.

— Очень мило с вашей стороны.

— Нет, я просто реально смотрю на вещи. Если ты опускаешь руки перед трудностями, ничего не получается. Сидите ровно, пожалуйста, не двигайтесь, будьте естественны, я хочу перенести на холст то, что кроется в глубине ваших глаз.

* * *

— Это ваши последние фотографии? — спросил Жозеф, рассеянно изучая распечатки с портретом Одера, букиниста с набережной Вольтера.

— Прекратите хватать их руками, они еще не высохли.

— Вот этот человек очень удачно получился. Похож на верблюда после перехода через пустыню.

Сидя на пороге лаборатории, Виктор смотрел на мастерскую Таша.

— Она сейчас рисует что-то?

— Да, ее нельзя беспокоить, она пишет портрет…

Виктор вовремя остановился. Да и вообще, ему не нравилась идея, что Валентина де Пон-Жубер позирует его жене.

— А кстати, любезный мой шурин, у меня сегодня вечером еще полно дел. Можем мы закончить нашу беседу так, чтобы нас при этом еще не продуло? А то тут сквозняк.

Виктор закрыл дверь и подошел к стоящему у печки зятю.

— Я весь внимание.

— Я мог бы отправиться в пригород и кое-что разузнать. Ведь что, по сути, значит тот факт, что Лина Дурути была отправлена в Бисетр в 94 году? Я так ничего и не узнал о ее остальной жизни.

— Вы же рассказывали, что она читала стихи как настоящая актриса!

— И что с этого? Это не значит, что она действительно работала в театре.

— Шарлина Понти знала законы органов Государственного призрения, касающиеся налога на зрелища. А Лина Дурути работала в системе Государственного призрения. Это вас не настораживает? И вспомните, она неделю была на юге Франции, когда убили Робера Доманси. Юг, Жозеф, там как раз живут баски. Шарлина вполне может быть Линой Дурути.

— То есть вы полагаете, что эта двуличная особа может быть убийцей? Но свидетельница Од Самбатель утверждает, что это был мужчина.

— Судя по описанию журналиста Рено Клюзеля, мадам Самбатель — женщина пожилая и больная, ночью она вполне могла обознаться.

— Знаете, что я думаю, Виктор? Ваш мозг требует отдыха.

В дверь постучали. Таша, которая уже сменила измазанную краской рабочую блузу, проскользнула внутрь. Она подозрительно взглянула на обоих мужчин.

— Что вы тут замышляете?

— Виктор показывал мне новые фотографии.

— А твоя натурщица еще здесь? — с показной беспечностью осведомился Виктор.

— Ушла, — ответила Таша, внимательно посмотрев на Жозефа.

Фермену Кабриеру сообщили, что обвинения, которые ему предъявлялись, сняты, и его освободят из-под стражи, как только будут выполнены необходимые формальности.

Он не особенно взволновался, простая душа: такие люди всегда совершенно уверены, что их невиновность, сколь ни трудно ее доказать, всегда в конце концов станет очевидной.

Хотя ему не рассказали никаких подробностей о причинах такого поворота расследования, он логично предположил, что было совершено третье убийство. Его мучила боль, которая возвращалась через равные промежутки времени. История эта началась, когда он вернулся из Тонкина. Утром он с непокрытой головой вышел на палубу и стоял, прислонившись к заднему лееру[61], как вдруг почувствовал, что солнце больно давит ему на голову. Красные пятна поплыли перед глазами, все вокруг закружилось и завертелось, сплетаясь в изогнутые линии и причудливые рисунки. Ему показалось, что гигантский спрут тянет к нему змеистые щупальца, россыпь разноцветных искр вспыхнула в набежавшей волне, с левого борта на него надвигался грохочущий паровоз, а по правому перекатывались в воздухе огромные искрящиеся алмазы. Он потерял сознание и очнулся через двое суток на своей койке весь в поту.

С тех самых пор он стал жертвой галлюцинаций, особенно когда в спокойное течение повседневной жизни вторгались какие-то неожиданности.

Как только он понял, что бледная с косой вновь нагрянула в Часовой тупик, он знал, что крокодил уже близко. Поэтому его не слишком удивляла его тень, вначале робко, а потом более решительно скользящая по стенам камеры.

Но крокодил явился не один. В паре с ним выступал вихляющийся скелет с глумливой улыбкой и всклокоченный старик, которых с саблями наголо преследовали солдаты в пестрых костюмах, на ходу превращающиеся в арлекинов.

Крокодил в упор смотрел на него. Его зеленая чешуйчатая кожа бледно фосфоресцировала в темноте, освещая камеру. Он разговаривал с Ферменом, не разжимая челюстей. Звуки грубого, резкого голоса отдавались в голове, и хотя никак не удавалось вычленить отдельные слоги, смысл послания был ясен. Как только он будет на свободе, ему нужно найти старого бродягу и помочь ему бежать от карающей руки правосудия.

Фермен Кабриер согласно кивнул, поднес руки ко лбу, звенящему, как бубен, и повалился на цемент.

Таша убирала со стола. Она приготовила любимые кушанья Пинхаса: борщ, драники и штрудель с яблоками. Алиса спала, Таша мыла посуду. Оставшись наедине с Пинхасом, Виктор решил приготовить кофе. Он злился на Джину, что она не уведомила Кэндзи, что ее муж приехал в Париж, но ее было не убедить. «Я не собираюсь давить на него. Хочет жениться, как сам говорит, значит, пусть официально делает мне предложение после того, как я получу развод».

Виктор чувствовал себя не в своей тарелке с этим непонятным, едва знакомым ему тестем. День выдался очень насыщенным, и он чувствовал себя измотанным, соображал и двигался медленно.

— И когда вы собираетесь назад?

Пинхас поморщился.

— Спасибо, мой мальчик, очень мило с вашей стороны.

— Я вовсе не хотел вас…

— Учтите, Виктор, мне нужно решить несколько вопросов, и я хотел бы, чтобы ко мне попривыкла моя внучка. Не волнуйтесь, я согласен быть на вторых ролях. Еще я хотел бы вернуть вам те деньги, которые вы потратили в 92 году на мою дорогу до Америки.

— Забудьте, прошу вас. Тогда было вполне естественно поддержать вас. Чувствуйте себя как дома, — сказал он и сам почувствовал, что его голос прозвучал неубедительно.

— О, не волнуйтесь, молодой человек, это временное неудобство.

Виктор, все меньше и меньше владеющий ситуацией, краем глаза взглянул на Пинхаса и понял, что тот явно решил помалкивать, поскольку все разговоры получались какие-то двусмысленные. Он встал, открыл окно и закурил сигарету.

— Что вы тут делаете, мужчины? — поинтересовалась Таша, усаживаясь в кресло.

— Мы обсуждаем разные вопросы. В конце концов, дорогая, я был прав.

— В чем прав?

— В обстоятельствах дела Дрейфуса. Я предупредил тебя, что может произойти все что угодно. Хоть бы нам не пришлось однажды переживать еще более драматические моменты, чем этот!

— Папа, ты пессимист. Мы все-таки не живем под кнутом царизма.

— Зато под кнутом армии, клики отъявленных антисемитов и ксенофобов, — ответил Пинхас. — Цитирую Жоржа Клемансо в связи с делом Дрейфуса: «Военное правосудие имеет такое же отношение к правосудию, как военная музыка — к музыке».

— Вечно ты со своими метафорами! — взъерепенилась Таша. — О чем-нибудь другом нельзя поговорить? Семь лет не виделись и снова здорово! Политика, вечно разговоры о политике!

Пинхас посмотрел на нее, на его губах играла насмешливая улыбка. В голосе тоже прозвучала ирония.

— Успокойся, птичка моя. Я хотел бы погулять с Алисой, сводить ее в цирк на Елисейских полях, там бывают в воскресенье детские утренники.

— Да она маловата для того, чтобы оценить мастерство акробатов и конные номера.

— А театр марионеток? В конце концов, балаган Петрушки не менее благороден, чем колесница Мельпомены с Талией, получится отличная прелюдия к пьесам Шекспира, Мольера и Бомарше.

Виктор посмотрел на тестя. Какие имена он перечислил? Тут же перед глазами встала картина: Шарлина Понти в саду Пале-Рояль. Она не знала об этих античных божествах, которые покровительствовали искусствам. Не странно ли это для актрисы? Он тогда объяснил ей: Мельпомена и Талия, одна — муза трагедии, а другая — комедии.

Щелчком он выбросил окурок прямо во двор.

— Виктор, ты нас заморозишь, — сказала Таша.

Погруженный в свои мысли, он закрыл окно, и тут его посетило озарение. Ему не хватало слова, одного-единственного слова…

Едва он сел в кресло, слово возникло само собой.

Глава шестнадцатая

Суббота, 11 ноября

Айрис притворялась, что спит. Сквозь ресницы она глядела, как Жозеф застегивает длинный дождевик, как надевает на голову кепку.

— Опять наряжается Шерлоком Холмсом, ну хуже ребенка, ей-богу.

На кухне Жозеф стащил со стола горбушку хлеба и столкнулся с матерью, которая уже хлопотала у плиты.

— Ты не слышал, как звонил телефон? Хватает же совести звонить в такую рань, ведь детей перебудит! — проворчала она.

— И кто это был?

— Виктор Легри. Не мог уж дождаться открытия магазина! Но вроде там что-то важное. Вот тоже такой же, дурака валяет вместо того, чтоб делом заниматься! Неудивительно, ведь он в рубашке родился! Кстати, ну и видок у тебя! Хорош гусь! Ты так же похож на книготорговца, как я на балерину! — возмутилась она утробным басом.

Жозеф пережидал бурю, украдкой запихивая в рот кусочки хлеба.

— Прекрати витать в облаках, когда я с тобой разговариваю! — рявкнула она, встряхивая детскую бутылочку. — И будь добр, пожалуйста, возвратиться точно к ужину! — крикнула она вслед, а он уже опрометью сбегал по лестнице.

* * *

В этот утренний час в кафе «Взад-вперед» сидели только двое дворников из городской службы и пьянчужка, ночующая под мостами.

— Что за срочность? — спросил Жозеф, усаживаясь напротив Виктора.

— Со вчерашнего дня одно слово буравит мне мозг, я потерял сон и аппетит.

— Я так подозреваю, что это слово изменит ход нашего расследования. Ну все, молчу, рассказывайте дальше.

— А-ли-би. Мы должны были начать с того, чтобы проверить алиби всех подозреваемых. Где находилась Шарлина Понти, когда происходили убийства? Где был Рафаэль Субран? Где был Барнав? Вы следите за моей мыслью? Если у них есть алиби, они вне игры.

Раздавленный очевидностью этой истины, которая даже не пришла ему в голову, Жозеф потерял дар речи.

— В общем, рассчитывая на одну только интуицию, мы отложили наши проблемы в долгий ящик, — продолжал Виктор.

— Увы, да, такова участь дилетантов, они делают, что могут, с тем, с чем могут. И все же вот невезуха, только маячит какое-нибудь решение, как все снова-здорово. Но главное, все эти темные личности будут нам молоть всякую чушь — они все отъявленные лжецы.

— Нужно прощупать их окружение. Костюмерши, гримерши, коллеги, официанты в ресторанах, расположенных возле театра. Мне нужны надежные свидетели. Если нам удастся установить, что у них у всех есть алиби на три вечера… м-м-м… минуточку.

Он заглянул в блокнот.

— 29 октября, 2 ноября и 7 ноября. Тогда нам станет гораздо легче разобраться, в чем дело.

— У вас как-то лучше получается проникать в это царство сцены, так вот вы и поговорите со всеми его жителями, чтобы выяснить, где и когда были наши подозреваемые, любезный зять, и все это после закрытия магазина, а я пойду после обеда займусь Барнавом. Вот вам совет: избегайте шитых белыми нитками оправданий, которые эти фигляры бросят вам, как кость облезлой собаке. И кстати, я тоже нуждаюсь в алиби, и главное, уже нельзя сослаться на экспертизу в библиотеке и на кашель у ребенка, так что постарайтесь придумать что-нибудь позамысловатей, чтобы умилостивить Кэндзи.

Таша под большим секретом рассказала Айрис, а та не удержалась и разболтала Эфросинье, попросив ее не распространять это дальше. Каким образом такой ревнивец, как Виктор, может отреагировать на приставания Пон-Жубера к любимой жене? А если он вызовет этого хама на дуэль, то, не ходи к гадалке, помрет посреди леса с пулей в груди, оставив безутешную вдову и рыдающую сиротку. Так что рот на замок.

Эфросинья, поскольку не смогла дать выход возмущению, решила сама заняться очищением замаранной репутации. Она возле рынка Ле-Аль провела совещание с прежними товарками, торговками овощами и фруктами, потом раньше обычного вышла с улицы Сены. Она зашла к себе, упихнула свой внушительный бюст в корсет и еще усугубила эту муку, натянув лиловый костюмчик, подарок Джины Херсон, который жал ей немилосердно. Отдышавшись, она пригладила волосы и надела серый бархатный чепец на завязочках. С помощью зубной щетки она загнула кончики ресниц, обнаружив, к своему ужасному огорчению, седые волоски. Затем открыла баночку из-под корнишонов, которую использовала как копилку, и разорила свою заначку на несколько монет, которые понадобятся на фиакр на улицу Ремюза и обратно.

Всю дорогу она разговаривала сама с собой. «Если конец света будет послезавтра, нужно успеть сказать все, что я думаю об этих достойных господах, которые гордятся своими дворянскими частицами “де” в фамилиях! Они проследуют прямиком в ад. Конец света, ишь ты, конец света, ну надо же!»

Когда лакей в ливрее открыл ей дверь, он с подозрением воззрился на незнакомую ему физиономию. Эфросинья не смутилась:

— Объявите, пожалуйста, мадам Эфросинья де Пиньо-Курлак.

Она следовала за ним по пятам до самой двери и проскользнула в коридор за его спиной — туда, откуда слышался гул голосов. Прежде чем он мог ее удержать, она влетела в гостиную. Ее вторжение на чинное собрание, где стояли гости небольшими группками и мило чирикали с бокалами вина в руке, ожидая приглашения к столу, произвело сенсацию. Все уставились на нее, некоторые даже — с ужасом — узнали. Она увидела нескольких дам, которых Жозеф именовал «клушами»: Рафаэль де Гувелен, которая на этот раз обошлась без своих вечных собачек, Матильда де Флавиньоль, Олимпия де Салиньяк и ее племянница Валентина. Но интересовал Эфросинью не кто-нибудь, а муж этой последней, вертлявый денди с губами алыми, как у картонного паяца. Она величественно направилась к нему.

— Вы тут хозяин?

Он с удивлением поднял дымящуюся трубку, приветствуя ее.

— С кем имею честь?

— Мадам де Пиньо-Курлак, — прогнусавил лакей.

Мадильда де Флавиньоль нервно хмыкнула в платочек.

— Пардон, мадам, вы случайно не мать Жозефа, который работает с Виктором Легри? — выдавила Рафаэль де Гувелин.

Мадам де Салиньяк так и подскочила.

— Этот книготорговец-дрейфусар? Он публично оскорбил меня! Запретить ему заниматься торговлей — наилегчайшее из наказаний, которые он заслуживает! — взвизгнула она.

— С какой стати я, простушка, сюда явилась? Да это вас нужно запретить! Вас, ревностную католичку, прыскающую злобой, ненавистницу Золя. Да пусть эта злоба обернется против вас одной, себе пожелайте всех бед и злосчастий, которые желаете другим!

Олимпия де Салиньяк покраснела как рак и выронила лорнет.

Но не она была целью Эфросиньи. Бони де Пон-Жубер не изменился в лице, но украдкой сделал слуге знак, означающий: гони! Он не успел опустить руку, как разъяренная фурия уже взывала к высокому собранию:

— Только посмотрите на него, на этого очаровательного представителя благородного декаданса, на похотливого сатира, который нападает на беззащитных женщин! Это типичное проявление мужской трусости! Принуждать женщину к соитию и при этом чувствовать себя безнаказанным! Надеюсь, в конце жизни он получит по заслугам, сгниет от сифилиса! Рука правосудия не осмелится наказать такого знатного вельможу. Ну что поделаешь, есть моя собственная рука, и я покажу вам, что она не подведет меня, когда я захочу прибегнуть к ее помощи!

Эфросинья кинулась на Пон-Жубера и влепила ему две звонкие пощечины. Он в бешенстве пытался стукнуть ее своей трубкой, но она уже выбежала из комнаты, чуть не сбив с ног лакея, который попытался преградить ей путь.

Матильда де Флавиньоль была вынуждена удалиться с поля боя, по ее лицу градом катились слезы, но то были не слезы ужаса, а слезы смеха. Оскорбленная в лучших чувствах Олимпия де Салиньяк кричала, обращаясь ко всем подряд, что всему виной этот гнусный Дрейфус, которого надо было обезглавить, и что полное собрание сочинений этого отвратительного Золя следует отправить в топку локомотива. Рафаэль де Гувелин воспользовалась всеобщим замешательством, чтобы проведать своих ненаглядных Билинду и Керубина, брошенных в раздевалке, и накормить их птифурами. Что касается Валентины, она была взволнована удивительным поворотом ситуации: за нее отомстила мать человека, за которого она мечтала выйти замуж. Она притворно жалела Бони, убежденного в том, что дьяволица подломила ему передний зуб, а сама думала, что нужно как можно скорее сходить и поблагодарить Жозефа Пиньо.

Жозеф доехал на фиакре до собора Сакре-Кёр, а до площади Тертр дошел пешком.

Он сразу увидел Луи Барнава, который заходил в «Бускара». Он устремился за ним и тут заметил знакомый силуэт, входящий в забегаловку.

— Барсук! Его выпустили из кутузки!

Жозеф надвинул на нос кепку, поднял воротник плаща, тихо, по стеночке, подошел к окну и незаметно заглянул внутрь. Два героя поздоровались друг с другом, а завсегдатаи бара приветствовали их овациями. Патрон, который явно рад был их видеть, наполнил им стаканы. Официант открыл дверь, уселся на пороге, закурил сигарету и прошептал: «Ну вообще!» Жозеф просочился в помещение, уселся у стойки. Таким образом он мог слышать, о чем говорил Луи Барнав с Ферменом Кабриером.

— Я что-то не понял, Барнав, но ты точно чокнутый. Третьего-то зачем было гасить? Ищейки поняли, что обознались. Ты не светись лучше, дружище, потому что они тебя все равно накроют, и тебе кранты настанут, такое, знаешь, не прощается.

— Ты с коня упал, что ли, я невинен как ягненок. С чего им валить на меня всю эту мокруху?

— А у тебя что, есть алиби?

— А ты что, меня подозреваешь? Ну, ни хрена себе! Я был бы последним из психов, чтобы зарезать трех человек подряд, когда прилетит комета и преспокойно уничтожит человечество в полном составе!

— Да хватит бредить, Барнав. Тебе никто не поверит. Я могу показать тебе местечко, откуда очень красиво можно будет наблюдать апокалипсис.

Они вышли из бара. Жозеф шел за ними, сокрушаясь на ходу: что за дурацкая идея вырядиться в английского детектива, его на улице за километр видно. Единственный выход — изображать, что он турист. Лишь эта роль пришлась ему кстати, но все равно оба типа исчезли, словно испарились, как только они дошли до Сакре-Кёр.

Жозеф, ругаясь на чем свет стоит, встал возле самого большого колокола во Франции — Савояра. Вот уже четыре года он стоял отдельно, на специальном возвышении, ожидая окончания работ в церкви национальных чаяний, окруженной лесами, по которым сновали рабочие, похожие на канатоходцев.

— Купите подушечку для булавок, мсье, вам это принесет удачу, она сшита в форме сердца Иисуса, всего десять су, мсье, — взвыл какой-то малыш, от горшка два вершка.

Протягивая малышу монетку, Жозеф увидел, как Фермен Кабриер выходил из собора. А куда делся Барнав? Он замешкался, а потом, под влиянием порыва, рванул за уличным художником в гущу торговых рядов. Тот безжалостно расталкивал всех, кто оказывался у него на пути. Устремился по улице Ла-Барр. Жозефу с трудом удавалось не терять его из виду в толпе гуляющих, которые теснились возле прилавков с тарелками, чашками, пресс-папье, ножиками для разрезания бумаг, причем на всех товарах было изображено пылающее сердце Иисуса в терниях и всполохах огня — необходимое украшение, без которого эти безделушки не представляли никакой духовной ценности.

Они прошли «Трапезную пилигримов», большую столовую, где можно было заказать несколько блюд на выбор. Возле «Ватер-клозетов для пилигримов» Жозеф остановился в недоумении: Фермен Кабриер как сквозь землю провалился.

Жозеф растерянно заметался: что же делать? Нет, все нормально! Кабриер вскоре вышел из туалета. Он продолжил путь, направившись к трухлявой деревянной лесенке, бегом преодолел все восемьдесят пять ее ступенек. В переулке Коттен он открыл своим ключом дверь полуразвалившейся лачуги, присоседившейся к лавке угольщика.

— Вот это хорошая новость! Матушка Ансельм сказала мне, что у него нет постоянного жилья! Кому же верить? Интересно, он еще появится?

Жозеф для виду заинтересовался игрой в шарики, которую затеяли оборванные местные мальчишки, а одновременно снял свой слишком бросающийся в глаза плащ и сунул его под мышку.

Через четверть часа из хибарки вышел свежевыбритый мужчина в сером костюме, пальто такого же цвета, в шляпе и с тросточкой.

Жозеф не верил своим глазам: это был Фермен Кабриер.

«Барсук-то как преобразился! Ишь ты! К чему бы это?»

Фермен Кабриер надел перчатки из палевой замши и, оглядевшись по сторонам, направился на улицу Рамей, где свернул к остановке омнибусов на улице Клинанкур.

Фермен Кабриер сел на самую близкую к кучеру скамейку. Жозеф притулился на сиденье возле подножки. Сбоку его загораживала импозантная дама, так что была надежда, что его не узнают. Омнибус свернул к площади Согласия и выехал на Елисейские поля, запруженные каретами, бричками, повозками и другими колесными средствами. Внутри этого потока сновали отважные велосипедисты обоих полов, словно лисы, преследуемые сворой гончих. Иногда какой-нибудь першерон пугался, начинал фыркать и упрямиться, и кучер на чем свет стоит бранил адскую машину, чихающую дымом.

— Ух эти мне бензиновые моторы! И так дышать в городе нечем!

Они прошли мимо ресторана «Ледуайен» между облетевшими деревьями: он и сам явно переживал закат былой славы, когда художники и скульпторы приходили сюда полакомиться форелью с зеленым соусом. Строительные леса — последнее, что удалось увидеть Жозефу, поскольку его соседка, внезапно озлившись, надулась так, что заслонила все стекло. Жозеф запаниковал, тем паче что он уже сидел на одной ягодице и мог свалиться с сиденья. Он закрыл лицо руками, опасаясь, что Барсук его узнает, и при этом боясь упустить его. Он, скорее, почувствовал, чем увидел, как тот выскользнул из омнибуса на остановке «Ворота Майо». Едва успел выскочить за ним. Уличный художник бодро шагал по направлению к Булонскому лесу. Надвинув на глаза кепку, Жозеф последовал за ним.

Они прошли мимо ресторана «Пре-Кателан», затем двинулись по дороге Сюрен до Большого каскада и дошли до ипподрома Лоншан. Жозеф ковылял, пытаясь при этом соблюдать осторожность. Накануне ночью прошел сильный дождь, и на ботинках налип толстый слой грязи. Он останавливался каждые десять минут, чтобы очистить подошвы, но это было бесполезно, и он только посылал проклятья свинцовому небу.

«Хоть бы еще был июнь, время Гранпри! Я был бы не так одинок и не так заметен на дороге и мог бы попросить какого-нибудь извозчика подвести меня вместо того, чтобы пробираться по этой клоаке! Ох, еще ведь придется платить! И все это за какой-то скромный забег! Пять франков павильон, а престижные места вообще по двадцать! Шикарная жизнь — дорогая штука!»

За его спиной человек в черном рединготе и черном блестящем цилиндре под ручку с дамой в ботиночках и очень длинной юбке явно начал проявлять признаки нетерпения. Жозеф был вынужден внести свою лепту.

— Целый пятак отвалил! Пусть Виктор мне компенсирует расходы как можно скорее!

Фермен Кабриер обогнул площадку, где взвешивались жокеи, такие нарядные в своих курточках с золотыми пуговицами, голубых, оранжево-черных, зеленых в красный горошек. Он ходил взад-вперед перед мокрой от дождя лужайкой. Через равные промежутки он останавливался и подходил к кому-нибудь из игроков, стоящих неподалеку. На табло в форме фонариков завершилась презентация участников первого забега. Прозвонил колокол. Лошади упругим шагом дефилировали по дорожкам, но после сигнала собрались на полоске старта, возле барьера из протянутых эластичных лент.

Барьер поднялся. Толпа зашевелилась, зашумела. Разноцветная группа всадников ринулась вперед.

Лошади свернули на один из четырех кругов. Скрылись за кустом, появились вновь, побежали по прямой. Фаворит, серый в яблоках полукровка по имени Бостон, несся во главе кавалькады. Но тут из группы вырвалась буланая лошадка, она мчалась по пятам Бостона, а затем поравнялась с ним. Обе лошади ринулись к финишу. Зрители скандировали:

— Бостон! Йеллоу Куин!

Земля задрожала, смерч пролетел мимо. Бостон, по виду даже не утомленный, заржал, тряхнув гривой.

Фермен Кабриер подошел к немолодому человеку с лисьим личиком, который сидел в отдалении от других завсегдатаев на железном стуле и посасывал потухшую сигару. Протянул ему конверт, который тот засунул во внутренний карман. После чего тут же смылся.

«Милый мой Жожо, вот повод доказать, что ты не хуже своего шурина!» — сказал себе Жозеф, твердо решив подойти к странному персонажу.

— Пардон, мсье. Я вот первый раз на скачках, каким образом я могу поместить свои средства, чтобы избежать чувствительных для моего благосостояния потерь?

Мужчина внимательно оглядел его, вынул изо рта сигару и выдавил:

— Этот спорт — азартная игра. Некоторые игроки осторожны, ставят только на фаворитов. И теряют десять — двадцать су. А другие кидаются, как в воду, выбирают самую завалящую лошадку и частенько проигрываются в пух и прах.

— Но если вдруг случится, что лошадь типа Йеллоу Куин обгонит такого, как Бостон?

— Ну, все просто, им достанется большой выигрыш. Я знаю оборотную сторону игры, мсье. Такие удачи бывают нечасто, но тем не менее случаются, вы вот сами видели. Помимо знаменитых конных клубов, которые честно занимаются тренировкой лошадей, попадаются мелкие жуликоватые собственники, недостойные тренеры, не до конца честные жокеи, которые держат одну-две клячи. Месяцами лошадка бегает кое-как, приходит к финишу среди последних, и вдруг в одно прекрасное воскресенье эта вроде бы как кляча, которую просто перестали морить голодом, побеждает в гонках, опередив всех на десять корпусов.

— Странно, я не стал бы плотно кушать перед забегом, меня бы в сон клонило.

— Ох, а еще есть другой вариант — подстава. Великолепный чистокровный конь, которого аккуратно красят в нужный цвет, участвует в забеге — а никто из игроков не знает об этом — вместо дрянной клячонки. Могу рассказать вам анекдот на эту тему: Буцефал был всем известен как «телок», это термин, который придумали жокеи. Боялся облаков, мух, собственной тени. И вдруг в один прекрасный день случается чудо: Буцефал выигрывает забег, выигрывает буквально играючи, пританцовывая на ходу, весь такой летящий, хвост трубой. Потом посмотрели на него внимательнее: это был загримированный под Буцефала совершенно не Буцефал.

Сдавленным голосом Жозеф все-таки осмелился спросить:

— А вот мне рассказывали про каких-то «советчиков». Чем они, по сути, занимаются?

Старик сотрясся в беззвучном смехе.

— Они продают сведения, а если быть точным, распространяют лживые слухи. Ключ к тайне — точные сведения. Представьте себе всех этих мелких буржуа, усталых рабочих и служащих, вкалывающих за копейки, безработных, хромых старушек, трясущихся стариков — эти несчастные создания, как мошкара, летят на пламя неожиданной прибыли. Они на грани разорения, их будущее зависит от удачной ставки. Они ездят в Лоншан или в Отей не за ради любви к лошадям, они читают и перечитывают газеты и пытаются математически вычислить возможность выигрыша. И вот тут-то и появляется «советчик».

— А дальше что? Друзья не прощают добрых советов, как сформулировал один мой сослуживец.

— Мсье, как вы наивны, право же! Лжецы — это драгоценнейший источник, и каждый использует его так, как ему удобно. Одновременно дезинформировать владельцев конюшен и публику о возможностях какого-нибудь Росинанта — вот вам роль «советчика». Он бродит по трибунам и аллеям ипподрома, делится некими секретами. Якобы какой-то коняка, на которого бы ломаного гроша никто не поставил, находится в потрясающей форме. Якобы любимица публики кашляла всю ночь подряд.

— А еще говорят — здоров как лошадь, — вставил Жозеф.

— Ну, и слух распространяется. Никто не ставит на простудившуюся кобылку. И однако же этот Росинант, надлежащим образом подгоняемый жокеем, ее легко обгоняет. Картина маслом, не правда ли?

— А как узнать среди всех этого «советчика»?

— Их невозможно узнать, поскольку их никто не знает. Он сеет слухи, которые проползают, ум и сердце наполняют и из уст в уста летают, как клевета в «Севильском цирюльнике».

— Погодите, зачем на скачках испанский парикмахер?

— Вы что, не помните арию про клевету? Ох, сами не знаете, чего себя лишаете… В общем, опознать продавца сведений так же маловероятно, как найти луидор в ямке от лошадиного копыта.

— Хотелось бы все же познакомиться с кем-то из этих людей, ух, понимаете, я собираюсь жениться, и мне бы не помешало немного подзаработать. Жермена была бы в восторге! Жермена — это моя невеста, она флористка.

— Ох, любовь, любовь! Ну ладно, юноша, Так получилось, что я сейчас должен встретиться с одним из этих пресловутых «советчиков», так что вам полагается цветочек, это будет мой подарок на свадьбу вашей Жермене, которая занимается тем, что продает их. Она хоть хорошенькая?

— Просто розочка без шипов.

— Вот вы везунчик! Прежде всего желаю, чтобы ее грудь была настолько щедра, чтобы как можно дольше дарить вам радость. Я-то, старый хитрюга, знаю толк в этом деле. Вы видите человека в сером костюме, в шляпе дыней, который болтает с толстушкой в платье с лиловыми лентами? Вот это один из них.

Мужчина огляделся по сторонам и добавил:

— А она — сторонница свободной торговли, она бывает здесь три раза в неделю Ее окрестили Афродитой Ангенской. Но я сам не участвую. То, что я вам рассказал, останется между нами.

— Клянусь здоровьем Жермены.

— Этот щеголь в шляпе мне уже помог прикарманить кругленькую сумму. Ему полагается двадцать процентов.

Каждый, кто не знал бы о хитрости Жозефа, простил бы ему все грехи. А он, сложив губы сердечком, поднял правую руку.

— Ставьте на Каламбредена, в третьем забеге, юноша, не пожалеете. И мой поклон мадемуазель Жермене.

На обратной дороге пробки стали еще больше. Коляски перекрывали путь друг другу, сигналили и гудели. Люди целыми семьями бродили по лесу, торговцы вафлями, жареными каштанами пользовались бешеной популярностью, так же, как торговцы напитками. Потом все гуляющие усаживались на травку в окрестных кустах, оставляя за собой кучи бумажек и хлебных корочек.

«Все трое убитых ходили на скачки. Они общались с Ферменом Кабриером, который явно ведет двойную жизнь. Может, они отваливали ему его долю? Может, у него и правда рыльце в пушку? Сейчас голова лопнет. Надо было и вправду рискнуть, поставить парочку франков на этого Каламбредена. Так, спокойствие… Думай, Жозеф. Может, Барнав покрывал Кабриера и поэтому нарисовал труп и воткнутую в него косу и написал всякие гадости на пороге бакалеи? Если это так, вполне возможно, что он и зарезал третью жертву! Тогда при чем тут Шарлина?»

Рассуждения так захватили Жозефа, что он поскользнулся на куриной косточке и рухнул на траву. Тут неприятное воспоминание отвлекло его, и он даже забыл отряхнуться и поправить костюм. Ведь профессор Фальб правильно произвел расчеты: конец света наступит послезавтра.

Закрепив на запястье подушечку с иголками, костюмерша билась над сценическим костюмом, который не сходился на Арно Шераке.

— Это же надо в таком юном возрасте такое брюхо-то отрастить! Если так будет продолжаться, он сможет завязывать шнурки только перед зеркалом, да еще, не дай господь, сцена под ним провалится!

Стук в дверь прервал ее гневную филиппику. Костюмерша сделала вид, что не расслышала. Но, не слыша реакции, незнакомец толкнул дверь и вошел. Немедленная выдача синенькой купюры тотчас же прервала поток проклятий. Булавки веером упали на ковер.

— Не уколитесь, — посоветовал Виктор. — Я к вам ненадолго. Вы наверняка знаете всех актеров как облупленных. Меня интересует мадемуазель Понти, я ее преданный поклонник. Где она обычно ужинает после спектакля?

Костюмерша мельком взглянула на его отражение в зеркале и поправила выбившуюся из прически прядку. Везет же этой кривляке Шарлине, такого любезного, обаятельного мужчину охмурила! Ну, в конце концов, ей ничего не мешает тоже попытать счастья.

— По вечерам она никогда не отступает от правила: нужно пойти и расслабиться после рабочего дня с другими актерами в одном не слишком дорогом, но известном ресторанчике под названием «Модный бык» на улице Валуа, при выходе из галереи «Орлеан».

— Как жаль, что я не знал этого в четверг, 2-го числа! Я в этот вечер принес ей большой букет, но зал был полон, мест не было, и я не стал высиживать в кафе до конца спектакля со своими гардениями!

Костюмерша, виляя бедрами, прошлась по комнате, наклонилась, подобрала нитку и подошла к Виктору.

— О! Я что-то припоминаю: нет, правильно вы ее не стали ждать! В четверг 2 ноября пьеса началась с двадцатиминутным опозданием, произошел один неприятный случай. У нас в театре дамы допускаются в партер только с непокрытой головой, запрещены шляпы и любые другие головные уборы. А второго одна зрительница отказалась снять шляпу, такой у нее был шелковый капот и на нем целый фруктовый сад — и яблоки, и виноград, и сливы. Произошел скандал, пришлось поправлять всей труппе макияж. Кстати сказать, мадемуазель Понти такая бездарность! Ну, публика разнервничалась, тем более что в четверг много зрителей по абонементам. Точно-точно, припоминаю, что, поскольку было поздно, мадемуазель Понти прямиком отправилась домой.

— А седьмого? Я тоже все ноги оттоптал, ожидая ее.

— Я вам не почтовый календарь! Вы думаете, вы один такой за ней приударяете? Седьмого она усвистела с капитаном стрелков, вся грудь в орденах, ну а дальше не знаю, я свечку не держала.

Виктор, хоть весь и кипел от любопытства, флегматично заметил:

— А она что, недавно болела? До меня дошли слухи, что ее не было в театре… Вечно ходишь, ходишь, пытаешься ее застать… Вот 29 октября я столько времени потерял напрасно!

Костюмерша огорченно скривила губы, что означало: жалко, вам не пришло в голову прибегнуть к моим услугам, я была тогда совершенно свободна!

— Да, мадемуазель Понти отсутствовала целую неделю, ездила на похороны бабушки. Вот уж ее дублерша радовалась! Ну, непростое дело съездить на юг и обратно!

— На юг? Какой еще юг?

— Юг Франции, какой же еще! Не в Антарктиду же, это как-то слишком далековато! Ну даете! Похоже, вы не семи пядей во лбу, а?

Виктор нахмурился, пытаясь нащупать в памяти воспоминание о какой-то чрезвычайно важной детали. Что же ему такое сказала мадам Ноле, мама бедного маленького Флорестана, по поводу Лины Дурути?… «Она баскского происхождения». Не означает ли поездка на юг Франции к родне, что Шарлина и Лина — одно и то же лицо?

Он не без труда освободился от заигрываний костюмерши, обещав ей, что будет ее навещать каждый свой приход в театр.

— Меня зовут Амандина, — игриво обронила она на прощание.

* * *

Он собирался поужинать в «Модном быке», но там не было свободных мест. Пытаться договориться с официантом в длинном белом фартуке было бесполезно: ему надо было накормить слишком много народу. Тот, которого Виктору все же удалось поймать, грубовато ответил:

— Зря вы думаете, что нам как-нибудь удается отмечать завсегдатаев, да еще когда они все вместе собрались!

— Актриса «Комеди-Франсез», хорошенькая и развязная.

— Короче говоря, три четверти нашей клиентуры. Ох! Если бы вы искали рябую хромую скромницу, я бы такую точно не позабыл!

Восемь тридцать вечера! Жозеф вошел. Эфросинья, с поджатыми губами, убирала со стола. Не взглянув на него, она бросила:

— Мы тебя и не ждали. Айрис твоих детишек положила. Если хочешь поужинать, в кухне есть суп, а я устала, я ухожу, завтра на меня не рассчитывайте.

Когда Айрис вернулась в столовую, она сделала над собой усилие, чтобы сохранить серьезное лицо: такой уж виноватый вид был у Жозефа, прямо как у школьника, которого наказал учитель.

Входная дверь хлопнула.

— Успокойся, милый, присядь, в печке есть кусочек ростбифа и немного десерта.

— Печь потушили? Дети легли?

Она погладила его по голове.

— Да. Я почти закончила сказку. Я тебе рассказывала, «Злоключения Мочалки», история бессонной овчарки, которая считала овец, чтобы заснуть. И потом быстро дуй в кровать, нам же не обязательно подражать ей.

* * *

Все кафе на Больших бульварах были переполнены. Приказчики из магазинов растрачивали свои деньги на аперитивы. Вереница фиакров ожидала клиентов у кафе «Маргери». Виктор кинул взгляд на театр «Жимназ» и решил, что заходить внутрь не стоит: спектакль уже начался. Сделав несколько кругов вокруг театра, он обнаружил маленькую будку возле служебного входа. Постучался в окошко. Какой-то толстячок с важным видом высунулся из будки, явно нарочно заставив посетителя подождать.

— Вы консьерж? — спросил Виктор.

— Нет, мсье, я портье, это большая разница. Вход запрещен.

— У меня есть разрешение, — сказал Виктор, показывая письмо с печатью и подписью Огюстена Вальми.

— А кто мне может поручиться, что оно не фальшивое? Такое уже случалось.

— Но я к тому же друг Рафаэля Субрана. У нас назначена была встреча на 29 октября, потом на 2 ноября, но я зря волновался. Я оставлял ему записку, вы, по всей вероятности, забыли ему передать? Мы должны были встретиться седьмого, но он не пришел.

— Что вы такое несете, господин не-имею-честь-знать? Я уже тридцать лет наблюдаю, как сюда приходят и отсюда уходят артисты, я знаю их всех в лицо и лично, ни разу меня никто ни в чем не упрекнул! Может, вы за какой-нибудь бабенкой гоняетесь? Тогда вы ошиблись адресом. Здесь театр «Жимназ», а не дом терпимости. Здесь не место темным делишкам, завлеканию клиентов, тайному разврату! Здесь люди творят и работают, воплощают в жизнь персонажей пьес! Идите прочь, вон отсюда, запрещаю вам тревожить артистов, которым необходимо войти в образ!

Портье, видимо, принадлежал к категории старых искренних пуритан-фанатиков, таких немало встречается.

— Но пропустите же меня! — стоял на своем Виктор.

— Нет, говорю вам. Вот уже две недели после каждого спектакля по пьесе «Дегенераты!» труппа репетирует «Горюшко», комедию в трех актах Мориса Вокера, которую покажут тринадцатого числа. Закончат они только в час ночи.

— Тринадцатого? В день конца света? Это, скорее, большое, настоящее горе.

— Мсье, я не готов оценить ваше остроумие. Вы издеваетесь над автором пьесы.

— Да боже меня упаси. Но вы берете на себя ответственность отказать мне в моем намерении. Комиссар Вальми будет в ярости, если только вы не позволите мне изучить вашу книгу, где отмечены приходы и уходы.

Портье явно не знал, что делать. Он почесал затылок и внезапно выпалил:

— Это будет стоить сто су.

Виктор сунул руку в карман, но пока не доставал деньги.

— Я хотел бы удостовериться, что вы скажете мне все как есть.

— Да покажу я вам мой журнал, там все отмечено. Вот же, читать умеете? 29 октября, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10 и сегодня, 11 ноября: начало представления в семь тридцать, конец в десять тридцать, конец репетиции в час ночи, вы довольны? Видите, ваш друг занят. Я уж не говорю о воскресеньях, когда все эти господа и дамы еще и утром на сцене.

Виктор пробежал глазами имена актеров, присутствовавших на репетициях. Рафаэль Субран не пропустил ни одной.

Глава семнадцатая

Воскресенье, 12 ноября

По общему соглашению Кэндзи, Виктор и Жозеф решили, что ввиду предстоящих рождественских и новогодних праздников две витрины книжного магазина «Эльзевир» будут посвящены литературе для юношества. Оба молодых отца, привыкшие к феминистическим выпадам своих жен, воспротивились решению Кэндзи выставить в одной литературу для мальчиков, а в другой — литературу для девочек. И весело перемешали яркие золоченые обложки романов Жюля Верна и произведений графини де Сегюр, «Семьи Фенуйар» Кристофа и «Ундины» Фридриха де ла Мотт-Фуке, сказок мадам д’Онуа и Андерсена. Это было выше понимания Кэндзи, который терпеть не мог эти басни, которые написаны исключительно для того, чтобы убедить читателей всех возрастов, что в жизни больше от мечты и приключения, чем от реальной действительности. Поэтому он придумал себе повод, чтобы пойти проветриться и хотя бы ненадолго насладиться одиночеством.

— Какая муха его укусила? Не он ли ездил по разным странам, путешествовал по диковинным краям? Он все детство рассказывал мне удивительные легенды и истории. Просто не узнаю его! — пробормотал Виктор.

— Подарочки-то больше чем через месяц посыпятся, можно предположить, что великий Маниту[62] не особенно жалует все эти детские забавы, — ответил Жозеф, ставя на самое видное место сборники сказок, написанные Айрис и иллюстрированные Таша.

— Ну пожалуйста, побольше уважения. Кэндзи обожает своих внуков, и Алиса тоже дорога его сердцу. Я подозреваю, что его что-то гнетет.

— Если завтра случится конец света, мы не успеем выполнить заказы большинства клиентов, — предположил Жозеф.

— А какую легенду вы придумали для Айрис?

— А какую вы для Таша?

— Она обо всем догадалась, но молчит.

— Айрис тоже, я почти в том уверен. Однако она что-то сболтнула матери. Вчера, когда я вернулся, Эфросинья со мной сквозь зубы разговаривала. И конечно, жаловалась, как тяжел ее крест!

— Я звонил в «Комеди-Франсез», там сегодня нет спектакля. Я предложил Шарлине Понти сегодня отправиться с нами на концерт в кабаре «Небытие». Она с радостью согласилась. Что-нибудь сымпровизируем, я еще не придумал, как себя вести. Хочу проверить ее алиби на 7 ноября, когда она ушла с военным.

— Думаете, она замешана во всей этой афере со скачками?

— Луи Барнав был кучером. А я вспоминаю, что она мне как-то рассказала, что работала в цирке Фернандо и занималась вольтижировкой[63], так что хорошо разбирается в лошадях. Нюхом чую, что-то связывает две эти темные личности.

— Вполне достойная гипотеза. Либо она старается подороже продать вам свои прелести, либо надеется обернуть ситуацию в свою пользу. То, как она вломилась к вам домой, доказывает, что она не робкого десятка. А почему кабаре «Небытие», лучше ничего нельзя было придумать?

— Потому что это заведение играет важную роль во всей истории. У нашего убийцы, помните, пунктик на времени.

— Ох, и боюсь я этого спектакля! Надо как-то отговориться на вечер, на этот раз мне спуску не дадут, — пожаловался Жозеф.

Перед витринами прошелся Кэндзи, критически осмотрел экспозицию. Вошел в магазин, ни слова не говоря, сел на свое рабочее место и положил перед собой только что купленный блок бумаги верже. Звякнул колокольчик.

— Гляди-ка, самурай явился — не запылился, — прошептал Жозеф. — Этот Ихиро мне на нервы действует, тоже мне, специалист по последнему пути!

Ихиро сухо поздоровался с ними и завел тихую уединенную беседу со своим другом. Быстрые яростные взгляды, которые метал Кэндзи на Виктора, убедительно показывали, что сейчас на него обрушится град упреков. Но он решил не обращать внимания на надвигающуюся грозу.

Сверху спустилась Джина в оливково-зеленом атласном платье, накинула черную бархатную мантилью, надела на голову кремовую фетровую шляпу с широкими полями и вышла, не говоря ни слова.

Обрадованный уходом своей недоброжелательницы Ихиро Ватанабе, похоже, решил еще крепче окопаться в магазине. Он встал и во всеуслышание произнес:

— Тратить две трети своей жизни на сон — незавидная участь, и однако именно так мы, человеческие существа, тратим наше ночное время. Когда люди жалуются на бессонницу, я улыбаюсь, поскольку считаю, что им крупно повезло…

Кэндзи, уже едва сдерживаясь, ринулся в служебное помещение. Ихиро был безмерно огорчен таким категорическим отказом уделить ему внимание, но не подал виду и перенес свое внимание на Виктора и Жозефа, которые беседовали между собой на другом конце магазина. Ему удалось поймать на лету обрывок разговора и понять, что речь идет о каком-то свидании в кабаре «Небытие», хотя заговорщики внезапно замолчали и сморщились при его приближении.

Жозеф крикнул Кэндзи, что они пойдут обедать домой, но вскоре вернутся на работу. И оба скрылись, даже не попрощавшись с Ихиро, который с хитрым видом посмотрел им вслед, поглаживая подбородок.

Поскольку квартира на улице Фонтен была предоставлена Пинхасу, Таша с Алисой, так же как и Кошка, переместились в мастерскую. Виктор несколько прохладно относился к своему тестю, который взялся играть роль духовного наставника для всей семьи. Его раздражало, что человек, проживший всю жизнь вдали от семьи и нисколько о ней не заботившийся, считал для себя возможным лезть со своими мудрыми советами. Но любопытство по поводу новых кинематографических веяний пересилило.

— А какие ленты у вас сейчас в прокате? — поинтересовался он у Пинхаса, который сидел на кухне, развалившись в кресле с газеткой и методично поедая маринованные огурчики.

Пинхас опустил мятые листы и приступил к рассказу на единственную тему, которая его интересовала: о себе любимом.

— Я по дешевке отхватил «Разорвем испанский флаг», пропагандистскую фильму о войне на Кубе. Еще первую японскую фильму «Уличные сценки и танцы кабуки», еще картины «Регата Хенли» и «Визит в Барселону королевы матери и ее сына Альфонса XIII»1. Не считая того, что у меня заказ на «Водружение aнглийского флaгa нa пaрлaменте в Претории» Диксона и Кокса.[64]

Виктор пожалел, что люди не изобрели катапульту, с помощью которой можно было немедленно отправиться в любую точку света. Он бы полетел в Нью-Йорк.

— К тому же я счастливый обладатель посеребреного экрана, изобретенного Джорджем Истменом, который дает намного лучшее качество изображения, чем обычный белый экран. Я использую аккомпанемент на фортепьяно, это чертовски оживляет и драматизирует представление. Когда показывали «Разорвем испанский флаг», тапер играл «Боже, храни королеву», и вся публика в зале встала, как один человек. Зрители потом рассказывают о моих представлениях и сами возвращаются на другие фильмы, я прокручиваю такие дела! Кинематографические залы — это наше будущее, это то, чем надо заниматься. Очень хорошо, что вас это заинтересовало.

Виктор чуть было не ляпнул, что как-то не думал о такой форме приложения своих сил, но его остановил легкий храп из-за газеты, закрывающей лицо Пинхаса: тот внезапно задремал.

Входная дверь скрипнула, ножки протопали в сторону спальни. Виктор с нежностью взглянул на дочку, держащую в руке корзинку с кукольной одеждой.

— Милая, ты не должна бегать по двору в такой холод.

— Мама разрешила. Мне кое-что нужно было взять.

Она сосредоточенно пыталась напялить мамину кружевную перчатку на голову плюшевого крокодила. Виктор вздрогнул.

— Откуда у тебя эта игрушка, детка? — произнес он сдавленным голосом.

— Это мистер Кроко, он ужасно хитренький.

— Не сомневаюсь, но кто тебе его подарил?

— Кроко прячется в реке, и видны только его глаза, потому что он поджидает зверей, пришедших на водопой, чтобы съесть их на ужин. Это мне деда рассказал, но наш мистер Кроко ест только рыбу.

Виктор схватил крокодила, кубарем влетел в кухню и безапелляционно потряс Пинхаса за плечо.

— Вы подарили девочке игрушку?

— Что? А! Крокодила! Вы что, недолюбливаете этих животных?

— Вы его купили для нее, просто ответьте, да или нет?

— Вовсе незачем кричать. Я тут ни при чем, пакет принесли сегодня утром на имя мадемуазель Алисы Легри. Я позволил себе его открыть и отнес на другой конец двора. Таша работала. А Алиса была в восторге.

— С пакетом было какое-нибудь письмо?

— Нет, только записочка: «Славной маленькой девочке».

— Вы сохранили записку?

— Нет, выбросил вместе с пакетом, где лежала игрушка.

Виктор помчался к мусорным бачкам, стоящим на тротуаре. Их уже забрали старьевщики. Вернувшись в дом, он отказался вернуть крокодила Алисе, и та начала хныкать. Виктор обрушил всю свою ярость на тестя:

— Да как вы могли дать моей дочери предмет, происхождение которого вам неизвестно!

— Происхождение вполне мне известно, это базар на площади Отель-де-Виль. Игрушка была в запечатанной коробке. Да отдайте же ее Алисе, видите, она расстроилась!

— Вот и успокойте ее!

Виктор нависал над тестем, взгляд у него был пустой, как у призрака. Глаза его были устремлены на булавку на галстуке Пинхаса, но в реальности он смотрел внутрь себя, пытаясь разобраться в хаосе, царящем в его мыслях. Огненными буквами сквозь всю сумятицу проступала фраза: «Это не он купил подарок».

Внезапно он схватил Алису на руки и подскочил к раковине.

— Сейчас мы с тобой будем играть в то, что тщательно помоем ручки, — отрывисто приказал он.

— Да вы с ума сошли! — воскликнул Пинхас. — Вода же ледяная!

— Спокойно, без паники! А ты, детка, намыливай, намыливай ручки. Вот, смотри, как здорово, какие пузырьки! А теперь посушим ручки, и ты пойдешь искать твоего медведя. Медведи гораздо симпатичнее, чем крокодилы. Посмотрите за ней, — приказал он ошеломленному Пинхасу.

Уже не заботясь об ужине, который он обещал разделить с Таша и Алисой в мастерской, Виктор натянул пальто, сунул в карман крокодила, оседлал велосипед и порулил в сторону улицы Сен-Пер.

Жозеф натирал бархоткой витрины к Рождеству. Он гордился своей инициативой: в каждой из них был выставлен «Конец света» Камиля Фламмариона.

Виктор резко затормозил и, скорее желая добраться до зятя, рулем врезался в дверной наличник. Он тотчас же извлек из кармана крокодила и потряс им перед носом у Жозефа.

— Это еще что такое?

— Сегодня утром его прислали моей дочери.

— Черт возьми! Вы думаете, это какое-то предупреждение? У кого есть ваш адрес?

— Да у всех наших подозреваемых есть, мы же им давали визитные карточки!

— Не берите в голову, это была всего лишь попытка нас запугать. Если вдруг посылку отправила Шарлина Понти, это означает, что она точно замешана в этой истории. Мы все равно увидимся сегодня вечером, вы же пригласили ее. Давайте, успокойтесь, это безобидная игрушка, сейчас же не эпоха Медичи или Борджиа.

— Вот именно! Крокодил ведь может быть пропитан ядом, а у детей дурацкая привычка тянуть все в рот. Я завидую вашему спокойствию, вы мне навязываете вашу убежденность, как кучер нахлестывает свою клячу. Что с вами? Вы смертельно побледнели.

— Да всему виной это слово — кучер! Барнав был рабочим омнибусной компании, Фермен Кабриер ночевал на заводе по сбору омнибусов. Неизвестно, кто выдал его местопребывание полиции?

— Служащий омни… Луи Барнав?

— Либо два этих типа заодно, то есть вы были правы, либо Фермена Кабриера подставили. Какой вариант изберем?

— Будем придерживаться первоначального плана. И подумаем. Крепко подумаем.

— Да, еще крепче, чем обычно. А что за шум?

— Это мое брюхо протестует против голода.

— Поднимитесь и положите себе что-нибудь поесть. Кэндзи пошел в ресторан, он ненавидит треску по-провансальски.

— Я тоже, — грустно сказал Виктор, ставя в угол велосипед.

День тянулся медленно, его едва-едва оживили только несколько посетителей, купивших книги, да обсуждения по поводу расследования. Когда они уже закрывали ставни, Жозеф придумал сценарий, как ему незаметно скрыться, чтобы не идти в это ужасное «Небытие». Он скажет шурину, что забыл ключи, но вместо того, чтобы идти домой, прыгнет в фиакр, доедет до вокзала — все равно какого. Прыгнет в первый попавшийся поезд, который навсегда увезет его от Айрис, Артура, Дафны и Эфросиньи. Жизнь его превратится в ад. Он долго еще мурыжил в голове эту тему, пока не понял, что это какие-то болезненные фантазии. Что до Виктора, он вообще предпочел не думать о грядущем развитии событий и радовался только отсутствию в магазине Кэндзи. Поэтому когда тот в сопровождении Ихиро ворвался в магазин, он был ужасно разочарован.

— Как удачно, что я сцапал вас до вашего ухода в кабаре «Небытие» — заметил Кэндзи. — Подождите меня, я пойду переоденусь.

— Как вы узнали? — начал Жозеф и осекся. — Как он, черт подери, это узнал? — повторил он, в упор глядя на Ихиро.

Тот невозмутимо ответил:

— А я услышал, как вы сегодня обсуждали эту идею. Я хотел бы поближе познакомиться с западными ритуалами, представляющими смерть.

— Но мы вас не приглашали! — возмутился Виктор.

— Конечно, это несколько бесцеремонно. Но вы уж извините, что мы навязываемся, считайте, что мы вас пригласили, — бросил на ходу Кэндзи, спускаясь по винтовой лестнице. — И еще, Жозеф, будьте так любезны, снимите с витрин это произведение Камиля Фламмариона. Невзирая на все мое уважение к этому ученому, сейчас не самое время выставлять напоказ его глупости, могут не так понять.

— Если мир завтра взлетит на воздух, мнения о литературном достоинстве книг также канут в небытие! Не будет больше ни книг, ни читателей, ни критиков! Аллилуйя! — ответствовал Жозеф.

— И авторов тоже не будет, подумайте об этом, вроде же вы решили посвятить себя писательству? — заметил Кэндзи и так же флегматично добавил: — Айрис и Таша в курсе нашей ночной прогулки, так что можете не волноваться.

Во время дороги в фиакре Жозеф копил обиду на Кэндзи, а Виктор мысленно негодовал по поводу Ихиро. Абсолютно индифферентные к злобным взглядам, японцы обменивались сведениями по поводу количества кресел в каждом из парижских театров. Кэндзи, правда, больше помалкивал, было видно, что цифры, которые веером разворачивал перед ним Ихиро, мало его волнуют, но видно было, что он слушает и поддакивает из благодарности: все-таки тот предупредил его о намерениях злоумышленников.

Как только они сошли на асфальт, Виктор сказал, что они с Жозефом слегка проголодались и хотели бы где-нибудь подкрепиться.

— Давайте встретимся с вами уже внутри.

— Ну уж нет, дорогой, вы наши гости, мы от вас ни ногой, Ихиро заплатит за билеты, а после спектакля я угощу вас ужином в любом ресторане по вашему выбору.

Кэндзи одной рукой обнял за плечи Жозефа, другой — Виктора и подтолкнул их к окошечку кассы, внутренне ликуя, что удалось разрушить их планы.

— Дело в том… что мы обещали одной нашей знакомой взять ее с собой.

— Если ваша знакомая обладает хоть каплей здравого смысла, она догадается спросить в кассе, мы оставим ей записку и билет, и она нас найдет.

Виктор вынужден был подчиниться. Кляня про себя Кэндзи на чем свет стоит, он отошел за угол, чтобы неумолимый надзиратель не видел его, и нацарапал записку Шарлине Понти.

Когда Ихиро повел всех в первый зал, Жозеф затаил дыхание и горестно всплеснул руками, как утопающий в поисках соломинки.

Им предложили сесть вокруг гроба, стоящего на козлах, использующегося в качестве стола, и отведать напиток, якобы зараженный опасными микробами. Официанты, одетые в черное, суетились возле какой-то веселой компании. Виктор узнал коллектив бакалейного магазина.

— Мсье Легри! Присоединяйтесь к нам! — позвал его Рене Кадейлан, — мы тут справляем нашу помолвку! Тут есть место под нашим катафалком!

Хор служащих похоронного бюро исполнил куплет на мотив «Табачок хороший в моей табакерке»:

У меня в анисовке вирус отличный,

Вирус у меня, у тебя его нет!

Есть и тубика микроб,

Спирохет — хоть сразу в гроб…

Илер Люнель с беспокойством оглядел двух японцев, уверенный, что сюда явились китайские бандиты. Пелажи Фулон непрерывно проверяла содержимое своей кошелки, в которую она предусмотрительно положила две фляжки коньяка в целях предохранения от инфекции. Колетт Роман поглядывала на Жозефа, который маскировал свое смятение преувеличенной любезностью по отношению к матушке Ансельм.

— О, как я рад вас здесь увидеть! Съели ли вы те продукты, которые я помог отнести в вашу квартиру?

— Вы — посланник Провидения, воплощение доброты!

— А не будет ли Провидение настолько любезно, что наполнит мой стакан этим прекрасным агуардиенте[65]? — насмешливо спросил Виктор.

Под столом раздалось приглушенное ворчание.

— Лежать, Аристотель! — приказал Рене Кадейлан.

— Только не говорите мне, что привели с собой этого зверя, я ненавижу блох! — вскричала вдова Фулон.

— Мы сегодня вымыли Аристотеля в лохани, выскребли его с головы до пят, так что опасность никому не грозит, — кислым голосом ответила Катрин.

Она пригласила вдову Фулон на свою помолвку только ради своего будущего супруга, убежденного, что дела с вдовой нужно решать дипломатией.

— А почему вы его так назвали?

— Потому что из книг, которые о нем прочитал, я выяснил, что этот греческий философ утверждал реальность конкретного мира, а мой пес как раз любитель всего конкретного! — объяснил Рене Кадейлан.

В этот момент в зал вошла Шарлина Понти. Не заметить ее было трудно. На ней было облегающее платье из тюля с пайетками, такое же декольтированное, как и все ее предыдущие туалеты, а на плечах меховое боа, которым она изящно поигрывала. Виктор пошел ей навстречу и пригласил к столу, освещенному лампами в виде берцовых костей.

— Прелестный декор, чувствуешь себя как в последней сцене «Дамы с камелиями», не хватает только комнаты со свечами для последнего прощания. Обожаю играть Маргариту Готье, у меня замечательно получается кашлять, особенно зимой.

— Вы желаете стаканчик азиатской холеры или сертификат на похороны, о очаровательная смертная? — поинтересовался один из коллег Рене Кадейлана.

— Ни того ни другого, можно портвейна на два пальца.

— У нас имеются отличные фаланги, отрезанные у живых людей, — сообщил официант.

— Предложите их одной из этих дам, — ответила Шарлина, показывая рукой на Катрин и Колетт.

Все, кроме Ихиро Ватанабе, который подозрительно оглядывал всю честную компанию и воздерживался от алкоголя, выпили за здоровье молодых.

Затем служащий похоронного бюро предложил им перейти в соседний зал.

— Но собаку здесь оставьте, — предупредил он.

В соседнем зале предлагались, как обычно, пляски мертвецов и жуткие казни с комментариями все того же подставного схоластика. На этот раз привыкший к иллюзиям Жозеф хранил гордое спокойствие, наслаждаясь ужасом и отвращением, охватившими двух японцев. Кэндзи аж подпрыгнул, когда прохладная рука погладила его руку и голос прошептал:

— О, мой микадо здесь, какая удача! Жаль, я не одна, со мной мой нынешний обожатель. Это высокопоставленный английский джентльмен, который путешествует инкогнито. Но как только он вернется в отель «Мальборо», я свяжусь с вами. В ваших интересах быть со мною нежным, нас ждет славный тет-а-тет, господин теперь уже почти окольцованный книготорговец, Какая глупость надевать себе удавку на шею, когда вокруг столько женщин, достойных вашего внимания!

Кэндзи скорее обрадовали, чем шокировали такие откровения, но он призвал красавицу к молчанию, поскольку опасался нескромного любопытства со стороны своего японского знакомца. Тот явно был потрясен пышными прелестями эрцгерцогини Максимовой, близким друзьям более известной, как Фифи Ба-Рен.

— До свидания, мой микадо, Берти уже волнуется, — прошелестела она на ухо бывшему любовнику.

— Какое великолепное создание, — восхитился специалист в области статистики. — Мори-сан, представьте меня ей.

Кэндзи не удостоил его ответом и повернулся в другую сторону.

Там распорядитель церемонии раздавал свечки клиентам и отправлял их по коридору, ведущему в комнату смерти, последнему приюту этого путешествия. Бледный свет свечей сливался с огнями светильников на стенах и придавал лицам какой-то болезненный вид. Кости и черепа по стенам усугубляли тягостное впечатление от этого похода. Тут уже стало не до шуток. Сердце Жозефа сжалось от страха.

— Злосчастные отбросы человечества, приготовьтесь открыть для себя то, что не удостаивали раньше своим вниманием!

Произнеся эти слова хриплым, страшным голосом, гид повернул в замочной скважине огромный ключ, который висел у него на большой цепи. Дверь со скрипом отворилась.

— Надо принести им немного масла, смазать замки и петли, — заметил Жозеф.

— Молчи, несчастный! Вот бездна, откуда нет возврата!

Отсветы массивных свечей на затянутых темной тканью перегородки — вот и все, что любопытные увидели в таинственной комнате. Распорядитель церемонии приказал всем присутствующим рассесться на табуретах и не сводить глаз с амбразуры в форме гроба. После чего смылся.

— До чего же тут свет зловещий! Явно добра не жди, — заметил Жозеф. Соседи на него зашикали.

В проеме появился стоящий вертикально гроб, а в нем — грациозная молодая женщина, задрапированная в белый саван, черты ее дышали живостью и довольством, словно ей очень нравилось ее обиталище. Жозеф закрыл глаза. И пожалел, что приоткрыл их, поскольку, как он и предполагал, перед ними развернулась кошмарная сцена. В мгновение ока молодая женщина смертельно побледнела и словно окоченела, у нее выпали волосы и зубы, глазницы ее опустели. Вскоре от нее осталась лишь красноватая масса, не имеющая ничего общего с очаровательной барышней. Но и этот пурпур растаял, как дым, и перед зрителями предстал скелет, явно очень довольный произведенным эффектом.

Колетт Роман встала, прошептала в ухо Катрин несколько слов извинения и ушла по коридору в сторону первого зала.

— Она решила нас покинуть? — удивился Жозеф.

— Она не выносит подобных зрелищ, и я ее понимаю, — ответила мадам Фулон.

Виктор воспользовался моментом, потянул за руку Шарлину Понти и продемонстрировал ей плюшевого крокодила.

— Вам должно быть стыдно! Разве можно так пугать маленькую девочку и угрожать мне через нее!

— Да вы бредите! — воскликнула актриса, гневно выпрямившись. — Вы свихнулись на тему этой зеленой нечисти? Фу, какой мерзкий зверь!

Пытаясь высвободиться, она нечаянно толкнула Пелажи Фулон. Вдова покачнулась и задела уходящую Колетт Роман, и та уронила на землю ридикюль. Она поспешно собрала рассыпавшиеся по полу вещи и упорхнула, на прощание бросив Жозефу:

— Я вернусь через пять минут, хочу подышать свежим воздухом.

Не отпуская руки Шарлины Понти, Виктор наклонился, подобрал с пола картонный прямоугольник и мельком взглянул на него. Это была фотография, но в сумраке плохо было видно, что на ней изображено. Он машинально перевернул карточку. На обороте было нацарапано несколько слов. Он отпустил Шарлину Понти и прочитал: Бульвар Бурдон. Лицей Карно. Потрясенный, он опять уставился на фотографию.

— Жозеф, посветите мне вашей свечой, пожалуйста.

Он различил силуэт улыбающегося блондинчика, наряженного в вышитый жилет и панталоны, зауженные на щиколотках. Сердце его заколотилось. Он застыл, как вкопанный, с фотографией в руке.

— Черт подери!

Он поднял голову. Колетт Роман стояла в дверном проеме. Через секунду их взгляды встретились, она развернулась и бросилась бежать.

— Эй! Постойте! — закричал он.

Он отодвинул в сторону Шарлину и ринулся вслед за Колетт. Догнал ее уже в последний момент у выхода.

— Мадемуазель Роман, вам нехорошо? Я могу вам помочь?

Она взглянула ему в глаза.

— Спасибо, сойдет, мне просто не нравятся такие зрелища. Мы встречаемся третий раз за эту неделю, что вы такое ищете, мсье Легри? Вы вечно оказываетесь там, где вас меньше всего ожидаешь застать.

— Это не случайность.

— Какой вы упорный! А что это у вас в руках? Вы впали в детство?

— Вы прекрасно знаете, что это за вещь. Это крокодил, — ответил он, сунув ей под нос игрушку.

— Вижу, вижу, а дальше что?

— Знаете ли вы молодую женщину по имени Лина Дурути?

— Она покупает продукты у нас в бакалее?

— Не знаю. Она была няней маленького мальчика, Флорестана Ноле.

— Вы думаете, я интересуюсь личной жизнью наших клиентов?

— Нет, конечно же нет, но только я нашел это под вашим столиком, и, поскольку вы уронили сумочку, я подумал…

Он показал ей фотографию. Она покачала головой:

— Никогда не видела этого мальчонку.

Заметив, как плотно Колетт стиснула челюсти, Виктор понял: она что-то скрывает. Он поинтересовался тихим, вкрадчивым голосом:

— А вы любите вашу работу, мадемуазель?

— Вы считаете себя остроумным?

Она выдавила подобие улыбки.

— В смысле, может, вам больше нравится заниматься с детьми? — продолжал он.

Она немедленно перешла к обороне. Улыбка превратилась в оскал.

— Издеваетесь надо мной? Как жестоко. А мне казалось, вы поддались моему обаянию…

Колетт Роман внимательно оглядела Виктора, пытаясь прощупать его взглядом, и отметила выражение напускной невинности на его лице.

— Я не издеваюсь, мадемуазель. Я знаю, что мой вопрос звучит как-то не очень логично…

— Да просто унизительный вопрос. Я интересую вас только в том плане, насколько из меня можно вытянуть информацию, господин журналист. Дайте мне это фото, я невнимательно на него посмотрела.

Он протянул ей фотографию, она взяла ее и разорвала на мелкие клочки, которые бросила в сточную канаву, и их унесло потоком воды.

— Что, довольны, мсье Легри? Было бы гораздо проще сказать мне, что вы от меня хотите услышать, гнусный проныра.

Она насмешливо смотрела на него. Он почувствовал внезапное облегчение, поскольку понял, что рассуждал верно.

— Это ведь вы, правда? Вы их всех убили.

Лицо Колетт потемнело. Она придвинулась к нему и почти закричала:

— Вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Вы и правда думаете, что кто-нибудь поверит в подобную чепуху?

Одновременно она поглядывала на дорогу, выискивая возможность сбежать, но Виктор преградил ей путь, шаг за шагом тесня ее внутрь кабаре.

— Слушайте, — сказала она. — Начнем вот с чего. Докажите, что я виновна, и придумайте мне какой-никакой мотив.

— Докажу-докажу, мадемуазель Роман, — или лучше называть вас Лина Дурути?

— Зелина, мсье Легри, Зелина Дурути.

— Ну если вам так больше нравится. Что касается мотива, совершенно очевидно, что речь идет о сведении счетов, о хорошо выношенной мести. Что же на самом деле произошло в омнибусе AQ в апреле 1895 года?

Он схватил ее за запястья и потянул в первый зал.

— Оставьте меня! Как вы собираетесь доказать мою виновность, господин книготорговец?

Она застала Виктора врасплох, и он выдал первый же аргумент, который пришел ему в голову.

— А у вас нет никакого алиби на все вечера, когда происходили убийства.

— Это вы так думаете! Мой консьерж может подтвердить, что каждый вечер ровно в восемь, как штык, я возвращаюсь с работы.

— Так вы потом можете незаметно выскользнуть из дома, и никто не заметит.

— Он будет это отрицать — это поставит под сомнение его бдительность.

Он толкнул ногой дверь в зал, где стоял гроб с девушкой. Колетт уперлась, напряглась.

— Неприятно, наверное, раскрыть истину и не иметь возможности ее доказать. Вы жалеете эту троицу ничтожеств? Уверяю вас, они не страдали. А как вы все объясните в префектуре, мсье Легри? Что вы от них ожидаете? Ну давайте, наденьте на меня наручники!

— А это вы писали надписи у входа в бакалею?

— Я писала, признаюсь. Эта скупердяйка Пелажи Фулон заслужила и не такое, поверьте. А я зато получила колоссальное удовольствие.

— А зачем было создавать такие композиции вокруг трупов? Все эти таинственные предметы… Это ведь все символы времени?

— Какой у вас тонкий нюх, прямо ищейка! Но дознаватель из вас так себе. Вы прямо умираете от нетерпения, а? Ищете, к чему прицепиться?

Она расхохоталась.

— Так и быть, сделаю вам приятное. Их было четверо, так что остался один. В результате мне придется самой вершить правосудие, и какой-то мелкий шпик вроде вас мне не сможет помешать! На этом хватит! Отойдите, мне нужно завершить мое дело!

Ищущий ум Виктора лихорадочно анализировал все открывающиеся перед ним возможности. Если он ее отпустит, то станет сообщником преступницы. Если выдаст полиции, он станет участником травли загнанного зверя. Как здесь поступить? Это колебание оказалось роковым для него. Колетт Роман стукнула его ботинком по голени, толкнула, сбив с ног, и рванула в сторону гроба, где, раздвинув руки, стоял скелет. Затем резко повернула в сторону, нашла выход в другом конце зала, толкнула дверь, но дверь, на ее горе открывалась внутрь.

Она вновь ринулась в атаку, лицо ее было перекошено от гнева. Быстро достав из-под шали вырезанную из дерева палку, скрывающую в себе острие, с проклятиями она бросилась на Виктора, схватила его за волосы, притянула к себе и собиралась уже вонзить лезвие ему в горло. Виктор отскочил в сторону и потому отделался только глубоким порезом на шее. От боли он покачнулся, стукнулся о гроб. Услышал вопли зрителей и без сил повалился на колени, чувствуя, как по телу бежит теплая жидкость.

Зрители безмолвствовали, застыв на месте. Но вот раздался визг, и началась паника. Мужчины и женщины ринулись к единственному выходу. Шарлина Понти вцепилась в плечи Жозефа. Вдова Фулон упала на пол и надвинула на голову свою кошелку, носом ровнехонько между двумя фляжками коньяка, причем она преградила проход одновременно Жозефу и Кэндзи.

Колетт Роман вновь решилась на атаку и устремилась в сторону гроба. Она, может, и пронзила бы сонную артерию Виктора, но тут Ихиро Ватанабе обхватил ее сзади, приподнял и отбросил в сторону. Уверенный, что ему удалось расправиться с противницей, он протянул Виктору свой шарф, чтобы остановить льющуюся кровь, и не заметил, что она вновь схватила свою пику и направила на него. Кэндзи, перепрыгнув через вдову Фулон, вклинился между Колетт и Ихиро Ватанабе. Но неудачное вмешательство Илера Люнеля, который решил, что в кабаре орудуют китайские бандиты, свело на нет его усилия. Он не сумел схватить Колетт, но зато ему удалось помешать ей, так что, в ярости пригрозив оружием скелету, фурия скрылась из виду.

Виктора повели перевязывать в аптеку. Он, наполовину оглушенный, прикрыл глаза и произнес:

— Пить хочется.

— Выпейте большой стакан воды вместе с этим маленьким порошком. Это вам поможет. А потом домой, и нужно будет немного вздремнуть.

Голос аптекаря доносился откуда-то издалека. Виктора затрясло от нервного смеха. Перед глазами возникли искаженные черты Колетт Роман. Она шевелила губами, и в голове его возникали слова: «Их было четверо, так что остался один… придется самой вершить правосудие…»

Он встал, покачнулся и повалился на руки Кэндзи. От проглоченного порошка мутилось в голове, Виктор плыл в неизвестные дали, где невероятные фантазии принимали форму огромных песочных часов.

— Время… Барнав!

Пелажи Фулон посмотрела на него с недоверием, словно решила, что он потерял рассудок.

— Что вы хотите сказать? — спросила Катрин.

— Она хочет убить Барнава!

Он схватил свой редингот и бросился на улицу, Кэндзи и аптекарь побежали за ним.

— Он всегда так себя ведет? — поинтересовалась Шарлина Понти, которая за ними не поспевала.

Кэндзи скривился.

— Да, дорогая моя.

— Мсье, мсье, ваша повязка! — кричал аптекарь.

Виктор схватил Жозефа за обшлаг пиджака.

— Вы знаете, где найти Луи Барнава?

— Нет, но я знаю того, кто нам об этом расскажет.

— Кто это?

— Фермен Кабриер.

Виктор обернулся к вдове Фулон.

— Где он живет?

— Я с такими не общаюсь.

— А вы, Катрин?

— Он иногда заходил к нам в магазин, но разговаривал в основном с Колетт.

— Но у меня есть его адрес! Виктор, вы глухой, что ли? — вмешался Жозеф.

— Да что ж такое, времени же нет! Фиакр, нам нужен фиакр!

— Нам нужно два фиакра, — сказал Ихиро Ватанабе, — бакалейщики тоже едут с нами.

— Переулок Коттен! — закричал Жозеф и полез в фиакр на остановке, а за ним Виктор, Кэндзи, Ихиро Ватанабе и Рене Кадейлан.

Кучер заворчал, а потом и вовсе заругался, когда хозяин свистнул Аристотелю и тот занял свое место в экипаже.

— Мой фиакр не какой-нибудь фургон! Переулок Коттен? Я вас ссажу на углу улицы Клинанкур и улицы Рамей, потому что мой фиакрик к тому же не лифт. Там двадцать пять ступенек вверх!

— Быстренько, — отрезал Виктор, — не то будет поздно.

— Вы упрямей мула из Пуату, — заметил Кэндзи. — Вы хоть отдаете себе отчет, что в очередной раз были на волосок от смерти и что нас с Ватанабе тоже могли пропороть насквозь?

— Я тоже пострадал! Шарлина Понти так стиснула мне глотку, что у меня миндалины превратились в лепешки! — пожаловался Жозеф.

— А уж вы бы помалкивали! Часть ответственности за все это лежит на вас, господин горе-писатель!

— А вот это уже оскорбление, и я его надолго запомню! — с пафосом произнес Жозеф.

Аристотель залаял, не обращая внимания на окрики Рене Кадейлана.

— Полноте, друзья мои, не ссорьтесь. Вы знаете, что люди в среднем тратят на ссоры по двадцать минут в день, что за двадцать лет состав…

Ихиро Ватанабе замолк, заметив, что взгляды всех присутствующих направлены на него. Даже Аристотель смотрел на него как-то недобро.

— Приехали, все выходят! — закричал извозчик.

— И кстати, а с какой стати Колетт Роман захотела избавиться от Барнава? — задыхаясь, поинтересовался Жозеф, пока они гуськом поднимались по лестнице.

— Какой номер? — спросил на это Виктор.

— Темнело, да и мозги у меня были всмятку в тот момент. Это маленькая хибара возле лавки торговца углем. Клянусь жизнью, да там целая толпа!

Они зашли в коридор, посреди которого Фермен Кабриер, держась за горло, что-то втолковывал обступившим его соседям. Вид у него был совершенно растерзанный.

— Она с ума сбрендила! Заколола меня своей тростью-шпагой, я сейчас умру, зовите скорее доктора!

— У вас даже кровь не идет, — заметил тощий-претощий бородач с повязанной вокруг шеи салфеткой.

— Адриан, твой гратен[66] из салатного цикория остынет, — возмутилась кумушка в папильотках.

— Где она? Где та женщина, которая на вас напала? — спросил Виктор.

— В соборе Сакре-Кёр. Именно там отсиживается Барнав. Она жаждет его крови. Я был вынужден выдать его, иначе она бы меня прирезала.

— Потому что он ваш сообщник? Он помогал вам избавиться от ваших должников! — закричал Жозеф.

— От кого избавиться? Я никого не убивал. Я был в тюряге, когда почтальона грохнули. А вы, вы мерзкий шпик! — заревел уличный художник, узнав Жозефа. — Это Колетт, это все она! Я точно в этом уверен!

Виктор помчался в направлении собора.

— Подождите нас, ненормальный! — завопил Кэндзи.

Вся компания помчалась за Виктором, она росла на ходу, как снежный ком, катящийся с горы. К ней присоединились Фермен Кабриер, Катрин, Шарлина, какие-то зеваки и веселые девушки с бульвара, оборванные уличные ребятишки. Но не Виктор самым первым добежал до Сакре-Кёр: его обогнал Аристотель, который решил, что он борзая, и поставил личный рекорд в беге на длинные дистанции.

Сероватый огромный силуэт тянулся к небу. Из-за туч вышел месяц, и в его бледном свете можно было различить здание в византийском стиле: луковичные купола, полукруглые арки, треугольный фронтон. Эти разрозненные, не сочетающиеся между собой детали казались бредом безумного архитектора, пожелавшего объединить разные стили и эпохи в одном гигантском молочном суфле, украшенном горгульями[67] и фризами[68]. Повернув толстый черный нос к собору, Аристотель принюхался и жалобно завыл.

Церковь с одной стороны была окружена шпалерами[69], из которых она, казалось, хотела высвободиться. Перед связанными ригелями[70] балками ютилась какая-то деревянная халупа, откуда доносились приглушенные крики. Преследователи увидели два силуэта: один — мужчина с непокрытой головой, он вцепился в веревку, которая поднималась к порталу с нишей, в которой стояла статуя Христа. Иисус протянул руку к столице, поза его выражала умиротворение, сердце пылало золотыми лучами. Второй силуэт, тонкий и гибкий, но при этом быстрый и яростный, ожесточенно тряс веревку. Человек вцепился в нее что было сил, но качало так сильно, что все усилия уходили лишь на то, чтобы удержаться на месте. Зеваки, собравшиеся под сваями, ахнули, кто-то завизжал: в руке второго силуэта оказалась палка, и он гневно потрясал ей в воздухе. И в этот момент луна зашла за тучи.

Через несколько минут толпа внизу заметила беглеца: ему удалось добраться до скоб, ведущих ярусом к основному куполу. Он пытался влезть на платформу под колокольней, но его неуклюжие усилия выглядели смехотворно на фоне ловких, отточенных жестов преследователя, который быстро карабкался наверх. Он уже почти догнал карабкающегося по сваям мужчину, но вдруг тот отцепился от стены и сумел выскочить на террасу, где и застыл, не в силах сдвинуться с места.

— Ну сделайте же что-нибудь, клянусь жизнью, помогите мне спустить его оттуда! — прорычал Жозеф, не сдвинувшись при этом ни на миллиметр.

Он вспомнил тот страшный день, когда ему пришлось сбросить человека с колонны на площади Бастилии.

Мужчина перекатился в сторону, увернувшись от брошенного орудия, которое упало рядом с ним. Как дальше разворачивалось сражение, зрителям было не видно — его участники передвинулись дальше от края платформы.

Мужчине, хоть он и казался неловким и неуклюжим, тем не менее удалось бежать. Зрители снизу увидели его силуэт, спускающийся по металлической лесенке неподалеку от портика. Женщина карабкалась вслед за ним, на ходу пытаясь ткнуть его своей пикой в голову.

— Ну чисто тарантул! — прошептал Жозеф, и тут его посетило озарение: он представил себе сюжет своего будущего романа об огромном пауке, терроризирующем Париж: он ткет огромную паутину, но отважный уличный художник, рисующий мелками, стирает этот кошмар с помощью волшебной губки, насаженной на пику с деревянной ручкой.

«Условно назову его “Паучье королевство”. Стоп, “паучье” или “паучиное”? “Королевство паука”? Нет, вообще какое-то дурацкое название, и ритм неудачный, “ка”-“ка”. О, пусть будет “Королевство тарантула”, так лучше».

Задыхаясь, Луи Барнав пролетел перед тройной аркой в испано-мавританском стиле. Женщина уже готова была схватить его, когда какой-то мощный вихрь налетел на нее и вцепился в ее юбку. Колетт заметалась, пытаясь вырваться, оступилась, потеряла равновесие и рухнула вниз.

— Аристотель! — заорал Рене Кадейлан.

Собака отступила на шаг и пронзительно завыла на луну.

— Это совершенно невероятно, он, когда видит зайца, закрывает морду лапами! — бормотал ошеломленный хозяин.

— Колетт Роман вам не заяц, — заметил Жозеф.

Толпа окружила лежащую ничком женщину. Ихиро Ватанабе нагнулся, с трудом перевернул ее и отпрянул назад. В рядах любопытных послышались возгласы ужаса. Виктор присел на корточки и показал рукой на пику, вонзившуюся в живот женщине, которая еще дышала. Он наклонился к ее лицу. Она смотрела на него не мигая.

— Не двигайтесь, — тихо сказал он.

— Он отомщен. Жалко только, четвертый ушел от возмездия. Вы должны знать… У них не было ничего святого… Они выиграли на скачках…

— Молчите, не тратьте силы, помощь уже в пути.

— Они считали, что им все дозволено… Сидели и хвастались… Эти два мерзавца, актер и учитель, удерживали меня за руки… А почтальон заставлял его сесть верхом на поручни, это их забавляло.

— Кого заставлял?

— Флорестана… А ему было пять лет… Я любила его.

Она бессильно откинула голову и затихла. Виктор закрыл ей глаза.

— Все кончено, — сказал он и встал.

— Ее напугал пес, — сказал Кэндзи. — Она запуталась в юбках и наткнулась на свое же оружие.

— Аристотель — не убийца, он спасал жизнь Барнава! — возразил Рене Кадейлан. — И я тут тоже ни при чем. Кабы не он, Барнав бы уже похмелялся с ангелами.

— С ангелами или с чертями? — пробурчал Кэндзи.

— О господи, как же это все ужасно! — простонала Катрин.

Ее сотрясали рыдания. Рене Кадейлан обнял ее, успокаивая, прижал к груди. Лицо его казалось смертельно бледным в зыбком свете фонарей. Шарлина Понти оперлась о забор, окружающий главный колокол. Ее начало рвать.

Виктор распустил галстук, расстегнул ворот рубашки и пощупал рану на шее. Все его догадки подтвердились, но никакого удовлетворения он не испытывал. Перед глазами вереницей пробегали сцены всей этой жуткой истории.

Вот Лоншан. Эзеб Турвиль, Робер Доманси, Шарль Таллар. Они поставили на темную лошадку — тонкого, хрупкого жеребца, который, ко всеобщему удивлению, выиграл забег. Опьяненные победой, счастливые сотоварищи разместились на втором этаже омнибуса, который плавно влился в океан повозок, направляющихся к Триумфальной арке. Это было настоящее возвращение с боя, побежденные и победители обменивались мечтами о будущем богатстве: «А вот в следующий раз, а вот в следующий раз!» Они еще не знают, что следующего раза не будет. Глупость, несчастный случай положит конец их зарождающемуся союзу, они больше никогда не увидятся. Уже Лина Дурути и Флорестан поднимаются в экипаж. Мальчик живой, непоседливый, он раздражает троих мужчин. Кто из них прошептал ему в ухо, подначивая: «А слабо тебе залезть на поручни?» И вот уже автобус трогается, пьяный кучер заносит свой кнут. Безрассудный мальчонка падает на проезжую часть. Смерть на месте. Полиция. Оформление документов. Пассажиры выдвигают свою версию происшедшего: трагедия произошла по вине пьяницы-кучера.

— О господи! — воскликнула Пелажи Фулон. — А то прямо на голову ей просилась корона из роз общества детей Богоматери. Такая всегда улыбчивая, предупредительная, работящая. Скрытная, это да. Она пыталась прослыть недотрогой, эдакая святая невинность, но я-то видела ее насквозь. Вот и хорошо, она получила по заслугам.

— Замолчите! — ледяным тоном приказал Виктор. — Когда придет день Страшного суда, с кем вы будете объясняться, мадам Фулон?

Пелажи Фулон недобро посмотрела на него, но промолчала. Она вздернула подбородок и подозвала к себе Катрин.

— Идите сюда, милая моя Катрин. Я была к вам несправедлива, но это не со зла.

— Я пойду домой с Рене, — предупредила ее Катрин.

Пелажи Фулон пожала плечами и взялась за Илера Лунеля.

— А вы? Будете ждать второго пришествия?

— Не знаю насчет второго пришествия, дорогуша, но конец света наступит завтра, — осклабился Луи Барнав. — А у меня вот в горле пересохло. Ни у кого нет с собой чего-нибудь общеукрепляющего?

Глава восемнадцатая

Ночь с 12 на 13 ноября

Все вынуждены были оставаться на месте и ждать приезда полиции. Когда Виктор толкнул входную дверь своего дома, он сразу увидел Таша. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

— Все в порядке, Таша? Ты не слишком волновалась?

Она ответила холодно, видно было, что его забота ее только раздражает.

— Нет, все нормально, только я чуть с ума не сошла от беспокойства, а так все нормально. Я не знаю, где ты шляешься, ты появляешься весь в бинтах…

— У тебя правда измученный вид.

— Ах, ну что ты, как ты мог подумать! Уже скоро полночь, я устала от твоих выходок. У тебя весь воротник испачкан. Э, да это кровь!

— Это не важно, дорогая, все пройдет. Я снял старую повязку и раскрылась рана, и врач надел мне вот этот новый модный галстук.

«Это не ложь, а всего лишь слегка подкорректированная правда».

— Когда ты куда-то уходишь, я каждый раз думаю, не принесут ли мне тебя по кусочкам.

Ее голос дрожал, ей было стыдно за свою неискренность, она изображала гнев, поскольку узнала от Валентины про великолепную эскападу Эфросиньи у Пон-Жуберов. Айрис ей проговорилась. Интересно, Виктор знает, что произошло? Может, он разбирался с этим развратником Бони?

— Виктор… Как тебе кажется, права ли я, что так привечаю племянницу мадам де Салиньяк? Мне не хотелось бы, чтобы ты сердился, ты ведь терпеть не можешь Пон-Жуберов.

— У тебя любой мелочный флирт превращается в государственное преступление. То меня завлекает в свои сети субретка из «Комеди-Франсез»! То тебе, как новый Казанова, не дает проходу комиссар Вальми! Может, ты попросишь свою любимую ищейку провести расследование?

— Этого еще не хватало, — сказала Таша. Она не сводила глаз с Виктора.

«Он ничего не знает, — подумала она, — или же он самый скрытный человек на свете!»

— Иди-ка ложись, это лучше всего сейчас, — сказала она вслух.

Виктор наконец смог вытянуться и расслабиться. Стареет, вот и все тело уже болеть начало. Таша лежала рядом и мерно дышала, но он не мог уснуть: перед глазами стояло застывшее лицо Колетт Роман.

Понедельник, 13 ноября

— Уф, уже пять часов прошло, и жизнь все продолжается, — отметил Жозеф.

— Вы о чем?

— О конце света.

— Бедный мой Жозеф, вы не умеете расставлять приоритеты, а мы между тем попали впросак. Как объяснить смерть Колетт Роман?

— Ну это и так ясно… Она же созналась вам во всех злодеяниях.

— Ну, не обольщайтесь, у нас недостаточно улик, чтобы что-то обоснованно доказать. Я — единственный свидетель. Она разорвала фотографию, на которой были адреса двух жертв, ее можно было бы использовать в качестве улики.

— Но есть другие факты, которые привлекли всеобщее внимание: она пыталась убить Барнава, она напала на вас с оружием.

— Но ей не могут приписать три смерти без всяких доказательств.

— Она жила под подставным именем! Она поступила на работу в магазин как Колетт Роман, а на самом деле…

— И что из этого? Вдова Фулон ведь не спрашивала у нее свидетельство о рождении.

— Ноле могут засвидетельствовать, что она у них работала.

— Ах, как приятно это слышать! — пробубнил Жозеф. — Вальми будет счастлив от такого убогого результата.

— Ну вы уж не беспокойтесь за состояние духа нашего комиссара, он все равно все переиначит на свой лад, как всегда. И как всегда, несколько дней пресса будет так и сяк ковыряться в этой путаной истории, а потом ее похоронят так же быстро, как выудили на свет божий.

— Вы думаете, этот желторотый юнец Рено Клюзель так легко сдастся? Ну вы оптимист!

Дверь магазина открылась, вошла Катрин Лувье.

— Ох, а я боялась, что у вас будет закрыто. Мне нужно с вами поговорить, я тут вспомнила одну вещь, это важно, на кону моя репутация. До того, как мадам Фулон, Илер и матушка Ансельм рассказали, что видели меня в компании типа в клетчатом пиджаке вечером в воскресенье…

— Эзеба Турвиля? Того, что нашли зарезанным в Часовом тупике?

— Его самого. Пожалуйста, не перебивайте, мне нужно сосредоточиться, иначе я потеряю нить. За неделю до этого Колетт меня попросила дать ей поносить мою шляпку с цветами и длинную свободную жакетку, она у меня считается «на выход». Ну, я поворчала, однако не смогла ей отказать, мы же с ней подруги! Вот сучка! Хотела, чтобы подозревали меня вместо нее.

Виктор с облегчением вздохнул. Еще один факт в копилку расследования. Жозеф ликовал: нашлось очень солидное подтверждение их теории.

— Мадемуазель Лувье, если вас вызовут в качестве свидетеля в префектуру, вы согласны будете прийти и повторить это?

— Ну а как же! Шмотки-то она мне не вернула! Если порыться в ее шкафу, они там наверняка найдутся, держу пари.

— Жозеф, я думаю, что хорошо будет воспользоваться предложением кабаре «Небытие». Вы помните, если катастрофа не произойдет, нам полагается бесплатный вход!

— Ну если вас туда так манит… Я бы воздержался, не нравится мне это место.

— Вот смотрите, Жозеф: никто в этот конец света на самом деле не верил. Ученые все опровергали, но простого обывателя хлебом не корми, дай чего-нибудь побояться. Вот что меня действительно пугает, так это здание, где каждый второй осужденный на самом деле невиновен, — сказал Виктор, показывая на префектуру полиции. — Вы вчера получили взбучку за позднее возвращение?

— Мне повезло, Эфросиньи не было дома! Айрис спала, и не пришлось травить ей всякие байки. А вы?

— О, я…

Огюстен Вальми был очень, очень недоволен. Надо бы как-нибудь наказать растяпу-рабочего с улицы Арколь, который нес ведро гудрона и испачкал жуткими черными пятнами брюки ни в чем не повинного прохожего. Огюстен Вальми и был тем прохожим. Конечно, отправить его в тюрьму — это было бы слишком, а вот основательный штраф научил бы этого болвана уму-разуму.

И к какому наказанию следует приговорить анонимного автора книги «Тысяча и один полезный совет по домоводству»? Он имел наглость утверждать, что лучшее средство от гудроновых пятен — сливочное масло. А потом достаточно просто промыть пятно горячей водой с мылом. В результате прекрасные полосатые брюки комиссара украсились коричневатым потеком, окруженным жирным ореолом. Видок был кошмарный.

Он засунул ноги под сиденье, надеясь, что никто не заметит это безобразие.

— Что нового? — безразлично поинтересовался он.

Жозеф зачарованно уставился на ухоженные руки комиссара.

— Мы разоблачили убийцу. Это женщина. Но, к сожалению, она мертва.

Огюстен Вальми достал носовой платок, прижал его ко рту и откинулся на спинку стула.

— Знаю, знаю. Мне нужен конкретный отчет, без всяких лишних подробностей.

Виктор начал свой рассказ, обойдя молчанием дополнительные обстоятельства вроде аферы, затеянной Шарлиной Понти и Рафаэлем Субраном, и участия в деле Фермена Кабриера. Огюстен Вальми слушал с непроницаемым лицом.

— Ну и вот, — заключил Виктор, — таковы были последние слова Колетт Роман.

— Для правосудия это все голословные утверждения и произвольные выводы, вопросы без ответов, какое ему дело, что имеется некая смутная связь между этой женщиной и тройным убийством? — резко возразил Вальми.

— Я прекрасно вас слышу, господин комиссар. При отсутствии вещественных доказательств мы с мсье Пиньо можем всего-навсего выдвинуть версию. Мы рассмотрели несколько вариантов и можем рассчитывать только на признание Зелины Дурути, она же Колетт Роман.

— Я вас слушаю, — сквозь зубы процедил Огюстен Вальми.

— Трагическая смерть Флорестана Ноле потрясла ее. Она замыслила идеальную месть. Неустанно выслеживала в парижских джунглях четверых негодяев, виновных в смерти ребенка. Обнаружить Луи Барнава было нетрудно. Что может быть элементарнее, чем навести справки в омнибусной компании? Можем даже предположить, что идея наказать его за прошлые преступления погнала ее в поисках работы в IX округ, где ее под именем Колетт Роман наняла на работу вдова Фулон.

— Да, ну хорошо, и что дальше, это все сплошные гипотезы, — пробормотал Огюстен Вальми. — Мне нужны вещественные доказательства!

— Позвольте мне дальше развить нашу аргументацию. Зелина-Колетт завязала дружеские отношения с бывшим извозчиком, заметила его одержимость темой времени и замыслила убийство в декорациях, связанных с Сатурном. Оттуда, несомненно, родился ее план зазвать трех остальных негодяев в Часовой переулок. Она знала, кто они по профессии, они это указали во время допроса в комиссариате VIII округа. Зелина-Колетт прошлась по театрам столицы и вычислила Робера Доманси. Так же она нашла Шарля Таллара, хотя список школ был подлиннее. Эзеб Турвиль был почтальоном, но его уволили после забастовки. Коллеги дали ей его адрес, но он оттуда съехал — нечем было платить. Но консьерж, наверное, рассказал, что он переехал к своей сестре Клариссе Лостанж.

— Ваш рассказ звучит убедительно, но, увы, он ничем не подкреплен. Сплошные «несомненно», «наверное». С помощью каких уловок она завлекла этих трех человек в Часовой тупик?

— Мы не знаем.

— Ваша романтическая история рассыпается как карточный домик. Слишком много «может быть» и «конечно же». Пойдите расскажите это прокурору! А к тому же основной свидетель, мадам Самбатель, утверждает, что убийца — парень.

— Зелина-Колетт убивала свои жертвы, переодевшись в мужское платье, с помощью баскской пастушьей палки, так называемой макилы, выточенной из мушмулы и скрывающей в себе острие, разом вылетающее из рукоятки. Колетт знала, куда бить, поскольку до этого работала медсестрой.

— Она работала не медсестрой, а санитаркой. Однако могу с вами согласиться, что у нее могли быть кое-какие знания по анатомии. И это все? А те пресловутые рисунки мелом, стершиеся по мановению Святого духа, тоже ее рук дело?

— Да. Ей хотелось оправдать Фермена Кабриера и при этом свести счеты с вдовой Фулон, которую она недолюбливала. Единственное наше вещественное доказательство — оружие, которое и послужило причиной ее смерти.

— Ничто при этом не указывает, что именно им были убиты три жертвы.

Виктор и Жозеф застыли на месте.

— Я разочарован, Легри. Ваша теория притянута за волосы. Что касается свидетельства мадемуазель Катрин Лувье, отчасти явившейся жертвой манипуляций мадемуазель Роман, то оно, несомненно, указывает на участие последней в этом преступлении, но слишком неочевидно, чтобы обвинить ее напрямую. Всех эти косвенных улик недостаточно для осуждения покойной. У нас есть непочатый край разнообразных гипотез, помимо этой. Хорошенько все взвесив, Легри, я решил, что лучше будет упростить нам задачу…

— Но мсье комиссар… — пролепетал Жозеф.

— Никаких «но», мсье Пиньо. Я уже принял решение. Вы не забыли, что это я веду расследование, а, Легри?

— Если вы настаиваете, господин комиссар, мы отойдем от дел. Но лишь потому, что ваше положение в этой ситуации более прочно, нежели наше. Дальнейшее развитие событий на вашей совести, мы удаляемся. Однако я совершенно уверен, что мы правы.

— Не нужно тут мне этих похоронных физиономий. У меня тут был молодой журналист из «Паспарту» Рено Клюзель, упрямый такой малый, его никогда не убедить подобными объяснениями без подходящего мотива.

Огюстен Вальми наклонился вперед.

— Мсье Пиньо, я хотел бы использовать ваши умения, мне понадобится ваш литературный талант, — сказал он, улыбнувшись.

Жозеф улыбнулся в ответ, но улыбка вышла нерадостной.

— Я плохо понимаю, господин комиссар, вы хотите замять дело, что ли?

Огюстен Вальми кивнул головой.

— Придется лжесвидельствовать, — пробурчал Жозеф, — теперь-то мне все понятно.

Виктор посмотрел на Огюстена Вальми. Комиссар хотел любой ценой поскорей избавиться от этого неудобного, компрометирующего дела и пресечь в зародыше любое журналистское вмешательство: ведь папарацци могут разнюхать его родство с Робером Доманси. То есть придется сотрудничать с врагом.

— Не имеет ли тут место использование служебного положения в личных целях? — воскликнул он. — Постойте, Жозеф, вас что, подводит память? Колетт-Зелина призналась мне во всех своих преступлениях, она напала на меня в кабаре «Нибытие», на глазах у многих свидетелей, используя свою макилу, у меня до сих пор отметина от нее на горле, я мог умереть от потери крови! Аптекарь, который меня перевязывал, об этом вряд ли забудет. Потом была эта сумасшедшая гонка с преследованием до собора Сакре-Кёр, в ходе которой она угрожала оружием Фермену Кабриеру и пыталась убить Луи Барнава. Многочисленным зрителям этой величественной сцены есть что порассказать. И ведь еще существуют Ноле, вы забыли про Ноле — они опознают ее в два счета, даже спустя столько лет.

— Браво, Легри, вы просто читаете мои мысли! — неожиданно поддакнул комиссар. — Я думаю, нам удастся договориться, в особенности если мсье Пиньо нам поможет!

— Поможет в чем?

Комиссар Вальми пригладил рукой бювар и произнес медовым голосом:

— Вам достаточно будет изложить на бумаге все факты, точно так, как вы мне рассказали, но только с одним небольшим изменением.

— Каким?

— Будьте четче, определеннее. Уберите все «может быть», все «несомненно», все «возможно» и вообще все ваши наречия, выражающие неуверенность. Не забудьте отметить важнейшую роль, которую я сыграл в раскрытии этой тайны, не указывая при этом, конечно, что Робер Доманси был моим сводным братом, вы следите за ходом моей мысли? Талантливый литератор ведь может создать для меня соответствующий этой схеме сценарий?

— Господин комиссар прав, — подтвердил Виктор. Лицо его было серьезно, но в голосе сквозила ирония. — Было бы весьма прискорбно, если бы пресса начала издеваться над нерадивостью полицейских.

— А мне заплатят построчно или фиксированную сумму? — заволновался Жозеф.

— Никак, молодой человек! Замечу мимоходом, я высоко ценю ваше чувство юмора. Но зато о вашем участии и об участии мсье Легри в расследовании никто не узнает, так что ваши уважаемые супруги не смогут вас ни в чем упрекнуть. Скажите мне за это спасибо. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы передать мне отчет.

Выйдя на набережную Орфевр, Жозеф воинственно посмотрел на часовых у входа и скрестил руки на груди.

— Какой же он манипулятор! Надо было ему отказать. Мне необходимо что-нибудь выпить, этот легавый меня довел до ручки. Двадцать четыре часа!.. А вот между нами, Виктор, что бы вы сделали на месте Колетт?

— Если честно, даже не знаю. Кэндзи сказал бы так: «Как вода не останется на вершине горы, так и месть не удержится в большом сердце». За работу, Жозеф!

Раздосадованный нежеланием шурина хоть как-то подбодрить его и утешить, Жозеф шел и дулся. До самой площади Сен-Мишель они с Виктором не обменялись ни единым словом. Лишь когда подошло время расстаться, он вслух высказал свое возмущение.

— Признайте все-таки, это несправедливо! Мы же все распутали — в конце концов, где справедливость, вот оно какое, правосудие!

— Правосудие изображают с повязкой на глазах. Воспользуйтесь случаем, Жозеф, благодаря этому отчету Вальми станет вашим должником.

— Собственно, вы правы, я наваляю ему образцово-показательный отчет, этому леговому, пусть распускает хвост перед прессой. Скажите, а что станется с Шарлиной Понти?

— Ничего ей не будет, мы ведь специально опустили в рассказе упоминания о ее темных делишках. Держу пари, что через несколько дней она наконец проявит благосклонность к ухаживаниям Арно Шерака.

— А он, соответственно, сядет на диету и похудеет. А что Рафаэль Субран?

— Я уже объяснил ему, что шантаж — не самое достойное занятие. И предупредил, чтобы играл себе на сцене и вел себя прилично, а не то хуже будет.

Так что расстались они мирно, вполне довольные друг другом. Жозеф двинулся в сторону набережной Вольтер, к Раулю Перо, которому хотел поведать всю историю, а Виктор отправился на улицу Сен-Пер.

В нескольких метрах от книжного магазина он заметил стройный силуэт, смутно ему знакомый. Желтое платье из шелкового муслина, соболья накидка, шляпка из тафты, украшенная перьями и фиалками, подбитые мехом башмачки — этот наряд очень шел его хозяйке, гибкой сильфиде с пышными бедрами. Виктор узнал ее вальяжную походку от бедра: это была Эдокси Аллар, она же Фифи Ба-Рен, она же Фьямметта, она же бывшая герцогиня Максимова. Он благоразумно отошел в сторонку, поскольку вовсе не жаждал потока любезностей от этой роковой женщины, самки богомола, пожирающей с равным успехом и соболей, и хахалей. Пусть Кэндзи отдувается.

Но Кэндзи на месте не оказалось. На его стуле восседал Ихиро Ватанабе, с наслаждением выписывая колонки статистических данных, которыми он надеялся осчастливить парижан, стоит лишь его будущей книге увидеть свет. Он обернулся на звон колокольчика.

— Мой микадо! — воскликнула Эдокси. — Ох, нет, это не ты, это кто-то другой… Позвольте поинтересоваться, вы не мандарин?

— Дорогая мадам, — ответил Ихиро Ватанабе, кланяясь, — знайте, что мандарины — всего лишь высокопоставленные служащие Поднебесной империи, а вот микадо — император Страны восходящего солнца. Мы с Мори-сан родом как раз оттуда.

— Не шутите? А, ну да, я припоминаю, мы встречались в этом отвратительном месте, где плясали трупы.

— Память вам не изменяет, — подтвердил Ихиро Ватанабе. — В этот вечер я восхищался вашей красотой, сравнимой с прелестью гейши, сбившейся с пути прекрасной женщины. В моей стране декларируют преклонение перед женщиной, но на самом деле ее низводят до уровня архитектурного излишества, обычной виньетки в книге.

— О, меня еще никогда в жизни не сравнивали с виньеткой и архитектурным излишеством! Вы так необычно выражаетесь, мсье! А ведете вы себя так же эксцентрично?

Ихиро просиял и поклонился ей еще раз.

— Мадам, вы мне льстите. Я люблю цифры, выписываю их в столбик, сравниваю, произвожу с ними различные действия, и они открывают мне свои секреты.

— О, я тоже люблю вычитать и делить. Вот моя визитная карточка, я принимаю после семи часов вечера, только мужчин, у каждого свой день. Мы разделяем удовольствие от встречи, затем вычитаем все лишнее, что, как правило, относится к одежде, и потом я гашу свечи. Ну это я для красного словца добавила, у меня в отеле газовое освещение. Ну, договорились, мой микадо? Готовы постучаться в мою дверку?

Ихиро поклонился еще ниже, а когда выпрямился, обнаружил, что Эдокси уже упорхнула.

* * *

Рауль Перо терпеливо ждал, когда какой-то бесноватый в шляпе с пером альбатроса оставит в покое воображаемого противника, которого он пытался поразить острием зонтика, изображающего, в его понимании, шпагу.

— К бою, жалкий хлыщ! И вот — великолепный переход из четвертой позиции в третью, выпад — вы убиты!

Он радостно загоготал, опустил свое оружие и потрусил дальше, цокая на ходу языком.

— Невероятно, сколько психов бродит на воле, — проворчал Жозеф.

— Ну, большинство из них безобидны. Вот этот тип раньше был булочником. Однажды фиакр влетел в стекло витрины и развалил все в его лавке. Он был разорен. С тех пор воображает себя то королевским мушкетером, то его лошадью.

— А у вас как дела?

— Сегодня как-то не блестяще, но вчера я продал неслыханно много книг, клиенты даже купили у меня малоинтересное старье, которое я хотел выкинуть. Уже сто лет такого не было. А как идет творческий процесс, пишете?

— У меня было внезапное озарение: роман про огромного тарантула, который таится в чреве Парижа. Жаль, мой крестный сегодня не вышел торговать, я бы рассказал ему свой план.

— Ваш крестный Фульбер стареет, этой зимой он предпочитает сидеть без покупателей в теплой комнате, а не на продуваемой всеми ветрами набережной. Ваш тарантул замечательно символизирует универсальную выставку, которая хочет раздавить нас своими металлическими лапами. Я предсказываю вам успех в 1900 году. Но, если позволите спросить, почему именно тарантул? Почему не гигантская черепаха, у нее такой внушительный панцирь…

Жозеф попрощался с приятелем, пробормотав на прощание, что подумает над его предложением.

«Черепаха… Еще бы сказал улитка! А кстати…» — он задумчиво смотрел на прохожих. Туман расползался по берегам Сены, в нем, подвывая страшными голосами, как плавучие призраки, двигались баржи и лодки. Да и люди тоже напоминали привидения. «О, идея: никаких тарантулов, никаких черепах, эпидемия некоей неизвестной болезни, парижане делаются прозрачными, как под воздействием рентгеновских лучей и постепенно тают, отправляясь прямым ходом в загробный мир. «“Замогильные жители” — очень даже броский заголовок!»

На улицу Сены ему идти не хотелось. Иногда рутина семейной жизни становилась для него обременительной. Он побродил по улочкам Латинского квартала, надеясь встретить там маститых писателей, и побаловал себя ужином в дешевом ресторанчике.

Лежа под одеялом, Айрис наслаждалась блаженным чувством — удовлетворением автора, завершившего свой труд. «Злоключения Мочалки, альпийской овчарки» были дописаны, оставалось только попросить Таша проиллюстрировать ее. Она попробовала, подобно своей четвероногой героине, посчитать баранов в стаде, пасущемся на зеленом склоне горы. Но сон все не шел. Почему Жозеф не приходит домой? С ним что-то случилось? Повздорил с комиссаром Вальми? Вперед наука, как играть в детектива, не обращая внимания на предостережения жены. Если только не… Она попыталась отогнать подозрение, которое зародилось в глубине души. Если только он не отправился на свидание с той, о которой грезил прежде, с Валентиной де Пон-Жубер, которая теперь стала подругой Таша! И так сильно она переживала и терзалась, и такое почувствовала облегчение, когда в замочной скважине провернулся ключ, что почувствовала себя совершенно без сил.

Жозеф зашел в детскую и долго смотрел на спящих детишек. Дафна обнимала во сне Фратуша, тряпичную куклу, которую Джина подарила ей на день рождения. Артур сосал палец и тихо посапывал.

Вдруг он остро почувствовал, как же должна была мучиться Колетт Роман. Видеть безжизненное тело своего обожаемого малыша на мостовой, знать, что виноваты в этом три злобных негодяя и пьяный извозчик! А стал бы он мстить, если бы оказался на ее месте? Если бы причинили зло его детям, как бы он себя повел?

Он бесшумно разделся и скользнул под одеяло к Айрис.

— Ты спишь?

— Уже нет. Какие у тебя ноги холодные!

— Ты меня любишь?

— Что с тобой? Ты заболел?

— Я спрашиваю, любишь ли ты меня, это разве симптом какого-то заболевания?

— Я до безумия тебя люблю! Но только с трудом переношу твои чудачества!

— Любимая, когда я подумаю, что кто-то может тебя обидеть, я голову теряю!

Она обвилась вокруг него, удивленно улыбнулась.

— Дорогой, уже давно ты не проявлял ко мне такого интереса. Мне это льстит, но будь, пожалуйста, осмотрителен, двое детей — это уже не так мало.

Он воспользовался долгим поцелуем, чтобы скользнуть рукой под тонкую льняную рубашку.

Спустя некоторое время, когда они пошли на кухню, он рассказал ей сюжеты, которые сочинил, пока ходил по улицам. Хотя Айрис и не слишком высоко ставила его романы, она всегда готова была дать ему ценный совет.

На улице Висконти Эфросинья, высунув язык от усердия, вписывала строчки в свой драгоценный кипсек[71], вечный наперсник всех ее бед и радостей. Она не преминула отметить свою важную роль в недавнем расследовании Виктора и Жозефа. Ведь лишь благодаря полученным от нее в наследство мужеству и стойкости сынок смог обуздать компанию разбушевавшихся скелетов!

Несколько строчек она посвятила очередному злодеянию Мели Беллак:

Эта раззява прочитала в рецепте пирога, что надо класть в тесто три целых яйца, и вот она кинула в миску три яйца вместе со скорлупой! Мсье Мори поцарапал себе небо, мне попало не в то горло, и я чуть не задохнулась! Ну, я ей показала, где раки зимуют, негодяйке! Она ревела как белуга, ну ничего, побольше поплачет, поменьше пописает!

Она перечитала и подумала, что эту забавную историю Жозеф может использовать в своих будущих романах, поскольку он прознал, где она прячет свой дневничок, где-где, в шкафу под стопкой простыней, и потихоньку его почитывал, чтобы расцветить свое повествование живыми деталями.

«Горе ему, если он нас с Айрис волновал ни за здорово живешь, бродил где-то до ночи! Иисус-Мария-Иосиф! Вечно тревожишься за этого вертопраха!»

Наспех подхватив волосы в узел на затылке, накинув блузу прямо на голое тело, Таша отважно набросилась на картину, изображающую Валентину де Пон-Жубер, сидящую в кресле с книгой в руке. Хотя глаза модели были опущены к раскрытой странице, лицо ее хранило заносчивое, упрямое выражение. Некоторое время назад Таша стала использовать в живописи не широкий мазок, а небольшие цветовые пятна, не совсем точки, как у пуантеллистов, но тем не менее без их влияния тут явно не обошлось. Она неустанно переделывала улыбку, линию щек, портрет ей не нравился, казался каким-то искусственным, жеманным. Подчеркнула очерк скул и тонкую линию носа, отошла, наклонила голову, окунула тонкую кисточку в черную краску, провела тоненькую темную линию вдоль одного виска, затем вдоль другого. Перед ней стояла сверхзадача: передать в портрете решимость своей новой подруги сбросить ярмо супружеского гнета и завоевать независимость. Несомненно, Таша таким образом подсознательно тоже старалась освободиться от слишком тесных для нее супружеских уз.

Она услышала, как дверь открылась и захлопнулась, но сделала вид, что не заметила прихода Виктора. Не зная, как начать разговор, он откашлялся, прочищая горло, потом подвинул кресло.

— Красивая работа, — в конце концов объявил он.

Она положила кисточку и палитру, крутанулась на месте.

— Я отказалась от идеи обсуждать с тобой твои подвиги. К чему тебя заклинать, все равно обещаешь, а потом не держишь слово. Обманываешь, что все эти дела неопасны, а в результате, если тебя не станет, что будет со мной и с Алисой?

— Я вообще-то не собираюсь исчезать, только если ты попросишь.

— Нечего ловить меня на слове. Это женская манера — переводить разговор на другую тему.

— В каждом мужчине есть частица женского. Поэтому, кстати, мне и хочется, чтобы ты сделала первый шаг.

— Первый шаг к чему?

— К примирению, когда движения говорят больше, чем слова.

Она не могла сдержать смех. Горбатого могила исправит. Виктор верен себе, и, возможно, поэтому она никогда не сможет с ним расстаться. Впрочем, не только поэтому.

Он избегает ссоры, уходит от выяснения отношений, ускользает от обвинений — и она в конце концов сдается. Она медленно сняла с него пиджак, потом жилет, потом рубашку. Он не двигался, только поднимал руки, помогая ей раздевать его. Когда он обнажился по пояс, она остановилась.

— А дальше?

— Останься так, только ботинки сними.

— А твоя блуза?

— Подними ее. Будем любить друг друга, как на тех эстампах, что обожает Кэндзи: на них интимные части тела появляются только после тщательного изучения.

Он не заставил себя упрашивать и принялся за исследование тайн ее тела, а она тем временем расстегивала ему брюки. Охваченные желанием, они двинулись в сторону алькова и уже готовы были повалиться на постель, как над детской кроваткой взметнулся звонкий голосок:

— Мама! Попить водиськи, позалуста!

Эпилог

Кэндзи в одиночестве ужинал на кухне, когда Джина наконец вернулась. Она прошла через соседний дом.

— Только тихо, — прошептала она.

— Вы что, боитесь, что я стану вас бранить? Так вы же совершенно свободны, дорогая.

Он сидел перед ней с салфеткой вокруг шеи, прямой как палка, и сурово смотрел на нее. Она подошла к нему еще на шаг. Он постарался всем своим видом изобразить безразличие — ни за что на свете он не признался бы ей, что жить без нее не может!

— Это правда, я действительно свободна. Пинхас уехал. А я — счастливая разведенка!

Невидимый зверь, который все эти дни выгрызал ему внутренности, разжал зубы и убрался восвояси. Ничем не выдав своего облегчения, он прикрыл глаза и сказал:

— Ну что ж, тем лучше.

— И все?

— Это отличная новость.

Кэндзи, казалось, хотел что-то добавить, но осекся.

— Я ожидала большего энтузиазма, — тихо сказала она.

Он хотел прижать ее к себе, поцеловать, но побоялся показаться смешным.

— Мы оба здесь иностранцы. Нужно собрать огромное количество всяких бумаг, потом разбираться с придирчивыми чиновниками. И кто будет всем этим заниматься? Конечно, я.

— Прежде вам нужно преодолеть в своем сознании предубеждение по поводу брака и сделать мне предложение по всем правилам. Засуньте хоть ненадолго куда-нибудь в шкаф ваше строгое воспитание, ваши невозмутимость и сдержанность, скорее даже британские, чем японские, станьте же вновь тем человеком, который так красиво за мной ухаживал! Или, может, вы тоже поддались всеобщей панике по поводу конца света? Джина Мори — звучит неплохо. И испанское amor там явно читается… Все, как полагается!

Он подошел к ней и крепко обнял. Когда их губы соприкоснулись, у него из головы тут же улетучились все подозрения, все недовольство, которые были вызваны визитом Пинхаса. Он не был больше месье Мори, не был шестидесятилетним немолодым человеком, сомневающимся в своей мужской привлекательности. Он был только лишь влюбленным мужчиной.

Луи Барнав пригласил Фермена Кабриера пропустить после ужина по стаканчику красненького в «Бускара». Гарсон обслуживал их, брезгливо поджав губы и обмахиваясь веером, чтобы рассеять стойкую вонь от их одежды.

— Я ужасно разочарован. Конец света не состоялся. Что теперь с нами будет? Самое скучное во всей этой истории — что придется определяться со сроками, и потом еще куча невостребованных счетов, — проворчал Барнав.

— Ну может быть, на Земле и без кометы случится своя собственная катастрофа? — предположил Кабриер, потягивая вино.

— Как это? Я не понимаю, кто может быть ее причиной, уж явно не я.

— Я тут читал одну статейку про эксперименты в лабораториях. Представь себе полчища микробов, которых классифицируют по их вредоносности: холера, чума, сибирская язва, оспа, бешенство… Копнем поглубже, представим какого-нибудь рьяного профессора, который решит скрестить чуму с оспой, чтобы создать неизвестную напасть.

— А это возможно?

— А почему нет? Скрещивают же разных собак или коров для улучшения породы. Знаешь ли ты, как появился першерон? Я привожу в пример лошадей, поскольку в них разбираюсь.

— Да я тоже с ними имел дело, когда работал на компанию. Не хочу тебя обидеть, но мне глубочайшим образом наплевать на их генеалогическое древо.

— Он родом с Востока, вот так-то, мсье. Таких жеребцов выращивали много веков подряд арабы. Затем постарались животноводы-селекционеры, и в итоге это самая мощная в мире тягловая лошадь.

Барнав допил до дна и задумчиво посмотрел на стакан.

— А в общем-то ты прав, если люди производят оружие и взрывчатые вещества, от раза к разу все смертоносней, почему бы не заняться разведением микробов? Достаточно набрать полную пипетку этих тварей, забраться на Эйфелеву башню да и вывалить их на Париж! Заболеют все от моста Трокадеро аж до Томбукту!

— А ты как думаешь, пожалеем, что ли? Уже безжалостно были уничтожены краснокожие, африканцы и австралийские аборигены. Мы привыкли ни в чем себе не отказывать.

— Но ведь это может обернуться против нас самих!

— Да, и тогда откроется седьмая печать.

— И что будут печатать?

— Ты чего, это же из Библии, Апокалипсис!

— Да уже началось. У человека глаза завидущие, руки загребущие, он убивает, чтобы съесть, губит все на своем пути. Идет войной на брата, на зверей, на деревья. Это не конец света, это конец нашего мира, просто он произойдет не в одночасье.

— Ну тогда угощу тебя еще рюмашкой.

Кабриер сделал знак молчаливому официанту и встал перед стеклянной дверью.

— Ты видел, какие красивые звезды?

— Они прекрасны, как цветы в поле.

— А ведь есть люди, которые никогда не смотрят ни на звезды, ни на цветы.

— И на облака, на тучи, что клубятся на небе в бурю. Ветер стучит и завывает под крышей, а им хоть бы хны, они глухи как тетери.

— А еще сверчок, который поет в очаге. Он многое может поведать нам, тот сверчок.

— А запахи! Когда я вдыхаю запах тины под Новым мостом, вспоминаю море, корабли, дальные страны, куда я путешествовал в незапамятные времена и куда никогда уже не вернусь.

— Они не знают, откуда в Париже можно любоваться великолепными закатами. Они ненавидят гулять, они вечно торопятся. Их жизнь проходит, подобно душному летнему дню, и они умирают, даже не подозревая, что в мире столько совершенно бесплатных радостей! А все остальное — суета сует, наружный глянец.

— Это уж точно. Знаешь, пожалуй, пусть конец света подождет, на свете так много прекрасных вещей!

Они чокнулись и жадно выпили. Гарсон, случайно услышав глубокомысленный вывод Барнава, вынул из кармана фотографию и вгляделся в нее. Невеста улыбалась ему. Ее звали Филомена, и у нее были милые карие глазки. Парень залихватски присвистнул: будущее представлялось весьма многообещающим.

Виктор приготовил ужин. Он вернулся из глубины квартиры, неся блюдо сандвичей с паштетом, картофельный салат и бутылку вина. Поставил все это на круглый столик, подошел к Таша, которая стояла перед мольбертом.

— Мадам, кушать подано, — прошептал он ей в ухо.

— Пойду уложу Алису.

— Не надо, пусть пока поиграет.

Малышка перенесла все свои игрушки на кровать в альков. Она кормила их и укладывала спать, гладила по головке и бранила за провинности, как настоящая мамаша. Время от времени Алиса тыкала пальцем в портрет Кэндзи, висящий на противоположной стене, и строго говорила:

— Тисе! Кензи будет селдиться.

Виктор, глядя на нее, вдруг остро ощутил, что вчерашний младенец превращается в девочку. Какой она вырастет? Какое у взрослой Алисы будет лицо, какая фигура? Долго ли еще он и Таша смогут направлять ее жизнь, как быстро она станет самостоятельной и независимой?

Он глубоко вздохнул от нахлынувших чувств, откупорил бутылку Вальполичеллы[72], налил вина в бокал и вернулся к Таша.

— Дорогая, если кто-то причинит зло нашей дочке, ты станешь мстить или нет?

Она удивилась вопросу, положила кисточку в стаканчик и задумчиво ответила:

— Вот странно, представь себе, что я об этом думала совсем недавно. Воспоминание о погроме в Житомире меня преследует, мне до сих пор снятся кошмары. Не знаю, хватило бы мне смелости и физических сил, но скорей всего, я могла бы решиться даже на убийство.

Лицо Колетт Роман внезапно возникло пред глазами Виктора. Она улыбалась и кивала головой.

— Алиса, у меня для тебя подарочек. Угадай, что у меня в кармане?

Девочка подошла к нему, залезла пухленькой ручкой в карман. Вытащила пакет, перевязанный узенькой синей лентой, не церемонясь, сорвала обертку.

— Мистер Кроко!

Она прижала крокодила к сердцу и побежала знакомить с остальными плюшевыми домочадцами.

Послесловие

16 февраля 1899 года, в десять тридцать пять вечера директор префектуры полиции принял телеграфную депешу, подписанную Надо, офицером запаса.

Господин Президент Республики скончался от удара

Галантный Феликс Фор, прозванный «президент-Солнце», закончил свои дни на Елисейских полях, в маленькой голубой комнате, где он принимал свою любовницу, прелестную Маргерит Стенель.

Где-то часов в пять дня звон колокольчика поднял на ноги всех в доме. Охрана прибежала и обнаружила президента ничком на диване. Он хрипел, вцепившись одной рукой в волосы мадам Стенель, полуодетой, полуживой от страха. Ее тихонько выпроводили через заднюю дверь, выходящую на улицу Сент-Оноре. Прибыл врач. Легенда гласит, что в дверях он спросил: «Президент еще в сознании?»

— Нет, доктор, он уже остался один[73].

Официальные заявления не содержали ни намека на присутствие мадам Стенель при кончине президента. Общепринятая версия такова: президент после продолжительной и мучительной агонии умер от кровоизлияния в мозг. Народная молва тем не менее тотчас окрестила мадам Стенель «мадам Катафалк». Разговоры постепенно унялись, дело было замято.

Жорж Клемансо, глава партии дрейфусаров, написал в газете «Заря»: «Я голосую за Лубе».

18 февраля Эмиль Лубе был избран президентом Республики. Этот шестидесятилетний осторожный человек, скорее консерватор по убеждениям, во время горячего обсуждения дела Дрейфуса никак не высказывался, но было ясно, что он осуждает позицию военных. Его приход к власти вызвал негодование националистов, особенно Поля Деруледа, ветерана войны 1870 года, рьяного антидрейфусара, который организовал вместе с Анри Мартеном «Лигу патриотов», девизом которой было: «Кто идет? Франция. Жива пока!» Этот прозаик был популярен среди школьников, которые переписывали на обложки тетрадок его воинственные реваншистские вирши, призванные пробудить в них боевой дух:

Да здравствует бомба!

Да здравствует бомба!

И пусть все разрушит, во веки веков!

Да здравствует бомба,

Да здравствует пушка!

Так начался первый день века.

Французы проявляли беспокойство. Власти собирались ввести подоходный налог. Народ считал, что это в духе старого режима. Богатые все равно найдут способ увильнуть. Рабочий класс и мелкие служащие страдали от уменьшения зарплат, роста цен — экономических последствий кризиса. Налог на собственность был окончательно введен только 15 июля 1914 года законом о финансах. Однако в 1899 году на вопрос: «Что такое француз?» журнал «Чтение для всех» дал ответ: «Это имущество, подлежащее обложению налогом».

В 1899 году государственные расходы дошли до трех миллиардов четырехсот семидесяти четырех миллионов золотых франков. Государственный долг возрос до тридцати трех миллиардов. Среднестатистический гражданин задавался вопросами: «Почему коммерческий экспорт немецких соседей выше, чем у нас? Как поднимать сельское хозяйство, промышленность и торговлю, если все ресурсы, вместо того, чтобы поступить в общее пользование, поглощаются бюджетом в пользу правящего класса за счет тех, кто работает и производит материальные ценности?»

В газете «Иллюстрасьон» за 3 июня появилась карикатура на тему экономического курса Отель-де-Виля: «Будущее? Будущее за нефтью!»

В ожидании светлого будущего прилавки заполонили два весьма востребованных товара: алкоголь и табак. Более четырех пятых потребления крепких напитков приходилось на рабочий класс. Продажа сигар, сигарет, курительного, нюхательного и жевательного табака принесла государственной казне более двухсот миллионов за первые шесть месяцев 1899 года.

23 февраля в Соборе Парижской Богоматери состоялись похороны Феликса Фора. После церемонии войска, прощавшиеся с президентом, возвращались в казармы Нейи. На площади Наций их поджидал Поль Дерулед. Он схватил за поводья лошадь генерала Роже, командира одной из частей, и закричал ему: «О мой генерал, двинемся на Елисейские поля!» Генерал Роже проигнорировал его слова. Тогда Поль Дерулед со своими товарищами проник во двор казармы и там продолжал взывать к солдатам. Его пытались прогнать, но он не уходил. Пришлось его арестовать.

31 мая трибунал департамента Сены вынес ему оправдательный приговор.

Но у сторонниов Дрейфуса тоже был свой повод ликовать. 3 июня кассационный суд опротестовал судебный приговор 1894 года и вынес решение репатриировать капитана Дрейфуса с острова Дьявола, чтобы он мог предстать перед новым военным советом. Большинство судебных служащих считали совершенно очевидным, что Дрейфус не писал той служебной записки, которая явилась причиной его осуждения.

Националисты были вне себя от ярости. Они организовали демонстрацию на ипподроме в Отёе, где Эмиль Лубе должен был присутствовать при скачках с препятствиями. На президента накинулись клубные джентльмены с бутоньерками из белых гвоздик в петлицах. Барон Кристиани ринулся на официальную трибуну и ударом тросточки сплющил в лепешку президентский цилиндр.

11 июня левые устроили свою демонстрацию, в которой приняли участие множество рабочих, которые несли красные знамена. Это знамя на многие годы стало символом ниспровержения старого мира.

Срочно требовалась сильная власть. 22 июня Пьеру Вальдеку-Руссо, блестящему адвокату пятидесяти трех лет от роду, сенатору департамента Луара, было поручено сформировать кабинет «республиканской защиты». Большинство левых сгруппировались вокруг Вальдека-Руссо, защищая прежнюю власть. В ответ националисты резко вильнули вправо.

Во главе военного министерства встал генерал маркиз Галифе, которому маневры генерального штаба вокруг капитана Дрейфуса казались полным абсурдом.

9 июня капитан Дрейфус на крейсере «Сфакс» покинул остров Дьявола и в ночь с 30 июня на 1 июля прибыл на Киберон. На специальном поезде, а затем в отдельном ландо его повезли с вокзала Орей в военную тюрьму в Ренне. Одет он был в синий костюм и черную мягкую фетровую шляпу, поседевшие волосы коротко стрижены. Обветренное лицо осунулось, рыжие усы повисли, плечи ссутулились, все говорило о смирении, лишь внимательный взгляд сквозь лорнет и решительная походка не вписывались в эту картину.

Одновременно с тем, как Дрейфус впервые предстал перед военным советом в Ренне, правительство в Париже отменило вердикт об освобождении Поля Деруледа. Сенат посредством Высокого трибунала вменил ему в вину заговор против государственной безопасности. Гонениям подверглись также руководители «Лиги патриотов», «Роялистского союза молодежи» и «Антисемитской лиги», возглавляемой Жюлем Гереном.

14 июля был ранен из огнестрельного оружия мэтр Лабори, который за год до этого был адвокатом Эмиля Золя, а теперь ассистировал мэтру Деманжу в защите капитана. Личность стрелявшего так и не была установлена. Рана оказалась не слишком серьезной, но адвокату потребовалось несколько дней отдыха.

Пока в Ренне роились генералы, политики, журналисты и фотографы, привлеченные судебным процессом, Жюль Герен с четырнадцатью соратниками забаррикадировались в здании «Лиги патриотов» на улице Шаброль, 51. Оккупанты назвали свое мероприятие «Великий закат Франции», пародируя франкмасонов с их «Великим восходом Франции». Так они надеялись избежать судьбы, уготованной Полю Деруледу. По сообщениям прессы, у заговорщиков были карабины Винчестер, револьверы, топорики, арсенал оружия и канистр с кипящим маслом, расположенный вдоль крыши. Префект полиции Лепин распорядился отключить воду и свет в их цитадели. Воители Герена на полном серьезе приготовились к осаде, они скудно подпитывались за счет припасов, которые им поставляли их сторонники, укладывая их на верхние этажи омнибусов, при этом скандируя: «Долой евреев! Да здравствует армия!». Они выдержали тридцативосьмидневную осаду голодом, а потом «Форт Шаброль» был сдан.

Свидетельница со стороны защиты, графиня де Мартель, писательница, известная под псевдонимом Жип, ответила президенту Высокого суда, который спросил, какова ее профессия: «Антисемитка!»

9 сентября трибунал в Ренне признал офицера Альфреда Дрейфуса виновным. Он был приговорен к десяти годам тюремного заключения. При этом судьи подписали прошение о помиловании. За границей отметили, что Франция «отреклась от человечности». Американцы объявили бойкот Всемирной выставке 1900 года.

Президент Лубе подписал прошение о помиловании 19 сентября. Дрейфус был освобожден, но не оправдан. Только в 1906 году кассационный суд подпишет его реабилитацию.

А Париж тем временем все обновлялся и хорошел. В январе была запущена семикилометровая линия трамвая на электрической тяге. Стартовал трамвай на площади Бастилии, до бульвара Дидро маршрут проходил под землей. У ворот Пикпус трамвай приходил на край Венсенского леса, а потом ехал на конечную, ворота Шарантон.

Воскресенье 9 июля — памятная дата для летописей общественной гигиены: окончательно была достроена система сточных вод, городская канализация, стоившая городу всего ничего — шестьдесят шесть миллионов.

Теперь было понятно, что метрополитен, соединяющий Венсенские ворота с воротами Майо, еще не будет пущен к моменту открытия выставки 1900. Тем не менее столица представляла собой сплошную стройку. На левом берегу Сены сооружали иноземные дворцы. Если смотреть с моста Альма, казалось, что перед тобой появляется огненный пасьянс, сияющие силуэты. Строительство итальянского павильона, турецкий павильон, строить который начали в сентябре, и американский, у которого строительные леса уже достигли второго этажа. На очереди были австрийский, боснийско-герцеговинский и венгерский павильоны.

Прокладка тоннеля на улице Данте (V округ) практически уничтожила старинный квартал Сен-Северин. Некоторые дома XIV и XV веков безжалостно стерли с карты города. Не пощадили и Шато-Руж, старинный отель «Гарансьер», ставший в 1840 году притоном, принимавшим клошаров и старьевщиков, которые выпивали вместе и валились спать.

19 ноября состоялась торжественная инаугурация «Триумфа Республики» Далу, заказанная Эмилем Лубе. Скульптурная группа, более соответсвующая духу XIX века, пришла на смену немалому количеству средневековых домиков! Возле Отель-де-Виля сформировался огромный кортеж и под торжественные марши дошел по улочкам и переулочкам до площади Наций. Процессия обогнула площадь, где была установлена официальная трибуна — сколько трибун Третьей республики не было построено в свое время — и памятник, затем спустилась в предместье Сент-Антуан до площади Бастилии по установленному отныне и во веки веков маршруту.

Школьники вернулись на занятия. Государственные служащие на каникулах добивали последних куропаточек. Бродячие торговцы жарили каштаны перед уличными кафе. Едва-едва начиналась осень, но после жаркого лета казалось, что зима уже на пороге. Трубочисты сбились с ног: все горожане одновременно захотели почистить свои очаги, трубадуи были нарасхват.

Трубадуи и прочие трубадуры из числа деятелей искусств пытались захватить музыкальные и театральные подмостки, и в том числе колонны Морриса! Среди этих людей можно назвать следующих известных личностей.

Вернувшись из английской ссылки, Эмиль Золя предложил своим читателям первое из «Четырех Евангелий», «Плодовитость», роман о рождении ребенка. Вышли в свет также «Сад пыток» Октава Мирбо, «Плохо прикованный Прометей» Андре Жида, «Земля умирает» Рене Базена, «Стихотворения» Стефана Малларме, «Мертвые говорят» виконта де Вогюэ, «Отблески на темной земле» Пьера Лоти, «И будем есть сено» Вилли. Появились также переводы на французский книг «Фома Гордеев» Максима Горького, «Воскресение» Льва Толстого, «Бремя белого человека» Редьярда Киплинга, «Ветер в камышах» У. Б. Йейтса.

В театре Сары Бернар представляли «Гамлета». В Опера-Комик можно было посмотреть «Золушку» Анри Каена, Поля Коллена и Жюля Массне. «Дама от Максима» Жоржа Фейдо прошла при полном аншлаге. В Комеди-Паризьен поставили водевиль Тристана Бернара «Что мы думаем об англичанах». Пьеса того же автора «Октав, или Планы супруга» была поставлена в театре ужасов «Гран-Гиньоль», а пьеса «Новобрачная из Туринг-клаба» угнездилась в «Атенее» Луи Жуве.

Во всем мире увеличилась смертность от рака. Например, в Англии в 1840 году от этой болезни умирал один человек из 5640, а в 1899 году уже из 518.

Как обычно, смерть делала свой выбор среди смертных. Вот кто удостоился посмертного некролога. Франсиск Сарсей (писатель, журналист, драматический критик), Анри Бек (драматург), Виктор Шербулье (писатель и критик), Эдуар Пейрон (драматург, поэт и журналист), Эмиль Эркман (писатель), Людвиг Бюхнер (немецкий философ и писатель), Роза Бонер (французская писательница), Альфред Сислей (английский художник-импрессионист, живший во Франции), композитор Эрнест Шоссон, Утагава Ёситаки (японский художник), а также Ла Кастильоне (Вирджиния Ольдоини, пьемонтская аристократка, которая была любовницей Наполеона III) и многие другие.

Один парижский гражданин потребовал спилить деревья в сквере за Собором Парижской Богоматери, поскольку, хотя они необыкновенно хороши, они скрывают абсиду памятника. К счастью, этот кощунственный акт запретили.

К вопросу о кощунственных актах: возник заговор против хирургов, их настоятельно принуждали брить бороды. Этот символ мужественности, считала общественность, представляет собой настоящее гнездо микробов, которые не может обуздать ни расческа, ни всякие антисептические присыпки. Хирурги сопротивлялись, вполне хватило, что им навязали обязательную чистку ногтей и ношение маски.

Общественное мнение стало гораздо меньше волноваться на тему бедствий, производимых разными видами оружия. «Пэлл-Мэлл газет» захлебывалась восторгом по поводу изобретения пули «дум-дум»:

«Дайте английским солдатам пулю, которая при малейшем ранении будет давать жесточайшие разрывы, и враги Англии дважды подумают, прежде чем столкнуться с английскими войсками».

На это газета «Иллюстрасьон» ответила:

«Иллюзорная надежда! Ведь ваши враги озаботятся, прежде чем вступить в сражение, разрывными снарядами, перед которыми ваши “дум-дум” — детский лепет на лужайке. Спросите лучше у папаши Крюгера, в Трансваале, позволит ли он застать себя врасплох. А буры-то хорошо стреляют!»

Буры — потомки голландских и французских колонистов, которые основали поселения в Южной Африке, первые в 1652 году, другие в 1685 году в связи с отменой Нантского эдикта. Англичане начали их угнетать и притеснять, а в 1795 году начали поселяться в этих местах с тем, чтобы в 1815 объявить себя хозяевами мыса. Буры в 1840 году отступили к Наталю, а три года спустя их выбили из города. Тогда они отступили к рекам Оранжевой и Вааль и организовали там свободную Оранжевую республику. Но англичане вновь победили их, и десять тысяч буров форсировали Вааль и основали Республику Трансвааль. В 1852 году англичане признали независимость двух бурских государств, но в обход всех договоренностей в 1877 году решили поместить Трансвааль под свой протекторат. Из этого ничего не вышло, и начиная с 1881 года Южно-Африканская Республика жила по своим законам.

Однако объектом британских притязаний стали золотые рудники, которые открывались и активно разрабатывались в этом районе. Опять бурам пришлось защищать свою территорию. Земледельцы и скотоводы, они при этом были неплохими стрелками и отличными солдатами. Они сохранили законы и обычаи своих предков, семья у них организовывалась по патриархальному принципу, они рано женились и рожали много детей.

Их глава, генерал Жубер, взял на себя управление военными делами. В Великобритании Джозеф Чемберлен и его сподвижник Сесил Родс, полновластный хозяин английской Южной Африки и огромных примыкающих к ней территорий (так называемой Родезии), формируют в общественном мнении представление об английских владениях в Африке от мыса Игольный до Каира. В деле был замешан меркантильный интерес: английские финансовые компании, созданные для эксплуатации трансваальского золота, стремились избавиться от арендной платы, которую приходилось выплачивать Южно-Африканской Республике.

Кабинет в Лондоне объявил, что их цивилизационный долг — противостоять тирании буров, угнетающих местных туземцев — зулусов и готтентотов. Среди иностранных эмигрантов (уитлендеров), живущих в Трансваале, стали разжигать возмущение режимом президента Поля Крюгера, прозванного Дядюшка Поль, смелого и упрямого крестьянина. Он принял решение присоединиться к свободной Оранжевой Республике.

В середине 1899 года переговоры между Трансваалем и Англией были прерваны. 11 октября Англия объявила войну двум южноафриканским государствам. Англичане маршировали по улицам, распевая во все горло «Правь, Британия!» и потрясая Юнион-Джеком[74]. Все были убеждены, что штурм Претории — это детские игрушки, и оставались глухи к словам некоторых пессимистов, утверждавших, что буры, хотя в их вооруженных силах всего шестьдесят тысяч солдат, отважны и хорошо тренированы, и что это только начало несправедливой войны…

Удастся ли англичанам вырвать этот, как они сами его называли, «гнилой зуб империи»? В любом случае научно-технический прогресс вдохновил одного американского дантиста на идею укреплять больные зубы, вгоняя в корень металлические штырьки и заливая вокруг цементом. За несколько минут зуб с дуплом преображался в монолит, стойкий к внешним воздействиям.

Но в каком бы состоянии ни находилась зубная эмаль жителей Земли, по мнению профессора астрономии Венского и Пражского университетов Рудольфа Фальба, им предстояло вскорости стать космической пылью. 13 ноября 1899 года между двумя и пятью часами дня комета Якобини должна была столкнуться с нашей планетой. Выброс тепла в результате этого удара должен был быть такой, что обоим небесным телам предстояло исчезнуть.

Но комета пощадила нашу старую добрую Землю, где возродился из пепла огромный диплодок[75], восстановленный благодаря исследованиям Музея естественной истории Карнеги.

В этом году родилось множество замечательных людей, среди которых американский танцор и певец Фред Астер, французские композиторы Жорж Орик и Франсис Пуленк. Американский пианист, композитор и руководитель оркестра Дюк Эллингтон. Американские актеры и актрисы Хамфри Богарт, Джеймс Кэгни, Глория Свенсон. Французские актеры Марсель Далио и Шарль Буайе. Аргентинский писатель Хорхе Луи Борхес. Бельгийский писатель и поэт Морис Карем. Французский художник и поэт бельгийского происхождения Анри Мишо. Писатель, поэт и литературный критик русского происхождения Владимир Набоков. Французский писатель-сюрреалист Бенжамен Пере. Английский писатель Невил Шют, живший в Австралии. Французский поэт Франсис Понж, писатель-сюрреалист Роже Витрак, писатель Луи Гийу. Британский драматург Ноэль Коуард. Американский писатель Эрнест Хемингуэй. Деятель французского Сопротивления Жан Мулен, убитый фашистами в 1943 году. Американский фотограф венгерского происхождения Артур Феллиг, прозванный Уиджи. Французский фотограф, художник и скульптор Дьюла Халас (Брассай), тоже по происхождению венгр. Самый знаменитый американский гангстер Аль Капоне, прозванный Крестным отцом, родом из Италии… И англо-американский режиссер Альфред Хичкок!

Родись он чуть пораньше, сумел бы в детстве насладиться первыми фильмами Жоржа Мельеса, братьев Люмьер и Шарля Пате.

Среди лент, выпущенных в 1899 году, можно отметить «Дело Дрейфуса» и «Спиритический сеанс» Жоржа Мельеса, «Последний день Помпеи» Роберта Уильяма Поля, «Скандал над чашкой чая» Джорджа Альберта Смита, «Злодеяния телячьей головы» Фернана Зекка, а также множество документальных фильмов. Кинематограф постепенно становился еще одним видом искусства, седьмым по счету.

Никакого сомнения, что будущий сэр Альфред в эти годы снял бы какой-нибудь концептуальный саспенс и назвал его «Последние дни телячьей головы над чашкой чая. Спиритическое дело», а вдохновляющим мотивом этого фильма стало бы обидное несовпадение конца века и конца света.

Примечания

1

Бульвар Клиши — центр ночной жизни Парижа (Здесь и далее «звездочками» отмечены примеч. пер.).

2

Rue des Martyrs — «улица мучеников» по аналогии с «Горой мучеников», Монмартром.

3

Aутодафе — зд.: приговор, который будет приведен в исполнение.

4

1 Подлинный текст афиши, опубликованный театром-кабаре «Небытие» в конце октября 1899 года (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. автора.).

5

1 Шарль Ле Барги, (1858–1936) — секретарь «Комеди-Франсез» с 1887 по 1916 г.

6

Известные французские актеры «Комеди-Франсез» в XIX–XX вв.

7

Одеон — Знаменитый парижский театр.

8

Сцена из «Сатирикона» Петрония: разбогатевший вольноотпущенник Трималхион, невежественный и кичливый, созывает на пир образованных бродяг и хвастается познаниями в искусстве и литературе.

9

Речь идет о деле Дрейфуса. Подробнее см. послесловие к роману К. Изнера «Маленький человек из Опера».

10

Анатоль Франс (1844–1924) — знаменитый французский романист и критик. Эдуард Вюйар (1868–1940) и Пьер Боннар (1967–1947) — живописцы.

11

Почтовый стан, или почтовая станция — место, где путешественники отдыхали и меняли почтовых лошадей.

12

Жан Огюст Доменик Энгр (1780–1867) — французский художник, лидер европейского академизма XIX в.

13

«Чтение для всех» — парижский журнал к. XIX — н. XX вв.

14

1 Уличный шансон, исполняемый певицей Эжени Бюффе.

15

1 Дезире Макар — торговец лошадьми и хозяин живодерни, его имя стало нарицательным.

16

Имеется в виду Вторая англо-бурская война (1899–1902 гг.)

17

1 С 1955 года сквер Опера-Луи-Жуве.

18

Названия японских городов.

19

Синоним «харакири».

20

Босацу — в японской буддийской мифологии бодхисаттва, который воплощает дух просветления.

21

Французские актрисы к. XIX вв.

22

Фарандола — провансальский хороводный танец.

23

Жанна Дельвер (1877–1949) — знаменитая французская актриса.

24

Опопанакс, гелиотроп — растения, ароматические смолы.

25

Мушка, или желтый карлик — старинная карточная игра с необычными правилами.

26

Рудольф Фальб (1838–1903) — немецкий ученый-астроном.

27

Пьер-Жан Беранже (1780–1857) — французский поэт-сатирик.

28

Пер. А. Н. Апухтина.

29

1 Роман был опубликован в 1894 году.

30

Шлемазл, мешуга (евр.) — сумасшедший, не в своем уме.

31

Сатин-либерти — сорт блестящей мягкой шелковой (полушелковой) материи.

32

Баденге — насмешливое прозвище Наполеона III.

33

Эмма Кальве (1858–1942) — французская оперная певица.

34

Мидинетка (устар.) — молодая парижская швея.

35

Николя Пуссен (1594–1665) — французский художник-классицист.

36

Безик — карточная игра.

37

Жан-Батист Грёз (1725–1805) — французский художник-жанрист.

38

Зд.: полумера, временная помощь.

39

Из пьесы «Полиевкт» (акт 1, сцена 1), 1642 г.

40

1 Роман Мориса Леблана, автора книг об Арсене Люпене, вышедший в 1898 году.

41

Гектор Берлиоз (1803–1869) — французский композитор и дирижер.

42

Тильбюри — легкая открытая карета.

43

Старое название парка Монсо — Фоли де Шартр.

44

Kenavo — бретонское слово, означающее «до свидания».

45

Terminado (исп.) — закончен, завершен, готов.

46

Робер-Уден Жан Эжен (1805–1871) — знаменитый французский иллюзионист.

47

1 Жорж Мельес (1861–1938) — французский режиссер, один из основателей кинематографа.

48

* В 1798 году в Париже некий Робертсон терроризировал зрителей своим «фантаскопом». Сидя в темноте, публика действительно верила, что присутствует при сверхъестественных явлениях призраков и скелетов.

49

Зуавы — название элитных частей пехоты французских колониальных войск.

50

Остеохондроз, заболевание позвоночника.

51

Пифия (др. — гр.) — жрица-прорицательница.

52

Альфонс Карр (1808–1890) — французский писатель и публицист.

53

Набоб — некогда титул правителей в Индии. Здесь: богач.

54

Верцингеторикс (82 до н. э. — 46 до н. э.) — вождь, возглавивший восстание галльских племен против Цезаря.

55

Дамаст — материя с шелковой основой и шерстяным утком.

56

Огюстен Эжен Скриб (1791–1861) — французский драматург, специализировавшийся на комедиях и водевилях.

57

Жерар де Нерваль (1808–1855) — французский поэт-романтик, автор исторических драм и оперных либретто.

58

Один из первых бульварных театров в Париже.

59

Verba volant, scripta manent (лат.) — слова улетают, написанное остается.

60

Микадо — древний титул правителя Японии.

61

Леер (нидерл.) — туго натянутый трос на судне.

62

Маниту — «великий дух» в мифологии индейцев.

63

Вольтижировка — вид конного спорта с акробатическими упражнениями.

64

1 Режиссеры фильмов, соответственно, — Джеймс Стюарт Блэктон (США), Шибата Цунекиши (Япония), Джеймс Уильямсон (Великобритания), Фруктуос Хелаберт (Испания).

65

Агуардиенте — испанская водка.

66

Гратен — блюдо, запеченное в духовке до образования корочки.

67

Горгульи — фантастические животные.

68

Фризы — декоративные украшения собора.

69

Шпалеры — система решеток с вьющимися растениями.

70

Ригель — несущие элементы постройки.

71

Кипсек — альбом гравюр, рисунков, репродукций.

72

Вальполичелла — итальянское вино.

73

По-французски фраза «Президент еще в сознании?» (Le président a-t-il encore sa connaissance?) может быть понята как «Президент еще принимает свою знакомую?».

74

Юнион-Джек — флаг Великобритании.

75

Диплодок — род динозавра.

Content

Клод Изнер
Полночь в Часовом тупике

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Эпилог

Послесловие

Примечания