Светлана Чехонадская

Пейзаж с убийцей

Глава 1

РОЗОВЫЙ ПАКЕТ

Елена приехала со съемок перед обедом. Задание было пустяковым — она такие любила. Пара планов (оператор даже не потребовал указаний, что снимать), интервью, любое слово в котором можно было предсказать заранее…

Пока ехали по городу, надолго застревая на каждом светофоре, она набросала закадровый текст и хмуро помахала рукой перед лицом. В телекомпании все, кроме нее, курили. Платили у них немного, поэтому курили дешевое. Она ненавидела эти поездки в тесной «газели»: сизый дым успевал пропитать одежду, сумку, волосы. Кажется, и внутренности становились прокопченными.

— Сколько можно! — наконец не выдержала она. — Окна же не открываются!

— Все-все! — Оператор бросил окурок на пол и загасил ботинком. — Не буду! — Настроение у него было хорошее, съемок больше в расписании не стояло. Наклонившись к Елене, он сказал: — Хочу купить пластырь от курения. Помогает? Как думаешь?

Изо рта у него несло перегаром.

— Не надо. Лучше кури, — попросила она.

Шофер-азербайджанец тихо сказал что-то на своем языке.

Наконец, приехали. Не дожидаясь оператора, нагруженного аппаратурой, Елена выскочила из машины. Не забыла оглядеть себя в стекле: отражение понравилось. «Минут за тридцать управлюсь, — подумала она. — Еще час дня, а я уже отработала. Молодец».

В редакции тихо догорал скандал. Новенькая — кажется, ее звали Юлей, — сидела вся красная, взъерошенная. Над ней нависал главный, делая вид, что казнь состоится с минуты на минуту. Глаза у него, впрочем, были веселые. Вся служба новостей расположилась полукругом, как в зрительном зале, чтобы не пропустить ни секунды представления.

— Что происходит? — шепотом спросила Елена, пробираясь к своему столу, и подумала, что похожа на опоздавшего зрителя, который ищет нужное место в темноте. Ведущая новостей отмахнулась: мол, ерунда, не стоит и рта раскрывать.

— И он прав! — крикнул главный. — Ты могла показать его жену под видом проститутки! Или его самого под видом маньяка. А почему нет?!

— Ей сказали сделать сюжет про беспризорников, — прошептала Елене ведущая новостей. — Она и наснимала первых попавшихся засранцев. Как они сидят на перилах и ни хрена не делают. А один мужик узнал в них своих сыновей. Прибежал сюда, развопился: «Они отличники, в кружки ходят! Вы что, не видели, как они прилично одеты?! Я в суд подам!» Ну, все как обычно.

Это, действительно, было обычно. Сюжет требуется сделать быстро, а беспризорники — они ведь только когда не надо на глаза лезут. Когда надо — попробуй их найди.

Елена когда-то пыталась снять несколько планов про несанкционированную торговлю. Так ни одной бабки в переходах не нашла! Она объехала с оператором всю Калужскую линию метро — никто не торговал ни яблоками, ни петрушкой, ни поддельными французскими духами. Пришлось снимать продавщицу цветов, она подходила по фактуре: толстая, в платке, какая-то нелегальная на вид. Опытная Елена сказала ей, что снимает цветы для рекламы, и на всякий случай указала оператору ракурс со спины — так, чтобы потом нельзя было придраться. Еще он снял руки с деньгами. Руки вышли хорошо: обветренные, грязные, тоже на вид криминальные.

«В такие хоть шприц с героином сунь, хорошо будет смотреться, — сказал оператор. — Скинь этот кадр в архив. Если будем про наркодилеров снимать, пригодится».

В общем, пошла эта цветочница под старушек-нарушительниц, а затем и под наркодилеров. А ведь, наверное, нахвастала подружкам, что ее телевидение для рекламы снимало.

— Я больше не бу-у-ду, — проныла Юля. — И потом, что он врет: «Отличники, в кружки ходят». Вы на них посмотрите — настоящие беспризорники. Сидят, плюются. Если они отличники, они должны дома сидеть, уроки делать. Сам выпускает детей в таком виде, а потом недоволен, что их за беспризорников принимают!

Елена не выдержала — все так же пригибаясь, вышла из комнаты. Дошла до эфирной, вытащила из стопки кассету с новостями, отмотала на Юлин сюжет.

«Да, Юля тупая, тут Митя прав», — подумала она, останавливая пленку. Митей звали главного, он как раз вчера с ней советовался насчет новенькой. «По-моему, тупая» — так он сказал. Теперь Елена видела: действительно тупая. Мальчики были одеты прекрасно. Только дурак мог принять их за беспризорников.

Разбор полетов тем временем закончился. Все затихли у своих компьютеров. Практиканты завистливо поглядывали на Елену: она строчила бесперебойно. Так же потом записывала закадровый текст — никогда не было, чтобы она читала второй дубль.

— Вот, что я забыл сказать… — В комнате снова появился главный. — Эта дурная мне голову заморочила своими лжебеспризорниками… От нас требуют одного человека на заклание.

— Какое заклание? — спросила пожилая Валентина, специалист по сюжетам на тему культуры.

— В виде командировки.

— Пусть едет Семен! — хором сказали все старожилы. — Он любит командировки. Он там пьет.

— Он у меня когда-нибудь допьется! — Шеф сделал суровое лицо. — Тем не менее, я бы его отправил… Но вы, друзья, забыли. Он в Белоруссии, в городе-побратиме.

— Бедные белорусы!

Не отрываясь от экрана компьютера, Елена слушала эти разговоры вполуха. Они ее не касались. Она могла не ездить в командировки, если не хотела (а она никогда не хотела), — Митя был ее старинный приятель.

Елена печатала последний абзац сюжета, проговаривая его про себя, чтобы ничто не звучало коряво, не было неприятных или смешных созвучий, чтобы у текста была модная интонация. Выходило красиво. Она радостно подумала в тысячный раз, что не ошиблась с профессией: каждый сюжет — это маленькое произведение. Его не напишешь, если нет вдохновения. И хотя оно всегда приходит, она, Елена, каждый раз пугается, что сегодня не придет, и этот страх тоже приятен.

Вдруг она поняла, что Митя смотрит именно на нее.

— Что такое? — спросила она, не оборачиваясь. — Я забыла надеть брюки?

— Нет, ты в брюках, — ответил Митя.

— Но не в бигудях?

— Нет… Кстати, правильно говорить «в бигуди». Это слово не склоняется.

— Я знаю, но мне так не нравится.

Она поставила точку и полюбовалась на страничку с текстом. Для этого она немного отстранилась от экрана. Митя ценил ее тексты в сюжетах. Из-за этого, а не из-за многолетней дружбы она была в телекомпании на особом положении.

— Думаю, что в командировку поедешь ты, — твердо произнес Митя.

Его новая подружка — Ниночка, практикантка из МГУ — хихикнула при этих словах. Втайне она подозревала, что Митя и Елена бывшие любовники: профессиональное уважение в качестве мотива для приязни отметалось ею начисто. Если главный Елену хвалил, Ниночка печалилась, если критиковал — ликующе смотрела, как новая фаворитка на вышедшую из монаршей милости маркизу Помпадур. При этом хорошо писать Ниночка не могла, не старалась и не училась.

— Здрасьте! — сказала Елена. — А чего это я-то? У нас молодых, что ли, мало?

— Знаешь, куда командировка?

— В Париж?

— В Новосибирск.

Народ обидно захохотал.

— В Новосибирск! — Елена вздохнула, глядя на текст: принтер зашумел, печатая страницу. — И что я там забыла, Митя? Свой бронхит?

Митя подошел ближе, взял еще теплую страницу с текстом, начал читать, завистливо хмыкнул уже на первом абзаце. Елена удовлетворенно наблюдала за его лицом, постепенно освобождаясь от уже не нужного вдохновения. «В Новосибирск», — бессмысленно повторила она и вдруг почувствовала, как дрожь холодным душем прошлась по спине.

— Что ты имеешь в виду, Митя?

— Лежаев едет в Новосибирск. На неделю. Мы должны сопровождать делегацию: они заказали документальный фильм. Условия там прекрасные: гостиница, еда, все по первому разряду. Погода, я узнавал, хорошая. Да и работы немного. Материал для десятиминутного фильма, который никто и никогда не будет смотреть, можно наснимать одним пальцем за полдня. Даже без камеры.

— Командировка на неделю? — спросила она.

— Да.

— А что же делать оставшиеся шесть с половиной дней?

— Глупый вопрос! — сказал оператор Костя. — Пить!

— Я не пью.

Оператор развел руками: мол, это твои проблемы.

— Поезди по городу… По окрестностям… — Тут в кабинете главного зазвонил телефон, и Митя быстро вышел.

— Я чувствую здесь какую-то тайну! — насмешливым басом произнесла редактор Ольга.

— А ты не знаешь эту историю? — спросила у нее Валентина. — Все же знают.

— А я вот не знаю!

— Она в ранней молодости проезжала на поезде мимо какой-то деревушки под Новосибирском и увидела, как убили человека. Причем, как-то очень странно. Да, Лена?

— Что значит «странно убили»? — спросила Ниночка.

— Медсестра скинула каталку с человеком в реку, — пояснила Валентина. — И не дала ему всплыть, пока он не захлебнулся. Лена, я правильно рассказываю?

— Медсестра — это действительно странно, — протянула Ольга. — А почему вы решили, что он захлебнулся?

— Ну, если человека держат под водой больше пяти минут, как ты думаешь, он захлебнется или нет? Он ведь человек, а не дельфин.

— А может, это был труп, — предположил Костя. — Медсестра выбросила в реку труп.

— Ты считаешь, что это более логично? Медсестры обычно так и делают?

— Ну, не более логично, но, во всяком случае, менее криминально.

— Я боюсь в реках нырять, — поежившись, призналась Юля. — Мне все время кажется, что увижу на дне утопленника. Вроде бы понимаю, что в море утопленников еще больше, но речная вода, она такая…

— Лена, что ты молчишь? — возмутилась Валентина. — Я правильно рассказала?

— В общих чертах, — сказала Елена.

— Может, это был труп? — снова спросил Костя. — Или муляж. Знаешь, есть такие муляжи, с ними МЧС отрабатывает разные ситуации. Помнишь, мы снимали? Кукла такая здоровая была на учениях. Ее даже как-то звали…

— Федор, — сказала молчаливая Настя.

— Тот, на каталке, был не муляж, — неохотно произнесла Елена. — Он шевелил руками.

— Это мог быть муляж нового поколения, — не сдавался Костя. — Такой электронный.

— В деревне под Новосибирском? — с сомнением спросила Ольга.

Юля хихикнула.

— А что? Сейчас уже обычные куклы, которые продаются в «Детском мире», умеют ходить, писают. Почему бы МЧС не иметь электронный муляж для учений? Хоть бы и под Новосибирском?

— Нет, это был человек, — сказала Елена. — Он был привязан к каталке, во рту у него был кляп. По-моему, это был старый человек. И вся история выглядела чрезвычайно странно. Ведь это была деревня… А тут медсестра в белом халате, в четыре часа утра, каталка… Она движется не по направлению к улице, где, по идее, должна стоять машина «Скорой помощи», а к полуразвалившимся мосткам на берегу речки… И это место закрыто со всех сторон кустами, стенами сараев, обрывистым берегом, железнодорожной насыпью, которая, в свою очередь, закрыта тополями… Происходящее видно только с одной-единственной точки: между тополями просвет в несколько метров. Вероятность увидеть то, что случилось, очень мала. Это если бы кто-то ехал в поезде и почему-то не спал в четыре часа утра, а стоял у крайнего окна одиннадцатого вагона, и поезд внезапно остановился в неположенном месте, и это крайнее окно совпало с просветом в тополях…

— Как и произошло в твоем случае. — Это был не вопрос, а утверждение редактора Ольги.

— Как и произошло в моем случае, — согласилась Елена.

— Ну, в общем, забавная история… Она тебя мучает?

— Можно и так сказать. Я бы, конечно, хотела знать, что там произошло. Раскрыли ли преступление, наказали ли преступника. Почему был выбран такой странный способ убийства. И за что убили, кстати.

— Все это может иметь и какое-то другое объяснение, — сказала Юля. — Я имею в виду что-то очень простое и совсем не криминальное.

— Медсестра помогала старикану принимать утренние ванны? — предположил оператор Леша, до этого молчавший в своем углу. — Скажем, у него была подагра, и помогали только утренние ванны продолжительностью пять минут. — Выдвинув свою версию, он заржал, довольный.

— Могли быть и особо извращенные сексуальные игры, — вкрадчиво сказала тихоня Настя и покраснела.

Все засмеялись.

Елена тоже улыбнулась. Никто, кроме Мити, не знал, что разными вариантами этой истории забит целый ящик в ее письменном столе. «Ты талантливая! — когда-то говорил ей Митя. — Остановись на одной версии, допиши до конца, и ты освободишься».

— Юлька права. Объяснение, скорее всего, будет простым и смешным, — сказала Валентина.

— Пра-авда… — протянула Ниночка. — Вот у меня тоже случай был однажды. Сижу на подоконнике, а у нас окна на Ленинский выходят, и вдруг вижу, по противоположной стороне улицы идут два парня. Один из них остановился, и вдруг — раз! — достает из ширинки член, расправляет его так неторопливо и дальше идет. А спутник его прямо умирает от восторга.

Народ от неожиданности опешил. В службе новостей установилась гробовая тишина, которая секунду спустя взорвалась хохотом.

— Нет, вы слушайте, что дальше было! — обиделась Ниночка. — Этот идет, а член его во все стороны болтается! Здоровый, чуть не до колена!

— Ты, конечно, сразу на улицу выбежала?

— Нет, ну я серьезно!

— Так ты догнала его, скажи? По переходу бежала?

— Прямо! Она так бежала, что машины останавливались в сантиметре от нее, визжа тормозами! Как в боевиках!

— Вы чего развеселились? — главный высунулся из кабинета, но тут же скрылся: у него на столе зазвонили сразу два телефона.

— Ну дайте досказать!

— Дайте ей досказать или убейте ее!

Постепенно веселье стало стихать.

— Я, конечно, глаза пару раз протерла, но нет: чешут по Ленинскому, член болтается, и никто в обморок не падает. Более того, им навстречу идет милиционер. Ну, думаю, сейчас этого придурка арестуют. Мент, действительно, остановил их, что-то сказал, но без наручников, без стрельбы, интеллигентно так… Парень член заправил и дальше пошел!

— И в чем же мораль? — спросила Ольга.

— В том, что я несколько лет мучилась…

— Отчего за ним не побежала?

— Хватит! — Ниночка рассердилась. — Я не могла понять, что это было! Как это можно ходить в таком виде по Ленинскому проспекту, и почему милиция за это не арестовывает. Так прошло пять лет. Пять! И вдруг я встретила одну девчонку у нас на курсе, она живет напротив меня. Как-то разговорились, то да се, я ей и рассказала эту историю. А она говорит: «Я эту сцену видела. Это было прямо под моими окнами — вот совпадение, а! — Он не член достал из ширинки, а какой-то пакет из кармана, из дырки, наверное. Розовый такой пакет. Тебе издалека показалось, что это член. Ему мент замечание сделал, вот и все».

— Господи! Ну и проблемы у нынешней молодежи! — вздохнула Валентина. — Это чем у человека голова забита! Пять лет она думает, что там у кого болталось!

— Не что болталось, а почему не задержали! — высокомерно ответила Ниночка, не глядя в ее сторону. Мать-одиночку Валентину молодые недолюбливали.

— Забавно будет, если твое наваждение тоже окажется розовым пакетом, торчащим из дырки, — сказал Митя, выглядывая из кабинета. Оказывается, он внимательно слушал Ниночкину историю. — Ну что, Елена, билет тебе берем? Между прочим, полетишь бизнес-классом. Лежаев-таки не чмо, денег дает.

— Ну, если бизнес-классом… — протянула Елена. — То, конечно, глупо отказываться.

…Белая фигура в ее памяти легонько толкнула каталку, мостки запрыгали, задергался и привязанный человек с кляпом во рту. Его лицо было темным: настоящий деревенский житель с обветренным лбом и щеками.

За пару минут до этого, пока поезд еще шел, она успела разглядеть единственную улицу поселка: парадную сторону тех дворов, что теперь еле виднелись за лопухами своими слепыми сараями.

Увидев сцену на берегу, она подумала: «На улице не было «Скорой помощи». Откуда в этой глуши взялась медсестра? Наверное, сиделка… Ишь ты, как они тут цивилизованно живут, в деревне…» Она тогда не была уверена, что человек привязан — скорее, туго спеленут простынями. И насчет кляпа первая мысль была, что это кислородная маска. Она даже поискала глазами медицинский катер у берега, стараясь объяснить себе странную траекторию движения медсестры с каталкой. А когда мостки запрыгали, когда тележка с человеком весело нырнула в воду и немедленно ушла на дно, видимо, завалившись на бок, она решила, что спит, и резко выдохнула. Оказывается, увидев падение каталки с человеком в воду, она задержала дыхание — как бы из солидарности — и держала его под усиливающиеся удары крови в ушах. В глазах потемнело. Вода над упавшим человеком успокоилась. Поезд дико завизжал, словно наехал на поросенка. Пол под нею качнулся.

А потом тополя сомкнулись снова…

— А в бизнес-классе вино бесплатное? — спросил Костя.

— Тебе-то что за дело? — Валентина достала пудреницу и внимательно изучила морщины у глаз. — Тебя не пошлют. У тебя руки трясутся. Я уж не говорю про постоянный расфокус.

— Это у тебя в башке постоянный расфокус, — огрызнулся Костя, понимая, впрочем, что Валентина права: пошлют «правительственного» оператора Максима.

— А Новосибирск — это на Урале? — вдруг поинтересовалась Юля.

— Нет, Юля, в Крыму, — ответила Ольга.

Все снова засмеялись. Сегодня явно не работалось.

Глава 2

«УХО-ГОРЛО-НОС» ПОКРОВСКАЯ

За восемь рабочих часов на приеме побывало двадцать пять человек. Несмотря на то, что четверг — грудничковый день, пришлось принять всех. Главврач потом попеняла Нине, что та сама во всем виновата, слабохарактерная, вот «они» и пользуются.

— «Они» — это мамаши с больными детьми, — не глядя на главврача, сказала Нина. — Вы же понимаете, сейчас сентябрь, сплошные насморки. После лета идут в садики, школы, уже в первую неделю начинаются простуды. А там и отиты, и гаймориты… Ну как откажешь, если у ребенка ухо болит? У вас ухо болело когда-нибудь?

— Вот и не жалуйся, — ответила главврач, услышавшая только то, что хотела услышать. — Бережешь свое сердце, так не обижайся, что будут болеть руки и ноги…

С главврачом у Нины не заладилось с самого начала. Было очень обидно, что в хорошую, в общем-то, поликлинику с опытным и незлым коллективом, пришла эта блатная, про которую поговаривали, что диплом у нее купленый. Поверить в такое было трудно, но замечания новой начальницы иногда звучали так странно, что все больше сотрудников начинали верить в отсутствие у главврача высшего образования.

«Я сейчас ничему не удивляюсь! — сказала по этому поводу ортопед. — Трудовые книжки купленые, права поддельные, дипломы липовые! Вы знаете, что она любовница начальника комитета здравоохранения?»

«Насчет этого не знаю, — сказала Нина. — Но все-таки, это как-то… Конечно, бывают купленые дипломы, но не медицинские же?!»

«А почему бы и не медицинские? Я вот сейчас на космонавтов по телевизору смотрю, и то не уверена, что они все честно прошли эти свои испытания. Кто-то из них наверняка по блату!»

Интересно, что главврач была неплохим руководителем. По крайней мере, она мгновенно замутила ремонт, получила дорогое оборудование, сдала несколько помещений гомеопатам и парапсихологам. Видно было, что баба опытная. А как опытная, она чувствовала, откуда исходит угроза ее власти. Нина почти сразу попала в черный список. Конечно, уволить ее было невозможно, но нервы мотать — запросто.

Правда, в сегодняшнем замечании главврача был смысл. Нина вздохнула. По программе обязательного медицинского страхования за каждого пациента ей должны перечислять пятерку. То есть сегодня она могла бы заработать сто двадцать пять рублей. Если бы у новосибирского Фонда были деньги.

Ноги гудели. Это только кажется, что врач на приеме постоянно сидит. Мамаши не замечают, сколько времени она проводит на ногах, осматривая уши, горла и носы. Зато все сочувствуют писанине. Говорят: «Неужели нельзя что-нибудь придумать? Ведь двадцать первый век! Пусть вам купят компьютеры!» Иногда, когда есть настроение поболтать, Нина объясняет, что по закону врач должен писать все от руки. Это будет уликой, если что…

«Какие слабые детки пошли! — вздохнула она, снимая халат. — У всех поголовно аллергия. Раньше это такая редкость была. Да чтоб они провалились, эти импортные продукты!»

Настроение у нее, впрочем, было неплохое — впервые за много месяцев. Нина искренне любила свою профессию, и все эти сопливые малыши на самом деле не отнимали у нее энергию, а, наоборот, подпитывали. Нина давно уже замечала, что в детских садах и поликлиниках невероятно разрастаются фикусы, бегонии, анютины глазки — буквально прут из своих горшков.

«Это детки, — удовлетворенно думала она всякий раз, подвязывая в своем кабинете почти тропический побег плюща. — Сами болеют, страдают, а как засмеются, так физиотерапевтические приборы из строя выходят — перепад напряжения, как говорит электрик».

Но главное, к Нине сегодня приезжает подруга из Москвы. Когда-то они вместе учились в омском медицинском училище. Потом их дороги разошлись. Подруга разочаровалась в медицине, точнее, в медицинской зарплате, рванула в Москву деньги зарабатывать. Нина же, окончив училище, поступила там же, в Омске, в медицинский институт — один из лучших в Союзе, потом вышла замуж, уехала в Новосибирск. Семейная жизнь не задалась, потому что она не могла иметь детей. Не каждый мужик на такое согласится… Но он неплохой человек, квартиру оставил.

С Леной договорились на семь. Она сказала, что весь день будет работать, а потом приедет к Нине ночевать. Она журналистка — вот как жизнь повернулась. Впрочем, медики ведь всегда тянулись к творчеству, и Чехов, и Булгаков…

Лена хорошо устроилась в Москве. Она богатая женщина: большая собственная квартира с евроремонтом, импортная машина, загородный дом. «Это журналистам так платят?» — спросила Нина, когда была проездом в Москве года четыре назад. «Да что ты! — смеясь, Лена махнула рукой. — Я больше для удовольствия работаю. Всю мою движимость и недвижимость мне перестройка дала. Я ведь челноком несколько лет моталась, в Лужниках торговала». «Ну, — неуверенно сказала Нина. — У меня есть друзья-челноки. Но разве они так живут? Они почти как я, еле концы с концами сводят». «Это опоздавшие челноки, — пояснила подруга. — Те, что спохватились году в девяносто седьмом. Поздно начали, доходы совсем другие. Так всегда в бизнесе бывает. Кто не успел, тот опоздал». «А когда надо было начинать?» «Хотя бы в девяносто втором».

Лена приехала к восьми. Котлеты уже час как стояли, укутанные газетами и полотенцем. Тоже укутавшись, как котлета, Нина задремала на диване.

— Уф, как же я устала сегодня! — Старая подруга ввалилась с тортом, двумя бутылками и без вещей.

— А где чемоданы? — спросила Нина, когда поцеловались и бутылки с тортом перекочевали к ней в руки.

— В гостинице.

— Как в гостинице? Ты что, с ума сошла? Зачем в гостинице?

— Да нас туда из аэропорта отвезли, я там вещи и бросила. Я же делегацию сопровождаю. Со мной еще оператор. Мы фильм документальный делаем. Собственно, уже сделали.

— Вот и переезжай ко мне.

— Да ладно, какая разница. Гостиница «Интурист». Все тип-топ.

— А как жизнь вообще? — осторожно спросила Нина, ногой пододвигая подруге тапки.

— Тоже тип-топ.

Они прошли в комнату. Лена устало огляделась, рухнула на диван.

— Как хорошо, что есть места, где ничего не меняется, — сказала она, с удивлением чувствуя, как бок становится горячим. Она пошарила рукой.

— Это котлеты, — объяснила Нина. — Если бы в моей квартире что-нибудь изменилось, например, появилась печка, которая все разогревает за две минуты, я была бы не в претензии. А то, видишь, укутываю полотенцами.

— Да, я опоздала, прости, — Лена покаянно приподняла брови домиком. — Человек, которого я сопровождаю, захотел сняться на берегу водохранилища в Академгородке. Встал, как Пушкин на картине, у самого синего моря. И знаешь, какую песню просит наложить на этот кадр?

— Не знаю, — засмеялась Нина, раскладывая пюре по тарелкам.

— «Как упоительны в России вечера». Вот с какими идиотами работаем.

— Нет, красивая песня.

— Да? Ну, по фактуре она ему подходит. Он ведь блатняк.

— Что значит «блатняк»? Ты снимаешь фильм про блатного?

— Нет, теперь он депутат. Крупный бизнесмен. Владелец нашей телекомпании.

— Хорошо платит?

— Плохо. Но и не требует ничего. Никакой ответственности. Мне это нравится — много свободного времени.

— На что ты его тратишь?

— А вот это уже философский вопрос. Выпьем?

«Замуж так и не вышла, — подумала Нина. — И ребенка не завела. Непостижимо!» Нина никогда не понимала добровольного отказа некоторых женщин от материнства.

После вина беседа пошла немного живее, но все-таки общих тем было мало — слишком разошлись их пути. Разные профессии, разные жизни, ни одного знакомого, чье имя они могли бы вспомнить одновременно. Даже общая беда — отсутствие семьи — как показалось Нине, обернулась двумя совершенно разными проблемами. У нее — комплексом неполноценности, у Лены — эгоизмом. «Да, с жиру бесится, — вдруг неприязненно подумала Нина. — Все есть, даже свободное время. Красивая баба, молодая, энергичная, почему замуж не выходит, не рожает? Что же это с людьми происходит — не хотят никого любить!»

— Много народу в Москве, — сказала Лена, — а мужика найти трудно, как и раньше. Все какие-то… Когда всего сама добилась, хочется такого найти, такого… Сватаются, конечно, но полные выродки. Недавно один молдаванин подкатывал, представляешь?

— Ну, молдаване тоже люди.

— Да я с этим и не спорю. Но он мне сказал: «Как хочется иметь свою квартиру и жену, чтобы кормила. Еще надоело самому стирать…»

— Искренний парень, во всяком случае.

— Точно. Бесхитростный… Думаю, может, без мужа родить? Как ты считаешь, в тридцать пять не поздно?

Этих слов было достаточно, чтобы Нина расцвела.

— Поздно? — воскликнула она. — У Марины Васильевны, это моя подруга, зав женской консультацией, у нее на прошлой неделе две женщины встали на учет. Одной сорок шесть лет, другой сорок восемь. Первородящие! Представляешь? А недавно ко мне мамочка приходила на прием. Ей пятьдесят три, а ребенку годик. И такой славный малыш! Так что рожай, а то время быстро идет. Помнишь, когда ты была у меня в прошлый раз? Лет десять назад?

Лена на секунду прикрыла глаза.

— Одиннадцать лет, — сказала она.

— Правильно. Это ведь был девяносто второй? Я только замуж вышла. Мы, кстати, обижались, что ты на свадьбу не приехала.

— Я не могла.

— Слушай, я так до сих пор и не поняла, а что ты в Новосибирске тогда делала? По челночным делам прилетала?

— Тогда у меня челночных дел еще не было. Я летела в Омск, чтобы прописаться… У меня не было московской прописки, а тогда все оформляли гражданство… Мне сестра двоюродная обещала помочь. Я ведь из Омска родом. — «У нее какие-то проблемы были с родственниками» — смутно припомнила Нина. — Билетов достать не смогла, тогда с этим трудно было, все с юга летели. Дала сто рублей летчику, он меня посадил на приставное место, знаешь, у них возле запасного выхода есть такие. И вдруг, как назло, в Омске страшный туман. Нас посадили в Новосибирске, вывели в зал. А мне как в самолет вернуться? — Билета-то нет. Пришлось день провести у вас, а потом ехать на поезде. Не помнишь? Я у тебя еще деньги занимала…

— Да-да, мы тебя ночью провожали. А мне казалось, ты много времени в Новосибирске провела.

Лена странно глянула на нее, снова прикрыла глаза.

— Нет, что ты. С двенадцати дня и до четырех утра. Забыла? Мы пообедали, потом я поспала, потом телевизор посмотрели и на вокзал поехали. Там еще давка такая была.

— Давку я помню, но у меня в памяти почему-то осталось, что ты в командировку прилетала. На неделю или на две. И приехала к нам в последний день. Ты ничего не путаешь? Ты еще рассказывала про какого-то поклонника из Академгородка.

— Я не помню, — Лена зевнула.

«Скрывает что-то, — решила Нина. — И тогда темнила… Подумаешь…»

— Я стелю? — спросила она. — Ты завтра работаешь?

— Нет, я уже освободилась.

— Ну, мне тоже пятницу отработать, а в субботу и воскресенье мы с тобой куда-нибудь сходим. У нас не Москва, но в нашем оперном театре великолепная труппа! Ты там никогда не была?

— Я же говорю, Нина, я в Новосибирске была меньше суток и все на твоих глазах, — Лена сказала эти слова немного раздраженным тоном.

— Да-да, я забыла. Ну, тем более, сходим.

— Я бы лучше на природу.

— Дачи у меня нет, — предупредила Нина.

— У вас природа есть. Я завтра на природу съезжу.

Нина немного удивленно пожала плечами, поднялась и пошла за постельным бельем.

Заснула она сразу — была у нее такая счастливая черта. Зато Елена долго ворочалась на диване, несмотря на усталость. Она уже давно жила слишком спокойной жизнью, вот и отвыкла от впечатлений. Даже поездки за границу не соблазняли так, как раньше.

«Это все мой загородный дом, — подумала она, борясь с подушкой. — Это он энергию пьет. Как засядешь там, неделю потом выбраться не можешь. А Нина, конечно, изменилась… Знала бы она, какой странной нитью мы связаны…»

На завтра уже был нанят водитель — на целый день за пятьсот рублей. Вот такие тут цены.

Глава 3

ПРО ФОМУ И ПРО ЕРЕМУ

Миловидная женщина лет сорока с радостью остановилась на оклик. Калитку она не закрыла, так и стояла, опираясь на нее рукой. Елена растерянно шла по направлению к ней. Может быть, впервые в жизни она, журналистка, не знала, что говорить, о чем спрашивать. Реальная деревня настолько отличалась от той, которая осталась в ее памяти, что даже прошедшими одиннадцатью годами этой разницы объяснить было нельзя.

Правда, напрашивались другие объяснения. Сцена убийства так стремительно промелькнула тогда перед ее глазами, что, разумеется, могла исказиться с годами — но все-таки одно объяснение буквально лежало на поверхности. «А не гоняюсь ли я все эти одиннадцать лет за обстоятельствами сна? — Вот что подумала Елена, спустившись на берег реки. — Не ошибки зрения, не предрассветной галлюцинации, не розового пакета из дырки, а просто сновидения?!»

Деревню шофер нашел быстро. Она находилась в тридцати минутах от вокзала — ровно в тридцати минутах хода поезда. В тот проходящий «Иркутск — Ленинград» Елена села в четыре ноль три, в четыре тридцать проводница подошла к ней и предупредила: «Ты пока не ложись, в Кременном мужик с нижнего места выходит, перейдешь туда», — видимо, проводнице самой было неловко, что содрала пятнадцать рублей ни за что. Елена оказалась единственной, кто сел в одиннадцатый вагон. «С нижнего места? — переспросила она. — Когда это будет?» «Сейчас полпятого? — проводница посмотрела на часы. — Пойду туалеты открою… Через сорок минут». Она повозилась с ключами у туалета и скрылась в своем купе. Елена осталась одна. Через две минуты в окне показалась пустынная улица деревни…

…Это по-прежнему была первая деревня на выезде из города. Когда она только показалась в лобовом стекле, Елена подумала, что здесь тоже мало что изменилось — как и в самом Новосибирске.

Проваливаясь в колдобины, машина пропылила по единственной дороге, переехала по бетонным плитам низенького моста к железнодорожной насыпи и остановилась у переезда, даже не отмеченного шлагбаумом. Поиски следовало начинать отсюда.

Елена вышла из машины и пошла к путям. Здесь ее ждал первый сюрприз.

Она собиралась идти вдоль насыпи, вглядываясь в просветы между тополями, пока не увидит мостки (пусть сильно развалившиеся). Затем она вернется на другой берег, поднимется в деревню, минует сараи, лопухи и выйдет к отправной точке движения женщины в белом халате — к дому, которого никогда не видела наяву, но который часто мучил ее во сне. Может, это была и странная надежда, но вид Новосибирска, Нинина квартира — все это говорило, что здесь жизнь меняется не так быстро, как в Москве.

…Тополей не было! На всем протяжении деревни насыпь была абсолютно голой. «Экологической милиции на вас нет!» — рассердилась Елена. Недалеко от путей торчал пень, но он был единственным.

Надежда на мостки начала убывать. Чего ждать от гнилых деревяшек, брошенных в воду? Так и оказалось.

Следующей неожиданностью стали размеры деревни. Не такая уж она была маленькая. Кроме того, близость к городу — она и в Сибири близость к городу: то там, то здесь высились кирпичные дома новых богатых. Не таких богатых, конечно, как в Москве, но, без сомнения, новых.

Елена побродила по берегу, радуясь уже и тому, что река на месте, несколько раз поднялась к рельсам, выбирая места для обзора, но все было напрасно. Нет, даже примерное местонахождение того двора, из которого вырулила медсестра-убийца, определить было невозможно.

Правда, оставались люди.

Елена перешла по бетонным плитам на другую сторону реки (машина медленно проехала за ней), покрутила головой во все стороны, приметила тропинку между домами, ведущую, видимо, к центру поселка, и полезла наверх, хватаясь за плети уже увядающей жилистой болотной травы.

В одном из дворов копалась на огороде старая женщина.

— Здрасьте! — Не зная, как проявить дружелюбие, Елена по-идиотски помахала рукой.

— Здрсьть, — буркнула женщина, с ненавистью выдирая что-то из земли.

— Вы здесь давно живете?

— А тебе какое дело?

— Я журналистка.

— Иди к чертовой матери! — Женщина развернулась, поразмышляла над вырванным корнеплодом (Елене показалось, что она собирается запульнуть им) и ушла в дом.

— Контакт установить не удалось, — пробормотала Елена. — Что там советует Карнеги в таких случаях?

— А будешь шляться, собаку спущу! — вдруг выкрикнула женщина и снова скрылась за дверью.

Второй встреченный абориген оказался вполне добродушным. Он даже сам вызвался на контакт.

— Охренели, суки! — сказал он, ласково глядя ей в глаза, и остановился, показывая, что может потратить время на разговоры с новым человеком.

По возрасту мужик Елене подходил. Цвет его лица, темный, почти багровый, напоминал цвет лица того человека, который слабо шевелил связанными руками в ее памяти. «А вдруг Настя права? Я сейчас спрошу его: а не бросали ли в вашем поселке в речку в девяносто втором году человека?» И он мне скажет: «Точно! Мы с моей молодухой любили покуролесить. Привяжем друг друга к каталке, надышимся нафталином и сигаем с обрыва. Мы, дорогуша, тоже понимаем… в сексе».

— В сексе, — сказал мужик.

— Что? — Она вздрогнула и испуганно посмотрела на него.

— В сельсе… в сельсе, — мужик пытался что-то произнести, но у него не получалось.

— В сельсовете? — догадалась Елена. Мужик кивнул. Он был совершенно пьян. — А вы здесь давно живете? — все-таки спросила она.

— Чп-тпф! — возмутился мужик.

— У меня дед здесь жил. Одиннадцать лет назад. Он погиб. Его убили. Не могу найти дом. Все так изменилось. Вы не помните эту историю?

— Деда уби…ли? — Мужик икнул. — На войне?

— Да нет. Здесь в поселке. Утопили. Не помните?

Мужик с таким изумлением посмотрел на нее, что Елене стало неудобно. «Неужели ты тоже пьяная?» — читала она в его глазах.

— Может, другой поселок? — Она осторожно двинулась по направлению к стоявшей вдали машине.

— Здесь никогда не топили никакого деда! — От возмущения мужик даже слегка протрезвел.

— Я же говорю, другой поселок… — Она уже почти бежала. Шофер, встревоженный, вышел из машины.

Во всех дворах вдруг разом залаяли собаки. Из-за кустов высунулось чье-то лицо и мгновенно скрылось обратно. Толстая девочка лет четырех остановилась возле машины и крепко ухватилась за грязное колесо. Елена замедлила шаг, чтобы перевести дыхание. Ей стало понятно, какой глупостью был этот приезд. Захотелось оказаться дома, на кухне, с книжкой и с чашкой кофе.

И тут появилась эта женщина — миловидная женщина лет сорока, вполне городского вида.

— Извините! — слабо позвала Елена, понимая, что не знает, о чем спрашивать.

Женщина охотно остановилась, и надо было начинать разговор.

— Вы давно здесь живете? — спросила Елена.

— Не очень. Вы кого-то ищете?

— Да… Но… Боюсь, вы мне не поможете.

— А вдруг помогу?

— Одиннадцать лет назад… — Елена смутилась, подыскивая слова. — Одиннадцать лет назад… Я должна была приехать сюда в командировку… Я журналист, нас вызвали по поводу убийства — человека утопили. В общем, это долго объяснять… Я бы хотела узнать, чем тогда дело кончилось. Такое у меня задание. Вот мое удостоверение. — И она достала пропуск с надписью «Пресса».

Женщина удивленно покачала головой.

— Сама я в этот поселок замуж вышла, может, чего-то и не помню, — сказала она. — Но моя свекровь здесь родилась. Она должна знать. Пойдемте в дом?

Они поднялись на крыльцо, женщина толкнула незапертую дверь, прислушалась и негромко позвала:

— Мама!

Откуда-то сбоку вынырнула щуплая бойкая женщина.

— Тебя за смертью посылать! — сказала она и с жадным любопытством уставилась на Елену.

— Мама, это журналистка. Кого здесь утопили одиннадцать лет назад?

— Одиннадцать лет назад — это в каком?

— В девяносто втором, — сказала Елена.

— В шестьдесят третьем сын у Лихачевых утонул, — не задумываясь, выпалила та. — Потом ребенка в одиннадцатом доме молнией убило. А в девяносто втором… Прямо взяли и утопили?

— Да, — про медсестру Елена говорить побоялась.

— Утопи-или? — картинно удивилась свекровь и посмотрела на невестку. Та равнодушно пожала плечами. — Нет, у нас никого не топили. Хотя… Штейнера-то в каком году зарезали? Пожалуй, как раз в девяносто втором. Но его зарезали, почти всю голову отпилили. Правда, он всю жизнь напрашивался. Дружки, поди, и отпилили голову-то.

— Он старый был?

— Нет, молодой, лет двадцать.

— Смуглый?

— Кто? Штейнер? Нет, он здоровый, рыжий, лицо белое-белое.

— Немец, — равнодушно подсказала невестка.

— Немец, — важно кивнула свекровь. — Но не такой, как немцы. Бандит.

— Что-то у нас в редакции напутали, — вздохнула Елена. Она отступила к дверям, но тут еще одна мысль пришла к ней в голову. — А может, кто-то пропал в том году?

— Что значит «пропал»? — удивилась свекровь. — У нас тут постоянно кто-то пропадает. Уезжают люди в город.

— Нет, я имею в виду, что внезапно исчез человек, и его потом милиция искала. Не было такого старого человека?

— Да что вам надо-то? — подозрительно спросила свекровь. Невестка тоже немного напряглась.

— Если честно… — Елена набрала побольше воздуха. — Я ищу дом, из которого пропал человек. Пожилой человек. Он пропал в девяносто втором году. Вот все, что мне надо.

— Ага, дом! — обрадовалась свекровь. Лицо ее мгновенно стало недобрым. — Вот так бы сразу и говорила! Дом! Я так и думала. Хочешь наследницей себя объявить? Так вот: у нас таких домов нет! Никто у нас не пропадал! Все дома имеют законных хозяев. Аня, позвони участковому!

— Да вы не поняли! — Елена поморщилась, злясь на собственную глупость: надо же было так коряво выразиться! — Мы снимали фильм про эту давнюю историю. Но у вас тут все так изменилось, ничего не найти.

— Да что же это такое! — свекровь всплеснула руками. — Я ей про Фому, она мне про Ерему. Говорю, никто у нас не пропадал!

— А деревня как называется?

— Корчаковка.

— Да вы что! — Елена рассмеялась. — Это мы вообще не туда попали! У вас здесь почему указателей-то нет?

— А зачем они? — Свекровь растерянно оглянулась на невестку. Воспользовавшись паузой, Елена отступила на улицу. «Спасибо» она крикнула уже на бегу, спасаясь от дальнейших расспросов.

«Все, хватит! Даже если здесь что-то и произошло одиннадцать лет назад, это событие было незначительным, иначе бы оставило о себе память. Ведь помнят же про молнию, убившую ребенка в шестидесятых годах!»

Шофер пинал лопухи в стороне от дороги. Увидев Елену, он бросил окурок на землю и побежал к машине — клиентке он старался понравиться. Когда отъезжали, Елена увидела в зеркало, что свекровь вышла из дома и засеменила к телефону-автомату, стоящему на краю улицы.

«Может, и правда, участковому звонит, — беззлобно подумала она. — Ну, и народец здесь однако!»

Ночевать она поехала к Нине.

Глава 4

ОГРАБЛЕНИЕ НАКАНУНЕ ВЫБОРОВ

Лежаев распустил узел галстука, расстегнул ремень, с облегчением выдохнул.

— Тащи пива, — сказал он Максиму.

— На сегодня все? — спросил тот, не двигаясь с места. Но Лежаев уже не слышал: развалившись в кресле, переключал кнопки на пульте. «Говорили, есть спутниковая антенна» — сердито пробормотал он. Максим вздохнул, пошел в другую комнату, достал из мини-бара пива, немножко поразмышлял, вынул с верхней полки початую бутылку водки, глотнул из нее и, повеселев, пошел обратно.

— Странно работаете, — раздраженно сказал ему Лежаев, отбрасывая в сторону пульт. — Чего хоть наснимал-то?

— Да все, что было, то и наснимал. Семь кассет уже!

— А корреспондентка где?

— А зачем ей с нами мотаться? Да не волнуйтесь вы, все хорошо получится.

— Это ты должен волноваться, не я.

«Ишь ты, дона Корлеоне из себя корчит, — подумал Максим. — И эта тоже хороша, хоть бы для приличия пару раз появилась. Знает же, что он в душе чиновник. Ему надо, чтобы все прогибались, иначе он хиреет».

В принципе, такие съемки не требовали присутствия Елены. Но правила есть правила. Независимость Елены многих раздражала.

Например, отправляют ее на какое-нибудь заседание в какую-нибудь префектуру, а она глаза выпучит и спрашивает: «А что мне там делать? Ты, Максим, поснимай президиум и несколько лиц в зале, да привези мне их повестку дня, она у входа на тумбочке лежит. Мы с тобой такой сюжетик сварганим, Митя пальчики оближет!» И варганила. Но Митя потом месяц оправдывался перед пресс-службой, что на заседании был один оператор, да и тот через пять минут слинял. И ведь не мог он в оправдание сказать то, что думала Елена и думал он сам, директор телекомпании: «Все ваши обсуждения и решения абсолютно предсказуемы. Вообще-то, и оператору на таких заседаниях присутствовать не обязательно». Именно так. Елена однажды на спор сделала сюжет, даже не посылая Максима на съемку. По телефону узнала повестку дня, прикинула, кто из чиновников будет, нашла в архиве пару похожих сюжетов да смонтировала так, чтобы не было слишком заметной одежды — одни невнятного цвета костюмы. Так еще по-гусарски схулиганила: растянула сюжет на две минуты и внесла в него проблемную нотку. «Молодец!» — сказал Митя. На следующий день он только глазами захлопал, выслушав жалобы пресс-секретаря. «Как это никого не было?! — возмутился он. — Ты с дуба упал? Ты сюжет видел? И вообще, по содержанию претензии есть?» Пресс-секретарь тоже потом ничего понять не мог.

Но не всегда такое гусарство позволительно. В конце концов, Лежаев хозяин. Разве трудно проявить уважение? Вот он Максима за пивом посылает — ну и что? Трудно, что ли, сбегать? Зато когда Максиму помощь нужна была — по расселению из хрущевки в нужный район и на нужный метраж — Лежаев помог, не моргнув глазом. Нет, он мужик справедливый.

— Александр Сергеевич! — В прихожую люкса просунулась голова охранника. — У нас есть некоторые проблемы. Только вы не волнуйтесь!

Лежаев сразу стал багроветь и схватился за сердце.

— Что-то дома? — прохрипел он.

— Нет, здесь… — охранник замялся.

На Лежаева уже было страшно смотреть.

— Ну, говори же, сволочь!

— Номер ограбили.

— Какой номер? Чей?

— Здесь в гостинице. Двадцать седьмой. Администратор звонил. Этот номер за вами закреплен.

— Где Медынский?! — завопил Лежаев. — Чей это номер?

Из самой дальней комнаты вылетел испуганный Медынский.

— Это второй этаж? — спросил он, что-то дожевывая. — Двадцать седьмой? Это Корнеевой номер. С телевидения.

— Вот бляха-муха, — удивленно произнес охранник. — Что там воровать-то? Там даже телевизора нет. Может, провокация?

Медынский махнул рукой, завистливо косясь на пиво.

— Ерунда! — сказал он. — Гостиница крутая, деньги искали, наверное.

— Администратор говорит, все разворочено, как в первую мировую, — возразил охранник.

— Пойдем посмотрим. — Лежаев поднялся с кресла, на ходу застегивая ремень.

— Администратор говорит, пока милиция не приедет, нельзя.

— Леша, — ласково сказал Лежаев. — Я не понял, ты на кого работаешь, на меня или на администратора? У нее есть мобильный? — обернулся он к Максиму. Тот кивнул. — Вызови. Может, сука, хоть сейчас появится на работе?

В номере уже находились три милиционера. Они возились среди разбросанных вещей, негромко переговариваясь между собой. У одного непрерывно трещала рация. У окна стоял расстроенный администратор. Увидев Лежаева, он засуетился, бросился к нему навстречу.

— Ничего не понимаю! — воскликнул он, заламывая руки. — Ну, первый раз такое! У нас же охрана, на каждом этаже консьерж!

— Ну и что говорит этот ваш консьерж? — насмешливо спросил его один из милиционеров. — Почем сегодня было пиво в забегаловке напротив?

Взгляд администратора стал совсем затравленным. Но Лежаев к человеческим слабостям был вполне терпим.

— Всякое бывает, — сказал он. — А вот охрана на входе, действительно, стоит постоянно. И пропуск у всех спрашивает. Это не иностранный отель. Наш, советский. Сюда не проскользнешь.

— И у вас пропуск спрашивает? — снова усмехнулся милиционер.

Лежаев опять начал багроветь.

— У меня не спрашивает. Меня знают.

Милиционер развел руками.

— Слушай, друг! — рассвирепел Лежаев. — А как твои коллеги в странах запада работают, ты мне объясни? Без всякой охраны у каждого подъезда, без всякой этой регистрации людей находят, когда надо! Как?! А знаешь, как? Жопу поднимают и работают!

— Ну, за тысячу долларов в месяц и я бы жопу поднял, — неожиданно миролюбиво ответил милиционер.

— Это номер журналистки, — сказал тот, что с рацией. — Разворочено так, словно искали что-то определенное. У меня ощущение, что искали не деньги, а бумаги.

— Бумаги?

— Ну, или документы. Где она? Хотелось бы с ней поговорить.

Лежаев, бешено выпучив глаза, обернулся к Максиму.

— Уже выехала! — торопливо сказал тот.

— Она ведь на вас работает, — продолжил милиционер. — Может, было что-то… — Он замялся. — Связанное с вашим приездом? Вы ведь депутат… Не копали против губернатора или, скажем, еще против кого?

— Я по приглашению фонда помощи детям-сиротам приехал.

— Это понятно. Но, может, там какие-то финансовые нарушения обнаружили? У нас город, конечно, большой, но все равно не такой, как Москва. Приезжие контролеры все на виду… И меры иногда принимаются… Так скажем, неадекватные.

Лежаев угрюмо помотал головой. Он напряженно соображал: кому нужна заезжая журналистка из никому не известной частной телекомпании, приехавшая снимать своего босса на берегу водохранилища?

— Может, Орлов что-то себе навоображал? — осторожно предположил Медынский. Орлов был владельцем местного шинного завода. Когда-то они с Лежаевым за этот завод дрались, потом мирно договорились, но неприязнь в отношениях осталась.

— Он что, дурак — Орлов? — спросил Лежаев.

Медынский пожал плечами. Орлова он, действительно, считал дураком.

Вдруг страшное подозрение буквально пронзило Лежаева. «А может, она сама тут что-то копала?! Может, подрабатывает в каком-нибудь «Московском комсомольце», вот и решила халтурку взять? Потому и не показывается — ездит по каким-нибудь местным правозащитникам, интервью берет! Урою суку! Так меня подставить накануне выборов! Ведь скажут: значит, есть что-то! Значит, не в фонд детей-сирот Лежаев приехал и вся его благотворительность — это прикрытие. Волк он в овечьей шкуре! На Новосибирск зубы точит!»

В этот момент в дверях номера появилась Елена.

— Господи! Что это? Это так было или вы добавили? — обратилась она к милиционерам.

— Корнеева? — спросил один из них.

— Да.

— Вы где сейчас были?

— У меня подруга в Новосибирске живет. Я у нее последние три ночи ночевала.

— Что за подруга?

— Нина Сергеевна Покровская, улица Орджоникидзе восемь, квартира пятнадцать, — четко и насмешливо произнесла Елена.

— Вы сюда приехали, здесь и жить должны! — сказал Лежаев.

— Я отпрашивалась, Александр Сергеевич, — мирно сообщила она. — Прямо так и сказала: если есть какие-нибудь сложности, я останусь. Мне здесь даже удобнее. Просто подруга обижается… Ваша помощница Кира сказала, что это не проблема.

— Ну давайте смотреть, что пропало, — предложил милиционер.

— Да что здесь пропасть могло? — удивилась Елена. — Я и то удивляюсь, сколько вещей разбросано! Такое ощущение, что мне, наоборот, кучу барахла принесли!

При этих словах Лежаев затаил дыхание. «А что, — подумал он. — Это тоже вариант! Сейчас найдут что-нибудь вроде наркотиков. Господи, пронеси!»

— Не могли мой номер с мусоркой спутать? — весело спросила Елена, наклоняясь над выпотрошенной сумкой.

— Может, шутить перестанем и делом займемся? — кисло сказал один из милиционеров.

— Есть, начальник!

Елена прошлась по комнате, собирая вещи. Заглянула в тумбочки, открыла косметичку, пожала плечами.

— Все на месте, — сказала она.

«Точно под меня провокация!» — тоскливо подумал Лежаев.

— Как-то показательно все разбросано, — Елена стала аккуратно складывать кофту. — Вот в документах рылись точно. Они совсем не так лежат. Кредитную карточку тоже переворачивали. Но не взяли. Что еще? Мобильный у меня с собой… Слушайте, а не могли номер перепутать? Когда документы нашли, поняли, что ошиблись, и смылись?

— Похоже на то.

— Ой, слушайте! — Она вдруг поднесла руки ко рту. — У меня есть одна дорогая вещь — ноутбук последней модели. Я на нем печатаю. Он был со мной у подруги, в сумке лежал, но, может, его кто-то здесь видел? Может, это его искали? Его удобно красть — маленький, а дорогой.

— Что ты печатаешь-то? — не выдержал Лежаев. — Ты на рабочем месте вообще не появляешься!

Елена спокойно посмотрела на него и сказала:

— И это мы с вашей Кирой обсудили. Вот если фильм не понравится, тогда ругайте. А печатаю я книгу… — И вдруг она побледнела так, что все в номере затаили дыхание.

— Что? — не выдержал администратор.

Елена молча стала заново перебирать вещи, выбрасывая из сумки то, что сложила пять минут назад.

— Это уже совсем бред… — наконец тихо сказала она. Потом снова прошлась по тумбочкам, подняла матрац, заглянула в шкаф, под кровать, отодвинула штору, зашла в ванную и опрокинула мусорное ведро.

— Ну вот, — наконец она остановилась напротив милиционеров. — У меня украли рукопись!

— Я так и знал! — завопил Лежаев. — Ну я так и знал! Против кого здесь копала? На кого еще работаешь?!

Елена недоуменно посмотрела на него, потом, видимо, догадалась.

— Это книга, Александр Сергеевич, — мягко сказала она. — Фикшн, что называется. Художественная литература. Полный вымысел! Никакого отношения к журналистике.

— Что же это получается? — сказал милиционер с рацией. — Украли рукопись? Прямо Гарри Поттер!

«Начитанный!» — подумал Максим.

— Нет, гражданка Корнеева, издательский бизнес у нас пока не так развит, — продолжил милиционер. — Рукописи не воруют.

— Я тоже так думаю. — Елена вдруг успокоилась. — Смысла никакого. И вреда мне никакого: все в ноутбуке сохранено. Рукопись — это так, старомодная любовь к бумаге. Я думаю, ее где-нибудь поблизости выбросили… Может, Александр Сергеевич, правда, под вас копали? — повернулась она к Лежаеву. — Думали, мы с тайными целями приехали, и у меня какие-то материалы уже собраны? Взяли почитать, на ходу разобрались и выкинули.

— Кассеты не пропали? — встревожился Медынский.

«Представляю, — подумала Елена. — Включают они кассету, надеясь увидеть компромат, а там этот боров на берегу водохранилища. Как упоительны в России вечера!» Она успокоилась окончательно.

— Ну что? Расписывайтесь, — предложил милиционер.

Номер опустел. Елена опять стала разбирать вещи. Было неприятно осознавать, что их трогали чужие руки, но гостиничный номер — не квартира. В нем и так роются все, кому не лень: горничная, сантехник, охрана Лежаева (Елена почему-то была уверена в этом). «Вот жлобина! — подумала она. — Знает ведь, что это из-за него в наших номерах копаются, а строит из себя…»

В номер постучались.

Она осторожно подошла к двери и посмотрела в глазок. За дверью стоял водитель, которого она нанимала для поездки в Корчаковку.

Она открыла дверь и отошла в сторону, пропуская его в номер. Но водитель остался в дверях. Елену поразила его бледность.

— Вы знаете, — зашептал он, не поздоровавшись. — Вы мне понравились, и я решил… Решил сказать вам. Вас ищут. Это очень, очень неприятные люди.

Сердце Елены ухнуло куда-то вниз, в коленки.

— Что значит «ищут»? — так же шепотом спросила она.

— Ко мне вчера приехала милиция… Милиционеры… Они были не в форме, но сказали, что милиция. А сами похожи на бандитов. Ей-богу, такие рожи! Они знали, что вы меня нанимали, спросили, кто вы, где проживаете, как вас найти. Я не мог не сказать… Такие рожи… Они меня пугали! А у меня дети! Хотя, что я о вас знаю?! Только то, что вы из Москвы, журналистка, живете в «Интуристе». Я не мог не сказать, поймите!

— Да успокойтесь! Мне нечего скрывать! Это какое-то недоразумение!.. Слушайте, а помните бабку в деревне? Она там меня неправильно поняла, думала, я престарелых ищу, чтобы дома их захватить. Может, запомнила номер машины, пожаловалась в милицию, и они решили проверить на всякий случай?

— Если бы в милиции так работали! — сказал водитель. — Вы что? Думаете, они на каждую сумасшедшую старуху реагируют?

— Ну, мало ли… — Она помолчала немного. — Может, у них похожие дела были? В деревне все такие напуганные… Вот и решили взять в разработку.

— Они к вам приезжали? Допрашивали?

— Не допрашивали, — ответила она и вдруг поняла, что нужно добавить: «Но приезжали».

Водитель покачал головой.

— Не знаю, что вы натворили… Но вы журналистка, а у нас быстро расправляются, если что… Втянут вас во что не надо. Будьте осторожны. Я серьезно!

Елена закрыла за ним дверь. Ноги у нее дрожали.

«Предположим, это дела Лежаева, — сказала она себе. — Но тогда при чем здесь водитель? Они и так должны знать, кто я и где живу. Значит, копались в моем номере в связи с другим делом? Предположим тогда, что это нажаловалась старуха, и по какой-то причине они заинтересовались моим визитом. Причина должна быть чрезвычайно веская, ведь я не сказала и не спросила абсолютно ничего! Утопили ли в деревне человека в девяносто втором году? Нет, не утопили. А если и утопили, то что?.. Ладно, пусть я похожа на мошенницу, убивающую стариков из-за их домов. Тогда за мной должны следить, так? Ой, да ладно! — тут же возразила она самой себе. — В фильмах — может быть, в книгах — может, а в жизни?.. Пусть даже новосибирская милиция работает лучше московской, пусть. Но почему они не побеседовали со мной? Боялись спугнуть? Ха! Тогда зачем же курочить номер?»

И она оглядела стопку вещей, которые еще полчаса назад были разбросаны по всему номеру — вместе с простынями, косметикой, журналами, рекламными проспектами и казенными одеялами.

Глава 5

ЮЛЯ ВОРОШИЛОВА ИЗ ОМСКА

Монтажер обессиленно откинулась на спинку стула.

— Ну говно! — с уважением произнесла она. — Думаю, ему понравится.

— Добавь спецэффекты, куда я сказала, — предупредила Елена.

— Зайка, это говно трудно испортить, конечно, но все-таки…

— Добавь-добавь. В прошлый раз он развопился: на хрен я все это цифровое оборудование покупал?! Грозился все пульты детскому саду подарить.

Монтажер опять уважительно зацокала.

— Значит, сделать, чтобы было богато? — «Богато» она произнесла с фрикативным «г».

— Да, с финтифлюшками. Там, где дети-сироты, убери цвет, пусть все будет черно-белым. Когда он заходит, пусть цвет появится.

— Типа солнце?

— Типа счастье. Когда он о жизни начинает говорить, кадры пусть улетают в угол и оттуда затем разворачиваются. Ну, ты сама знаешь.

— А хочешь, я сделаю, что планы будут сворачиваться в виде рюмки? — Монтажер захрюкала от удовольствия. — У меня есть такой спецэффект. Там есть такие синхроны, где у него рожа красная. По смыслу рюмка очень подходит.

— Вот, кстати, об этом предупредить забыла. Рожа там действительно красная. Убавь цвет, не забудь! Поняла? Маша, я не шучу.

Предварительный просмотр состоялся накануне. Уж на что Лежаев хотел придраться — но нет, запыхтел довольный. Очень ему закадровый текст понравился. «Наверное, это разумно и современно — равноправие полов, — проникновенно говорил Еленин голос. — Но как-то приятно осознавать, что есть вещи, за которые несет ответственность только мужчина. Если он, конечно, настоящий мужчина». Лежаев покраснел, оглядываясь — он, вообще-то, был ужасно сентиментальным.

— Ну, ничего, неплохо, — сказал он, когда отзвучали «Упоительные вечера».

Больше всего ему понравился конец, где он идет в замедленной съемке по берегу водохранилища, пальто распахнуто — деятель-реформатор, Петр Первый, только жирный и маленький, а глаза печальные и мудрые.

«Типа за Россию болеет», — так это определила монтажер, когда клеила.

— Ну, это пока первоначальный вариант, — сказал Митя на всякий случай. — Все, конечно, будет дорабатываться, шлифоваться.

Монтажер переглянулась с Еленой и закатила глаза. Они обе знали, что работа, считай, кончена. Главные навороты будут пущены на титры: вот туда точно монтажер засунет все спецэффекты, доступные на этом пульте. Елена обратила внимание, что Митя странновато себя ведет: какой-то растерянный, не похожий сам на себя. «Может, неприятности?» — подумала она.

— Да, неполадок пока много, я вижу, — Лежаев решил показать, что тоже не лыком шит. — Но настроение схвачено. — Он вдруг приобнял Елену, привлек ее к себе. — Обижалась, поди? Я ведь ей, Митя, там вставил. В смысле, повоспитывал немного, — исправившись, он покраснел. — Она молодец, способная, этого не отнимешь. Но какая ленивая, слушай!

Митя ничего не сказал, только нахмурился. Елена снова подумала, что он размышляет о чем-то неприятном.

— Рассказывала она, как ее в гостинице ограбили? — спросил Лежаев, не отпуская Елену.

Митя кивнул. Елена ему все в подробностях изложила. Сказала, что была в деревне, ничего там не выяснила, зато напугала до смерти какую-то старуху, а та, видимо, в милицию нажаловалась. Рассказала и о краже.

«И что в бумагах было?» — удивленно спросил Митя.

«Ну, последний вариант истории о Викторе Семеновиче Антипове».

«Бесконечной истории о Викторе Семеновиче Антипове, — поправил он. — Ты бы уж дописала и точку поставила».

«Да я давно все дописала, Митя! Эта история уже совершенно меня не волнует! Ты что, считаешь, я сумасшедшая?»

«Сумасшедшая, не сумасшедшая, но зачем ты эту рукопись с собой взяла, если эта история тебя, как ты говоришь, не волнует?»

«Подруге хотела показать. Там она есть в качестве героини и даже под своей настоящей фамилией».

«Показала?»

«Нет. Увидев ее, я поняла, что она не поймет… Ей это неинтересно. Замордована она жизнью… Да хрен с ней, с рукописью! Выше себя не прыгнешь. Я вообще думаю, что мое призвание — это нормальные грамотные тексты к телевизионным сюжетам».

«Ну, не знаю… — Митя задумчиво постучал ручкой по столу. — Рукопись, конечно, случайно сперли. А вот не подставляет ли нас Лежаев?»

«Если бы это было с ним связано, моего водителя не допрашивали бы».

«А может, допрос был для отвода глаз? Чтобы Лежаев ничего не заподозрил? Он вообще-то ворочает серьезными делами, я имею в виду такими, за которые не то что напугать — убить могут. И приятели у него разные. Некоторых из них не дай Бог вечером в темном переулке встретить…»

— Ты что-то смурной сегодня, — сказал Лежаев и ободряюще пихнул Митю в плечо. Из-за этого и Елена чуть не упала, поскольку Лежаев качнулся вместе с ней. — Ну ладно. Я пошел. Это вы, лоботрясы, сейчас по домам разъедетесь, а у меня еще две встречи сегодня.

…Пока смотрели фильм, Елена заметила небольшой брак, поэтому и провела с монтажером эти лишние полчаса. Все-таки хотелось сдать фильм без накладок, тем более что хозяин наверняка будет показывать его на каждом семейном празднике. Собственно, для этого его и делали.

Она снова предупредила монтажера, чтобы красное лицо сделали бледным, и пошла к Мите.

Дорогу преградила секретарша.

— Дмитрий Евгеньевич занят, — пропищала она. — Просил никого не пускать.

— И меня не пускать?

— Как раз насчет вас предупредил особенно. — Глаза секретарши полыхнули злорадством. Елену она считала чересчур высокомерной.

Секретарша у них была так, для солидности. Она выполняла разные подсобные поручения, была на подхвате и даже места своего не имела. И тут нате — просил не пускать. Все, как у взрослых.

— У него кто-то сидит? — спросила Елена.

— Он. Просил. Не пускать.

«Может, ему на меня что-то наговорили? — подумала Елена. — Но не увольнять же он меня решил? Вчера вроде нормально расстались. И Лежаев был доволен… Нет, точно у Мити неприятности».

Зазвонил мобильный.

— Але?

— Ленчик, ты? — Это был брат. — Ты должна ко мне сегодня заехать. Не позднее шести.

— Почему? — удивилась она.

— Тебе будут звонить. Юля из Омска. Юля Ворошилова, наша сестра.

Елена машинально кивнула и тут же поняла, что фраза, которую он сказал, была абсолютно бредовой. Точнее, смысл в этой фразе был, но он соответствовал каким-то очень старым временам и обстоятельствам.

— Она будет звонить тебе? В шесть? — уточнила Елена.

— Ну да.

— У вас это так делается, с уведомлением? А я при чем?

— Она будет звонить тебе. А с уведомлением потому, что ты должна успеть приехать.

— Ты сам понял, что говоришь? Юля, у которой, кстати, есть домашний телефон, звонит тебе, чтобы ты нашел меня, также имеющую телефон и даже не один, и предупредил, что я должна приехать к тебе в шесть вечера, чтобы поговорить с ней, когда она тебе позвонит… Почему она не позвонит мне?! По одному из моих телефонов?!

— Я передаю то, что просила передать наша сестра Юля. Она сказала следующее: «Мне нужно срочно переговорить с Еленой. Пусть она придет к тебе не позже шести, я тебя наберу, и мы с ней поговорим».

— Понятно. Сейчас мы закончим наш сумасшедший разговор, и я ее наберу.

— Кстати, она сказала: «Пусть не вздумает звонить мне сама. Ни в коем случае! Ни при каких обстоятельствах!» Елена, что случилось?

— Ты меня спрашиваешь?!

Из двери высунулся Митя. Увидев Елену, он кивнул и тут же скрылся обратно.

— Так ты приедешь? — спросил брат. — Интересно же. Может, опять ее муж на бабки попал? Может, она просто денег просить будет?

— Сколько времени? — спросила Елена.

— Да уже пять.

Кипя от злости (Гриша жил в Алтуфьево), она побежала на парковку. Села в свой «мерседес», вырулила к шлагбауму. Охранник помахал рукой, когда она выезжала.

Дороги были забиты. Въехать в бок могли буквально каждую секунду. Машинально она отметила, что перламутровая «девятка» слишком уж точно повторяет ее маневры, словно боится упустить «мерс» из виду. «Для полноты сегодняшнего дня мне не хватало только подставы на дороге» — сердито подумала Елена. Машина у нее была не застрахована. «Девятка» перестроилась в крайний ряд, видимо, собиралась поворачивать. «Никогда не надо думать плохо о людях, — Елена облегченно вздохнула. — Вот и наша Юля — хорошая девушка. А то он сразу: „Денег будет просить“».

До Алтуфьево она добралась в пятнадцать минут седьмого. Открыла дверь Гришина жена Анжела с не-Гришиным ребенком на руках. Существовал еще и Гришин ребенок, но он жил с не-Гришиной женой. Вместо того чтобы поздороваться, Анжела зевнула. Только она закрыла рот, зазвонил телефон. Звонки были короткие, междугородние.

— Да, пришла, — сказал Гриша. — Как дела-то? А, понял. Сейчас позову.

— Лена? — Юлин голос доносился сквозь ужасные шумы и хрипы. — Ты меня слышишь?

— Очень плохо. Юль, давай я тебе перезвоню.

— Не надо, я не дома. Я у знакомых. Я не могла тебе позвонить, потому что… Потому что, боюсь, тебя прослушивают.

— Что со мной делают? Юль, говори громче!

— Тебя прослушивают. И меня, думаю, прослушивают. Я дала подписку… Лена, они интересовались какой-то очень старой историей! Помнишь, ты приезжала прописку делать? Не помню, какой это был год. Они спросили, где ты в это время жила. Я сказала: в Москве. Они спросили, почему ты тогда в Омск за пропиской приезжала? Я сказала, что по блату тебе ее сделала. Вместе с новым паспортом и гражданством. Это ведь теперь не криминал? Кого это теперь может интересовать?

— Не знаю. Вообще, чушь какая-то.

— Что, не слышу?

— Чушь, говорю! Что еще они спрашивали? И кто они?

— Менты. Или кагэбэшники. Я не разбираюсь. Но, скорее всего, кагэбэшники — очень вежливые, культурные… Их интересовало, у кого ты жила, пока была в Омске. Я сказала: у меня. «С кем встречалась? Был ли любовник в Омске?» А, еще вспомнила: они спросили, был ли у тебя в это время любовник в Академгородке, в Новосибирске.

— Что с тобой? — Стоявший рядом с Еленой Гриша испуганно тронул ее за рукав.

— Я им говорю: вы с ума сошли! — продолжала Юля. — Столько лет прошло! Кто это может помнить? Они говорят: «А не рассказывала ли она тогда что-нибудь про командировку в Новосибирск?» И еще: «Почему же она не была прописана в Москве, если жила там?» Я говорю: «У нее вроде какая-то временная прописка была, в общежитии, что ли». «Ну как же, — говорят, — временная, если у нее квартира в Москве?» Я говорю: «У нее квартира гораздо позже появилась, да и в ту не сразу прописали». Они мне еще сказали: «Почему так странно обмен паспорта был оформлен: якобы по утере и, в то же время, фамилия заменена? Почему документов никаких не сохранилось?» Я им говорю: «А я-то при чем? Ну, потеряли там что-то, но не по моей же вине!» Лена, я уж и не помню, как мы тогда с тобой все оформляли! По-моему, я кому-то заплатила и все. Это же десять лет назад было, Господи! Я вообще не помню, как тогда все делалось! Что случилось-то, Лен?

— Я понятия не имею!

— Ну, ладно, Лен. Мне неудобно. Это ведь не мой телефон… Но я тебе ничего не говорила, хорошо? А то подписка все-таки. Черт его знает, такие времена наступают! Интересуются, кто где был прописан в девяносто каком-то году! Сумасшедший дом!

Елена положила трубку, села возле телефона, тупо глядя на стену.

— Ну что, денег просила? — Гриша присел на корточках рядом с ней. — Судя по твоему виду, много. Опять в карты проиграл? Вот ухарь…

— Чаю поставь, — попросила Елена.

Брат ушел на кухню, она перевела дыхание.

«Кто-то интересуется тем, что я делала во время той злополучной остановки в Новосибирске одиннадцать лет назад. Ладно, — сказала она себе. — Это еще имеет какие-то объяснения. Предположим, что своими расспросами я разворошила некое осиное гнездо. Некто понял, что я все видела… Какова должна быть его реакция? Я опасна для него, вот что. И что он тогда должен сделать? Ну… Убрать меня, скажем. Подкупить, запугать. Вот ужас!»

Брат прошел мимо нее, испуганно косясь, но решил не отвлекать, закрылся в комнате.

«Начнем сначала. — Она даже жестикулировать стала от перевозбуждения. — Я приезжаю в деревню Корчаковку и каким-то образом даю понять заинтересованным лицам, что видела то, что они хотят скрыть. Они начинают выяснять, кто я, и для этого находят водителя машины, потом обыскивают мой номер, чтобы найти документы. Пока их действия нормальные. Ну, выяснили… Дальше они должны убедиться, что за моими расспросами не последует никаких мер. Возможно, для этого они должны следить за мной. — Она вдруг с неприятным чувством подумала о сегодняшней «девятке». — Но зачем они допрашивают Юлю? Чтобы убедиться, что тогда, одиннадцать лет назад, я не проболталась о том, что видела? Но если за одиннадцать лет никто этим делом не заинтересовался, то уж, наверное, не проболталась! А если и проболталась, то никто мне не поверил! И еще: история про командировку и, главное, про любовника из Академгородка — это дословная версия Нины Покровской. Значит, они и с ней уже поговорили! Я, дура, наврала одиннадцать лет назад, а она неправильно поняла и до сих пор держится за эту историю! Она и им ее рассказала. Ведь и Юлю с пропиской они нашли таким же образом — через Нину! А вот как они нашли саму Покровскую? «Нина Покровская, улица Орджоникидзе, восемь» — она вдруг вспомнила, что сама сказала это милиционерам в гостинице. Так это и правда милиция?! Но, получается, милицию интересуют не жалобы сумасшедшей старухи, а та история девяносто второго года?!»

— Остынет, — шепотом сказал Гриша, высовывая голову в коридор.

Раздалось неприятное дребезжание. «Это я так дрожу?» — испуганно подумала она. Но это был мобильный.

— Але, — тихо сказала она.

— Елена Дмитриевна? Это Марина, ваша соседка по даче. Тут такое дело… Ваш дом обворовали.

Глава 6

ТИМУР И ЕГО КОМАНДА

Ее загородный дом находился в Валуево — симпатичном коттеджном поселке в семи километрах от Москвы по Киевскому шоссе, за совхозом «Московский», в стороне от трассы.

Когда Елена купила здесь участок, коттеджей еще не было — была деревенька на краю великолепного Валуевского лесопарка, по соседству с санаторием и старинной усадьбой. На краю дороги примостились также несколько пятиэтажных домов. Тогда еще никто не мог подумать, что именно эти жалкие хрущевки обещают невиданные блага тем, кто спустя восемь лет начнет застраивать соседнее поле. В хрущевках были все городские коммуникации.

За четыре тысячи долларов Елене достались двенадцать последних поселковых соток. Ей понравился вид: с трех сторон луга, а за лугами сосны. Ужасной была только трасса: узкая двухполосная Киевская дорога, впадающая в не менее ужасную, раздолбанную и темную кольцевую. Дорога периодически перекрывалась из-за прилета и отлета правительственных делегаций. Над головой шумели самолеты: только после того, как были оформлены все документы и гул двигателей стал ее касаться напрямую, Елена поверила, что Внуково действительно самый загруженный аэропорт России.

Это были явно выброшенные деньги, и Елена расстроилась: зря она поверила тогдашнему любовнику, риэлтору. «Это ведь копейки! — убеждал ее риэлтор. — Одна поездка в Таиланд! А семь километров от Москвы просто по определению не могут быть плохим вложением. Когда-нибудь ты будешь жить на границе города! И обрати внимание на эти пятиэтажки». «Уже обратила, — хмуро говорила она. — Очень даже мерзкие пятиэтажки». Вскоре допущенная «инвестиционная ошибка» стала так раздражать, что Елена вообще постаралась забыть о своих двенадцати сотках.

С риэлтором они к тому времени расстались. Она ехала от него в последний раз, довольная тем, что сумела развязать давно надоевший узел, а вокруг что-то шумело, тарахтело, и везший ее таксист то и дело сворачивал куда-то, матерясь. Она удивилась мимоходом, что идут такие поздние дорожные работы — тогда еще к этому не привыкли. А ведь это одевалась в бетон, расширялась Московская кольцевая.

Спустя два года Елене пришло извещение о необходимости привести в порядок купленый участок или расстаться с ним. Она поехала в Валуево, простояла в пробке около часа, потом провела пару часов в сельсовете и убедилась, что извещение — липа, обыкновенная разводка. Она долго стояла на своем участке, сердито наблюдая за рытьем траншей, которые шли от пятиэтажек к ее полю. Надо было поругаться с рабочими, но настроение вдруг резко улучшилось.

Стояло бабье лето, в траве еще кто-то трещал и тенькал, воздух был совсем прозрачным, небо — ясным, только над лесопарком застряли несколько круглых облачков. Вдали, на краю поля, стояли сосны, и Елена залюбовалась их рыжими солнечными стволами.

Над Киевкой пролетел самолет. Елена подумала, что шум от него гораздо слабее, чем тот, который она слышала на даче своей подруги в Баковке. Это окончательно примирило ее с Валуево. Отбившись от требований сельсовета, она вдруг страшно захотела иметь здесь дом.

Возможно, это желание подстегнул роман, который завязывался уже тогда с одним деловитым подрядчиком, сколотившим несколько строительных бригад и промышлявшим возведением домов в Подмосковье.

В результате дом обошелся недорого — подрядчик был приезжим, холостым и, может быть, надеялся, что строит для себя. А когда уже вставляли окна, выяснилось назначение тех самых траншей — это были газ, канализация и центральный водопровод.

Дальше все завертелось с бешеной скоростью: поползли асфальтовые улицы, по их краям затемнели котлованы, потом выросли первые этажи, вторые, появились крыши, башни, домики для охраны. Единственный Еленин сосед — алкоголик — исчез за одну ночь вместе со своим убогим домишкой. В памяти у нее осталось ощущение, что новый особняк на этом месте вырос тоже за одну ночь. Но, конечно, это было не так. Просто она редко ездила в Валуево — тогда у нее было слишком много работы.

К тому же, Киевское шоссе начали расширять, и ездить приходилось по Калужскому. Сворачивая в районе газпромовской стеклянной пирамиды, Елена наблюдала, как обживаются окрестности Валуевского лесопарка. Это усердствовали газпромовцы: они возводили стены своих поселков, похожих на торты с кремом, проводили дороги, гладкие, как стекло, и даже вырыли несколько прудов.

Самое интересное, что застроили все, кроме ее поля. Оказалось, что под ним идут во Внуково какие-то важные кабели, и, несмотря на то, что все вокруг изменилось, вид из окна у нее остался прежним: стрекочущий луг и сосны вдалеке.

Когда Елена добралась до Валуево, совсем стемнело. Соседка Марина вызвала по ее просьбе милицию, и та, видимо, уже приехала — ворота были распахнуты, во дворе стоял «жигуленок». Елена оставила свою машину на улице, вошла в темный двор (фонари не горели) и сразу споткнулась обо что-то. «Черт!» — она пнула ногой камень, неизвестно откуда взявшийся на мощеном дворе, и снова ударилась ногой. «Успокойся!» — твердо сказала она себе.

Действительно, милиция уже находилась в доме. Была даже овчарка. Она, впрочем, лежала на ковре и грустно смотрела на лежавшие рядом сосиски.

— О Господи, — сказала Елена. — Сосиски-то откуда?

— Из холодильника, — невозмутимо ответил лейтенант.

— Так пусть она их ест!

— Ей нельзя. Она на работе.

— Елена Дмитриевна! Здравствуйте! — Соседка встала из кресла, подошла, ободряюще пожала Еленину руку. — Вот вандалы! Видели, как все разбросали? Хулиганье. Это, наверное, ваши рабочие забыли дверь закрыть.

— Какие рабочие? — спросила Елена. — У меня нет никаких рабочих.

В общем-то, серьезным ворам красть у нее в доме было нечего. Комнаты были обставлены белорусской мебелью, имитирующей когда-то недоступные румынские гарнитуры. В последний год Елена накупила разных плетеных вещиц, сундуков, шведских лоскутных ковриков. Но ведь для подмосковной шпаны и телевизор — состояние, не говоря уж о видеомагнитофоне, микроволновке или старом компьютере.

— Технику, наверное, украли? — предположила она и тут же увидела свой телевизор. Он был сдвинут с обычного места, и его, как занавес, прикрывал лоскут отклеившихся обоев. «Это что за новости? — подумала она. — Не поднялись ли воды?» У Валуево был один крупный недостаток — очень сырая почва. В некоторых коттеджах даже пришлось закатать цокольные этажи, чтобы не разорвало стены.

— Бутылки пустые не валяются? — крикнул лейтенант кому-то, находившемуся в кухне.

— В холодильнике стоят две бутылки вина, почти полные. Их не тронули, — ответил ему бас.

Елена вошла в кухню. Здесь был полный разгром — шкафы распахнуты, даже холодильник открыт. Какие-то продукты валялись на полу. «Дежа вю! — подумала она. — Это надо же — два ограбления подряд!»

В сопровождении пожилого милиционера она прошлась по трем другим комнатам, заглянула в кладовку — везде было как после землетрясения, но, вроде бы, ничего не украли.

— Наркоманы, — сказал пожилой, когда они вернулись в гостиную, и вытер потное лицо. — Как они уже задолбали!

— Наркоманы? — переспросил лейтенант и усмехнулся. — Скорее, тимуровцы. Огород-то они зачем перекопали? На воротах красной звезды нет?

— Как это перекопали? — похолодев, спросила Елена.

— А вы не видели?

— Темно, — пояснил пожилой. — Мы-то немного раньше приехали, а сейчас полная темень… И тротуарная плитка взломана.

«Вот обо что я спотыкалась!» — Ни слова не говоря, она прошла в коридор, включила фонари над входом и вышла во двор.

Он представлял собой ужасное зрелище. Кустарники валялись кверху корнями, пласты газона были свалены в углу участка, дорожки бугрились, многих плиток недоставало. «Да что за чертовщина!» — сказала она вслух.

Мимо проехала машина. Шум стих. Елене показалось, что машина остановилась где-то неподалеку.

Зашуршала трава. Появилось неприятное ощущение, что кто-то стоит у забора и смотрит в щель. Впервые в жизни она пожалела, что дом не окружен надежными богатыми коттеджами, а выходит в пустое темное поле. Душевных сил подойти к воротам и проверить, где остановилась машина, не было.

Она вернулась в дом. Разговаривавшие до этого милиционеры смолкли при ее появлении. Пауза становилась тягостной.

— У вас конопли на участке не было? — наконец, спросил лейтенант. — Или, может, мака?

— Какой конопли! — возмутилась соседка. — Трава росла, шиповник, малина! Запишите мои показания, а то сейчас навешаете!

— Нет, конопли не было, — устало сказала Елена. — И мешки с героином я под тротуаром не прятала.

— Совершенно зря обижаетесь. Бывает, что выращивают, так, для смеха. А наркоманам не смешно, когда ломка…

— Марина, — сказала Елена. — А вы что, не видели, что на участке делается?

— Так вот я сейчас и рассказываю милиции. Разумеется, видела. Я даже разговаривала с ними. Они приехали на фургончике импортном, достали инструменты. Увидели меня, говорят: «А, здравствуйте! Елена Дмитриевна предупредила, что у нее очень приятная соседка. Просила заранее извиниться — мы уж тут пошумим немного».

Голова у Елены закружилась.

— Я вначале решила, что у вас что-то с канализацией или с водопроводом, — продолжила Марина. — Но они говорят: «Елена Дмитриевна наняла ландшафтного дизайнера. Будем делать очень красивый садик. Речку проведем, у вас тут подземных вод полно, мостки сделаем, заборчик в старорусском стиле. Ивы плакучие посадим». Именно такой у них был словарный запас. Ну, не придерешься, Елена Дмитриевна! Культурные люди! И в дом они довольно легко вошли, я так поняла, вы им ключи оставили.

— Нет, дверь открывали не ключом. Царапины все-таки есть. Но инструмент был профессиональный, — сказал пожилой.

Марина глянула на него, снова перевела взгляд на Елену.

— Уже когда сумерки начинались, они свои лопаты собрали, стали в фургон грузить. Я подошла к воротам: смотрю, много они за день успели. Спрашиваю: «Вы завтра приедете?» Они говорят: «Обязательно». И еще главный у них, невысокий такой, дает мне визитку — представляете! Говорит: «Если вам понравится, то звоните, мы и вам садик организуем». Да вот она!

Она достала из кармана визитку с золотым обрезом. Вначале ее изучил пожилой, потом лейтенант, потом взяла в руки Елена. На визитке было написано: «Ландшафтный дизайн. Продажа взрослых деревьев и кустарников. Альпийские горки. Уничтожение Комаров». Ниже стоял московский телефон: 196 — 84–00. «Как они уважительно — о комарах, — подумала Елена. — С большой буквы… А номер легкий. Год и месяц моего рождения».

— У вас есть мобильный? — спросил лейтенант.

Она протянула свою трубку.

Пока он набирал номер, все затаили дыхание. Елена тоже, хотя было ясно, что эта фирма — такая же липа, как ее ландшафтные работы.

— Если это офис, то уже поздно звонить, — прокомментировал лейтенант, вслушиваясь в гудки, и тут же оживился: — Здравствуйте! Меня интересуют ландшафтные работы. Ландшафтные! А куда я попал? Квартира, — сказал он, возвращая Елене трубку. — Чего и следовало ожидать…

— Я продолжу? — спросила соседка. — Эти ребята уже уехали, стемнело, и тут я смотрю, у вас свет горит. Ну, как обычно. — Единственной Елениной защитой от воров был приборчик, включающий в девять вечера электричество на кухне и выключающий его в половине двенадцатого — для имитации хозяйского присутствия. — А я как раз у окна стояла. И вдруг смотрю: уж очень у вас все в доме разбросано. Еще подумала: «Вроде фирма солидная, а все равно свиньи. Вот так и пускай их без присмотра». И, знаете, почему-то сердце екнуло. Я взяла бинокль и тогда увидела, что даже продукты на полу валяются. Думаю, может, они забыли дверь запереть, и за эти пару часов в дом хулиганы влезли? Позвонила вам. Ну а вы, видите, даже понятия об этих дизайнерах не имеете!

— М-да, — вздохнул пожилой. — Елена Дмитриевна, а вы хоть представляете, сколько стоят такие работы?

— Ландшафтные?

— Нет, не ландшафтные. А имитирующие ландшафтные… Давайте начистоту? Если это не хулиганы и не наркоманы — а это не хулиганы и не наркоманы, — то это серьезные ребята. Что они искали у вас в доме? Какая такая находка могла компенсировать столь масштабные приготовления?

— У меня антикварный компьютер, — зло сказала она. — Может, он?

— Может, ошиблись домом? — робко предположила соседка.

«Опять дежа вю» — подумала Елена.

— Такие серьезные ребята не ошибаются домами, — возразил лейтенант.

— После вашего рассказа, — пожилой кивнул Марине, — у меня все стало на свои места. То, что раньше вертелось на языке, но я не мог правильно сформулировать… Здесь не разбрасывали, не пили и не хулиганили. Здесь искали. Понимаете? И во дворе искали… Вы не хотите проверить, на месте ли то, что вы спрятали?

Словно во сне она подошла к телевизору, отодвинула его, резко дернула висящую обоину. Та натянулась, но не порвалась и не отвалилась. «Нет, это не вода, — подумала Елена. — Обоина приклеена крепко. Ее специально оторвали». Потом она выдвинула ящик под телевизором, достала ножницы и отрезала обоину на уровне своей макушки.

Показалась оштукатуренная стена и деревяшка в ней. Деревяшка была задвинута неровно, но крепко.

— Помогите, — попросила она лейтенанта. Он беспомощно оглянулся на пожилого.

— Надо брать отпечатки пальцев, — сказал тот.

— Нет, — возразила Елена. — Это не имеет никакого значения.

Она сама стукнула по деревяшке кулаком. Та поддалась и вывалилась на пол. За деревяшкой оказалась ниша. Она была пуста.

— Много украли? — шепотом спросила Марина.

— Что здесь хранилось? — Это был голос пожилого.

Елена стояла и задумчиво смотрела на кирпичную нишу.

— Что здесь хранилось, Елена Дмитриевна? — повторил пожилой.

— Ничего не хранилось, — сказала она. — Никогда и ничего… Когда дом строился, мне посоветовали сделать тайник в стене. Я сделала… Но мне нечего было здесь хранить. Эту нишу я просто заклеила обоями и никогда о ней больше не вспоминала… Но дело не в этом. Вы правы, здесь что-то искали. И искали очень профессионально, раз уж запросто нашли тайник… То есть они искали что-то такое, что люди обычно прячут в тайниках… Что же это?

— Кто кого допрашивает? — спросил пожилой.

— А я думал, сейчас картину какую-нибудь найдем! Какой-нибудь «Черный квадрат», — разочарованно сказал лейтенант.

— Знаете, мне вдруг захотелось курить, — призналась Елена. — Хотя я никогда не пробовала… Ведь в чем беда? У меня нет и никогда не было ничего такого, что люди хранят в тайниках!

— Елена Дмитриевна, а вы ведь журналистка, — испуганно сказала соседка. — Никакой такой темой вы не занимались?

— Марина, весь последний месяц я снимала миролюбивого и богатого борова на берегу водохранилища! Потом я делала фильм про этого борова. И вообще, я больше пяти лет работаю на этого борова, и самая острая тема, которой я занималась — это проверка регистрации у группы таджиков в районе Зюзино. Понимаете?

— Тогда это, действительно, ошибка, — сказал пожилой. — В конце концов, никто от ошибок не застрахован, даже бандиты.

— Ну, на бандитов они совсем не походили! — сказала Марина. Что-то странное послышалось Елене в этих словах. Она хотела развить тему, но слишком устала от впечатлений. «Потом» — решила она.

Из дома вышли все вместе. Милиционеры двинулись к машине. Пока она возилась с ключами, услышала, как пожилой сказал лейтенанту: «Темнит что-то… Я вот думаю, а надо ли нам ввязываться? Это не ФСБ ли?»

Соседка стояла с виноватым видом внизу лестницы.

— Надо было, наверное, догадаться, — сказала она.

— Как тут догадаешься? — вздохнула Елена.

— Ну, в общем-то, урон не такой уж большой, правда?

«Урон — это последнее, о чем я сейчас думаю» — хотела ответить Елена, но решила не впутывать соседку в свои проблемы.

— Жаль, что визитка липовая, — пошутила она. — Как раз ландшафтные работы мне сейчас и потребуются…

Домой она добралась в первом часу. Идти от стоянки по темному двору было страшно, даже несмотря на то что рядом ободряюще шумел Ленинский проспект. Консьержка тоже была на месте, хотя и спала на кушетке в глубине своей комнаты.

Елена долго не могла решить, что правильнее: идти пешком или ехать на лифте. Если ехать, то предстоял жуткий момент выхода на свою лестничную площадку, зато на лестнице были страшные повороты, когда не видно, что там дальше.

«Хоть тут ночуй!» — ей хотелось плакать.

Она пошла по лестнице. Тут же кто-то двинулся ей навстречу Она не могла определить, с какого этажа началось это движение, не было ясно также, кто это: мужчина или женщина, ребенок или старик.

«Надо бежать вниз, — подумала Елена под громовые удары собственного сердца. — А может, наоборот, рвануть к нему навстречу, чтобы, наконец, закончился весь этот сюрреализм?» Шаги между тем стихли. По стене резко прыгнула тень.

— Как вы меня напугали! — сказал женский голос. — Я думаю, кто это крадется? У меня аж сердце из груди выскакивает!

На следующем пролете стояла девушка, живущая на четвертом этаже — как раз под Елениной квартирой. Она перегибалась через перила и тревожно вглядывалась вниз.

— Вам случайно не плохо?

— Голова закружилась, — сказала Елена.

— Это давление. Сегодня магнитные бури. А я парня своего жду — он за сигаретами к метро пошел. Куда делся, идиот? Опять, наверное, у автоматов застрял…

Елена была готова слушать эту речь бесконечно. Она добралась до квартиры, включила свет, не закрывая входную дверь — «если что, закричу, она прибежит на помощь», — но нет, все было спокойно.

Ложиться в спальне она, тем не менее, не решилась — перетащила постельное белье в большую комнату, зажгла настольную лампу и даже включила телевизор. Она думала, что промучается до утра, но усталость взяла свое — Елена быстро задремала.

Ей снились какие-то горы, которые быстро сменились оживленной улицей со зданием, похожим на цирк. От здания шли мостки, но они уходили не в воду, а в траву. Внезапно Елена поняла, что находится в деревне Корчаковке, только теперь деревня окружена скалами и похожа на чеченский аул. Вдруг скалы треснули, мостки рухнули в траву, вслед за ними куда-то вниз упало сердце. Елена открыла глаза. Телевизор продолжал бормотать: шел ночной выпуск новостей. Рука затекла, и по телу бегали мурашки.

Ей больше не было страшно. Словно за эти десять минут, что она дремала, мозг стер информацию об испуге, пережитом в загородном доме и здесь на лестнице. Она выключила телевизор и заснула.

Глава 7

АДВОКАТ ДЬЯВОЛА

За ночь погода резко изменилась. Еще вчера было бабье лето, по квартире носились мухи, а листья слетали с деревьев торжественно и неохотно. Сегодня небо посерело, в стекла забарабанил дождь, октябрь мрачно глянул на Москву, как бы говоря: «Это еще что. Будет и ноябрь».

«Вот бы, сволочи, копались сегодня в грязи на моем огороде, — подумала Елена, стоя с чашкой кофе у окна. — А дождь бы им в рожи хлестал…»

Она быстро допила кофе, надела сапоги, плащ, вышла из квартиры, побежала на стоянку. Температура воздуха оказалась хуже, чем она думала.

Как всегда, изменение погоды привело московских чайников в состояние, близкое к ступору. Дороги встали намертво. Кто-то отчаянно гудел, кто-то — увяз в газоне. Единственный дворник «мерседеса» работал, как сумасшедший. Какой-то паренек на «опеле» весело подмигнул ей. Паренек был страшненький, но все равно приятно — даже настроение улучшилось.

«Всеволод Нирознак, — сказало радио. — Сильное землетрясение произошло сегодня на Алтае. В эпицентре сила толчков достигла семи баллов. Это самое сильное землетрясение в регионе за все время наблюдений. Толчки ощущались даже в таких городах, как Кемерово и Новосибирск. Глава МЧС Сергей Шойгу вылетел…»

— Надо же! — вслух произнесла Елена, переключаясь на музыку. И вдруг вспомнила свой сон. Здание, похожее на цирк, было новосибирским оперным театром, горы — получается, Алтайскими горами, а трещины на них — получается, землетрясением. «Это что же, у меня проснулся дар предвидения? — спросила она себя и даже загордилась немножко. — Или просто крыша от переживаний поехала?»

Делать в пробке было нечего, и она стала размышлять: «Я заснула под телевизор… Очевидно, в ночных новостях об этом уже говорили… Да, все верно. Вот откуда этот сон!» То, что загадка разрешилась, очень ее обрадовало. Может, и остальные загадки последнего месяца имеют решение?

Словно почувствовав ее новую энергию, машины поехали. Оказывается, впереди была авария. Теперь две несчастных иномарки оттащили на обочину, и затор стал рассасываться. «Ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже!» — пропела она, и тут увидела в боковом зеркале перламутровую «девятку». В этом, конечно, не было ничего странного — мало ли перламутровых «девяток» в Москве! — но теперь Елена ехала, не спуская с нее глаз. «Девятка» иногда перестраивалась, в том числе в крайние ряды, из которых можно было только поворачивать, но затем, нарушая правила, двигалась прямо. В какой-то момент Елене показалось, что человек в «девятке» почувствовал ее взгляд — он вдруг ушел вперед. «Что ж, — сказала она. — Либо я ошибаюсь, и ты ни при чем. Либо ты, тимуровец, уже хорошо знаешь, куда я еду, и тогда мы с тобой встретимся…»

«Девятка» стояла за квартал до здания телекомпании. В ней никого не было.

Телекомпания, в которой Елена работала с момента ее основания, теперь занимала один этаж вполне симпатичного особнячка, деля его с другими фирмами, принадлежащими Александру Сергеевичу Лежаеву. Весь фасад облепили разномастные вывески, многие из которых уже сильно устарели.

Дело в том, что Лежаев был по натуре своей скупердяй и Плюшкин. Он, видимо, органически не мог избавляться даже от тех бизнесов, которые перерос. Он их просто уплотнял. Так, фирма «Шторы и ламбрекены», занимавшая ранее аж два этажа, переехала в тесную комнатушку в подвале. Было смешно наблюдать за лицами случайных клиентов, попадавших в этот подвал в первый раз: такое забавное несоответствие существовало теперь между огромной и роскошной вывеской на полквартала и этим закутком, заваленным рулонами дорогой, но выцветшей ткани.

Туристическая компания «Лё Гран Вояж», наоборот, забралась под самую крышу, к мужскому туалету. Здесь торговали индивидуальными турами и дорогими направлениями, типа Сардинии и Сейшел, но видок у офиса был страшноватый. Дела у фирмы шли не шатко и не валко, но все-таки шли. Елена часто встречала на лестнице тяжело сопящих граждан в великолепном кашемире и с рекламными буклетами в руках: с их пузами нелегко было подниматься и спускаться по мелким ступенькам особняка.

И шторный, и туристический, а заодно и косметологический («Краса Плюс»), и цветочный («Лё Гран Букет») бизнесы отмечали вехи становления лежаевской жены: от домашней хозяйки к бизнес-леди, а затем обратно в домашние хозяйки. Так она себя пробовала, так самоутверждалась. Все эти шторы, Сардинии и уколы ботокса были ее игрушками. Лежаева была классической новорусской женой. У нее имелась даже собственная песня с клипом, но, поскольку и то и другое делала их телекомпания, крутить это по центральным каналам было невозможно по техническим причинам. Песню крутили по собственному кабельному телеканалу, зато часто. Лежаевская жена в клипе загадочно щурила глаза, ее длинные белые волосы красиво развевались, а изъяны талии скрывал корсет с боковой шнуровкой. Песня, как ни странно, была не про любовь, а про красоту среднерусской природы. Страсть к упоительным вечерам была у Лежаевых семейной.

Впрочем, любовь к супруге, несомненно, имевшаяся в сердце Лежаева, не была основной причиной для покупки всех этих небольших фирм. Главный мотив был меркантильный: Лежаев все время включал свои компании в какие-то хитрые схемы, что-то через них прокачивал, что-то проводил. Он постоянно находился в курсе самых модных махинаций, поэтому прямое назначение всех этих агентств — получение от них прибыли — было для него делом десятым. Иногда Елене казалось, что Лежаев вообще не разбирается в бизнесе — настолько бредовыми были многие его действия. Они противоречили всем законам целесообразности, но целесообразность в них, конечно, была — просто она была другой, жульнической. Лежаев даже умудрялся импортировать свои гран-букеты в Голландию и при этом возвращать несуществующий налог на добавочную стоимость. Понятно, что на самом деле цветы не покидали пределов родины, никому не продавались, да и вообще вряд ли существовали.

Как только государство устанавливало льготы для какого-нибудь вида деятельности, этот вид деятельности немедленно появлялся в особняке. А после того как льгота отменялась, открытая Лежаевым фирма приходила в упадок. На ее этаже быстро облупливалась штукатурка, телефоны отключались, две трети сотрудников расползались, а оставшаяся треть перебиралась в подвал или на чердак. А вот вывески Лежаев жалел. Так и сияли они на весь переулок, когда на Москву опускался вечер.

Возможно, телекомпания тоже была открыта ради каких-то льгот. Но, скорее всего, просто для понтов. Однако Лежаев был не худшим хозяином. Не худшим директором был и Митя.

Елена втиснулась в зазор между тугой дверью и стеной, кивнув при этом вахтеру, миновала предбанник, прошла по первому этажу. Здесь делался ремонт. Судя по латунным вывескам, назревали новые перестановки. Раньше Елене всегда было любопытно, на чем сегодня Лежаев зарабатывает основные деньги, но теперь уже она запуталась. На вывесках могло быть все что угодно: «Лё Гран Петролеум», «Конфискованные диски Плюс» или даже частный пенсионный фонд «Упоительный вечер жизни». Равнодушие государства к таким махинациям удивляло даже ее — женщину независимую и небедную.

На своем этаже, в коридоре, Елена сразу столкнулась с Митей, но поговорить не удалось. Увидев ее, он вдруг всплеснул руками, словно что-то вспомнил, и, резко развернувшись, убежал в кабинет.

На всякий случай она зашла в монтажную.

— Закончила?

— Да. Лежаев уже приходил, смотрел. Он в восторге. Тебя вспомнил. «Вот, — говорит, — лентяйка! До сих пор не на работе?» Опять тебе хочет… вставить… — Маша захихикала. Эта фраза стала у них популярной.

— Не требовал, чтобы меня уволили?

— Нет, что ты! Наоборот, сказал, что в мире все так и устроено: либо талантливый, либо трудолюбивый.

— Ну, это ерунда.

— Да нет, он в том смысле, что некоторые талантливые за полчаса сделают столько, сколько дураки за год не успеют. Он, знаешь, питает слабость к творческим людям. Он и на Митины левые заработки внимания не обращает поэтому.

Митя прикарманивал рекламные деньги — если клиент был свой, брал наличными. Кроме того, он пускал в новости сюжеты, проплаченные отнюдь не через бухгалтерию. Считалось, что Лежаев об этом не знает.

— А Митя что-нибудь говорил по поводу моего опоздания? Уволить не грозился?

— Сказал: «В городе ужасные пробки». Лежаев сказал: «Точно. Я сам даже в Мосгордуму опоздал…» Ты чего выдумываешь-то? Когда у нас за такое увольняли?

Все-таки она вышла из монтажной в сомнениях. «Что за странное поведение? Когда у него проблемы, он может отмалчиваться, но тут ему явно неприятно со мной видеться. Словно он планирует сделать мне пакость… Или уже сделал ее… Уже сделал… Не может быть!»

Она быстро прошла по коридору, отодвинула всполошившуюся секретаршу, специально посаженную на отдельном стуле без стола, ворвалась в кабинет.

Митя сидел, положив ноги на стол, и смотрел телевизор. Не свой, между прочим, канал.

— Совсем я вас, народ, разбаловал! — лениво отозвался он на ее появление. — Врываетесь, как на рынок.

— Что за дурная метафора! Разве на рынок врываются? Только если террористы… Митя, ты мне ничего не хочешь рассказать?

— Нет! — Он безмятежно поглядел ей в глаза.

— Удивительно! Моя забитая омская сестра, которая боится не только милиционеров или управдомов, но даже и воспитателей в детском саду, даже она, наплевав на подписку о неразглашении и, можно сказать, рискуя жизнью, звонит мне с явочного телефона, чтобы предупредить: «Тобой, Лена, интересуется милиция или КГБ!» А ты, отважный московский журналист, мой друг последние десять лет, ты, прекрасно знающий, что в Новосибирск я поехала по твоему заданию, дрожишь после первого допроса!

— Это истерика? — поинтересовался он. — Что ты называешь допросом?

— Разговор, который провели с тобой насчет меня.

— Ты называешь это допросом? Тогда как называется то, что сейчас происходит между нами?

— И все-таки?

— Я, Лена, не хочу лезть в эти ваши денежные дела. Тем более, что давным-давно дал себе клятву: никогда и никого не судить!

— Денежные дела? — переспросила она с глупым видом. — Тебя допрашивала милиция?

— Почему милиция? Нет.

— Я имею в виду — бандиты, косящие под милицию.

— Ну уж нет! — возмутился он. — И вовсе не во множественном числе. Приходил дядечка. Очень солидный, в шикарном костюме. Если он и имеет какое-то отношение к юриспруденции, то, скорее, как адвокат. Да, адвокат.

Она села в кресло напротив.

— И что он говорил?

— Говорил, что у тебя была старая история, еще в Омске, какая-то финансовая афера, а теперь все раскопали… Я спросил: «Разве нет срока давности по таким делам?» Он очень тонко улыбнулся: «Вы имеете в виду закон? Есть ведь и частные лица, которые не обращают внимания на сроки давности!» Изысканный дядечка.

— И что же он хотел?

— По-моему, узнать, платежеспособна ли ты на сегодняшний день. Он сказал, что долг небольшой, но лучше будет его отдать, тем более, что ты и твои партнеры очень некрасиво тогда поступили.

— Какие партнеры?

— Я так и спросил: «Какие? Челночные?» Он так неопределенно кивнул… Знаешь, я ему ничего лишнего не сказал. Я ведь и правда не знаю, как ты это все заработала.

— Как это не знаешь?! — закричала она. — Ты прекрасно знаешь, что я ездила в Индию и Таиланд, потом торговала в Лужниках, но главные деньги — деньги на квартиру — я заработала благодаря твоему брату, который стал брать у меня доллары под большие проценты. Я заработала бы в два раза больше, но твой брат не вернул мне последний долг!

Митя покраснел, и она вдруг поняла, чего он боится: что она переведет стрелки, и этот неведомый адвокат в итоге станет требовать долг с него и его брата.

— Митя! — тихо сказала она. — Это такие старые времена и нравы, что об этом даже смешно сейчас говорить! Он врал тебе! Его интересовала моя жизнь в тысяча девятьсот девяносто втором году!

— И это было, — согласился он. — И именно потому, что он неплохо осведомлен о твоей жизни, я и решил, что это официальное лицо или старый приятель. Или представитель старого приятеля… А ты считаешь, что он меня развел?

— Ну, если учесть, что никаких финансовых афер в моей жизни не было, как, кстати, и партнеров в челночных делах, что никому я ни копейки не должна, то да, вынуждена признать: он тебя развел.

— Но зачем?

— А что он спрашивал, поконкретнее?

— В общем-то, странноватые вопросы… Где ты жила в начале девяносто второго года. Я говорю: вроде, в Москве… Ты извини, — спохватился Митя. — Но мы и правда познакомились с тобой в конце девяносто второго! Помнишь? После моего первого развода? У тебя еще такая подруга была, как же ее звали?.. Вероника! — Он вдруг мечтательно сощурился. — Ох, и буфера у дамочки были! Где она теперь, интересно? В порнофильмах снимается, не иначе…

— Митя!

— Так о чем я говорил? Да, в конце девяносто второго. Ты в нашу многотиражку пришла… Потом я тебя с братом познакомил… Лучше бы я тебя с ним не знакомил!

— Я же объяснила: мы в расчете. Я неплохо заработала тогда. И в отличие от преследующих меня идиотов, я не сильно интересуюсь доисторическими событиями.

— Преследующих тебя идиотов? Подожди, так ты намекаешь, что его визит связан с твоей поездкой в Новосибирск? И с обыском в твоем номере?

— Не намекаю, а кричу! И еще он связан с тем, что вчера разнесли мой загородный дом, вскопали мой газон и вывернули все тротуарные плитки!

— Я тебе не верю, — твердо сказал Митя.

— Как это не веришь?! Тебе дать телефон валуевского отделения милиции?

— Нет, в то, что твой дом разнесли, я верю. Я не верю в твою трактовку. Извини, но это как раз больше похоже на месть уставшего кредитора.

«Особенно если учесть, что нет никакого уставшего кредитора!» — подумала она.

— Хорошо, — Елена вздохнула. — Пусть это будет кредитор, проведший последнее десятилетие в коме. Или в летаргическом сне. Пусть так! Об этом мы поговорим позже. Доскажи про визит.

— Мужик спросил, уверен ли я, что ты жила в это время в Москве. Ведь у тебя не было прописки.

— Ну и что?

— Он намекнул, что ты жила в другом месте. Скажем, в Омске, где и прописалась. Или в Новосибирске… Да, в Новосибирске. — Он озадаченно посмотрел на нее. — Ну, я ему сказал, что стал общаться с тобой чуть позже. Рассказал про брата… В общих чертах. Он спросил: «Так это и был ее партнер, который потратил наши деньги? Он жил в Новосибирске?» Я сказал: «Нет, брат жил в Москве и занимался другими делами». «А она чем занималась?» Я рассказал. Он засмеялся: «Как у вас все просто! Съездила в Таиланд, вот тебе и квартира, вот и дом загородный, вот и машина! Не-ет, так не бывает!»

— А ты что?

— Ничего. Я решил: это ваши дела. Что мне в них лезть, скажи? Кстати, он еще меня про твою личную жизнь расспрашивал. Есть ли у тебя влиятельный любовник или вообще какой-нибудь любовник.

— И что ты сказал?

— А я не знаю! — Он немного смущенно посмотрел на Елену. Митя не был уверен, есть ли у нее любовник. Точнее, был почти уверен, что нет, и это ему не нравилось: он считал Елену слишком привередливой. Всех его товарищей она отвергла почти сразу. Это его обижало.

— Ты сказал, что не знаешь?

— Нет, я сказал, что любовник есть, но я его не знаю. Он спросил: «А как можно узнать? Сколько ему лет, например? Где он живет?» Я рассердился. Мне кажется, он понял, что я не собираюсь сплетничать.

— Зачем же ты сказал неправду?

— А разве у тебя нет любовника?

— В данный момент нет.

— Ну, в данный момент нет, а завтра появится! Потом, ты такая интересная мадам, отсутствие любовника звучит как-то неправдоподобно… Слушай, а может, этот адвокат — твой тайный воздыхатель? Тебе никто розы по утрам не присылает?

— Знаешь, Митя, — она помолчала немного, потом переехала вместе с креслом поближе к нему, налила себе сока, но пить не стала. — У меня ощущение, что я сошла с ума… Или что реальность сдвинулась… Так бывает: какой-то пустяковый разговор, но после него все идет вкривь и вкось… Я тысячу раз прокручивала в голове свои расспросы в Корчаковке. Был алкаш, он удивился, что у них в деревне кто-то утонул. Были свекровь с невесткой, которые тоже утверждали, что никто не тонул и не пропадал. Я ведь как думала: что я их напугала своим интересом к пожилым людям и их домам. Ну приняли они меня за мошенницу, ну позвонили в милицию, ну оказалась новосибирская милиция добросовестной. Но ведь последние события — это ни в какие ворота! Это ведь какой размах, страшно подумать! Бандиты, утверждающие, что они из милиции, и допросившие водителя — раз. — Она стала загибать пальцы. — Тот, кто рылся в моих вещах в гостинице — два. Человек в перламутровой «девятке», который висит у меня на хвосте уже несколько дней — три. Кагэбэшники, взявшие с моей омской сестры подписку о неразглашении — четыре. — Митя ошарашенно смотрел, как заканчиваются пальцы на ее левой руке. — Изысканный адвокат, приходивший к тебе — пять, ну и целая бригада ландшафтных дизайнеров, вскопавшая мой огород — шесть. Во имя чего?! Реальность сдвинулась после моего разговора со старухой в Корчаковке! Но каков уровень этой старухи и что она им наговорила, если люди пошли на такие траты сил и средств?!

Несмотря на изумление, он засмеялся.

— Мало ли какие старухи бывают… Матери высших лиц государства…

— Ага. Скажи еще, их любовницы… В Корчаковке!

— Какое-то объяснение должно быть. — Митя вздохнул. — Тут в твоем перечислении промелькнул намек на милицию. Это были все-таки бандиты или люди, похожие на бандитов?

— Я думаю, это была милиция.

— Почему?

— Потому что старуха просила дочь позвонить в милицию. Потому что мимо охраны гостиницы мог спокойно пройти милиционер. И, главное, имя и адрес своей новосибирской подруги Нины Покровской, от которой, собственно, и пошла вся эта путаница с моим пребыванием в Новосибирске и с вымышленным любовником, я называла только милиции, которая осматривала мой ограбленный номер в гостинице.

— Вообще-то, я тоже подумал сначала, что дядечка из милиции, потому и стал с ним разговаривать… — Митя отчего-то смутился, даже лицо пошло пятнами. — Потом… решил, что это все-таки частное лицо, что он говорит правду — тогда я свернул разговор. А сейчас снова думаю, что ты права… Ну, чудеса!

— Я как представлю, сколько государственных средств тратится на эти чудеса, так мне плакать хочется! И это в то время, когда неплохо бы и каких-нибудь настоящих преступников поймать!

— Вот что я тебе посоветую, — он убрал ноги со стола, сел прямо. — Помнишь Андриевского, чьего-то там заместителя из службы собственной безопасности МВД? Ты о нем сюжет делала. Съезди, он неплохой мужик. Объясни все, посоветуйся. Хочешь, я ему позвоню? А вдруг это вообще все незаконно? Бывают же эти — оборотни! Может, тут совсем другое: например, хорошо замаскированный интерес к твоему имуществу? Накрутят, наврут, а потом перепишут на себя твой дом, квартиру и скажут, что так и было. Мол, старые долги, — Митя явно воодушевился.

«Слабоватая версия, — решила Елена. — В дом-то тогда зачем лазили?»

Но Митина поддержка ее успокоила. Было приятно, что кто-то взял на себя хотя бы небольшую часть тревог. «Все-таки хорошо, когда рядом есть мужик, — грустно подумала она. — Пусть даже такой, как Митя. Получается цитата из фильма про Лежаева: „Наверное, это современно и правильно — равноправие полов…“» Несмотря на плохое настроение, она улыбнулась.

Съемок у Елены сегодня не было: в обычный день она бы покрутилась немного для вида, а потом бы слиняла. Но сейчас возвращение домой, в одиночестве, не казалось ей таким уж заманчивым. В этом не очень хотелось признаваться даже себе, но она боялась вернуться в квартиру и увидеть то же самое, что видела уже дважды: в гостиничном номере и в загородном доме.

— Ты вовремя пришла — как раз к обеду! — ехидно заметила Ниночка, стараясь говорить погромче: чтобы Митя услышал из своего кабинета. Это было неправдой — девчонки раскладывали на столах бутерброды не для обеда, а для завтрака. У них почему-то прижилась такая привычка — завтракать на работе, всем вместе. Елена не стала отвечать. Валентина на днях ей сообщила по секрету, что Митя Ниночку бросил. Тут будешь кусаться…

Пока она пила кофе в комнате новостей, он дозвонился до Андриевского. Видимо, очень хотел, чтобы забылось его маленькое предательство.

— Завтра в двенадцать. Вот адрес, — он протянул листок и вдруг улыбнулся. — В двенадцать, как назло, Лежаев придет тортом нас угощать. Просил, чтобы ты была. Что соврать?

— Может, не заметит?

— Да нет, он, наоборот, что-то стал к тебе неравнодушен после поездки.

— А завтра он чего хочет? — задав этот вопрос, она поняла, что поступила неразумно.

— Вставить! — хором сказала вся служба новостей.

…«Девятка» стояла на месте. Когда Еленин «мерседес» выруливал с обочины, у нее зажглись задние фонари.

— Ничего, завтра мы с тобой на Лубянку поедем, — сказала Елена, пристегиваясь.

Глава 8

В ОТСУТСТВИЕ ПАМЯТНИКА

Служба собственной безопасности оказалась вовсе не на Лубянке, хотя тоже в центре — на Большой Серпуховской. Оказалось также, что генерал Андриевский — чин некрупный, окружного масштаба. Впрочем, и на таком уровне человек должен знать основные правила работы ведомства: он довольно охотно согласился на разговор. «За жизнь? — переспросил он Митю и засмеялся. — Ну, за жизнь так за жизнь. Я на любые темы, Митя, готов разговаривать. Тем более, с хорошим человеком».

Елене хотелось знать, как поведет себя ее преследователь, увидев, что она едет в УВД, но «девятка» пропала. Очевидно, в наблюдение включилась другая машина. Не хотелось вникать — какая.

…Помощник Андриевского уже ждал ее. Они прошли по коридорам с высокими потолками, поднялись на четвертый этаж, остановились у бордовых дверей, похожих на школьные. «Проходите» — помощник улыбнулся и показал рукой на красную дорожку, ведущую к столу.

Елена думала, что Андриевский начнет балагурить, как обычно, но лицо его в этом кабинете было вежливым и непроницаемым. «Все они тут играют Феликсов Эдмундовичей, — усмехнулась она про себя. — Даже и в отсутствие памятника». Впрочем, так было удобнее. После шуток то, что она собиралась рассказать, выглядело бы еще нелепей…

… — И что вы от меня хотите? — спросил он, когда она замолчала, сказав последние слова (об адвокате).

— Я плохо знаю законы, — от волнения она кашлянула. — Это нормально — так агрессивно вести человека, даже не поговорив с ним?

— Стоп-стоп-стоп, — он предостерегающе поднял руку. — Давайте все-таки отделим… мух от котлет. Ограбление номера в гостинице и вашего дома не может быть действиями милиции. Вы ведь подали заявление?

— Да.

— Значит, этим занимаются и, надеюсь, все выяснят.

— Мне кажется, связь есть…

— Это не может быть действиями милиции, — повторил он, и Елена поняла, что спорить бесполезно. — Далее… — он глянул на наручные часы, поправил ремешок. — Милиция может проводить любые следственные действия, включая допросы ваших родственников и сослуживцев, может также наблюдать за вами, если на это есть серьезные основания.

— А если нет?

— Это детский разговор, — мягко сказал он.

— Детский? Я, конечно, польщена таким вниманием к моей скромной персоне, но у меня мурашки бегут по спине при мысли о том, что какой-то малозначащий разговор может привести к таким последствиям. Мне неуютно жить при мысли об этом.

— При мысли о чем?

— Я уже объяснила…

Андриевский внимательно посмотрел на нее, видимо, понял, насколько раздраженной стала она после его нотаций, еле заметно улыбнулся.

— А давайте поговорим откровенно! — вдруг предложил он дружеским тоном.

Елена пожала плечами.

— Откровенно? Я хотела, чтобы милиция спросила у меня напрямик то, что они ищут. Может, я сберегу их силы и государственные средства? Для этого я и пришла к вам… А так мне больше нечего сказать.

— Тогда откровенным буду я. Идет?

— Идет.

— Вы едете в одну новосибирскую деревеньку, чтобы поговорить с ее жителями об убийстве, свидетелем которого вы были одиннадцать лет назад. Так? Во время разговора вы говорите что-то такое, что дает вашей собеседнице основания думать, что вы мошенница, которая интересуется пожилыми владельцами домов, у которых нет наследников. Так?

— Наверное… — устало сказала Елена.

— Эта женщина звонит в милицию, после чего у вас начинаются проблемы. Тут может быть два варианта. Первый: дело, по поводу которого за вами следят — это недавнее дело. То есть именно сейчас в этой деревне происходит нечто криминальное… Елена Дмитриевна, я знаю, что журналисты думают о милиции. Многое в ваших мыслях — правда. Но не все. Иными словами, не все милиционеры — дебилы. Пусть вы похожи лицом на какую-то подозреваемую, пусть ваши расспросы показались странными, но ведь выяснить, что вы — журналистка, живущая в Москве, впервые за одиннадцать лет попавшая на место предполагаемого преступления, это дело одних суток! Понимаете? Вы постоянно мелькаете здесь на экране, сейчас даже на поезд без паспорта не попадешь — у вас просто железное алиби!.. Второй вариант: милиция может интересоваться давним делом — делом девяносто второго года. Пусть тогда из деревни пропадали пожилые люди. Тут уж мне придется противоречить самому себе: в милиции не все дебилы, конечно, но и не все милиционеры — это киношные знатоки, которые ведут бесконечное следствие. Представить подобную добросовестность мне очень трудно. Кроме того, вас подозревают, собственно, на каких основаниях? Потому что вы были в это время в Новосибирске? Ну, пусть были! Пусть даже две недели, пусть год! Новосибирск — город-миллионер. В нем и тогда был миллион человек плюс приезжие! Вы интересуетесь обстоятельствами исчезновения человека? Ну и что? Эта старуха, получается, тоже ими интересуется, раз сломя голову бежит звонить участковому. Вы похожи на подозреваемую в том старом деле? Чем похожи? У них есть фоторобот? И что же — спустя одиннадцать лет они его используют? Ну, смешно, в самом деле! Возможно, есть что-то более существенное: скажем, отпечатки пальцев. Их нашли одиннадцать лет назад в доме исчезнувшего старика, и они теперь совпали с вашими?

Елена раздраженно дернулась, но он снова выставил вперед руку, успокаивая ее.

— Это предположение, Елена Дмитриевна! Допустим, для проверки ваших отпечатков они и проникали в гостиничный номер. Надо ли вам напоминать, что для этого не нужно было все в нем переворачивать. Проникновение в ваш номер было незаконным, взятие отпечатков таким образом — тоже, кто-то подставлялся под срок, извините. Если бы это делалось, — а такое, что скрывать, иногда делается, — то там коврик в ванной с места не сдвинули бы! И это при том, что даже наличие ваших отпечатков в доме исчезнувшего старика ничего не значит с точки зрения закона. Серьезная улика — это ваши отпечатки на орудии убийства. Но, судя по вашим словам, того старика утопили. И кроме того, извините, вас бы тогда уже арестовали… Неужели вы не видите сами, как нелепы все эти предположения?

— Да в том-то и дело, что вижу! Для этого я к вам и пришла. Я ведь вижу не только это, но и то, что преследующие меня люди ведут себя невероятно нагло. Поэтому мне трудно, предположить, что это частные лица. Так может действовать только милиция, которая имеет санкции, еще там что-нибудь, я не знаю, как это у вас называется…

— По-разному называется… Я был с вами откровенен, и закончить хочу откровенно. Вы обманываете меня, вот ведь в чем дело… Причем, обманываете самым стандартным образом. Вы, может, удивитесь, но по этой схеме действуют абсолютно все люди на земле. Да, в вашем рассказе больше художественных подробностей, но ведь и профессия у вас такая — творческая… Елена Дмитриевна, вы прекрасно знаете, по какому поводу ведутся следственные действия в отношении вас. Вы знаете также, что они не имеют никакой связи с теми событиями одиннадцатилетней давности. Виноваты вы или нет, не важно — я даже думаю, что не виноваты… Или виноваты, но не сильно — такие уж у нас были законы в последнее время, что не нарушать их было нельзя. Но вам неприятно, вам страшно, вы хотите знать подробности и пришли сюда ко мне. А я не могу вам их предоставить, извините. Я даже не могу звонить своим подчиненным и спрашивать: есть ли такое дело, каков его повод. Это противоречит моим принципам. Я не врал в вашем телесюжете, когда говорил, что у меня есть принципы.

— Один из ваших принципов — это презумпция виновности? — спросила она, глядя в пол.

— Не надо, ради Бога!

— Не надо? Пройдя тот же логический путь, что и я, вы пришли к тем же вопросам, которые мучают меня все последнее время.

— Но дал на них другие ответы!

— Это потому, что вы можете себе позволить роскошь сказать: «Есть что-то другое, о чем вы догадываетесь, но не признаетесь». А вот я не могу себе позволить такую роскошь! Я знаю, что говорю вам правду. Так вот, если я говорю правду, тогда что?

— А тогда вот что: не валите все в кучу! По-настоящему неприятные события последнего месяца, то есть эти ограбления, не имеют никакого отношения ни к новосибирской деревне, ни к милиции. Наоборот, милиция будет ими заниматься. И давайте договоримся так: вы ни в чем не виноваты? Ну тогда и не волнуйтесь! Расслабьтесь. Ваша совесть чиста. Разберутся!

«Надо брать билеты в Новосибирск, — подумала Елена. — В нашей стране так: пока сам себе не поможешь, никто тебе не поможет! Найду этого добросовестного участкового — убью на месте!»

Глава 9

ФУРАЖКА ДЕФОРМИРУЕТ ГОЛОВУ

Участковый по фамилии Михайлов и по прозвищу Мишаня (по паспорту его имя было Андрон — ужасное насчет рифм), всю первую половину дня провел, снимая с дерева кошку.

Тетя Вера убивалась просто нечеловечески.

— Когда ее сыну в драке нос сломали, так, небось, не причитала! — неприязненно сказала продавщица корчаковского сельпо, навалившись на Мишаню грудью. Вся деревня высыпала на улицу: еще бы, такое развлечение, пожарных вызывали. — Деньги людям девать некуда! — не унималась продавщица.

— Городские! — поддержал кто-то в толпе. — Им кошка дороже человека. Они собак телятиной кормят.

— Ты когда откроешься? — спросила продавщицу старшая Долгушина. — Мне хлеб нужен. Дай ключи, я батон возьму. А то вы тут надолго.

— Ой, ну на пять минут выйдешь, сразу начинается! — Продавщица хлопнула руками по бедрам и оглядела толпу, призывая односельчан в свидетели. Старшую Долгушину в Корчаковке не любили. — Я могу сходить пописать?

— Так ты не писаешь. Ты стоишь, как лох на ярмарке! — заткнуть старшую Долгушину было не так-то просто. — Как пожарные приезжают, так ты в первых рядах! Все полковников ищешь?

Это был подлый выпад: у продавщицы год назад случился неудачный роман с каким-то новосибирским военным. Но продавщица и не моргнула.

— Я-то полковников себе найду, а вот ты с вором всю жизнь прожила. И сама воровка! Ключи ей дай! — Она снова обвела толпу взглядом. — Это что ж после твоего визита в магазине останется?

— Ты слышишь?! — закричала Долгушина участковому. — Пусть заявление пишет, все по форме! Клеветать никому не позволено! Если каждая проститутка будет воровкой обзывать! Да все знают: у тебя, что ни день, недостача. Сама воруешь, а на честных людей сваливаешь! Да твой хозяин первый это знает!

— Недостача! Потому что вор на воре в вашей деревне! Деревня ваша воровская! — с удовольствием повторила продавщица, направляясь к магазину. Ей захотелось вывесить табличку «Учет», но она побаивалась хозяина и по совместительству любовника — грузина Джамала.

Тем временем кошка, напуганная толпой и, главным образом, пожарной лестницей, появившейся из-за бурой листвы, залезла еще выше.

«Ну, пожарные справятся, — подумал Мишаня. — Можно идти. Надоела эта кошка до смерти! Взял бы и задушил собственными руками!» У него сегодня было много важных дел.

Он уже дописывал последнюю главу курсовой (Мишаня учился в юридическом на заочном: прошел как льготник, из-за этого, собственно, и устроился сельским участковым), когда в опорный пункт ворвалась молодая симпатичная женщина, при первом взгляде на которую было ясно — приезжая.

— Вы участковый Михайлов? — спросила она срывающимся голосом.

«Не под машину ли кто-то попал?» — испугался Мишаня.

Он кивнул.

— Тогда я лично вам хочу сделать официальное заявление!

«Кого-то убили! Долгушина продавщицу или продавщица Долгушину!» — решил Мишаня, а вслух предложил:

— Делайте…

— И сделаю! Я хочу вам заявить, что если какие-то мои вопросы показались подозрительными дебильным жителям вашей Корчаковки — это вовсе не значит, что они являются таковыми! Вы мне жизнь испоганили! Надеетесь на повышение, роете землю?

«Ну вот, теперь еще и сумасшедшая! — тоскливо подумал Михайлов. — Или того хуже: аферистка».

— Вы мне можете объяснить, что во мне такого подозрительного?!

— Нет, не могу, — печально сказал он. — Лично я не нахожу в вас ничего подозрительного. И, кстати, вы кто?

— У вас что, стариков убивают, чтобы их дома захватывать? Банда орудует? — вместо ответа снова закричала она.

— Нет, я о таких случаях не слышал. Кому нужны наши дома?.. Хотя, говорят, кирпичный тысяч за десять можно продать. Долларов! У Семеновых был покупатель…

— Тогда почему меня непрерывно проверяют?

— Я вас не проверяю. Садитесь, давайте спокойно поговорим. Воды налить?

Участковый был симпатичным, смотрел на нее с жалостью, и ей вдруг показалось, что он и правда ни при чем.

— То есть вы хотите сказать, — она взяла стакан из его рук, — что эта сумасшедшая старуха, которая живет напротив телефонной будки, не звонила вам два месяца назад и не жаловалась, что кто-то посторонний интересуется стариками и их домами?

— Долгушина-то? — вдруг спросил он. — Так это она про вас рассказывала? У нее, честно говоря, бзик на этой почве. Ей все кажется, что вокруг жулики шастают. На сына она жалуется, что тот деньги ворует, на невестку — что по любовникам бегает. Недавно сказала, что соседи из первого дома ее картошку выкапывают. Она и на меня постоянно пишет… Но мне-то что? На мое место желающих нет.

— То есть вы не дали хода этому делу? — спросила Елена.

— Какому делу? — Он засмеялся. — Да если я всем таким, как вы выражаетесь, «делам» буду ход давать, то… — Он махнул рукой, потом подумал и провел пальцами по горлу.

Елена растерянно молчала, вертя в руках стакан.

— Вы издалека приехали? — спросил Михайлов.

— Из Москвы.

— Из-за этого?

— Да.

— А сколько билет стоит?

— Шесть тысяч. В один конец.

Он уважительно присвистнул.

— Мне казалось, что все мои неприятности связаны с этими расспросами, — с трудом сказала она, и вдруг слезы буквально полились у нее из глаз. — Если же это не так… Если не так… То это еще хуже! Тогда я совсем ничего не понимаю!

— А вы пробовали разобраться спокойно? — осторожно спросил он.

— А как же! Странности начались со звонка этой вашей Долгушиной вам. Или не вам… Я же не знаю, кому она еще звонила. — Девушка посмотрела на него с надеждой.

Мишаня был логичный человек. Кроме того, он любил детективы.

— А зачем вы расспрашивали Долгушину о стариках и их домах? — задал он вопрос.

— Не о стариках, а о старике. У меня есть информация, что в этой деревне в девяносто втором году утопили пожилого человека.

Мишаня посмотрел на нее немного странным, долгим взглядом.

— Откуда у вас эта информация?

— Я не могу сказать… И я не уверена, что эта информация достоверная. Я, собственно, и приезжала, чтобы узнать: так это было или нет.

— Значит, это вы разговаривали со Степкой-алкоголиком об утопленниках?

— Не знаю, с кем я разговаривала, но, возможно, это и был Степка-алкоголик. Пожилой такой дядечка, вдребезги пьяный. Он еще сельсовет ругал…

— Интересная история, — сказал Мишаня. — Здесь никого не топили.

— Значит, моя информация неверная.

— Значит, неверная… Но тогда, извините, непонятно, зачем вы приезжаете сюда во второй раз. За двенадцать тысяч рублей, между прочим.

— А приезжаю я сюда во второй раз потому, — злобно сказала она, — что кто-то ведет себя так, словно эта информация верная! Следит за мной, расспрашивает моих родственников и знакомых, обыскивает мой дом, только чтобы запугать меня, поскольку ничего не крадет! Вот поэтому!

«Если он скажет, что это связано с чем-то другим, — подумала Елена, — то я швырну ему в рожу стакан!» Но, видимо, потраченные двенадцать тысяч рублей убедили логичного участкового, что человек хорошо проверил собственные мотивы, прежде чем платить такие сумасшедшие деньги.

— В нашей деревне никогда не пропадали без вести пожилые люди, — сказал Мишаня. — Точнее, многие разъехались, но никого из них не искала милиция. Что же касается утопленников… Да, здесь тонул человек, но давно, еще до моего рождения. Еще была громкая история: молнией убило ребенка. Это тоже было очень давно. Наконец, в нашей деревне зарезали парня. Он сам был бандит, и никаких особых сомнений в характере этого убийства не было. Его раскрыли почти сразу же. Вот и все громкие события Корчаковки.

— Хорошо, когда так мало громких событий, — она слабо улыбнулась, вытирая слезы.

— Да, наверное. Скучновато немного… И серьезно вас преследуют?

— Очень серьезно… И все преследователи интересуются девяносто вторым годом.

— Девяносто вторым годом… — задумчиво повторил он. — Сам я здесь еще не жил. Мы продали дом на Алтае и переехали в Корчаковку в начале девяносто третьего.

— Если бы что-то было, об этом бы еще помнили.

— Да… Убийство Штейнера тогда еще было на слуху. Люди стали запираться, многие поменяли собак. Мы даже расстроились, подумали, что попали в какой-то бандитский район. У нас на Алтае сроду никто не запирался…

— Получается, Штейнера убили примерно в девяносто втором?

— Не примерно, а точно. Мне крестный все подробно рассказывал… Немного странное совпадение, правда? Единственное убийство за всю историю деревни — и ваша информация. Может, ее исказили, пока передавали? Не утопили, а зарезали?

— Нет, не исказили. Либо это не тот случай, либо в убийстве Штейнера должно быть что-то, связанное с водой. Может, после убийства его оттащили к реке, попытались утопить труп? Вы можете узнать подробности?

— Да. Дядя Витя, наверное, помнит.

— Кто это?

— Крестный. Он был участковым до меня… Но сегодня не получится.

— Я здесь пробуду сколько надо.

— Здесь? В Корчаковке?!

— Да нет, в Новосибирске. У меня там подруга живет, она врач. Я вам ее телефон оставлю? И есть еще мой мобильный. Запишите, пожалуйста. Меня Лена зовут… Вдруг что-то важное узнаете?

— Давайте, — согласился Мишаня.

Она достала электронную записную книжку — он покосился завистливо — стала водить по ней черной палочкой.

— Не могу до подруги дозвониться, — пожаловалась она. — Может, в командировку уехала? Тогда я буду в гостинице… А вам можно позвонить?

Они обменялись телефонами, девушка вышла из опорного пункта. Мишаня смотрел в окно, как она идет по улице к автобусной остановке.

Он вздохнул: «Вот жизнь у людей! Мотаются за двенадцать тысяч туда-сюда! Жалуются на преследования… Скорее всего, богатая московская фантазерка. Правильно сегодня говорили: деньги людям девать некуда!»

Тем не менее, ее жалобы и обмолвки засели у него в мозгу, как заноза. Мишаня не мог избавиться от ощущения, что история москвички наложилась на какую-то его собственную историю — одна несообразность на другую. «Да что же это? — думал он. — Какую здешнюю глупость напомнила мне глупость ее истории?»

Елена тоже была задета разговором. Впервые за все последнее время она столкнулась с нормальной человеческой реакцией. Разговор с генералом Андриевским виделся отсюда, с этого наполненного теплом и пылью пятачка на краю дороги как дурной сон, как что-то тяжкое и унизительное. Ведь не преступником она к нему пришла и даже не просителем — обычным человеком к такому же человеку. Пережив его равнодушно-насмешливый взгляд и эти слова: «Вы прекрасно знаете, почему за вами следят… Вам страшно, и вы пришли выяснить, а я человек с принципами», — она цитировала себе, чтобы успокоиться и не заплакать в том кабинете с красной ковровой дорожкой: «Фуражка деформирует голову». Но тут тоже был человек в фуражке.

В фуражке, но не в Москве… Елена редко признавалась себе, что так и не привыкла к столице. Она победила этот город материально — она стала независимой и богатой, она соответствовала его требованиям в том, что касалось одежды, досуга, профессии. Но морально она в Москву не вписалась. Более того, если еще десять лет назад Елена любила этот город, то теперь это чувство заглохло в ней. Иногда она пыталась воскресить в себе почти молитвенное отношение к Москве, свойственное ей в ранней молодости, но оно не воскрешалось.

Когда-то москвички очень боялись, что на них женятся по расчету — из-за прописки. Честные люди смеялись над этим страхом и презирали его, но оказалось, что он служил неплохой защитой от реальных подлецов.

Теперь же на целой Москве все женились по расчету. Она украшалась, дорожала, наряжалась, но в этом было много от поведения обеспеченной, но нелюбимой женщины, расчистившей мужу дорогу папиными связями. Чем все это кончится, Елена не знала. Она даже допускала, что все кончится хорошо. Что брак по расчету окажется крепким — в принципе, шансов было столько же, сколько и у брака по любви.

…Подошел круглобокий автобус. Расплатившись и усевшись сзади, под прикрытием мощных спин возвращающихся с работы мужиков в спецовках, она решила еще раз попробовать дозвониться до Нины.

Телефон поликлиники, видимо, был неправильным — все время короткие гудки, зато домашний, наконец, ответил.

— Нина? — спросила она, не узнавая голос.

— Нет, — женщина на том конце провода отчего-то замешкалась.

— А Нину можно?

— А кто это?

— Нину можно? — Елена ненавидела, когда ее так спрашивали.

— А кто это? — незнакомка оказалась настойчивой.

— Это ее подруга из Москвы.

— Елена?

Автобус тряхнуло, рабочие заматерились в полный голос.

— Вы Елена из Москвы? Вы, наверное, ничего не знаете?

Уже можно было догадаться, что случилась какая-то неприятность, но ее вдруг охватила полная апатия. Можно сказать, она упала в море апатии и теперь медленно погружалась на дно этого теплого густого водоема.

«Странно, — думала она. — Нина — единственная, кому я не позвонила за эти два месяца… Я обиделась на ее упорство в отстаивании идиотской версии про любовника из Академгородка… Ну как она не могла понять, что мне хотелось продемонстрировать ей, только что вышедшей замуж за красивого парня с квартирой в центре, ей, все-таки окончившей мединститут, что и моя жизнь может оказаться успешной! Что я не банкрот в свои двадцать четыре года — а двадцать четыре в девяносто втором году весили намного тяжелее двадцати четырех в две тысячи третьем. Тогда к этому возрасту уже полагалось иметь профессию, мужа, ребенка, а сорокашестилетних первородящих Нинины коллеги не могли себе представить даже в самых страшных снах. Поэтому мне постоянно хотелось оправдываться…

А оправдываться было нечем! У меня не было квартиры, прописка в общежитии, купленная вместо сапог, закончилась, не было также и денег, не было никаких перспектив!

Я ехала в Омск, почти уверенная в том, что обратно мне не выбраться, что придется остаться, судиться с родственниками за жилье, начинать все заново — без профессии, старой девой двадцати четырех безнадежных лет! И тут я попала в эту ее сказочную квартиру — две комнаты! — увидела мужа — военного! — поняла по счастливо-равнодушным ее улыбкам, что готовится и вовсе волшебное: они решились на ребенка! Как все удачно сложилось! Потому что у нее счастливая звезда…

Правда, сама Нина была уверена, что причина в другом: она не дрогнула, выстояла, закончила учебу, и ее протестантское трудолюбие вознаграждено справедливым Богом. «Пока ты искала легкой жизни в Москве, — словно бы говорил ее уклончиво-назидательный взгляд, — я подрабатывала санитаркой в роддоме. Я ночами не спала, готовясь к экзаменам, но не предала своей профессии! Теперь, конечно, можно завидовать, но умный человек знает: все в жизни всегда получается только у добрых и порядочных девушек, которые просто должны поверить в незыблемость этого закона и ждать — трудиться и ждать…»

Так это было летом девяносто второго, и любовник-академик просто обязан был появиться в моей жалкой похвальбе… Я сразу подумала, что она не поверила, и ее упорство одиннадцать лет спустя показалось упорством разоблачителя. Словно бы она хотела, чтобы я призналась сама: «Я выдумала этого любовника, Нина! Выдумала от зависти! Отпусти мне этот одиннадцатилетний грех!»

«Какая неприятная злопамятность!» — так я решила два месяца назад, сидя на ее диване с еще теплым от котлет боком. «Какая удивительная злопамятность у меня самой!» — скажу я себе сегодня. Ведь она могла искренне верить, что я тогда говорила правду. Нина была очень счастлива тем летом, ей, наверное, казалось, что и все вокруг должны быть счастливы. И скорее всего, она вообще не думала обо мне: какое ей было дело до моих любовников и московских дел. Так: пролетело мимо ушей, зацепилось в памяти…»

— Я не смогла найти ваш телефон, так все быстро произошло… Я ее племянница — Аня. Вы, наверное, слышали.

Елена дернулась, как муха, увязшая в меду, — и вырвалась из почти равнодушных мыслей.

— Что с Ниной? — спросила она.

— Мы ее похоронили, — голос прозвучал смазанно, девушка, видимо, заплакала.

— Что с ней случилось? Отчего она умерла?

— Ее сбила машина… Ужасная история, такая ужасная…

«И что бы ты сказал на это, скотина?» — подумала она, представляя себе рожу Андриевского.

— Девять дней мы уже отметили… Может, вы на сорок приедете?

— Аня, я сейчас в Новосибирске, — сказала Елена. — Я бы хотела подъехать, поговорить. Можно?

— Да, конечно!

— Я устроюсь в гостиницу и подъеду. Вы весь вечер будете дома?

— Я пока здесь живу. Не надо в гостиницу! Приезжайте ко мне… Мне плохо одной…

За окнами уже развернулся город. Несмотря на осень, было тепло, многие деревья еще не сбросили листву. Только ранние сумерки указывали на октябрь. Елена обратила внимание, что света на улицах очень мало — намного меньше, чем в Москве. В принципе, ей это даже нравилось. Она постепенно успокоилась в дороге, мысли стали более логичными.

Зазвонил телефон. Работяги недовольно обернулись. «Деловая» — громко сказал один из них. «На такси надо ездить» — поддержал другой. На такси она боялась…

— Елена? — спросил незнакомый голос. — Это Михайлов.

— Какой Михайлов?

— Участковый из Корчаковки. Вы у меня были недавно.

— Да-да.

— А я уже выяснил, что вы просили. Не удержался. Мне ведь и самому любопытно!

— Поговорили с крестным?

— Нет, с другим человеком. И в бумагах порылся. Это дело, оказывается, до сих пор лежит в опорном пункте. Ну, не само дело, а справка… Штейнер был убит семнадцатого августа девяносто второго года, скорее всего, на рассвете. В собственном доме. Убийц нашли и осудили. Ими оказались Чуманков и Ордынский, оба ранее судимые за кражу, а Ордынский еще и за убийство. Дали им тринадцать и двадцать лет соответственно. Оба, насколько мне известно, еще сидят. Теперь что касается воды…

Сердце у нее вдруг сильно забилось.

— …никаких зацепок. Видимо, была драка, что-то не поделил он со своими дружками. Он ведь тоже блатной был. Имел срок — пять лет условно. За драку… Ему перерезали горло. Там же, в доме. Кровищи было — жуть! Поэтому никуда его оттуда двигать не могли — иначе бы за ним такой след кровавый тянулся бы! Дружки, когда его зарезали, видимо, протрезвели и сбежали. Поймали их месяца два спустя. Оба в Новосибирске гуляли. Нашли Штейнера почти сразу — рано утром. Не знаю, кто, но милиция всех опрашивала уже в тот же день… А, вот — мать его из соседней деревни приехала, постирать, убраться. Она и обнаружила. Вот и все, Елена…

— Вот и все, — повторила она. — А у меня еще одна неприятность.

— Какая?

— Подругу машина сбила… Подругу, у которой я жила в тот первый приезд. И которую тоже расспрашивали неизвестные люди по поводу девяносто второго года.

«Если он не скажет, что это совпадение, будет даже подозрительно, — решила она. — В конце концов, что я о нем знаю?»

— Ни фига себе! — сказал он.

— Михайлов, — Елена помолчала, собираясь с силами. — Я сама видела это, понимаете? Я имею в виду девяносто второй год. — «Даже если это все-таки по его наводке менты вцепились в меня, к черту осторожность! Пусть он, пусть все знают правду! Может, мне, наоборот, надо пойти к ним навстречу?»

— Понимаю… Мне так и показалось, честно говоря… Приезжайте завтра, подумаем… Только… Никому особо не распространяйтесь, ладно?

Глава 10

ВОСКРЕСЕНЬЕ, СЕМНАДЦАТОЕ АВГУСТА

Аня уже четвертый раз поставила чайник на огонь.

— Я часто думаю: если бы мы знали, что с нами произойдет, то… — Она вернулась к столу, опустилась на табуретку напротив Елены. Аня двигалась медленно, было видно, что она искренне переживает, но жизнерадостная молодость все равно проступала в каждом ее движении. — Если бы мы знали, что с нами произойдет, то жизнь вообще была бы невозможной… И еще: я замечала, что у человека либо первая половина жизни успешная, либо вторая. Это у меня стало просто манией. Я все время боюсь, что мне пока везет. Это ведь значит, что придется платить?

На кухне горел тусклый свет. Громко тарахтел старый холодильник. Мебель была наборная, по нынешним временам убогая. Видимо, Нине жалко было выбрасывать сервант, когда купили стенку, и она перенесла его сюда. На стеклянных полках было много хрусталя: раньше его щедро дарили пациенты.

— Вы меня, Лена, поймите правильно: ведь у тети Нины все пошло наперекосяк только в последние годы. И никаких видимых причин! Вы знаете, как хорошо у них раньше было? Я всегда восхищалась, даже когда ребенком была.

— Знаю, Аня… Было время, когда я никому не завидовала больше, чем Нине.

— Вот видите. Все разрушилось за год! Это просто мистика… Я могла бы поверить, что ее сглазили или прокляли, но она такая была… Такая добрая, хорошая, что любые злые мысли в отношении нее должны были отскакивать. Обязаны были отскакивать! Или в мире нет справедливости!

— В мире нет справедливости, Аня. И не рассчитывай на нее, когда будешь планировать свою жизнь.

— Но вы же всего добились, — осторожно возразила Аня.

— Я добилась. Но за моими плечами не было груза четырех лет в медицинском училище плюс шести лет в медицинском институте. Плюс ординатуры и аспирантуры. Мне нечего было сбрасывать, моя котомка была пуста. Поэтому я была легче для всех ветров, что дули в те времена… Я жила в Москве, а там возможностей больше.

— Но вы же догадались все бросить, переехать…

— Аня, ты только представь, что же было бы, если бы все тогда рванули в Москву? Если бы все стали, как я, торговать в Лужниках? В нашей стране сейчас семьдесят миллионов бедных людей. Пусть они все неактивные, непредприимчивые и слишком терпеливые. Но кто сказал, что все в стране должны быть предприимчивыми? Может, все-таки есть профессии, в которых нужны совершенно другие качества? Как ты себе представляешь предприимчивого врача скорой помощи? Или нетерпеливого микробиолога? А Нинин муж! У него испортился характер, говоришь ты. Из-за ее бесплодия? У него появилась женщина? А может, нет? Может, его характер испортился потому, что ему предложили уйти из армии, бросить любимое дело по причине его ненужности Родине? Тут ведь характер может сильно испортиться… Ты сказала, что он начал пить. А знаешь, сколько военных покончили с собой в его положении? Да и бесплодие Нинино… У меня тетка пятнадцать лет лечилась от бесплодия, не было врача, который не сказал бы, что случай безнадежный. Так она добилась, что ее в московскую клинику положили. Прошла курс антибиотиков и забеременела… Оказалось, редкая инфекция…

Чайник засвистел. Аня вздохнула, встала, надела на руку стеганую варежку с подсолнухами. Елена видела, что ее доводы не очень убедили Нинину племянницу. Молодые сочувствуют только победителям… Дымящаяся струя воды полилась в ее чашку, несколько брызг обожгли руку.

— Так как все-таки получилось? — спросила Елена.

— Замешкалась, переходя дорогу… И машин-то почти не было!

— Ту машину нашли?

— Нет, она скрылась… Тетя Нина головой сильно ударилась… Как-то неудачно упала. Врач сказал, что могла бы и выжить, если бы чуть-чуть другая траектория была.

— Значит, случайность…

Аня помолчала, глядя, как кружатся чаинки в стакане.

— Мне кажется, нет… — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

Видно было, что девушка решается на какое-то признание. Елена вдруг озябла.

— У тети Нины весь последний год плохое настроение было. — Аня, наконец, решилась. — Видно было, она переживает, что живет одна, зарплату не платят, все плохо… С главврачом нелады… Классическая затяжная депрессия, один раз при мне у нее даже настоящая истерика случилась… И мужчины у нее много лет не было. — Девушка порозовела. — Я вот думаю… А не могла она… Ну…

— С собой покончить? — догадалась Елена.

— Ну да… Она много раз говорила, что без детей жить не стоит. Пробовала усыновить, но ей сказали, что одиноким только в виде исключения…

— Вот ужасная страна! — не выдержала Елена. — Единственное, чем дорожит — это числом сирот в детских домах!

— Вы только никому не говорите. Ее ведь отпевали.

— Думаю, ты ошибаешься, Аня. Врач и вдруг такой жестокий способ самоубийства! Врачу таблетками проще… И потом, должны были проводить экспертизу. Что милиция сказала?

— Пока что-то выясняют… Но в целом, склоняются к тому, что она сама была очень невнимательной. «Запаниковала» — так следователь сказал. А что там пани-ковать-то? Там улица тихая. Им лишь бы дело закрыть поскорее… Вроде бы свидетеля нашли. Допрашивают.

— Если сама бросилась, почему водитель скрылся? Это только ухудшит его положение.

— Да ладно! Кто бы сейчас не скрылся, скажите? Попробуй потом отмойся… Тем более, если он и правда не виноват.

«Какая я скотина! — подумала Елена. — Даже не заметила, что Нине плохо. Не спросила, не предложила помощь! О чем думала, Господи! О том, как завидовала ей одиннадцать лет назад!» — От стыда защипало глаза, она наклонилась над чашкой. Аня сочувственно дотронулась до нее.

— Тетя Нина говорила, что у вас тоже неприятности. Это правда?

— Смотря что она имела в виду.

— Ну, что ее допрашивали по поводу вас.

— Да, я знаю… Там какое-то старое дело, я даже сама не во всем разобралась. Думаю, ерунда…

— Хорошо, что так.

— Ее вызывали, не знаешь?

— Нет, сами приходили. Она сказала, что делать им нечего, такими старыми делами интересоваться. И еще смеялась, что так и думала, что с вашим любовником не все чисто. Сказала: «Все-таки у меня интуиция неплохая! Ну, еще бы, с людьми работаю. Что он натворил, интересно, этот академик?» У вас любовник — академик?

— Был… Точнее, Нина думала, что был… Они ей про ограбление моего номера не говорили?

— А вас ограбили?

— В гостинице. В прошлый приезд.

— Да вы что! И много украли?

— Вообще ничего не украли. Наверное, ошиблись номером. Рукопись только взяли, но это так, из озорства, думаю.

— Рукопись статьи?

— Нет. Детектива.

— Вы детективы пишете? — Анины глаза радостно округлились.

— Один детектив, Аня. За всю жизнь написала один детектив, и тот не получился. Какой-то неубедительный вышел…

— А публиковать будете?

— Если возьмут, буду… Там, кстати, Нина есть.

— Какая Нина? Тетя Нина?

— Да. И знаешь, что интересно: там все герои вымышленные, все имена я из головы взяла, а вот Нину почему-то вывела под настоящей фамилией, даже адрес ее указала. Адрес вот этой квартиры! Хотела ей показать, но подумала, что обидится.

— Но это ведь, наоборот, хорошо! Детей не было, пусть у нее будет продолжение хотя бы в книге.

— Ну, может быть… Только она там не очень положительный герой…

— Как это? — обиженно спросила Аня. — Убийца, что ли?

— Да нет… Но как бы соучастник… В некотором роде. Соучастник поневоле. Там мне медик нужен был в качестве персонажа, вот и захотелось Нину описать. Я других медиков так хорошо, как ее, не знаю.

— Да разве она подходит в качестве соучастника убийства? — улыбнулась Аня.

— Ты ее плохо знаешь. Мне всегда казалось, что Нина авантюрный человек. Ее просто неприятности затюкали, а в молодости она ого-го была! Мы однажды от поклонников через крышу ресторана бежали. По ее, между прочим, инициативе.

— Зачем бежали? — Аня засмеялась.

— Они наш столик оплатили с условием, что мы с ними кататься по городу поедем. Ну, мы и сбежали… Я всегда была уверена, что она смелая и веселая… Я вывела ее в качестве авантюристки как раз потому, что была уверена — настоящий ее темперамент именно таков… Она была страстная…

— Вот поэтому я и думаю, что она покончила с собой.

— Может быть… Может быть… Ну что, спать пойдем?

Аня легко поднялась, почти подпрыгнула, пошла в комнату стелить постель. Елена снова подумала, что она не идет, а танцует, и если бы не смерть тетки, вообще бы летела. «Что происходит с телом? Как и когда оно теряет эту летучесть? Тяжелеют кости, мышцы? Что? — Она тут же почувствовала, какая тяжелая у нее голова, и даже улыбнулась. — Мысли тяжелеют, вот что… Какое-то у меня еще на сегодня дело было?»

— Аня! — позвала она. Та невнятно откликнулась из комнаты. — Я видела у Нины в прошлый приезд старые календари. Они в коридоре лежали. Где они теперь? Ты их не выбросила?

— В тумбочку сложила. Вам зачем?

— Хочу одну мысль проверить… Я возьму?

— Да ради Бога. Идите, я постелила.

В комнате уютно горел торшер. Под ним стояли столбом пылинки, поднятые встряхиванием одеял и подушек. Пахло старыми вещами, где-то тикали часы. Елена положила стопку календарей на полированный журнальный столик — мечту семидесятых годов. Он неровно закачался на своих трех ногах.

Она достала из сумки записную книжку. Не электронную — бумажную. На первой странице хранились данные всех ее документов, в том числе и старого паспорта, который ей выдали в девяносто втором году вместе с омской постоянной пропиской. «Выдан таким-то отделением милиции Омска… 27 августа 1992 года». Так… И что это нам дает?

Это было невероятно трудно: воскресить в памяти хоть какой-то ориентир для тех дней. Не будь этих записей, Елена никогда бы не вспомнила не то что день — месяц. Помнила, что было лето, но какая его половина?.. Туман неподвижно и плоско стоял над серединой речки. Он, видимо, сполз с краев насыпи и с обрывистого берега деревни — его согнал вниз солнечный свет. Солнце взошло не раньше начала пятого — конечно, это был не июнь…

Теперь с помощью старой записи можно было почти точно определить координаты того давно растворившегося в прошлом утра. Другое дело, что нужно было думать дальше, а для этого требовались большие усилия. Пережив столько странных и неприятных событий, она чувствовала, что до сих пор находится в самом начале пути. Это делало голову еще тяжелее.

Из стопки календарей Елена, наконец, выудила нужный, открыла.

«Итак, судя по дате выдачи паспорта, я попала в Омск в конце августа. Не помню, сколько я там пробыла, но помню, что Юля сделала все максимально быстро… Помню еще, что обратный билет на самолет я брала без блата — видимо, были первые числа сентября, начался учебный год и самолеты разгрузились… Но это неважно. Важно вот что: какой день недели был, когда я оказалась в Новосибирске? Да черт его знает какой! Нет, вспоминай! Какая-нибудь зацепка должна быть! Да, точно. Когда приехала во Внуково, знакомая кассирша сказала: «Неудачный день ты выбрала. Самый загруженный… Билетов нет вообще!.. Но я тебя могу с человеком одним свести, он прямо со взлетной полосы сажает. Надо будет ему заплатить и летчикам. Полетишь зайцем». Елена и не предполагала, что такое возможно… Ну, в девяносто втором и не такое происходило… Итак, что это за день такой — самый загруженный? Суббота, надо полагать. Или пятница. Да, скорее всего, пятница. Она вылетела из Москвы в Омск пятничным рейсом.

Уселась, довольная, на свое приставное кресло…

Нет, не довольная! Настроение было ужасное. Кроме того, обед для зайцев не был предусмотрен, а как назло дико хотелось есть. Помнится, даже желудок разболелся от запахов, доносившихся из разогреваемых коробочек, обернутых фольгой, впрочем, это были обеды для летчиков, да, точно. Обычным пассажирам тогда были положены только бутерброды…

Итак, я вылетела в пятницу, почти в полночь. Через четыре часа, то есть уже в субботу, выяснилось, что самолет приземляется в Новосибирске. Еще несколько часов суматохи, ожидания в салоне, и нас выводят в зал. Туман над Омском оказался прочным. Я подошла к летчику, он отвернулся, пряча глаза. Это означало, что для нового полета зайцем понадобится еще один стольник. Таких денег у меня не было. Да и вообще денег не было. Я подумала о Нине».

Елена открыла на календаре страницу августа, попутно припоминая, что и Нина и ее муж оказались в этот день дома. Вспомнила, как они все вместе обедали в роскошной Нининой квартире — вот этой самой, может, как раз на этом столике, нет, на кухне, точно, на кухне. Потом она спала, потом вместе поехали на вокзал. Все вместе… Значит, действительно, была либо суббота либо воскресенье… Нет, суббота: молодожены сами вызвались проводить ее в ночь, следовательно, надеялись отоспаться.

Поезд отходил уже после полуночи, значит, в воскресенье… «Теперь займемся семнадцатым августа, — она провела пальцем по нарядным выпуклым цифрам календаря. На листе сверху была сфотографирована русская деревенька с речкой, мостками, лопухами — воплощение августа, надо полагать — она хмыкнула, — семнадцатого августа… Воскресенье… Все сходится… Прописку я получила через десять дней. В этом промежутке есть еще одно воскресенье — двадцать четвертое августа. Но тогда, получается, Юля сделала мне новый паспорт за два дня? Нет, даже при Юлиных связях это нереально. Значит, я проезжала Корчаковку на рассвете семнадцатого августа. Именно в тот день и почти в тот же час, когда убивали человека по фамилии Штейнер!»

В соседней комнате завозилась Аня. Надо было закругляться — девушке завтра рано вставать, Еленины шорохи, видимо, мешали ей. «Роскошная» квартира теперь была хрущевкой: комнаты смежные, никакой звукоизоляции. Одиннадцать лет — небольшое расстояние для объективного взгляда, и вот все поменялось, как по волшебству. Чем окажется та картинка на берегу речки? Та картинка из жизни семнадцатого августа, чем окажется она нынче?

Уснуть Елена не могла. Мешало сопение Ани, шум деревьев (видимо, погода менялась), тиканье часов. По двору, под самыми окнами проехала машина. Остановилась. Елена ожидала, что хлопнет дверца, но никаких звуков больше не услышала.

Она очень жалела, что начала эти розыски два месяца назад. Отсюда, из темной квартиры мертвой Нины, ей хорошо была видна собственная одержимость. «А одержимость заслуживает наказания! — подумала она, глядя в полосатый от теней потолок, по которому тревожно бегали отпечатки голых ветвей. — Ты выдумала судьбу выдуманному персонажу, нафантазировала зловещие обстоятельства его смерти: это ладно. Но зачем ты поехала сюда, зачем ты вела себя так, словно этот искусственный персонаж реален! Ты залезла в какую-то старую историю убийства молодого рыжего парня, которому почти отрезали голову, и теперь пожинаешь плоды собственной неосторожности! Давно пора признаться: это две совершенно разные истории. Та, которую ты начала придумывать в девяносто третьем, и та, за которую уже одиннадцать лет два бандита сидят в тюрьме. Лучше бы ты оставила всех этих покойников в покое!»

Она повернулась на бок. Беда была в том, что это покойники не хотели оставить ее в покое… Елена задремала.

Разбудил ее телефонный звонок. Несколько секунд она вообще не могла понять, что это звучит, повторяясь как эхо — телефонный аппарат у Нины был допотопный, с крутящимся диском, он и звенел-то как-то по-старинному.

Аня, видимо, уже ушла. Ослепительный свет заливал комнату. Казалось, что за окнами Средиземное море, бросающее на стекло лазурные отблески — пятно света на ковре было синим. Она не стала поднимать трубку. Боялась, что придется говорить кому-то о смерти Нины.

Но тут зазвонил мобильный. Номер не определялся.

— Да? — осторожно сказала она.

— А это я! Михайлов! — Корчаковский участковый, видимо, всегда был весел. — Уже полдень! Я вас жду, вы помните?

— Конечно, помню… Только…

— Никаких только! У меня для вас интересное предложение! Нынешние хозяева дома Штейнера, оказывается, продают его. Уже две недели объявление выходит в газете «Из рук в руки». Не хотите сходить туда под видом покупательницы? Я буду вас сопровождать. Вдруг что-то вспомните?

— Что же я могу вспомнить? Я там не была… Я, честно говоря, на поезде мимо проезжала. Но зато знаю точно: в тот самый день.

— Семнадцатого августа? Как это вы определили одиннадцать лет спустя?

— Через десять дней я прописалась в Омске… И получила там новый паспорт.

— М-да, — было непонятно, что он хочет сказать. — А это московский номер, по которому я звоню?

— Да.

— Значит, вы много платите?

— Довольно много.

— Тогда тем более приезжайте. Поговорим забесплатно. И оденьтесь потеплее! Я буду ждать вас в опорном пункте.

Подойдя к окну, она ахнула: выпал снег!

Глава 11

САД, ПОЛНЫЙ МАЛИНЫ

На этот раз Елена взяла такси. Водитель был нерусский — («Я армянин! А знаешь, что Киркоров — тоже армянин? А знаешь, что Тадж-Махал в Индии ради армянка построили?» Она вспомнила перламутровое сияние Тадж-Махала и почти обморочное свое состояние при виде этого слоящегося в жарком воздухе миража). Веселый, общительный дядька, он поднял ей настроение непрерывными перечислениями знаменитых армян («Тебе нравится Шарль Азнавур?»).

Снег заражал своей свежестью. Он пах еще не морозом — а талой водой, словно в весенний день. И это было безумно радостно.

— Как неожиданно! — сказала она водителю. — Раз и выпал! Еще вчера такая теплынь была!

— Он растает после обеды. Земля еще теплый.

Действительно, когда подъезжали к Корчаковке, снег уже не покрывал землю ровной пеленой, он подтаял, показалась земля, палые листья, снег теперь лежал белыми островками с льдистыми прозрачными краями.

Михайлов ждал ее у дверей опорного пункта. Новая турецкая дубленка очень ладно сидела на его фигуре, и вообще выглядел он современно.

— И сколько стоит досюда доехать? — спросил он. Елена вместо ответа засмеялась.

Они пошли по главной улице поселка. Вдалеке виднелась телефонная будка. Елена суеверно старалась на нее не смотреть.

— Вы первая покупательница, — пояснил Михайлов. — Они вас должны обхаживать. Я сказал, вы моя дальняя родственница, хотите дачу себе на лето приобрести. Еще сказал, что вы долго учились в Москве. Это чтоб ваш акцент не выглядел странным.

— Я вообще-то сибирячка, — обиженно сказала она.

— Все равно вы сильно акаете. Привыкли в Москве, наверное… Давайте с реки пойдем?

Не дожидаясь ответа, он свернул на боковую тропинку. Снег здесь лежал густо, покрывая почти все пространство между заборами. Только когда вышли к реке, Елена догадалась, что это та самая тропинка, по которой она поднималась в первый раз.

— Думаю, бесполезно. — Она снова улыбнулась: таким жизнелюбием заражал ее этот необычный участковый. — Снег полностью изменил внешний вид деревни… Да еще если учесть, что мне нечего здесь искать! Это самые настоящие поиски черной кошки, отсутствующей в темной комнате.

— Но раз уж мы здесь… Кстати, в смерти вашей подруги Нины Покровской милиция не находит ничего странного. Вам это известно?

— Откуда вы знаете, как зовут мою подругу? — Елена остановилась. — Я вам не говорила, как ее зовут. И как вас самого зовут по имени, кстати? Вы не представились.

Он отчего-то покраснел.

— Меня зовут Миша. А что касается подруги… Я рад, что вы задали этот вопрос. Он означает, что вы не слишком легкомысленная.

— Поясните, пожалуйста.

— Что же вы остановились? Пойдемте! Можно ведь и на ходу разговаривать!

— Мы никуда не пойдем, пока вы не поясните.

— Насчет легкомысленности?

— И насчет легкомысленности тоже.

— Вы считаете, что все началось со звонка Долгушиной мне. Я должен быть у вас под подозрением. А вы так себя ведете… Все мне рассказываете. Это неосторожно. Вам следует быть намного серьезнее, если уж ввязались в такое дело.

— В какое дело?

— Дело, в котором вы задаете какой-то глупый вопрос посторонней пенсионерке, а вас за это преследуют, по вашим же словам, два месяца. И не факт, что милиция. Вот какое дело.

— Так как все-таки с ответом на мой первый вопрос?

— Насчет подруги? Это несложно. Вы оставили мне ее телефон. По нему я определил хозяйку. Потом позвонил своим однокурсникам из Новосибирска. Один из них как раз оформлял этот несчастный случай. Вот и все. Теперь мы можем идти?

— Извините, — сказала она.

— Не за что извиняться. Наоборот, я хотел бы сказать вам: вы, женщины, имеете немного странную логику.

— Удивительно мудрая мысль. И, главное, оригинальная. Она делает вам честь.

— Не сердитесь. Я просто считаю, что вы либо занимаетесь своим расследованием и тогда выполняете определенные требования, в том числе, требования безопасности, либо не занимаетесь им. Но у вас, как я понял, выбора нет. Вы предполагали, что вашу подругу могли сбить нарочно?

— Предполагала.

— Ну вот. Значит, это дело может быть довольно опасным.

— Я сейчас не думаю, что ее могли сбить в связи со мной.

— Почему?

— Да потому, что прежде чем сбить ее, должны были сбить меня. Уж я-то побольше нее знаю об этом деле! Она — моя случайная собеседница одиннадцать лет назад. И случайная собеседница два месяца назад. Нет никакого смысла убирать ее, пока я сама гуляю по этой земле и способна плодить сотнями новых случайных собеседников. Вот вы, например, тоже один из них.

— Мы пришли.

Они стояли на берегу речки, по колено мокрые и грязные. От воды несло теплом, настоящие клубы пара окутывали все пространство справа от Елены и Михайлова. Пар запутывался в ветвях ивы, склонившейся над водой. Как он растворялся в вышине, было незаметно — небо сегодня было низкое и белое, цвета тумана. Казалось, речка напоила своими теплыми испарениями не только Корчаковку, но и весь Новосибирск, заполнила туманом мир. Стояла глубокая тишина.

Елена повернула голову налево: невозможно было представить пейзаж, более далекий от того, который хранился в ее памяти — тот был ясный, пронзительно солнечный, тонко прорисованный, как современное цифровое изображение. Сейчас она видела перед собой уходящий наверх скос, покрытый белыми ошметками. Кленовые листья, еще упругие, сочные, пятипало растопыривались из-под снега. Откуда-то сверху тек ручеек, изредка показываясь на поверхности зеленой стеклянистой травы. То, что было выше, мутно размывалось из-за влажного воздуха.

— Вот здесь дом Штейнера, — сказал участковый шепотом. — Его продают те самые хозяева, которые въехали в девяносто третьем году… Обманула их мать Штейнера, чего уж там. Никто из местных даже приблизиться к этому дому не хотел! Там, говорят, кровь намертво впиталась и в пол, и в стены. Шабашники только закрасили немного… Она ведь и нам пыталась его продать, но мы-то не совсем чужие были, у нас здесь родственники… А этим втюхали, городским-то. Это потом уж они узнали, какое сокровище приобрели.

— Они живут здесь?

— Нет, это дача… Да они здесь за десять лет если два месяца провели, то хорошо. Видимо, не смогли побороть отвращения. Ну, правда, посадили клубнику там, малину, цветы развели. А спали на летней кухне! — Он тихо засмеялся. — Но ведь они за копейки его купили. Потеря небольшая…

— Ой!

Елена поскользнулась и чуть не упала. На снегу осталась ярко-желтая полоса: кленовые листья. Это они коварно прятались под снегом, превращая откос в гладкую горку.

— Осторожнее! — Михайлов взял ее под руку.

Она остановилась, успокаивая дыхание. Повернулась лицом к реке — и увидела только черное неподвижное стекло, на котором медленно кружилась белая вата тумана. Всю прибрежную кромку засыпали листья. Они тоже тихо двигались: от берега, к берегу, от берега, к берегу.

— Какой дьявольский вальс! — сказала она, вдыхая теплый кисловатый воздух. — С детства обожаю запах преющей листвы!

— Да, красиво, — согласился участковый.

Она посмотрела на железнодорожную насыпь, поднимающуюся за туманом, на ивы, склонившиеся над водой, на желто-бурые дорожки собственных следов и вдруг поняла отчетливо — с такой потрясающей ясностью, какой, наверное, никогда раньше не ощущала: да, это случилось здесь. Именно здесь прошла женщина в белом. Елене показалось, что она узнает каждую кочку, что трава, по которой бежит ручеек — это та самая трава, что она каким-то чудом сохранилась за одиннадцать лет и теперь передает ей свои воспоминания.

— Странные штуки иногда выкидывает наш разум, — сказала она вслух. — Верите ли, я узнаю это место… У меня нет этому объяснений!

— Объяснения появятся, — просто сказал Михайлов. — В конце концов, что значит: увидеть? Это значит увидеть миллионы деталей. Сколько из них дойдет до активного осознания? А сколько останется в пассиве? Я вот читал недавно, что в мозгу у человека нашли такой участок, который способен сделать так, что человеку кажется, будто он видит себя со стороны. Ученые считают, что эта штуковина бывает задействована в момент клинической смерти. Представляете? Благодаря способности к анализу человек может увидеть ту картинку, на которую смотрит, с другого ракурса! Вот как вы сейчас!

— И в другое время года? — скептически спросила она.

— Ну, а это вообще ерунда! Скажете, трудно представить какое-то место в снегу? Или в дожде? А фантазия на что?

— Слушайте, Миша, — она снова стала карабкаться наверх. — А вам-то это зачем?

— Мне интересно.

«Какое человеческое объяснение!» — тепло подумала она.

— Мишаня, ты? — приторный голос раздался из-за глухого, выше человеческого роста забора. Тут же в заборе образовалась калитка, она скрипнула, и в ней показалась пожилая женщина, одетая по-городскому. — А я думаю, ну кто это на берегу разговаривает!

— А вот и Елена! — важно сказал женщине Михайлов.

…В доме был идеальный порядок — полы только что вымыли. Линолеум еще кое-где не просох. На столе стояли нарядные чашки, вазочка с вареньем, электрический чайник.

— Кстати, линолеум совсем новый, — сказала хозяйка, полная моложавая женщина лет шестидесяти. — В прошлом году перестилали.

Михайлов едва заметно подмигнул Елене.

— А варенье из собственной малины, — хозяйка засуетилась у стола. — Вы смотрите, смотрите, я не буду мешать. Я пока чаю налью. Какой у нас малинник! Вся деревня знает, что лучше малины нет! Ну, не малина — а яйцо по размеру. Иногда даже подойдешь к кусту и пугаешься: кажется, что ветка сейчас обломится! Мишаня, ты скажи: правда, у нас хорошая малина?

— Невероятная! — подтвердил Мишаня.

Елена обошла все три комнаты: они были оклеены обоями и выглядели по-городскому. В одной из комнат даже стояла стенка. «А правда, уютный дом» — подумала она.

Веранда выходила в сад. Окна здесь были не двойные, поэтому ей сразу стало холодно — изо рта шел пар.

Внезапно у Елены появилось четкое ощущение, что кто-то наблюдает за ней с улицы. Она подошла к окну, вгляделась: мокрые кусты, кривые старые яблони, дорожка, выложенная кирпичами, и главная улица поселка за забором. Ощущение не исчезало. Оно было очень неприятным.

— А сад какой! — хозяйка в восторге прижала руки к полной груди. — С каждой яблони по десять ведер собираем. Да вот еще висят, видите?

Действительно, на одном из деревьев светилось несколько яблок лунного цвета.

— Замерзли, бедные, — пожалела Елена.

— Так собрать не успеваем! Уж и сушим их, и пюре я научилась делать — всех грудничков в районе обеспечиваю! — и джем хороший получается. А сладкие, мамочки мои!

Она распахнула дверь в сад, довольно грубо сунула Елене серый пуховый платок, потащила ее по дорожке.

Сильно пахло мокрой землей. Елена снова подумала, что похоже на раннюю весну, только свечение неба другое. Снег истаивал просто на глазах, белого в саду почти не оставалось. Теперь казалось, что земля покрыта узорной грязной карамелью. Ей опять стало зябко от физического прикосновения чужого и, как она чувствовала, неприязненного взгляда.

— Немного странно, что ваши дома ориентированы на улицу, — сказала она хозяйке. — Было бы красивее, если бы окна смотрели на реку.

— Так забор сломай и смотри себе на здоровье! — По лицу хозяйки промелькнула тень неудовольствия. Видимо, не в ее характере было кого-то уговаривать.

— Я, наверное, так и сделаю. — При этих Елениных словах глаза хозяйки блеснули. — Просто, удивляюсь… Сами не понимаете, в чем главная прелесть деревни.

— Так все мы понимаем. Не лаптем щи хлебаем, слава Богу. Я всю жизнь в городе живу… У нас новые дома все в другую сторону повернуты. Да и этот не всегда был загорожен. Там, где вы прошли, ну, где калитка, раньше ворота были. Лодку он таскал, что ли? — хозяйка быстро глянула на Михайлова. Тот пожал плечами. — Здесь такая рыбалка! Муж мой по десять ведер карасей приносит!

— А что ворота заделали? — спросила Елена.

— Да чтоб поезда не было слышно! — сказал участковый. Хозяйка осуждающе уставилась на него: близость железной дороги, конечно, была главной проблемой дома. «Может, и не из-за Штейнера они дачу свою продают, — вдруг подумала Елена. — А из-за поездов!»

— Это ведь только сейчас стеклопакеты появились, — продолжил Михайлов как ни в чем не бывало. — А раньше шумновато было. И пассажиры из окон пялились… У нас ни у кого окон на эту сторону не было. Наоборот, сараями старались отгородиться…

— Ну, это ты не ври! Шума в деревянном доме вообще не слышно. Я в городе в бетонной многоэтажке живу, так, верите ли, за шесть километров электричку слышу, весь дом ходуном ходит. А тут хоть по двору на танке катайся, только слабый такой шум, будто дождь идет. А что касается пассажиров, которые пялятся, так что им видно, пассажирам-то? Не говоря уж о том, что раньше дорогу тополя скрывали.

— А куда делись?

«Ох и привередливая!» — прочитала она в хозяйкиных глазах.

— Да сгнили… Старые уже были… Дом хороший. Если придраться хочется — это одно. Тогда и спорить не о чем! Но просто так охаивать — это, извините…

Расстались недовольные друг другом. Хозяйка возмущалась тем, что покупатель не вырвал дом из рук, Елена была удивлена агрессивным тоном, каким велась эта продажа. «Вас бы в Москву! — думала она, шагая вслед за участковым к опорному пункту. — Там быстро научат вежливой торговле…»

— Ну, что? — Михайлов обернулся. Глаза его смеялись, и Елена в очередной раз подумала о нем с симпатией.

— Она не будет к вам в претензии?

— Пусть попробует… Елена, а что вы видели тогда из поезда? Вы ведь не рассказали. Как это — утопили?

— Из дома Штейнера, из тех самых ворот, которые теперь не существуют, вышла медсестра с каталкой. К каталке был привязан пожилой человек… Он даже пытался шевелить руками и ногами. Во рту у него был кляп… Она сбросила каталку с мостков и несколько минут наблюдала, как он там умирает, под водой. А потом мой поезд уехал. — Михайлов смотрел на нее, раскрыв рот. — Вот бред, правда? — слабо улыбнувшись, спросила она.

— Нетипично… так скажем… Медсестра с каталкой в нашей деревне! Это нечто! И все-таки какое-то объяснение должно быть. Тем более, что это было семнадцатого августа — в день зверского убийства, которое произошло в нашей тихой Корчаковке… А почему медсестра, Елена? Только потому, что с каталкой?

— Нет. Главным образом потому, что в белом халате. Я подумала: сиделка.

— У нас в Корчаковке?! Представляю себе эту картину! Но все-таки? Это могла быть и женщина другой профессии.

— Какой, например?

— В белом халате-то? Продавщица. Воспитательница… Это была именно женщина?

— Я не уверена.

— Тогда еще, скажем, мясник.

— Об этом я не подумала.

— Работник морга? — спросил Мишаня сам себя. — Ведь там должен был быть работник морга? Но зачем ему двигаться к реке? И тем более, сбрасывать в нее труп!

— Логично, — Елена улыбнулась. Участковый перечислял разные ее версии, накопившиеся за одиннадцать лет.

— Если бы приезжала «Скорая помощь», об этом бы в поселке знали. Ведь именно об этой ночи, с шестнадцатого на семнадцатое, допрашивали всех без исключения жителей… — Михайлову вдруг снова мучительно показалось, что нечто похожее он уже слышал, но только в какой-то другой интерпретации. Он поморщился. — «Скорой» никто не заметил.

— Знаю. Я видела эту улицу из окна поезда. Там не было «Скорой», это точно.

— А других машин?

— Я не помню. Мне ничего не бросилось в глаза. Но ведь, вы говорите, здесь всех допрашивали, когда искали убийц Штейнера.

— Надо посмотреть дело. Если бы вы раньше рассказали, я бы сразу поинтересовался… Теперь относительно жертвы. Вы сказали: пожилой. Почему?

— У него было такое темное лицо… Как у старого работяги. Обветренное такое.

— Во всяком случае, не Штейнер. Тот был молочно-белый.

— Может, еще что-то в движениях, в строении тела, обтянутого простыней… Ну, вот вы сегодня спрашивали сам себя: сколько информации остается в пассиве? И у меня также. Какие-то признаки убедили, что он пожилой.

Михайлов замолчал, возясь с ключами. Он отпер дверь, зашел в отделение первым. Сразу направился к чайнику, потирая озябшие руки. Елена опустилась на табуретку, привалилась спиной к стене.

— Устали? — спросил он, искоса поглядывая на нее.

— Не выспалась…

— Одного я не могу понять, — он вздохнул. — Даже если вы заметили что-то, какого черта вас преследуют? Ведь убийство одиннадцать лет назад раскрыто. Зачем ворошить прошлое?

Она пожала плечами.

— Вас, по-моему, что-то расстроило в доме Штейнера. — Михайлов достал из шкафа стаканы в подстаканниках, явно реквизированные у министерства путей сообщения. — Вы такая впечатлительная?

— Мне показалось, за мной следят из-за кустов… Можете вызывать психушку. Вы и так были неестественно терпимы.

— Какая вы колючая, оказывается! — Он засмеялся. — Зачем же психушку? За вами действительно следили. И уже через пять минут вся деревня будет знать, что я выдавал постороннюю мадам за родственницу.

— Почему это?

— Потому что за вами следил тот, кто инициировал все ваши неприятности. И кто вас знает. Долгушина!

— С чего вы взяли?

— Я видел ее. Она за забором пряталась. Да она там живет!

— Где?

— В соседнем доме. А если точнее, то со всех сторон.

— Со всех сторон?

— Ну, да. Раньше она жила в том доме, что стоит перед штейнеровским, если смотреть от начала поселка. Потом она этот дом отдала сыну с невесткой, а себе купила тот, что с другой стороны. Точнее, как купила… Там дело мутное. Купчую мой крестный видел, ее даже нотариус заверил, но сам продавец не появился на сделке. Доверенность прислал.

— Пропал, что ли?

— Вам, конечно, хочется, чтобы кто-нибудь у нас пропал, я вас понимаю… Но нет, почему пропал? Он и до этого здесь нечасто появлялся.

— В городе живет?

— Что вы к нему прицепились? Думаете, весь этот ваш сыр-бор разгорелся из-за дома ценой в сто пятьдесят тысяч рублей?

— Ну уж — сто пятьдесят тысяч!

— Между прочим, штейнеровский дом как раз за эту сумму и продают!

— Всего?! Как я теперь понимаю хозяйку! Какой же я придирой выглядела!

— Всего? — передразнил он ее. — Не придира, а настоящая москвичка! Разве так можно о деньгах: «всего»! Для нас это много.

— Ладно вам! Вы все-таки скажите, что с предыдущим хозяином? Может, он был свидетелем убийства Штейнера и его убрали? Дом-то рядом!

— Нет, у нас в деревне еще не родился тот, кто мог бы убрать этого человека. Да и в Новосибирске, пожалуй, не родился. Это очень авторитетный дядечка. И никто, собственно, не сомневается, что сделка по продаже дома была честной, как раз потому, что иначе к его имуществу даже сумасшедший отморозок не приблизился бы.

— Крутой дядечка — и в таком доме? Не рассказывайте сказки! У вас в Корчаковке кто крутым-то считается?

— Ну, вы, может, слышали, что есть категории граждан, которые не могут себе позволить вызывающей роскоши, даже если у них есть деньги.

— Вор в законе, что ли?

— Говорят, да. Он пока сидел, с его дома пылинки сдували. Это его родительское наследство. Детские воспоминания, маманя родная… Он выходил из тюрьмы, потом снова в тюрьму возвращался. Потом снова сел. Году в девяносто третьем, что ли… По-моему, как раз из тюрьмы доверенность и прислал. А у Долгушиной муж — сам не раз сидел. Он бы Антипова никогда обокрасть не осмелился.

— Кого?!

— Антипова. Его зовут Виктор Семенович Антипов. Знаменитый в определенных кругах человек… Да вы что?!

Все поплыло у нее перед глазами: какие-то снежные бури, холодные синие всполохи; изнанка век пошла багровыми кругами, в ушах запищали миллионы августовских комаров, чье-то липкое крыло осторожно коснулось левой половины тела.

Впрочем, какие-то воспоминания в этот момент еще были связными — и как подбирала имя, и как строила биографию, как вообще писала этот свой детектив — из ничего! из одной подсмотренной сценки! — как придумывала его главного героя, Виктора Семеновича Антипова….

В затылок ударилась тупая пробка — да, пробка. Она почувствовала тошноту, и сознание отключилось.

Глава 12

ХОЛОДА

Холода накрыли всю страну — от Байкала и до Бреста. Северные ветры дули вдоль карты и поперек карты, их ожесточенное движение было равномерным и нестихающим, казалось, что они так и несутся вокруг земного шара, не замечая препятствий, что они проходят выше гор или сквозь горы, не согреваются в теплых краях, и этому кружению не будет конца.

Везде, где было чуть повыше, выпал первый снег. В низинах просто стоял лютый холод, и земля в них стала твердой, как камень.

Алтай еще немного потрясывало. Люди этого уже не чувствовали, но приборы регистрировали сотни новых толчков, а сейсмологи умиленно наблюдали за графиками: рост молодых и несказанно прекрасных гор получал все новые подтверждения.

В Москве у многих в эти дни болела голова. Каждый справлялся с болью по-своему. Например, Ольга — редактор частной телекомпании — пила третьи сутки. Она даже не замечала, что в квартире давно нет сына — четвероклассника. Единственное, что ее немного беспокоило в моменты просветления — это необходимость объясняться с шефом. Чтобы не переживать, она снова напивалась еще с утра.

Ольгина мать, пенсионерка, забирая внука из школы, думала, что разбаловала дочь, что когда-то что-то упустила в ее воспитании и что вообще зря рожала от этого придурка с наследственностью потомственного алкоголика. «Будь он проклят!» — бормотала женщина, залезая с внуком в автобус: она жила далековато от школы.

Ольгин начальник — генеральный директор телекомпании — в этот самый момент проезжал мимо автобусной остановки на новом «пежо». Он купил его в кредит пару недель назад и вот только что узнал, что условия кредита, который ему предоставили по блату, оказались в два раза хуже тех, что уже год рекламируются на всех перекрестках. Это ему удружил родной брат. К его фортелям генеральный давно привык, но все равно было очень обидно. С процентами получалась громадная сумма — он в который раз подумал, что совершенно не умеет считать и сам виноват. Он даже не обратил внимания, что все его мысли о подлостях брата всегда заканчиваются этой стандартной формулой.

Вместе с новой машиной генеральный приобрел новую любовницу: тест-драйвера автосалона. Это было великолепно: женщина-гонщик. Правда, она была слишком прокуренной и постоянно ухмылялась, делая вид, что насчет мужчин не питает уже никаких иллюзий, но это были мелкие недостатки. Зато у нового романа имелось крупное достоинство: он был необременителен материально. Судя по одежде и машине, тест-драйвер неплохо зарабатывала… Генеральный нахмурился и достал мобильный. Хозяин телекомпании опять задерживал зарплату.

Генеральный довольно много воровал на своем рабочем месте и сам бы не обратил внимания на задержку — но сотрудники получали мало. Ему было бы неприятно, если бы народ стал разбегаться: в последнее время новые каналы росли, как грибы, хороших журналистов уже начинали сманивать.

Хозяин не вовремя переводил деньги потому, что постоянно пускал их на какие-то побочные проекты, потому, что искренне не понимал, что кто-то может с нетерпением ждать триста долларов, и потому, что был легкомыслен по природе. Он и сейчас, увидев на определителе своего мобильного номер генерального директора, осторожно отключил его, чтобы не отвлекаться.

Хозяин телекомпании смотрел фильм в своем домашнем кинотеатре. Проектор, экран, звуковое оборудование — все это было куплено лишь несколько месяцев назад, и он еще не успел наиграться. На огромном белом полотне шел он сам под музыку любимой песни. Полы его плаща развевались, за спиной виднелась бесконечная водная гладь.

Хозяин уже знал этот фильм наизусть и поэтому теперь не столько наблюдал за экраном, сколько любовался своим кинотеатром; поворачивая голову то вправо, то влево, он рассматривал стены, обитые темно-синим ковролином, потолок из звуконепроницаемых панелей и красивые игольчатые светильники. Иногда он даже заглядывал под кресло, где находились динамики. Гости всегда очень смешно подскакивали, если в боевике разбивалась какая-нибудь машина или самолет: они не могли понять происхождения вибрации, им казалось, что они сами врезаются или падают куда-то.

Снова раздался звонок. Хозяин удивленно взглянул на отключенный мобильный, но тут же понял, что это звонит другой телефон — для своих или очень важных. Он посмотрел на высветившийся номер и немедленно остановил фильм.

— Господин Лежаев? — мягко спросил знакомый голос. — Ну что, хочу вас обрадовать. Деньги уже пошли…

— Слава Богу!

— Так что можете расслабиться.

— Я и не напрягался. Ваша репутация мне прекрасно известна… Ну что ж, надо отметить? Чтобы сотрудничество, так сказать, было долгим? Какой ресторан вы предпочитаете? — Он говорил немного шутливым тоном, поскольку не был уверен, привык ли этот человек отмечать удачные сделки в ресторане.

Человек, действительно, хмыкнул, а потом сказал:

— Я не люблю ресторанов. В них невкусно готовят.

— Ну, это вы зря. Есть прекрасные рестораны с прекрасной кухней.

— Я таких не встречал, — равнодушно возразил человек. — Кроме того, они слишком задирают цены.

«Старая гвардия неисправима!» — насмешливо подумал Лежаев. Отказ его не слишком огорчил. Он знал: если этому человеку будет выгодно, он будет продолжать сотрудничество, если нет — никакие рестораны не помогут.

— А как ваше дело?.. То, которое… — осторожно спросил он.

— Честно говоря, никак.

— Я сделал все, что мог.

— Наверное, — неохотно согласился человек. — Но все равно никак.

— Еще помощь нужна?

— Нет… Спасибо, что предложили.

— А вы не ошибаетесь? — спросил Лежаев. — Все это немного странно.

— Видите ли, Александр Сергеевич… — человек вдруг сильно закашлялся. Кашель был ужасно неприятный, больной. Понимая, что это смешно, Лежаев, тем не менее, на всякий случай отстранил трубку от лица. — Бывают ситуации, у которых много разных объяснений. Тогда, конечно, можно выбирать… Но бывают и такие, у которых объяснение только одно. И тут уж надо принимать его, нравится это нам или не нравится.

— Но в двадцать четыре года!

— Вы считаете — это мало?

— У меня сыну восемнадцать. Он еще совсем ребенок.

— Завидую вашему сыну. Он может себе позволить быть ребенком. Но это исключительно ваша заслуга… Ведь и восемнадцать — это в иных случаях очень серьезный возраст. Я в восемнадцать получил первый срок… За драку…

«Нашел чем хвалиться» — подумал Лежаев.

— Думаю, что ваш характер был виден уже в четырнадцать, — сказал он.

— Не в четырнадцать, Александр Сергеевич! — опять закашлявшись, сказал человек. — Не в четырнадцать, а в семь или даже в пять!

— Вот видите. Тут-то другое дело. И другая репутация.

— Репутация! Что можно сказать по репутации! У Виктора Семеновича Антипова всегда была репутация порядочного и неподкупного человека. Как оказалось, незаслуженно. Некоторые его друзья здорово обожглись на этом.

«Раздвоение личности!» — вздохнув, подумал Лежаев.

— Если вы правы, — сказал он. — Если вы правы… То где же это все? Как это вообще можно скрыть? Или…

— В том-то и дело, — жестко перебил человек. — Что скрыть ничего нельзя. Понимаете? Все когда-нибудь откроется… Ну, не буду загружать вас своими проблемами. Лучше вернемся к нашим баранам. Баранам с золотым руном, так сказать… Если все пойдет хорошо, мы с вами заработаем неплохие деньги, правда? На ресторан вам хватит, — он сухо засмеялся.

— Тьфу-тьфу-тьфу, — по привычке сказал Лежаев, но собеседник уже повесил трубку. «Хам!» — сказал Лежаев вслух и стал рыться в стопке дисков с комедиями. Настроение было прекрасное. «Как только придут деньги, надо будет перевести телекомпании пятнадцать тысяч, — подумал он. — Надо не забыть!»

В эту самую минуту небо над Новосибирском, где было на четыре часа позже, потемнело.

Наступал вечер. На востоке было совсем сумрачно: контуры облаков стали неразличимы. Зато на западе красиво чередовались нежно-розовые и сине-дымчатые пятна: небо здесь было похоже на бок какой-нибудь левретки — изысканной дрожащей собачки с такой тонкой кожей, что она кажется голой в тех местах, где нет узора.

Сидевший у окна пригородного автобуса симпатичный молодой человек в дубленке рассеянно посмотрел на небо и удивился его красоте, хотя думал в этот момент совсем о другом. Он очень устал, мотаясь до института и обратно. Кроме того, он побывал в архиве и выписал некоторые интересные детали дела Штейнера. Его постоянно мучила необходимость вспомнить что-то важное. Впрочем, Михайлов подозревал, что это мозг хитрит с ним — делает вид, что в этой истории есть за что цепляться. Он вполне допускал, что мозг способен на такие выкрутасы.

Впереди зажегся красный свет. Автобус остановился у большого рекламного щита.

«Впервые в Новосибирске! — Щит был богатый, хорошо освещенный. — Только два выступления! Человек, который перевернул наши представления о реальности! Профессор французской академии парапсихологии — крупнейший специалист мира по паранормальным явлениям! Только в ДК «Сибиряк»!»

— Дурдом! — вздохнул Михайлов и вдруг понял, что беспокоило его все эти дни. Правильно! Дурацкие показания блаженной Суботихи. Неизвестно, остались ли они в деле, но все в деревне знают, что она их давала. Эта тихая, но неглупая старуха говорила такие странные вещи, что от нее просто отмахнулись, тем более, что она попивала после смерти мужа… Но не много ли странностей для одного воскресного летнего утра?

Михайлову захотелось, чтобы автобус помчался, невзирая на светофоры. Таким уж был корчаковский участковый — любопытным…

А Елена Дмитриевна Корнеева спала в это время в своей любимой позе — отбросив руку в сторону. На руке виднелись следы уколов — это постаралась бригада «Скорой помощи», которую вчера вечером Михайлов вызывал в Корчаковку. Елене поставили диагноз «гипертонический криз», потому что было высокое давление и потому что такой диагноз, как «доходящее до обморока изумление» номенклатурой медицинских заболеваний не предусмотрен.

Елена заплатила врачам «Скорой» двести рублей и они довезли ее до квартиры мертвой Нины. Перед тем как уехать, она даже шутила. Сказала Михайлову: «Запомните номер! Вдруг это та самая машина?» «Тихо, тихо! — сказал он ей. — Потом поговорим, когда поправитесь. Завтра! Сейчас молчите, силы берегите».

Ветер дул без перерыва.

С Ледовитого океана шла зима.

Глава 13

ДВЕ СМЕРТИ — НЕ МНОГОВАТО ЛИ?

— Ну, вы даете! — в дверях стояла Аня и качала головой с радостным удивлением. — Я думала, только молодые могут столько спать! — Сказав эти слова, она сильно смутилась. — Я имею в виду…

Елена засмеялась. Она считала, что выглядит молодо, поэтому пока не комплексовала. Более того, глядя на свои фотографии десятилетней давности, она поражалась: «Боже, какая чумазая! А щеки! А прическа! И эта девушка пользовалась у мужчин популярностью?!»

Самое интересное, что так и было: та чумазая нравилась мужчинам. Молодым, взрослым, пожилым — разным… А нынешняя холеная дама с безупречной прической и почти без щек — не очень.

Она успокаивала себя тем, что сама отсекает «всяких голодранцев» — то есть значительно ограничивает выбор, сужает горизонты. «Раньше могла кокетничать с кавказцем — владельцем раздолбанной «копейки». Теперь он и посмотреть в мою сторону боится!» Она даже себе не признавалась в том, что и такое внимание уже показалось бы ей нелишним. Но главное: не было теперь ни в теле, ни в глазах, ни в повадках той радостной и заманчивой энергии, на зов которой и должны, наверное, лететь мужчины. Она однажды слышала, как Митя говорил по телефону какому-то своему другу: «Глядит, как змея. Словно все уже в этом мире знает. Это не сексуально, брат». Он имел в виду не Елену, но, видимо, ее ровесницу.

Она тогда тихо закрыла дверь. Настроение весь вечер было плохое…

Аня стояла в дверях и улыбалась. Это была некрасивая девушка среднего роста, худенькая, но худенькая неприятно: то ли слишком костлявая, то ли излишне жилистая. Не Курникова, одним словом. Волосы темно-русые, неинтересные, на лбу прыщики, тщательно замазанные дешевым тональным кремом. Ногти подстрижены под самый корень — студентка медицинского института… «Надо купить ей хорошего крема, — решила Елена. — И хорошей пудры».

Была ли в ней энергия, о которой так тосковала Елена Дмитриевна Корнеева?

Солнечный луч упал на Анино лицо, девушка смешно моргнула. Она была именно чумазая — такая, как сама Елена десять лет назад — и, значит, эта энергия в ней была.

— У тебя есть парень? — спросила Елена.

Аня покраснела, пытаясь в то же время сохранить независимый вид. Она явно размышляла, что будет правильно: обмануть или сказать правду. Решила не врать.

— Нет. — Она приподняла бровь, показывая, что не очень-то и хотелось.

— Хочешь совет?

— Давайте.

— Ты сейчас будешь хорошей невестой… Квартира в центре…

Аня еле заметно нахмурилась: напоминание о наследстве было ей пока неприятно, кроме того, она читала, что все москвички повернуты на осторожности.

— Так вот, — заметив ее неудовольствие, Елена сделала тон построже. — Никогда не думай об этом. Не вникай, кто из вас больше внесет в семейную копилку, ты или твой будущий муж. Дари. Никогда не подозревай мужчин в расчетливости… Я много натворила ошибок в жизни из-за этих подозрений. Как будто в меня нельзя было влюбиться просто так!.. В счастье надо входить налегке. Там очень узкие двери, вот в чем дело… Если тащить за собой материальные ценности, то можно просто не пролезть… Я смотрю, на улице солнце? Это что значит — потепление?

— Солнце означает потепление только до сентября. А теперь оно означает мороз. Вы в Сибири!

Елена легко поднялась с кровати, встала, потянулась. Аня отметила, какой красивое на ней белье.

— Да как вы проспали столько?

— Мне же вкололи всяких лекарств…

— А что с вами было? Я так испугалась, когда вас привезли. Подумала: ну не может быть! Тетя, теперь вы…

— Типун тебе на язык… У меня был гипертонический криз.

— А сейчас как себя чувствуете?

— Сейчас? — Елена вздохнула, потянулась за брюками, зябко переступая на холодном полу. — Интересный вопрос. Сейчас я себя чувствую, как Достоевский.

— Как кто?!

— Как Достоевский, к которому ночью ворвался молодой человек с топором и попытался проломить череп. Его задержала милиция. Проверка паспорта показала, что молодого человека зовут Родион Раскольников, что прописан он в Санкт-Петербурге. Нашли также студенческий билет, ну и так далее… Вот что бы чувствовал Федор Михайлович в такой ситуации?

— Недавно так писателя Сорокина разыграли, — сказала Аня. — Знаете программу «Розыгрыш»? Ему подослали героиню его повести. В паспорте имя, чего-то там еще…

— Не видела.

— А что произошло в вашем случае?

— Помнишь, я говорила, что написала детектив?

— Помню.

— Главного героя я выдумала от начала и до конца. Включая его имя. А вот теперь оказывается, что это реальный человек, что он жил в этой самой деревне, в соседнем доме, и, значит, мог реально участвовать в событиях, которые я сама выдумала! Ну до чего мило!..

— И как зовут этого человека?

— Виктор Семенович Антипов.

Аня присела на краешек стула.

— Обычное имя. Среднестатистическое.

— Знаешь, математики или астрономы для объяснения какой-нибудь ничтожной вероятности используют всякие убедительные примеры. Скажем, вероятность того, что обезьяна, лупя по клавишам пишущей машинки, может случайно напечатать «Гамлета», равна одному к скольки-то миллиардам. То есть они не отметают эту возможность начисто. Боюсь, что здесь мы имеем дело с такими же астрономическими величинами.

— А вы раньше не были в этой деревне?

— Аня, одиннадцать лет назад я случайно попала в Новосибирск. Первый раз в жизни. Я провела в нем двенадцать часов: три часа в аэропорту, семь часов у твоей тети, час в дороге и два часа на вокзале — опять же под присмотром твоей тети. Правда, я так ей завидовала в тот свой приезд, так мне хотелось выглядеть на уровне, что я начала хвастаться. Сказала, что у меня в Академгородке есть жених… Видишь, как поменялись времена? Сейчас бы сказала: владелец местной пейджинговой компании… Но тогда выдумала молодого ученого. Нина, наверное, решила, что я гостила у него. Так у нее и осталось в памяти: Лена приезжала в Новосибирск к любовнику. На самом же деле, никакого любовника не было, Новосибирска я не видела и с Виктором Семеновичем Антиповым нигде столкнуться не могла!

— А откуда вы взяли это имя?

— Придумала. Причем, не сразу. Хотела дать фамилию Петровских, потом еще какую-то… По-моему, «Антипов» показался мне деревенским персонажем. Да я вообще была уверена, что слямзила эту фамилию у Пастернака! Из «Доктора Живаго».

— Сегодня у нас были основы психоанализа. Вы же знаете такое понятие: рационализация? Это придумывание объяснений задним числом.

— Да тут хоть задним, хоть передним! Не знала я такого человека, не была я в Корчаковке, и все, что было в моем детективе реальным, это пятиминутный эпизод убийства человека. Убийства, которое, кстати, нигде не зафиксировано и никем не доказано!

— А еще что-нибудь, кроме имени, совпадает?

— Теперь надо ехать в Корчаковку, выяснять. Но, во всяком случае, этот человек тоже немолод, тоже неоднократно сидел, тоже возвращался в родительский дом. Он авторитетный вор, как и мой персонаж. Больше я ничего не знаю. О настоящем Антипове, разумеется.

— А какова его роль в вашем детективе?

— Он жертва. Его убили из-за золота.

— Какого золота?

— Он участвовал в ограблении золотого прииска.

— Где?

— В Бодайбо. Банально, конечно, но это все, что пришло мне в голову. Ограбление прошло удачно, и он приехал отсидеться в родной дом. Тут его нашли и убили…

— А настоящий Антипов тоже убит?

Елена смотрела на Аню немного испуганно и нечетко — как бы мимо нее. Видно было, что она в этот момент задумалась о чем-то другом. Пришедшая ей в голову мысль была явно неприятной.

— Так убит или жив? — переспросила Аня.

— Что? — Елена моргнула. — Жив ли настоящий Антипов? Говорят, жив. Во всяком случае, в девяносто третьем году он продал свой дом соседке. Но не сам — прислал доверенность, поскольку сидел в тюрьме… Слушай, мне тут мысль в голову пришла.

— Какая?

— В моем детективе была не одна реальная вещь, а две. Первая — это некоторые подсмотренные обстоятельства убийства. Вторая — это имя, фамилия, профессия и адрес твоей тети.

Прямо на глазах Аня стала бледнеть. Буквально меловые потоки поползли по ее лбу, носу, щекам, шее. Казалось, вся кровь отхлынула от лица. Только прыщики на лбу сохранили цвет.

«Господи, как я напугала девушку!» — огорчилась Елена.

— Ты, Аня, не поняла! — торопливо сказала она и для верности взяла ее за руку. — Это не имеет отношения к ее смерти! Ты пойми: даже если я что-то угадала, то это я представляла опасность, а не она! Я сейчас встревожилась совсем по другому поводу! Я ведь думала, что это милиция за мной гоняется. А почему? Потому, что после ограбления моего номера я назвала Нинин адрес милиционерам. Но теперь я думаю: а вдруг все дело в украденной рукописи, понимаешь! Вдруг ее не выбросили в ближайший мусорный ящик, как я считала раньше, а прочитали?!

— Нет, — Аня сидела на стуле деревянная и какая-то неживая. — Нет-нет-нет! Это вы! Это не может быть совпадением! Я чувствовала, что здесь что-то неладно! Такая тихая улица, никаких машин! Мы должны немедленно ехать в милицию! Эти бандиты должны понести наказание! Кто это делает?! Ваш Антипов, да?! — Она вдруг зарыдала, отталкивая Елену от себя.

Следующие полчаса были посвящены бегу из комнаты в кухню и обратно. В квартире запахло валерьянкой. Несколько раз Елена чуть не поскользнулась на пролитой воде: первые два стакана Аня отталкивала.

Видно было, что так выходят все переживания последнего месяца: похороны, переезд в эту квартиру, ее, Еленино, появление с разными бредовыми историями, а возможно, и какие-то другие проблемы: несданный зачет, несчастливая влюбленность, мысли о безнадежных — сколько их там у нее? девятнадцать? двадцать? — годах. Все это мы проходили. Были и у нас такие слезы… Одна из главных проблем — почему теперь у нас их нет?!

Только через час Аня успокоилась. Она теперь лежала в Елениной кровати, лицом к стене, всхлипывала, затихая.

— Извините, — наконец, пробормотала она.

— Аня, если тебе нужна какая-то помощь, ты должна мне обязательно об этом сказать! И не только сейчас. И потом — запомни! — что бы ни случилось у тебя в жизни, ты всегда можешь позвонить мне в Москву, можешь приехать. Не стесняйся, я тебя умоляю…

Елена присела на краешек кровати, стала осторожно гладить Аню по плечу. Вначале плечо было твердым и напряженным, но постепенно обмякло.

— Одни из самых теплых воспоминаний в моей жизни связаны как раз с такими предложениями помощи, — задумчиво и немного удивленно сказала Елена. — Один раз я была на грани самоубийства, Москва доконала меня, я ехала в метро и очень холодно обдумывала разные способы, и вдруг случайный человек там же, в вагоне, предложил свою помощь. Он сказал: «Мне кажется, вам трудно. Приходите ко мне работать? Будете курьером в университетской газете. Платят у нас мало, но я могу выбить комнату в общежитии». Это было такое странное, ну просто невероятное предложение! Я понимаю: продавщицей, уборщицей, секретаршей-любовницей, кассиршей в метро, но курьером в газете?! Он написал мне адрес и сказал прийти завтра. Я пришла, уверенная, что он маньяк-убийца… Но это была настоящая газета, хотя и маленькая. У них были вечные проблемы с кадрами, и спустя месяц я начала писать статьи вместо всех уволившихся корреспондентов, представляешь? Тогда я так же, как и ты, думала, что достигнут предел благожелательности, которую судьба испытывает ко мне. Но спустя еще месяц вдруг узнала, что все умные студенты университета, который выпускал газету, берут у индусов приглашения в Индию и отправляются туда делать бизнес. Я стала расспрашивать и выяснила, что в Индию надо везти фотоаппараты «Зенит» и, главное, секундомеры, а оттуда — шелковые жилетки и, если получится провезти много секундомеров, то кожаные пальто с ребристыми плечами… Мой новый начальник познакомил меня со своим братом, тот согласился ссудить деньги. Правда, с жестким условием, что я привезу в качестве процентов не меньше двадцати жилеток!

— Да что за жилетки? — Заплаканная Аня засмеялась и повернулась на спину.

— Спина черная, а спереди индийские узоры… Ты таких и не видела. Ты и свитеров не застала — волшебных мохеровых свитеров серого цвета! Им нет сноса… В Индии хороший товар. Были еще юбки. В них в любую жару прохладно и о них удобно вытирать даже самые грязные руки — все равно ничего не видно… Сейчас таких не найдешь. Как я о них жалею! Это лучшая дачная униформа. Надо было оставить себе пару мешков. Но разве я могла подумать, что буду владеть загородным домом!.. Видишь, к каким последствиям может привести простое человеческое участие?

— Ну, не всегда предложенная помощь меняет нашу жизнь…

— Так глобально — не всегда. Но я как раз хотела сказать, что даже мимолетное участие, которое к нам проявляют, участие без последствий, просто слова «Вам помочь?» — очень важны. Мое второе теплое воспоминание касается такого случая. Я ехала в поезде… — Аня дернулась. — Да, Аня, именно тогда, из Новосибирска в Омск, я была ужасно уставшая, но не могла лечь спать: ждала, когда на ближайшей станции сойдет человек с нижнего места, и вдруг увидела в окне всю эту чудовищную историю, она разыгралась передо мной, и я восприняла ее, как сейчас понимаю, неадекватно. Я не только была напугана, не только поражена, нет, мне еще казалось, что это знамение какого-то окончательного краха моей жизни. Такое, знаешь, дополнительное издевательство. Еще одно доказательство, что мир жесток и равнодушен… Когда поезд поехал, я думала, что упаду в обморок… Но тут проснулся этот человек с нижнего места, взрослый мужчина, полный. Проходя мимо меня, он остановился и спросил: «Что-то случилось? Помощь не нужна?» Он коснулся меня, это было такое теплое прикосновение, я даже сейчас помню температуру его тепла — и у меня внутри тоже все как-то оттаяло. Я поверила, что всегда смогу разыскать этого человека и сказать ему: «Мне нужна помощь. Давайте, помогайте!» — и он воспримет это как должное… Я еще больше скажу: мне кажется, тот момент был поворотным в жизни. Не сразу все наладилось, и мысли о самоубийстве были уже после этого эпизода, но внутренне я была готова к тому, что чужой, посторонний человек способен просто так предложить помощь. Может, поэтому я и не побоялась ехать к редактору университетской газеты? То есть в какой-то мере та бесполезная теплота в поезде оказалась для меня куда более важной, чем полезная помощь, предложенная в метро… Вот такие хорошие моменты, Аня.

— Лучше, чем те, когда на вас посыпались из ваших индийских свитеров пачки денег? — улыбаясь, спросила Аня.

— Ты не поверишь, но гораздо лучше!

— Ладно. Давайте все-таки завтракать. Я ведь для этого зашла к вам в комнату — чтобы позвать… Я яйца сварила. Всмятку…

— Ах, вот что разбилось, когда я искала валерьянку и уронила ковшик!..

Они сидели на кухне, ели хлеб с маслом (разбитые яйца оказались последними), от чашек с кофе поднимался уютный пар. По нему как-то было понятно, что за окнами холодно. Отопление уже включили, но все равно хотелось греть руки о чашку. «И окна запотевают! — подумала Елена. — Это по ним определяется температура на улице… Миша прав: столько незаметных наблюдений проносится в нашей голове каждую секунду! А есть еще внутренняя химия организма, которая непрерывно перенастраивается и меняет наше восприятие мира».

— Меня парень бросил, — сказала Аня. — Точнее, как бросил… Я думала, он будет моим парнем после… всего… А он даже не смотрит теперь.

— Ну и плюнь.

— Я, наверное, очень некрасивая, да?

— Красивая… Молодая — значит, красивая.

— Красивых не бросают.

— Разных бросают…

— Лена, а вы почему не замужем?

— Не вышла, дура, в двадцать пять, а сейчас очень трудно. Все недостатки замечаешь, кажется, что только никому не нужные отбросы попадаются. Ведь все нормальные мужики женаты… Я теперь вдовцов буду ждать. Лет через десять начнут появляться вдовцы моего возраста.

— Смешная вы… А может, одной лучше?

— Нет, Аня. Одиночество — это ужасно.

Вопреки бурному началу, денек выдался тихий. Когда попили кофе и убрали посуду, Аня пошла в комнату смотреть субботние программы, а Елена, наконец, позвонила в Москву, Мите.

Он находился в отвратительном настроении.

— Ну, совесть надо иметь, как ты думаешь? — спросил он.

— Как отвечать на такие вопросы, Митя?

— Надо отвечать так: я бесстыжий человек. Я пропускаю вторую неделю, вне всяких отпусков, только потому, что у меня зачесалась левая нога! Не сменить ли тебе профессию, дорогуша? Не пойти ли тебе в программу «Независимое расследование»?

— Слышу угрозу.

— Это не угроза, а цитата. Александр Сергеевич Лежаев, собрание сочинений, том восемь.

— Он сердится, что я уехала? Да ему-то что за дело?

— Ну, он в некоторой степени платит тебе зарплату… Я понимаю, конечно, что требовать за зарплату какой-то труд — это анахронизм, пережитки прошлого, но такой уж он старомодный!

— Митя, хватит ерничать. В воскресенье я вылетаю. В понедельник буду на работе.

— И запиши, чтобы не забыть: рабочий день начинается в десять! В десять! Причем, утра!

«Осталось два дня! — печально подумала она, натягивая куртку. — Что можно успеть! А ведь надо еще взять билет… И Михайлов пропал. Теперь вся надежда на него: откопает он что-нибудь или нет… А может, мне плюнуть и затаиться? Ну не дураки же они, эти ребята? Может, сами, наконец, разберутся и отстанут?»

Телефон опорного пункта не отвечал. Один раз кто-то взял трубку, но странно помолчал на ее «але», а потом довольно грубо крикнул: «Перезвоните!»

Они с Михайловым договаривались на двенадцать. Было уже больше двух.

_____

С автобусом Елена ошиблась. Вроде, села на той же остановке и на такой же круглобокий, как обычно, но он свернул намного раньше и потом долго не останавливался, хотя она стучала в стекло водителя, ругаясь и показывая на часы. Того, наверное, забавлял ее гнев. Он ухмылялся и качал головой.

Наконец, автобус подъехал к какому-то столбу на краю поля и открыл двери. «Скотина!» — поблагодарила она. Водитель потемнел лицом, Елене показалось, что он раздумывает, не ударить ли ее, и она отругала себя за неосторожность: кто их знает, местных, какие у них тут нравы. Может быть, полное равноправие мужчин и женщин.

Поэтому задерживаться у столба она не стала. Быстро пошла по дороге в сторону развилки. Автобус попытался сдать назад, чтобы напугать ее, но, видимо, зашумела публика в салоне — не из сочувствия к Елене, а из-за того что было уже поздно. В автобусе ехали тетки, закончившие торговлю на рынке, у которых еще была куча субботних дел.

Резкий ветер, гоняющийся по полям, быстро выдул из ее головы гнев и обиду. Здесь было так просторно, так свежо, что проблемы, связанные с людьми, казались мелкими. Елена шагала по обочине, некоторые встречные машины весело сигналили ей, и она ощущала себя таежником, вышедшим из лесов для того, чтобы купить спички и соль.

Все здесь было другое — не такое, как в Москве. Вроде бы рядом был город, но это он казался случайным и временным. В подмосковном Валуево же наоборот: случайным и временным было поле у нее под окнами.

…Уже на въезде в деревню стало понятно, что случилась какая-то неприятность. В позапрошлый раз она уже наблюдала похожую картину: толпу на улице, пожарную машину и голосящую тетку под тополем. Но тогда это была всего лишь кошка, не сумевшая спуститься с дерева.

Теперь все выглядело несколько иначе. Не было ни криков, ни пожарной машины, но именно эта зловещая будничность заставила ее сердце биться сильнее.

Некоторые из собравшихся не обратили на нее никакого внимания — только мельком осмотрели нового человека и снова принялись за тихое, тревожное обсуждение. Зато у дома Долгушиной, где стояла не только эта вредная старуха, но и хозяйка дома Штейнера, и Степка-алкоголик, все буквально вывернули шеи и затихли.

— Странные дела творятся, — сказала Долгушина довольно громко, когда Елена проходила мимо. — Приезжает из Москвы какая-то чувырла, и начинается чертовщина. То нам приписывают убийства стариков, то пытаются дом захватить. Нас тут скоро всех как кроликов перережут!

— И перережут! — поддержал ее незнакомый голос. — Если глазами хлопать, то всех на хрен перережут!

— А я давно говорила…

Что там кто давно говорил ускорившая шаг Елена уже не расслышала.

Вот, наконец, поворот к опорному пункту. Из-за деревьев показалась короткая узкая улочка, заросшая кустарником, ямы в разбитом асфальте, несколько милицейских машин у входа. Четыре милиционера стояли на ступеньках и курили, негромко переговариваясь. Один из них был пожилой, высокий, довольно красивый, одетый не по форме: в милицейских брюках и фуражке, но в обычной черной телогрейке. Михайлова среди милиционеров не было.

Когда она подошла поближе, они даже не повернулись. Только тот, что был одет не по форме, окинул ее цепким и слегка неприязненным взглядом.

— Марадзе когда арестовывали, он вроде бы грозился отомстить, — сказал один из милиционеров.

— А Марадзе отпустили?

— А что его, держать, что ли? Отсидел пятнадцать суток и до свидания. Подумаешь — напился, жене морду набил. У них, может, так принято, у черных…

— Что ж он, из-за такой ерунды мараться будет?

— Грузин! Гонору много. Да и брат у него, говорят, большими делами заправляет. Кто их знает, этих чурок, что у них в голове!

— Тебе чего? — обратился к ней пожилой. Как по команде, все милиционеры смолкли и повернули головы.

— Мне нужен Михайлов, — сказала Елена. Теперь ей казалось, что пожилой, одетый не по форме, смотрит на нее очень печально, почти с жалостью.

— Михайлов! — протянул один из милиционеров. — Молись за своего Михайлова!

— Что значит — молись?

— А то и значит, что если он выкарабкается, то родился под счастливой звездой и должен нам всем ящик водки поставить.

— Вася, помолчи! — попросил его другой милиционер, внешне самый аккуратный из всех. — А вы кто такая, девушка?

— Я? — Она секунду поразмышляла над вопросом. — Я Лена. Его подруга.

— Лена из Москвы? — спросил третий милиционер, совсем молоденький. Видимо, ровесник Михайлова.

— Ты ее знаешь? — удивился аккуратный.

— Да, — сказал молоденький. — Это его невеста.

Елена моргнула.

— Твоя будущая родственница! — Аккуратный пихнул пожилого в бок. «Крестный! — догадалась она. — Бывший участковый Корчаковки. Тот, кто был здесь в день убийства Штейнера, проводил все опросы и знает все детали… И тот, кто должен хорошо знать Виктора Семеновича Антипова — моего литературного героя». В который раз у нее появилась мысль, что все происходящее с ней — всего лишь сон.

— Вы с ним когда виделись последний раз? — спросил аккуратный.

— Позавчера…

— Здесь встречались?

— Да…

— Это вы с ним были в пятом доме? Как покупательница?

«В доме Штейнера?» — чуть не спросила она, но вовремя осеклась: совершенно не нужно вспоминать старое преступление в момент, когда тебя допрашивают по поводу какого-то нового, хотя, возможно, и неудавшегося.

— Мы смотрели его оба… — тихо сказала она. — Он недорого продается. А дом хороший.

Аккуратный посмотрел на молодого, как бы спрашивая: «А ты в курсе, что у них так далеко зашло, что они уже дом присматривают?» Молодой еле заметно кивнул. Крестный, видимо, что-то хотел добавить, но сдержался.

— Где Миша? — спросила Елена.

— Это на тебя Долгушина жаловалась? — не ответив, снова спросил аккуратный.

— Наверное.

— Зачем ты ей про убийство какого-то старика сказки рассказывала?

— Она не поняла… Я интересовалась домами. Дачу хочу купить. Я спросила ее: «Может, умер кто недавно?»

— А она сказала: давно.

— Ну так это Долгушина! — сказал первый милиционер. — Она и не то скажет!

— Что же, Мишаня сам не мог про дома спросить?

— Ну так мы с ним и познакомились, когда я здесь дом искала… Два месяца назад… А где Миша, вы мне все-таки скажете?

— В больнице! Чуть не убили твоего Мишаню! — сказал первый милиционер. — Череп проломили!

— Когда?

— Сегодня ночью. Часов в двенадцать.

— Где?

— Знаешь дом Суботихи? Там еще тропинка на речку ведет. Вот на этой тропинке и огрели его по башке.

— Кто?

— Кто! Знал бы кто, уже майора получил бы… Сволочь какая-то…

— Нет, все-таки не местный это, — сказал аккуратный, видимо, продолжая разговор, который шел до появления Елены. — Это Марадзе. Говорят, любовница его, Верка-продавщица, много раз жаловалась, что Мишаня ей торговать не дает. Она ведь совсем охамела. Обвешивает, дерьмо людям сует. Жалобами просто завалили!

— Да кто там жалуется-то? Долгушина придурочная!

— Не скажи! Многие жалуются. Даже в торгинспекцию в Новосибирск люди писали.

— В какой он больнице? — спросила Елена.

— В пятой городской. Но тебя к нему не пустят. Он в реанимации. Много крови потерял. Еще хорошо, что его почти сразу нашли, а то замерз бы до утра, как пить дать.

— Я говорю: под счастливой звездой Мишаня родился! Это мужик из семнадцатого дома собаку пошел выгуливать. Я всегда злился: чего он ее по улице водит, двор же есть! Козел!

— Ну, он городской, привык.

— Ага, привык, а людям потом по этому ходить! Но речь о том, что я на него злился, а он, видишь, человеку жизнь спас!

— Лена! — молодой милиционер спустился к ней. — Я должен с вами поговорить. Давайте зайдем внутрь. Мне надо вам кое-что передать.

Они поднялись обратно, подошли к двери. Пожилой теперь смотрел на нее подозрительно. «Уж он-то вряд ли поверил, что Михайлов мог заинтересоваться домом Штейнера» — подумала она.

Крестный отвернулся, закурил.

Внутри опорного пункта оказалось удивительно много народу. То из одной, то из другой двери выходили люди в форме, у окна в конце коридора стоял человек в костюме и пальто и ругался по телефону. «Полный бардак! — кричал он. — А в каком виде находятся документы!.. И что, что деревня?! Здесь не люди живут, по-твоему?.. Это я знаю! Я у них бумагу для факса уже год прошу!.. Да уж, конечно!.. Ну, что ты ерунду городишь?!.. Я тебе работник прокуратуры, а не хрен с горы!»

Молодой милиционер приоткрыл первую попавшуюся дверь, испуганно отпрянул, сунулся в другую. Таким образом он дошел до конца коридора — до мужчины с телефоном, наблюдавшим за их перемещениями без всякого любопытства.

Последняя дверь была обита войлоком. Молодой рванул ее на себя — и они оказались на улице.

Здесь был еще один вход в опорный пункт, а лучше сказать, выход. Выход был явно не парадным. Грязный двор, по углам которого скопился нерастаявший снег, покосившаяся будка с вырезанным над дверью окошком в виде сердечка, забор чьего-то дома…

— Видите, что у нас здесь творится! — извиняющимся тоном сказал милиционер. — Внутри нам не дадут поговорить спокойно.

— О чем поговорить?

Этот парень внезапно стал ей неприятен. Более того, подозрителен. Она вдруг увидела, какие у него маленькие уклончивые глазки. Остановившись прямо перед ней, он, тем не менее, смотрел не в лицо, а куда-то вбок, и, кроме того, постоянно потирал нос, рот, подбородок…

— Меня Алексей зовут, — сказал милиционер. — Я в районном центре работаю… Мы с Мишаней учились вместе… учимся… — Он досадливо поморщился. — На юридическом… У нас вообще-то такое нападение — это ЧП. С чего бы это вдруг человеку башку проломили? Тем более, участковому?

— Пьяный какой-нибудь…

— Да глупости! Пьяный себе может голову разбить, может собутыльнику своему, но милиционеру? Там ведь ни драки, ни ссоры никакой не было. Кто-то крался за ним, понимаете? А откуда крался — вот тут-то и вовсе ерунда получается. С реки! Вы если пятый дом смотрели, то, наверное, реку видели?

— Видела.

— Река в Корчаковке — самое глухое место.

— Я заметила и, кстати, сильно удивилась по этому поводу. Везде, где я раньше бывала, река — это главное украшение.

— У нас сразу за рекой железная дорога проходит. Если поезд идет, то все видно… Да?

— Кому видно? Тем, кто в деревне, или тем, кто в поезде? — Она смотрела на парня, прищурившись: «Прикидывается? Что ему надо? И почему он так нервничает?»

— Тем, кто в поезде, тоже, наверное, все видно… Вы как приехали? На поезде?

— Я на самолете прилетела.

— Ах вот как… Так о чем я?

— О том, кто что видел.

— Да, правильно… Раньше здесь такие поезда ходили… В Сибирь. Огромными, огромными составами. Ежедневно. Вот их жители Корчаковки боялись разглядывать. Железную дорогу раньше тополя закрывали, но все равно: Мишанин крестный говорил, что туда людям даже взгляд было страшно бросить. И потом, никакой красоты в этой речке нет. Здесь никто никогда не купался — опять же, кому приятно под поездами плавать? Давным-давно мальчишки рыбачили, так из поезда проходящего бутылка вылетела, одному их них ключицу проломила. Вот так… И еще один парень здесь по пьяни утонул…

— Давно?

— Очень давно.

— Тогда я слышала эту историю…

Милиционер снова принялся теребить кончик носа.

— Так что видите, — сказал он. — Это очень странно, что в двенадцать ночи кто-то идет от реки. Случайного человека там быть не может. Там не набережная, а мокрый, обрывистый берег.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Но вы же его девушка.

— Вы же знаете, что нет.

— Знаю, — согласился он. Снова потер кончик носа (он у него уже был красный), потом вдруг улыбнулся растерянно. — Даже не знаю, как приступить!

— Приступите как-нибудь! — попросила Елена.

Алексей вздохнул и переместил руку на подбородок.

— Вы внесете инфекцию! — сказала она. — Нельзя постоянно тереть лицо, тем более на морозе.

— Так чешется! — пожаловался он. — Аллергия у меня… На лошадей.

От неожиданности она засмеялась.

— Где же здесь лошади, Алексей?

— Да везде!

— Понятно… Так что вы хотели мне сказать?

— Мы с Мишаней вчера разговаривали. Он мне сказал, что наткнулся на любопытное дело. Я спросил: какое? Он сказал: старое. Сказал еще, что посидел в архиве, выписал кое-что. Я удивился, где это он старое дело взял. А он говорит: не я взял, а девушка одна, из Москвы. Мол, там и не поверишь — такие странные совпадения, что нарочно не придумаешь… Вот я и хочу вас спросить: это он о вас говорил?

Елена посмотрела на его красный нос, перевела взгляд на забор соседнего дома, за которым, если верить этому смешному или играющему смешного милиционеру, скрывались невидимые, но многочисленные лошади, вспомнила свою сегодняшнюю надежду, что все как-нибудь рассосется само… И вздохнула.

То, что Нину сбила машина, могло быть совпадением. То, что Михайлова крадущийся за ним неизвестный в двенадцать ночи огрел по башке и лишь случайно не убил, уже требовало более пристрастного изучения. Может быть, впервые за эти два месяца Елена подумала, что игра, в которую она вступила — это все-таки не литературное расследование, а вполне серьезная история. Так что же следовало ответить этому молодому человеку со странно-уклончивым взглядом? Какой ответ был бы правильным?

— Он говорил именно обо мне, — голос у нее от холода охрип и фразу пришлось повторять дважды. — Он говорил обо мне.

— Тогда и это покушение может быть связано с вами! — почти радостно сказал Алексей. — Понимаете? Конечно, будут искать, думаю, Марадзе этого нервнобольного хорошенько потаскают. Надеюсь, даже поколотят его немного — ему это полезно в любом случае. Но он хоть и нервнобольной, но трусливый. Он жену бьет, это верно, но чтоб мужика! Милиционера! Нет, на это он не способен. Ему от этой истории одни убытки. Сейчас его магазин закроют… На него давно наш замнач глаз положил. Ну, не сам, а его шурин…

Ей опять показалось, что молодой милиционер только играет в искренность. Роль простачка и наивного мальчика плохо сидела на нем, была мала. «Но в то же время, он слишком молод, чтобы быть участником той старой истории, — подумала Елена. — Хотя…»

— В общем, когда мы поговорили, Мишаня показал мне папку: такую голубую, пластиковую, — сказал Алексей. — Он намекнул, что там лежат бумаги по этому делу: то, что самому ему показалось странным. Я у него спросил: почему ты не дашь ход делу? Он ответил, что пока нечему давать ход. Нет пока ни пострадавшего, ни виновного, ни мотива, ни состава преступления. Я засмеялся: как это может быть? Что это за дело такое? Он тоже засмеялся: впервые, мол, я начинаю дело, в котором надо искать не только виновного, но и пострадавшего! «Поэтому папка моя никому не интересна, только симпатичной девушке из Москвы!» — сказал он. Короче, сегодня утром, когда я приехал в составе следственной группы, то в Мишанином столе снова увидел эту папку… И совершил должностное преступление: спрятал ее за пазухой.

— Чтобы отдать мне? — спросила Елена, глядя, как он теребит теперь уже все лицо.

— Да… Я, правда, взглянул мельком: там одна запись из блокнота, один телефон и выписки из уголовного дела. Давно закрытого, как я понял… Наши не будут этим заниматься: мало ли у Мишани бумаг в столе лежит. Я думаю, вопрос с Марадзе уже решен. От него решили избавиться, и, если судья будет честным, то после всех этих нервотрепок Марадзе просто уедет. А если судья попадется нечестный или если Марадзе платить откажется… Тогда всякое может быть. А я хочу, чтобы нашли того, кто Мишаню по голове стукнул. Давайте так: я отдаю вам эту папку, вы ее изучаете и, если что-то в ней покажется вам странным, как показалось Мишане, вы свяжетесь со мной. Это мое условие! По рукам?

— По рукам, — сказала Елена.

Только после этого Алексей достал из-за пазухи сложенную вдвое голубую пластиковую папку и протянул ей.

Тут же, на этом дворе, Елена открыла ее. Действительно, в папке лежали три разных записи: маленький листочек с небрежным сокращением «Субот.», подчеркнутым много раз, тетрадный лист, на котором было написано «Андрей Семенов, следователь: Нина Покровская, 23–17 — 55», и несколько листов формата А4, соединенных скрепкой. Это были выписки из дела Штейнера.

«„Суббота“ пишется с двумя, „б“» — мысленно исправила Елена.

Увидев, что она смотрит на листочек, Алексей спросил:

— Суббота — это, наверное, когда вы должны были встретиться? Сегодня ведь как раз суббота. Может быть, кто-то не хотел, чтобы вы встретились?

— Может быть.

Она убрала папку в сумку, где уже лежал билет на самолет, на завтрашний рейс. Времени практически не оставалось. А ведь еще надо съездить в больницу к Михайлову, угодившему туда по ее вине. «Да почему меня-то не трогают?» — снова подумала она. Но если раньше этот вопрос забавлял ее, то теперь он звучал куда серьезнее.

— Запишите мой телефон. Вы обещали сообщить, если что найдете! — напомнил Алексей.

Обратно они пошли по разным дорогам: милиционер вернулся в опорный пункт, Елена решила пройти по улице. Увязая в грязи и чертыхаясь, она обогнула дом и вышла к парадному входу. На лестнице уже никого не было.

Наконец-то устройство поселка стало ей понятно. Разные картинки, увиденные в разные периоды времени, как бы сложились вместе, и теперь она чувствовала себя почти коренным жителем.

Конечно, главная улица в поселке была не единственной. Через каждые пять-шесть домов от нее отходили ответвления направо и налево. Это тоже были вполне цивильные улицы, по крайней мере, асфальтированные. Правда, асфальтированные очень давно… Все новые дома находились дальше всего от въезда в деревню, а значит, и от шоссе, ведущего в город.

На своем протяжении Корчаковка уходила от железной дороги — главная улица и рельсы были как бы лучами, разбегающимися от бетонного моста, по которому два месяца назад Елена перебиралась от насыпи к берегу и обратно.

Теперь она видела, что идиллическая картинка русской деревеньки, увиденная ею из поезда, не отвечала реальному положению вещей. Деревня была неприятной: шумной, неуютной. Разумеется, все портила железная дорога. В старой части Корчаковки она проходила буквально под окнами у людей, и деревня наглухо отгородилась от грохота поездов и чужих глаз. Она как бы забыла об этой своей стороне — не было ни одного окна, глядящего на реку, ни одной калитки, ведущей к берегу.

Сам берег тоже был неуютным, неровным, неухоженным, местами обрывистым. Видимо, раньше, пока насыпь закрывалась тополями, еще случались попытки обустроить эту часть Корчаковки: Елена вспомнила мостки (правда, уже тогда они были сгнившими), вспомнила также ворота, ведущие из дома Штейнера. («Лодку он таскал, что ли?» — так, кажется, спрашивала нынешняя хозяйка этого дома). Но когда тополя сгнили, деревня навсегда отвернулась от насыпи в сторону своей главной улицы.

«Что же дают нам эти наблюдения? — подумала она, проходя мимо телефонной будки. Народ уже разошелся, хотя многие толпились внутри магазина, находящегося как раз за будкой, напротив долгушинского дома. — А эти наблюдения дают нам вот что: одиннадцать лет назад можно было совершенно спокойно убить человека на берегу. Это было очень удобное место — в каком-то смысле более удобное, чем сам дом, все-таки просматриваемый из окон соседей. Ну вот! — Она почти развеселилась. — Несуществующее убийство несуществующего человека, оказывается, можно было совершить! Замечательно! Правда, есть и существующее убийство, точнее, пока покушение на убийство. И характеристики берега здесь снова очень важны. Что же мог делать убийца на берегу в двенадцать ночи?! А что сам Михайлов мог делать на этой тропинке?! Это та самая тропинка, по которой мы с ним спускались, когда ходили к дому Штейнера. Зачем он снова пошел туда?»

Сзади послышались шаги и тяжелое дыхание.

Елена резко обернулась.

К ней приближался тот самый пожилой милиционер, который был одет не по форме. Крестный. «Сейчас потребует объяснений!» — поняла она.

— Догнал, наконец, — одышливо произнес он, останавливаясь рядом. — А раньше чемпионом Новосибирска по бегу был, между прочим. Вот что возраст делает! У вас как со временем?

— Неважно, — краем глаза она увидела, что все посетители магазина прильнули к окнам. — Я ведь завтра улетаю.

— Вы и правда его невеста?

— Какая невеста… Подруга. Невеста — это слишком серьезно.

— А я его крестный.

— Приятно познакомиться.

— Хотел вас пригласить к себе, чайком напоить. С медом, а?

— Честное слово, я очень тороплюсь.

— Вы на остановку?

— Да.

— Я вас провожу, — не спросил, а сообщил он.

Они пошли рядом.

— Вот ведь горе-то какое! — Крестный достал из кармана папиросы, нервно закурил. — Что же это делается на свете-то? Как народ распустили!

— В ваше время лучше было? — спросила она, искоса поглядывая на мужчину. Теперь было видно, что он крепкий, жилистый, какой-то подобранный и напряженный, как перед прыжком. Лицо его было сильно обветренным, темно-коричневым — как у человека из ее памяти. Впрочем, такой цвет лица не портил его. Казалось, что он сильно загорел на дорогом горнолыжном курорте. Несмотря на возраст, мужчина оставался красивым: у него был прямой нос, длинные серые глаза, четко вылепленный подбородок, высокие скулы — они буквально ходили ходуном, словно он замерз и постоянно сжимает челюсти, чтобы не зевать.

— И в наше время убивали, — сказал крестный, жадно затягиваясь. — Но не для баловства же!

— А это для баловства, думаете?

— А для чего еще? Кому Мишаня мог дорогу перейти? Скромный парень, студент. У него один враг был — Марадзе, но он поджилками не вышел человека по голове бить. Хотя… Кто их знает, мусульман…

— Грузины — христиане.

Он недоверчиво поднял брови. Мимо них проехал автобус, завернул к остановке. Елена поняла, что не успевает, и что ждать следующего теперь придется не меньше часа. Но все же сбавила шаг.

— Я так понял, что у вас к свадьбе дело идет, — сказал мужчина. — Удивился, что Анна ничего не сказала.

— Анна — это кто?

— Мать Мишанина. Вы не знакомы?

— Еще нет…

— Что ж он тебя в пятый дом повел-то? Неужели купить уговаривал?

— Это я его себе купить хотела. А он, наоборот, отговаривал.

— И правильно. В этом доме человека убили. Шутка ли!

— Да, я слышала. Но ведь это десять лет назад было… Я не суеверная, призраков не боюсь. Кстати, Миша сказал, вы тогда участковым были?

— Да. Я первым на осмотр выезжал… Ты говоришь: не суеверная, а суеверия здесь ни при чем. Ты бы видела, что там творилось! Я мужик, и то меня чуть не вырвало! Он на полу валялся, голова почти отрезанная, кровищи… В подпол лужа огромная натекла.

— Говорят, друзья его? Пьяная драка?

— Ну, был он немного выпившим, но не сильно… Это не друзья — так, случайные приятели.

— Чего не поделили?

— Так и не выяснили. Мямлили всякую ерунду. Их где-то через пару месяцев взяли, в Новосибирске…

— Может, у него ценности какие-нибудь были?

— Да какие ценности! — Крестный сделал последнюю затяжку, выбросил окурок в сторону. Они стояли на автобусной остановке, глядя не друг на друга, а на проезжающие машины. — Не было ничего у Штейнера. Может, подворовывал, ко по мелочам. Правда, и ребята эти мелочевкой были…

— А как доказали, что это они?

— Нож возле тела валялся. Тесак такой огромный, мясницкий… На нем отпечатки. По ним и взяли.

— Они еще сидят?

— Да, еще сидят. У Ордынского вообще срок огромный… Видишь, как ты все хорошо у нас знаешь! — Он недобро полоснул по ней взглядом, снова отвел глаза в сторону.

— Миша рассказывал. Интересно же.

— Что ж тут интересного?

— Детектив!

— Да, это теперь модно, — согласился он. — Значит, ты из-за убийства насчет дома передумала?

— Нет. Из-за другого. — Два месяца назад, когда Елена впервые приехала в Корчаковку, когда кидалась к первому встречному с вопросами об утонувшем старике, разговор с этим бывшим участковым показался бы ей подарком. Но теперь не хотелось. Пооткровенничала с Михайловым, хватит. Ей снова стало страшно — и это был не абстрактный страх перед чем-то непонятным, который она испытывала еще вчера, нет, теперь ей казалось, что опасность тихо и холодно дышит в спину. — Я тут вашей Долгушиной не понравилась, — сказала она. — Она мне тоже, честно говоря. И вдруг я узнала, что эта противная старуха не только соседка, но еще и соседка с обеих сторон. Я решила, что это уж слишком.

— Да она больше волну гонит, — сказал крестный. — Настоящего вреда от нее нет. Но, конечно, не лучший вариант.

— Да вот ей и надо этот пятый дом купить. У их семейства целая улица получится.

— Откуда у нее деньги…

— А зачем она так странно купила дома? Через один?

— Ну, тот, в котором теперь ее сын живет, всегда их семье принадлежал, но тесновато было, давно она мечтала расшириться. Но не штейнеровский же ей покупать? На него у нас охотников не было. А с невесткой хотелось разъехаться. Вот она и выбрала этот — он году в девяносто третьем освободился. Близко, удобно, да и недорого.

— Сколько тогда дома стоили?

— Да я разве помню… Мало стоили, у Долгушиных никогда денег особых не было.

— А правда, что ее муж вор?

— Не вор. Но не последний человек в воровском мире. Смотрящим он здесь был. Не знаешь, что это такое? Ну, и не надо тебе лишней информацией голову забивать… У нас тут каждый второй… Многие оседали на обратном пути с лагерей. Здесь ведь спокойно, хорошо, не то что в России… И от властей подальше. Так что этим здесь не удивишь.

— Он жив?

— Кто?

— Долгушин?

— Умер. Уже лет пять как… Она одна живет…

Елене хотелось задать главный вопрос, но она снова подумала, что надо быть осторожнее. Тут, как нарочно, из-за поворота вывернул автобус.

— Я завтра уезжаю, — сказала она крестному. — Но постараюсь в больницу успеть.

— Тебя к нему не пустят, — мужчина вздохнул. Он по-прежнему не смотрел на нее. Казалось, что он с завистью и тоской провожает проезжающие машины.

Зашипели, открываясь, двери. Елена поднялась в салон, глянула сквозь грязное стекло на бывшего участкового. «Может, надо было поговорить? — подумала она. — Даже имени не спросила… Миша его как-то называл… Дядя Витя, кажется?»

Она расположилась на заднем сиденье, вынула пластиковую папку, аккуратно расправила, открыла. В салоне было темновато — она поморщилась, вглядываясь в записи.

«Итак, первый листочек — это, видимо, напоминание о том, что мы должны с Михайловым встретиться. Правда, на субботу мы не договаривались — мы договаривались на пятницу. Но кто же знал, что я весь день проваляюсь в кровати? Я сама не знала! Предположим, он обнаружил что-то интересное именно в пятницу и тогда записал для себя: обязательно встретиться в субботу. А может, он должен был увидеться еще с кем-то?»

Елена отложила листок в сторону.

«Теперь запись о Нине Покровской. Это, видимо, телефон следователя, который ведет ее дело. Михайлов говорил, что это его приятель. Хорошо бы, если бы телефон оказался домашним. Завтра воскресенье, и завтра я улетаю. Правда, можно позвонить и из Москвы, но лучше встретиться лично…

А вот и оно: дело Штейнера! Оно никак не связано с рекой, но зато связано с тем днем, когда я видела убийство старика, и связано с придуманным мной именем — Антипов…» Елена внимательно пробежала первые строчки, написанные рукой Михайлова.

«Судмедэксперт считает, что смерть наступила не раньше пяти часов утра».

«Пяти?! — спросила она шепотом. — Я-то проезжала раньше!.. Впрочем, вряд ли экспертиза возможна с точностью до минут».

«Штейнер Катерина Оттовна…. показала…. приехала в Корчаковку на автобусе в шесть ноль пять. Дошла до дома за семь-десять минут. Обнаружила, что дверь открыта, зашла, увидела тело Штейнера В.Н., выбежала на улицу, вызвала милицию. Вызов был получен… оперативная группа следственного отдела уголовного розыска Новосибирского УВД… Приехали в шесть сорок пять… Вызван участковый Волин», — она пробежала следующие строчки. Что-то показалось ей странным, она вернулась назад, но автобус тряхнуло и ощущение исчезло.

«Надо сесть и спокойно все выписать! — подумала Елена. — На ходу — это не дело». Уже закрывая бумаги, она обратила внимание на одну из страниц. Это, видимо, были краткие конспекты показаний жителей Корчаковки. Что-то в тексте опять выглядело не так, как надо.

«За несколько месяцев до этого он говорил, что у него связь с молодой женщиной, с которой он познакомился, когда ездил к матери. Она, вроде, работает в городе. Я ее видел издалека. Она симпатичная, стройная». Не то…

«Он показал, что видел Штейнера накануне — в субботу, шестнадцатого августа, примерно в пять часов вечера. Штейнер шел в магазин, за хлебом. Они остановились поболтать. Настроение Штейнера было плохое, раздраженное. Он сказал: как бы мать не приехала. Вроде бы соседка сказала, что видела его мать на рынке и та пообещала приехать. Штейнер сказал: „Дура старая! У меня дел много. Не до нее!“».

«Что так заинтересовало меня? — удивленно подумала Елена, вглядываясь в этот текст. — Прямо зудит в голове!» Она еще раз прочитала последний отрывок: «Он показал, что видел Штейнера накануне — в субботу, шестнадцатого августа, примерно в пять часов вечера». То, что ее раздражало, находилось в этом предложении.

«В субботу» — медленно произнесла она. Потом опять достала первый лист из папки. Записи на обеих бумагах были сделаны одной и той же рукой — рукой Михайлова.

«В субботу, — снова прочитала она выписку из дела Штейнера. — Михайлов знает, как правильно писать это слово! Да и странно было бы подозревать парня, учащегося в университете на юридическом факультете, в такой безграмотности. Тогда что же значит эта запись: «Субот.»? Почему она с большой буквы? Это населенный пункт, кличка, фамилии?.. Стоп! Ведь я же слышала это слово! Милиционер на крыльце спросил: «Знаешь дом Суботихи? Там еще тропинка на речку ведет. Вот на этой тропинке и огрели его по башке». Может ли быть, что в этой кличке одно «б»? Михайлов должен знать, как пишутся все фамилии в деревне — он часто заполняет разные бумаги… Значит, он ходил в дом этой самой Суботихи и о том, что это нужно сделать, написал заранее на специальном листочке, который положил в папку. Рядом с координатами следователя, ведущего дело о смерти Нины Покровской, и выписками из дела Штейнера!»

От гордости за проделанную умственную работу Елена даже выпрямилась и победно посмотрела по сторонам.

Оценить ее достижение было некому. Половина автобуса дремала, другая таращилась в окна.

«Надо выйти на ближайшей остановке и отправиться обратно!» — сказала она себе.

«Чтобы тоже получить по башке на этой тропинке?» — спросил кто-то внутри нее.

Это был логичный вопрос. Вероятно, он мог бы остановить ее движение навстречу судьбе. Вероятно, так было бы лучше для всех — но разве такое возможно узнать, пока не пройдешь путь?..

На этот раз шофер попался сговорчивый. Он сразу остановил автобус, открыл двери и почти радостно высадил ее на обочине неподалеку от бетонных букв «Новосибирск».

Уже темнело. Елена растерянно потопталась на краю дороги. Машин, как ни странно, было немного. Одна из них проехала мимо, но затем вдруг развернулась, довольно ловко вписавшись в габариты дороги, и неторопливо поехала обратно.

Елена перебежала на другую сторону дороги, встала с вытянутой рукой. Но развернувшаяся машина проехала мимо, не затормозив.

«Ненормальная баба! — подумал водитель машины, глядя в зеркало заднего вида. — Ненормальная баба, эта Корнеева! Что мотается, спрашивается? То туда, то обратно… Все-таки вокруг дома она крутится… Там ее надо ждать». Он уже звонил накануне в Москву, рассказал, что она интересовалась домом Штейнера и даже собиралась его купить.

«Глупости какие! — возмутились на другом конце провода. — Ты хочешь сказать, что я одиннадцать лет херней маюсь?!»

«Я ничего не хочу сказать! — обиделся он, поскольку даже не знал подробностей дела. — Точнее, я говорю то, что видел собственными глазами».

«Ты неправильно понял… Или… Она обо всем догадалась и теперь пудрит нам мозги! Какая хитрая, а?»

В общем, было поручено продолжать наблюдение.

Он газанул, задев колесами обочину. Из-под колес полетел гравий.

Машина повернула на Корчаковку.

Глава 14

ТАЕЖНЫЙ ЛЮД

Одно из первых удивлений жителя европейской части России, попадающего в Сибирь — это ее жители. Конечно, неправильно объединять их всех под одним словом, ведь речь идет о гигантских пространствах, о сотнях очень разных городов, имеющих разный климат, разную природу, разную историю. Но все-таки, как южане похожи друг на друга, откуда бы они ни происходили родом — из Ростова-на-Дону, Нальчика или Геленджика — так и все сибиряки имеют много общего.

Тем, кто в Сибири никогда не был, кажется, что это огромная территория, поросшая вечнозеленой тайгой. Такое представление — распространенное заблуждение, как и уверенность в том, что тайга состоит из елей, сосен и кедров. Нет, главное дерево тайги — лиственница, а это, несомненно, полностью меняет картину. Лиственница осенью желтеет, а зимой сбрасывает свою поддельную хвою, и, следовательно, ни о каких вечнозеленых пространствах речи не идет.

Да и не вся Сибирь покрыта лесами. Омская область, к примеру, целиком степная с вкраплениями березняка, только на самом ее севере попадаются серьезные боры, но на этом севере большинство омичей никогда не бывали — далеко.

Вообще, большие расстояния между соседними населенными пунктами — одна из главных сибирских особенностей. Ближайший крупный сосед Бодайбо — город Иркутск — находится от него на расстоянии в тысячу сто километров! Это при том, что Бодайбо входит в Иркутскую область! Ну, это ладно, это Восточная Сибирь, где о каком-то населении вообще следует говорить с большой натяжкой, но и в Западной Сибири, считающей себя почти Европой, расстояния не маленькие. Между соседями Омском и Новосибирском более восьмисот километров — и не очень-то обжитых километров, что, кстати, несправедливо: это красивые, живописные и очень теплые места. По крайней мере, от московского здешний климат отличается не сильно: зима чуть-чуть холоднее, но зато и лето намного жарче.

Совсем уж благодатные края — на Алтае. Здесь вообще курорт. Солнечные дни стоят почти круглый год, лето радует зноем, который так приятно остужать в чистых полноводных реках, а зима искристая, ослепительная. Может быть, во многом из-за хорошего климата и начали здесь селиться с незапамятных времен разные люди, не желающие играть по европейским правилам.

Собственно, первые недовольные образовались еще при патриархе Никоне. Власти потихоньку вытесняли староверов на север и на восток, постепенно единственным их плацдармом восток и остался. Это московский журналист Песков, узнавший историю старообрядцев Лыковых, был потрясен и посчитал, что открыл почти инопланетян — местные жители о них прекрасно знали и до Пескова. Знали, но никому не рассказывали — болтать здесь не принято. Мало ли кто приехал в тайгу! Мало ли к каким последствиям может привести болтливость! Здесь у многих свои истории, о которых лучше бы забыть навсегда.

Считается, что сталинский гнет был куда хуже петровского и лазеек почти не оставлял. Это не совсем так. Уже в наши времена появились удивительные рассказы о людях, прятавшихся от репрессий и, что удивительно, делавших это успешно! Например, писали об одном человеке, который несколько лет ездил на поезде Москва-Владивосток туда и обратно, и переждал-таки культ личности! Но ведь вовсе не обязательно было ему жить в поезде: сошел бы на одной из остановок после Урала и точно так же затерялся бы. В Сибири таких историй — пруд пруди. Но мы их никогда не услышим…

Нежелание болтать — одно из определяющих качеств сибирского характера.

…Нельзя сказать, что деревня Корчаковка находится на отшибе. Железная дорога, идущая рядом — это, между прочим, Транссибирская магистраль, крупнейшая железнодорожная трасса мира. Но как-то так сложилось, что отгородившаяся от дороги деревня отгородилась и от страны. По крайней мере, в Корчаковке часто селились разные темные личности. Расспрашивать было не принято, но все равно многое узнавалось само. Принадлежность к преступному миру не считалась здесь особым грехом, но не потому, что, как выразилась продавщица корчаковского магазина, в деревне вор на воре, а потому, что здесь уже генетически привыкли: не всякий, за кем гоняется власть — большой грешник.

Разумеется, жили здесь и настоящие воры и даже потомственные воры — то есть дети и внуки воров. В разные годы они сами или их предки остановились в этой деревне, вдруг ощутив кожей, что здесь удобно прятаться и удобно жить, никому не мешая. Несмотря на то, что мимо идут и идут поезда, мир не видит Корчаковки и не испытывает к ней никаких эмоций — а главное, не испытывает любопытства.

Фекла Суботникова никакого отношения к криминальному миру не имела. Более того, по всем законам судьбы она должна была покинуть свою родную деревню еще в ранней молодости, после удачного замужества.

Мужа ей подарила Транссибирская магистраль — Фекла вышла за проезжего офицерика, тоже сибиряка. Офицерик оказался добрым, трудолюбивым и, вообще, правильным. Оказался он и везучим: в войну его даже не ранило. Непьющий парень был замечен, где надо, и его вместе с молодой женой отправили в послевоенную Германию, где они и прожили пять лет. Уезжали с огромными чемоданами, набитыми панбархатом, плюшевыми скатертями, гобеленами с оленями и тетеревами, фарфоровыми балеринами, кокетливо выставившими ножку. Везли также картины с ангелами, цветной хрусталь и сервизы с «Мадоннами».

Им предлагали на выбор разные места, но раздобревшая и красивая Фекла заявила, что тоскует по Сибири. Офицер Суботников был с ней согласен, так что вернулись в Сибирь. Офицер получил квартиру в Новосибирске, а дом в Корчаковке они использовали как дачу. Но потом дети подросли, и Фекла уговорила мужа переехать из города окончательно.

Офицер Суботников умер от инфаркта — во сне. Было ему совсем немного лет — чуть больше пятидесяти, но смерть была настолько завидная, что никому даже в голову не пришло пожалеть его. После смерти мужа Фекла начала попивать. Собственно, жизнь ее тогда и кончилась, теперь она лишь доживала, но понимала при этом, что доживать придется очень долго — они с мужем были ровесники, а сердце ее было здоровым. Пила Фекла якобы тайно, главным образом, скрывая свой порок от детей. Те, конечно, все понимали и очень мучились: мать они любили и забрали бы ее к себе, не задумываясь ни секунды, еще бы и спорили, с кем жить будет.

Но она не хотела. Вот, пожалуй, из-за этого упорного нежелания жить с детьми, буквально задаривавшими ее вещами и фруктами, Суботиха и считалась в Корчаковке немного с приветом.

…Уже темнело, когда в дом постучали. Суботиха отложила книгу и пошла к дверям, шаркая по старым доскам, но машинально обходя при этом самые скрипучие — их Феклины ноги знали наизусть.

— Кто там? — спросила она и, не дослушав ответа, открыла дверь. Суботиха даже смерти не боялась, не то что чужаков.

В дверях стояла молодая девка, чье лицо показалось ей знакомым.

— Вы… Суботиха? — немного замешкавшись, спросила девка.

— Какая я тебе Суботиха! — возмутилась Фекла. — С ума сошла? Мы с тобой что — подружки? Да меня и подружки так не дразнили!

— Просто вас в деревне так называют… — Девка смутилась еще больше.

— А если тебя в деревне б…дью назовут, мне тоже тебя так называть прикажешь? — поинтересовалась Фекла и тут вспомнила, кто эта девка. — Ага! Здрасьте! Все продолжаешь шляться по чужим дворам!

Елена тоже вспомнила старуху с корнеплодом и только удивилась: сколько важных людей успела она повидать тогда, в первый свой приезд!

— К вам Михайлов должен был приходить… Участковый… Из-за меня, — сказала она.

— Он должен был прийти не из-за тебя. — Старуха несколько секунд помолчала, разглядывая ее. Наконец, открыла дверь пошире. — Проходи.

В доме оказалось чисто и богато. На дверях висели бархатные портьеры, диваны были отделаны шелковым шнуром, а за стеклом поблескивал темно-синий и бордовый хрусталь.

— Вы, наверное, в Германии служили! — догадалась Елена. — У меня у деда все так же было!

Суботиха села за стол, покрытый красной плюшевой скатертью, сложила руки перед собой, возмущенно покачала головой.

— Ты такая есть — наглая, или придуриваешься? — спросила она. — Ты правда журналистка или врала тогда?

— Нет, правда.

— Значит, не придуриваешься.

— Я здесь не по журналистским делам.

— А по каким же? Если ты туристка, тебе на Алтай нужно.

— Слушайте… Можно сесть?

Суботиха смотрела на нее насмешливо, и Елена поняла, что с этой ехидной старухой надо быть поэнергичнее. Она смело села напротив хозяйки и так же, как та, сложила руки перед собой.

— Чаю не предложите? — спросила она.

— Не предложу. Даже не надейся!

До Елены донесся слабый запах алкоголя: «Да она под мухой! Ничего себе… Драться бы не полезла!»

— Вас как зовут?

— Фекла.

— А по отчеству?

— Фекла, — повторила Суботиха.

— Пусть Фекла. — Елена вздохнула. — Сегодня ночью чуть не убили вашего участкового. Я думаю, он шел от вас. Или к вам?

Суботиха смотрела на нее без всякого выражения. Не дождавшись реакции, Елена заговорила вновь.

— Вы уже дали показания следователям?

Молчание.

— А будете давать?

Молчание.

— Может, выпьем?

— А давай! — вдруг согласилась старуха, достала из-под стола бутылку водки, не вставая, дотянулась до серванта и вытащила два тяжелых цветных фужера старинной работы. Попав внутрь фужеров, водка окрасилась в бордовые тона, как дорогое вино.

— Красиво! — сказала Елена.

— Неужели ты думаешь, — старуха наклонила голову, оценивая, ровно ли налита водка по фужерам, — что меня достаточно напоить, чтобы я развязала язык? Ну почему вы, молодые, такие наглые?!

— Я ничего не думаю. Просто хочу выпить… Уже второго моего знакомого убивают из-за этой истории. Тут не просто выпьешь — тут сопьешься!

— Первого я знаю?

— Нет, она жила в Новосибирске.

— А какую историю ты имеешь в виду? Убийство Штейнера?

«Значит, он шел не к ней, а от нее! — поняла Елена. — Они успели поговорить!»

— И, кстати, не думай, что так ловко поймала меня! Я не проговорилась, а спросила сознательно, — предупредила Суботиха. — Этого паренька Михайлова мне очень жаль. Но ведь и тебя, дуру, жаль, хоть ты и журналистка!

— Вы тоже думаете, что его пытались убить из-за вашего разговора?

— Нет, не думаю. Зачем же его убивать из-за нашего разговора? Я не сказала ничего особенного, чего бы он не знал. Но даже если и сказала, то начинать убивать надо с меня, не так ли?

«Прямо моя логика! — порадовалась Елена. — Ясные мозги у старушенции!»

— А почему вам тогда меня жаль?

— А потому что ты, как и он, начнешь копаться. Вдруг тоже что-нибудь выкопаешь? Второй раз этот человек не промахнется. Будет в твоей истории три трупа!

— А вы знаете, кто этот человек? — тихо спросила Елена.

— Нет, не знаю.

— И не догадываетесь?

— И не догадываюсь. И главное, не хочу догадываться! И тебе не советую!

— Говорят, он не местный…

— Молодые никогда не слушают советов! — сказала старуха как бы в никуда. — Я ей говорю, не лезь, а она: «местный, не местный»…

— Видимо, в милицию вы не сообщали, что Михайлов к вам приходил.

— Да, не сообщала! Ты знаешь, зачем он приходил? Чтобы я подтвердила показания, которые дала давным-давно. Потом меня дурой ославили из-за этих показаний. Так что я скажу милиции?

— Но все-таки он шел от вас.

— Он участковый. У него работа такая — ходить по дворам, проверять, все ли спокойно.

— Милиция не может понять, что он делал на этой дорожке. Думают, он на берег ходил.

— А может, и ходил? Я ведь не следила за ним, не знаю, с какой стороны он к моему дому подошел. Может, он был на берегу, а ко мне наведался так, по дороге… Мы чаю попили, поболтали. Он меня спросил про старую-престарую историю. Так что мне милиции-то заявлять?

— Ну да. — Елена, наконец, глотнула водки. Оттуда же, из-под стола, Суботиха достала две шоколадные конфеты, обе протянула ей.

— Так что и ты, подруга, шла бы подобру-поздорову. Зачем тебе это?

— Ну уж нет! Я в этой истории, можно сказать, по уши!

— Как хочешь. Это твоя жизнь… Ну что, по последней? На посошок?

— Фекла! — твердо сказала Елена. — Я не уйду, пока вы мне не расскажете эту историю, из-за которой вас считают сумасшедшей!

— Как это не уйдешь! Собаку спущу и уйдешь. Убежишь!

— Нет у вас собаки.

Суботиха вдруг улыбнулась.

— Правда, нет… У меня единственной в деревне собаки нет… Тогда милицию вызову!

— А у вас и телефона нет!

— А вот и врешь! — радостно сказала Суботиха и достала из кармана халата настоящий мобильный телефон. — Видала, как дети обо мне заботятся? Но ты не бойся! Не буду я в милицию звонить, я не Долгушина.

А что касается этой истории, то она и правда сумасшедшая. Вряд ли тебе пригодится.

— Ну, это я сама решу. — То ли от водки, то ли от долгого общения с Суботихой, Елена переняла ее тон. Очевидно, новый тон бабке понравился.

— Ну, решай сама. Совершеннолетняя, поди?.. А показания мои, которыми Михайлов интересовался, касаются смерти Штейнера. Дело в том, что я видела кое-что…

Елене стало жутковато. Она вдруг поняла, что темнота с большой скоростью наваливается на Корчаковку, и, хотя на улице ее ждет частник, нанятый за баснословные и последние две тысячи рублей как раз с условием, что он дождется, сколько бы она в этом доме ни просидела, но вдруг он уедет, тогда что? Сейчас, конечно, не полночь, а всего-то седьмой час, но по башке можно получить и в такое время.

— Мой дом ведь всего через один от штейнеровского, — пояснила Суботиха. — Нас дом Долгушиной разделяет, бывший антиповский…

— А вы знали Антипова?

— Не очень хорошо… Помню его ребенком, мы ведь почти ровесники, задиристый был, жестокий, никому спуску не давал. Потом в город подался, на легкие хлеба, там кантовался, пока не сел. Уж не знаю, за что. За драку, кажется. Потом я сама отсюда уехала. Последний раз он появился где-то за полгода до убийства Штейнера, я тогда уже овдовела, он все шутил: «Давай, Фекла, семью организуем! Ячейку общества! Будем по воскресеньям в клуб ходить под ручку». Так, зубоскалил…

— Чаи с ним по-соседски гоняли?

— Да ты что! Мы через забор разговаривали, он тогда вдруг к сельскому труду охоту поимел: все чего-то копал на огороде. Так что общались на свежем воздухе. Он и сам в гости не ходил и к себе в дом никого не пускал.

— Почему?

— Да привычка такая. Не любил он чужих глаз. Осторожный был, ты себе не представляешь какой. У нас шутили: «Воров боится!» Это глупость, конечно, как раз воров он не боялся. В авторитете был.

— Когда Штейнера убили, дом еще Антипову принадлежал?

— Да, он его позже продал. Через год, по-моему… Он тогда снова сел.

— За что?

— Понятия не имею. Помню, что в наш отдел милиции бумага из колонии пришла с его согласием на продажу дома. Все тогда удивились: надо же, прогресс какой! Как теперь дома продают! Тогда-то это в новинку было. Я, конечно, когда узнала, что Долгушина антиповский дом покупает, расстроилась. Но что ж поделаешь…

— Значит, вы почти соседка Штейнера были, — напомнила Елена.

— Да, через дом жила…

— И в то утро не спали?

— Я, вообще, плохо сплю. Особенно часа в три-четыре меня будто подбрасывает! И сердцебиение такое бешеное, кажется, что сердце из груди выскочит! Именно в три, может, в четыре. Не знаешь, отчего это? Уже много лет.

— Вегето-сосудистая дистония.

— Такой диагноз у меня есть, — довольная, согласилась Суботиха.

— Получается, вы проснулись часа в три-четыре?

— Нет, видимо, в тот день попозже. Ведь уже милиция приехала!

— То есть вы проснулись после того, как Штейнера убили? Так что же вы тогда могли видеть?

— Ну, так ты слушай! Я проснулась — уже светлело, но солнце еще низко стояло, такие, знаешь, сумерки утренние — по дому побродила, чтобы отдышаться, сердце успокоить. Потом в сад вышла… Какой красивый день занимался! У меня тогда смородины было — ты не поверишь! Ну, черные кусты стояли! Выше моего роста и буквально усыпаны ягодами! И, главное, помню, что в этих черных кустах туман запутался, белый такой, как вата. Нет, очень красивое было утро…

Елена молча смотрела на старуху: в ее памяти тоже вставало солнце. Она тоже обратила внимание на то, какой красивый, жаркий, радостный будет день.

— Я решила смородинового листа нарвать, к чаю, подошла к кустам и вдруг вижу сквозь ветки: люди столпились у штейнеровского дома. Вроде бы участковый идет, за ним еще кто-то. «Что это, — думаю, — случилось?» Мы здесь все от молодого Штейнера неприятностей постоянно ждали. Противный был парень! И такой, знаешь, ломаный, дерганый, слова просто так не скажет! Его романтика блатная всегда соблазняла, еще с детства. Ну, он из такой семьи. И мать-то его винить трудно: она сосланная, с Поволжья. Весь их род при Сталине пострадал — они ж немцы. Мать штейнеровская сначала по детдомам, потом в тюрьму загремела за какую-то ерунду — украла что-то от голода. А в ссылке уже отца штейнеровского встретила, он хоть и немец, но вор был в десятом поколении… Так что пацан-то не виноват, жизнь такая…

— Так во сколько же это было? — немного удивленно спросила Елена.

— Меня потом когда допрашивали, все сопоставляли и выяснили, что было не меньше половины седьмого, — сказала Суботиха.

— А вы говорите: сумерки утренние.

— Ну, это в доме. И потом, я же по дому погуляла, потом в саду долго стояла. А проснулась где-то в полшестого… Нет, ты не думай, милиция все проверила!

— Ну ладно. А что дальше-то было?

— А дальше вот что: вроде, голос участкового кому-то сказал: «Надо провести опознание». У меня от этих слов сердце опять забилось, как сумасшедшее. Я подумала: «Доигрался молодой Штейнер. Как пить дать доигрался!» В доме, видимо, в это время уже милиция находилась, все осматривала, описывала. Помню, эксперт какой-то прошел. Еще я женщину со спины увидела. Мне потом объяснили, что это мать штейнеровская была, которая тело-то первой обнаружила.

— А вы ее не знали?

— Да, она была не местная, километров десять отсюда жила. Это отец штейнеровский — наш, из Корчаковки. Но он на ней женат не был, хотя ребенка признал и дом ему завещал. А мамаша у нас только изредка бывала и все молчком, молчком. Прошмыгнет в дом, уберется, борща наварит и уезжает обратно. Я слышала, она и по-русски-то нормально не умела говорить…

— Что-то я не поняла, — сказала Елена. — А за что вас сумасшедшей ославили? Обычные показания.

— Так не все это показания-то… — Суботиха вздохнула, налила себе еще водки, посмотрела на Елену вопросительно. Та покачала головой. Суботиха, кряхтя, поставила бутылку под стол. — Когда все в дом ушли: и милиция, и эксперт, и еще там кто-то, я и увидела…

— Что?

— То, чего лучше бы и не видеть…

— Ой, ну не томите, ради Бога! — воскликнула Елена. — Что вы увидели?!

— Да его и увидела. Штейнера молодого.

— Где? В окне?

— Да не в окне… — стесняясь, сказала Суботиха. — Стоял он за кустами и за домом наблюдал.

— Живой?!

— Нет, мертвый стоял! — съехидничала старуха. — А потом повернулся и ка-ак крикнет мне: «Где мои зубы?!»

От этого резкого старухиного выкрика Елена вздрогнула. Потрясенная, она смотрела на Суботиху, приоткрыв рот, и разные мысли проносились в ее голове. Первая: «Старуха и правда сумасшедшая», вторая: «Это я сама сумасшедшая», и третья: «Мир сошел с ума».

— Насчет зубов я, конечно, пошутила, — сказала Суботиха, довольная произведенным эффектом. — Это такая страшилка есть. Меня однажды брат ночью до истерики напугал, когда я еще ребенком была. До сих пор эти зубы помню… Живой он стоял, конечно. И что интересно: на антиповском участке. Спрятался за кустами и смотрел в собственные окна, вытянув шею.

— Да как же это возможно?!

— Ты пойми, я ведь тогда еще не знала, что в доме произошло. Просто увидела милицию и решила, что со Штейнером беда приключилась. Ну, репутация у него такая была, понимаешь? Скажу честно, подумала, что его убили. Дружки у него всегда были неприятные. Таких дружков лучше не иметь! Сейчас для этого слово специальное есть — беспредельщики. Оно, конечное, не новое, это слово, но уж больно распространенным стало. Не случайно, я думаю… Правда, незадолго до смерти Штейнер немного притих. Поговаривали, что роман у него с дамочкой какой-то городской. Мол, влюбился он, остепенился. Но я не верила, поэтому, когда людей у его дома увидела и услышала эти слова про опознание, решила, что все, конец пришел Штейнеру. Но когда заметила его самого за кустами, то поняла, что по другому поводу милиция приехала. Наверное, набедокурил: украл что-то или даже прирезал кого! И опять скажу честно, не удивилась. Я подумала: «Теперь в бега пустится. Мать жалко. Что она хорошего в жизни видела?» А Штейнер постоял так с минуту и вдруг повернулся и к Антипову в дом пошел! Ну, Антипов — вор авторитетный, я подумала, что за советом или отсидеться… Хотя вряд ли бы он Штейнера дальше порога пустил. Но дверь входная вроде бы стукнула… Я нарвала листа смородинового, пошла в дом, а потом мне что-то спать захотелось, я и заснула. Когда проснулась, деревня уже гудела! Народ бегал, все ахали, бабы кричали. Потом всех опрашивать начали: кто да что видел… Еще до того, как милиция ко мне зашла, я узнала, что молодому Штейнеру горло перерезали. Тут я, конечно, сильно призадумалась. Стала осторожно баб расспрашивать, узнала все подробности, поняла, что, если бы не Штейнер за кустами, то ничего особенного я и не видела. Но вот Штейнер за кустами — это как объяснить? Ко мне здесь такое отношение, в деревне… Не пришлась я им! Они меня не понимают! А я, вот веришь ли, Корчаковку люблю до смерти. Мне даже нравится, что поезда шумят! Я иногда выхожу на берег, смотрю, как они мимо проходят, и фантазирую: куда они направляются, кто в них сидит… А соседи говорят: «Придурочная». Ну, уж на берег здесь вообще не принято ходить. Тут ты права: нечего было Михайлову там делать. Ко мне он приходил, специально ко мне.

— Но вы тогда все-таки дали эти показания?

— Все-таки дала… Но не сразу, не в тот день. В тот день я просто сказала, что видела уже приезд милиции. Их это не сильно заинтересовало. Потом я все ходила, переживала, наконец, решилась. Пошла в наш отдел, там как раз в этот момент милиционеры из Новосибирска были, сказала, что хочу кое-что добавить к своим показаниям. Там и участковый наш сидел и эти, городские. Они меня выслушали, записали все, что я говорила… Переглядывались так противно… Смеялись, наверное, про себя. Ведь и правда, что это такое: стоит убитый Штейнер и смотрит, как в его доме милиция его же осматривает!

— Они вам что-нибудь сказали?

— Они сказали, что возле Штейнера нож нашли, на нем отпечатки, а кому они принадлежат, милиции хорошо известно. Теперь осталось этих ребят найти, и дело закрыто. «Но большое вам спасибо за сотрудничество!» — сказал мне их главный, который из Новосибирска приехал… Весело сказал… Даже пошутил, что мне за эти показания медаль выдадут. Ну, я не в обиде.

Елена помолчала немного. Откровенно говоря, она была удивлена и разочарована. Показания Суботихи, действительно, выглядели нелепо. В любом случае, они уводили всю эту историю куда-то вбок.

— А что вы сами об этом думаете? — спросила она у старухи.

— Что думаю? Что мне это приснилось, — призналась старуха. — Какие еще тут могут быть объяснения?

— Ведь там была его мать! — словно оправдываясь перед собой, сказала Елена. — Это она нашла тело. Она ведь не могла перепутать!

— Да не только мать. Там многие были. Участковый тот же, он его с детства знал. Долгушина, Антипов…

— То есть убит был именно Штейнер. М-да… Может, близнец?

Суботиха засмеялась.

— Это ты, подруга, мексиканских сериалов насмотрелась! Только там вдруг ни с того ни с сего близнецы объявляются. У нас я про такое что-то не слышала!

— А может, просто похожий на Штейнера человек стоял за кустами?

— Я не сумасшедшая! — твердо сказала Суботиха. Было видно, что она обиделась. — Точнее, может, и сумасшедшая, но по-крупному! Либо мне это все целиком привиделось, либо это молодой Штейнер стоял за кустами.

Они снова помолчали. Где-то вдалеке заиграла музыка, раздался лай собаки. Мимо проехала машина. Елена тревожно глянула в окно: на месте ли нанятый ею частник. Тот послушно стоял у забора.

Теперь ей не было страшно. Почему-то она ожидала других откровений — по-настоящему опасных. Ей думалось, что женщина, к которой ходил Михайлов в ночь, едва не ставшую последней в его жизни, расскажет что-то такое, что расставит все точки над «i» в этой истории. Но она услышала то, что, кроме нее, одиннадцать лет назад услышал целый наряд милиции. И ее реакция была почти такой же, как у тех новосибирских милиционеров: не очень верилось в историю пьющей Суботихи. Было только одно «но»… Только одно…

— Зачем же к вам приходил Михайлов? — спросила Елена у старухи. — Что его интересовало? Ведь он и так знал ваши показания.

— Да, знал, но попросил повторить их слово в слово. Вот и все.

— О чем-нибудь еще спрашивал?

— Нет.

— Ну, какие-нибудь его вопросы вы можете вспомнить? У вас ведь такая замечательная память.

— Да, не жалуюсь, — гордо согласилась старуха. — И водка, между прочим, способствует! Пока не пила, все забывала. А сейчас такая ясность в мозгах, я тебе передать не могу!

— Ну так что он спрашивал?

— Он уточнил кое-что… Спросил: допрашивали ли тогда Антипова, какие он дал показания и говорила ли я с ним о том, что увидела?

— И что вы ответили?

— Что не помню. Да и как это возможно помнить — одиннадцать лет спустя?!

— Ваши разговоры с Антиповым — это ладно, это могло его интересовать. Но зачем он спрашивал про показания Антипова? Они же должны быть в деле?

— А, кстати, ты права! Он по этому поводу высказался. Я так же, как ты, посоветовала: «Посмотри в деле», а он так странно ответил: «Листы с антиповскими показаниями из дела вынуты! Там есть начало и есть конец. А самих показаний нет». Ну, бардак у нас в стране, что тут удивляться!

— Антиповские показания украдены? — удивленно переспросила Елена. — А что же там могло быть? Если вы действительно видели живого Штейнера и он действительно зашел в дом к Антипову, то Антипов должен был рассказать про этот визит! Но тогда от ваших показаний не отмахнулись бы! А может, он тоже, как и вы, просто увидел что-то, что потом показалось милиционерам невероятным?

— Не знаю… А, еще вспомнила: Михайлов интересовался выстрелом.

— Каким выстрелом?!

— Старая Долгушина утверждала тогда, что слышала выстрел. Но это было совсем рано — в районе четырех. Мол, она тогда от этого выстрела проснулась. Михайлов меня сегодня спросил: слышала ли я этот выстрел? Может, я тоже от него проснулась? Я сказала: нет. Я проснулась гораздо позже и никакого выстрела не слышала!

«Еще и выстрел! — тоскливо подумала Елена. — Он-то здесь откуда? Похоже, в то воскресенье в Корчаковке наличествовали все виды преступлений, предусмотренные уголовным кодексом: зарезание, утопление, расстреляние… А также некоторые преступления, уголовным кодексом не предусмотренные: например, разгуливание по чужим садам в мертвом виде!»

— А как вам показалось: Михайлов верит, что вы видели за кустами живого Штейнера? — спросила Елена.

— Его это вообще не интересовало. Ну, мол, стоял и стоял, всякое бывает. Он, кстати, спросил, бывала ли я у Антипова дома. Как там все было? Я ему ответила, что в этом доме при нем никто не был, но если надо, то можно к старшей Долгушиной зайти и посмотреть: она там только мебель кое-какую поменяла. Там даже не белили с тех пор. Вместо того чтобы бегать, сплетни собирать, лучше бы она обои на стены наклеила!

— А вы там уже при ней были?

— Ну, конечно! Соседи все-таки! Я часто к ней захожу, и она ко мне. Ты знаешь, она не такая уж и противная. Просто беспокойная. Ну, бывают такие люди! Она самой себе больше вредит своим характером! Слушай, а Михайлов про Долгушину тоже спрашивал.

— В связи с выстрелом?

— Нет, не только. Он спросил, как так получилось, что Долгушина осмелилась на Антипова жалобы писать? Ведь ее муж Антипова сильно побаивался! А тут вдруг незадолго до штейнеровской смерти она буквально завалила участкового своими кляузами! Михайлов спросил, помню ли я эту распрю?

— И что вы ответили?

— Ну, что-то припоминаю. Действительно, Долгушина тогда как с цепи сорвалась. Ее, однако, понять можно: антиповский пес всех кур долгушинских передушил. А потом за гусей принялся. Представляешь, они за пару недель всю живность потеряли! Даже собаку: они нашли ее в собственном дворе с перегрызенным горлом. У Долгушиной тогда от горя крыша поехала, видимо, стала она писать во все инстанции, помню, участковый ходил разбираться. Но потом ей муж врезал хорошенько… Он боялся с Антиповым связываться.

Елена вздохнула. Голова гудела, намекая, что уже не способна принимать новую информацию. Все запуталось окончательно. Какой-то выстрел, загрызенные гуси, украденные показания бывшего штейнеровского соседа…

— Еще Михайлов спросил, как выглядел эксперт, который приезжал с милицией, — добавила Суботиха, которая сидела за столом и смотрела на Елену уже совсем осоловевшими глазами.

Елена снова вспомнила тот августовский день, напоенный солнцем, и вздохнула.

— Как мне все надоело! — призналась она. — Я поеду… Будем надеяться, что Михайлов выкарабкается.

— Молодой, выкарабкается… — равнодушно кивнула Суботиха.

В полной темноте Елена вышла из дома, прошла по тропинке к калитке, за которой ее ждала машина. Суботиха, шаркая, следовала за ней. Проходя по саду, Елена повернула голову направо, туда, где теперь находился долгушинский дом. Смородиновых кустов больше не было. Более того, не было и тех кустов, из-за которых якобы мертвый Штейнер наблюдал за действиями милиции в собственном саду.

Она вдруг поняла, что не поедет завтра к Михайлову, хоть это и непорядочно. Не поедет и к следователю, ведущему дело Нины Покровской. Она смертельно устала.

Елена оглянулась на старуху. Та смотрела ей прямо в лицо, но из-за темноты было непонятно, какие чувства она сейчас испытывает.

Не спрашивая разрешения, Елена свернула с дороги и подошла к забору. Сразу залаяла, надрываясь, собака. Чувствовалось, что пес немаленький и злющий.

За редким штакетником виднелся такой же редкий сад. Пустые грядки с наваленной ботвой, старая кривая яблоня, видимо, изъеденная червями, теплый свет в окнах. За занавесками копошилась старая Долгушина. Она видела только силуэт. Казалось, что Долгушина месит тесто.

Елена вернулась на тропинку. Теперь лицо Суботихи освещал уличный фонарь, и было видно, что Суботиха смотрит на нее, усмехаясь. Они подошли к калитке. Шофер обрадованно махнул рукой.

— У моего зятя такая же машина, — без всякого выражения сказала Суботиха.

Усевшись на переднее сиденье, Елена помахала Суботихе, и та, кажется, улыбнулась в ответ.

Машина поехала в сторону города…

…Как раз то, что совершенно случайно Елену угораздило нанять на полупустынной трассе «четверку» белого цвета — точно такую же машину, как у городского зятя Суботихи — возможно, спасло кое-кому жизнь. Никто не заметил Елениного возвращения в Корчаковку.

Местные хорошо знали, что к Фекле по выходным приезжают дети, и потому белая «четверка», стоявшая у ее калитки, никого не заинтересовала. Только женщина, живущая в доме напротив, заметила, что шофер из машины не вышел, но она расценила это как следствие какой-нибудь семейной ссоры. Ведь не всегда зять хочет видеть тещу, правда? Иногда ему приятнее покурить в машине, пока жена выполняет давно надоевший долг.

…А тот, кто ждал Елену у дома Штейнера, не догадался, что это она проехала мимо.

Просидев в машине часа два, он зло сплюнул и решил, что его заказчик прав: баба попалась хитрая. «Как она меня обвела, сука!» — пробормотал он вслух и стал набирать московский номер, чтобы предупредить недовольство заказчика. Дозвонившись, подробно пожаловался на хитрость столичной журналистки.

Ему показалось, что эта информация заказчику понравилась.

Глава 15

ВЗГЛЯД С ДРУГОГО БЕРЕГА РЕКИ

Нападение на сотрудника правоохранительных органов — это чрезвычайное дело. Но, чаще всего, лишь в американских фильмах. Это там, на далеком западе, зритель должен задохнуться от возмущения и изумления перед дерзостью преступников, если пострадал полицейский.

Но ведь и в Америке жизнь немного отличается от кино…

Прокуратура, в ведение которой перешло дело о покушении на убийство участкового инспектора Андрона Михайлова, не была склонна сразу же вести следствие в интересах майора Довганя, чей шурин хотел прибрать к рукам хорошо раскрученный корчаковский магазин. В последнее время все эти дела «оборотней», газетные статьи о коррупции в судах, налоговые проверки рядовых сотрудников УВД довели работников ведомства до нервного истощения. Конечно, журналисты могут шутить, говоря о том, что оборотни выявляются просто: с помощью зеркала, в котором они либо отражаются, либо нет, но над этим ведь хорошо смеяться, когда оно тебя лично не касается.

Следователь прокуратуры Иван Терещенко слышал в последнее время, что их автомобильная стоянка значительно поредела, что импортные машины заменены на отечественные, но, сколько бы он ни вглядывался в эту самую стоянку, когда ставил свою «копейку», особых перемен не замечал.

Он был почти честный следователь. В том смысле, что взяток не брал, уголовных дел за деньги не закрывал, а единственный его грех заключался в том, что пару лет назад он воспользовался услугами чиновника из комитета по госимуществу и получил на свояченицу прекрасные условия аренды, чтобы открыть первый в Новосибирске видеопрокат.

В деньгах он не купался. Более того, с каждым годом было все хуже: если бы не льготные условия аренды, разорился бы уже через пару месяцев. Иногда Терещенко хотелось перейти в ОБЭП, чтобы лично заняться пиратами — это они развалили лицензионные видеопрокаты. Единственное, о чем он жалел, это о том, что не послушался тогда того чиновника: сделал вид, что не понимает его намеков на куда большую выгодность конфискаций контрафактной продукции — да тех же DVD-дисков, скажем, которые стоили теперь на рынках Новосибирска сто пятьдесят рублей, в то время, как его крохотный видеоклуб должен был покупать лицензии на прокат тех же самых дисков за сто долларов каждая!

В любом случае, получая льготные условия аренды, Терещенко никому дорогу не перебегал. Ему было неприятно думать, что теперь его хотят использовать в нечестной экономической игре, что ему внаглую подсовывают этого несчастного грузина, которого угораздило пообещать Михайлову «разобраться по-мужски».

Марадзе уже допросили, но оснований для задержания не нашли. Терещенко слышал, что майор Довгань сильно возмущается по этому поводу: «Грузин! Конечно, откупится! Это только наших, русских, за украденную курицу на пять лет сажают! А этим все можно: даже участковому, как курице, голову свернуть!»

На самом деле, алиби у Марадзе не было. И он, действительно, недолюбливал Михайлова, о чем неоднократно говорил своим дружкам. Дело в том, что за месяц до покушения Михайлов задержал Марадзе на пятнадцать суток за хулиганство.

Милицию тогда вызвала соседка. Она возмущалась по телефону, что из дома Марадзе раздаются страшные крики и женский плач. Михайлов подошел минут через десять и застал уже окончание семейной ссоры: жена Марадзе — кстати, не грузинка, а осетинка, тихая, безответная женщина — забилась в угол и там вытирала кровь с лица. Нос ее оказался сломанным. Михайлов тогда просто взбесился.

Вообще-то, у участковых есть негласное правило: в семейные конфликты не лезть, но тут нашла коса на камень. То ли кровь на лице женщины так подействовала на Михайлова, то ли пьяные крики Марадзе, что «это у вас, русских, бабы проститутки, а мы такого не позволим!» — но он вызвал подкрепление и препроводил разбушевавшегося Марадзе в камеру.

Михайлов вообще бы его тогда с удовольствием посадил: это жена упросила не заводить дело. Она пришла в опорный пункт с повязкой на носу, огромными фиолетовыми кругами под глазами и стала натурально выть. И ее отчаянье можно было понять: она не работала, прописки и гражданства не имела, жила себе тихонько на подачки мужа и терпела его почти официальную вторую жену — продавщицу корчаковского магазина.

Марадзе через пятнадцать суток отпустили, но зло он затаил. А когда уже вторая его жена пожаловалась, что участковый вынес ей последнее предупреждение по поводу обвешивания и намекнул, что в районе немало желающих на это место, кровь у Марадзе вскипела.

Верка, продавщица корчаковского магазина, радостно наблюдала за тем, как он заводится, и даже подливала масла в огонь своими замечаниями, одно другого оскорбительнее: в глубине души она надеялась, что Марадзе все-таки свернет себе шею, и ее невероятное по размаху воровство останется незамеченным. Кроме того, неженатый шурин Довганя уже пообещал оставить ее в магазине, если хозяин сменится. При этом он довольно нежно приобнял ее за талию.

О том, что у него нет алиби, Марадзе узнал только на допросе. Ночь с пятницы на субботу он провел у Верки и думал, что она подтвердит это. Но следователь вдруг заявил ему, что Верка этот факт не отрицает, но и не подтверждает.

— Как это? — изумленно спросил Марадзе.

— Вот здесь написано, — следователь Терещенко заглянул в бумаги. — «Он пришел ко мне в десять, мы стали выпивать. Много ли он выпил, я не знаю — он вообще-то водку мало пьет, — но лично я была пьяная. Я заснула около одиннадцати и больше ничего не помню».

«Эх, надо было сказать, что у жены был! — запоздало пожалел Марадзе. — Она бы не подвела!»

— Так что, гражданин Марадзе, алиби у вас нет, а мотив, наоборот, имеется, — сказал Терещенко.

— Ой, ну какой там мотив, товарищ следователь! — заныл Марадзе. — Да что я, пацан, что ли, из-за такой ерунды в тюрьму идти? Прав он был, что задержал меня тогда! Приревновал я жену, но бить права не имел. Я все понимаю!

— Вы при свидетелях угрожали ему. Вот показания, смотрите: «Он сказал, что по-мужски с Михайловым разберется. Я спросил, как это, а он так провел рукой по горлу, как будто голову собирался отрезать. Еще добавил: „У нас такое не прощают“». Говорили?

— Да мало ли что в гневе скажешь! Мне жена пожаловалась, что он ее уговаривал на меня дело завести. Конечно, я рассердился! Но это я при ребятах так ругался, чтобы уважали! Я человек южный, горячий, иногда говорю всякую ерунду себе на голову!

Терещенко вздохнул. Он уже вчера получил нагоняй от начальника отдела: тот считал, что Марадзе — идеальная кандидатура. «Надо их приструнить, понимаешь? Всю эту диаспору… Ну, прохода уже не дают. Мне тоже наверху намекают, понимаешь?» — и начальник обреченно развел руками.

Единственная причина, по которой Терещенко упорствовал, заключалась в том, что эксперт-криминалист категорически утверждал: удар был нанесен участковому человеком более высоким, чем Марадзе. «Метр восемьдесят — минимум» — сказал эксперт.

Ребята смеялись — мало ли что говорят эксперты! Если их всех слушать, то ни одно дело не раскроешь! Но Терещенко знал: эксперт у них от Бога. Просто ясновидящий, а не эксперт. Старой закалки человек, тертый калач. Он, кстати, весьма своеобразно оценил удар, нанесенный Михайлову: «Это не для протокола, Ваня, поскольку доказательств у меня никаких, но бил человек, для которого это… Ну, как бы привычное дело».

— Это как? — удивился Терещенко. — Серийный убийца, что ли?

— Да нет. Но рука набитая у человека. Как, скажем, у мясника. Вот такое у меня сложилось ощущение.

— Что ж не убил тогда, если опытный?

— А это тебе классическая иллюстрация к пословице «И на старуху бывает проруха». Мне кажется, Михайлов в последний момент споткнулся. Это во-первых, а во-вторых, тот, кто бил, настолько был уверен в своих силах, что не стал проверять или наносить еще один удар. Да Михайлов бы и умер, если бы не две случайности: то, что удар в последнюю секунду чуть-чуть ниже пошел, и то, что буквально через пятнадцать минут его этот мужик с собакой обнаружил. Ты понимаешь, выйди мужик на десять минут позже, я думаю, не спасли бы Михайлова.

Конечно, главные надежды возлагались на показания самого пострадавшего — состояние его оценивалось как стабильно тяжелое, но не критическое. Он все еще находился в реанимации.

Вполне возможно, он видел того, кто его ударил, либо знал, из-за чего его пытались убить — но, конечно, могло быть и так, что он знал не больше следователей прокураторы. Так что его выздоровления ждали, но со следственными действиями не тормозили.

В деревне никто и ничего не видел. Двенадцать часов в пятницу — это еще не время сна, но большинство корчаковцев либо пили, либо смотрели телевизор. Нашелся, правда, один свидетель, который утверждал, что видел Михайлова часов в девять вечера: тот спросил, глядя на проезжающую мимо белую «четверку», не Суботихин ли это зять. «Уже уехал? — сказал тогда Михайлов и добавил: — Хорошо». Поскольку дом Феклы Суботниковой примыкал к переулку, в котором Михайлова нашли, Терещенко взял этот факт себе на заметку, чтобы проверить в ближайшее время, не собирался ли участковый зайти к женщине, когда уедет ее зять.

Обходя дома корчаковцев, Терещенко добрался и до бывшего штейнеровского дома, хозяйка которого только что продала его неизвестному человеку из города, но как раз оказалась на месте — собирала вещи, затем выслушал бессвязные жалобы Долгушиной и ее снохи, потом навестил Суботникову.

Старуха разговаривала неохотно: она подтвердила, что Михайлов заходил к ней, однако точного времени, когда он ушел, не помнила. Объяснения из нее приходилось буквально вытягивать. Старуха сопротивлялась всеми силами, и уже одно это было подозрительно. Только на двадцатой минуте разговора Терещенко выяснил, что Михайлов расспрашивал старуху о деле Штейнера. Терещенко изумленно приподнял брови. Суботникова опять начала юлить, но потом снова призналась, что это убийство гремело в Корчаковке одиннадцать лет назад. Спрашивать дальше смысла не было: для Терещенко тема разговора была покрыта мраком полной неизвестности.

Следователь вышел из дома Суботниковой в состоянии глубокой задумчивости. Вот уже третий человек сообщал ему, что в последнее время участковый Михайлов активно интересовался обстоятельствами убийства некоего Штейнера. Более того, Суботникова проговорилась, что только что проданный дом, находящийся за два дома от ее собственного — это и есть бывшее штейнеровское имущество.

Терещенко сопоставил два факта: необычный интерес Михайлова к старому убийству и его приход в бывший штейнеровский дом с «дамочкой, выдававшей себя за покупательницу». «Но я сразу поняла, что она такая же покупательница, как я балерина! — возмущенно поведала хозяйка. — Вот когда человек по-настоящему хочет купить дачу, он такой дом, как наш, за минуту берет!» Получалось, что интерес корчаковского участкового был весьма пристальный.

Более того, во всех михайловских изысканиях последней недели его сопровождала молодая и, видимо, приезжая женщина: «наглая» (хозяйка штейнеровского дома), «аферистка» (Долгушина младшая), «уже два месяца вокруг нашей Корчаковки крутится!» (Долгушина старшая), «невеста Михайлова» (один из оперуполномоченных), «внучка какого-то мужика, который утоп у нас здесь лет десять назад, но это все вранье» (Степан Ефимов, больше известный как «Степка-алкоголик»).

В архиве Терещенко узнал, что пострадавший участковый работал с делом Штейнера все последние дни перед субботой, чуть не ставшей роковой. «Может, это как-то связано с его учебой в университете? — с сомнением подумал следователь. — Кто знает, как их теперь учат».

Но проверить не мешало. Терещенко сел за стол и начал перелистывать старые папки.

Да, следователям тогда повезло. Дело Штейнера раскрыли быстро: уже через два дня определился хозяин отпечатков на оставленном орудии убийства: большом мясницком ноже, одним ударом которого было возможно отсечь человеку голову. Хозяин отпечатков оказался ранее судимым, причем судимым за убийство. Невезучим этот гражданин, видимо, был по жизни. Предыдущее его убийство раскрыли так же быстро. В деле значилось, что Ордынский был осужден за преступление, совершенное в начале девяносто первого года.

Но каким же образом он оказался на свободе в августе девяносто второго?

Терещенко перелистнул еще одну страницу и узнал, что Ордынский, оказывается, сбежал из зала суда сразу после оглашения приговора за первое свое преступление!

Таким образом, в момент совершения убийства Штейнера он находился во всесоюзном розыске.

Первый раз Ордынского судили тоже в Новосибирске. Так что парень, видимо, не смог выбраться из города и несколько месяцев внезапно дарованной свободы провел весьма бурно. Его взяли уже в октябре. Вместе со своим подельником Чуманковым он выпивал в ресторане «Мираж» на окраине Новосибирска. О его местонахождении сообщил информатор. Ордынский был сильно пьян и при задержании сопротивления почти не оказал.

Следователи, ведущие дело Штейнера, выяснили, что Ордынский с Чуманковым приехали тогда в Корчаковку поздно вечером. Штейнер их уже ждал с бутылкой водки. Выпили, потом выпили еще, из-за чего-то повздорили, а что было дальше, Ордынский, по его словам, не помнил. Зато помнил подельник — Чуманков, ранее судимый за кражу. Он утверждал, что Ордынский, разозлившись на оскорбительные слова Штейнера и его нежелание помочь другу деньгами, схватил огромный нож, лежавший у Штейнера на столе, и полоснул того по горлу. Штейнер умер сразу. А Чуманков и Ордынский, мгновенно протрезвев, убежали с места преступления. Было это уже утром.

По показаниям Чуманкова было заметно, что этого парня неплохо обработала милиция. Видимо, ему пообещали за сотрудничество значительные поблажки, и он топил товарища как мог. Характер Чуманкова четко проступал на пожелтевших страницах дела. Парень, видимо, был злобным и задиристым в стае, но быстро сдавал позиции при встрече с сильным противником. Его показания были гладкими, без сучка и задоринки. Дали ему, действительно, немного, учтя помощь следствию.

Однако характер убийцы — Ордынского — с каждой новой страницей дела казался Терещенко все непонятнее. Человек, совершивший два убийства подряд, жестокий и отчаянный преступник, способный осуществить побег из зала суда, а затем удачно скрываться под носом у милиции, буквально поднятой на уши после его побега — и потрясающий разгильдяй, уже второй раз забывающий на месте преступления орудие убийства с собственными отпечатками! И это было одно и то же лицо!

Возможно, он был неудачником — Терещенко знал, что такие бывают и в преступном мире, — а возможно, парень просто пошел вразнос, понимая, что благополучное окончание побега почти невероятно и никакая предусмотрительность его уже не спасет. Возможно…

Терещенко вдруг стало любопытно: а при каких обстоятельствах совершил Ордынский свое первое убийство? Почему его так быстро арестовали и в первый раз?

Дело ему выдали довольно быстро.

Да, пожалуй, Ордынский был не только неудачник, но и дурак. Точнее, неудачник потому, что дурак. Такое у Терещенко сложилось впечатление. Первое убийство тоже было пьяной дракой, и он тоже не хотел убивать — просто неудачно ударил — но тогда он, по крайней мере, попытался спрятать орудие убийства. Он вынес его из квартиры, но на улице ему не повезло — вдалеке показался милицейский патруль. Испуганный Ордынский выкинул орудие убийства в мусорный ящик, надеясь, что патруль проедет мимо, но патруль ехал именно к нему: оказывается, соседи, недовольные шумом, вызвали милицию.

Ордынского взяли прямо там, у мусорного ящика. Отпечатки с ножа он стереть не успел и все улики были налицо. Правда, пострадавший — мясник из соседнего гастронома — мог выжить, но к несчастью не выжил: умер по дороге в больницу от потери крови.

Терещенко поднял глаза от бумаг и изумленно осмотрел комнату, словно пытаясь понять, не сдвинулся ли окружающий мир с места от этого невероятного факта, который он только что узнал. Нет, мир с места не сдвинулся. По-прежнему уютно пахло пылью и сухой бумагой, где-то потрескивал электрический обогреватель. «Пожара не боятся!» — подумал он, чтобы взять передышку и прийти в себя.

То, что он узнал, действительно, выглядело странно. И это мягко говоря. Два раза Ордынский убивал в пьяной драке людей, и оба раза первым попавшимся под руку предметом оказывался профессиональный мясницкий нож!

В первом случае это имело объяснение. Хороший профессиональный нож в те времена найти было нелегко. Очевидно, мясник гастронома заказывал его какому-нибудь работнику оборонного предприятия, имевшему дело с высококачественной сталью. В мясницком деле это был важный инструмент. Может быть, мясник заказал даже парочку, и один лежал в гастрономе, а другой — дома. Он-то и подвернулся Ордынскому под руку. Возможно также, мясник сам вытащил его, чтобы похвастаться. Терещенко знал, сколько людей гибнет после такой похвальбы: то обрез вдруг стреляет, то охотничье ружье, то ножом по пьяни начинают размахивать, как в этом случае.

Наверное, можно было найти какие-то объяснения и для второго убийства. Правда, в деле он их не находил. Глухо говорилось, что, возможно, нож принадлежал убитому Штейнеру, но откуда у него взялся профессиональный нож для разделки туш, не уточнялось. Мясником Штейнер не был. Нигде не говорилось также, что убитый мог быть охотником.

И главное, если по отдельности эти случаи еще можно было как-то объяснить, то вместе они производили поразительное впечатление.

Если бы это дело вел сам Терещенко, он бы обязательно обратил внимание на совпадение двух ножей! Ведь это совпадение могло означать, что Ордынский не тот буйнопомешанный, каким хочет казаться, а вполне хладнокровный убийца, таскающий на дела свой собственный инструмент.

Рабочий день закончился. Сделав несколько последних выписок, Терещенко вышел из архива. «Интересно, а Михайлов зачем рылся в деле Штейнера?» — думал он, идя по коридору. Навстречу шел эксперт. Он приветливо кивнул головой, Терещенко машинально ответил, но тут же вспомнил, что эксперт работает здесь уже давным-давно. Может, он объяснит? Он считается в прокуратуре ходячей энциклопедией. Правда, столько лет прошло…

— Ух ты, какое старое дело, — немного удивленно протянул эксперт. — А тебе зачем?

— Да им почему-то этот участковый интересовался, которого по башке огрели. Причем, знаешь, настойчиво интересовался. Я тоже решил полистать, и сразу странность одну обнаружил.

— Ну, странности в этом деле одна на другой… — помолчав, сказал эксперт. — Зайдем ко мне? У меня кофе есть.

Они поднялись на этаж экспертно-криминалистического отдела. Здесь уже было почти пусто, только за открытой дверью кто-то громко переспрашивал, есть дома хлеб или купить по дороге.

— Так вы помните это дело? — спросил Терещенко, усаживаясь за стол. Эксперт кивнул. Он стоял спиной к следователю и возился с чайником.

— А почему?

— Ну, там ошибок много было допущено. Мне это неприятно. Я так не люблю, ты знаешь. Правда, не я всем этим занимался. Была у нас одна сотрудница… Не помню ее фамилии… Это она заключение делала. Не знаю, какое, но то, что следователь на все эти странности внимания не обращал — не ее вина.

— Следователь Белоголовцев? — спросил Терещенко, глянув в записи. — Он ведь больше не работает?

— На пенсии уже давно… Я думаю, на него давили. Тогда такой разгул начался: то кооператоров постреляют, то рэкетиры друг дружку замочат. Статистика была ужасная, начальников непрерывно снимали. Тогда ведь еще не привыкли к этому, как сейчас. А тут не дело, а конфетка! И отпечатки имеются, и подозреваемый — злостный рецидивист. Сильное искушение… Там еще одно осложнение было, но оно, думаю, к твоему делу не относится.

Чайник зашумел, эксперт достал две чашки, сыпанул в каждую по пять ложек кофе (Терещенко даже не успел запротестовать), налил кипятка, пододвинул сахар-рафинад.

— Там ножи… — начал следователь. Эксперт, не дожидаясь продолжения, кивнул.

— И ножи тоже. Ты их не видел, а я видел! Хорошие ножи… И странность такая у обоих: очень интересный рисунок стали возле ручки, как бы брак небольшой. Да и ручки похожи, как близнецы. Из одного места ножички… Один человек их делал, причем, после работы.

— Вы их одновременно видели?

Эксперт немного удивленно посмотрел на него.

— Ну, наверное… Но вообще-то не помню. Врозь, скорее всего. Они ведь в разное время, по разным делам шли…

— Как же можно объяснить такое совпадение?

— Это следователь должен объяснять, а не я… Должен был, точнее. Да там не только это. Ведь у убийцы, не помню как его фамилия, алиби было!

— Алиби?!

— Да, в ту ночь он у шалавы одной ночевал. Но ее слушать не стали. Кроме того, ему, видимо, намекнули, что лучше быть посговорчивей. Да он и сам понял, что в любом случае вряд ли отвертится — тут и побег, и отпечатки на орудии убийства, и подельник его сдал по всем статьям. Кстати, как раз у подельника алиби не было, а ведь это он с убитым-то приятельствовал. Вроде бы даже заезжал к нему вечером. Так что ухватились за него, надавили, он и сделал выбор… С какого же бока паренек-то этот, участковый, на дело вышел?

— Да черт его знает! Скорей бы уж поправлялся!

— А надежда есть?

— Да. Говорят, оклемается. Молодой, крепкий…

Мишаня, действительно, медленно шел на поправку. Большую часть дня он пока спал, точнее, бродил по бесконечным дорогам, попадал в крохотные закуточки-тупики, пугался, щупал сухие стены, выбирался обратно, и так кружил, кружил по темным коридорам болезни.

У него уже были сны: то ему виделась мама, протягивающая зеленые яблоки, то симпатичная девушка Даша со второго курса (она уходила, низко наклонив голову), то большая черная собака, пытающаяся укусить (и он даже вспомнил, что собака во сне означает друга). Иногда Мишаня видел день за окнами, день был белый и прозрачный, посередине дня болталась голая верхушка какого-то дерева. Однажды ему всю ночь не давали спать солдаты, марширующие под окнами. Он был возмущен и удивлен тем, что кому-то пришло в голову расположить плац под окнами больницы. Эти солдаты мучили его всю ночь, но они и помогли прийти в себя окончательно. Он открыл глаза и увидел, что лежит в обыкновенной палате, а по карнизу барабанит дождь. Оказывается, это он стучал, не давая уснуть. Мишаня тяжело повернул голову (она еще сильно болела и была перевязана) и увидел сидящего перед его кроватью человека в белом халате.

— Ну, слава Богу! — сказал человек. — Доброе утро!

В голосе человека было много искренней радости.

В голове Мишани тоже была радость — что остался живой. Он, вроде, ничего не вспоминал, а как-то просто не забывал, что у него была неприятность после встречи с Суботихой, после которой он оказался в больнице с перевязанной головой. Нетрудно было догадаться, что это была за неприятность.

— Меня сбила машина? — на всякий случай спросил Мишаня, с трудом шевеля сухими губами. Говорить и слушать, впрочем, было приятно, несмотря на головную боль.

— А ты не помнишь? — огорчился мужчина. — Честно говоря, я возлагал большие надежды на твою память.

— Кое-что помню, — обиделся Мишаня.

— Тебя ударили по голове тяжелым предметом, похожим на молоток. Произошло это примерно в двенадцать ночи, у вас в Корчаковке, на тропинке, ведущей от реки к главной улице, возле дома номер девять. Помнишь, что ты там делал?

— А вы кто?

— Я следователь прокураторы Терещенко. Зовут меня Иван, Ваня. Будем знакомы, Андрон?

— Лучше Миша.

«Надеюсь, это ему не память отшибло? — испугался Терещенко. — Имя он не забыл?»

— Мне не нравится Андрон, — пояснил Мишаня.

— Без проблем! Мне мое тоже раньше не нравилось. Иван-дурак! А сейчас я так думаю: хоть горшком назови, только в печь не сажай! Согласен?

«Что это он со мной таким тоном разговаривает? — рассердился Мишаня. — Как с дебилом! Словно это я Иван-дурак!»

— Все я помню! — Он попытался произнести это грубым и резким голосом, но от слабости, конечно, только прошептал.

— А того, кто тебя ударил, тоже помнишь?

— Я его не видел… Я услышал шаги и дыхание, но он уже был, видимо, совсем близко… Я хотел развернуться, но не успел…

Ему казалось, что воспоминания пойдут легко, но почему-то страшно забилось сердце, подступила тошнота. Гость, видимо, понял его состояние — быстро пожал лежащую поверх одеяла руку, встал, кивнув кому-то за дверным стеклом, вышел из палаты. Сразу же вошла медсестра с металлическим лотком в руках.

На самом деле этого момента Мишаня не помнил: скорее, угадывал, как все могло быть. Были ли шаги и дыхание? Вроде, были, должны были быть, поскольку шея дернулась, напряглась — только тело и сохранило воспоминания о последних движениях перед падением. Он понимал также, что, если слышал эти шаги, то должен был сильно испугаться: берег реки за спиной был не только нежилым и заброшенным, но еще и связанным с опасностью в свете последних его изысканий. Ему казалось, что он твердо помнит одно — свою последнюю мысль: «Вот оно!» Михайлов до сих пор покрывался мурашками от этой мысли: «Неужели когда приходит смерть, все думают именно так? Всем хочется проснуться, немедленно проснуться или растянуть этот момент на годы, чтобы полнее осознать, испить до дна, увидеть со стороны такое важное событие, но никто никогда не успевает…»

Терещенко, между тем, повадился приходить к нему почти каждый день. Он даже приносил сок и яблоки — на правах старого знакомого. На четвертый день Мишаня уже сидел на кровати, изумленно таращась в окно: земля не сошла с орбиты от того, что он чуть не погиб, и даже снег еще прочно не лег.

— Врачи говорят, ты молодчина! — сказал Терещенко, садясь на кровать напротив. — Крепкий парень, настоящий сибиряк!

— Слушай, хватит разговаривать со мной как с ребенком! — рассердился Михайлов. Теперь голосовые связки его слушались. — Ты следователь прокуратуры или нянечка детского сада?

— Прекрасно! — обрадовался следователь. — Если ты способен вести серьезный разговор, я только за. Зацепок у нас, если честно, никаких. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. На листве, как ты понимаешь, следов не осталось. Наш эксперт, правда, считает, что тебя ударил высокий человек… — Он сделал паузу, внимательно глядя на Мишаню. Тот пожал плечами. — Но главный подозреваемый — Марадзе. — Мишаня снова пожал плечами. — У вас была вражда?

— Я его на пятнадцать суток сажал. За избиение жены.

— Мог это быть Марадзе?

— Не знаю… Если ваш эксперт прав, то не мог… Марадзе — метр с кепкой.

— А у тебя есть какие-нибудь соображения?

— Только очень смутные…

Терещенко, недовольный, помолчал. «Может, я ошибаюсь, и он сам вовсе не связывает это покушение со своей архивной работой? Это означало бы, что я, как дурак, зря убил целую неделю!»

— Зачем ты под видом покупателя ходил в пятый дом? — спросил он. — И почему тебя интересовало убийство Штейнера?

Лицо Михайлова стало буквально разноцветным. Он и покраснел, и побледнел, и позеленел, и все это пятнами.

— Откуда вы знаете? — сказал он. — Вы что, занимаетесь этим делом? И давно?

— Недавно, — удивленно ответил Терещенко. — Как стал по твоему делу материал собирать, так на него и вышел. А что ты, собственно, так реагируешь?

— Да мне не то показалось, — Мишаня махнул рукой. — Тут мадам одна, она утверждала, что за ней следят, может быть, милиция, я и подумал: а вдруг это и правда милиция, ну, в смысле, вы…

— Ничего не понял, — признался Терещенко. — Давай сначала?

— Хорошо… Два с половиной месяца назад мне позвонила наша Долгушина… Знаете такую?

Терещенко кивнул.

— Она сказала, что какая-то женщина интересуется домами, в которых проживают старики. Долгушина решила, что это аферистка. Потом оказалось, что с этой женщиной разговаривал и Степка-алкоголик. Ему она сказала, что в Корчаковке у нее жил дед, но его утопили одиннадцать лет назад. Я, разумеется, никак на эти вещи не отреагировал, мало ли, что у нас в Корчаковке болтают… И вдруг две недели назад врывается ко мне в опорный пункт эта дамочка и кричит, плачет, ругается, что я ей жизнь испортил. Что ее с тех пор преследует непонятно кто, что дом ее в Москве кто-то разгромил. Я ее успокоил, как мог, стал расспрашивать. Оказалось, что она москвичка, журналистка, но одиннадцать лет назад проезжала мимо нашей деревни и случайно увидела из окна поезда, как здесь у нас на рассвете семнадцатого августа девяносто второго года какая-то медсестра утопила какого-то старика, привязанного к каталке.

Конечно, первой мыслью Терещенко было, что все-таки Михайлов сильно повредился головой. Но это была только первая мысль. Потом он подумал, что лишь такой бред и мог заставить молодого участкового полезть в архив в поисках дела, закрытого одиннадцатого лет назад. Медсестра с каталкой! В Корчаковке!

— Эта дамочка что ж, даже дату запомнила? — спросил он.

— Она говорит, что вычислила ее. На поезде она ехала в Омск, чтобы получить там прописку и новый паспорт. В нем стоит дата выдачи, по ней она и определила… Я так понял, что, если бы не преследования, которым она стала подвергаться после визита в Корчаковку, она вообще бы забыла эту историю. Но теперь, мол, она вынуждена защищаться.

— От кого?

— От того, кто ее преследует! Она думала, что это милиция, но потом почему-то передумала…

— Ты паспортные данные этой дамочки переписал?

Мишаня покраснел.

— Нет. Но у меня есть телефон ее подруги в Новосибирске. Кстати, в этот двухмесячный промежуток подруга успела погибнуть.

— Погибнуть?

— Ее сбила машина. Вроде бы несчастный случай. Я хотел выяснить, но не успел.

— Значит, ты решил заняться убийством Штейнера потому, что оно тоже было совершено семнадцатого августа?

— Ну, как бы маловероятно, что в один день в Корчаковке могли произойти два абсолютно не связанных друг с другом убийства. И потом, в убийстве Штейнера много белых пятен.

— Это я заметил.

— Дело в том, что показания этой москвички показались мне знакомыми. Я долго вспоминал и, наконец, вспомнил. В нашей деревне есть один человек, который тоже утверждал, что трупов семнадцатого августа могло быть больше. Это Фекла Суботникова. Она рассказала однажды, что, когда в дом убитого Штейнера приехала милиция, когда шли следственные действия и кого-то вели в дом для опознания трупа, сам Штейнер, живой и невредимый, стоял в кустах соседского сада и наблюдал за тем, что происходит. Тогда кто же лежал в доме?

Терещенко поймал себя на том, что его рот приоткрыт. «Смешно я, наверное, выгляжу» — подумал он и сглотнул.

— Я собственно, для того и пошел к Суботниковой, чтобы поговорить об этом, — как ни в чем не бывало, продолжил Михайлов.

— Я не видел ее показаний в деле, — сказал Терещенко.

— Они есть, но в них нет ничего особенного. Проблема в том, что ей самой увиденное показалось настолько странным, что она не рискнула признаться, когда ее допрашивали официально. Но потом все же пошла в милицию и обо всем рассказала. К сожалению, в тот момент уже было точно известно, чьи отпечатки остались на ноже, и показания Суботниковой выслушали, но не записали. Скорее всего, посмеялись. Расследование велось спустя рукава, как мне кажется…

— Я был у Суботниковой. Она ведь сильно поддает? Ее рассказ и правда кажется бредовым.

— Да, но в нем есть один любопытный момент. Живой Штейнер не просто стоял в кустах — он там постоял, а затем направился в дом к своему соседу Антипову. Сейчас это дом номер семь, он принадлежит Долгушиной, она купила его в девяносто третьем году. Суботникова утверждает, что Штейнер точно вошел, поскольку хлопнула дверь! Более того, у Антипова была очень злая собака, которая передушила всех соседских кур и гусей. Видимо, в ту ночь она была привязана. То есть Антипов мог ждать гостя. Он мог заранее подготовиться к тому, чтобы спрятать Штейнера. В любом случае, мне были интересны показания этого Антипова. Видел ли он Штейнера? Действительно ли тот приходил к нему домой? Может, это было в другое время, и Суботникова просто спросонок объединила два разных события? Но показания Антипова из дела исчезли!

— Исчезли?!

— Да. Там лежит протокол допроса Антипова В.С., все начинается стандартно: дата, паспортные данные. Но самих показаний нет. Их кто-то вынул.

— А Антипов был на опознании Штейнера?

— Вроде, был.

— То есть он подтвердил, что лежащий перед ним человек — это его сосед Штейнер?

— Насчет того, что убитый был Штейнером, нет никаких сомнений. Его опознала мать и несколько других людей. Но даже если Суботникова ошибается со временем, и на самом деле она просыпалась два раза: когда Штейнер стоял в саду у Антипова, и когда уже приехала милиция, то все равно, это слишком серьезные показания, чтобы от них отмахиваться! Если Штейнер заходил к Антипову ночью, то зачем? Согласно официальной версии, он всю ночь пил с дружками. Кстати, пил, но пьяным не был совершенно!

— Дружки пили. А он пошел к соседу и занял еще одну бутылку.

— У Антипова? Тот никого близко не подпускал к своему дому. Все знали, что Антипов соседа терпеть не может. Ведь Штейнер кто был? Отморозок, как сейчас говорят. А Антипов был вор в законе.

— А где сейчас Антипов?

— Говорят, сидит в тюрьме. А может, уже вышел?

— Говорят?

— Он дом продавал из тюрьмы. Прислал доверенность.

— А за что сел?

— Знаете, я порасспрашивал, но никто не помнит. Во-первых, он много раз так уходил из деревни — по-английски, не прощаясь. Во-вторых, он был очень скрытным человеком. В-третьих, тогда деревня настолько была потрясена смертью Штейнера, что не до Антипова было… Но показания его было бы любопытно почитать. Кто-то же их по какой-то причине вынул! Там в деле есть и еще одна странность, на которую почему-то не обратили внимания…

— Ножи?

— Ножи? — переспросил Михайлов. — А что ножи?

— Первое свое убийство Ордынский совершил точно таким же ножом. В тот раз он убил мясника, причем, убил рабочим инструментом жертвы. Но ведь и Штейнера он убил мясницким поясом. Откуда у Штейнера мог взяться такой нож?

— Этого я не знал. Надо же!

— Тогда о какой странности ты говорил?

— Их, собственно, две. Первая, это похвальба Штейнера накануне смерти. Не знаю, обратил ли ты на это внимание.

— Я еще не все прочитал.

— Все лето девяносто второго года Штейнер хвастался то перед одним своим дружком, то перед другим, что скоро разбогатеет. У него в Иркутской области, где-то под Бодайбо, кажется, в Кропоткине, жил брат отца, то есть дядька. Работал в старательской артели. И вроде бы этот дядька пообещал ему неплохую работенку. Штейнер рассказывал об этом с такой двусмысленной улыбкой, что дружки истолковали это не так, что дядька пригласил племянника поработать летом в артели, а совсем в ином смысле. Штейнер был очень возбужден в те дни, постоянно говорил, что скоро его жизнь изменится, что, мол, хватит мелочевкой заниматься.

— Он собирался ехать в Кропоткин?

— В начале лета он куда-то уезжал. Но и потом, вернувшись, проговорился, что, возможно, уедет. Точнее, не уедет, а скроется.

— Скроется?

— В деле сказано так: «Возможно, надо будет сховаться на время». Это дословно, я даже выписал.

— А вторая странность? — спросил Терещенко.

— А вторая… Я даже не знаю, как это сказать…

— Да уж скажи как-нибудь! Ты тут столько наговорил, что меня теперь уже ничто не удивит!

— Ловлю на слове! Дело в том, что в показаниях Суботниковой, я имею в виду, официально зафиксированных показаниях, промелькнуло такое слово: «эксперт». Она сказала, что видела, как приехала милиция, разглядела спину женщины — может быть, штейнеровской матери, слышала, что кого-то пригласили на опознание. Был там и какой-то эксперт. Когда я пришел к Суботниковой, ну, в тот вечер, когда меня по голове стукнули, я спросил: «А как вы определили, что это эксперт?» Суботникова ответила: «Она была в белом халате».

— В белом халате? — изумленно переспросил Терещенко. — Этого не могло быть.

— Ну, да. Значит, это был не эксперт. Но кто? Работник морга? Женщина? Маловероятно. Кроме того, они должны были приехать не раньше, чем в девять утра, ведь опергруппа проводила кучу следственных действий на месте преступления. Что же, Суботникова «мучилась от бессонницы» в девять утра?

— Может, штейнеровская мать вызвала не только милицию, но и врача?

— Увидев сына с отрезанной головой? Возможно. Но где тогда упоминание об этом? Его нет!

— Ну, упоминание об этом не обязательно, — задумчиво сказал Терещенко. — Но в любом случае некоторые слова твоей подозрительной московской знакомой получают подтверждение… Некто в белом халате, действительно, был в Корчаковке утром семнадцатого августа… Надеюсь, это все?

— Теперь все… Надо бы поговорить со следователем, который вел это дело, правда?

— С Белоголовцевым? Вряд ли он захочет с нами разговаривать. Все дело Штейнера — это памятник его некомпетентности и пристрастности. Думаю, ему будет неприятно ворошить прошлое. Он давно уже придумал для себя разные оправдания, вроде социальной опасности Ордынского, и теперь помнит только их… Это уже старый человек. — Терещенко вздохнул. — Но вот с твоей московской журналисткой я бы поговорил с удовольствием. Чем дальше в лес, тем более странным кажется ее упорство в выяснении деталей этой истории. Где она сейчас?

— Понятия не имею. Мы довольно необычно расстались. Сидели, обсуждали убийство Штейнера, и вдруг она побелела, а потом хлоп в обморок! Даже «Скорую» пришлось вызвать.

— И что сказала «Скорая»?

— Гипертонический криз. А через день я сам в больницу попал. Я думаю, она уже в Москве. Она говорила, что с работы отпросилась.

— Черкнешь адресок ее подруги?

— Да, конечно. Я вам еще один адресок дам — своего крестного. Если Белоголовцев откажется разговаривать, съездите к дяде Вите. Он был участковым тогда, в девяносто втором. Он должен многое помнить.

Глава 16

ПИСЬМО

«Здравствуйте, уважаемый Миша! Сразу хочу предупредить: не только чувство вины заставило меня написать это письмо. Разумеется, я перед вами виновата. В том, что втравила в эту историю, в том, что бросила в самый неподходящий момент, в том, что не сказала всего (точнее, не успела сказать).

Однако вы должны понять меня: помимо прочего, мною двигало то же самое чувство, которое двигало вами — любопытство, желание знать правду. Это неудобное чувство, к сожалению, вы убедились в этом столь ужасным образом.

Я уехала, не попрощавшись, и могла бы оправдаться тем, что вы были в тяжелом состоянии и все равно не смогли бы со мной поговорить. Но я не буду так оправдываться. Я даже не приезжала в вашу больницу. Я не поехала и к следователю, занимающемуся смертью моей подруги, попавшей под машину. И это при том, что ваш однокурсник передал мне голубую пластиковую папку, с помощью которой я не только дошла до Суботихи (и узнала то, что раньше знали и вы), но и сопоставила сама некоторые факты смерти Штейнера, достаточные для того, чтобы насторожиться.

Честно говоря, я испугалась.

Тем не менее, я пишу это письмо и, следовательно, продолжаю заниматься этой историей. Почему же? Потому что не могу смириться с тем, чего не сумела понять.

Увидев в окне поезда смерть неизвестного человека (в любом случае, очень странную смерть!), я была настолько потрясена, что сразу же стала придумывать разные версии произошедшего. Я продолжала думать об этом и в Москве, и, хотя после этого у меня начался весьма бурный и удачный жизненный период, я постоянно прикидывала то так, то эдак: что же могло произойти в этой сибирской деревеньке, название которой осталось тогда мне не известным? Мысль о книге — детективе — все больше и больше соблазняла меня, я фантазировала, думала, анализировала и, наконец, начала писать.

В своем детективе я назвала деревню Малаховкой. Что касается главного героя — убитого — то, как вы помните, я сразу решила, что он пожилой человек. От этого и решила отталкиваться. Цвет его лица показался мне каким-то слишком темным, не просто как у деревенского жителя, но как у того, кто большую часть жизни провел уж совсем в тяжелых условиях. Кроме того, я решила, что нормального человека не будут убивать таким изощренным образом. Я придумала ему криминальную биографию. Хотела сделать картежником, но для деревни это было неправдоподобно. Остановилась на том, в чем была уверена: обычная драка в начале жизни, потом кража, потом еще одна кража и венец карьеры — вор в законе, авторитет. Я долго думала, из-за чего его могли убить. Если бы это происходило в городе, особенно в Москве, мне было бы легче: его могли убить из-за жилья. В Москве много сиделок, наверное, некоторые из них могут и прикончить. Но моя Малаховка была такая тихая, такая маленькая и бедная деревенька! Я была в отчаянье! Из-за чего могли убить в Сибири? Как раз в этот момент многие газеты рассказали об ограблении золотого прииска — и удачном ограблении, кстати. Это и натолкнуло меня на мысль о мотиве. Так всплыло слово «Бодайбо». Я решила, что этот человек мог участвовать в ограблении золотого прииска (об этом в моем детективе говорится мельком, кстати, я вам его высылаю, можете прочитать, если интересно. Только не судите слишком строго!). Ограбление прошло успешно, но потом компаньоны решили забрать у старика его долю. Они убили его.

Откуда взялась медсестра? Она часто выезжала к старику, была его хорошей знакомой, и ею просто воспользовались. Кстати, в детективе сама смерть пришла не так, как я ее увидела. Я придумала, что медсестра по ошибке (спланированной злоумышленниками) сделала старику смертельный укол, а затем утопила труп (труп, а не живого человека!) от страха. Для создания образа этой медсестры я использовала характер, а также фамилию, имя и адрес моей подруги Нины Покровской. Увы, фантазия у меня работает плохо. Возможно, это издержки журналистской практики — хочется быть чрезмерно правдоподобной, чтобы мне поверили. При этом я, конечно, знаю старинное изречение: «Правда — это то, что наименее правдоподобно».

Чтобы избежать дальнейших недоразумений, признаюсь сразу, что всю историю ограбления в Бодайбо я взяла из тогдашних газет и почти не изменила ее. В девяносто втором году это было громкое и, по крайней мере, тогда еще не раскрытое дело — кого-то, кажется, посадили, но всего золота, по-моему, не нашли.

Все это могло бы показаться смешным и неинтересным, но дело в том, что героя своего детектива я назвала Виктор Семенович Антипов! Я долго думала, прежде чем выдумала это имя, поэтому я и потеряла сознание, когда вы сказали мне в опорном пункте, что соседа Штейнера звали именно так. Уверяю вас, вы бы тоже потеряли сознание, если бы оказались на моем месте!

Дорогой Миша! У меня нет этому объяснений. Возможно, в этом причина того, что я поспешно бежала с поля боя — точнее, из Новосибирска. Столкнувшись с этой мистикой, я совершенно растерялась.

Однако Москва всегда действует на меня отрезвляюще. Это такой город, что он не оставляет места для романтических недоговоренностей. Здесь так: либо то, что произошло — произошло, либо ничего не было. А как же «не было» в моем случае?!

Совпадение фамилии я никак не могу объяснить, но, может быть, только пока? Я решила отложить эту тайну в сторону и заняться другими. В частности, теми, которые были выписаны вами из архивного дела Штейнера и положены в голубую пластиковую папку. В частности, и той, о которой рассказала мне Фекла Суботникова. Однако вести расследование (извините, что забыла поставить кавычки!) из Москвы трудно, мне нужна ваша помощь. Может быть, Миша, вы ответите на некоторые мои вопросы?

Главное, что меня волнует: а кому все-таки звонила Долгушина после того, как заподозрила меня в махинациях с домами? Вам, а еще кому? Если она больше никому не звонила, то кому об этом говорили вы? Понимаете, о чем я? Ведь за мной следят! Я, по-моему, забыла вам сказать, что слежка продолжается и сейчас!

Второе: проезжая на поезде мимо вашей деревни, я не заметила на улице никаких особенных машин. Но я не обратила внимания, были ли машины с другой стороны деревни, там, где бетонный мост. Вы можете это выяснить? Возможно, какие-то упоминания найдутся в деле!

Вот и все мои просьбы. Кстати, хочу сообщить об одном моем соображении: я намерена перерыть все газеты девяносто второго года. Может, фамилия Антипова все-таки упоминается в связи с ограблением в Бодайбо? Ведь никто, в конце концов, не помнит, за что Антипов сел в девяносто третьем. Может, я ее взяла из газет, но забыла об этом? Тогда, кстати, можно пойти и еще дальше: предположить, что описанные в моей книге события являются куда большей правдой, чем мне казалось, но это уж совсем поразительная мысль! Впрочем, не такая уж она и поразительная, ведь в вашей папке я нашла упоминания о хвастовстве Штейнера накануне смерти и о его дяде из Бодайбо.

Ну, вот пока и все, Миша! Отправляя это письмо, я, разумеется, надеюсь на то, что вы поправляетесь. Я по вам соскучилась! До свидания! Елена Корнеева».

Терещенко отложил письмо. Наконец-то, он, смог для себя сформулировать, что его беспокоило в существовании этой московской журналистки: она отчетливо ими манипулировала! Эта дозированная выдача деталей якобы подсмотренной истории, эти приезды-исчезновения, эти задания… Нет, все это выглядело странно.

Мишаня дал ему письмо, пришедшее на адрес опорного пункта Корчаковки и принесенное друзьями в больницу, для того чтобы Терещенко оценил ум его московской знакомой: идея проверить дела, связанные с Бодайбо, была хорошей идеей. Если Штейнер хвастался скорым богатством и поминал при этом своего дядю из Кропоткина, то изучить это направление следовало в любом случае. «Видите, как сечет? — хвастливо сказал Мишаня. — Ее бы нам в УВД! Умная женщина!» Терещенко оценил. Но совсем в другом смысле.

Чем дальше, тем больше эта история казалась ему шитой белыми нитками. Но он тоже был согласен: женщина далеко не глупа. Единственное, что в ее рассказе полная глупость — это объяснение фамилии Антипова. В такие совпадения Терещенко не верил.

Он вздохнул, сложил письмо в карман. Они уже подъезжали к Корчаковке.

Вчера он побывал у следователя Белоголовцева. Вопреки ожиданиям, старикан не отказался от разговора. Наоборот, был рад гостю. Жена бывшего следователя еще работала, и большую часть дня он скучал.

Они прошли на кухню, старик достал варенье из ранеток, домашние кексы. У Терещенко забурчало в животе.

Видно было, что бывший следователь живет небогато, но со вкусом. В доме всего было вдоволь. «Дача — кормилица!» — радостно пояснил он. Пространство под кухонным окном было заставлено банками с соленьями, вареньями и компотами. Белоголовцев поперебирал их, что-то выискивая, но больше ничего не достал. Очевидно, ему просто было приятно трогать свои зимние запасы.

— Итак, Штейнер… Штейнер-Штейнер-Штейнер… — бывший следователь задумался на секунду. — Молодой такой немец, настоящий фашист на морду… Как же, помню! Одно из последних дел перед пенсией. Ой-е-ей! Годы летят!.. А что это прокуратура теперь им интересуется?

Белоголовцев спросил об этом не тревожно, не взволнованно. Даже особого любопытства Терещенко не заметил: действительно, прошло много лет.

— У нас появились новые данные. Такое ощущение, что в этот день и в этом месте могли убить еще одного человека.

— Как вас замордовали-то в последнее время! — Старик, довольный, захихикал. — Вон вы уже куда лезете!

А знаешь, чем все закончится? Не знаешь? Последних людей они из милиции разгонят своими чистками! Вот тогда преступный мир и обрадуется! Людям оборотни не нравятся? Ну, пусть прогонят их, пусть вобьют им осиновый кол в сердце! Вот когда воры да насильники к власти придут, они и вспомнят… Оборотней!

— Следите за последними событиями? — улыбаясь, спросил Терещенко.

— В полглаза, парень, в полглаза… Я сам преступников не боюсь, я их презираю! У меня в кладовке два ружья охотничьих. Одно из них еще немецкое, трофейное, «Зауэр»! Оно не промахнется, если что! И рука у меня не дрогнет! А вот вы, нынешние, жидковаты будете! Все цацкаетесь с ними, правами человека вам мозги задурили! А кто задурил-то? Американцы да евреи! А зачем? А чтобы развалить нас окончательно. Ишь ты! Они нам все советуют, как права человека уважать, а сами чуть что на электрический стул сажают! Или вообще, без суда и следствия, вон, в Израиле. Фигак прямой наводкой! И полквартала как не бывало! Советчики… И ведь наши идиоты их слушаются, а?

Этот разговор, очевидно, мог идти много часов. Поэтому Терещенко решил вернуться от общедемократических проблем к делу Штейнера.

— Все-таки следствие тогда очень быстро провели, — сказал он. — Много вопросов осталось.

— Каких вопросов? — картинно удивился Белоголовцев. — Что Ордынский — подлец и беспредельщик, это, что ли, вопрос? Да я его и без доказательств упек бы с удовольствием! Вот, клянусь, подложил бы улику и не моргнул! Он придурок был полный, понимаешь? Чуть что — за нож. Он, знаешь, за что первого своего прирезал? Не знаешь? Поспорили, как медвежью тушу правильно разделывать! Охотники, твою мать! Причем, оба дальше Новосибирска никуда не выезжали!.. Этот говорит: так, а другой — так. После чего Ордынский хватает нож и с визгом: «Сейчас я тебе покажу, сука, где вырезка находится!» начинает полосовать этого беднягу! Ты скажи, его можно такого на улицы выпускать?

— А вас не заинтересовало тогда, почему ему в обоих случаях подвернулись одинаковые ножи?

— Почему это одинаковые?

— Я слышал, что одинаковые.

— Ты «слышал», — передразнил Белоголовцев. — А я это дело вел. Ничего не одинаковые. Разные совсем ножи! Эксперт заключение делал.

— Экспертом, кажется, женщина была?

— Баба. Не помню, как ее фамилия. Молодая девчонка, но сильная такая духом. Мужикам бы поучиться. Из деревни на работу ездила… Она знаешь, где жила? По соседству с матерью убитого. Этого Штейнера…

— А где она теперь?

— У нее роман был с одним нашим сотрудником. Может, замуж за него вышла, в декрет ушла? И то правильно! Не женское это дело — отрезанные головы осматривать.

— Вы не обратили тогда внимания на похвальбу Штейнера, что его дядька из Бодайбо ему работу подбросит?

Белоголовцев сумрачно глянул на него. Он вдруг посерьезнел, и взгляд его стал таким тяжелым, что Терещенко кожей почувствовал: не дай Бог было попасться этому следователю в его молодые годы. Уж зубы выбивал — точно.

— Да, я обратил на это внимание, — медленно сказал Белоголовцев. — Вот оно в чем дело!.. Что ж ты мне голову дуришь? Ножи, не ножи… Тебя не Ордынский интересует и не убийство Штейнера, а это ограбление! Так бы и сказал прямо… Миллион — оно, конечно, немало, но сколько наворовали в последние годы, а? Вот кем надо заниматься — этими сволочами. А вы чем занимаетесь? Эх… Я, парень, не верю, что Штейнер к этому делу отношение имел. Я тогда все хорошенько проверял: нас сильно трясли из-за этой его похвальбы. Нет, он, во-первых, балабол был, а во-вторых, у него алиби было. Не железное, правда, но ведь и не опровергли его, правильно? Мы уж и так проверяли, и эдак, и наперекосяк — нет, хвастался он просто. А дядьку тогда прощупали до седьмого колена. Сошлись на том, что просто это ограбление растревожило всю нашу шушеру от Иркутска до Свердловска. Как же, такая удача! Вот и начали легенды складывать, планы строить… Нет, парень, такие дела один раз в сто лет получаются… Ты варенье-то ешь! Песня, а не варенье!.. Вообще-то, надоели мне эти расспросы насчет Бодайбо…

— А кто еще вас об этом расспрашивал?

— Да подваливали разные… Еще тогда…

— Милиция?

— Нет, не только. Тоже шушера. Но у меня разговор с фраерами короткий: тем более, что тогда у меня не два ружья было, а пять!

Старик радостно засмеялся.

…Терещенко вздохнул, вспоминая вчерашнюю беседу над вареньем. Да уж. Предположения насчет того, что убийство Штейнера имеет некоторое отношение к Бодайбо, получило более чем веские доказательства. Точнее, по словам Белоголовцева, оно не имело к Бодайбо никакого отношения, но подозрения насчет этого были. «Что за ограбление? — подумал он. — Надо копаться, искать. Получается, оно было совершено в девяносто втором еще до убийства Штейнера. Получается также, что вина Ордынского и вся эта пьяная драка в Корчаковке казались тогдашней милиции очевидными. Раскрыто это дело было быстро. Но вот обмолвка Штейнера незадолго до смерти сильно заинтересовала работников правоохранительных органов. Причем, в связи с каким-то другим делом… Ну, и что? Как это все связано с несуразностями в убийстве самого Штейнера?»

Они уже были в деревне. Проехали первый забор, и тут глазам Терещенко открылась невероятная картина: дома Штейнера на месте не было! От испуга он начал открывать окно, а затем стукнул шофера кулаком в бок: «Да стой же ты! Останови машину!»

Когда потрясение прошло, Терещенко понял, что странности последних дней сделали его слишком впечатлительным. У работника прокуратуры все-таки должна быть более холодная голова. На участке Штейнера шло строительство.

«Ведь они же продали дом! — обрадованно сказал он себе. — Я же это знал, так чего испугался, дурак? Люди купили эту развалюху, а теперь строят новый дом. Ничего удивительного!»

— Фу! — сказал он вслух и смущенно покосился на шофера. — Поехали. Как мне объяснили, за тем магазином надо повернуть направо, а потом еще направо, в тупик. Надеюсь, он дома…

Бывший участковый Волин оказался дома. Правда, он собирал вещи. На темных досках пола, посреди комнаты, стоял огромный брезентовый рюкзак, к нему было приставлено ружье в чехле, на кровати лежала доха, а рядом с кроватью валялись летные унты с черными ремнями.

— На охоту собрались? — понимающе улыбнулся Терещенко.

— Ну, — кивнул бывший участковый. — Это у меня старая традиция. Как на пенсию ушел, каждый год на всю зиму уезжаю…

— Далеко?

— Всякий раз по-разному… Друзей у меня много… Так, говорите, вы от Мишани? Как он?

— Скоро выписывают.

— Ну, слава Богу. Крепкий парень оказался, повезло… У вас ко мне дело, я так понимаю?

— Да. Так получилось, что, кроме вас, никто и помочь не может! Ни архивы, ни бывшие следователи…

— Опять дело Штейнера копаете? — усмехнулся Волин. — Меня Мишаня о нем уже расспрашивал… Трудно что-то вспомнить, одиннадцать лет прошло…

— Знаете, теперь у нас появились более конкретные вопросы. Может, на них будет легче ответить?

— Может… — равнодушно согласился Волин, складывая спальный мешок.

— Я тогда начну по пунктам.

— Валяйте.

— Вы ведь не первым приехали на место преступления?

— Нет, не первым. Там уже опергруппа работала. Мать штейнеровская ведь по ноль-два милицию вызвала.

— Сколько времени было?

— Я не помню, но в деле это написано. Ну, не рассвет был, во всяком случае.

— Тело Штейнера еще было в доме?

— Да, конечно.

— Кого-нибудь из соседей штейнеровских вы в то утро видели?

— Да всех видел. Долгушина была, Антипов.

— А Суботникова?

— Нет, ее не было. К ней я уже ближе к вечеру пошел.

— Зачем?

— Помогал свидетелей опрашивать.

— Так вы знаете про ее странные показания?

— Что она живого Штейнера видела? Ну, кто ж не знает. Но она алкашка.

— Она говорила также, что живой Штейнер отправился в дом к Антипову.

Волин пожал плечами, мол, он за пьяные бредни ответственности не несет.

— А вы не знаете, самого Антипова допрашивали по этому поводу? Ну, не видел ли он Штейнера в ту ночь?

— Суботиха уже позже свои сказки стала рассказывать. Когда отпечатки определили… Но Антипова допрашивали, это я помню. Он ничего про Штейнера не сказал. Да и не могли они общаться. Антипов его терпеть не мог.

— А мог Штейнер вообще попасть во двор к Антипову? У того ведь собака была огромная.

— Да, немецкая овчарка была… Но он ее привязывать начал незадолго до этого. Она у Долгушиной всю живность перебила… Я даже ходил разбираться.

— Разобрались?

— Куда там. Даже в калитку не вошел. Из-за этой же самой собаки.

— Антипов был негостеприимный?

— Это точно. Но он крикнул мне, что все понял. И с тех пор стал собаку привязывать.

— Вы видели нож, которым убили Штейнера?

— Да, видел. Огромный такой тесак. На полу валялся.

— Откуда у Штейнера такой?

— Купил на барахолке.

— Вы уверены?

— Да, он хвастался. Сказал: охотничий. Я высмеял его: не охотничий, а мясницкий.

— Штейнер еще по одному поводу хвастался, — сказал Терещенко.

— По какому?

— Что дядька его из Бодайбо ему работу предлагает. Не помните такого?

— Что-то припоминаю. Но он не так говорил: он сказал, что они с дядькой дело замутили, выгодное, но если получится, надо будет отсидеться где-нибудь годика два-три.

— А что за дело?

— Ну, дядька-то его в старательской артели работал… Ясно, какое дело.

— Ограбление?

— Нет, для ограбления он трусоват был. Скорее всего, золото собирались вывезти. Тогда этим многие промышляли. Бардак был в стране…

— В показаниях Долгушиной сказано, что в ту ночь она выстрел слышала. Вы не проверяли, что за выстрел?

— Проверял. Думаю, кто-то ружье новое испытывал.

— Ночью?

— Ну, суббота же была… Многие не спали…

— Не спали, а ничего не видели!

Волин снова пожал плечами.

— Ну что ж… — немного обескураженно сказал Терещенко. — У меня, наверное, последний вопрос: вы не помните, когда и за что посадили Антипова?

— Где-то через год… А за что — не помню.

— А почему он дом решил продать, как вам кажется?

— Никак мне не кажется. Решил продать и все.

— Но все-таки. Всю жизнь он этот дом сохранял, а тут вдруг продал.

— Ну, не он его сохранял, там его родственники жили. Тогда нельзя было дома сохранять, если ты в тюрьме сидишь. Сестра жила, мать. Это потом уже все поумирали, но он еще кого-то прописал, чтобы дом не ушел…

— Вот видите: любил он этот дом.

— Ну, а потом устал любить…

— Говорят, даже сажал во дворе что-то.

— Да, копался в саду. Потянуло его… к земле…

— Так почему продал-то?

— Да не знаю! Я с ним не дружил, чтобы расспрашивать! Может, ему противно было, что в соседнем доме человеку голову отрезали! Он брезгливый был, между прочим. Не любил мокрухи… Да вы его найдите и спросите, в чем проблема-то?

Спальный мешок давно был сложен, длинные спички тоже. Разговаривая с Терещенко, бывший участковый притащил несколько банок тушенки, бутылку спирта, утрамбовал все это. Рюкзак уже занимал половину комнаты. Видно было, что хозяину не до гостя.

— Вы не женаты? — вздохнув, спросил Терещенко.

Лицо Волина передернулось. Он покачал головой.

— Привык уже один, — сказал он. — Баба будет раздражать… Тайга — моя жена…

Разговор расстроил Терещенко. Вроде бы они немало неувязок с Мишаней нарыли, а участковый их как-то так быстро разметал. Действительно, если согласиться с тем, что Суботниковой все привиделось, а так, похоже, считали все современники тех событий, то остальное имело более-менее логичные объяснения. Шестнадцатого августа Чуманкова в Корчаковке видели. Правда, не видели Ордынского, и вообще нигде не было даже намека на то, что он был знаком со Штейнером, но Ордынский на то и находился во всесоюзном розыске, чтобы не гулять у всех на виду. Чуманков утверждал, что они были вместе, значит, так и было.

Что же касается ножа, то, оказывается, есть доказательства, что Штейнер купил его, причем по ошибке. «Разные совсем ножи! Эксперт заключение делал» — вспомнил Терещенко слова Белоголовцева. Кому же верить? По логике вещей, верить надо Белоголовцеву. Он вел это дело, и если никого тогда не заинтересовало совпадение орудий убийства, то, может, этого совпадения и не было? Но почему тогда эксперт — человек, который на памяти Терещенко никогда не ошибался — утверждает, что ножи были практически идентичны?

Вопросы, вопросы… И главный вопрос живет в Москве. Терещенко залез на переднее сиденье; подбирая полы пальто, сердито хлопнул дверью. Шальная какая-то баба! Мотается туда-сюда… Зачем? Откуда она узнала про Антипова, про Бодайбо? Может, и правда, Антипов сел за это ограбление, а она прочитала о нем в газетах? Ну и что? Что мы имеем в наличии? Два раскрытых преступления, двое наказанных преступников и ни одного указания на то, что семнадцатого августа девяносто второго года в Корчаковке произошло что-нибудь еще! Зачем же тогда участкового Михайлова били по голове? Может, это все-таки Марадзе?

Они снова ехали мимо стройки. Терещенко задумчиво посмотрел на то, как ловко работает маленький экскаватор. Вдруг очень странная картинка буквально ударила его по глазам. «Стой! Останови машину!» — закричал он шоферу.

Тот вздрогнул, резко нажал на тормоз и теперь уже уставился на следователя с нескрываемым испугом. «С ума, что ли, сошел?! — подумал шофер, вжимаясь в кресло. — Туда ехали — заорал, обратно едем — орет!»

Терещенко нащупал ручку, открыл дверь и вылез из машины, забыв о том, что на нем длинное пальто. Ему было не до того — он чувствовал, что волосы буквально шевелятся на голове.

Экскаватор расправился с домом — на его месте теперь лежала огромная куча бревен с обрывками обоев, листы шифера, битое стекло, ржавые трубы. Весь сад был загажен — пострадали даже кусты малины по краям. Рабочие зачем-то разрушили и сарай у дальнего забора. Сквозь доски и фанеру виднелось разное барахло, скопившееся здесь за несколько десятилетий. Один предмет был явно недеревенского происхождения. Видимо, он хранился в сарае давно — и частично проржавел. «Не меньше одиннадцати лет! — шепотом повторил Терещенко, вцепившись в доски забора. — Да что ж это делается-то?!»

Там, на другом краю участка, среди разного хлама, трухлявых досок, старых ватников, весел, деталей лодочного двигателя, среди лопат, ящиков и пустых темно-зеленых и коричневых бутылок стояла медицинская каталка.

Глава 17

ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

В Интернете таких данных не было. Она вздохнула: не в библиотеку же переться! Но что делать? Раз уж попалось такое дело — старое… Придется вспомнить давно забытые навыки и порыться в газетах десятилетней давности.

…Она никогда не думала, что путешествие в прошлое окажется таким удивительным. Тихо шелестели страницы книг у соседей по столу в Ленинской библиотеке, изредка кто-то покашливал или шептался, зажигались все новые лампы под зелеными абажурами, чистый, но пустой воздух невесомо бродил по деревянным галереям наверху.

Что она помнила о девяносто втором? Нелегальное житье в общежитии геологоразведочного института, отсутствие денег и немного пьяная возбужденность — от проблем, неустроенности, ощущения краха. Метель у трапа, ведущего в шереметьевский самолет — это тоже был девяносто второй, только его конец. Дальше была красная земля, ярко-оранжевые фигурки вдоль дорог, больные горбатые коровы на улицах, сикхи в чалмах, пыльные картонные коробки с серым мохером — ей потом всегда казалось, что тот самолет вывез ее не из девяносто второго, а, вообще, из одной жизни в другую…

Она долго листала подшивки и, наконец, нашла… «Бодайбо» — почти вслух сказала ей газета. Сердце забилось от этого круглого басовитого слова. Больше всего Елене захотелось увидеть в статье фамилию «Антипов», чтобы решить эту загадку раз и навсегда, захлопнуть ее, кашляя от пыли, ударить по ней ладонью, засмеяться облегченно…

«В Иркутской области в районе Бодайбо совершено нападение на автомобиль старательской артели «Витим», в котором перевозили 100 килограммов промышленного золота. В результате один человек погиб, еще двое числятся без вести пропавшими. Как сообщили в УВД Иркутска, растрелянный «УАЗ» нашли в 5 километрах от старательского участка Кадаликан. В салоне находился только труп охранника, а водителя машины и замначальника артели, которые также ехали в автомобиле, на месте не оказалось. Поэтому в милиции не исключают, что они могут быть причастны к нападению. Кроме золота неизвестные забрали и оружие сопровождавших — пистолет Макарова и карабин „Сайга“».

Она посмотрела на дату: «5 июня 1992 года». Вроде рановато.

Однако ни в девяносто втором, ни в девяносто третьем ограблений в Бодайбо больше не случалось. Очевидно, для написания своего детектива она воспользовалась этой информацией. Да, скорее всего.

Сообщения об этом громком преступлении так или иначе всплывали в газетах еще несколько раз: в июле, августе, ноябре и декабре.

В июле, видимо, кто-то из журналистов проснулся и напечатал то, что давно уже не было новостью. Зато он дал несколько важных подробностей. Например, сообщил, что на поиск преступников из Иркутска на север выехала усиленная опергруппа, что ограбление произошло в ста восьмидесяти километрах от Бодайбо, что в машине нашли семьдесят пулевых отверстий, что старательский участок Кадаликан находится возле поселка Кропоткин, что золото было упаковано в специальные контейнеры, а стоимость похищенного превышала миллион долларов.

«Вот это сумма! — уважительно присвистнула Елена. — Первая моя поездка в Индию принесла мне сто двадцать долларов прибыли! Полгода я чувствовала себя богачкой! Это что же можно было купить на миллион в те времена?» И сразу же вспомнила, что ее знакомый маклер предлагал кому-то квартиру в высотке на Котельнической за пятнадцать тысяч долларов. «И у кого-то есть такие деньги?» — изумленно поинтересовалась она тогда.

Следующая, августовская статья захлебывалась от восторга: часть золота нашли. Правда, часть очень незначительную.

Статья была обстоятельная и вещи в ней сообщались почти невероятные. Пятнадцать килограммов золота были спрятаны в виде порога в машине «Нива», переправляемой вместе с другими вещами некоего Е.Е. Комарова! Гражданин навсегда переезжал из Бодайбо на большую землю. «А не превратилась ли система массовой отправки личных вещей жителей области в своеобразную систему транспортировки золота? — спрашивал автор статьи. — В последнее время все чаще лихой народ переправляет отдельные партии драгметалла в контейнерах, предназначенных для перевозки скарба».

Судя по этой фразе, можно было предположить, что гражданину Е.Е. Комарову не повезло: золото из Бодайбо увозили многие, но попался именно он. Как именно было спрятано золото, Елена не поняла — в статье говорилось: «Порог „позолотили“», но что это означало: позолотили или целиком сделали из золота, было неясно. Зато, судя по газетной информации, милиция была уверена, что это то самое золото.

Ноябрьская статья оказалась печальной: водитель машины, которого милиция подозревала в пособничестве преступникам, был найден в тайге, в двадцати километрах от места ограбления. Он был расстрелян из автомата. Предполагалось, что где-то подальше в таком же виде лежит и замначальника артели.

И еще одна статья о том же ограблении появилась в самом конце года. В ней говорилось, что найдены доказательства несомненной вины пропавшего замначальника артели, что многие понесли строгое, но справедливое наказание, вплоть до выговора и лишения премии, а также то, что Е.Е. Комаров, задержанный с позолоченной машиной, вину свою отрицает и стоит на том, что просто помогал незнакомому человеку. «Польстился на деньги» — сказал он. Машина, действительно, была оформлена не на него.

«Золото бесследно исчезло» — грустно сообщил автор статьи.

Без особой надежды Елена покопалась в газетах еще полчаса. Поиски разочаровали. Никакого Антипова в статьях не было. Вообще, в газетах фигурировали три человека: Комаров, погибший водитель и пропавший замначальника артели. Его фамилия не указывалась, но вряд ли вор в законе мог занимать подобную должность, даже и в девяносто втором.

Елена снова почувствовала дурноту. В папке участкового Михайлова лежало упоминание о дяде из Кропоткина, а также о том, что Штайнер собирался крупно разбогатеть. Но откуда, черт возьми, она сама могла узнать об этом?! Еще совсем недавно она считала главной тайной наличие фамилии Антипова в своем детективе. Но теперь главной тайной стало появление темы Бодайбо в описании деревни Корчаковки! «Господи, может, просто что-то услышала? — тоскливо подумала Елена, закрывая подшивку. — Да хоть на вокзале в Новосибирске? Такое громкое дело, слухи о нем могли будоражить вокзальный люд в то лето…»

Сегодня удивил участковый Михайлов. Он дозвонился ей по мобильному (у нее даже сердце екнуло от радости) и рассказал, что выздоровел, продолжает вести это дело, и теперь у него есть помощник — «классный следователь из прокуратуры. Ему активно не нравится твоя подозрительная осведомленность, но я тебя в обиду не дам, ты не думай!» Она не помнила, когда они перешли на «ты». Еще Михайлов рассказал последние новости: о ножах («У одного авторитетного человека есть мнение, что ножи были идентичными, представляешь!»), о каталке (у нее сразу закружилась голова), о сносе дома Штейнера и прочих интересных вещах.

— А про ножи все-таки можно выяснить? — спросила Елена.

— Экспертизу проводила женщина, забыл ее фамилию. Говорят, классный специалист. Но она давно уже не работает. Вроде, у нее был роман с каким-то нашим сотрудником, она, наверное, замуж вышла и уволилась.

— Жалко, — сказала Елена. — А насчет Антипова что?

— Мы с Терещенко решили, что его надо обязательно разыскать. Слишком много к нему разных ниточек ведет. Оказывается, это очень сложно, представляешь? Никаких концов!

— А то, что я просила, ты выяснил?

— Еще нет. Но выясню, не сомневайся…

Разговор ее обрадовал и расстроил. Обрадовал потому, что… просто обрадовал. А расстроил потому, что… обрадовал. «Молодой мальчик из Новосибирска, деревенский участковый! Даже и не думай!» — сказала она себе.

В кармане завибрировал мобильный телефон. Здесь в читальном зале доставать его смысла не было, кроме того, она и так знала, что это Митя: он просто взбесился после ее возвращения из Новосибирска.

«Возможно, придется увольняться, — почти равнодушно подумала Елена. — Он охамел со своим Лежаевым! Платят людям копейки, а работы требуют на миллион. Вот и идут к ним одни неудачники и бездари, без образования, без способностей, косноязычные, неграмотные… А им хоть бы хны! Лежаеву вообще телекомпания не нужна, зачем он ее содержит? «На всякий случай» — такое у него объяснение. Президентом, что ли, собирается стать? Представляю себе его избирательную компанию с помощью нашей богадельни».

Настроение, тем не менее, испортилось. В этой работе Елена не была заинтересована — ей было достаточно переселиться в загородный дом и сдать квартиру, чтобы плевать на всех с высоты второго этажа — но уйти не по собственному желанию было бы неприятно.

Кроме того, запереться в Валуево означало бы сильно сузить возможности поиска мужа. Она, конечно, мечтала выйти замуж, и не за вдовца, как шутливо признавалась Ане, а за нормального мужчину, желательно ровесника. Где его искать, было непонятно.

В принципе, Елена испробовала почти все пути, которые молва объявляла верными. Она три раза съездила на пятизвездные курорты в Турцию, причем, на всякий случай, выбирала разные времена года. Все три поездки, вне зависимости от сезонов, оказались неудачными.

В июне курорт заполонили семьи с маленькими детьми, в августе выбранный отель оказался целиком мужским, но, как выяснилось, не той ориентации.

Третья поездка была самой жуткой. Стоял конец октября, казалось, что все дети в школе, а все голубые работают — так и вышло. Роскошный курорт с бальнеологическим центром заполняли исключительно женщины. Елениного возраста, Елениной комплекции, ухоженные, следящие за собой и почти неограниченные в средствах — впервые ее одиночество глянуло в глаза самому себе.

На всякий случай съездила она и в Сочи: здесь, по крайней мере, нужную ей толпу не разбавляли иностранцы. Выбрана была, конечно, «Рэдиссон» с ее неприятным новорусским климатом, задержавшимся здесь с середины девяностых (уж Елена-то, в прошлом челнок, не испытывала ностальгии по тем временам). Здесь у нее завязалась пара романов: с неженатыми, как ни странно, и даже с москвичами, и даже с обеспеченными. Но, к сожалению, совершенно не родными и даже придурковатыми. Оба романа она прекратила сама.

Так где же следовало искать мужа? На дорогих дискотеках? В боулинге? В консерватории? Отправлять объявление на сайт знакомств она еще побаивалась: знала, что, скорее всего, отклик будет массовым, и дальнейшее развитие событий наверняка потребует активного участия, приведет к обилию разочарований, раздумий. То есть понадобится большая работа души. К такой работе она еще не была готова. Ну, а знакомые, озабоченные ее проблемой, продолжали сватать, сводить, знакомить, но все время подсовывали такой залежалый товар, что она постоянно на них сердилась.

Вообще-то, по паспорту Елена уже была замужем. Точнее, тот паспорт, где, кроме прочего, была и другая фамилия, навеки исчез в омском паспортном столе в девяносто втором году. Она избавилась от него с большим облегчением: настолько неприятными были воспоминания о двухлетнем фиктивном замужестве.

Это посоветовал знакомый москвич. Из сострадания к ее мытарствам в Москве конца восьмидесятых, он привел приятеля своего приятеля и заявил, что существует только один, но зато проверенный временем способ прописаться — фиктивный брак.

Увидев приятеля, она ужаснулась. Это был алкаш с багровой мордой и маленькими злыми глазками. «На фейс не смотри! Он кроткий, как мать Тереза! — сказал московский знакомый. — Не вариант, а конфетка! Ты даже квартиру получишь! Он живет возле проспекта Мира в доме под снос. Ему тоже прямая выгода: во-первых, ты заплатишь, во-вторых, возьмешь на себя коммунальные расходы, в-третьих, будешь давать на бутылку. Перед сносом дома разведетесь и получите каждый по однокомнатной! Я его еле до тебя довел, бабы на улице просто из рук рвали!»

Звучало убедительно. Алкашу были заплачены все деньги, накопленные за последние годы, потом была регистрация в ЗАГСе (это воспоминание она выгнала из памяти таким мощным и ненавистным усилием воли, что совершенно искренне ничего не помнила), потом началась совместная жизнь.

Старый дом в одном из переулков, примыкающих к знаменитому Банному, уже покинуло большинство жильцов. Некоторые окна были выбиты, половина лестниц обвалилась. Стены здесь были насыпные, и сквозь прореженную штукатурку виднелись легкие деревянные решетки, заполненные каким-то трухлявым мусором. Он постоянно сыпался на пол тоненькими струйками.

И днем и ночью дом гудел, кряхтел и качался. Очевидно, его когда-то действительно собирались сносить, но потом, видимо, власти сообразили, что это будет лишняя трата денег. После первого же южного ветра дом должен обвалиться сам.

Но он не обваливался. Он постепенно заполнялся удивительно злыми бомжами, которые могли выскочить внезапно, из кучи мусора, из-под куска обоев, из-за прислоненной к стене шкафной дверцы. Многие из них за долгие годы жизни в брошенных домах или на свалке научились мимикрировать — они изменили цвет кожи и волос и прикидывались под окружающую среду не хуже насекомого палочника.

Это все были друзья ее мужа. Самое неприятное в них было то, что они никогда не спали. Очевидно, алкоголь заменяет не только еду, но и сон. С наступлением сумерек бомжи становились особенно активными: они отделялись от стен, полов, возможно, и потолков, они двигались к ее квартире пятнистой толпой цвета мусора, гудрона, старых бутылок, спекшейся крови.

А спустя год выяснилось, что муж вообще не имеет права на жилплощадь. На Еленины жалобы московский знакомый ответил: «Ну, ты прописку хотела? Ты ее получила! Квартира шла возможным бонусом. Но, мать, всякое бывает! А что он тебе спать мешает, так отрави его! Делов-то! Поставь бутылку, а туда клофелину насыпь таблеток двадцать. Он и не почувствует! Только сделай это, когда холодно будет, чтобы он наверняка замерз!»

Этот дом снесли в девяносто пятом. Наверное, если бы она дождалась, то квартиру бы получила. Но нужно было бороться, как-то доказывать право на прописку — сил на это не было, и уже в девяносто первом она съехала в общежитие геологоразведочного института. О муже Елена постаралась забыть, и это у нее получилось: когда в девяносто четвертом московский знакомый сообщил ей о его смерти, она даже не сразу сообразила, о ком идет речь.

…Елена вдруг поняла, что уже подъезжает к работе. Такое умение водить машину пришло к ней только в последние годы, до этого были разные мелкие аварии и постоянно болевшая от напряжения спина.

Митя стоял у входа в здание и сердито разговаривал по мобильному. Она припарковалась и пошла к нему.

— Да иди ты! — предложил Митя собеседнику. — Откуда у меня такие деньги?.. Ах, не мужик? Зато ты мужик! Ты в зеркало себя видела?

Собеседник, точнее, собеседница швырнула трубку так, что его мобильный затрещал на весь переулок.

— Видала? — сказал он Елене. — Еще обижается!

— Ну, ты тоже: что это за намеки на внешность?

— Так если она на мужика похожа? Пусть на маму с папой обижается, а не на меня! Типичный мужик, и фигура мужская. И профессия мужская — она гонщик! Слушай, а вдруг она транссексуал? — Митя по-настоящему испугался, даже немного побледнел.

— А ты не понял? — осторожно спросила Елена. — У вас ведь была… это… интимная связь?

— Да сейчас такая медицина, что не догадаешься никогда! Тем более, если деньги есть. А у нее есть. Но она их не тратит! Лена, я такого разводилова никогда раньше не встречал! Даже самая жадная из моих бывших подружек — хохлушка-стриптизерша — и та больше церемонилась. А эта как насела! На норковую шубу меня развела, на кольцо Картье. Ну, это, как говорится, ладно, это подарки в тему, но тут она потребовала набор кастрюль «Цептер»! Я у нее спрашиваю: «Зачем тебе кастрюли? Ты даже яйца варить не умеешь! Мы каждый вечер в ресторан ходим!» Нет, купи кастрюли и все! Ужас! Она ведь так же и в салоне своем работает — я с ней в автосалоне познакомился — как насядет, не отвяжешься! Они ее ценят… — Он задумчиво посмотрел на Елену. — Видишь, как люди работают? А ты? Где была, рассказывай.

— Ездила в Фонд детей-сирот. Хотела предварительно поговорить, все подготовить, завтра съемки.

— Прямо сейчас тебя разоблачим? — Он сделал вид, что собирается звонить. — Или дождемся чистосердечного?

— Да звони! — обиделась она. — Меня там даже чаем напоили!

Митя задумался: деталь показалась правдоподобной.

— Ну, ладно… Я ведь тебя искал. Надо Лежаеву речь написать. Проникновенную. Свяжись с его новым пресс-секретарем, ты его знаешь — он раньше у лежаевской жены в фирме работал. Костик, такой, с большой пулей в голове. У меня на столе в ежедневнике есть его мобильный телефон. Так и записано: «Константин», в скобках «от Лежаева». Как найдешь телефон, свяжись с ним. Он тебе все популярно расскажет: о чем писать, как писать. И чтоб с работы не уходила, пока не сделаешь!

В редакции царило оживление, связанное с отсутствием начальника. Уже притащили вина, водки, докторской колбасы. Операторы у себя в комнате от радости надышали так, что окна запотели.

Пить еще не начали, но редактор Ольга была пьяна. Елена давно замечала, что Ольга напивается даже одним видом бутылки. Народ суетился у столов, ей помахали рукой, но особо не звали — она в таких попойках участвовала раз в год, не чаще. Елена прошла мимо, миновала секретарский пост, открыла дверь в Митин кабинет.

Характер Мити — холостяка, вступающего в стадию климакса, — на его рабочем месте был виден особенно хорошо. Все здесь носило признаки шизоидности: фотографии голых баб, развешанные по стенам, бутылки с коньяком в пустом аквариуме, собрание сочинений Диккенса на полу. Диккенса Митя читал, когда сильно напивался аквариумными запасами и падал. Еще здесь стояла софа апельсинового цвета и деревянный негр в натуральную величину. Причем, комната всегда была убрана — Митя считался маниакальным чистюлей.

Почерк у него тоже был — не бей лежачего. И самое странное — всегда разный. Часть ежедневника напоминала журнал, заполненный рукой учительницы младших классов, часть — дневник серийного маньяка-убийцы. Искать нужную запись в ежедневнике было очень трудно, тем более, что у него каждое второе имя сопровождалось примечанием «от Лежаева». Дел, не связанных с хозяином и благодетелем, в Митиной профессиональной жизни почти не было.

— Вот и Константин, — пробормотала Елена, убрала руку с ежедневника и достала электронную записную книжку.

Почувствовав свободу, ежедневник перелистнул обратно несколько страниц, и открылась еще одна запись «от Лежаева». Елена заметила ее краем глаза и почему-то сразу напряглась. Что-то в этой записи было не то.

Она придвинула ежедневник к себе.

«Евгений Евгеньевич (от Лежаева), — было написано почти на весь лист, видимо, второпях. — 196 — 84–00».

— Какой-то телефон знакомый, — произнесла Елена.

— По-здрав-ля-ем! — вдруг хором завопили сотрудники за дверью. Оказывается, праздновался чей-то день рождения.

— Ну да! — сказала она. — Это год и месяц моего рождения. Я уже видела этот телефон. Он был на визитной карточке фирмы по ландшафтному дизайну. Той самой фирмы, что вскопала мой огород! Но откуда этот телефон у Мити?

Сердце резко стукнуло, затем сделало неожиданную паузу и только через секунду, не раньше, стукнуло снова. Точнее, даже не стукнуло — а провалилось с трепыханием и противным скрипом. В последнее время от всех этих переживаний ее стала мучить аритмия. Провалы ритма были нечастыми, но такими сильными, что после них она кашляла.

Очень странным было не только появление этой записи, но и то, как неведомый Евгений Евгеньевич идентифицировался в ежедневнике: он был «от Лежаева».

То есть его работник? Но, значит, Лежаев в курсе той истории, что происходила, да и продолжает происходить с ней? Это его человек разнес ее дом в Валуево? Зачем?! Или история с домом не имеет никакого отношения к убийству Штейнера? Но что могли искать у нее люди Лежаева?

Первым ее побуждением было немедленно позвонить Мите и потребовать объяснений — она даже подняла трубку. Но потом затормозила.

Ей вдруг пришло в голову, что это Митя отправил ее в Новосибирск. Это была его идея — выяснить обстоятельства увиденного одиннадцать лет назад убийства. Он объяснял свою настойчивость желанием освободить ее от наваждения, но чем была его настойчивость на самом деле?

Тут же неприятно припомнилась лежаевская навязчивость после происшествия в гостинице, его любопытство по поводу украденной рукописи, непрерывные расспросы о жизни, о прошлом, о доме в Валуево. Да и потом, в Москве, он добродушно, но непреклонно отслеживал ее работу, ее перемещения — она объясняла это обычной придиркой работодателя, правда, раньше Лежаеву не свойственной.

Зачем Митя направлял ее к генералу Андриевскому, если знал, что за ней следят люди Лежаева? Зачем он разыграл эту нелепую сцену?

А приход адвоката — был ли он на самом деле? Ведь это она подсказала Мите, что ею интересуются и, следовательно, кто-то мог к нему приходить. Зачем был нужен визит этого адвоката, если Лежаев и так мог расспросить Митю о ее прошлом? Значит, визита не было?

Все было непонятно!

Она тоскливо посмотрела в окно: там шел снег. Огромными теплыми хлопьями он опускался на подоконник и немедленно таял — она очень любила такую погоду. В голове тоже шел снег: белые листы бумаги летели сверху вниз, потом снизу вверх, они складывались в стопки, а затем подлетали на невидимом ветру и все повторялось сначала.

Сильно захотелось спать. Она опустила голову на руки и посидела так несколько минут, наблюдая за полетом снега за закрытыми веками.

И тут ей пришла в голову одна почти смехотворная мысль: что она знает, почему все произошло. Знает, с кем произошло, знает, как произошло — и знала это всегда.

Ведь что означает увидеть финал истории? Почти то же самое, что и увидеть всю историю.

Это из начала могут вырасти тысячи финалов. Это начало открывает миллион возможностей для того, кто участвует, и того, кто наблюдает. Она же видела конец, и во всех своих непрерывных размышлениях, тревогах, испугах забыла об этом — о том, что история была завершена одиннадцать лет назад, завершена строго определенным образом и нет никаких надежд на то, что она была завершена иначе.

Ей казалось раньше, что неприятности связаны с тем, что кого-то напугало ее знание. Но теперь картинка внезапно проявилась с другой стороны: а что, если ее знание для него — не опасная правда, а докучливая ложь?!

И все эти глупости, что случились с ней в последнее время, идут от того, что кто-то не верит в финал этой истории. Не верит, что она его видела! Верит во все что угодно, но только не в это!

И в этом вся загвоздка.

Глава 18

ВИКТОР СЕМЕНОВИЧ, ЗДРАВСТВУЙТЕ!

История ограбления, произошедшего в Иркутской области одиннадцать лет назад, интересовала в эти дни не только Елену Дмитриевну Корнееву.

Нет, следователь прокуратуры Терещенко определенно оказался добросовестным человеком. Он тоже перерыл все газеты того периода и даже сделал специальный запрос, чтобы выяснить дополнительные детали.

По сравнению с Еленой Дмитриевной, он узнал немало нового.

Золото до сих пор считалось не найденным, и это, в сущности, было одной из особенностей дела — и удивительной особенностью, надо признать. Ограбления, подобные этому, происходили в золотодобывающих районах нечасто, хотя не было никаких препятствий для того, чтобы устраивать их чуть ли не каждый день.

Еще со времен, описываемых в книге «Угрюм-река», старательские артели представляли собой полукриминальные сообщества, нравами напоминавшие Дикий Запад. Даже при социализме это был мир, живший по своим законам. Кооперативы разрешили вроде бы для разработки небольших месторождений, эксплуатация которых государственными предприятиями считалась нецелесообразной. Однако прошло немного времени, и огромные взятки настолько укрупнили месторождения, отдаваемые артелям, что государство стало выделять и те россыпи, где золото можно было грести лопатой и даже бульдозером.

Разумеется, там крутились бешеные деньги. На гигантских территориях, отделенных друг от друга сотнями необжитых километров, можно было делать, что хочешь, и воровать, сколько хочешь — вот только вывезти золото было трудно. Ведь из Бодайбо трудно выбраться и без всякого золота.

Большинство крупных краж, совершенных в этом регионе, не удались именно по этой причине. Рано или поздно слитки находили. В основном, в тайге, в тайниках. Они были зарыты до лучших времен, но лучшие времена для грабителей не наступали. Иногда их ловили при попытке сбыта, иногда находили на квартирах. Случай с Е.Е. Комаровым, в пороге чьей «Нивы» обнаружили спрятанное золото, показывал, насколько умудренными были местные милиционеры.

Поэтому бесследная пропажа ста килограммов золота поразила тогда преступный и правоохранительный мир на огромной территории от Иркутска до Новосибирска. Куш был невероятный. Как его умудрились вывезти на большую землю, какие силы при этом были задействованы, невозможно было даже представить. Упорно поговаривали об участии милиции, речного флота и даже КГБ. Намекали на руководство области.

Теперь было хорошо видно, что следователи копали очень серьезно. По крайней мере, Терещенко обнаружил, что личность Штейнера внимательно изучалась иркутской опергруппой. Наверное, только безвременная смерть уберегла его от допросов.

Оперативники тогда выяснили, что дядя Штейнера по отцу — работник старательской артели, базирующейся недалеко от Кропоткина — в конце мая и начале июня несколько раз связывался с племянником по телефону, после чего тот начал хвастаться скорым богатством. Также выяснилось, что в начале июня, то есть примерно в те дни, когда произошло ограбление, Штейнер отлучался из Корчаковки в неизвестном направлении. Правда, потом появилась информация, что он ездил на Алтай к друзьям. Этой информации не очень поверили, поскольку имелись показания дядиной соседки. Она заявила, что примерно в те дни, когда Штейнер якобы гулял на Алтае, его дядя сказал ей при встрече, что собирается вечером выпивать с человеком из-под Новосибирска, которого давно не видел — то ли родственником, то ли приятелем.

«Случайно встретил у нас в Кропоткине!» — поделился он с ней. Соседка, однако, ему не поверила.

«Наш Кропоткин — это не то место, где можно случайно встретить человека! — заявила она. — Здесь не Ялта. Это к нему специально кто-то приехал».

Самое странное, что Штейнер-старший вообще молчал об этом визите. Он заявил, что соседка все напутала, что пить он собирался с мужиками, приехавшими из тайги. За дядей упорно следили, все его связи отрабатывались, но никаких доказательств его соучастия в ограблении найдено не было. В конце концов, почему бы ему и не звонить единственному племяннику, тем более, что сам он родом был из Корчаковки и «еще качал пацана на руках, когда тот пешком под стол ходил». Последнее, как следовало из приписки на полях, было враньем.

Задержание Комарова фактически разрушило все с трудом наведенные мосты. Наверное, следователи на радостях решили, что дело раскрыто. Осталось только поднажать на задержанного, и все пойдет, как по маслу.

Однако они ошиблись. Е.Е. Комаров, при задержании произведший впечатление лоха, оказался тертым калачом — опытным и матерым преступником, полжизни отсидевшим в тюрьме за крупные мошенничества.

В общем, доказать его соучастие в ограблении тогда тоже не удалось. Выходило, что человек, похожий на замначальника артели, просто нанял его для перегона машины. Комарову дали пять лет. А золота не нашли. Наверное, это был крупнейший провал за всю историю милиции Ленского региона.

Теперь у Терещенко было ощущение, что он держит в руках клубок, из которого торчит не одна ниточка, а двадцать. Идти нужно было по двадцати дорожкам одновременно.

Закончив проверку дела об ограблении, он принялся за поиски Виктора Семеновича Антипова.

Оказалось, что это неуловимый персонаж. Ни в одном из исправительных учреждений Антипов В.С. на данный момент не числился. Более того, последний раз он освободился в девяносто первом году и с тех пор, видимо, вел себя законопослушно.

Терещенко рванул в Корчаковку, чтобы побеседовать с бывшим участковым, но перед закрытой дверью вспомнил, что тот уехал в тайгу. Пришлось общаться с Долгушиной. Она долго возмущалась, кричала, бегала к комоду и обратно, вспоминала умершего мужа, но бумаг на дом не нашла.

Надо было искать официальным путем. При этом единственный след, оставленный Антиповым за последние годы, вел от проданного дома. Терещенко решил начать поиски отсюда, и сразу же стало ясно, насколько сложно найти концы сделки, совершенной на заре приватизации. Все тогда было другим! Его гоняли из одной конторы в другую, и он потерял на этом несколько дней.

В конце концов, он не выдержал и обратился к бывшей подружке — директору крупнейшего в Новосибирске риэлторского агентства, хорошему юристу.

— Да что ты! — Она махнула рукой. — Я сейчас сама вспоминаю, как проводила сделки даже не в девяносто втором — это уж совсем палеолит! — а в девяносто пятом! Вот веришь: то, что ни одна сделка не была опротестована — это чистое везение! Господи, я однажды продавала квартиру одной женщины, которая жила в Канаде. Я продала ее по доверенности, которую даже не заверили в тамошнем посольстве! Доверенность была на бывшего зятя! Смех и грех! Сейчас бы без личного приезда этой тетки никто из риэлторов на квартиру и не взглянул! — Она засмеялась.

Они сидели в кофейне и ели эклеры с шоколадом. Уютно пахло кофе и выпечкой, за окном шел снег.

— Но в общем-то, вот что я думаю… По закону это возможно, — произнесла она уже серьезно. — И такое даже бывало, насколько мне известно… Видишь ли, нотариуса в колонию, понятное дело, не приглашают, его функцию там выполняет начальник исправительного учреждения. А он не всегда все оформляет правильно. И чем удаленнее колония, тем больше может быть ошибок. Но самое страшное — другое: очень трудно доказать, что согласие заключенного было получено без принуждения, что его не били при этом, не запугивали. А там ведь ушлые ребята…

Подруга-риэлтор как в воду глядела. Оказалось, что сделка тогда была зарегистрирована неправильно, и получалось, что Долгушина не зря боялась расспросов московской журналистки — она, действительно, жила в доме незаконно.

Пришлось снова навестить бабку и в этот раз нажать на нее по-настоящему. Терещенко надеялся, что у нее сдадут нервы. Так и вышло.

Из комодов полетели все вещи. Долгушина даже слазила в подпол, не переставая плакать и причитать. Видно было, что она испугана.

Помогла невестка. Из глубин огромного платяного шкафа она достала справку из сберкассы о том, что сто пятьдесят тысяч рублей переведены в девяносто третьем году на книжку Антипова В.С., а также договор купли-продажи, заверенный каким-то уже не существующим нотариусом. В договоре невнятно упоминалась доверенность, оформленная в одной из омских колоний и подписанная ее начальником. Это и были все доказательства того, что дом куплен на законных основаниях.

Доказательства казались хлипкими. Поскольку все российские колонии от Антипова успели откреститься, следовательно, подпись начальника на доверенности была липовой. Терещенко не верил, что Долгушины осмелились внаглую красть дом своего соседа — скорее всего, они сами были по каким-то причинам введены в заблуждение. Тем не менее он форсировал свое возмущение, поскольку твердо решил воспользоваться растерянностью Долгушиной и заодно выяснить то, о чем просил его Михайлов.

— Значит, вы испугались, когда московская дамочка стала вас расспрашивать о доме, — вкрадчиво сказал он. — Понятно! Было чего пугаться. Живете-то незаконно. А вдруг Антипов умер? И эта дамочка его единственная наследница?

— Да это все муж мой! — завопила Долгушина. — Чтоб ему на том свете припекло! Я разве в этом соображаю?! Он прибежал домой такой радостный, говорит: «Антипов надолго уехал! Спрятаться он решил! Ему больше здесь показываться нельзя, ищут его! Но ему деньги нужны срочно! Он дом решил продать, давай купим?»

— Когда это было?

— А я помню, когда?!

— В конце девяносто второго, — подала голос невестка. — Я тогда беременная вторым ходила… Аккурат, когда Штейнера убили, я забеременела… Измучились мы в одном доме жить. Тесно было…

— Откуда ваш муж узнал об этом?

— Говорил он с Антиповым.

— Где, когда?

— Не знаю. Не помню… Помню, что прибежал с вытаращенными глазами. А у Антипова дом очень хороший. Нестарый, планировка правильная. Просторный дом, и бревна просто каменные. У меня муж всегда этому дому завидовал. Мы двести долларов всего заплатили.

— Flo получается, что вы купили дом у Антипова, когда он уже сидел в тюрьме? Вы же говорите, по доверенности из тюрьмы покупали?

— Да вроде бы!

— Не успел Антипов спрятаться, посадили его, — снова влезла невестка. — Мы так поняли.

— Зачем же продавал тогда?

— Папа сказал, что он никогда в Корчаковку не вернется. Здесь его всегда будут ждать.

— Кто?!

Они странно переглянулись.

«А эта дамочка неглупые просьбы из своей Москвы шлет!» — с неприятным чувством подумал Терещенко.

— Слушайте, если я сейчас начну все выяснять сам, то могу навыяснять то, чего бы вам и не надо, — проникновенно сказал Терещенко. — Давайте вы ответите на мои вопросы, и я после этого уйду. Напоминаю, что расследую я покушение на убийство вашего участкового Михайлова.

— Да это-то при чем?! — застонала Долгушина-старшая.

— Вы купили этот дом по липовым документам, ладно. Вы почему-то были уверены, что Антипов в Корчаковку больше не сунется…

— Так папа сказал! — крикнула невестка.

— Оставьте папу в покое! Вы не только с папиных слов знаете, что Антипова здесь могли ждать, правильно?

Две напуганные женщины стояли у стены и смотрели на него, как кролики на удава.

— Ну, вот что. — Он сделал вид, что собирается встать. — Надо вернуть собственность хозяину. Антипова уже никто не ищет, пусть возвращается в свой родной дом.

— Ищут! — возразила старшая Долгушина.

— Кто?

— Этот человек.

— Какой?

— Он появился незадолго до смерти мужа. Это был его знакомый. Он у нас даже ночевал. Они с мужем шептались, потом он уехал. А муж сказал, что Антипов, действительно, натворил делов… То есть правильно он тогда все почувствовал. Ох и чутье у него было!

— Что это был за человек?

— Обычный человек. Две ноги, два глаза, — довольно ядовито ответила старуха.

— Блатной?

— Не знаю.

— Ваш муж ведь сидел?

— Сидел. Но по глупости.

— Говорят, он смотрящим был?

— Много чего говорят… На покойника теперь можно вешать что угодно.

— Чего этот человек хотел?

— Он сказал, что Антипов еще захочет сюда вернуться. И что если он вернется, то ему надо обязательно позвонить.

— Вы должны были ему позвонить? Или сам Антипов?

— Он сказал: «Все равно». Еще он сказал, что если кто-то будет Антиповым интересоваться, мы тоже должны ему сообщить.

— И вы послушались! Вы такая послушная?

— Он денег оставил, — сказала невестка.

— Сколько?

— Сто долларов. Сказал, еще даст, если надо.

— И кто интересовался Антиповым за это время? — спросил Терещенко.

— Никто. Первая эта девка московская.

— Значит, поговорив с ней, вы побежали к автомату и позвонили по этому номеру? За столько лет он не изменился? Это был новосибирский номер?

— Нет, американский! — съязвила старуха. — Новосибирский, какой же еще. А изменился он или нет, я не знаю. Я сказала, как он просил: что я из Корчаковки, что Антиповым интересовалась молодая девка, которая приезжала на машине. Номер машины сноха записала. Там сказали: «понятно» и трубку повесили.

— Кому еще вы звонили?

— Михайлову. Тоже рассказала об этой девке. На всякий случай… В газетах пишут, что целые банды орудуют, убивают стариков, дома их захватывают.

— Тащите этот номер, — приказал Терещенко.

Старуха, словно ждала, достала из кармана халата скомканный листочек. На нем был обычный новосибирский номер, без имени.

— Что же он в бега-то подался — Антипов? — спросил Терещенко, разглаживая листок.

— Да он всю жизнь в бегах! — сказала Долгушина. — Он здесь больше года и не жил никогда. Правда, в тот раз, как приехал, заявил: «Теперь, наверное, осяду. Надоело мотаться!» Ну, человек предполагает, а Бог располагает… Такую судьбу выбрал. Мой вон тоже, только размечтался ребенка на коленках покачать, — она кивнула в сторону невестки, — так сразу сел… У нас тут много таких.

— А что за распря у вас с Антиповым вышла незадолго до убийства Штейнера?

— Вон что вспомнили! — Старуха скривилась. — Мало ли из-за чего соседи ругаются! Его пес моих кур перегрыз… А ты бы обрадовался?

— Собаку тоже, говорят, загрыз?

— Нет, этого не было. Врать не буду…

— Вы даже участковому жаловались, да?

— На Антипова? Что я, дура, что ли? Мне муж покойный башку бы свернул! Так просто сказала по-соседски. Он извинился, стал пса привязывать.

— А где теперь этот пес?

— Да подох он давным-давно. У нас за забором похоронен.

— Вы дом с собакой купили, что ли?

— Нет, — она задумалась и вдруг удивленно глянула на сноху. — Мы его за забором нашли. Он там дохлый валялся. Землей забросали и все.

— Вот откуда взялась информация о дохлом псе… — сказал Терещенко и встал. — Значит, это не ваша была собака, а антиповская… А Антипов где был в это время?

— Черт его знает где! Вообще-то, странно… Он пса любил. Что ж он его сам не похоронил?

— Да сбежал он тогда, мама! — не выдержала сноха. — Ничего вы не помните! Смылся, словно ему пятки скипидаром намазали!

— Вы были на опознании Штейнера? — задал Терещенко свой последний вопрос. Он уже стоял у дверей, женщины смотрели на него с нескрываемой радостью.

— Была, — сказала Долгушина. — Но так, глянула с порога. Там столько крови было, что я боялась ближе подходить. Я его самого не видела. Сказала: «Мужа спрашивайте! Он мужик, ему мертвяки не страшны».

— А я вообще беременной была! — сообщила сноха.

Долгушина кивнула.

— У нас болтали потом всякую ерунду, — вдруг призналась она. — Что мертвого Штейнера никто толком и не видел! Только мой муж да Антипов, а им, мол, веры нет! Штейнер ведь незадолго до смерти хвастался, что дело одно хочет провернуть, только после такого дела надо пластическую операцию делать, во как!

— Ему верили?

— Мой муж не верил. Смеялся. А народ болтал!

— Но на опознании же мать Штейнера была!

— Так она же блаженная! Дурочка! Она даже по-русски разговаривать не умела! Ее еще в детском доме по голове сильно стукнули. Но красивая была. Отец Штейнера и соблазнился. А она взяла и забеременела! Он тогда сильно боялся, что ребенок тоже дурачком родится. Но обошлось.

— Ну, он немного дураком-то был! — не согласилась сноха.

— Не больше, чем твой муж! — парировала старуха. — Так что по Корчаковке долго слухи бродили. К нам ведь еще потом из Иркутска милиция приезжала. Оказывается, дядька Штейнера, он тоже наш, корчаковский, в каком-то ограблении подозревался. Вот и стали люди смекать: а не сховался ли молодой Штейнер, не разыграл ли всю эту историю?

— Бред собачий! — возмутилась сноха.

Терещенко вздохнул.

— А как же участковый? — спросил он. — Он-то Штейнера знал.

— А участкового не было! — сказала Долгушина. — Он намного позже появился. По-моему, труп уже увезли.

— Да нет, мама! Опять путаете! Он приехал поздно, это правда, но Штейнер еще в доме лежал.

— Да ты-то откуда знаешь?! Ты за огородом блевала в это время! У нее токсикоз тогда страшный был, — радостно пояснила Терещенко старуха.

— Да был участковый на опознании! Вы не слушайте ее! Все эти разговоры о том, что не Штейнер убит был — это сказки. У нас народ до того впечатлительный, вы себе не представляете! Как они еще инопланетян не видят, я удивляюсь!

Приехав на работу, Терещенко первым делом стал выяснять, кому принадлежит записанный на листочке телефон. Когда узнал, натурально вытаращил глаза. Это был номер представительства компании «Витимские золотые прииски». Товарищи из ОБЭПа эту фирму хорошо знали: несколько раз проверяли, пытаясь найти криминал, но там все было в норме — конечно, учитывая некоторую размытость норм, свойственную крупному бизнесу последних лет.

Он пробежал глазами разные фамилии, адреса, данные проверок — ничто его не заинтересовало. Обычная частная компания, обитающая в районе Бодайбо уже несколько лет. Вроде бы участвовала в приватизации некоторых государственных предприятий региона… Мелкие экономические нарушения… Неуплата налогов… Все как у всех.

За этим занятием его и застал Михайлов. Пострадавший по делу, которое вел Терещенко, зашел в кабинет веселой и энергичной походкой, с довольным лицом и румяными от мороза щеками.

— На пострадавшего не тянешь! — Терещенко улыбнулся, заражаясь его весельем, отложил бумаги в сторону, уселся поудобнее, откинувшись на спинку стула. — По-моему, я зря теряю время! Такой бугай: подумаешь, по голове стукнули!

— Если бы ты знал, как хорошо жить! — весело сказал Михайлов, усаживаясь напротив. — Ходил сегодня: руки действуют, ноги действуют, снег под ногами хрустит… Нос дышит! Это надо же, какой мир создан! Красивый до невозможности! Я себе сегодня клятву дал: если меня хоть какая-то ерунда расстроит, например, незачет или задержка зарплаты, я себе нос откушу!

— И куда ты сегодня ходил? — все еще улыбаясь, спросил Терещенко.

— Да куда только не ходил! Снова копался в деле Штейнера, и нашел-таки то, что нужно! Была машина!

— Какая машина?

— В то утро в Корчаковке стояла машина! Причем, фургончик. «РАФ». Помнишь такую марку? Но стояла она не на улице, а на бетонном мосту под насыпью! Свидетель из первого дома ее заметил. Первый дом — единственный, из которого просматривается переезд. И просматривается только из туалета! Там свидетель и находился. Все это есть в деле. Разумеется, на эти показания вообще не обратили внимания, поскольку бетонным мостом обычно пользуются те, кто не доезжает до Корчаковки, а сворачивает чуть раньше. Это ведь единственный мост и единственный переезд через железную дорогу на много километров!

— Но все-таки странно, что эта машина стояла там рано утром. На это нужно было обратить внимание.

— Ну, там и не на такие странности не обратили внимания! Но здесь-то как раз ничего особенного. Дело в том, что машина пережидала поезд!

— Какой поезд?

Глаза Михайлова торжественно блеснули. Он был страшно доволен собственной проницательностью.

— Да тот поезд, в котором ехала моя московская знакомая!

— Слушай, вот как раз о твоей московской знакомой я и хотел поговорить!

— Подожди! Я доскажу. Поезд остановился в неположенном месте и в неположенное время. Человек из первого дома, увидев машину, решил, что она просто пережидает, когда освободится путь. Что было потом, он не знает, так как отправился досыпать дальше.

— А ты не обратил внимания, что слишком многие в деревне не спали на рассвете семнадцатого августа?

— Обратил! Давно уже обратил! Более того, это было ровно в половину пятого. Многие люди проснулись в это время. Но почему? Может, какие-то биотоки передаются на расстоянии?

— Михайлов, я тебя умоляю!

— Хорошо, давай будем материалистами! Может, Штейнер все-таки кричал?

— Его убили в пять, не раньше.

— Ты так веришь экспертам? — Михайлов скептически поморщился.

— Других заключений у меня нет… Может, они проснулись из-за того, что остановился поезд? Там ведь никогда не останавливаются поезда. Поезд должен страшно скрипеть, когда тормозит. Вот тебе и объяснение!

— Да в деле есть объяснение! — ликующе сказал Михайлов. — Что мудрить-то? Там прямо сказано: Долгушина проснулась из-за выстрела! Может, и остальные тоже?

— Ну, — протянул Терещенко. — И что это нам дает? Кто-то испытывал ружье… Все, что мы узнали — это то, что он испытывал это ружье в половину пятого. Тоже, получается, не спал… Прямо коллективная бессонница!

— А у меня ощущение, что здесь спрятана какая-то важная вещь, — признался Михайлов. — Какая-то информация, которую нужно расшифровать…

— Ну так расшифровывай давай.

— У меня еще голова болит! — обиделся Михайлов. — И потом, кто из нас следователь, а кто потерпевший?

— Слушай, Мишаня, — Терещенко кашлянул, потер кончик носа, расправил загнувшиеся бумаги на столе. — Следователь, как ты правильно заметил, я. Поэтому давай все-таки поговорим о твоей московской знакомой.

— Ну давай, раз она тебе покоя не дает.

— Я тут поузнавал кое-что. — Терещенко снова кашлянул. — И чем дальше, тем больше у меня вопросов.

— Как это поузнавал? — Михайлов смотрел на него, не моргая. Вся его радость испарилась, будто ее и не было. — О ком поузнавал?

— О ней.

— Но какое ты имел право узнавать что-то о моей знакомой, если я тебе сам о ней рассказал? Моих слов тебе было недостаточно?

— Она с самого начала показалась мне подозрительной. Я от тебя этого, кстати, не скрывал. То, что я узнал, укрепило меня в подозрениях.

— Я не хочу этого слушать. — Михайлов встал, но Терещенко тоже очень быстро поднялся и успел схватить его за рукав.

— Разве это правильно? — спросил он. — Зачем ты прячешься от правды? Ты не поленился сходить в одиннадцатилетнее прошлое, ты получил по голове на обратном пути — я думал, ты смелый человек.

— Ты своих детей лови на такие штучки! — неожиданно зло сказал Мишаня, вырывая рукав. — Она обратилась ко мне за помощью. Это она не поленилась сходить в одиннадцатилетнее прошлое. И ее любопытство, возможно, откроет правду. Ты хочешь наказать ее за это любопытство? Так получается?

— А если у вас разные мотивы для любопытства?

— А если тебе завтра захочется поузнавать что-то обо мне? Ведь я подозрительно любопытен! И чем дальше, тем больше узнаю об этом деле! Скоро моя осведомленность будет свидетельствовать не о том, что я целый месяц копался в архивах, а о том, что я участвовал в убийстве Штейнера.

— Не передергивай!

— Я не передергиваю! Тебе показалось подозрительным, что она многое знает о деле. Тебе кажется недостаточным то объяснение, что она просто все видела своими глазами. Ты ведь сейчас хочешь привести мне доказательства ее соучастия, не так ли?

— Ты очень догадливый! И ты сам об этом думал, еще до меня! Но ты отказался от этой версии, потому что эта женщина тебе понравилась. Ты не стал копаться. А я стал! Не хочешь выслушать, что я накопал? Ты боишься? Твое упорство выглядит смешным, ведь эта женщина тебе не сестра, не жена, ты о ней ничего не знаешь! Ты просто хочешь, чтобы она была честной, вот и все. Я могу ошибаться, и тогда все получится, как ты мечтаешь. Но если я не ошибаюсь, то я ведь не остановлюсь. Ты узнаешь ту же правду, но только позже. Так какой смысл отказываться меня выслушать?

— Да валяй! Рассказывай! — Михайлов развалился на стуле, всем своим видом показывая готовность выслушать любую чепуху. — Не боюсь я никакой правды!

— Хорошо… Ты, может быть, удивишься, но нет никаких доказательств, что Елена Дмитриевна Корнеева видела что-то из окна поезда.

— Кроме той мелочи, что она все из этого окна видела!

— Можешь шутить, сколько тебе угодно! Но лучше посмотри на факты отстраненным взглядом. Единственное доказательство — это ее слова, что она что-то видела из окна. Хочу заметить, что никакой суд такого доказательства не принял бы. Если отбросить рассказанную ею историю, останется только то, что эта женщина откуда-то знает, что семнадцатого августа девяносто второго года в Корчаковке произошло нечто, так или иначе связанное с Виктором Сергеевичем Антиповым и, возможно, с крупным ограблением в Бодайбо. Но эту осведомленность невозможно объяснить увиденным из окна.

— Она с этим согласна. Она этого тоже пока не может объяснить.

— Ты считаешь, что эти объяснения у нее появятся? Неужели ты веришь, что тут вообще могут быть какие-то внятные объяснения? Мишаня, ты учишься в университете!

— Ради Бога, не трогай мой университет!

— Эта женщина три месяца назад приехала в Корчаковку и стала рассказывать совершенно невероятную историю о том, что на ее глазах какая-то медсестра утопила какого-то мужчину. Мы теперь пытаемся найти разные объяснения, а они трещат по швам, неужели ты не видишь? Она навязывает нам эту работу, утверждая, что и сама точно так же мучилась десять лет. А если это маскировка? А если это придумано для того, чтобы спрятать свой интерес? Кстати, первое впечатление — обычно самое верное. Первое впечатление вашей Долгушиной было такое: этот бред придуман для того, чтобы спокойно поинтересоваться домом.

— Ты веришь Долгушиной!

— Она прожила жизнь, между прочим! И, если уж на то пошло, прожила жизнь в Корчаковке! А если она права? Если все это действительно ложь — весь этот рассказ о медсестре и каталке?

— Да ты же видел каталку, ты сам рассказывал!

— Ну, так и она могла ее видеть! Эта каталка стояла в сарае с незапамятных времен, я специально выяснил у предыдущих хозяев. Дом им достался уже с каталкой.

— Штейнер не был медиком.

— Эта каталка всегда была у него! Я поспрашивал старожилов: он купил ее по дешевке на барахолке, сказал, что будет перевозить на ней картошку. А потом и вовсе перенес в дом. Он на ней обедал! У него стола не было! Это сказал мне ваш Степка-алкоголик!

— И это кажется тебе более правдоподобным!

— Да. Более правдоподобным, чем медсестра в вашей деревне. Я увидел эту каталку сейчас, а твоя знакомая могла видеть ее раньше. А что, если она просто была в Корчаковке раньше? А если она видела каталку, значит, была у Штейнера дома! Причем тогда, когда сам Штейнер еще был жив! А если и не была, то представляет того, кто хорошо знает вашу деревню и у кого остались здесь интересы. Ты знаешь, кто недавно купил дом Штейнера?

— Понятия не имею!

— Какой-то москвич по фамилии Иванов. Но знаешь, кто платил за него? Коммерческий банк «Отрада», в котором, кстати, обслуживается некая частная телекомпания из Москвы. Тебе назвать эту телекомпанию? Это ее телекомпания!

— Мало ли кто может обслуживаться в московских банках!

— Мишаня, пойми: эта история спланирована и разыграна, как по нотам. Не было никакой Елены Дмитриевны Корнеевой в девяносто втором! Она появилась после многолетнего перерыва — вместе с новым паспортом, в конце августа! До этого абсолютно никто не знает, где она жила и чем занималась! Даже фамилия у нее тогда была другая! Новый паспорт ей делали по блату! Она прилетела сюда зайцем на самолете? Какая чушь! Она придумала это для того, чтобы объяснить отсутствие паспорта и заодно запутать всех относительно настоящих сроков своего пребывания в Новосибирске!

— Кого сейчас могут интересовать эти сроки?!

— Сейчас никого! Но тогда, одиннадцать лет назад, если бы кто-то захотел выяснить, где была эта женщина в конце августа, он ничего бы не определил!

— Но зачем это нужно было выяснять?

— До этого мы дойдем. Обрати внимание, кстати, что покойная подруга твоей Елены, Покровская, являлась важным и единственным свидетелем того, что Корнеева долго находилась в Новосибирске, что у нее здесь был приятель. Покровская все перепутала? Но кто это утверждает? Только заинтересованное лицо — твоя Корнеева! Покровская-то, кстати, погибла! А если она говорила правду? Если Корнеева, действительно, скрывала и приятеля и свое пребывание в Новосибирске, если она продолжает скрывать это и сейчас? Ты знаешь, что она медсестра в прошлом?

— К чему ты клонишь?

— А ты не понимаешь? Дамочка с плохим воображением пишет плохой детектив, в котором обвиняет в несуществующем преступлении свою подругу, но при этом проговаривается то там, то здесь: я участвовала, я была, я видела. Это могла быть и я!

— Ты сумасшедший!

— А ты слепой. Ты знаешь, что через полгода после августа девяносто второго Елена Дмитриевна Корнеева всплыла в Москве уже в совершенно новом качестве. Это была новая женщина с новым именем, с большими деньгами. Она стала ездить по заграницам, купила прекрасную квартиру и «мерседес», построила загородный дом. Она объездила весь земной шар, отдыхала на лучших курортах и работала только для души. Только! На какие деньги куплена такая свобода?

— На какие деньги Абрамович купил «Челси»? Мало ли где люди брали деньги в последнее десятилетие!

Они помолчали немного. Оба были раздражены и тяжело дышали.

— Иван! — наконец сказал Михайлов. — Я не понимаю одного. Ты обвиняешь ее в каком-то убийстве одиннадцатилетней давности. Но ты же сам утверждаешь, что никакого убийства не было! Тогда в чем проблема?

— Как это не было? А убийство Штейнера? Мы, кажется, выяснили, что расследование этого преступления велось из рук вон плохо? Что не Ордынский с Чуманковым зарезали Штейнера, а кто-то другой. Я думаю, это сделал Антипов.

— Антипов?!

— Да.

— Зачем?

— Чтобы забрать золото, украденное Штейнером в Кропоткине и спрятанное им в Корчаковке.

Михайлов поразмышлял несколько секунд.

— Ну, это вполне возможно, — неуверенно сказал он. — Но при чем здесь Елена?

— Она была соучастницей.

— Она?!

— Ну да. Что мы знаем о ней? Что она могла жить здесь в тот год, работать по специальности — медсестрой. Что у нее здесь был друг…

— Антипов?! Старик Антипов?!

— Почему? Не обязательно. Мог быть и молодой Штейнер. Но дело не в этом. Дело в том, что она была на месте убийства. Она была здесь в половину пятого, поэтому и знает, что в это время возле Корчаковки остановился поезд! Была она в одежде медсестры и с тех пор постоянно боялась, что ее кто-то в этом качестве видел. Для того и придумала свою дурацкую историю. Да ведь ее и видели! Ты разве не помнишь показания Суботниковой? Она сказала: «Я видела женщину-эксперта». Ты спросил: «Почему вы решили, что это эксперт?» Суботникова ответила: «Она была в белом халате». Понимаешь, Мишаня, в показаниях Суботниковой есть одна серьезная неувязка: время. То она говорит, что был рассвет, что в доме было еще темно, то вдруг перепрыгивает через пару часов и получается, что уже чуть ли не девять! А все почему? Потому, что, как ей показалось, она видела участкового. А если она обозналась? Ведь очень многие утверждают, что участковый появился на месте преступления не раньше восьми! В августе по освещению это уже день! Ни о каких предрассветных сумерках и речи быть не может! Но кого она видела на самом деле? Это был высокий, худой человек с темной кожей — Антипов! Тогда все выглядит по-другому. Тогда получается, что она проснулась, как и все, когда остановился поезд. И видела она убийц!

— Но если ты веришь показаниям Суботниковой, то будь добр верить им до конца! Тогда и мертвый Штейнер должен разгуливать по антиповскому саду!

— Это был не Штейнер. Старуха ошиблась. Ее подвели утренние сумерки. Это был третий убийца — сообщник. Не знаю, какова была его роль в этой истории, но тогда он просто наблюдал. А потом спокойно ушел в дом. Это был человек Антипова, его знакомый, потому-то собака и позволила ему гулять по саду!

Михайлов был слишком потрясен, чтобы возражать по пунктам: то один, то другой довод возникал на кончике языка, но тут же таял. Участкового просто переполняло изумление. Наконец, в голову пришло самое главное, самое убедительное возражение.

— Но постой! — воскликнул он. — Даже если ты прав, зачем она приехала сюда одиннадцать лет спустя? Зачем разворошила это гнездо? Ведь, судя по твоим словам, у них так все гладко получилось!

— Да не все, Мишаня! Все золото они вывезти не смогли! Какая-то часть, наверное, до сих пор закопана в саду Штейнера! Поэтому сейчас они этот дом купили и, возможно, уже нашли то, что искали!

Михайлов некоторое время смотрел на него остановившимся взглядом. Так прошло не меньше минуты, Терещенко даже испугался. Но вдруг Мишаня широко улыбнулся, впервые за весь этот разговор.

— Вот оно что! — радостно произнес он. — Это мысль… Слушай, как я тебе благодарен! Ты открыл мне глаза!

— Ты иронизируешь? — осторожно спросил Терещенко, на всякий случай отодвигаясь.

— Нет, Ваня, что ты! Я, действительно, не мог понять, почему за ней следят! Ведь, казалось, дело давно закрыто, и даже если она что-то увидела тогда, то какой это имеет смысл сейчас? Ей никто не поверит, как не поверил ты. Но если до сих пор существует золото, тогда понятно!

Он вдруг размахнулся и ударил Терещенко кулаком в плечо.

— Варит башка-то! — сказал он и ударил еще раз, теперь не так сильно.

— Да не следят за ней, Михайлов! — рассердился Терещенко, потирая плечо. — С чего ты взял, что за ней следят? Она все это придумала! Не было ни ограбления номера, ни ограбления дома — точнее, все это было, но она сама организовала эти мероприятия! А вот что было на самом деле — это попытка убить тебя.

— Это тоже она? — весело спросил Мишаня.

— Нет, не она, а все тот же высокий человек, хорошо знающий особенности деревни.

— И кто же это?

— Да Антипов! Знаешь, я с ним не знаком, но уже сильно соскучился. Так и хочется, наконец, сказать: «Здравствуйте, Виктор Семенович!»

— А почему Антипов прячется?

— А потому, что Штейнер был пешкой в игре. Один он это ограбление не провернул бы. За ним стояли большие и солидные люди. Вряд ли им понравилось, что после удачного нападения на машину старательской артели, после нескольких убийств, после почти невероятного провоза золота на большую землю, кто-то увел у них эти девяносто килограммов практически из-под носа! Нет, таких вещей не прощают. Поэтому смотрящий Долгушин — человек, хорошо знающий новости преступного мира, — и говорил, что Антипову придется после этого долго и упорно бегать по стране.

— Но какую опасность мог представлять я? Суботникова еще одиннадцать лет назад рассказала о том, что видела. Какой интерес ее показания представляют сейчас?

— А почему ты решил, что опасны именно ее показания? Может, ты случайно зацепил что-то другое?

— Что?

— Вспоминай! Я-то откуда знаю!

— Ваня, ты сказал, что она могла быть подружкой Штейнера. Это в порядке бреда?

— Нет, я почти в этом уверен. В доме Штейнера у них был свой человек. Не знаю, обратил ли ты внимание, но некоторые свидетели говорили тогда, что у Штейнера завязывался какой-то роман с городской дамочкой. А что, если эта дамочка появилась там неслучайно? Может, кто-то посоветовал Штейнеру купить мясницкий нож? Может, ему его подарили?

— А отпечатки?

— Насчет отпечатков я пока не знаю. Но ведь Антипов был шишкой в преступном мире. Он мог общаться с беглым Ордынским.

— Ну, ты наворотил, однако!

— Это твоя московская знакомая наворотила, а не я!.. Слушай, я договорился с экспертом. Давай все-таки побеседуем с ним насчет ножа?

— Давай.

Они спустились на второй этаж.

Эксперт был на месте — жевал бутерброды, запивал их кофе из термоса.

— Молодежь? — радостно спросил он. — Жрать хотите?

— Вот, Николай Иосифович, тот самый парень с дыркой в башке! — представил Терещенко Мишаню. — Фигурант.

— Не фигурант, а потерпевший, — поправил эксперт. — А что дырка в башке, так оно даже лучше, Мозги будут проветриваться и никогда не закипят! Нашли что-нибудь по покушению?

— Что там найдешь!

— Да уж. Такие времена наступили, что хоть в каске по вечерам ходи… Зачем пришли? Опять ножами интересуетесь?

— В общем, да. — Терещенко все-таки не выдержал. Взял бутерброд, оглянулся в поисках стакана для кофе. Не нашел, посмотрел на эксперта вопросительно. Тот понял, достал из ящика стола несколько пластиковых стаканчиков. — Спасибо! Ой, горячий какой… Скажите, Николай Иосифович, а не могли в том угаре одиннадцать лет назад посчитать уликой нож, на котором вообще не было никаких отпечатков Ордынского?

— В нашей стране может быть все, что угодно! — строго сказал эксперт. — Но всегда надо понимать: зачем и кому это нужно.

— Ну, надо было найти крайнего, вот и подвели Ордынского под монастырь.

— Ордынский и так был под монастырем. Убийство плюс побег.

— Может, просто хотели поскорее закрыть дело?

— То, чем ты сейчас занимаешься, Ваня, называется онанизм, — ласково перебил его эксперт. — Ты подбираешь нужные тебе объяснения под неудобные факты. Это доставляет тебе удовольствие? Но при чем здесь следствие? Следствие ведется по другим законам. Разумеется, нашим бардаком можно объяснить все что угодно, но разве это дело следователей? Пусть такими объяснениями довольствуются журналисты!

— Факт наличия мясницких ножей и в первом деле Ордынского, и во втором я считаю необъясненным, — сказал Терещенко.

Эксперт важно кивнул.

— Кстати, его дядька, — Терещенко кивнул на Мишаню, — говорит, что убитый Штейнер купил нож на барахолке. Думал, что берет охотничий, но ошибся.

— А кто у нас дядька?

— Бывший участковый Корчаковки.

— Это твой дядька? — с интересом спросил эксперт.

— Крестный.

— Волин — твой крестный?

— Вы его знаете?

— Знаю. Но давно уже не видел. Привет ему передавай… Теперь насчет ножа. Не знаю, где он его купил, но это был точно такой же нож, как и в первом деле. Абсолютно идентичный!

— Такое совпадение — это как? Онанизм? Или необъясненный факт? — злорадно спросил Терещенко.

— Смейся над стариком, смейся… А как Волин поживает? — Эксперт повернулся к Мишане.

— Нормально.

— Странно у него судьба пошла. Он давно мог в управлении работать. Хороший был специалист. Заперся у себя в Корчаковке… Ты тоже там участковый?

— Да.

— И ты тоже, видать, романтик? Почему там сидишь? Несчастная любовь? Это у вас семейное?

— Мне дали льготы для поступления в университет. Как закончу, уйду с этой работы.

— Правильно.

Терещенко наблюдал за ними с ехидной улыбочкой.

— Видишь! — обратился он к Мишане. — Вот как старая гвардия умеет от сложных вопросов уходить! Учись!

— Никуда я не ухожу! — лениво отозвался эксперт. — Что сейчас можно выяснить, одиннадцать лет спустя? Тогда надо было выяснять. Но хочу пролить бальзам на твои раны: дело Штейнера, действительно, старались закрыть как можно быстрее, это ты прав. Но не из-за Ордынского, а из-за золота.

— Золота?!

— Когда Штейнера уже убили, стали ходить слухи, что его дядька из Бодайбо может быть причастен к ограблению старательской артели. Выяснилось, что он со Штейнером в те дни много общался. А выяснили-то когда? Три месяца спустя! Все там плохо сработали. Вот и обделались наши следователи вместе с иркутскими: вдруг, мол, Штейнер и правда был причастен, а теперь он убит, и золота уже не найти. Поэтому и не тянули с расследованием. Когда поняли, что есть хороший кандидат на пьяную драку, вцепились в него зубами и когтями.

— Жалко, что эксперта того найти нельзя, — сказал Мишаня. — Интересно было бы с ней поговорить. Вы не знаете, где она?

— Ну, так это я у тебя должен спрашивать! — вдруг сказал Николай Иосифович, странно глядя на него.

— У меня? — Мишаня даже вздрогнул от удивления. Терещенко тоже повернулся и посмотрел на него озадаченно.

— У тебя, — повторил эксперт. — Ты не знаешь?

— Я?! Нет!

— Ну! А мне тогда откуда знать! — Эксперт почему-то смутился. — Ладно, это давние дела…

— Но вы объясните все-таки!

— Да нечего мне объяснять, — эксперт совсем покраснел. — Она жила где-то рядом с вами.

— В Корчаковке?!

— Нет, в соседней деревне.

— Вы что же, считаете, что я знаю всех жителей соседних деревень? — изумленно спросил Михайлов.

— Вроде того… — согласился эксперт. Было видно, что разговор внезапно стал ему тягостен. — Вы, молодежь, идите. У меня еще дел полно…

— …Странный он немного, правда? — смущенно спросил Терещенко, когда они вышли из кабинета. — Старый уже. Наверное, поэтому?

Михайлов молча посмотрел на него. Вид у корчаковского участкового был задумчивый и немного отстраненный.

Глава 19

О ПОЛЬЗЕ ВОДКИ

Человека, который сбил врача-педиатра Нину Покровскую, нашли с помощью камеры наружного наблюдения, установленной над входом в коммерческий банк «Западный». Обратиться к службе охраны сообразили только на двадцатый день расследования. Сделать это подсказала племянница умершей, которая проходила по улице Ленина мимо места гибели Покровской и заметила камеру над крыльцом.

Прошло двадцать дней и никаких надежд на то, что пленка сохранилась, не было. Но пленка сохранилась. Более того, на записи хорошо была видна марка машины и последний ноль номера. Оказалось, что водитель вышел из своей «Волги», приблизился к умирающей или умершей женщине, а затем бегом вернулся и уехал. Водитель был бородатый.

Запись показала не только это, но и то, что водитель не был виноват. Если бы он не скрылся с места ДТП, а оказал положенную помощь, вызвал милицию и врачей, то никаких претензий к нему предъявить было бы нельзя. Действительно, Покровская вела себя так, словно хотела свести счеты с жизнью, либо была пьяна, либо напугана. Она быстро шла по самой кромке тротуара, по бордюру, как иногда ходят маленькие дети, но не балансировала при этом руками, а размахивала ими, словно обсуждала сама с собой какую-то спорную и неприятную проблему. Услышав шум машины, она повернула голову, но не в сторону шума, а в противоположную, после чего буквально бросилась на дорогу.

К тому времени у следствия уже был свидетель. Пожилой мужчина возвращался домой по этой пустынной улице, и события развивались у него на глазах. Это он вызвал милицию, когда увидел, что женщину сбила машина. Сам подойти побоялся.

Забавно, но этот мужчина совершенно не разбирался в марках машин, но зато запомнил первые цифры и буквы номера. Когда его данные и информация с камеры были сведены вместе, водитель был найден очень быстро.

Он появился на допросе, вооруженный шестью справками из разных больниц. Оказалось, что у него ишемическая болезнь сердца, спазм коронарных сосудов, мерцательная аритмия и подозрения на микроинсульт. Жена подследственного являлась работником управления здравоохранения Новосибирска и сумела сделать даже справку от кардиолога о некоторой неадекватности поведения, вызванной плохим кровоснабжением головного мозга.

— Ну, все это понятно, — сказал следователь, откладывая в сторону весь этот ворох справок. — Но сами-то вы человек, нет? Совесть у вас есть? Или у вас имеется справка об ее ампутации?

— Не оскорбляйте меня! — взвизгнул водитель. — Никто не дает вам права оскорблять! Я пожилой и больной человек!

Следователь внимательно посмотрел на него. Лицо водителя пошло пятнами, руки тряслись. В глаза он не смотрел, все время косился куда-то вбок. Следователю пришло в голову, что справки не липовые, а настоящие.

— Не оскорбляйте… — протянул он. — Может, если бы вы сразу вызвали «Скорую», женщина не умерла бы. А ваша совесть осталась бы чиста…

— Я вызвал! Доехал до дому и вызвал! У меня же нет мобильного телефона! У меня нет денег, понимаете? Я еле устроился на эту свою работу, мне пятьдесят пять, никто не берет! А я опытный снабженец, всю жизнь проработал на оборонном предприятии! Не берут! Пятьдесят пять лет! А пацанов, которые ничего не умеют: ни добиться, ни организовать — их берут!

Следователь поморщился.

— При чем здесь это? — спросил он.

— А при том! При том, что она сама бросилась под колеса! Я ехал со скоростью семьдесят километров в час! Это разрешенная скорость…

— Разрешенная — шестьдесят.

— Давайте, цепляйтесь! Цепляйтесь за эти несчастные десять километров! Я так и понял сразу — вцепятся, не отвяжешься! Прощай работа, прощай спокойная жизнь! У нас надо убить тысячу — тысячу! — чтобы тебя простили. Одного, тем более, если ты невиновен, тебе никогда не простят!

Было заметно, что этот новоявленный Раскольников давно ведет свой диалог. Он убежден, что все вокруг виноваты в его проблемах, в том числе и эта женщина, специально выбравшая его автомобиль, чтобы его уволили с работы. Очевидно, эта уверенность была непробиваемой.

Правда, он, действительно, вызвал «Скорую» в ту ночь. Это произошло спустя тридцать минут после ДТП. Ему ответили, что машина уже выехала.

Дело можно было закрывать. Оставалась двести шестьдесят четвертая статья, но то, что водитель скрылся с места ДТП и теперь должен был понести за это наказание, к смерти Покровской прямого отношения не имело. Она умерла почти мгновенно. Единственное, что беспокоило следователя — это правильная формулировка. В конце концов, сама она бросилась или нет?

Свидетель утверждал, что погибшая женщина смотрела в противоположную сторону, потому что оттуда ехала машина. Эта машина очень тревожила женщину.

— Она ехала по противоположной стороне улицы, — заявил свидетель.

— Как это? По встречной полосе, что ли? — переспросил следователь.

— Получается так. Точнее, эта женщина сама резко поменяла направление движения, и машина была вынуждена разворачиваться. Но там была узкая улица, и она разворачивалась через ближайший въезд во двор, а для этого ей, действительно, пришлось проехать по встречной полосе.

— Подождите! — следователь жестом остановил свидетеля. — Вы что, имеете в виду, что машина ехала за этой женщиной?

— Вроде того.

— Мда… — следователь вздохнул. Если бы погибла молодая и симпатичная девушка, то можно было бы предположить, что она почувствовала опасность со стороны преследующей ее машины. Тогда все становилось понятным: девушка убегала от злоумышленников, но нечаянно попала под колеса встречного автомобиля. Но кто мог заинтересоваться сорокалетней бабой? Одинокой полной врачихой?

Кстати, врачихой она, оказывается, уже не была. Этого не знала даже ее племянница. За две недели до своей смерти Покровская была уволена по собственному желанию, но на самом деле за взятку!

История была шокирующей. Покровская выписала липовый больничный по уходу за ребенком. За это благодарная мамаша подарила ей коробку конфет и бутылку шампанского. Мамаша была подставная. Все это дело инициировала главврач. «Пора чистить ряды! — заявила она на собрании коллектива, а затем в милиции. — Кто не хочет работать врачом, кто воспринимает эту работу как средство наживы, пусть уходит сам. По-тихому! Пока по-тихому! Потом начнем чистить по-громкому, да так, что мало не покажется! И у нас, в медицине, есть оборотни!»

Следователь сам неоднократно сталкивался с вымогателями-врачами, поэтому никаких теплых чувств к ним не испытывал. Он считал, что низкая зарплата не является оправданием. В конце концов, вон как милицию в последнее время шерстят! А эти чем лучше? Да они хуже, от них жизнь зависит!

Правда, сослуживицы Покровской, вытирая слезы, говорили ему, что та мамаша рассказывала такую душещипательную историю про мужа-изверга, про собственные проблемы со здоровьем, что никто бы не удержался. Конфеты и шампанское она принесла сама и буквально заставила Покровскую взять их. Говорили они также, что покойная была врачом от Бога, что кроме работы ничего у нее в жизни не было, что главврач невзлюбила ее, потому что сама была вопиюще некомпетентной и постоянно боялась разоблачения со стороны хороших врачей, что веселая жизнь в поликлинике только начинается и это ужасно — несмотря на низкие зарплаты, найти работу все равно трудно… Ну, он знал, какие оправдания обычно умеют находить люди. «Корпоративная солидарность! — бормотал следователь, выходя из поликлиники. — Так они всегда: чуть что, держат круговую оборону! Никогда ничего не докажешь!» Его первенец погиб в роддоме из-за ошибки молодой акушерки, имевшей, между прочим, красный диплом. Та тоже вытирала слезы и бормотала, что ребенок все равно не выжил бы…

Итак, картина прояснялась. Сорокалетняя Нина Покровская, незамужняя и бездетная, не имевшая в жизни ничего, кроме работы, была изгнана из поликлиники с позором, скандалом и, практически, волчьим билетом. Могла она броситься под машину? Запросто.

Что же касается той машины, что, якобы, ехала за ней по встречной полосе, то, скорее всего, ни за кем она не следила, а была здесь совсем ни при чем. Но он рассказал об этой машине службе охраны банка — в благодарность за оказанную помощь: «Смотрите, не следят ли? Будьте осторожнее». Они кивнули.

Следователь исполнил также и долг дружбы — позвонил своему однокурснику Михайлову, который почему-то интересовался этим делом. Тот выслушал информацию довольно равнодушно — он, вообще, был в последнее время какой-то квелый. Правда, после такого удара по голове, наверное, будешь квелым. Это, можно сказать, не худший вариант. Куда хуже, если ты станешь все время улыбаться…

Михайлов, действительно, ходил задумчивым и раздраженным. После выхода на работу сразу навалилось много дел. В корчаковском магазине произошла драка: бывшая продавщица Верка избила нового хозяина — шурина майора Довганя. Она кричала, что он обещал оставить ее на работе, но обещания не сдержал. «Да что я, дурак, что ли? — бормотал шурин, морщась и прикладывая снег к расцарапанной щеке. — Она же известная на всю Сибирь воровка! Я не самоубийца!»

Спустя сутки магазин загорелся.

Разумеется, на этот раз Марадзе обзавелся просто-таки железным алиби: улетел в Кемерово к брату. Стали таскать Верку, но вся деревня встала на ее защиту. Шурина майора Довганя на этот раз осудили все без исключения: односельчане видели, как он за ней ухаживал, пока менялась судьба магазина. Голос корчаковских женщин в таких ситуациях был решающим. Деревня сошлась на том, что верить нельзя ни грузинам, ни хохлам, ни другим каким-нибудь национальностям. Самые надежные — русские и хакасы.

Мишаня сам сходил к дому Штейнера. Работы здесь внезапно прекратились. Весь сад был разрыт, мусор увезен, только лодочные двигатели и садовый инвентарь остались лежать у забора. Была там и медицинская каталка. Он перепрыгнул через забор, прошел туда, где раньше был сарай, остановился у каталки, потрогал ее, попробовал прокатить по саду. Потом подошел к калитке, ведущей на берег, открыл ее.

Река уже замерзла, и белое волнистое поле расстилалось перед ним. Его чистое полотно резко перечеркивали линии железной дороги. Рельсы немного дымились. На белой насыпи с той стороны выделялся разный мусор, выброшенный из вагонов. «Тоска…» — сказал Мишаня вслух.

Сегодня он разговаривал с Терещенко. Разговор опять не вышел: их отношения сильно испортились с той последней встречи. Правда, Терещенко рассказал ему немало интересного.

Например, то, что позвонил по телефону, оставленному Долгушиной неизвестным человеком. Он сказал в трубку то же, что и сама Долгушина три месяца назад: что он из Корчаковки, что снова приезжали люди, которые интересуются Антиповым. Милая девушка на том конце провода ответила ему: «Вы ошиблись. Это офис». Голос у нее был любезный и классически секретарский. Спустя полчаса Терещенко перезвонил (надеялся, что его информацию передадут кому следует), но ему снова ответили, что он ошибся.

— Может, Долгушина врала? — спросил Терещенко у Мишани.

— Может… — равнодушно согласился тот. — Но, скорее всего, те люди понимают, что по этому номеру не должен звонить мужчина. Ведь сам Долгушин умер.

— А сын?

Мишаня пожал плечами.

— Ты проверил, как давно им принадлежит этот номер?

— Шесть лет…

Поиски Антипова продолжались. Однако с девяносто третьего года, когда его видели последний раз, произошло столько разных событий, что казалось, будто они ищут в разных странах и даже в разных исторических эпохах.

— Нелегкое дело! — вздыхал Терещенко. — А ты, кстати, обратил внимание, что на доверенности стоит подпись начальника омской колонии?

— Липовая подпись, — поправил Мишаня.

— Все равно. Главное, что омской! Откуда наша знакомая родом, а? То-то! Кстати, она, оказывается, сирота. Отец у нее погиб, когда она маленькой была, а мать умерла в восемьдесят шестом. Остался отчим, который ее фактически обобрал. Поэтому-то она и скиталась по стране, не зная, куда приткнуться…

Мишаня поиграл желваками. Терещенко деликатно отвел взгляд.

— Ты видел, что на показаниях в деле Штейнера все время разный почерк? — вдруг спросил Терещенко. — Антипова допрашивал не Белоголовцев.

— Я знаю. — Мишаня стал еще мрачней.

«Не в настроении парень, — подумал Терещенко. — Понравилась ему эта аферистка!»

Если бы он узнал, что содержание их разговоров немедленно становится известным этой самой подозрительной московской знакомой, то, наверное, пришел бы в ужас. Но именно так и было: Мишаня уже истратил на междугородние переговоры месячную зарплату. Вначале Елена сама названивала каждый вечер, но он, понял, что она делает это, чтобы сэкономить его деньги. Это его обидело, и она поняла, что обидело: звонить перестала. Он же продолжил. Он даже получал от нее различные просьбы о поиске дополнительной информации, а иногда сам давал советы. Можно сказать, что они помогали друг другу.

Идея о том, где надо искать Виктора Семеновича Антипова, пришла в голову Елене. А предложение поговорить с Митей начистоту сделал участковый.

— В любом случае, это пора заканчивать, — сказал он. — Тем более, если ты права, и Антипов находится именно там, где ты думаешь… Поговори со своим Митей — может, он объяснит, откуда у него этот телефон. Знаешь, я где-то читал, что если о человеке думать плохо, то он объективно становится хуже!

— Тебе на психологию надо было поступать, — засмеялась она в трубку. — Вон, как тебя интересуют разные психологические феномены.

— Да уж только на одном твоем феномене я бы целую диссертацию защитил! Ты вспоминай давай, как об Антипове узнала! После того, как мы его найдем, это будет последняя загадка.

— Я экстрасенс, Мишаня. Давно хотела сказать, но стеснялась. Терещенко не все про меня выяснил: в девяносто втором я поменяла не только фамилию и паспорт, но и пол! Я ведь Кашпировский в прошлом.

— Пол — это плохо, — всерьез огорчился Михайлов. — Хотя… Не будем консервативными, правда? Мы ведь еще молоды.

— Ты молод, Мишаня, а не я, — она кокетливо вздохнула. — У меня к тебе последняя просьба… Ты не мог бы выяснить, с кем был роман у той женщины-эксперта? Поговори с вашим криминалистом, он должен знать.

— Со Штейнером, — после секундного колебания сказал Михайлов.

— Я так не думаю… — Елена подождала вопросов или возражений, но он молчал. «Да он знает, с кем!» — догадалась она. — Мишаня, это несерьезно! Ты чуть не погиб!

— Это мое дело.

— Это общее дело!

— Нет. Этот человек не опасен. Только я мешал ему. На всех остальных ему наплевать.

— А чем ты напугал его?

— Я решил проверить, в каком году Антипов снял деньги со своей сберкнижки. Те, которые он получил за дом.

— Проверил?

— Теперь да… Все, как ты и думала… Ну что, поговоришь со своим шефом? Это ведь твой друг!

Елена тоже считала, что с Митей надо поговорить начистоту, но это было легко сказать и нелегко сделать. Одна мысль о том, что близкий человек мог оказаться предателем, вызывала кучу неприятных эмоций. Нет, гнева не было: уже давным-давно Елена не испытывала в таких случаях ни обиды, ни злости — одну лишь грусть. Челночное прошлое научило спокойно относиться к исчезновению друзей, а с ними и крупных сумм. Вначале расстраивали именно суммы, но потом она поняла, что самое печальное — как раз первое. Все, чего она хотела теперь — это больше ни с кем навсегда не ссориться.

…Телекомпания праздновала семилетие. По такому поводу Лежаев раскошелился на ресторан. Правда, закуски было маловато, а вино было дешевое, но она и не сомневалась, что Лежаев их за людей не держит. Она и пришла на этот сабантуй в рабочей одежде: в джинсах и свитере. Зато остальные дамочки были нарядные, в блестках. Лежаев опять подошел к ней, весело боднул кулаком в плечо, подмигнул игриво.

— Не успела переодеться? — спросил он. — Далеко живешь?

— В Валуево, — ответила она, глядя ему в глаза.

— Где это?

— За городом.

— У тебя дом загородный имеется?

— Имеется.

— Большой?

— Громадный.

— Хорошая ты невеста! — заметил Лежаев. — Надо познакомить с кем-нибудь из моих друзей. Такая баба и пропадает!

Елена хотела сказать, с кем из его друзей она была бы не прочь познакомиться, но прежде надо было поговорить с Митей.

Он уже сидел за столом и выпивал. Увидев ее, приветственно помахал рукой, потом заговорщицки скосил глаза на спутницу. Рядом с ним сидел мужик в платье. «Помирился с гонщицей своей», — поняла Елена и не удержалась, засмеялась: так странно эта женщина выглядела.

После четвертого тоста народ уже пошел в пляс: почему-то у них в телекомпании люди пьянели очень быстро. Елену тоже слегка развезло. Она, вообще, в последнее время как-то размякла. А еще в глубине сердца таилась какая-то радость, она старалась ее без крайней необходимости не тревожить.

— Мать! Как я тебя люблю! — Митя бухнулся рядом, положил руку ей на плечо.

— Я тебя тоже люблю, Митя…

— Что ты понимаешь в любви! Ты!.. Я тебя помню вот такой! — Он почему-то показал рукой метр от пола. — Чумазая такая была. Ехала себе в метро… Мышка! Замарашка! — Он радостно засмеялся. — А глаза такие грустные, такие умные… Как я ошибся! Оказалась дура дурой! — Теперь он, вообще, захохотал.

— Митюш, а у меня ведь к тебе разговор… — Она положила голову ему на плечо, наблюдая, как он разливает вино по бокалам.

— Зарплату повысить? С Нового года повышу… Хотя ты и не заслуживаешь.

«Какое чудесное изобретение — спирт! — подумала она. — Так все легко становится!»

— И сколько хочешь? Только сразу предупреждаю: не наглей!

— Мить, у тебя в записной книжке есть один телефон… Это телефон людей, которые меня преследуют… Как это получилось, скажи?

Он отстранился, поставил бутылку на стол, выпрямился, глядя на нее очень серьезно.

— Телефон людей, которые тебя преследуют… — повторил он. — Это что значит?

— То, что в твоей записной книжке я случайно увидела телефон некоего Евгения Евгеньевича. Точно такой же телефон у фирмы ландшафтных дизайнеров, которые вскопали мой огород в Валуево.

— Ты рылась в моей записной книжке? Впрочем, это неважно.

— Нет, почему же. Для тебя, наверное, важно. Я рылась в ней по твоей же просьбе. И тогда случайно увидела этот телефон. Кто такой Евгений Евгеньевич?

— Понятия не имею!

— Митя, придумай что-нибудь поумней.

— Моя записная книжка у меня с собой, — сказал он.

Митя встал, подошел к своему месту, где сидела и скучала женщина-мужчина, достал из портфеля ежедневник, вернулся к Елене.

— Ну, где? — спросил он.

— Пожалуйста. — Она открыла нужный лист, ткнула в него пальцем.

Митя уставился в запись с видом человека, желающего срочно протрезветь.

— Не помню! — сказал он. — От Лежаева? Кто это?

— Это твой почерк?

— Мой. Конечно, мой… Но не помню я такого человека…

Елена зло кашлянула. Такой глупой лжи она не ожидала даже от слабовольного Мити.

— Подожди-ка! — вдруг сказал он и облегченно вздохнул. — Да это ведь и есть тот самый адвокат, который приходил ко мне по поводу тебя. Ну да!

— Митя, я думаю, ты врешь мне насчет адвоката.

— Вру? Почему?

— По кочану.

— Ну, кое-что вру… — Он вдруг покраснел. Это было видно даже при слабом ресторанном освещении. — Я не все тебе сказал… Это правда… Принять этого дядьку меня попросил Лежаев…

— Лежаев?!

Как всякий опытный зверь, Лежаев почувствовал, что говорят о нем и тревожно завозился на своем месте, хотя и был занят обниманием редактора Ольги, уже абсолютно пьяной.

— Ну да. Когда вы приехали из Новосибирска, он вдруг пришел ко мне и начал расспрашивать кто ты да что ты. Я стал вкратце рассказывать, но он вдруг говорит: «Слушай, это не мне нужно, а компаньону моему. Там какая-то старая история, его она сильно интересует. Что-то из девяносто второго года». Что я должен был сделать? Он просил ничего тебе не говорить, просто побеседовать с этим компаньоном, ответить на его вопросы. Он еще сказал, что, по его мнению, это недоразумение, но надо проявить уважение к солидному человеку, кстати, владельцу банка, в котором мы обслуживаемся. Потому я его и принял. Ведь я не лох, Елена! Ты-то думаешь, что я лох, но это не так! Если бы ко мне пришел кто-то другой, мент или кредитор, я послал бы его на три буквы! Вот и вся моя ложь. Все остальное было именно так, как я тебе рассказывал.

— Это Лежаев продиктовал тебе этот телефон?

— Нет, что ты! — испугался Митя. — Это он сам и дал!

— Зачем?

— Черт его знает! Уже когда уходил, вдруг сказал: «Дмитрий, если вам понадобятся услуги опытного адвоката, обращайтесь», — и буквально заставил записать этот номер.

Елена молча достала мобильный, набрала на нем год, месяц своего рождения и два нуля.

Трубку сняли на третьем гудке.

— Але, — равнодушно сказал немолодой женский голос.

— Позовите, пожалуйста, Евгения Евгеньевича, — сказала Елена.

— Вы ошиблись… — Женщина помолчала немного, словно чего-то ждала, и положила трубку.

— Зачем он оставляет этот телефон, если им нельзя воспользоваться? — растерянно спросила Елена, глядя на Митю. Он испуганно развел руками. — Этот тип дал ненастоящую визитку моей соседке, он продиктовал телефон тебе, хотя не является адвокатом… Кому он оставляет этот телефон? Получается, мне?

Она вдруг вспомнила то, о чем вчера рассказал Михайлов — неудачную попытку Терещенко дозвониться до филиала компании «Витимские золотые прииски». Ведь там тоже был настоящий телефон, Долгушина-то им воспользовалась! Просто Терещенко сказал не то, чего от него ждали… Значит… Значит, преследующий ее человек все-таки не зря постоянно оставляет свой телефон. Надо только найти правильные слова…

Хмель куда-то улетучился, она обвела взглядом ресторанный зал: теперь все здесь выглядели смешными и немного убогими, даже хозяин их телекомпании — галстук на нем провис до пупа, рубашка смялась, волосы были взъерошены…

«Что ж, — сказала она себе, — я ведь знаю, каких слов ждет от меня неведомый Евгений Евгеньевич. Я знаю этот пароль… В моей истории осталась только одна загадка: откуда я этот пароль узнала! Ключ, открывающий прошлое — с каким скрипом откроются эти двери? Успели ли они проржаветь за десятилетие? Или эти двери, как и золото, не ржавеют?»

Она снова набрала легкий для запоминания номер.

— Але, — снова сказала женщина.

— Здравствуйте, — произнесла Елена и закашлялась: голос вдруг отказал.

Женщина пережидала, не высказывая никаких признаков раздражения. Не закричала: «Я же вам говорю, вы ошиблись!» или «Какой номер вы набираете?!»

— Меня зовут Елена Дмитриевна Корнеева, — сказала она в трубку.

— Да, — спокойно ответила женщина. — Я вас слушаю.

— Я бы хотела поговорить с Евгением Евгеньевичем об Антипове. О Викторе Семеновиче. У меня есть информация о нем…

— Он мог бы сам позвонить, — возразили на том конце провода.

— Значит, не мог.

— Хорошо, я передам вашу информацию… У меня высветился ваш номер. По нему можно с вами связаться?

— Да.

Елена нажала отбой. Только сейчас она почувствовала, как оглушительно бьется сердце, только сейчас заметила, с каким нескрываемым ужасом смотрит на нее протрезвевший Митя.

— Лена! Что это было? — воскликнул он, и она вдруг вспомнила, что Митя не знает главного: того, что Виктор Семенович Антипов существует на самом деле!

— Ой, Митя! Долго рассказывать! — Она устало махнула рукой и потянулась за рюмкой с водкой. Зазвонил телефон. Номер не определялся.

— Я слушаю, — громко сказала Елена.

— Елена Дмитриевна? — Приятный мужской голос, казалось, звучал из соседнего зала. — Извините, что отвлекаю. У вас, по-моему, корпоративная вечеринка?

— Да. Кстати, могу передать от вас привет. Своему хозяину.

— А кто ваш хозяин?

— Александр Сергеевич Лежаев.

— Нет, этому хозяину не надо… Наши с вами дела его не касаются… Я бы хотел с вами встретиться.

— Да уж. Давно пора… Когда?

— Сегодня, — жестко сказал голос и повторил: — Сегодня.

Глава 20

ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ

Банк, в котором Елена несколько раз бывала, в ночном освещении выглядел совсем другим. Синяя подсветка снизу вытянула его пропорции, на фронтоне обнаружилась красивая лепнина, контуры которой теперь не размывала обычная московская грязь. Люди с конями словно лучились, голубой свет делал рельефы стерильными и холодными. Тонированные окна были похожи на глаза слепого человека.

У двери стоял охранник. Он взялся за латунную начищенную ручку, увидев Еленин «мерседес». Когда она вышла из машины, дверь в банк уже была открыта.

Другой охранник провел ее на второй этаж — в кабинет, отделанный деревом и зеленым шелком.

Она села в кожаное кресло, оглядываясь — интерьеры были впечатляющие. Тотчас же открылась потайная дверь в стенной панели, оттуда вышел полный мужчина среднего роста. У него было круглое и румяное лицо, маленькие блеклые глазки, две залысины по бокам лба. Видимо, когда-то мужчина был голубоглазым блондином. Теперь же его волосы, тронутые сединой и сильно прореженные, казались пегими. Глаза тоже выцвели, края век покраснели. Мужчина внимательно осмотрел ее и нехотя улыбнулся.

— Госпожа Корнеева? — спросил он.

— Господин Комаров? — ответила она вопросом на вопрос.

— Узнали? — Он удобно расположился за огромным столом напротив нее. Вид у него был спокойный, волнение выдавали только руки: он переставил бронзовый прибор, зачем-то щелкнул выключателем лампы под абажуром (в стенах горели не меньше двадцати светильников), постучал пальцами по зеленой ткани стола. — Видели меня на фотографии? Но я изменился за одиннадцать лет…

— Не сомневаюсь… — Елена с любопытством смотрела в лицо сидящего напротив человека. Почему-то она думала, что он уже все понял. Ей стало жаль его.

— Что ж вы одна пришли? — спросил мужчина. — Это ведь риск.

— А с кем я должна была прийти?

— Давайте не будем играть в кошки-мышки… — Он снова щелкнул выключателем. Лампа зажглась и погасла. Его тень скакнула на потолок и упала оттуда, как подкошенная. Елена набрала побольше воздуха.

— Евгений Евгеньевич! — сказала она. — Вы думали, что я приду с Антиповым? Очень жаль, что вы до сих пор не догадались, что этого не может быть. Виктор Семенович Антипов мертв. Уже одиннадцать лет как мертв.

— Да-да, — насмешливо перебил он. — Я читал это в вашей рукописи. Милая версия. Но неправдоподобная…

— Почему же?

— Да вот неправдоподобная и все! Вы уж извините.

— А вам не пришло в голову, что это просто потому, что у меня мало изобразительного таланта?

— Мне много чего пришло в голову. Скажем, и то, что вы догадались воспользоваться оставленным телефончиком!

— «Уничтожение Комаров»? — засмеялась она. — Антипов должен был понять, что это вы? К сожалению, я вас тогда не знала и ничего не поняла. Я ничего не поняла бы и потом, но меня выручило очень забавное совпадение: ваш «телефончик» составлен из даты моего рождения и двух нулей. Я его поневоле запомнила. А когда увидела во второй раз, то тут уж догадалась…

— Бывает же… — равнодушно отозвался он. — Предлагаете поверить?

— Предлагаю, — согласилась она. — И вам также придется поверить, что единственная правда в моей рукописи — это смерть Антипова. Все остальное вымысел.

— Нет, это не так… В вашей рукописи все правда! Конечно, там есть кое-что для маскировки: события перенесены в восьмидесятый год, Антипову придумано чуть ли не военное прошлое, такое же нелепое, как и его якобы смерть. Но все остальное правда!

— Все остальное придумано мною.

— Не лгите! То, что вы перенесли действие в восьмидесятые годы, не делает события менее узнаваемыми. Такое ограбление было один раз за всю историю золотодобывающей промышленности Ленского района! «Захватили пистолет Макарова и карабин „Сайга“» — сердито процитировал он. — Так и было! Количество золота — правда!

— Об этом тогда много писали в газетах. В том числе, и о количестве золота, и о карабине «Сайга»…

— И о том, что золото должен был вывезти Антипов? Не говорите ерунды! Повторяю: в вашей рукописи все — правда! И знаете, что еще правда? То, что начиная с этого момента, вы — медсестра с неясным прошлым — начинаете просто купаться в деньгах! Почему вы скрываете, что жили в это время в Новосибирске?

— Я там не жила.

— Жили! Ваша подруга это подтверждает. И у вас был друг в это время. «Темная личность» — сказала ваша подруга. С вашей стороны было не очень-то порядочно втравливать ее в эту историю. Зачем вы приписали ей то, чего она не делала?

— Это вы убили Нину? — тихо спросила Елена.

— Мы потом поговорим об этом.

— Я не скажу больше ни слова, пока вы не ответите на этот вопрос.

— Нахалка! — сказал Комаров. — Впрочем, узнаю антиповский стиль. Вы ему кто: дочь, жена, любовница?

— Это вы убили Нину?

— Никто ее не убивал! Мы за ней следили, это правда. Все-таки в вашей рукописи она играет слишком важную роль, чтобы просто так отмахнуться. Но она была невменяемая. Человек, который следил за ней, говорит, что она сама бросилась под машину. Не под его машину, прошу заметить! У нее были неприятности, кажется?

— Скажите, вы выполняете заказы на преступления? — спросила Елена. — Можете набить морду человеку, которого я вам укажу? Это один главврач. Я хорошо заплачу.

— Деньгами сорите? — зло улыбнувшись, спросил он. — Можете себе позволить! Мы, кажется, говорили о вашей биографии? Почему вы сменили фамилию, прописку, все документы?

— Фамилию — потому что мне было неприятно вспоминать о фиктивном браке с одним алкоголиком, — Елена зло дернула головой. — Прописки у меня и так не было. Паспорт я получила в Омске, потому что там был блат. А в Новосибирске я была проездом. В Омске был туман…

— Летом! Туман!

— Сидели в Омске? Хорошо знаете его климат?

— Я везде сидел.

— Как же вы теперь возглавляете банк?

— Я не возглавляю, я владею… Через других лиц.

— А зачем вы купили дом Штейнера? Искали золото?

— Мне плевать на золото! — сказал он. — Теперь это мелочь. Меня волнует другое.

— Евгений Евгеньевич, — помолчав, сказала Елена. — А давайте я сейчас реконструирую события? Чтобы доказать вам, что любые события гораздо более предсказуемы, чем нам бы хотелось?

— Попробуйте… Кстати, вы утверждаете, что Антипов мертв. Его убили?

— Разумеется.

— Кто?

— Можно сказать, что Штейнер.

Комаров засмеялся сухо и неприятно.

— Штейнер! Какие глупости!

— Евгений Евгеньевич, вся эта история началась с одного огромного просчета Антипова, о котором вы, скорее всего, не знаете. Он не сказал вам об этом, и не потому что побоялся, а потому что был уверен — это не просчет. Он не обратил на него внимания, и это, я думаю, свидетельствует о том, что Антипов уже был стар для таких дел… Вы его хорошо знали?

— Это был мой друг. Насколько можно было говорить о дружбе в нашем положении… Я ему верил безоговорочно.

— Вы вместе сидели?

— Да… Но были и другие поводы для дружбы… Однажды он спас мне жизнь…

— Он был осторожный человек, кажется?

— Самый осторожный из всех, кого я знаю… Вы хотите продолжать ломать эту комедию? Я имею в виду ваше так называемое реконструирование событий?

— Вы торопитесь?

— Да нет. Целая ночь впереди. А также день…

— Тогда уделите мне полчаса?

— По жанру это будет «Тысяча и одна ночь». Так я отношусь к вашим словам… Можно называть вас Шахерезадой?

— Называйте как угодно.

Он насмешливо кивнул.

— Думаю, вас было четверо — участников ограбления старательской машины, — сказала Елена. — Вы, Антипов, заместитель начальника артели и водитель. Кто был инициатор? Заместитель начальника? Вы? Ну, неважно. При наличии сообщников в самой артели, никакой особой интеллектуальной работы это преступление не требовало — нужны были только дерзость и скорость. Главная сложность заключалась в том, чтобы вывезти золото из Бодайбо. Обеспечить это должны были заместитель начальника артели и Антипов. Правильно? Вы сами в это время жили там?

— За пятьсот километров оттуда. Но, считайте, там. Я всегда интересовался золотом.

— Вы, кажется, теперь имеете отношение к акционированию золотодобывающих предприятий?

— Косвенное.

— Ну еще бы, с такой биографией.

— Вы обещали говорить не обо мне, а об Антипове.

— Да-да, я помню… Итак, трое из вас проживали в этом регионе, а Антипов приехал со стороны. Где он жил тогда?

— Он вам не рассказывал?

— Не успел. Только помахал рукой. Вот так… — И она, прижав руку к телу, помахала кистью.

— Экранизируете собственное произведение?

— Вроде того. Так где жил Антипов тогда?

— В Красноярском крае. По крайней мере, там я с ним встречался для обсуждения.

— Понятно. Он приехал в Кропоткин в конце мая. Все уже было готово. Вы просто ждали, когда наберется достаточное количество золота и его повезут. Вы ждали сигнала от замначальника артели. Причем, вы лично — за пятьсот километров оттуда. Поэтому вы и не узнали, что Антипов внезапно встретил в Кропоткине своего земляка — Штейнера.

— Которому голову отрезали?

— Нет, его дядьку. Пожилого человека, работника одной из старательских артелей. Конечно, Антипов должен был встревожиться, что его узнали на улице, он должен был понимать, что, когда поднимется шум, этот факт может показаться кому-то подозрительным. Как сказала соседка дядьки, Кропоткин — не Ялта, чтобы случайно встречать там друзей детства.

— Это был бы провал.

— Да. Если бы вы, приехав в Кропоткин, узнали о встрече, то, наверное, отменили бы дело? Но вы о ней не узнали. Причем Антипов не рассказал вам о ней не из-за какого-то умысла, а потому, что этот Штейнер был весьма своеобразной личностью. Брат авторитетного в криминальном мире человека, коренной корчаковец, а это значит, человек скрытный, понимающий толк в конфиденциальности. Антипов совершенно не встревожился по его поводу. И, в общем-то, не ошибся. Потом, когда милиция начала копать это дело, Штейнер-старший даже не пикнул, что видел Антипова в Кропоткине.

— Так в чем же был просчет?

— Да в том, Евгений Евгеньевич, что Штейнер-старший никогда не стал бы сотрудничать с властями, но никакой воровской кодекс не запрещал ему рассказать об Антипове своему племяннику! Он позвонил ему в Корчаковку в конце мая, рассказал о необычной встрече. Думаю, этот звонок был случайным — просто дядя соскучился по племяннику. Но когда ограбление произошло, когда вся Сибирь гудела по поводу украденных слитков стоимостью в миллион долларов, он не удержался и снова связался со Штейнером-младшим, чтобы похвастаться: вот, мол, какой он проницательный. Вот и вся вина бедного дядьки — тщеславие. Я думаю, он заплатил за нее достаточно: милиция его теребила больше года… Все-таки, какой стойкий гражданин оказался! Он ведь был под подозрением, но ни разу не попытался свалить вину на того, кого справедливо считал виноватым. А вас разве не допрашивали по его поводу? Не пытались навязать вам этого сообщника?

— Мне кого только не пытались навязать тогда… Может, и про него говорили. Я не помню, прошло много лет.

— Иногда, когда припрет, начинаешь вспоминать и не такое! Мне из-за ваших преследований пришлось вспомнить то, чего я вообще не знала! Историю этого ограбления, например.

Комаров хмыкнул.

— Гладко рассказываете.

— Это потому, что у истории было гладкое начало, — пояснила Елена. — Потом, к сожалению, все пошло не так гладко. Вы с Антиповым, конечно, не собирались брать в долю водителя — вы его убили, как только отошли от машины в глубь тайги. Дальше ваши дороги разделились — нужно было выбираться поодиночке. Вы взяли незначительное количество золота — пятнадцать килограммов. Антипов с замначальника артели должны были вывезти остальное. Потом Антипов должен был убить и его?

Комаров неопределенно покачал головой.

— Не хотите говорить? Тогда я буду продолжать реконструировать. Думаю, Антипов должен был убить замначальника артели после того, как тот поможет пронести или припрятать золото. Думаю также, что он это сделал. Где вы должны были встретиться? В Корчаковке?

Теперь Комаров покачал головой отрицательно.

— В Красноярском крае? Где-то еще? Но что тогда он делал в Корчаковке?

— Я думал, это вы мне расскажете, — сказал Комаров.

— Этого я не знаю, хотя и догадываюсь… Я лучше расскажу про вас. Вы вернулись к себе, в этот самый населенный пункт за пятьсот километров, и решили вывезти свою долю хитроумным способом: в пороге «Нивы». К сожалению, милиция была в то время излишне бдительной, кроме того, этот способ вовсе не являлся таким уж хитроумным. Тогда многие пытались везти золото в контейнерах с вещами, в деталях машин, переправляемых на большую землю. Вас взяли… Вы отсидели пять лет?

— Да.

— Выйдя из тюрьмы, вы отправились на поиски своего друга Антипова. Вы по-прежнему верили ему?

— Абсолютно.

— Но у вас, наверное, был какой-то план на тот случай, если у кого-то что-то сорвется? Что должен был делать другой?

— Ехать в Корчаковку.

— В Корчаковку?! Почему?

— Антипов сказал, что это хорошее место… Кроме того, у него там был дом.

— Вот почему вы поехали туда! Теперь все понятно. Вы приехали в родную деревню вашего друга Антипова и начали искать его. И тут стали обнаруживаться удивительные вещи. Во-первых, никакого Антипова вы не нашли. Даже его дом был продан другим людям. Наверное, это показалось вам подозрительным, ведь Виктор Семенович не расставался с домом и в более тяжелые времена. Это тогда у вас впервые появилось подозрение, что он вас кинул?

— Тогда еще нет. Но все равно, это было странно… Я узнал, что Антипов сидит в тюрьме и именно оттуда продал дом. Мне не составило большого труда узнать, что в тюрьме его нет, что эта доверенность — липа. Зачем же это было сделано? — подумал я. Дом не представлял никакой ценности, зачем Антипову понадобились эти несчастные двести долларов, если он сидел на миллионе? Тем более, что дом был единственным ориентиром для меня… С какой целью был разыгран такой сложный спектакль?

— С целью замести следы! Так вы решили?

— Примерно так… Кроме того, все в деревне тогда намекали, что в Корчаковке находилось золото, украденное под Кропоткиным. Правда, люди приписывали ограбление Штейнеру, но, очевидно, информация исказилась от многочисленных повторов.

— Но вы попытались найти вашего друга?

— Во-первых, я поговорил с участковым. Он сказал, что Антипов приехал в Корчаковку в начале лета, а уехал в конце зимы. Если бы он скрылся раньше, этому еще можно было бы найти объяснение. Скажем, он испугался, когда меня взяли… Но зимой! Расследование моего дела уже было завершено, стало понятно, что активность милиции резко пошла на нет. Главным и единственным подозреваемым остался тогда замначальника артели, его и искали, тем более, что я в своих показаниях так или иначе указывал на него, как на хозяина той «Нивы»… Все, в общем-то, смирились с тем, что золото пропало бесследно… Антипов должен был связаться со мной, пока я сидел. Это было обязательно. Уже одно то, что он этого не сделал, было очень неприятным знаком.

— А почему вы были уверены, что Антипов уехал не летом?

— Участковый показал мне протоколы допроса Антипова в связи с убийством Штейнера. Они были датированы сентябрем.

— Вы их лично видели?

— Да. Я их видел лично. Кроме того, что-то вспомнил Долгушин. Он сказал, что Антипов уехал как-то подозрительно быстро, словно хотел спрятаться. В общем, я оставил Долгушиным телефон одной фирмы… Ею владеет один мой компаньон… Я попросил Долгушиных звонить, если Антипов объявится или если кто-то станет им интересоваться. Но, в общем-то, продажа Антиповым дома сильно меня подкосила… Я искал его больше года, но увидел, что все его так называемые «следы» ведут в никуда. Он был неуловим. Вместо того, чтобы дожидаться меня в Корчаковке или оставить какую-нибудь информацию на случай моего возвращения, он скрылся в неизвестном направлении, замел при этом следы и ничего — ничего! — не сделал, чтобы связаться со мной. Что же я должен был подумать?

— Да, пожалуй, выбор у вас был невелик, — сочувственно произнесла Елена. — Наверное, вы были взбешены?

— Это мягко сказано…

— М-да… Надеюсь, за пять последующих лет ваши чувства немного поостыли? Тем более, что вы и без этого золота стали богатым человеком.

— Я уже сказал вам: дело не в деньгах…

— Да-да, разумеется… Но вас заинтересовал, конечно, звонок той самой Долгушиной в начале осени этого года. Она позвонила вашим людям в новосибирский филиал и сообщила, что какая-то молодая женщина интересуется домом Антипова, вспоминая при этом девяносто второй год.

— Она не сказала: «молодая», — злорадно заметил Комаров. Елена удивленно посмотрела на него: мужчина, видимо, сильно нервничал, если начал хамить.

— Вы решили проверить меня на всякий случай, — насмешливо сказала она. — Вы не возлагали на эту проверку особых надежд. Просто ваши люди нашли по номеру машину, на которой я приезжала в Корчаковку, поговорили с ее водителем, потом залезли в гостиничный номер, просмотрели мои документы… Ваши люди очень наглые, хотела бы я заметить. Они совершенно не церемонились с моими вещами.

— В Новосибирске нравы немного отстают от московских, — ухмыльнулся Комаров.

— Я обратила на это внимание, — спокойно сказала Елена. — Все, кто имел дело с вашими новосибирскими помощниками, характеризовали их как бандитов. Даже омские лжекагэбэшники оказались намного культурнее.

— В Омск летали мои ребята…

— Ах вот в чем дело! Поговорите все-таки с новосибирским компаньоном — сейчас так нельзя.

— У вас удивительно хорошее настроение.

— Значит, не поговорите? Ну и ладно. Ваши новосибирские помощники оказались, по крайней мере, добросовестными. Для меня это их качество сыграло очень важную роль. Что было бы, не найди они рукопись, не возьми ее с собой? Вы потеряли бы ко мне интерес — вот что. Может, последили бы немного, а потом оставили в покое. И я бы оставила прошлое в покое. Но все получилось иначе. Кто-то из них заглянул в рукопись, а затем решил взять ее с собой и переслать в Москву — показать вам. И вот когда вы прочитали ее, то, наверное, ваши глаза вылезли на лоб, не так ли?

— Меня трудно удивить, — сообщил Комаров. Щека его дернулась.

— Но моя рукопись вас удивила?

— Да, удивила.

— Вы прочитали в ней об Антипове, о какой-то медсестре, о вашем собственном ограблении, еще о куче вещей, которые сгоряча сочли правдой. В любом случае, вы поняли, что эта гостья, то есть я, имеет отношение к пропавшему Антипову… Если бы вы посмотрели на свою версию отстраненно, то нашли бы в ней тысячу неувязок!

— В жизни много неувязок…

— К сожалению, у вас уже была версия, вы были уверены, что Антипов сбежал с деньгами! Это очень неудобно: иметь версию, которой придерживаешься во что бы то ни стало. Вы ведь подгоняли под нее все, что попадалось вам под руку!

— Да там и подгонять-то особо не надо было, — он желчно усмехнулся. — Достаточно было поинтересоваться вашей биографией.

— Ну да. Ваши люди поговорили с Ниной, которой я приписала в своей книге убийство Антипова. Она была названа по имени, я указала также ее настоящий адрес. Вы сочли это дополнительным доказательством того, что я слишком много знаю. Вы, наверное, довольно быстро поняли, что Покровская не имела никакого отношения к убийству — уж больно она не подходила ни по внешнему виду, ни по характеру, ни по образу жизни — а значит, решили вы, и убийства не было. Зато моя осведомленность стала казаться вам более чем странной. От Нины вы узнали, что в тот приезд я провела в Новосибирске много времени и при этом имела какого-то дружка… А ведь я обманула ее, Евгений Евгеньевич. Я похвасталась любовником, которого на самом деле не было… Не верите? Ну, ладно… Вы узнали из моих документов, что я сотрудница телекомпании, принадлежащей вашему знакомому Лежаеву. Вы попросили его свести вас с моим другом и начальником Дмитрием. Рассказанное им еще больше сгустило туман, который, хочу заметить, существовал только в вашей голове.

— Я бы на вашем месте выбирал выражения.

— Извините… Вы узнали, что я не только имела в девяносто втором году совершенно неясное прошлое, но еще и разбогатела аккурат после того, как вернулась из Омска… Знаете, там все-таки был значительный промежуток времени…

— Три или четыре месяца? — Он сердито скривился. — Это достаточный промежуток, чтобы отсидеться, но недостаточный, чтобы разбогатеть.

— А вы как быстро разбогатели?

— Во-первых, это вас не касается, а во-вторых, что вы сравниваете? Я жизнью рисковал! Я не останавливался ни перед чем.

— Я останавливалась, — сказала Елена. — Поэтому у меня намного меньше денег. Но зато побольше везения. Загородный дом обошелся мне в пятнадцать тысяч долларов. Это уж точно — повезло… А вы что же, решили, что это дом Антипова? Что он только оформлен на меня? Вы так привыкли все делать через подставных лиц!

Комаров молчал, непрестанно трогая все, что попадалось ему под руку на этом столе. Там было много разных безделушек: дорогих ручек, бронзовых письменных приборов, красивых записных книжек в переплетах из состаренной кожи, хрустальных фигурок, холодно вспыхивающих под его пальцами, сигарных пепельниц, сделанных в виде старинных книг, маленьких серебряных гильотинок и плотно закрытых лакированных коробок для сигар, он все трогал и трогал эти вещи своими полными, но удивительно подвижными пальцами, словно ему нужны были все эти доказательства его богатства, его нынешней красивой и спокойной жизни, словно он цеплялся за них в надежде остаться в ней навсегда.

— Евгений Евгеньевич, — наконец, сказала Елена. — Но почему вы не поверили, что в моей рукописи описана настоящая смерть Антипова?

— Да как же этому поверить? — спросил он. — Все так нелепо, глупо. Какая-то медсестра… Я же был в Корчаковке, видел эту деревню. Откуда там медсестра с каталкой?.. Я смеялся, когда читал ваши бумаги, говорил себе: «Совсем сбрендил старик Антипов! Зачем ему понадобилось заказывать эту галиматью? Перед кем он хочет оправдаться?» Я бы не удивился, если бы вы все это опубликовали… Это похоже на него… Старый дурак! Эта история давным-давно касается только меня и его… Знаете, если он придет и повинится, если он все объяснит, если скажет, что его бес попутал, то я его прощу. Это мое твердое слово… Конечно, он должен вернуть остальное… Ведь истрачено-то немного, как я понял? Антипов никогда не мог мыслить глобально. Ему, строго говоря, и не нужна была такая огромная сумма. Только я мог ее пристроить правильно… Если он придет, я его прощу. В благодарность за спасенную жизнь… Жизнь — за жизнь…

— Он не придет, — сказала Елена. — Вы остались его вечным должником… Антипова убили одиннадцать лет назад. Я могу вам рассказать, как.

Снова стало тихо. Мужчина, сидящий напротив нее, по-бычьи наклонил голову вперед. Было трудно определить его возраст. «Ему пятьдесят? Шестьдесят? — подумала Елена. — Неужели два таких старикана, как он и Антипов, решились на столь дерзкую и опасную кражу! Рисковые дядьки…» Она, впрочем, никогда не сомневалась, что любой нынешний богач — отчаянный человек. Это в Америке уже есть наследники — хилые, слабовольные ростки на некогда мощных стволах, у нас пока имеются только сами стволы, проросшие сквозь намертво смерзшуюся землю, не погибшие там, в глубине, — злые, корявые стволы… «Он ведь, в основном, мошенник… Да, сейчас его время… Не Антипова… Что могло их связывать?»

Комаров устало опустил веки, посидел так несколько секунд, словно теплый приглушенный свет настенных ламп резал ему глаза. Он был не в костюме, а в мягких вельветовых брюках и свитере. Уютный и не очень интеллигентный гражданин, похожий на «крепкого хозяйственника», на крупного газпромовского акционера… Хорошо иметь такого, скажем, дядю или дедушку.

Не дождавшись ответа, она прокашлялась. Повозилась в кожаном кресле, скрипя локтями. Он по-прежнему молчал.

— Узнав от родственника, что Антипов мог участвовать в ограблении прииска, а затем увидев его самого в Корчаковке, Штейнер натурально сошел с ума, — сказала Елена. — Многочисленные свидетели в один голос подтверждают это. Он вдруг понял, что появился огромный шанс — шанс, который бывает только один раз в жизни. Ведь кто был этот Штейнер? Отморозок, бандит, дурак. Он чувствовал в себе невероятную энергию для действий, но поле для этих действий в девяносто втором еще не созрело. Он должен был стать бандитом, братком, тем, кого посылают на «разборки». Ему было тесно в Корчаковке. А поскольку он был еще и дурак — сын умственно неполноценной матери и бандита-отца — то только такие сумасшедшие мечты и могли посещать его голову. С начала июня он начинает намекать на свое скорое обогащение, после которого даже придется прятаться или делать пластическую операцию. Это похвальба и оценка последствий много говорят о его характере, не так ли?.. Штейнер был свято уверен в том, что Антипов привез золото с собой. Идеальным вариантом, конечно, было бы простое воровство, но Антипов был очень осторожным человеком. Подобраться к нему было трудно… Вначале Штейнер решил, что Антипов зарыл золото в саду.

— В саду? — равнодушно переспросил Комаров.

— Да. У Антипова тогда появилась страсть возиться в земле. Он сажал во дворе цветы, все время что-то копал, и дурак-Штейнер решил, что слитки находятся под землей.

— Вы все время называете их слитками, — вдруг сказал Комаров. — Это были не слитки. Золото было в другом виде… Мы же не банк ограбили, правильно?

— Вы так смело об этом говорите! — удивилась Елена. — Не боитесь, что у меня в кармане диктофон?

— Не боюсь… Потом, в этой комнате создаются помехи…

— Это не вредно для здоровья? Я бы не хотела облучаться.

— Не выпендривайтесь. Продолжайте.

— И все-таки?

— Я бы не беспокоился насчет облучения на вашем месте… У вас есть проблемы посерьезнее.

— Евгений Евгеньевич! — Она усмехнулась. — Вы мне уже почти поверили. Так что не пугайте, пожалуйста.

Он вздохнул, но ничего не сказал.

— Целый месяц Штейнер вертелся возле антиповского дома, — продолжила Елена. — Но, разумеется, ничего путного ему в голову не приходило. У Антипова был злющий пес…

— Жека.

— Так его звали?

— Да. Он привез его из Красноярска. Молодая овчарка, поразительно злобная…

— Она так была названа в честь вас?

— Вы дохамитесь!

— Нет, я серьезно спрашиваю! Ведь Жека — это Евгений… Так вот, этот пес никого даже близко не подпускал к дому! Даже с тишайшей соседкой Суботихой Антипов разговаривал только через забор. Он был очень, очень осторожный! Не знаю, чем бы закончилась штейнеровская эпопея, скорее всего, ничем, но в этот момент… — Она помолчала немного, наблюдая за руками Комарова. — В этот момент у него появился умный советчик.

— Кто? — Он задал этот вопрос настолько быстро, что Елена даже вздрогнула.

— Чтобы объяснить, кто, надо дать небольшое предисловие, — сказала она.

— Откуда вы это можете знать?!

— В отличие от вас, эти три месяца я не гонялась за фантомами, а вела самое настоящее расследование.

— Зачем?

— Во-первых, чтобы завершить эту историю, во-вторых, чтобы отвязаться от вас, если хотите.

— Так кто стал советчиком Штейнера?

— Штейнер впервые в жизни влюбился, — сказала она, словно не слышала вопроса. — При этом он очень неудачно выбрал объект для своей страсти. Это была, я думаю, красивая и сильная женщина. Уже одно это делало его любовь безнадежной. Но она, кроме всего, была сотрудником милиции. Она жила в соседней деревне — рядом с матерью Штейнера — а работала в городе. Работала экспертом-криминалистом.

Комаров медленно поднял глаза. Пожалуй, впервые за этот разговор он удивился по-настоящему.

— Любовь Штейнера была безнадежной, — повторила Елена. — Но он этого не понимал, продолжал бороться. Он даже стал намекать своей пассии, что скоро разбогатеет. Объяснил, каким образом… Дурачок! Он не знал, что у этой женщины был любовник. Тоже сотрудник милиции, интересный крупный мужчина, намного старше ее… Его фамилия Волин, он бывший участковый Корчаковки… Это Волин стал советчиком Штейнера…

— Волин? — почти по слогам произнес Комаров. — Участковый?

— Да разве вы не обратили внимания, Евгений Евгеньевич, — сказала Елена, — что вся информация о том, что Антипова видели после августа девяносто второго года, исходила от одного человека? Удивляюсь я вам!.. Вы появились в Корчаковке через пять лет. Конечно, никто уже ничего помнил, тем более, что крупное событие того лета — убийство Штейнера — заслонило все остальные. Люди, жившие в деревне, помнили только то, что Антипов приехал в начале июня, а потом исчез — на их памяти он так исчезал неоднократно. Возможно, первое время кто-то и удивлялся по этому поводу, но когда корчаковский участковый притащил доверенность из омской колонии, все поняли, что Антипов снова сел. Да уже через пару месяцев люди не способны восстановить последовательность событий! Вспомните, с чего вы решили, что Антипов уехал зимой? Видели его показания?

— Не только… — неуверенно ответил он.

— Ну, начнем с показаний. Волин тогда помогал новосибирской милиции проводить следственные действия. Часть опросов в этом деле заполнена его рукой. Показания Антипова была ненастоящие. Они так и хранились в деле, пока вы не заинтересовались ими пять лет спустя. После разговора с вами Волин на всякий случай их уничтожил. Сейчас их в деле нет.

— Это ничего не доказывает.

— А я ничего и не собираюсь вам доказывать… Вы, наверное, понимаете, что спустя несколько лет людям можно навязать воспоминания? Скажем, Долгушин удивился, что Антипов пропал, и помнит только то, что он пропал. Это верное воспоминание. Но вдруг появляетесь вы и начинаете намекать, что Антипов сбежал от друга, потому что натворил нехороших дел, вот Долгушин и начинает думать так же, как вы. Его верное воспоминание о том, что Антипов пропал, превращается в навязанное: сбежал! Быстро сбежал, за одну ночь, сбежал потому, что кинул своего брата-вора! Вы недавно сказали о так называемых «следах» Антипова, которые никуда не вели. Но это не он их оставлял. Их оставлял Волин. Это он изготовил липовую доверенность из колонии, зная о том, что невестка Долгушина беременна вторым ребенком и Долгушин клюнет на дом. Он и клюнул. Волин ничем не рисковал: он прекрасно знал, что Антипов не потребует дом обратно. Зато версия о том, что Антипов исчез не просто не известно когда, а наверняка позднее лета, получила самое веское подтверждение. Кто в Корчаковке будет искать одинокого человека, о котором точно известно, что он сидит в тюрьме? Да никто! Кстати, Долгушин перевел Антипову деньги. Вы удивлялись, зачем Виктору Семеновичу они понадобились. А вам не приходило в голову посмотреть: где они, когда сняты?

— Не приходило… — сказал Комаров.

— Вынуждена признать, вы плохо искали друга. Эти деньги так и лежат на сберкнижке. Их никто не снимал все эти годы… Уж деньги-то Антипову точно были не нужны…

— Да вы-то откуда все это узнали?! — не выдержал Комаров. — Вы-то почему стали всем этим интересоваться?

— Да потому, Евгений Евгеньевич! — тоже повысив голос, сказала она. — Да потому, что я видела, как убивали Антипова! Это вы могли придумывать что угодно, изобретать все свои версии о предательстве друга, о разбогатевшей любовнице, о спрятанном золоте, а я не могла ничего придумывать! Я знала точно: на рассвете августовского дня в этой деревне убили пожилого человека! Я видела, как убивали Антипова! У меня не было возможности изобретать последствия. Я могла иметь дело только с причинами… А вот желание заняться ими появилось у меня из-за вашей настойчивости. Конечно, я неверно истолковала внимание к моей персоне. Вначале я думала, что здесь какое-то недоразумение, потом — что являюсь опасным свидетелем, еще позже решила, что преследователь — ненормальный человек. И только совсем недавно догадалась, что увиденная мною сцена так и осталась тайной для всех остальных! Что преступление, свидетелем которого я была, удалось! Человек, которого утопили, так и не найден! Какая простая мысль, правда? Но сколько усилий понадобилось, чтобы до нее дойти!.. Казалось бы, что тут думать: ты приезжаешь в деревню и начинаешь всех расспрашивать, видели ли они убийство пожилого человека? Они говорят: не видели. Что это может означать? Что они не видели! А ты изобретаешь другие объяснения: что видели, но не сознаются, что знают, но скрывают. И даже такое объяснение можешь придумать, что, мол, ты сама ничего не видела!.. Вот, Евгений Евгеньевич, — она достала из сумки листочек с цифрами и буквами. — Вот здесь записано имя человеческой предвзятости и человеческой слепоты… Тело Антипова было найдено через два месяца. Разумеется, оно прошло как труп неизвестного мужчины. Подушки пальцев разможжены… Это оказалась правильная предосторожность. Труп провел в воде много времени, но кое-что все-таки определили. Посмотрите дело сами. Его нашел по моей просьбе один следователь из Новосибирска. Конечно, никто особенно не надрывался тогда насчет этого трупа. Здесь записано: «Алкогольное опьянение, переохлаждение, сердечная недостаточность, туберкулез» — нахватали причин буквально с потолка! Думаю, сейчас по этим бумагам невозможно доказать, что это был именно Антипов, но я уверена: это был он.

Комаров протянул руку за бумажкой. Елена обратила внимание, что рука дрожит.

— Лицо разбито чем-то вроде лопаты, — сказала она, опустив глаза. — Но остались татуировки… Может, по ним вспомните? Эксперты признали тогда, что человек мог быть связан в момент смерти… Его нашли ниже по течению, километрах в двадцати. Видимо, к трупу привязали какой-то груз. Так его тащило и тащило, пока он не запутался в затоне… Река в районе Корчаковки довольно глубокая… Кажется удивительным, что тело никто не опознал, но с другой стороны, кто бы мог его опознать? Тем более, что совсем скоро вся деревня узнала: Антипов снова сел в тюрьму. За тех, кто садился, Корчаковка всегда была спокойна…

Комаров накрыл ладонью листок с цифрами. Он теперь сидел, опустив плечи, он почти лег грудью на стол и бессмысленно глядел на бронзовую чернильницу перед собой. Потом погладил листок, снова накрыл его.

— Что вы видели в то утро? — спросил он глухо.

— Почти то, что описала.

— Как это произошло, вы выяснили?

— Думаю, да… Девяносто второй год был тяжелым для милиции. Плохо было с зарплатами, с перспективами, цены росли, преступники наглели… Наверное, это неплохое объяснение для поступка Волина? Ну, какими бы ни были его мотивы, он тоже решился участвовать в экспроприации экспроприированного золота. Штейнер был рад компаньону, а, скорее всего, и выбора-то не имел. Но осуществить ограбление оказалось непросто: Антипов не подпускал их к себе. В деле Штейнера осталась обмолвка о том, что собака Антипова передушила всех долгушинских кур. В разговоре со мной бывший участковый утверждал, что Долгушина даже написала заявление и ему пришлось ходить разбираться. Но это неправда. Во-первых, ничего Долгушина не писала. Во-вторых, уж если кто-то и передушил ее кур, то вряд ли это был антиповский пес, ведь он находился за дом от нее. Скорее, это сделал сосед Штейнер.

— Зачем?

— Наверное, они хотели, чтобы Антипов стал привязывать собаку. Своего они добились. Была у них и еще одна бредовая идея: под видом обсуждения соседской жалобы пройти в дом. Здесь у них ничего не получилось — Антипов не пустил участкового даже в сад. Уже по этим их лихорадочным и немного бессвязным попыткам видно, как они ходили кругами, как разрабатывали то один путь, то другой. Я думаю, Волин сразу высмеял предположение Штейнера о том, что золото закопано на улице. Он был уверен: оно и не в доме. Участковый считал, что Антипов спрятал золото в более надежном месте, и найти его можно будет только… — Она помолчала, потом вздохнула. Решилась. — Найти его можно будет только, если Антипов сам скажет…

— Его пытали? — тихо спросил Комаров.

— Во всяком случае, собирались пытать… Привязать и пытать. А еще точнее, связать, увезти и потом пытать… Для этого его нужно было заманить в безопасное место. В дом Штейнера… Заманить Виктора Семеновича Антипова, да еще ночью или на рассвете, когда вся деревня спит — это была очень трудная, почти неразрешимая задача! Но вот тут у кого-то из них появился совершенно невероятный план, как это сделать.

Она помолчала, давая отдых горлу — Комаров ее не торопил. Казалось, он внезапно потерял интерес к этому делу, даже руки его больше не двигались. Они безвольно лежали поверх зеленой ткани. Вены на них набухли.

— Одиннадцать лет назад, — снова заговорила Елена, — когда уже расследовали убийство Штейнера, соседка Антипова Фекла Суботникова пришла в милицию и заявила, что видела потрясающую картину: когда в дом Штейнера приехала милиция, когда кого-то повели для опознания, сам Штейнер спокойно стоял в саду Антипова и наблюдал за своим домом. Более того, простояв так несколько минут, он развернулся и отправился к дому Антипова. Он зашел туда! Она слышала стук двери! Разумеется, ее показания сочли пьяным бредом. А ведь они были правдивыми от начала и до конца. Единственное, что всех запутало, это ее неверное предположение относительно того, сколько в тот момент было времени. Поскольку Суботникова увидела милицию, а именно участкового Волина, все и решили, что было уже не меньше восьми, так как в это время Волин пришел на место убийства. Но мы-то с вами знаем, что он был в доме Штейнера два раза: первый раз как убийца, второй раз — как участковый! Фекла Суботникова видела его не во второй, а в первый раз! К ее показаниям милиция отнеслась легкомысленно, в том числе и потому, что уже были идентифицированы отпечатки на орудии убийства и никому не хотелось возиться с сумасшедшей старухой. Но если перенести увиденное ею на правильное время — на четыре часа утра, то все сходится. Фекла Суботникова всегда просыпалась в четыре. В четыре часа она проснулась и семнадцатого августа. Антипов в это время уже подходил к дому Штейнера. Это его вели на опознание.

— На какое опознание?

— Видите ли, они решили, что единственный способ выманить Антипова из дома и, главное, заманить туда, где они смогут без проблем скрутить его — это разыграть убийство Штейнера. На рассвете Волин подошел к дверям антиповского дома — собака была привязана, как вы помните, — и постучался. Антипов открыл. Волин сообщил ему, что убили Штейнера, попросил пройти на опознание. Антипов поверил — вряд ли ему могло прийти в голову, что участковый так лжет. Одевшись, он пошел за Волиным. Когда они подошли к дверям штейнеровского дома — этот момент и увидела Суботникова — сам Штейнер залез в сад. Преступники были почти уверены, что не найдут в доме золота, но все-таки надо было попробовать обойтись малой кровью, так сказать. Другой возможности у них не было: Антипов никуда не отлучался, даже магазин находился напротив его дома. Я думаю, тогда они впервые смогли попасть внутрь. Разумеется, золота там не было. Пошарив в доме, Штейнер вышел на улицу и со злости убил лаявшую антиповскую собаку. От этого выстрела многие в деревне проснулись…

— Что происходило в это время в доме? — перебил ее Комаров. И щека и глаз у него снова дергались.

— Что происходило в доме… — повторила она за ним. — Что происходило в доме! Как раз насчет этого я особенно не задумывалась… Если только в общих чертах… Конечно, сильный Волин воспользовался замешательством Антипова: набросился на него, повалил, связал. У Штейнера в доме была медицинская каталка, а стола не было — он привязал старика к ней… Наверное, они начали разговор… Но тут раздался выстрел. Он взбесил Волина. Он подумал, что теперь здесь вдвойне небезопасно, и решил перевезти Антипова в более укромное место. На этот случай у преступников была заготовлена машина — «РАФ». Они ведь и раньше понимали, что за золотом придется куда-то ехать, а если Антипов упрется, то его надо будет похитить, чтобы добиться своего позднее. Эта машина стояла на бетонном мосту — самом закрытом месте Корчаковки. Попасть туда можно было только через берег реки…

Елена повернула голову, чтобы свет ближайшего настенного светильника не слепил глаза. По ресницам прошлась радуга, ее взгляд остановился на книжных полках у левой стены. Ей вдруг показалось, что все книги на полках — ненастоящие, что это муляжи или искусно нарисованные картины, изображающие книжные полки. И вообще, весь этот кабинет вокруг нее, и коридор за дверью, и банк с его барельефом на фронтоне — все это морок, ночной кошмар, внезапно поднявшийся из преисподней, едва солнце ушло за горизонт.

«Откуда взялись эти ощущения? — удивилась она про себя. — Что навеяло мне такие гоголевские настроения? Детали старой истории, увиденной одиннадцать лет назад, от которых даже через десятилетие несет ужасом, потом, страхом? Детали другой истории — таежной — беспредельной истории убийств и предательств? Или лицо этого толстого «хозяйственника», этого белобрысого банкира, который пытается сделать вид, что целое десятилетие гонялся за поруганной дружбой?»

Она вновь почувствовала гордость и спустя секунду поняла, что гордится потому, что эта старая жирная летучая мышь, сидящая напротив нее, даже не способна поверить, что деньги можно зарабатывать и не закладывая дьяволу душу. Но она, Елена Дмитриевна Корнеева, именно так заработала свою свободу. Никого не убила, никого не пытала. Она не расстреливала машин с людьми и не шла с мешками по тайге, целясь в спину напарника, не привязывала старика к каталке — ничего этого не делала.

И даже не сделала большего: не вышла замуж по расчету ни за прораба, ни за владельца десяти квартир. Она разорвала паспорт с московской пропиской только потому, что за фамилией этого паспорта стояла мерзкая морда алкаша — так имеет она право гордиться собой?! Имеет она право надеяться, что ее неласковая свобода, ее суровая и дорогая независимость все-таки вернут долги? «Тебе хватило смелости на кучу важных поступков! — сказала она себе. — Так неужели тебя волнует, что подумают друзья, если в твоей жизни появится провинциальный жених, к которому лежит сердце?»

— Если все было именно так, — тяжело произнес Комаров, — то у Виктора не было шансов… Но его не довезли до машины?

— Шансов у него не было, — согласилась Елена. — В том числе и потому, что у преступников уже было заготовлено орудие убийства. Этот нож им обеспечила их общая знакомая — эксперт. Она входила в группу, ведущую дело об убийстве одного мясника. Убийца — Ордынский — к тому моменту находился в бегах. Орудие убийства — нож с его отпечатками — хранился в милиции. Она просто подменила его. Антипова должны были убить тем самым ножом. Потом другой эксперт, который видел оба тесака, поразился тому, что они практически идентичны…

— Но почему они не довезли его до машины? Вы не ответили.

— Они поняли, что золота вообще нет. Не знаю как, но они это поняли. Впрочем, поняла же это я спустя одиннадцать лет, так почему бы и им не дойти до этой, в сущности, простой мысли?

— Простой мысли? — Комаров прищурился. Его руки снова заходили ходуном.

— Вообще-то это вы должны были задать вопрос… Один важный вопрос… Но вы его не задали. Придется это сделать мне… А почему, Евгений Евгеньевич, ваш друг Антипов поехал в Корчаковку?

Он смотрел на нее не мигая. Ей показалось, что его лицо немного побледнело.

— Где вы договорились встретиться? — снова спросила она. И снова не дождалась ответа. — Где-то в Красноярском крае? Где-то еще? Что означала поездка в Корчаковку для вас? Признание провала — вашего провала. Именно туда должен был поехать тот, кому не удалось вывезти золото. Вы и поехали туда пять лет спустя. Но Антипов-то зачем отправился на родину летом девяносто второго года? Разве это разумно для него: ехать с золотом туда, где его легче всего найти милиции — на место прописки, так сказать? Да ведь в начале лета он еще не знал, что вас арестовали! И если бы вас не схватили с вашим золотым порогом, разве вы стали бы его там искать? Только не найдя его в первоначальном пункте, вы поехали бы в Корчаковку. Поехали бы, уже понимая, что у него что-то сорвалось!

— Он не вывез золото, — глухо сказал Комаров. — Вы правы. Он его не вывез! Неужели замначальника артели перехитрил его?

— Ну, вам же плевать на золото, — напомнила она, стараясь, чтобы напоминание не звучало ядовито. — Правда, тогда не понятно, зачем вы купили дом Штейнера и перекопали весь сад. И что вы искали в бедном Валуево?

— Я искал доказательства. — Он несильно хлопнул ладонью по зеленому сукну. — Доказательства его обмана… Но и от золота я бы не отказался. Этот идиот, который следил за вами в Новосибирске, убедил меня, что вы крутитесь вокруг дома Штейнера. Чем черт не шутит — так я подумал… Но что за глупость — топить его на виду у всей деревни?

— Вовсе не на виду. Это во-первых. А во-вторых, тот, кто перевозил его, внезапно потерял контроль над собой. Пустынное и надежное место — место, которое они просто математически просчитали, внезапно оказалось настоящим шоу «За стеклом»! С трансляцией в прямом эфире!

— Как это?

— Там остановился поезд. Ни с того и ни с сего. И их машина теперь стояла перед окнами вагонов. Это было единственное открытое место насыпи — мост. Все остальное, как им казалось, хорошо закрывали тополя… Сколько бы этот поезд простоял? Черт его знает! И у того, кто вез, сдали нервы…

— А кто его вез? — спросил Комаров, не глядя на нее.

— Не знаю, — сказала она, радуясь, что он опустил глаза. Щеки у нее в этот момент предательски порозовели. — Но знаю зато, что чуть позже Волин решил замести следы и зарезал Штейнера. Тем самым ножом. Потом он вернулся к месту, где утопили Антипова, и сделал все остальное — то, о чем вы прочитаете в описании трупа неизвестного утопленника. И еще одну вещь я хочу вам сообщить — в этом поезде ехала я. Я стояла у окна и все видела в просвете между ветвями.

— Что видели? Вы ведь так и не сказали. — Он мазнул по ней взглядом и опять уставился на свои руки.

— Как человек вез каталку, а потом сбросил ее с мостков. Как он дождался, пока привязанный задохнется… Ну, и так далее.

— Что ж… — Теперь он откинулся на спинку своего кожаного кресла. Было видно, что Комаров немного расслабился, даже усмешка появилась в глубине его взгляда. — Вам осталось объяснить только одно. Откуда вы узнали про Бодайбо и про Антипова.

— Вот как раз этому объяснений я найти и не могу!

— Прекрасно!

— Ну, я могу предполагать, конечно… Видимо, находясь на вокзале, я случайно услышала чей-то разговор о золоте и, возможно, об Антипове. Если бы не сцена, которую я увидела из окна поезда, этот разговор, скорее всего, так и растворился бы на дне моей памяти… Я помню, что когда стала придумывать разные версии произошедшего, то решила, что это могло быть из-за золота. Ведь тогда это было громкое преступление. О нем писали в газетах, передавали по радио. Я точно помню, что главу про ограбление в Кропоткине списала из газет почти дословно! Но вот фамилия Антипов, его биография… Ну, нет у меня этому объяснений!

Комаров смотрел на нее, прикрыв веки — как Вий. В мягком и теплом свете кабинета он сам казался мягким и теплым. И немного глуповатым. Но, конечно, глуповатым он не был. Он сразу заметил, что она ни разу не вспомнила женщину в белом халате, о которой писала в своей рукописи и трещала на каждом углу, не вспомнила также и женщину-эксперта, о которой говорила в своих показаниях Суботиха. Комаров читал эти показания и, вообще, он уже узнал об этом деле не меньше ее. Конечно, ее умолчание было странным. И теперь надо было выяснять, не она ли сама в девяносто втором году работала этим экспертом… Впрочем, теперь он тоже думал, что золота у Антипова не было. Он это понял внезапно и еще до того, как эта девчонка стала приводить свои доводы. Теперь все сошлось. Хотя… На месте преступления была еще и женщина — в этом нет сомнений. Видимо, она и везла каталку. Это Волин отправил свою любовницу к машине, чтобы она не видела, как он убивает Штейнера… Это у бабы сдали нервы при виде поезда… Фраера, они думали, что это так легко — убивать и пытать!.. А если нервы сдали и у Антипова? Если это все вранье — и у приезда Виктора в Корчаковку есть какое-то другое объяснение? А если золото у него было?! И он сказал об этом бабе, когда она везла его к машине! Решил, что с бабой договориться будет легче! А она, узнав эту тайну, взяла да и сбросила уже ненужного старика в воду… Для того, чтобы кинуть своих компаньонов!

Он почувствовал глухую злобу. У него теперь были собственные прииски, но то золото жгло его сердце. Он вспомнил теплый жар тайги, комариный писк, запах расплавленной смолы и пороха, вспомнил внезапную тишину, которая за секунду поглотила грохот выстрелов. Она навалилась всем своим теплом, всей своей мощью, им сразу стала понятна громадность этой тишины — равнодушной, бесконечной, принимающей и растворяющей любые звуки, не оставляющей звукам ни малейшего шанса… «Лучше бы он там голову сложил, — подумал Комаров об Антипове. — По крайней мере, я и сам бы хотел умереть там. Не дай Бог тут…»

Он давно уже обманывал сам себя — и этот обман был виден не только тем, кто его знал, но и тем, кто встречал впервые — как, например, Елена Дмитриевна Корнеева. Не обида, не жажда справедливости, не желание покоя гнали его по миру всю жизнь, а только оно — золото. Этот компас работал без сбоев с рождения. Он, видимо, находился у него во лбу, там, где третий глаз. «Я вижу у вас магнитное излучение!» — льстиво сказала его экстрасенс года два назад и показала рукой на место соединения его белых бровей. Она объяснила тогда, что это излучение интеллекта. Объяснение ему понравилось. Биография доказывала: он умнее, чем девяносто процентов людей.

Комаров не знал, что на самом деле подумала экстрасенс. А она подумала, что часто видит это жадное сияние во лбу богатых людей — наверное, без этой жажды и невозможно пройти их трудный путь. Этот магнитный двигатель постоянно толкает на поиски источника излучения. Его блеск напоминает солнечный, но он совсем другой по своей структуре — он гладкий, однородный, без воздушных промежутков, металлический, тяжелый, и его не спутать ни с чем…

Глава 21

С НОВЫМ ГОДОМ, С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!

Мишаня сидел на корточках перед камином и подкладывал поленья, охая и обжигаясь.

— Камин сделан неправильно! — сказал он, не поворачиваясь к Елене. — На вид симпатичный, а внутри…

— Ну ты и гость! — Елена откинула голову назад, подобрала ноги под себя. Она так согрелась в кресле, что ее совсем разморило. — Все раскритиковал… Мы не угорим?

— С таким камином-то? Запросто! — Мишаня опять поворошил дрова, покачал головой. — Ты его когда-нибудь разжигала?

— Нет. Это первый раз.

— Я так и думал. — Он поднялся, подошел к столу, на котором стояли напитки и закуски. — Тебе налить чего-нибудь?

— Не знаю… — протянула она. — Там в холодильнике еще шампанское.

— Это на двенадцать часов! — по-хозяйски сказал он и даже нахмурился. Потом подумал немного, взял высокий бокал, аккуратно налил туда белого вина и понес к ней. Она откровенно залюбовалась его приближающейся ладной фигурой. И серый свитер, норвежский, отличного качества — уж она-то знала в этом толк! — удивительно ему шел.

Мишаня приехал вчера и как-то сразу вписался в ее загородный дом. Елена приглашала и Аню, Нинину племянницу, но та смущенно отказалась. Сначала Елена подумала, что девушка просто стесняется воспользоваться приглашением и деньгами на билет, которые она предложила, но когда она начала Аню уговаривать, открылись совершенно неожиданные вещи: Аня собиралась встречать Новый год со своим молодым человеком! «Тогда приезжайте вдвоем, — сказала на это Елена. — Дом у меня большой, места всем хватит». Но оказалось, что и это невозможно, потому что «нас с Андрюшей пригласили его родители…» — на этих словах Анин голосок счастливо дрогнул, и Елене не осталось ничего, кроме как пожелать девушке счастья, положить трубку и… начать завидовать.

Приглашая Мишаню, она и не рассчитывала, что тот согласится. Все-таки почти трое суток на поезде. Ему про самолет она, разумеется, и не намекнула.

Все ее знакомые обиделись. Обычно для встречи Нового года существовали свои ритуалы, в основном, ресторанные. Она сразу отказалась. Народ требовал объяснений, здесь в качестве уважительной сгодилась бы только личная причина. Но Елена просто сказала, что к ней приезжает участковый милиционер из Новосибирска, непосредственно участвовавший в событиях последних трех месяцев. Это всех ужасно разозлило — в качестве личной причины милиционер рассматриваться никак не мог. А Митя, тот вообще развопился: «Эта история когда-нибудь кончится или нет?! Немедленно отправляйся к психоаналитику!»

Елена заранее настроила себя на то, что Мишаня, так по-человечески поддержавший ее в ее корчаковском расследовании, в Москве окажется каким-нибудь не таким и быстро станет ей в тягость. «Подумаешь, неделя! — успокаивала она себя. — В крайнем случае, уеду на квартиру. Скажу: срочная работа». Но успокаивала себя она зря. Мишаня так уютно и толково бродил по дому, так приятно выглядел в здешних интерьерах в своем сером свитере, что Елена не чувствовала ни малейшего неудобства, напротив…

«Что бы это могло значить?» — осторожно думала она, свернувшись в своем кресле и прикрыв глаза. Услышав шаги вернувшегося откуда-то Мишани, она их открыла.

— Между прочим, это надымил не камин, а твой гусь! — сказал Мишаня. — Я думаю, он скоро будет готов! Что-то мы рано начали…

— Давай отметим по новосибирскому времени, — предложила она.

Мишаня забрал у нее пустой бокал, снова подошел к столу, налил ей и себе. Потом посмотрел на часы.

— Через полчаса там наступит Новый год.

— Еще восьми нет? — Елена зевнула. — Пойти поспать, что ли?

— Поспи. А я знакомым позвоню, поздравлю.

— Хорошо, что напомнил. Надо Юле в Омск позвонить.

— В Омске сейчас одиннадцать?

— Да, на час меньше, чем у вас.

— А Комарова будешь поздравлять? — Мишаня улыбнулся.

— Пошел он…

— Все же нельзя было так рисковать! — сказал Мишаня сердито.

— Какой же тут риск? — Она пожала плечами.

— Ты была уверена, что он считает тебя сообщницей Антипова, и полезла к нему в логово! Я бы тебя ни за что к нему не пустил!

— Но тебя же здесь не было…

— Очень жаль! — еще более сердито сказал он. — Сейчас, конечно, ты можешь делать вид, что жутко проницательная…

— А я и есть жутко проницательная. Если ты имеешь в виду свой проломленный череп, то я поняла, что это сделал другой человек. — Мишаня подошел к ней с бокалами, и они чокнулись. — Наличие двух заинтересованных лиц и было для меня самой сложной загадкой во всей этой истории. Слава Богу, я с ней благополучно справилась. Как и ты. — Она выпила и показала пустым бокалом на его голову.

— Я-то да, — Мишаня сел в соседнее кресло, поставил бокал и в подтверждение ее слов погладил себя по волосам. — А вот насчет тебя — пока не уверен.

— Ты имеешь в виду, что Комаров для меня опасен?

— Ты же теперь все знаешь про него!

— О, Господи! Думаю, за последние десять лет он столько всякого натворил, что мое знание — это старая добрая детская сказка. «Тысяча и одна ночь», как он сам выразился… Почему я сегодня не в костюме Шахерезады?

— Это с голым животом? — оживился Мишаня. — Я требую костюма Шахерезады! Вообще здорово, когда люди одеваются в карнавальные костюмы.

— Ты будешь в костюме милиционера, — предложила Елена.

— Тогда тебе больше подойдет костюм медсестры!

— Бр-р-р, — Елена поежилась. — Вино какое-то кисловатое… Или это слово «медсестра» теперь вызывает у меня нехорошие ассоциации?

— Так ты Комарову ничего о ней не сказала?

— Ничего. — Она помотала головой. — Мне почему-то жутковато при мысли о ней… Женщина — и вдруг активный участник такого жестокого убийства! Но думаю, он сам понял, что здесь что-то не так. Как бы он не вообразил, что это я о своей роли молчу…

— Вот и я об этом! Вдруг он решит тебе мстить за друга!

— Да ладно! Мстить за друга! Это он Шахерезада, а не я… Человек разворотил мой дом, даже тротуарную плитку поднял, потом купил дом Штейнера и снес его за один день! Что он врет! Он золото искал. Так что, наоборот, он теперь меня беречь будет… К тому же он понимает, что этому делу сейчас вряд ли дадут ход. Хотя… — Елена прищурилась, глядя в камин. — Насколько я понимаю, покушение на тебя сейчас расследуется. Покушение произошло именно потому, что ты разворошил ту старую историю, а та старая история, в свою очередь, не случилась бы, не будь ограбления в Кропоткине. Но я не знаю, захочешь ли ты за это дело взяться?

— Я не захочу, — отозвался он, тоже глядя на огонь. — Меня мать не поймет.

— Как же она не поймет, если тебя из-за этого чуть не убили! — возмутилась было Елена, но, взглянув на нахмурившегося Мишаню, сменила тему: — А почему он вообще занервничал, твой крестный?

— Ну, я ведь его о многом в тот день спросил. Рассказал ему, что верю Суботихе, но мне не все понятно со временем. Не может быть, чтобы она проснулась так поздно! Суботиха — деревенский человек, она не может сказать о восьми утра — утренние сумерки. Кстати, я спросил его о женщине в белом. Не было ли на месте преступления врача. Он сказал, что Штейнеру голову отрезали, какой тут врач. Да я практически все ему выложил! Даже свои сомнения насчет доверенности из колонии…

Они первый раз разговаривали об этом деле. Вчера еще притирались друг к другу, ездили по Москве, бродили по магазинам, болтали ни о чем, сегодня дружно занимались уборкой, готовкой, наряжали елку во дворе, ходили в гости к соседке Марине. Все это время Елена чувствовала, что разговор состоится, но не хотела начинать его первая. Но после того как Мишаня упомянул Комарова, разговор начался сам собой.

— Как все-таки у нас просто взять и упечь невиновных в тюрьму! — сказала она. — Я имею в виду Ордынского и Чуманкова.

Мишаня повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх.

— Ты забыла, что Штейнер не свое убийство готовил, а Антипова? У каждого из них была своя роль в этой подготовке. Эксперт, например, приготовила нож, а Штейнер должен был заманить своего приятеля Чуманкова в деревню. Они встретились шестнадцатого августа на виду у всей деревни. Поэтому для убийства Антипова был выбран следующий день. Штейнер, конечно, прекрасно знал, что Чуманков — приятель Ордынского. Может, и того не раз видел… А вот собирался ли Волин убивать самого Штейнера — это вопрос.

— Ничего это не вопрос, — возразила Елена. — Конечно, собирался! Тут даже сомнений никаких нет! Удивительно, все-таки, как похожи по настроению эти два преступления: в Корчаковке и в Бодайбо. И там и там преступники даже не задумывались перед тем, как убрать соучастников… Милый у тебя дядюшка, Мишаня… Как быть с наследственностью?

— Ее нет. Это выдумки морганистов! — ответил он. — Но скажи: когда ты догадалась обо всем?

— А я обо всем и не догадывалась. Я тихонько проходила каждый этап. Скажем, насчет Волина было нетрудно понять с самого начала. Он постоянно врал. Что приехал на место преступления первым, что Долгушина написала жалобу на Антипова, что не было женщины в белом халате, о которой Суботникова говорила. Я, кстати, Суботниковой поверила сразу — зачем ей врать? — я думала, что она просто напутала со временем. Но тогда Волин тоже должен был вспомнить женщину в белом халате. Вспомнить, что она была — пусть в восемь, пусть в девять, но была! А у него на любой вопрос был готов ответ. И я подумала тогда так: если единственные доказательства, что наш дорогой Виктор Семенович вообще существует — это доверенность из тюрьмы и показания Антипова, которые брал Волин, то трудно ли было бывшему участковому подделать такие доказательства? Совсем не трудно! Ему — легче всех остальных!

— Но это если считать, что Антипов мертв!

— Так я же своими глазами видела, как убивали пожилого человека!

— Ты видела нечто похожее, но утверждать, что ты видела именно это…

— Именно это! Не надо цепляться! Ведь так можно все поставить под сомнение! С точки зрения субъективного идеализма, никакое свидетельское показание не имеет права на существование…

— А что такое «субъективный идеализм»? — ехидно спросил он.

— А ты не проходил на своем юрфаке «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина? А, ну да…

Этот сопляк захихикал в своем кресле.

— Я и диалектический материализм не проходил! И историю рабочего движения Перу тоже. Вы уж, тетенька, простите…

— Бог простит! — сказала она. — Так о чем я? Об этапах собственного прозрения, кажется?… В том, что Ордынский и Чуманков были грубо подставлены, нормальные люди не сомневались даже тогда, одиннадцать лет назад. А история с одинаковыми ножами натолкнула меня на мысль об эксперте. Но ведь и тебя тоже, правда? Когда ты узнал, что эта женщина несколько лет была любовницей твоего крестного, что он любил ее безумно и готов был ради нее на все, ты понял, что все подозрения сходятся на Волине. Это было несложно… Сложнее всего было догадаться, что следящие за мной люди не имеют к убийству никакого отношения! Что они, как и я, пытаются выяснить, что же произошло в Корчаковке одиннадцать лет назад!

— Но ты все-таки догадалась! — с гордостью за нее заметил Мишаня.

— Да… Я постоянно думала: если за мной гоняется тот, кто убил старика, то, значит, я представляю для него опасность! Но почему тогда он так странно действует? Следит, ходит вокруг меня, выясняет, что я делала одиннадцать лет назад… Здесь есть еще один, почти мистический, момент — рукопись. Я-то сама воспринимала ее как вымысел! Мне даже в голову не могло прийти, что кто-то прочитал ее, а прочитав, заинтересовался! Но ведь в моей рукописи были правдивые моменты! Скажем, убийство старика, координаты Нины, ограбление в Бодайбо. Когда я поняла, что рукопись играет важную роль во всей этой истории, многое стало проясняться. Я посмотрела на все другими глазами и увидела: кто-то, как и я, хочет знать, что произошло в то утро в Корчаковке. Но значит, он не убийца…

— Осталась последняя тайна! — торжественно произнес Мишаня.

— Фамилия Антипова? Да. Здесь у меня надежды никакой…

— Давай похороним ее в саду? — неожиданно предложил он и тут же вскочил с места. — Предлагаю закопать эту тайну в северном углу сада! Тайны закапываются так: берется конфетный фантик, сверху кладется бутылочный осколок…

Он объяснял, а она слушала и все больше умилялась.

Потом они оделись, вышли на улицу и торжественно закопали тайну в северном углу сада. Вместо фантика они зарыли распечатанное на принтере слово «Антипов», вместо бутылочного стекла — кусок чешского пивного бокала, оросили место захоронения вином, а остатки вина выпили прямо из бутылки, передавая ее друг другу и хохоча…

А потом Мишаня вспомнил про гуся, и они пошли к дому. На крыльце Елена поскользнулась, и Мишаня поддержал ее, и при этом у него было такое заботливое и сердитое лицо, что у нее защемило сердце…

…В это самое время, но уже в другом году, Волин вышел из домика на улицу. Телевизора здесь не было, не было и электричества. То, что наступил Новый год, он понял по писку наручных часов.

Стояла глубокая тишина, только потрескивали деревья на морозе. На заимке он был один…

Новогодняя ночь оказалась ясной и лунной. Вокруг было светло, как в городе. Все покрывало расплавленное серебро: ветви деревьев с огромными шапками снега, темные верхушки сосен, белые дорожки, убегающие в глубь тайги. Там, куда свет луны падал напрямую, снег искрился всеми гранями бриллианта. Было больно глазам.

«Смешно, — подумал он. — Вокруг столько алмазов, что можно собирать их лопатой…» Он достал из кармана дохи фляжку спирта и отхлебнул из нее. «С Новым годом, с новым счастьем!» — сказал Волин вслух.

Он часто разговаривал сам с собой. Почти шесть месяцев в году он проводил в тайге в полном одиночестве, и было приятно иногда услышать звук человеческого голоса. Еще он подозревал, что потихоньку сходит с ума. Попытка убить Мишаню испугала его настолько, что он твердо решил к людям больше не возвращаться.

Он тогда испугался за нее. Это был иррациональный страх — Волин не верил в то, что нынешняя милиция возьмется за расследование такого старого дела, что бы там Мишаня ни накопал. Это было невозможным, абсолютно невозможным. Но упоминание этой женщины в Мишаниных расспросах заставило Волина потерять голову.

Нуждалась ли она в защите? Конечно, нет. Только сейчас он понял, что она была умнее и сильнее его, во много раз умнее и сильнее — это была бы настоящая подруга жизни. Ради такой можно было идти на что угодно.

Но так он думал не всегда. Одиннадцать лет назад, завершив свое кровавое дело, он пошел на берег и увидел, что машина уехала. У него тогда волосы встали на голове дыбом. Но это было только начало: когда он спустился к мосткам, чтобы отмыть кровь, то сквозь темную спокойную воду реки на него глянуло лицо Антипова.

Все остальное он делал на автомате, потому что думал, постоянно думал одно и то же: «Почему она утопила его? Почему она уехала?!» Добравшись тогда до дома, успокоившись с помощью глотка спирта, он вдруг почувствовал разрывающую грудь жалость: она испугалась! Бедная! Разве это дело для женщины? Это было дело для него — таежника. Это он мог за десять минут разделать тушу медведя, а она — молодая девчонка… Как ему было ее жалко… До слез!

Но она не подходила к телефону, она вырывала руку, когда он останавливал ее на улице и в коридорах управления, она делала вид, что вообще не знает его. Он объяснял это страхом, отвращением, временным помрачением рассудка, и так обманывал себя много месяцев, пока его ум не оправился от удара и не восстановил свои качества — те, которые запросто могли сделать его полковником, как все говорили. Он понял, что разочаровал ее. Он должен был это понять сразу, еще в доме Штейнера, когда привязанный Антипов сказал свои чудовищные слова.

«Ты меня лучше тут убей, Волин, — прохрипел он. — Все равно я труп… Мне перед Комаром не оправдаться. Я мудак, Волин! Ты себе не представляешь, какой! Я ведь должен был сховать золото, а потом прикончить этого бычка, этого фраера — замначальника артели. Мы зарыли золото в тайге, и я убил его… А потом… А потом… — Антипов вдруг потерял голос, на шее у него заходил кадык. — А потом я не нашел золота… Этот сучонок перепрятал его, чтобы подстраховаться… Как я не заметил! Спал… Старый я уже, Волин, для таких дел… Я говорил Комару, что старый… Он перепрятал его, понимаешь? А мне, дурак, сказать не успел — быстро он умер, даже не проснулся… Так что давай… Я все равно не докажу Комару, что это правда…»

Наверное, тогда он поймал ее взгляд, но мозг отказался воспринимать его значение. Он ведь не поверил Антипову — Волин прекрасно знал, какими хитрыми могут быть эти люди. «Разберемся!» — сказал он, заклеивая Антипову лицо. А она стояла и молча смотрела на все это.

«Ты сможешь? — тихо спросил он. — Там берег неровный. Тебе будет трудно. Лучше я сам его довезу до машины. Вы пока просто выйдите на берег, постойте там… Сейчас Штейнер вернется. Этого придурка оставлять в живых нельзя!»

Он молча кивнула…

Это был их последний разговор. Да какой разговор? Уже тогда она не сказала ни слова…

Подозревал ли он ее в чем-нибудь? Какая разница! До него доходили, конечно, слухи, что после того, как она уволилась и уехала в Москву, она разбогатела. Кто-то ее там видел. Говорили, что удачное замужество. Он этому верил: она была очень красивая женщина. Он бы сам для такой ничего не пожалел — да он и не пожалел. На рассвете того дня он продал душу ради нее…

Его убивала другая мысль — то, что он оказался недостоин. Погубил ее план — замечательный, верный план. «Я все продумала!» — говорила она, а он, повернувшись, смотрел на ее лицо, еле видное в темноте комнаты, и улыбался. Такая молодая и такая отважная… «Ты уверен, что это Антипов ограбил старательскую машину?» Он кивал, улыбаясь. «Такой старикан… Надо же! А где золото, как ты думаешь?» — «Зарыл где-то, спрятал… Ну, если я спрошу, он скажет». — «Ты уверен?» — «Да».

Сердце страшно заныло. Волин задержал дыхание и оперся плечом на сосну. Нос и скулы пощипывало — было не меньше двадцати.

Почему она решила, что Антипов говорит правду? А что он сам думал в тот момент? Он не верил Антипову. Это был хитрый старик — хитрый и осторожный. Он мог всякого наплести, он был большой мастер на эти бесконечные жалостливые истории. Зря она его утопила… Испугалась того, что должно было последовать дальше? Но ведь это была бы его работа…

С тех пор он искал золото. Если бы кто-то узнал, что он делает, то его бы, вместо тюрьмы, упекли в сумасшедший дом. Каждый год он выезжал в тайгу, якобы поохотиться, а сам просто бродил и смотрел под ноги. Что это было? Настоящее безумие? «Нет, — спорил он сам с собой. — Даже грибники не могут оторвать глаз от земли, они так и ходят, низко опустив голову, все шебуршат и тревожат своими палками кучи опавшей листвы. Так почему я не могу просто так ходить по тайге, глядя себе под ноги?!»

В этом давно уже не было никакого смысла — в общем-то, никакого смысла в этом не было с самого начала. Иногда он останавливался и, чтобы остудить голову, представлял себе, на какой, собственно, территории проходят его поиски. Он видел темно-зеленые волны, катящие от Тихого океана — катящие так долго, что они успевают побелеть к зиме. На этих волнах не было огней, лодок, кораблей, островов — они были бесконечными и необозримыми. Он видел также желтую рябь, идущую с юга. Она доходила до севера и там ударялась о льды, за которыми тоже начиналась бесконечность. Иногда он вполне трезво смеялся: «А что, если старик Антипов спрятал золото во льдах? Не пойти ли мне на полюс?» Он был еще способен смеяться над собой.

Он искал это золото не потому, что оно ему было необходимо: сейчас, на закате жизни, он понял, что ему нужна была только эта женщина, и то — одиннадцать лет назад, а не сейчас. Волин даже и не знал бы, как превратить золото в деньги и что потом делать с такой огромной суммой. Он искал просто так. Ему нравилось ходить по тайге — летом ли, зимой. Она была прекрасна в любое время года. Он полюбил треск стволов на морозе и звенящую тишину, наступающую на Крещенье, ему нравились гигантские муравейники и медвежьи следы, он мог питаться одной земляникой и голубикой — он часто улыбался, глядя на полынную листву облепихи и ее оранжевые шершавые ягоды. «Надо же! — говорил он вслух. — Красота какая!» Теперь он не понимал, зачем ввязался в тот страшный рассвет, как попал в его сети…

Что бы он сделал, если бы нашел золото? Обрадовался бы. Волину было бы приятно, что оно лежит нетронутое.

Он снова хлебнул из фляжки. На душе и правда стало радостно.

Тайга сделала Волина буддистом. Ему даже стало казаться, что и у минералов есть своя карма, и те из них, которые прожили плохую жизнь, будут наказаны их Химическим Богом.

Он иногда вставал на вершине холма и представлял себе, что если провести прямую линию, то на трехсотом километре и лежит это золото, зарытое неглубоко, так, что его обязательно обнаружат лет через семь, когда будут строить Катунскую ГЭС. Он и сейчас, хлебнув спирта, засмеялся: забавные будут рожи у строителей.

— Эге-гей! — закричал он на всю тайгу. Ночь была такой морозной, что его крик совсем не дал эха.

Но если Химический Бог существует, то никто этого золота не найдет. Алтайское землетрясение сдвинуло именно тот пласт, на котором оно лежало, внизу раскрылась тонкая огненная щель, гораздо более яркая, чем блеск всех бриллиантов мира, и оно провалилось туда — в Химический Ад, где все минералы, дорогие и дешевые, красивые и уродливые, крепкие и хрупкие, гладкие и шершавые, распадаются на части, не имеющие никакой цены здесь наверху.

Волину очень понравилась эта теория. Он просто увидел, как плавится его золото там, в глубине, как оно течет куда-то на запад, на юг, как оно вырывается наружу в какой-нибудь красивой и теплой стране, а потом опадает на город и на море пеплом. Пеплом! Вот какую карму придумал он своему золоту. Пусть искупает! Пусть его пинают ногами… Или пусть это… станет пемзой… чтобы тереть пятки.

ПРЕДИСЛОВИЕ ВМЕСТО ЭПИЛОГА

— Антон Олегович! Скоро подъезжаем! Вставайте!

Мужчина открыл глаза, несколько секунд бессмысленно всматривался в склонившееся над ним лицо спутника. Потом пришел в себя, тяжело сел, потер лицо руками.

Он был полный, грузный, от усталости под глазами набрякли мешки.

— Вы пока вещи собирайте, а я пойду у проводницы чайку попрошу.

— Да все собрано давно… А ты что встал, Сережа? Тебе еще целый час ехать.

— Я с вами лучше посижу… Потом, я привык рано вставать. Я ведь деревенский.

— Ох, душно как…

— Окна не открываются.

Полный мужчина вздохнул, поднялся, вышел в коридор.

Здесь было прохладнее.

Возле титана с кипятком, у окна, стояла, прижавшись лбом к грязному стеклу, молоденькая девушка. Ему показалась, что она вздрагивает.

«Пьяная?» — подумал мужчина, протискиваясь мимо нее в туалет. Однако запаха алкоголя не почувствовал. Когда возвращался, снова встревожился: «Не с сердцем ли плохо?»

Проводница уже перестилала его постель. Мужчина остановился в проходе возле девушки.

— Ты что не спишь? — мягко спросил он.

— Дак она ждет, когда ваше место освободится! — весело пояснила проводница. — Вторые сутки мается. Самолеты не летают. В Омске туман… Не люблю я самолеты! Стоят дорого, а надежности никакой!

Появился Сережа со стаканами.

— Давай здесь попьем, у окна, — сказал мужчина. — Там душно. Иди, — он осторожно подтолкнул девушку к своему месту. — Ложись.

Она испуганно посмотрела на него взглядом не совсем проснувшегося человека.

— Ничего не случилось? — спросил он. — Помощь не нужна?

Она сглотнула, словно ее тошнило, и покачала головой. Девушка была симпатичной, в его вкусе. Она, как сомнамбула, взяла стопку белья — проводница почти насильно запихнула простыни ей в руки.

Солнце ярко разливало свой свет над полями. Уже не оранжевые, не красные, не розовые тона заполняли небо: бело-желтое каление округлилось, сконцентрировалось и упрямо двигалось за поездом. Березовые колки радужно вспыхивали в пробегающих лучах.

«Жарко будет» — подумал он, шумно отхлебывая из стакана. По лицу его бегали светлые и темные полосы.

Девушка уже улеглась. Русые волосы свесились с нижней полки в проход. Он думал, что в таком испуганном состоянии она не скоро заснет — но нет, засопела, всхлипнула, рука свалилась до пола. «Молодость…» — мужчина вздохнул.

— А знаете, Антон Олегович, чей дом мы должны были проезжать буквально полчаса назад? — Сережа улыбнулся, открывая белоснежные зубы. — Антипова Виктора Семеновича! Говорят, он теперь под Новосибирском живет. На родине! Его деревня прямо у железной дороги, за речкой…

— Антипов? Да, я слышал… Ох, Антипов Виктор Семенович… Много он мне крови попортил…

— Старые счеты?

— Его в первый раз еще мой отец сажал.

— Почти родственники! — Сережа снова заулыбался.

— Вроде того… Мерзкий старик. Я ему лично третий срок оформлял… Легко он тогда отделался. И половины не доказали!

— Эх, жаль, что я спал! Надо было бросить что-нибудь в окно! Может, попал бы? Напугал бы старикана!

— Да его не так просто напугать. Он сам кого хочешь напугает. Морда черная… А злобный какой!

— Жалеешь, что не загнулся в лагере?

— Да нет, пусть живет… Тоже ведь тварь Божья. Да и старый он теперь.

Они помолчали.

— Как вы съездили-то? — спросил Сережа. — Холодно в Бодайбо?

— Да как здесь… Только комарья — ужас! Как они живут с таким комарьем?.. А съездил я неважно. Все шито-крыто, концов никаких. Ну ничего, начальник прииска так и так сядет.

— Думаете, соучастник?

— Нет, там профессионалы работали. Семьдесят пулевых отверстий в машине, шутка ли! Да и трупов, думаю, будет не меньше трех. Этих из артели наверняка обманули. Они им все организовать помогли, а сами лежат сейчас за ближайшей сопкой, гниют… Ну, в старательской артели, там, знаешь, такие гаврики обычно подбираются… Это испокон веков повелось. В самом Бодайбо начальство, конечно, из другого теста. Так что их директор не соучастник, а раздолбай. Полный бардак развел! Как будто там советской власти и в помине нет! Ничего, ему покажут советскую власть!

От злости он заговорил слишком громко. Спящая девушка тревожно дернула головой, повернулась. Простыня задралась, он увидел стройную ногу.

— Много они золота хапнули? — понизив голос, спросил Сережа.

Мужчина не ответил, задумался. Поезд стал замедлять ход. «Кременное, — пробормотала проводница, выходя из своего купе с флажком в руках. — Стоянка две минуты».

— Ну, как надоест у своих родственников гостить — приезжайте к моим! — заторопился Сережа. — На рыбалку сходим. У вас отпуск до которого?

— До восьмого. Но я, думаю, раньше в Иркутск вернусь. Дел много. Сейчас нам будут нервы мотать… Я и вырвался-то только потому, что мне попутно дали задание: заехать здесь в одну деревеньку, поговорить с одним типом. У него дядька под подозрением… Так что у меня и отпуск и работа будет… Ну, бывай?

— Счастливо!

Мужчина спрыгнул с подножки. Сережа высунулся из-за проводницы, помахал ему рукой.

Мужчина зашагал к станции, поезд двинулся дальше. И тот и другой навеки уходили в прошлое.

Слова, надежды, страдания, воспоминания медленно погружались в небытие.

И только один миг испуганно затрепыхался перед лицом этой невыразимой бездны, сделал страшное усилие, остановился — и зацепился краем за сон уставшей девушки, и задержался, и оставил след на бумаге: похожий на сновидение отпечаток — может быть, многообещающий, но тоже не вечный.

Светлана Чехонадская

Светлана Чехонадская родилась в Омске. Закончила Университет дружбы народов по специальности «Международная журналистика».

Живет в Москве, ведет на телевидении программу «Встреча с законом». Замужем, растит сына.

А еще — успевает писать стильные остросюжетные детективы, которым суждено стать бестселлерами.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Светлана Чехонадская
Пейзаж с убийцей

Глава 1 РОЗОВЫЙ ПАКЕТ

Глава 2 «УХО-ГОРЛО-НОС» ПОКРОВСКАЯ

Глава 3 ПРО ФОМУ И ПРО ЕРЕМУ

Глава 4 ОГРАБЛЕНИЕ НАКАНУНЕ ВЫБОРОВ

Глава 5 ЮЛЯ ВОРОШИЛОВА ИЗ ОМСКА

Глава 6 ТИМУР И ЕГО КОМАНДА

Глава 7 АДВОКАТ ДЬЯВОЛА

Глава 8 В ОТСУТСТВИЕ ПАМЯТНИКА

Глава 9 ФУРАЖКА ДЕФОРМИРУЕТ ГОЛОВУ

Глава 10 ВОСКРЕСЕНЬЕ, СЕМНАДЦАТОЕ АВГУСТА

Глава 11 САД, ПОЛНЫЙ МАЛИНЫ

Глава 12 ХОЛОДА

Глава 13 ДВЕ СМЕРТИ — НЕ МНОГОВАТО ЛИ?

Глава 14 ТАЕЖНЫЙ ЛЮД

Глава 15 ВЗГЛЯД С ДРУГОГО БЕРЕГА РЕКИ

Глава 16 ПИСЬМО

Глава 17 ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ

Глава 18 ВИКТОР СЕМЕНОВИЧ, ЗДРАВСТВУЙТЕ!

Глава 19 О ПОЛЬЗЕ ВОДКИ

Глава 20 ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ

Глава 21 С НОВЫМ ГОДОМ, С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!

ПРЕДИСЛОВИЕ ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Светлана Чехонадская