Владимир Андреевич Добряков

Новая жизнь Димки Шустрова

Разговор

— Любчик, привет!

— Привет, Дима!

— Чем занимаешься?

— Читаю. А ты?

— Я телек смотрел. Сейчас отдыхаю.

— Как отдыхаешь?

— Обыкновенно. В потолок гляжу. Вспоминаю свое сочинение.

— Ты хорошо описал, как твой корабль чуть в комету не врезался.

— А ты свой экипаж на Венеру отправил?

— Да. По моим догадкам, там должны быть условия для жизни.

— А Серегин, не знаешь, про кого написал? Кем хочет быть?

— Серегин — артистом. В оперном театре.

— Какой из него артист! И Котов артистом хочет. А Светлана номер два мечтает стать балериной.

— Знаю! А номер один — в кино сниматься. Умора!

— Слушай, выходи во двор. На велике покатаю. Воскресенье! Отдыхать надо.

— Нет, книжку хочу дочитать. Сорок страниц осталось. А ты что будешь делать?

— Не знаю. Мама в театр собирается. Наверно, интервью брать. Цветы купила… Ладно, тогда и я, может, почитаю… Ну, все у тебя?

— Дим, ты же мне первый позвонил.

— А-а, я и забыл. Ну, привет! Завтра в школу буду спускаться — звякну в дверь. Жди.

И Димка Шустров, ученик четвертого класса, проживающий на четвертом этаже, положил трубку.

Положил трубку и его друг Любомир Черных, в просторечьи — Любчик, проживающий в том же подъезде двумя этажами ниже.

Тринадцатое число

В то же воскресенье, 13 мая, Надежда Сергеевна Шустрова собралась идти в театр. Времени оставалось около получаса, цветы были заранее куплены, и она спокойно села в троллейбус. Но когда на повороте с Никитской над головой вдруг гулко стукнуло, длинная штанга за окном нелепо метнулась в сторону и троллейбус остановился, Надежда Сергеевна забеспокоилась: напрасно не вызвала такси. А увидев худенькую, как слабосильный подросток, водительницу троллейбуса в желтом берете, поспешно надевавшую огромные и несуразные на ее спичечных руках резиновые перчатки, даже вздохнула: да, надо было вызвать такси…

А все из-за матери. Она, если и не скажет вслух, то про себя непременно подумает: «Ох, Надежда, не напрасно у тебя фамилия такая — шустра сорить рублевками!»

К удивлению Надежды Сергеевны, молоденькой водительнице не понадобилось и минуты, чтобы вновь ожило электрическое сердце машины. Под ногами дробно заурчало, мелькнул в дверях желтый берет, и опять мимо окон побежали свежие, кругло подстриженные липы, замелькал разноцветный поток людей, большие, как озера, витрины магазинов.

Надежда Сергеевна посмотрела на упругие тюльпаны в целлофане, перевела взгляд на часы и ободрилась — успеет. И даже посмеялась над собой: паникерша, чуть было тринадцатое число не начала обвинять.

Она немного волновалась оттого, что хотела после спектакля подняться на сцену и передать тюльпаны Куранову. О нем Надежде Сергеевне предстояло писать статью, и ей хотелось вновь увидеть работу артиста.

Выйдя из троллейбуса, Надежда Сергеевна торопливо пересекла сквер и только ступила с каменного барьерчика на мостовую, как вдруг пошатнулась, отчаянно взмахнула рукой с зажатой в ней сумкой, стараясь сохранить равновесие, и под ногой что-то хрустнуло. Она взглянула на туфлю-лодочку, и сердце ее сжалось. Высокий, тонкий каблук безобразно торчал в сторону: не заметила коварного камешка.

Кое-как допрыгав до скамейки, Надежда Сергеевна сняла с ноги туфлю и попыталась отогнуть каблук на положенное ему место, но из ее попытки ничего не вышло.

Растерянная, она сидела на скамейке и не знала, что же ей делать…

— Как я понимаю, авария приключилась?

Высокий мужчина лет сорока, в сером костюме, с портфелем, стоял в шагах трех от нее и улыбался. Улыбка у него была добрая и сочувственная, однако Надежде Сергеевне любая улыбка показалась бы сейчас неуместной.

— Вы можете помочь или остановились порадоваться, что у человека каблук сломался?

— Могу и помочь, — не обратив внимания на ее резкий тон, сказал незнакомец. — Весь инструмент при мне. Как говорится: все мое ношу с собой.

Он присел рядом и, расстегнув замочки портфеля, достал клещи и молоток. Согнутый гвоздь он быстро и решительно вытащил из каблука и вновь заглянул в портфель.

— Вам еще далеко идти? Впрочем, судя по цветам и нарядному платью…

— Я иду в театр, — перебив его, уточнила Надежда Сергеевна. — Спешу. Восемь минут осталось.

— Значит, в начале пути. Для такого сложного варианта вот этот гвоздь, пожалуй, подойдет. Как вы считаете?

— Я не очень в этом разбираюсь, — в нетерпении пожала она плечами.

— Значит, согласны?.. Храбрая женщина! А ведь этим тяжелым молотком я стану забивать этот толстый гвоздь в каблучок такой маленькой туфельки. Не страшно?

— Колотите! — невольно заражаясь его веселым настроением, разрешила Надежда Сергеевна.

— Ну что ж, поработаем для хорошего человека. — Незнакомец несколькими короткими, точными ударами укрепил каблук. Проверил — надежно ли держится. — Получайте!

Обрадованная Надежда Сергеевна поспешно надела туфлю.

— Огромное спасибо! Сама судьба послала вас… Простите, не знаю, как величать…

— Владимир.

— Еще раз спасибо. От всего сердца! — Надежда Сергеевна вновь взглянула на часы, поднялась и, смутившись, торопливо сказала: — Да, надо ведь расплатиться. — И раскрыла свою сумку.

— Что вы! Что вы! — замахал рукой мужчина.

— Тогда возьмите! — Надежда Сергеевна вытащила из букета красный тюльпан и подала ему.

— Благодарю, — тихо сказал он.

Осторожно ступая на каблук, она быстро пошла к театру. На углу, будто невзначай, повернула голову. Мужчина в сером костюме смотрел в ее сторону.

Цветы

Спектакль был знаком Надежде Сергеевне еще по прошлому сезону. Однако и в этот раз она смотрела его с наслаждением, снова и снова поражаясь, как задушевно и точно играет Куранов. В блокнот она ничего не записывала, лишь на полях программки сделала несколько пометок для памяти. Она чувствовала: статья должна получиться, и это радовало Надежду Сергеевну.

Когда опустился занавес, взволнованная и полная благодарности, она поднялась на сцену и протянула Куранову цветы. Просто как от зрителей, почитателей его таланта.

Куранов поцеловал ее руку, и Надежда Сергеевна, чуть покраснев, сошла вниз. На минуту задержалась у кресел, аплодируя вместе со всеми и смотря на Куранова, стоявшего в центре среди артистов. Он бережно прижимал тюльпаны к груди и растроганно кланялся залу. Хорошо, что она не представилась ему заранее. Журналисты, пресса всегда сковывают, будто нацеленный на человека фотоаппарат. А сегодня Куранов был очень естественен, каким обычно и бывал перед публикой.

Надежда Сергеевна вышла из зала, набросила плащ и повязала на шею газовую косынку. Пожилая гардеробщица с сочувствием сказала:

— На голову повяжите. Волосы хоть немного прикроете. Жалко такую прическу под дождь.

— Неужели дождь? — удивилась Надежда Сергеевна.

— Да вот, ни с какой стороны вроде не было видно… Про зонты никто и не подумал. Известно — май…

Надежда Сергеевна огорчилась: и ее зонт остался висеть дома в передней.

Дождь в самом деле зарядил не на шутку. У входа собралась небольшая толпа, все в растерянности поглядывали на маслянистый и будто кипевший от спорых капель дождя асфальт, в котором искристо отражались огни фонарей и окна домов. Окна выглядели сейчас такими уютными, теплыми.

И не хотела бы, а вот снова тринадцатое число вспомнила.

И только Надежда Сергеевна невесело об этом подумала, как из темноты возник человек. Довольно высокого роста, в плаще, под зонтом. И с портфелем. Вероятнее всего, именно по этому желтому портфелю с замочками она и узнала мужчину, недавно чинившего ей каблук.

— Я боялся, что пропустил вас. Тут все разбегались… — Он подошел совсем близко, так что его большой зонт укрыл и ее.

— Везет некоторым! — завистливо хохотнули в толпе.

— Особенно хорошеньким!

— Опять вы? — сильно смутившись, спросила Надежда Сергеевна и, не дожидаясь ответа, отчаянно шагнула под дождь, лишь бы оказаться подальше от веселых, нагловатых голосов.

Он тут же догнал ее и заботливо прикрыл зонтом.

— Я опасался за каблук. Все-таки ремонт на ходу…

— О, качество работы прекрасное! Спасибо! — сказала Надежда Сергеевна. — Впрочем, я и забыла о каблуке. Великолепный спектакль! А Куранов! Вы его, конечно, видели?

— В прошлом году. «Чайку» смотрел.

— И как находите?.. Ах, — вдруг с досадой протянула Надежда Сергеевна, — троллейбус подошел. Не успею… Так он понравился вам?

— Куранов? — все так же держа над ней зонт, переспросил мужчина. — Да, хорошо играл. Способный актер.

— Способный! — Надежда Сергеевна чуть было не ступила в лужу. — Простите, а я считаю, он великолепен. У него все просто, и в то же время потрясающе… Как тут можно думать о туфлях!

— И все же я советовал бы сходить в мастерскую. Жалко — красивые туфли. И новые.

— Позвольте, замедлила шаг Надежда Сергеевна, — да откуда вы взялись… такой заботливый? И откуда у вас плащ? Зонт откуда? Из портфеля? И гвозди в нем же, и молоток. А там у вас на случай дождливой погоды не припрятано такси? Вместе с водителем.

Он не нашелся, что ответить на ее шутку. И это понравилось Надежде Сергеевне. В разговоре он был не так боек и быстр, как иные ее знакомые из круга журналистов.

Они прошли на остановку, где так же пузырились от дождя лужи и погуливал свежий ветер.

— Значит, такси с собой не носите, — подняв воротник плаща, с улыбкой сказала Надежда Сергеевна. — Досадно. А я уж начала верить, что вы настоящий волшебник и все можете.

— Не все, но кое-что… — Снова звякнули замочки, и мужчина извлек из портфеля большой, даже очень большой букет красных и желтых тюльпанов. — Это для вас.

— Для меня?! — поразилась Надежда Сергеевна. — Но… с какой стати?.. Нет, вы не обижайтесь, но я не могу взять. Решительно не могу.

— Не можете?.. — У него был несчастный, совершенно растерянный вид. В левой руке он держал зонт и раскрытый пустой портфель, а правой — нелепо, совсем не так, как это умел делать Куранов, прижимал цветы к… животу. Ей стало жаль его.

— Простите, но так не поступают. Я даже не знаю вас… Ой, как вы неловко держите. Рассыплете.

— Я в целлофан упаковал… А может, возьмете все-таки? Из своего сада. Я ведь от сердца.

— Но мне же неудобно. И так все вдруг, неожиданно. — Она хотела назвать его по имени, но помнила имя нетвердо и опасалась, что, перепутав, еще больше огорчит его. — Ну… если вы от сердца…

— От всего сердца! — обрадованно заверил он.

Надежда Сергеевна взяла букет, подняла упавший тюльпан, смешалась окончательно, и тут, на ее счастье, подкатила машина с зеленым глазком. Она не успела взмахнуть рукой, как парень и двое девушек опередили ее, распахнули дверцу такси, стали со смехом усаживаться.

— Вы не мимо почтамта? — спросила Надежда Сергеевна.

— Садитесь! — отозвалась девушка. — Впереди свободное место.

— До свидания, — быстро и виновато сказала Надежда Сергеевна. — Мне как раз по пути. — Секунду помедлив, она решилась: — Если хотите, можете позвонить. — И, уже подойдя к машине, назвала шесть цифр своего телефона. — До свидания, добрый волшебник! — Она вынырнула из-под его широкого зонта, села в машину и захлопнула дверцу.

«Счетовод»

Первым встретил молодую хозяйку Дымок. Слух у него поразительный: стоит с наружной стороны двери коснуться ключом замка — серый мурлыка уже в передней, весь внимание, пушистый хвост в знак дружелюбия поднят трубой. На этот раз кот не замурчал, даже забыл потереться мягким боком об ногу хозяйки: наверное, огромный букет цветов привел его в замешательство.

Вслед за Дымком появился Димка — прелюбопытное двенадцатилетнее создание, тоже довольно волосатое и глазастое, но куда менее ласковое и без каких-либо признаков дружелюбия. При виде матери, снимавшей плащ, он лишь произнес длинное и удивленное «ого-о!». Это тоже, по всей вероятности, относилось к цветам.

Наконец и округлая фигура Елены Трофимовны возникла в дверях.

— Слава тебе господи, сухая, — сказала она. — А мы измаялись, места себе не находим — а ну как вымокла, простыла? Уж так волнуемся!..

— Я книжку читал, — словно отгораживаясь от бабушкиных волнений, заметил Димка.

— Мир не без добрых людей, — улыбаясь, проговорила Надежда Сергеевна. — Сначала под широким зонтом спасалась, потом подвернулось такси… Красивые? — Она подняла букет, стряхнула с него капли дождя. — Мне подарили.

Елена Трофимовна с любопытством скосила глаза на дочь, но сразу проявлять интерес поостереглась. Дело, видать, деликатное. Не так спросишь — обидится, и толку потом не добьешься. Давно бы ей пора жизнь устраивать. Шестой год одна. И работа, и ребенок, и о доме заботы все на ней. С Федором-то, может, напрасно погорячилась. Характерами, видишь, не сошлись. Интеллект не устраивает. А что мальчонка без отца — это не волнует. Конечно, в ее годы начинать жизнь сначала непросто. Есть, правда, один знакомый — Борис Аркадьевич. Уж там этого интеллекта — не переслушаешь. И дело понимает крепко. Большой человек в научном институте. Инженер, начальник отдела. Шесть костюмов справил. На машину денежки откладывает…

От кого же цветы? Может, как раз от него — Бориса Аркадьевича?..

Для тюльпанов Надежде Сергеевне потребовались три вазы. Один букет поставила в комнате, где жили Димка с бабушкой, второй букет отнесла на кухню. Остальные тюльпаны поставила в своей небольшой комнате-кабинете.

Надежда Сергеевна о спектакле рассказала, потом с Димкой принялась возиться, за вихры его длинные трепать, подсмеиваться. Потом и до кота очередь дошла: подняла над головой, закружилась с ним по комнате. Да что это с ней? Обычно на пушистого Дымочка и внимания не обращает.

— Переоделась бы, — сухо напомнила Елена Трофимовна. — Чайник вскипел. Не в бальном же платье чай пить.

— А почему бы и нет?

— Чудишь, дочка.

— Настроение такое. Весна. Май. Тринадцатое число. А почему, собственно, оно считается несчастливым?

В кухню вошел деловитый Димка, пересчитал в вазе тюльпаны и объявил:

— Всего пятьдесят семь штук.

— Страсть-то! На базаре до сих пор по пятьдесят копеек за цветок просят! — отозвалась Елена Трофимовна.

— Могу перемножить, — с готовностью сказал Димка и достал из кармана джинсов трехцветную шариковую ручку.

— Перестань! — рассердилась Надежда Сергеевна.

— Тогда я в уме. Сейчас…

— Димка! Тебе не стыдно? Счетовод! Цветы ведь от сердца. Ты это можешь понять? Виктор подарил… Нет, разве Виктор?.. Кажется, Владимир…

— Докатилась! — Елена Трофимовна опустилась на табуретку. — Не помнишь, кто и подарил. А я-то думала — Борис Аркадьевич.

— При чем тут Борис Аркадьевич! Подарил человек, с которым я и десяти минут не была знакома.

— Час от часу не легче. Брысь ты! — Бабушка сердито сбросила на пол вспрыгнувшего ей на колени мохнатого любимца. Дымок обиженно уселся к ней спиной, а Елена Трофимовна скорбным голосом продолжала. — Ох, Надежда, да как же это у тебя просто получается! А еще журналистка, в газете работаешь!

— Бабуня, это сейчас модно, — сказал Димка. — Он с ходу втюрился.

— Ты хоть помолчи, балабол! — не удостоила его взглядом бабушка.

— Почему же, в принципе, он, видимо, прав, — с веселым лукавством подмигнула сыну Надежда Сергеевна. — Ладно, придется рассказывать по порядку. Началось с каблука…

Рассказ у нее получился недолгий, как и сама встреча. Надежда Сергеевна старалась говорить непринужденно, с юмором, но чем смешнее рассказывала, тем мрачнее становилась Елена Трофимовна.

— Ну что ты, мама? Зачем такой трагизм на лице?

— Да вот слушаю тебя, дочка, и в голову не могу взять. Цветочками прельстилась! И зачем было давать телефон? Он теперь звонками изведет. Разве это дело — неизвестно кому сообщать номер!

— Почему же? Он производит впечатление вполне приличного человека.

— Знаем этих приличных! И молоток вдруг откуда-то взялся. Откуда молоток? Неужто сапожник? И гвозди, говоришь, были?

— Были. И клещи тоже.

— Вот видишь!

— Ах, мама, зачем такая подозрительность! Чего в жизни не бывает! В конце концов, случайно могли оказаться. К приятелю шел замок чинить. Мало ли. А по-твоему выходит, будто специально следил за мной и ждал, когда каблук сломается. Смешно!

— Почему-то к другой не подошел, не кинулся каблук прибивать. Видит: красивая женщина, одна. Да еще с хорошей зарплатой.

— Мама, хоть думай, что говоришь! Ну откуда ему знать о моей зарплате?

— Эх, милая, да они за версту чуют. Птичку по перышкам видно. А ты разулыбалась. Нет бы рублевку за ремонт: спасибо, мол, хороший человек, вот тебе на сто граммов, иди с богом. Так зачем-то цветочки ему в подарок! Не там, Надюша, ищешь. Какой человек Борис Аркадьевич…

— А вот о нем и наших отношениях, мама, я говорить решительно не желаю. — Надежда Сергеевна поставила на стол чашки и сказала: — Чай будем пить?

— Да разве я худа тебе желаю? — всхлипнула Елена Трофимовна. — Сердце исстрадалось на тебя глядючи. Одна и одна. Плохо без мужика в доме.

— А я? — строго спросил Димка.

— Вот ты — одна и подпора у нас, — вздохнула бабушка и погладила внука по спине. — Какого тебе вареньица положить?..

Димка солидно пил чай и молчал. Думал. В рассказе матери и ему не все понравилось. Надо ведь, три часа прождал ее тот чудак и подарил столько цветов. Неспроста же. А телефон, и правда, не надо было давать. Очень казались подозрительными и молоток с гвоздями. Кто такой? Работяга? Как дядя Леша из шестой квартиры, который то и дело приходит к бабушке и просит трояк взаймы.

— А если он позвонит? — отодвинув стакан, спросил Димка. — Что сказать?

— Думаю, не позвонит. Да и телефон вряд ли запомнил. Времени было — какая-то секунда.

— А если возьмет и позвонит? — упрямо допытывался Димка. — Сказать, что такая не проживает?

— Ты так хочешь? — грустно спросила Надежда Сергеевна.

— Это твое дело, — подумав, ответил сын.

Кто он такой?

Конечно, Димка не мог не удивиться, услышав рассказ матери о странном знакомом. Хотя какой же это знакомый? Так, неизвестно кто. Чудак, в общем. То ли цветовод, то ли сапожник. Только уж никакой не добрый волшебник, как мама его назвала. Это сказочки для маленьких.

Димка повздыхал, лежа на своем диване. Про жизнь подумал — бабушка растравила: дескать, мужика в доме нет, и все не так, все плохо. Может, и плохо. А как хорошо? Кто знает?

Вот у Любчика отец, ничего не скажешь — родной, законный, весу восемь пудов. Начальник в каком-то тресте, на работу и с работы машина его отвозит. А разве позавидуешь Любчику? Каждый день дневник отцу подавай. И нет чтобы спокойно расписаться, — сначала воспитывать начнет. Для чего нужно хорошо школьную программу усваивать, что дает в жизни привычка точно и вовремя выполнять свои обязанности… Со скуки помрешь. И чего Любчика воспитывать? Он и так воспитанный. Лучше всех в классе занимается. Отличник. Другой бы на его месте от этих речей давно на Северный полюс сбежал или на какие-нибудь острова с удивительными животными. А Любчик терпит — привык.

Мужик в доме — это еще не блин с медом. Взять к примеру водопроводчика дядю Лешу из шестой квартиры — алкаш, нос красный, руки трясутся. Да приснится такой папочка во сне — неделю заикаться будешь.

Повздыхал Димка на диване, поворочался, ничего хорошего не придумал. О родном отце думать было не интересно. Сколько о нем уже думано-передумано — хватит. С тем и уснул.

А утром — другие заботы. Портфель собрать, обхитрить бабушку — как бы поменьше вареников с творогом съесть и скорей проскочить мимо нее в дверь, чтоб забрызганных грязью ботинок не увидела. Да и в школу нельзя опаздывать. Опоздаешь — приятного мало. Тут уж учительница все заметит: и ботинки, и что пуговица не так застегнута, и волосы не причесаны. Если уж постричься не собрался, то хоть причешись, не с таким же вороньим гнездом ходить.

А из школы вернулся — опять же суета да хлопоты. Поесть надо, погонять по двору на велике, телевизор посмотреть, а там уроки, и книжку о путешественнике Миклухо-Маклае охота почитать. Так что про вчерашнего чудака-волшебника и вспомнить было бы некогда. А вот не забудешь! Все цветы эти. Куда ни повернешься — так и лезут в глаза. Даже на кухонном подоконнике стоят. И кажется, еще больше их стало. Это они, красные и желтые, распушились: хорошо им здесь в тепле — водичку пьют, солнышку радуются.

В передней зазвонил телефон. Сначала Димка и ухом не повел: с Любчиком только что в школе виделись — пусть бабушка трубку снимет. А потом вспомнил — кинулся сломя голову. Ух, пронесло, номером ошиблись: какой-то женщине ателье мод понадобилось.

Трубку Димка положил с облегчением. Ведь он-то подумал: не чудак ли волшебник звонит? А если бы в самом деле позвонил? Что ответить?.. На такой вопрос четкого решения у Димки не было.

Уже и полный обед, заботливо поставленный бабушкой на стол, съел Димка, и подкачал камеру на заднем колесе велика — оставалось надеть куртку, выкатить велосипед на лестницу, а он все медлил. И опять из-за цветов, из-за чудака, который из головы не выходил.

Димка все же достал ручку и зелеными чернилами написал числа «57» и «50». Перемножил. Ой-ей-ей! Да за такие деньги можно надувной матрас купить в спортивном магазине. И спиннинг в придачу. Спиннинг не нужен — кучу шоколадных конфет покупай. А мороженого если, то самую большую сумку доверху набьешь. Димка увлекся, принялся делить полученную сумму на самое дешевое фруктовое мороженое. Поделил, еще раз ужаснулся и вдруг вспомнил, как мама обозвала его «счетоводом». И еще добавила: «Цветы же от сердца. Ты можешь это понять?» А чего тут непонятного? Втюрился, значит. Любовь… Вот Марина Лизюкова в их классе. Ничего, хорошенькая. Говорят, что она в него, в Димку, влюбилась. Очень может быть. То улыбнется ему, то покраснеет, то глазищи черные наставит — как-то жутко даже становится. Влюбилась, значит… Вчера купил он ей в школьном буфете булочку, а она и говорит:

— Две копейки я тебе была должна, да еще три. Всего — пять. Правильно, Дима?

Он попробовал было махнуть рукой ерунда, мол, — а Марина на это сказала:

— Нет, Дима, я так не хочу.

Странная! Лично он про эти пять копеек и не вспомнил бы никогда. Подумаешь! Тут вон какие деньжищи! Если этот чудак даже и не покупал цветы, а срезал в своем саду, то это ведь одно и то же. Хотя… Не одно и то же. Вдруг цветы краденые? Может, он в оранжерее работает и берет себе все что хочешь. Как водопроводчик дядя Леша. У него — и краны, и трубы, и батареи для отопления. А откуда это — всем известно… Но если он не садовник, а, например, ученый, профессор, лауреат? Они, ученые, тоже с чудачествами… Кто же он такой?..

Снова зазвонил телефон, и Димка опять с беспокойством кинулся в переднюю. На этот раз услышал знакомый голос Любчика:

— Я упражнение по русскому сделал и задачу по математике. Ответ сошелся. А у тебя?

— Я еще и портфель не раскрывал.

— Чего же делаешь? Я на балкон выходил — нет тебя. Думал: тоже за уроками сидишь.

— Успею, — сказал Димка. — Выходи во двор. Поговорить надо.

Димка и не подозревал, что в кухне к каждому его слову прислушиваются бабушка и Дымок, мурлыкавший у нее на коленях.

— Любчик, небось, звонил? — спросила бабушка. — Небось, все школьные задания поделал. Прилежный мальчик.

Дымок приоткрыл зеленые глаза и зевнул, будто подтверждая слова хозяйки.

Однако такое единодушие во мнениях не произвело на Димку никакого впечатления.

— Ну и что? — с вызовом сказал он.

— То и говорю, — терпеливо разъяснила Елена Трофимовна, — прилежный ученик Любчик. Тебе бы пример с него брать.

— А зачем?

— Экий ты! — осердилась бабушка. И Дымок с осуждением посмотрел на бестолкового Димку. — Учебы две недели осталось. Приналечь надо, постараться, чтобы матери да учителям в глаза смотреть не стыдно было…

— Я пошел. — Димка перекинул через плечо куртку и толкнул к двери велосипед. — Бабуль, — подумав, сказал он, — если позвонит этот… ну, цветы который подарил, ты не очень пугай его. Все-таки интересно бы узнать, кто такой.

— Да чего это он днем телефоны станет обрывать? — отозвалась Елена Трофимовна. — На то вечер есть.

— А откуда он знает, что мамы нет дома?

— Он-то! Да он, быстрюк, все как есть знает. Видать, стреляный воробей.

Любчик

Казалось странным: как это Любчик, несмотря на внушительные папашины габариты, удался такой щуплый. Был Любчик худ, слаб и на полголовы ниже Димки Шустрова. С Димкой они по-настоящему дружили. Это знали все — и в школе, и во дворе. Правда, то обстоятельство, что Любчик отлично учился и прилежно готовил домашние уроки, в глазах Димки большим достоинством не было. Ведь ради этого, как считал Димка, Любчик платит слишком дорогую цену: иной раз и во двор не выходит погулять, и с ребятами как-то по-настоящему не сошелся.

А дружил Димка с Любчиком не только по той причине, что квартиры их помещались в одном подъезде и четыре школьных года они просидели за одной партой. Главное, из-за чего они дружили, были книги.

В квартире у Любчика в полированных шкафах за стеклами, помимо дорогих подписных изданий, стояли особенно привлекавшие ребят пестрые томики Майн Рида, Фенимора Купера, Жюля Верна, Дюма, Вальтера Скотта.

Разумеется, и у Димки были свои книжки — целых две полки на этажерке. Но все же эти полки не могли идти ни в какое сравнение с библиотекой Любчика. Собирать ее начал еще покойный дед его. Много книг покупали и родители Любчика. Они очень дорожили своей библиотекой, и выносить книги из дома сыну не разрешали. Зато в комнате Любчика друзья частенько зачитывались ими. Конечно, случалось, что Любчик нарушал строгий запрет: давал Димке книжки домой. Как не дать — друзья ведь!

Когда Димка с немалыми трудностями скатил с четвертого этажа велосипед и вышел во двор, где, залитые солнцем, заманчиво сияли асфальтированные дорожки, то Любчика еще не было — он, конечно, зубрил историю. Наверно, решил повторить материал за всю первую четверть.

Димка сделал по двору двенадцать кругов, а приятель все не появлялся. Ошибку допустил Димка: надо было в дверь Любчиковой квартиры велосипедом грохнуть — вроде нечаянно задел.

Все же дождался: Любчик выскочил из парадного с сияющим лицом.

— Сделал дело, гуляй смело! — радостно объявил он.

— Отца наслушался? — хмуро спросил Димка.

— А разве не правда? Такое правило на целую жизнь не вредно запомнить. Тогда все будешь успевать. И добьешься, чего захочешь. Все великие ученые и путешественники так делали.

Любчик научился не хуже своего папаши провозглашать эти фразы.

— Вот ты умный такой, — остановил его Димка, — ответь: зачем нужны цветы?

Любчик серьезно наморщил нос в конопушках и четко, как на уроке, сказал:

— На цветы садятся пчелы, мед собирают. А мед содержит огромное количество разнообразных полезных веществ…

— Ладно, — Димка приставил велосипед к скамейке, — допустим, мед. А еще для чего нужны?

— Чтобы жизнь украшать. В праздники дарить. И тогда людям — радость, очень приятно. Папа тоже принес на Восьмое марта цветы.

— Сколько твой отец принес цветков? — спросил Димка.

— Букет. Штук пять.

— А если один человек дарит другому человеку пятьдесят семь тюльпанов — это что?

Любчик заерзал на лавочке и захлопал глазами.

Не вдаваясь в подробности, Димка рассказал другу о вчерашнем странном происшествии.

— А теперь, — закончил он, — главная задача — узнать, кто этот человек?

— Какая фамилия? — попытался уточнить вопрос Любчик.

— Не фамилия. — Димка поморщился. — Кто он? Сапожник, цветовод или наоборот — знаменитый лауреат?

— Ну уж, лауреат! — Любчик прыснул со смеху.

— А знаешь, сколько стоят эти цветы? — оскорбился Димка. — Полпуда шоколадных конфет можно купить. Понял? — Насчет «полпуда» он, ясное дело, здорово загнул, но очень уж Любчик обидно фыркнул — как было не прибавить! Впрочем, куча шоколадных конфет не смутила Любчика.

— Лауреат! — снова обидно ухмыльнулся он. — А в портфеле — молоток, гвозди. И туфлю починил в одну минуту. Надо, Димочка, реально смотреть на вещи: обыкновенный сапожник он. А ты нафантазировал, вообразил и сам поверил.

Да, Любчик умел логически и трезво мыслить. Димка опустил патлатую голову и печально сказал:

— Вот и получается: никакой радости от этих цветов.

— Но если, кроме того, он сказал, что цветы из сада, то можно сделать вывод, что работает он садовником, цветоводом.

— А-а, — уныло отмахнулся Димка, — какая разница. — Он потискал пальцами заднее колесо, не спускает ли камера, и добавил: — Раз такое дело — сам буду у телефона сторожить. Если позвонит, скажу — не проживает такая. Верно?

— Естественно, — кивнул приятель и вдруг оживился. — А теперь ты угадай: кого я видел вчера?

— Султана турецкого.

— Я же серьезно, — сказал Любчик. — Информация из реального мира.

— Тогда не знаю.

— Отца твоего. По Плехановской шел. Важный, в костюме, с кожаным дипломатом. С дядькой каким-то разговаривал. Золотые зубы сверкают.

— Ну и что? — покривил губы Димка. — Удивил! Он в прошлую субботу приходил к нам. С мамой разговаривал. Мне «тузиков» целый кулек принес. — И, помолчав, вздохнул. — А что толку-то…

Хитрющий

Ни в этот, ни на следующий день чудак не позвонил. То ли раздумал звонить, то ли перепутал цифры телефона. В самом деле, запомни-ка сразу шесть цифр, да как они следуют друг за дружкой!

Елена Трофимовна успокоилась и даже к тюльпанам подобрела. Особенно после того, как дочь, торопясь утром в редакцию, упрекнула ее:

— А цветы-то в чем провинились? Может, поменяешь воду?

И Елена Трофимовна смилостивилась: налила в вазы свежей воды, еще и по какой-то таблетке бросила, чтобы цветы подольше постояли. А то уж красавцы эти, неизвестно кем дареные, слегка и вянуть начали.

На третий день вечером Димка сидел у телевизора и лишь поморщился от раздавшегося телефонного звонка. Ну и люди! Звонят, когда фильм начинается! Димка и с места бы не тронулся, но бабушка ушла на долгую «минутку» к соседям, мама закрылась в ванной комнате, а усатый Дымок брать трубку и отвечать еще не научился.

— Алё! — нехотя покинув кресло и не спуская глаз с экрана, крикнул в трубку Димка.

— Простите, пожалуйста, у вас тюльпаны дома есть?

— Есть, — машинально ответил Димка и тут же испугался: это же тот самый звонит!

— А много их у вас?

Димка не знал, что сказать. А если просто положить трубку? Нет, будет подозрительно — тот снова позвонит. А тогда и мама может подойти.

— А зачем это вам нужно? — после паузы спросил Димка.

— Очень нужно! — обрадованно прозвучал мужской голос. — Разыскиваю одного человека. Много, значит, тюльпанов?

— А этот человек здесь не проживает, — жестко произнес Димка. Может, он еще чего добавил бы, но тут на экране появилась заставка фильма.

«Не очень вежливо разговаривал, — подумал о себе Димка. — И пусть. Не станет больше звонить… Хотя нет, теперь-то уж наверняка позвонит. Это он, видно, плохо номер запомнил и проверял — о тюльпанах спрашивал. А я-то, балда, и попался — все выложил. И про тюльпаны, и что такой человек не проживает. Будто знаю, кого он разыскивает. Эх, дурак, надо бы сразу положить трубку».

Но долго переживать у Димки не было времени. На экране начали развертываться всяческие удивительные события, и он забыл обо всем на свете. Не заметил, как и бабушка от соседей вернулась, и как мама, розовая после купания, в цветастом халате и остроносых красных шлепанцах, вышла из ванной комнаты. Маму, правда, пришлось заметить: склонилась сзади над креслом, где сидел Димка, и дурашливо потрясла распущенными волосами. Димка даже фыркнул и поежился, смахивая с лица ее влажные волосы. Он и про телефонный звонок вспомнил в ту секунду, однако промолчал.

Не до разговоров было.

— Интересно? — спросила Надежда Сергеевна.

— Ух, — выдохнул Димка. — Потрясно! Этот, в шляпе на мосту, преступник. А милиционеры — на машине, ловят его…

— Ну, пошел-поехал! — засмеялась мама и вновь помотала перед его лицом золотистыми волосами.

— Обожди… не мешай!.. — И Димка даже привстал с места: преступник как раз повис на руках и вдруг спрыгнул на крышу вагона проходившего внизу товарного поезда. — Все! Ушел! — От досады Димка стукнул себя кулаком по коленке. — Все, теперь не поймают!

— Милый мой детектив! — Надежда Сергеевна села на подлокотник кресла. — Видела сегодня вашу классную руководительницу…

Димка на короткий миг вскинул на мать тревожные глаза.

— Да-да, — кивнула она, — есть отчего беспокоиться. В полсилы занимаешься, мой дорогой. Парень, говорит, способный, но лентяй… Слышишь?

— Ага, слышу, — не спуская глаз с экрана, сказал Димка.

— Да ничего ты не слышишь! — повысила голос Надежда Сергеевна. — Дима! Я сейчас выключу этот ящик!

— Мама! — взмолился Димка. — Дай досмотреть.

Надежда Сергеевна беспомощно пожала плечами и ушла в свою комнату.

А минут за пять до конца фильма, когда стало ясно, что преступнику никак не проскочить мимо расставленных милицейских заслонов, в передней зазвонил телефон. Димка лишь покосился в ту сторону. Мама вышла из своей комнаты и взяла трубку.

— Добрый вечер, — ответила она на чье-то приветствие и вдруг удивленно воскликнула: — Ах, это вы! Вот не ожидала. Я решила, что номер не запомнили… Что-что? Девяносто шестая комбинация цифр? Третий день морочите людям голову? Ну, знаете, так и до Нового года могли звонить!.. Кто говорил? Ну Димка, конечно, мой сын… Узнаю по почерку. Да, человек с характером, с причудами. Кстати, большой лентяй и любитель детективов. Но мы пока, в общем, ладим… Минуточку, он как раз фильм смотрит, телефон в другую комнату перенесу.

Надежда Сергеевна, подергивая длинный шнур, прошла в свою комнату и притворила за собой дверь. Бабушка проводила дочь взглядом, полным укора.

— Как я обрисовала, — вздохнула она, — так и получается: телефон узнал, а там и дорожку проторит. Ох, и настырный пошел народ! Прямо тебе землю роет!

— Хитрющий, — поддакнул Димка, вспомнив, как позорно раскололся на пустяковом вопросе о тюльпанах.

Прошло минут десять, а из комнаты матери все еще доносился ее оживленный голос.

«О чем столько говорить? — с неприязнью думал Димка. — Может, опять обо мне — какой я лодырь?.. Этого еще не хватало — докладывать неизвестно кому!»

Димка вспомнил: днем оставил в комнате у матери пистолет-фонарик с батарейкой. Пистолет вообще-то был сейчас не нужен, но Димка решил его взять. Он нахмурился и толкнул дверь, из-под которой тянулся коричневый шнур.

Мама лежала на диване, опершись белым локтем на подушку, и, улыбаясь, слушала, что говорил ей тот, хитрющий и, как определила бабушка, «настырный», который «прямо тебе землю роет».

Увлеченная разговором, она будто и не заметила Димки. Взяв со стола фонарик и ничего не сказав, он вышел из комнаты. Димке стало обидно, что мама, его мама, разговаривает по телефону с чужим, хитрым дядькой, улыбается ему, а на него, Димку, даже не посмотрела.

В чем суть

По четвергам Надежда Сергеевна обычно работала дома, и поэтому квартиру номер 26, расположенную на четвертом этаже, первым это утро покидал младший член семьи Шустровых. Бдительная бабушка, проявлявшая большую настойчивость в том, чтобы внук ушел из дому сытым, в этот раз была расстроена, о чем-то задумалась, и Димке удалось незаметно переложить из своей тарелки обратно в кастрюлю тройку пузатых вареников. Эта операция несколько приободрила и обрадовала его, но совсем отвлечься от тревожных мыслей о матери он так и не смог.

Вечером Димка, хотя и обижен был на мать, но все же надеялся, что туман неизвестности рассеется, и он узнает — кто же этот таинственный мамин знакомый.

И правда, кое-что стало известно. Зовут — Владимир Иванович, фамилия — Сомов. Живет в собственном доме, имеет сад. И есть у него дочь Алена, заканчивает шестой класс. Телефона у Сомова нет. Звонить ходит на улицу, к автомату, что не всегда ему сподручно, особенно в последние дни, когда упорно разыскивал Надежду Сергеевну (номер телефона он и вправду запомнил неточно).

Вот и все, что сообщила мама после разговора с Сомовым.

На эту скудную информацию Елена Трофимовна отреагировала печальным и насмешливым покачиванием головы:

— Э-э, да он, голубчик, еще и с хвостом.

Димка сразу не понял, о каком таком хвосте говорит бабушка. Оказалось — его дочку Алену имела в виду.

— Дурочку ищет, — добавила Елена Трофимовна, — кому бы, окромя себя, еще и дочь на шею повесить. Ты лучше скажи, сам-то он кто? Кем работает? В какой должности?

Слова матери неприятно задели Надежду Сергеевну. Она передернула плечами:

— Я же сказала — не знаю. Об этом не говорили.

— Да как же так? Самого главного не спросила?

— Вот так и не спросила. Кстати, не очень и любопытствовала.

— Это почему же? — удивилась Елена Трофимовна.

— Да потому что это неприлично. Мы просто знакомы — и ничего больше. И вообще, мама, суть вовсе не в этом. Суть — в самом человеке. Не в должности.

— Ай как интересно! — вконец изумилась Елена Трофимовна. — Значит, дворник он или директор — так это что ж, никакой разницы?

— Не надо упрощать, — поморщилась Надежда Сергеевна. — Хотя в принципе — да: разницы нет. Может быть, иной дворник достоин в десять раз большего уважения.

— Ох, Надежда, — Елена Трофимовна покачала головой, — дожила до тридцати четырех лет, статьи умные печатаешь в газете, а понятия про жизнь, ну никакого. Точно дитё-несмышленыш.

— Ладно, мама, — досадливо отмахнулась Надежда Сергеевна, — не будем об этом. У тебя свои убеждения, у меня — свои. С ними и проживу.

— Вижу, как живешь! Мальчонка без отца растет.

— А мне и так хорошо! — гордо заметил Димка.

И правда, чем плохо ему? Сам себе хозяин. Телевизор, пусть и не цветной, зато показывает четко, кто из ребят не приходит — все хвалят. Денег на кино или на мороженое выпрашивать не надо, мама рубль, а то и два всегда выложит. И с уроками не то, что у Любчика, никто над душой не стоит. Если бабушка иной раз заведется, так ведь не обязательно и слушать. Конечно, нашелся бы какой-нибудь стоящий отец — может, и был бы смысл взять его, посмотреть, что из этого получится. А не найдется — так и не надо! Проживет и без отца.

Утром мама была расстроена. Когда Димка собирался уходить в школу, она поправила под курткой воротничок его белой рубашки и сказала:

— На учебу, Дима, все-таки приналечь надо. Если бы не мог — другое дело. А слыть лентяем… — Она грустно улыбнулась. — По-моему, это немножко стыдно. Договорились, сын, приналяжешь?

— Попробую, — сказал Димка.

— В классе не жарко сидеть в курточке? Не запаришься?

— Терпимо.

— А деньги на буфет есть?

Димка позвякал в кармане серебром.

— Не подкинуть еще?

— Хватит.

— Ну, иди тогда.

— Пошел, — сказал Димка и откинул на двери цепочку.

Спускаясь по лестнице, он подумал: «Отчего все-таки она грустная? С классной руководительницей поговорила? Ну и что? Ведь не хуже других учусь. Может, и троек даже не будет. Разве только по русскому… Нет, не из-за учебы расстроилась. Из-за бабушки?.. А может, неправду нам сказала и что-то плохое знает о Сомове? Неужели так и не поинтересовалась, кем работает?..»

Димка до того задумался, что на втором этаже прошел мимо двери Любчиковой квартиры и даже не взглянул на нее. Лишь на улице вспомнил о друге. Но возвращаться не стал.

«И разговор затеяла странный, — размышлял Димка, — будто ей все равно — дворник или директор. Эх, наверно, этот Сомов просто-напросто работяга какой-нибудь, сапожник или кто там… И маме стыдно сказать об этом. Да, не поймешь, что у этих взрослых на уме. С дядей Борей почему-то не хочет дружить. А он — ничего дядька, его можно бы попробовать взять в отцы…»

Марина

Невеселых размышлений о жизни, о матери Димке хватило до самой школы. А там, за школьным порогом, — уже другие мысли, другие заботы: ребята, домашние задания, тревожный вопрос — вызовут, не вызовут, и, конечно, черноглазая Марина Лизюкова.

В этот день дежурной в классе была как раз она, Марина. На первой же перемене Лизюкова решительно потребовала, чтобы все выметались в коридор — будет проветривать класс.

Димка поглядел печальным взглядом на боевую дежурную, на ее тугие, будто резиновые, косички с белыми бантами и решился — нарочно задержался у парты, словно никак не мог найти нужную ему вещь. Интересно, что скажет Марина? Станет прогонять?

— А ты… почему не выходишь? — с тревогой уставила она свои большие сливовые глаза на Димку. — Не слышал?

— Слышал.

— Ну…

— Ну, а выходить не хочу.

— Почему это?

— Апатия души у меня.

— Чего-чего? — переспросила Марина.

— Настроение неважное.

— Задачку не решил? Я дам списать.

— Задачку решил.

— Вазу разбил? Я недавно дома уронила. Так испугалась, прямо задрожала. Очень дорогая ваза. А она — ничего, целая. На ковер упала.

— У нас тоже все вазы целы, — сказал Димка. — Три штуки. Тюльпанами набиты. — И добавил. — Один дядька маме подарил.

— В редакции подарили? — с любопытством спросила Марина.

— Скажешь тоже! — нахмурился Димка и принялся деловито открывать окно. — Просто… один сапожник.

— А… почему?

— Откуда я знаю! — Димка рванул на себя набухшую раму. — Потому что это такой сапожник… Волшебный. Понимаешь? Он по воскресным дням ходит по улицам и, кого встретит, дарит цветы.

— Сочинитель! — Марина рассмеялась, и ровные зубы ее так открылись, так снежно сверкнули, что в груди у Димки похолодело.

— А тебе цветы дарили? — посмотрев за окно на улицу, тихо спросил он.

— Никто.

— Ну тогда… я подарю, ладно?

— Ты? — расширила и без того большие свои глаза Марина.

— Не веришь? Возьму и подарю!

— Ладно, — обрадованно закивала она. — Тоже будешь, как волшебник, да?

— Может быть.

— И сапожником тоже будешь?

— Ты что! — возмутился Димка. — Я буду… сказать, кем буду? Ученым. Может, даже и знаменитым. Вдруг открою какую-нибудь новую звезду. Тогда, может, и полечу на нее.

— Один?

— Что один?

— Один полетишь?

— Тебя, что ли, взять? Не испугаешься? Вдруг целый год придется лететь.

— Фантазер ты, Дима! — Марина снова засмеялась. — А вообще… пусть и год. Я согласна.

Перед зеркалом

Теперь Димка с бабушкой внимательно наблюдали за Надеждой Сергеевной. Раньше она не так уж часто смотрелась в зеркало. Некогда было: то на работу торопится, то дома пишет срочную статью и потом стучит на пишущей машинке, а еще — командировки, заседания, вечерние дежурства в редакции, встречи с людьми, о которых надо писать в газету. А идя домой непременно забежит в магазин и приходит, нагруженная тяжелой сумкой с продуктами: хоть и немногочисленная семья, а есть-пить каждый день надо.

Теперь ее будто подменили. И в большом зеркале, что вставлено в дверцу шкафа, внимательно оглядит себя, и немало времени проводит у туалетного столика с трехстворчатым зеркалом. Там же, на столике, появились новые цветастые тюбики губной помады, баночки с кремами и сиреневыми тенями. Из кладовки на столик перекочевала и коробка с электрошнуром и двумя десятками игольчатых, как ежики, бигуди, долго валявшимися без применения.

Ежедневные хлопоты перед зеркалом что-то изменили во внешности Надежды Сергеевны. Даже равнодушный к косметике Дымок охотно подтвердил бы это. Сидя на полу, он подолгу наблюдал, как молодая хозяйка втирает пахучие кремы, расчесывает щеткой волосы, накручивает их на горячие ежиковые бигуди. Правда, не совсем было ясно, одобряет ли зеленоглазый любимец семьи упорные старания одного из ведущих журналистов областной газеты похорошеть.

Димка тоже не спешил обнаруживать свое отношение к заботам матери. Хотя, если быть объективным, то надо признать: мама стала казаться красивее и моложе. Но это одновременно вселяло и смутную тревогу: все-таки непонятно было, что с ней происходит и ради кого она так старается.

И только Елена Трофимовна поведение дочери явно не одобряла. Повышенный интерес к своей внешности и туалетам (Надежда Сергеевна даже модное платье купила и белые босоножки на высоком каблуке) бабушка связывала с появлением у дочери нового знакомого. И это ее беспокоило. Прошла неделя, а Елена Трофимовна почти ничего и не знала о нем. Чего-то не договаривает дочь, таится. Нечем, значит, похвастаться. Оно и похоже: телефона нет, живет в частном доме. Небось, был бы каким-нибудь начальником — и телефон протянули бы, и квартиру с удобствами дали. Как у всех порядочных людей.

— Тебе-то ничего о нем не рассказывала? — настороженно спросила бабушка внука.

Димка отрицательно помотал головой:

— Молчит, как партизанка.

— Ох, хо-хох, — простонала Елена Трофимовна. — За какие мои грехи такое наказание?

Разговор этот был у них после завтрака, в солнечное воскресное утро — ровно через неделю после того памятного дня, когда Надежда Сергеевна отправилась в театр и когда у нее сломался — будь он неладен! — каблук.

— Опять собирается, — вполголоса сказала бабушка и кивнула на закрытую дверь. — Новое платье нагладила. Волосы накручивает.

— Может, надо с кем-то встретиться, интервью взять? — предположил Димка.

— Не похоже, — вздохнула Елена Трофимовна. — Чует мое сердце — не то… Ох, Димочка, боюсь я этого Сомова. Задурит он голову нашей маме.

В этот момент распахнулась дверь, и на пороге появились Дымок, с белой грудкой и белыми лапами, и сама Надежда Сергеевна, тоже вся в белом — и отглаженное платье с пояском, и босоножки, и сумка молочного цвета, висевшая на плече. Лишь крупные шары замка на сумке сияли золотом, да золотистыми кольцами спадали на плечи волосы.

Димка даже немного зажмурил глаза — до того мама показалась красивой.

— Ну, — независимо и с некоторым кокетством спросила Надежда Сергеевна, — как находите меня? Ничего? Смотрюсь?

Димка втянул носом вкусный, тонкий запах духов, исходивший от матери, и честно признался:

— Потрясно!

Ах, до чего же Елене Трофимовне хотелось спросить — куда это отправляется дочь и ради кого так вырядилась! Этот вопрос был написан на ее лице настолько ясно, что не заметить его было просто невозможно. Однако Надежда Сергеевна не заметила, не отозвалась. Вернее, сделала вид, что не заметила. У большого зеркала в шкафу она еще раз окинула себя долгим взглядом, тронула пружинистый локон у виска и удовлетворенно сказала:

— А ничего. Вроде смотрюсь. Женщина вполне модная и… не в таких уж больших годах.

Тут Елена Трофимовна посчитала необходимым вмешаться:

— Ох, Надежда, тебе ли говорить о годах! Да ты как девчонка. Двадцать пять. И одного годочка больше не прибавишь. Самая пора, Надюша, новую жизнь начинать. Мужчины-то, небось, так и засматриваются…

— Есть, есть такие! — тряхнула кудрями Надежда Сергеевна и скорым шагом прошла в переднюю, сказала оттуда. — Вернусь… В общем, к обеду не ждите. Сами тут питайтесь.

Дверь захлопнулась, и бабушка печальными глазами уставилась в полутьму передней.

А Димка поспешил к окну, чуть не по пояс высунулся: хотелось поглядеть, куда пойдет мама. А что увидишь? По солнечной дорожке прощелкала каблуками белых босоножек — мимо зеленого газона, мимо желтой песочницы — и скрылась за углом. Бежать в другую комнату на балкон бесполезно — за домами не видно.

«Эх, проследить бы, — запоздало подумал Димка. — Интересно: она — по улице, я — за ней, она — в троллейбус, а я… Нет, не получится. Сначала надо переодеться, может быть, бороду привязать, будто карлик-старичок…»

Димка так увлекся, представляя себя в роли ловкого и хитрого детектива, что не сразу заметил, как бабушка всхлипнула, вытерла кулаком слезы.

— Баб, ты чего? — встрепенулся Димка.

— Обидно, внучек, — снова прерывисто всхлипнула Елена Трофимовна. — Уж так забочусь, так сердце за нее болит, а где благодарность? И говорить не желает. Словно я враг какой.

— Да ерунда, — сказал Димка. — Вот придет вечером и все расскажет. Если не по работе, то к дяде Боре пошла. Точно, я вспомнил: вчера он звонил, и что-то о машине они говорили. Наверно, очередь его подошла.

— А может, и в самом деле? — посветлела лицом бабушка. — А я все на Сомова грешу. А рассудить — зачем он ей?

— Конечно! — подхватил Димка. — Дядя Боря — инженер! В институте работает. Да еще и машина!

— Ах, как бы хорошо, — с надеждой вздохнула Елена Трофимовна. — Дай-то бог, чтобы сладилось у них. А тебе, родной, спасибо, добрым словом утешил. Идем, касатик, баночку вишневого компота открою.

Компот — не вареники. Отказываться Димка не стал.

Зеленая красавица

Два стакана компота он выпил. Прохладного, сладкого, пахучего. И еще глазами бы выпил, да живот не принял: хватит!

Облизал Димка красные усики на губе и только собирался подмигнуть коту — темный, мол, ты, дурачок, от такой вкуснятины отказался, — как вдруг в маминой комнате, где остался стоять телефонный аппарат, слабо затренькал звонок.

«Не Любчик ли? — подумал Димка. — Молодец! Как раз время погулять».

Но это был не Любчик.

— А, это ты, Дим Димыч! — услышал Димка бодрый мужской голос. — Здравствуй! Маму к телефону можешь позвать?

— А… кто это? — замялся Димка.

— Не узнал? А я твой верный друг и почитатель твоего поразительного таланта — заедать сливочное мороженое шоколадными конфетами. Теперь вспомнил?

— Дядя Боря! — обрадовался Димка и тут же растерянно добавил: — А мамы дома нет.

— Вот как… А где? Не знаешь?

— Ушла. Я думал: к вам. Недавно ушла.

— Ну, это другое дело! — оживился Борис Аркадьевич. — Недавно, говоришь?

— Минут десять.

— Превосходно! А я звоню из автомата. В ста метрах от вас. Если в тебе по-прежнему живет неистощимый дух любознательности и жажда удивительных открытий, то можешь выглянуть из окна во двор — рядом с беседкой увидишь зеленые «Жигули». Могу сообщить приятную подробность: обладателем этой машины, согласно всем документам, являюсь лично я.

— Купили? — Этот возглас вырвался у Димки сам собой и прозвучал так радостно, точно машина была не дяди Бори, а его собственная.

— По лотерее, к сожалению, выиграть не удалось.

— А можно, я выйду посмотрю? — спросил Димка.

— Милости прошу.

— Бабушка! — выбежав из комнаты, крикнул Димка. — Дядя Боря машину купил!

Как Елена Трофимовна отнеслась к этой новости, Димка, узнать не успел — хлопнул дверью и через две ступеньки поскакал вниз по лестнице.

Димка дважды обошел вокруг новенькой, зеленой, сияющей в лучах солнца машины, заглянул внутрь, на шоколадного цвета коврики, на темный приборный щит перед рулевым колесом, когда легкой спортивной походкой подошел Борис Аркадьевич.

— Что скажешь, юный представитель рода человеческого?

— Колоссально! — выдохнул Димка. — Да, красивая вещь. Люблю все красивое. — Дядя Боря, а сколько она стоит?

— О, лучше не спрашивать! Столько за нее отвалил — самому страшно. Да что теперь говорить о деньгах — теперь надо пользоваться чудесным творением человеческой цивилизации. Не желаешь послушать пение упругого ветра? — Борис Аркадьевич открыл ключом дверцу машины, сел в нее и распахнул дверцу с другой стороны. — Прошу, юность голосистая!

«Творение человеческой цивилизации» дядя Боря вел с большой осторожностью. То и дело смотрел по сторонам и особенно обращал внимание на дорожные знаки, в изобилии расставленные и развешанные вдоль улицы.

— Привыкаю, — объяснил он. — Дорога любит дисциплину.

Так что никакого пения упругого ветра Димка не услышал. Но все равно — здорово было! С сигаретой во рту, в расстегнутой замшевой куртке, дядя Боря по-хозяйски сидел за рулем. Он нажимал педаль газа, и машина заметно набирала скорость; чуть поворачивал руль, и, повинуясь этому движению, она отклонялась то вправо, то влево, как живая. Вот бы Димке научиться водить машину, а потом когда-нибудь заиметь и свою собственную, такую же красивую, легкую, послушную!

У светофора, горевшего красным огнем, Борис Аркадьевич затормозил и показал на часы с бегущей секундной стрелкой:

— Десять минут едем. Да еще десять. Двадцать. Мамуля твоя еще в троллейбусе трясется, а мы уже дома. Вон моя девятиэтажка.

— Я знаю, — кивнул Димка. — Вы нам показывали, когда зимой в кино ходили.

— Да, верно! — вспомнил Борис Аркадьевич и засмеялся: — Это же тогда ты мороженое конфетами заедал!

Свернув к своему дому, он остановил машину у входа во двор, откуда был виден второй подъезд и балкон его квартиры на седьмом этаже.

— Постоим, подождем. То-то удивится твоя мамуля! «Ба, — скажет, — знакомые все лица!»

— Дядя Боря, а это радио? — спросил Димка, с тревогой подумав, что мама здесь может и не появиться.

— Пожалуйста, к вашим услугам!

Борис Аркадьевич нажал клавишу, и машину тотчас наполнил голос Аллы Пугачевой. Они с удовольствием послушали жалобы первоклассника, уставшего от своего трудного детства, и дядя Боря, приглушив звук, сказал:

— А ведь журналисты народ догадливый: вдруг взяла такси и нас опередила?.. Может, записку в дверях оставила?.. Посиди тут, послушай радио, а я взгляну. Только, пожалуйста, без меня ничего не трогай.

Вот этого Димка обещать не мог. Едва Борис Аркадьевич скрылся в подъезде, он пересел на место шофера, подержался за теплый, шершавый круг руля, пощупал упругий рычаг переключения скоростей, лишь на педаль газа не решился нажать ногой.

Димка чувствовал бы себя совсем великолепно в этой прекрасной, новенькой машине, если бы не мысли о матери. Почему он сказал, что мама пошла сюда, к дяде Боре? Неужели только потому, что и дяде Боре, и ему самому, и бабушке так хотелось? А разве сам он уверен в этом?.. Может, все-таки по своим газетным делам пошла? А если не по газетным? Вон как нарядилась, завилась… Неужели ради сапожника? Эх, глупая. Какая машина у дяди Бори! И сам такой веселый, подтянутый, как спортсмен. Домой к ним приехал. А она… Но, может быть, все-таки появится здесь? Ведь о машине еще вчера знала…

Димка оглянулся на шумную улицу. Ему так хотелось увидеть свою красивую, в белом платье и с белой сумкой на плече маму. Но ее не было…

Из подъезда вышел Борис Аркадьевич, и Димка поспешил передвинуться на свое место.

— Нет, не появлялась, — открыв дверцу, сказал огорченный хозяин машины. — Я и у соседки спрашивал. А уж она-то всех видит: у дверного глазка, будто часовой, дежурит. Вреднющий элемент времен нэпа.

— А зачем она дежурит у глазка? — чтобы не говорить о матери, спросил Димка.

— Характер такой несносный. Все должна знать, везде свой нос сунуть.

— Дядя Боря, а что за времена нэпа?

— Ну, батенька, этого так просто не объяснишь. Придет время — в школе узнаешь… Лучше скажи: разве Надежда Сергеевна дома не говорила, куда пошла.

— Не говорила, — вздохнул Димка. — Платье новое надела, взяла сумку белую и пошла. А куда — не сказала.

— Та-ак… — без прежней веселости в голосе протянул Борис Аркадьевич. — Что ж, подождем… Странно! Вчера звонил, предупредил, что постараюсь приехать к одиннадцати. Даже раньше приехал… Хотел обрадовать, свозить на природу… Может, она в редакции? Или в магазин пошла?.. Неужели так ничего-ничего и не сказала?

Димка мужественно выдержал долгий проницательный взгляд Бориса Аркадьевича.

— Не сказала, — виновато пожал он плечами. О сапожнике Сомове и куче тюльпанов Димка говорить не стал. Догадывался: дядя Боря этого знать не должен.

Минут пятнадцать они сидели молча — слушали песни, которые звучали по «Маяку».

— А не дома ли она? — неожиданно сказал Борис Аркадьевич. — Мы, как олухи, сидим здесь, дуемся, а мамулька твоя из магазина вернулась и поджидает нас, беспокойные взгляды на часы бросает. Возможна подобная ситуация?

Димка в «подобную ситуацию» слабо верил, однако возражать сразу оживившемуся Борису Аркадьевичу не стал. Лишь напомнил:

— Мы позвонить можем.

— Не надо! — решительно отверг такой вариант дядя Боря. — Оставлю записку и поедем. Все равно должен тебя домой отвезти.

И трех минут не прошло, как энергичный и подтянутый Борис Аркадьевич вернулся со своего седьмого этажа. Он включил зажигание, и машина, сделав разворот, выехала на улицу.

«Жалко, что мало покатались, — с тоской глядя на веселую, солнечную улицу, горевал Димка. — Не ушла бы мама — может, и меня свозили бы на природу…»

Скоро подкатили к той самой беседке в Димкином дворе, где час назад счастливый Димка садился в зеленые «Жигули».

— Я здесь обожду, — сдержанно сказал Борис Аркадьевич. — Помаши из окна рукой. А если Надежды Сергеевны нет, то передай, что непременно позвоню ей сегодня. Все понял?

— Понял, — печально кивнул Димка и, глядя в землю, добавил: — Дядя Боря, вы не сердитесь на нее. Мама… Она…

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Борис Аркадьевич. — Помашешь мне. Я буду смотреть.

По лестнице Димка не бежал. Не оттого, что трудно подниматься вверх, просто чувствовал: напрасные эти хлопоты.

Так и оказалось. Дома он застал лишь бабушку, готовившую на кухне обед, и любопытного Дымка, вышедшего в переднюю встретить хозяина.

— А мама не приходила? — на всякий случай спросил Димка.

— Не было, — ответила бабушка. — И не звонила… А ты где пропадал?

— Обожди, — горестно сказал Димка и прошел к окну.

Борис Аркадьевич стоял возле своей прекрасной машины и смотрел на окна четвертого этажа. Димка медленно и грустно из стороны в сторону помотал головой.

Инженер развел руками, затем торопливо сел в машину и, кажется, забыв об осторожности и дисциплине, с места взял скорость.

Хозяин в доме

Каждый из членов семьи Шустровых, прописанных в квартире номер 26, был уверен, что главным в доме является не кто-то другой, а именно он.

Димка так считал по своей наивности. Если, полагал он, почти каждое его желание здесь выполняют, заботятся о его здоровье, волнуются за учебу и следят, чтобы всегда был накормлен и прилично одет, значит, он и есть самое главное лицо.

Елена Трофимовна считала себя главной по старшинству и еще по той причине, что заботы о хозяйстве во многом лежали на ее плечах.

А уверенность Надежды Сергеевны в своем главенстве объяснялась совсем просто: годами упорного труда она завоевала прочное положение в жизни, была на хорошем счету в редакции, регулярно два-три раза в месяц выступала в газете с материалами о культурной жизни города и области, и теперь обеспечивала свою семью материальными средствами. К тому же и ордер на двухкомнатную квартиру выписан был на ее имя.

И каждый из них мог бы с улыбкой также сказать: «А еще у нас проживает важная персона по имени Дымок». Ироничность выражения «важная персона» как бы подчеркивала не очень серьезное отношение к полу сибирскому, пушистому, серой масти коту, который проживал в этой квартире все три года своей жизни.

Да, отношение к Дымку было не очень серьезное, а уж главным тем более никто его не считал. Однако самый важный представитель кошачьего племени был совершенно другого мнения о себе. Лично он нисколько не сомневался в том, что вся эта огромная территория — с комнатами, кухней, ванной, туалетом, кладовой, прихожей и балконом — принадлежит ему. Правда, тут проживают еще и люди, но Дымок по характеру был добрым котом и потому милостиво терпел присутствие двуногих квартирантов. Пусть себе живут. Тем паче, в чем-то они и облегчают его существование. Приветливая бабушка сытно кормит, ласкает, чешет за ушами и даже, когда он прыгает ей на спину и забирается на плечи, безропотно сносит это.

Молодая хозяйка уделяет Дымку меньше внимания, но зато очень интересно бывать в комнате, где она работает за столом или причесывается перед зеркалом. На туалетном столике у нее много пахучих флаконов и баночек. Здесь и Дымку можно вдоволь смотреться в зеркало, любоваться своим зеленоглазым двойником, который тоже внимательно смотрит на него и сразу же исчезает, как только взволнованный Дымок спрыгивает на пол.

Даже от младшего Шустрова есть польза. Иногда он приносит в ведерке свежего, желтого песку. Этот песок Дымок долго и с неясной тревогой обнюхивает, царапает пол когтями. Песок — с воли, из того неведомого, огромного мира, который он наблюдает лишь из окна или с высокого балкона.

А вообще, отношения с младшим из семьи Шустровых у Дымка сложные, настороженные. Придя из школы и бросив портфель, он может целый час играть с ним, носиться по комнате с бечевкой, к концу которой привязан клочок меха, похожего на мышь, но может вдруг больно дернуть за хвост, потянуть за усы или пугнуть страшной щеткой на длинной палке.

Но добродушный усатый хозяин в конце концов прощал Димке эти шалости. Что с него возьмешь, молодой еще, дурь в голове.

Но сегодня Дымок был в растерянности. В его большом и таком привычном доме происходило что-то непонятное. Мальчишка почти весь день сидит, как прибитый. Если бы книжку читал или смотрел телевизор — тогда понятно. А то замер за своим столом, голову положил на кулак, в стенку глядит.

Посидел кот возле него на полу, мяукнул тихонько, вызывая на разговор, только нет, не ответил Шустров. Поскучнел кот, зевнул, на кухню отправился. А там и бабушка сидит, молчит. Напружинился Дымок, сиганул метровым махом ей на спину. Только не удалось ему на этот раз уютно устроиться возле теплой шеи и пучка волос с торчащими шпильками: охнула бабушка и сердито скинула Дымка на пол:

— Брысь, негодник! Нашел время прыгать! Без тебя тошно.

Обиделся Дымок. И не повернулся, как бывало в таких случаях, к ней спиной, а вовсе ушел из кухни. Демонстративно. Подождал в передней, надеясь, что у бабушки все же заговорит совесть и она позовет его.

Не дождался.

Да, что-то в доме происходит непонятное.

В тишине громко зазвонил телефон. Кот выжидательно уставился на трубку — кто подойдет? Второй звонок, третий… Никто ни с места.

— Дима, да возьми же трубку! Вдруг снова — Борис Аркадьевич. Как мне говорить с ним?

Звонили настойчиво. Лишь на седьмой звонок подошел Димка. Послушал, сняв трубку, и совсем убитым голосом произнес:

— Нет, дядя Боря, не пришла… Хорошо, обязательно передам.

— О господи, — со стоном выдохнула Елена Трофимовна. — Девятый час. Может, беда приключилась? Темнеть стало.

Немного шампанского

А в это время Надежда Сергеевна уже поднималась по лестнице. Дымок первым услышал ее шаги. И когда звякнул ключ, подошел вплотную к двери, дымчатый хвост трубой поднял. Хоть от нее-то дождется он привета и ласки?

Как и неделю назад, Надежда Сергеевна вошла с большим букетом цветов. Только это были не тюльпаны, а пушистые ветки сирени и белой пахучей черемухи.

— Уфф! — сказала Надежда Сергеевна и первым делом скинула босоножки. — Устала — ноги не держат. Димка, мама! Где вы? Чего не отзываетесь? Один Дымочек меня встречает. На, мой хороший, понюхай. Из леса. Тебя бы туда. От одних запахов одурел бы.

Из кухни, тяжело ступая, показалась Елена Трофимовна. С укоризной посмотрела на дочь.

— Сердитесь, что поздно пришла? Что не позвонила? Неоткуда было. Сколько ни высматривала — ни одного телефона в лесу. А где мой сын? Димуша, покажись! Или тоже — в громах и молниях?

— Надежда, — удивилась Елена Трофимовна, — да ты никак пьяна?

— Ну что ты, мама! Немного шампанского. Разве это считается? У меня просто отличное настроение!

Наконец и Димка вылез из своего заточения. Интересно все же взглянуть на мать, которая выпила шампанского и теперь расшумелась на всю квартиру. Нет, на вид не пьяная. Только глаза блестят и волосы не в таких красивых кольцах, как утром.

— А к тебе дядя Боря на машине приезжал. Звонил три раза.

— Борис Аркадьич? — чуть озадаченно сказала Надежда Сергеевна и прошла в комнату. — Что же никто не подаст мне вазы? Нужны вазы с водой. Слышите, какой запах!

— На своей новой машине приезжал, — мстительно заметил Димка. — «Жигули». Зеленого цвета. Красивая — жуть! Он все красивое любит. Я тоже ездил. Шикарно! Творение человеческой цивилизации.

— Пожалуй, с Борисом Аркадьичем неловко вышло, — согласилась Надежда Сергеевна.

— Да уж куда как неловко! — Елена Трофимовна решила, что наступила и ее очередь открыть глаза дочери на то, как непорядочно поступила она. — Человек предупредил, ждал тебя…

— Ой, из пяти лепестков нашла! — вскрикнула Надежда Сергеевна. — Это к счастью! — Она осторожно оторвала крохотный цветок и положила в рот. — Что правда, то правда — неловко вышло. Борис Аркадьич звонил вчера. Но я ведь не знала, обстоятельства изменились. И я уже не могла предупредить. Дом у Бориса Аркадьича новый, ни у кого телефонов нет. Как я могла позвонить? Ну и вот — так ли уж я виновата?

Димка принес вазы и чайник с водой. Хмуро спросил, показав на цветы:

— Тоже из своего сада?

— Ты невнимательно слушал, — разбирая ветки сирени, заметила Надежда Сергеевна. — Я же сказала: цветы из леса. Ах, какая там красота!

«И я мог бы на эту красоту посмотреть», — собирался еще раз съязвить Димка, но телефон, вновь затрещавший в передней, дал ему возможность более сильно выразить свои чувства:

— Иди, иди! Опять дядя Боря. Вот ему и расскажи про лес!

Надежда Сергеевна на секунду растерялась. Но телефон, как суровый судья, требовал к ответу. Она подошла и сняла трубку.

— Да, Борис, это я… Где проводила время? Ну, а почему сразу такой тон?.. В лесу была… Да, была не одна… Нет, ты его не знаешь… Весьма достойный человек… А позвонить тебе не смогла… Но почему все же ты разговариваешь таким тоном?.. Ну и что? А я, представь, считала себя свободной… И вообще, это не телефонный разговор. Да, конечно, еще поговорим… И тебе — спокойной ночи.

Надежда Сергеевна задумчиво положила трубку на рычаг и, войдя в комнату, не посмотрев в зеркало, сказала:

— Ну что притихли, мои хорошие?.. Да, во все времена так: каждый человек решает какие-то проблемы. У тебя, Дима, свои — школьные, футбольные. У бабушки заботы другие… Вот и в мою дверь стучатся проблемы. И надо их решать. Поняли?

Главное Димка, кажется, понял: сладкая надежда на поездку в зеленых «Жигулях» таяла на глазах.

— А носы, ребята, вешать не нужно, — бодрым голосом заключила Надежда Сергеевна. — Все у нас образуется. И будет, как говорится, полный порядок… Ну, вопросы есть?

Димка налил в вазу воды из чайника и хмуро сказал:

— Есть вопрос.

— Слушаю, — улыбнулась Надежда Сергеевна и руку приподняла, словно брала интервью и собиралась что-то записывать.

— Сказала, что цветы из леса?

— Оттуда, — кивнула мама.

— А разве сирень в лесу растет?

— Действительно, подковырнул! — Надежда Сергеевна засмеялась. — Но, видишь ли, в лесу мы нарвали черемухи, а сирень… Да, это был уже не лес, скорее — сад. Заброшенный дом или сарай, — я даже не поняла, — на опушке рощи… В общем, Владимир перелез через ветхую ограду и наломал веток.

— Батюшки! — всплеснула руками Елена Трофимовна. — Среди бела дня! В чужом саду! Да как ты позволила? А он-то… Еще говоришь: достойный человек!

— Весьма достойный! — подтвердила Надежда Сергеевна. — А вообще, от него всего можно ожидать.

— Батюшки, да кто ж он такой?

— Наступит время — узнаете…

Ночью, когда все спали, Дымок, как настоящий хозяин дома, обошел комнаты, вспрыгнул на стол и долго, жадно нюхал незнакомые цветы, подрагивал чуткими струнками усов.

Вот и цветы с неведомыми, волнующими запахами рождали все ту же неясную тревогу, предчувствие каких-то перемен.

В школьном буфете

Во второй раз перехватил он взгляд Марины. Быстрый, настороженный и любопытный. Димка заволновался. Оттого и поясочек у цифры «7» (он как раз писал ее в тетрадке) будто сам собой протянулся вниз и вбок до самой линейки. Получилась такая уродина, что в другую минуту он, может, на весь класс прыснул бы со смеху, а сейчас только на Любчика покосился: не заметил ли тот? Любчик с усердием решал пример.

«И чего она смотрит? — подумал Димка. — Из-за того, что цветы обещал подарить и взять в ракету?.. Может, и правда подарить? Взять дома из букета и отдать ей…»

Забавную загогулину в его тетрадке Любчик все же увидел. Сам он уже закончил решать, написал ответ, закрыл его промокашкой, чтобы Димка не мог списать, и заглянул в тетрадь соседа.

О чем Димка думает? Пример не решил, семерке какой-то бантик пририсовал. Ну и ну! До конца учебы неделя осталась, а он бантики рисует!

Но… друга в беде оставлять не дело. Любчик сжалился, хотел шепнуть: пусть результат, получившийся в скобках, Димка разделит на три, — но в этот момент со второй парты среднего ряда на них вновь оглянулась черноглазая Марина. Только если бы «на них»! Любчик понял: быстрый и любопытный взгляд Лизюковой обращен к Димке. И Любчик ничего не стал шептать ему. Еще и подумал мстительно: «Сам, сам соображай, если хочешь быть космонавтом или ученым».

Кое-как справившись с примером, Димка завернул колпачок ручки и покосился на вторую парту. Покосился и… в груди — екнуло! Снова из-под русого завитка волос — черный, настороженный взгляд Марины!

Затрещал звонок, захлопали крышки парт, и Димка сказал Любчику:

— В буфет побегу. — И на всякий случай спросил: — На тебя очередь занимать?

— У меня есть, — обиженно мотнул Любчик головой с коротко остриженными волосами и расстегнул портфель, где, завернутые в бумагу, лежали бутерброды с маслом и ветчиной.

Молодец Димка, что поторопился: через минуту он уже готовился протянуть свои монетки буфетчице тете Нине. Оглянулся на дверь. Ага, и Марина явилась! Будто знала, что Димка поджидает ее. Подошла и достала из кармана кошелек.

— Тебе молока? — спросил он.

— И ватрушку.

Деньги у нее Димка брать не хотел, но Марина сунула ему в ладонь серебряную монетку и пошла к свободному столику возле освещенного солнцем окна.

Димка, нагрузив поднос, попросил у тети Нины еще и два пряника с желтым затвердевшим сиропом. Молоко из стакана Марина отпивала малюсенькими глоточками и сквозь пушистые ресницы поглядывала на притихшего Димку.

— Ну, Шустров, какие планы на лето? — первая начиная разговор, спросила Марина.

Димка вздохнул. Планы! Дела такие — не до планов.

— Не знаю. — Он откусил хрустнувший в зубах румяный бочок ватрушки и принялся старательно жевать его.

Марина чуть наморщила нос и улыбнулась:

— Ты жуешь, а волосы вот тут, — она показала у своих висков, — шевелятся.

Димка пожал плечами:

— Ты зачем столько пряников купил?

— Вкусные. И ты ешь.

— Но я ведь не платила.

— Угостить, что ли, не имею права! — буркнул Димка. — Бери. Это же… от сердца.

— Тогда спасибо, — церемонно сказала Марина и осторожно взяла пряник. Повернула его из стороны в сторону, будто никогда таких не видела, понюхала. — Да, вкусный… А мы — на Черное море. На два месяца. Сначала с бабушкой поеду, а потом у папы с мамой будет отпуск… А ты не поедешь?

— Откуда я знаю! — Димка тоже понюхал пряник. — Тут с мамой…

— А что с мамой? — Длинные реснички Марины так и нацелились на Димку.

— Ешь, — сказал он и подумал: «Вот любопытная!» — А у тебя тоже волосики шевелятся! — вдруг обрадовался Димка и рукой потянулся к ее лицу — показать, где они шевелятся, но вовремя спохватился: еще увидит кто-нибудь.

— Так что же с твоей мамой? — повторила Марина.

— Что-что! Влюбилась!

— Ой! — Пряник выпал у Марины из руки. — Разве такие большие… — Она хотела сказать «влюбляются», но не сказала, только Димка все равно догадался и, считая себя человеком более опытным в сердечных делах, снисходительно дернул плечом:

— Еще как! Запросто.

— А… кто? Ну… в кого она… Сапожник тот волшебный?

— Он — хмуро подтвердил Димка и поспешил добавить: — Только смотри, никому не болтай.

— А ты… мне одной это сказал? — затаенно спросила Марина.

— Ага, — кивнул Димка и немножко покраснел.

Покраснел еще и потому, что увидел: буфетчица тетя Нина протягивает стакан сока Любчику, который сегодня почему-то решил свой бутерброд с ветчиной запить яблочным соком. Ладно, его дело — пусть запивает. Только вот не ко времени вспомнилось Димке, что о тюльпанах и новом мамином знакомом известно также и Любчику.

Димка ожидал, что Любчик подсядет к ним за столик, но тот стоял у прилавка, медленно пил сок и раза два украдкой посмотрел в их сторону.

Марина подобрала розовыми ноготками упавший с пряника квадратик застывшего сиропа, положила на язык и несмело подняла на Димку большие сливовые глаза:

— Дима, а когда цветы дарят, то это значит…

— Ничего не значит. — Димка нахмурил свои густые, каштанового цвета брови, которые так нравились Марине. — Учителям первого сентября тоже цветы дарят. Еще сколько!

— Да, — грустно согласилась Марина. — И я первого сентября принесла букет.

Счастливая пятерка

Сделав уроки, Димка посмотрел телевизионную программу и с огорчением подумал, что сегодня можно и не включать телек.

— Хочешь симфонический оркестр слушать? — спросил он сидевшего на полу и чинно сложившего белые лапки Дымка.

Тот поднял круглую мордашку, внимательно посмотрел зелеными глазами на хозяина и ничего не ответил.

— Ясно, — сказал Димка, — и я не хочу. Давай в пинг-понг поиграем.

Четырехлапый хозяин квартиры ракетку держать не мог, и Димка прекрасно обходился одной. Он замахивался ею и с лету ударял по легкому шарику, целясь в кота. Пушистый вратарь радостно кидался за шариком, подкидывал его лапами, кусал и гонял по комнате.

Димка хотел, чтобы кот приносил ему шарик, каждый раз требовал: «Неси ко мне! В зубах! Быстро!» Однако Дымок никак не желал выполнять его команды.

— Все равно заставлю! — сердился Димка.

Кончилось тем, что звонкий шарик больно шлепнул кота по черному пятнышку носа. Дымок отчаянно мяукнул и спрятался под шкаф, а прыгучий шарик отскочил от его носа и упал на стол, едва не угодив в букет сирени.

Димка положил ракетку и стал пристально вглядываться в крохотные белые лепестки. Цветков было великое множество, но у каждого лишь по четыре лепестка.

Из комнаты, потягиваясь, вышла Надежда Сергеевна. Димка знал: не со сна потягивается, а потому, что засиделась, работала. Несколько минут тому назад быстро стучала ее пишущая машинка — наверно, срочную статью писала.

— Вот скажи, мам, — спросил Димка, — ты нашла цветок с пятью лепестками, а я смотрю, смотрю — нету.

— Так он же счастливый, — засмеялась Надежда Сергеевна. — Потому сразу мне и показался… А ты зачем ищешь?

— Так просто.

— Дураха ты мой! — Мама схватила Димку за уши, всмотрелась в лицо, поцеловала. — Что, счастья тебе мало? Я же люблю тебя, лопоухий, носатый, губастый, бровастый! — Она опять засмеялась своим придуманным, забавным словам. — А ну-ка, где оно прячется?.. — Надежда Сергеевна отпустила покрасневшие Димкины уши и склонилась над сиренью. И одной минуты не смотрела. — Вот же! — воскликнула радостно. — Прямо на виду. Эх ты, муха-слепуха! На, ешь. Будет и тебе счастье.

Димка взял цветочек:

— Жевать?

— Непременно! Счастье почувствовать надо, на вкус и запах.

Димка пожевал, поморщился:

— Горькое вроде.

— А ты думал — сплошной мед счастье? — грустно улыбнулась мама. — Оно и горчит, и кислит. Как сама жизнь.

Надежда Сергеевна ушла на кухню, а Димка упрямо нахмурил брови: нет, и он должен найти. Сам. И нашел наконец! Пряталось его счастье на другой ветке. Посмотрел Димка на пять длинных лепесточков, даже тонкие прожилочки разглядел.

— Ну, отыскал, глазастик? — взяв из передней телефонный аппарат и собираясь направиться в свою комнату, спросила мама.

— Нашел! — радостно сказал Димка.

— Вот и ешь скорей.

Надежда Сергеевна скрылась в своей комнате, длинной коричневой змейкой уполз в щель под дверью шнур, а Димка снова взглянул на счастливый цветок. Подумал, помял губы пальцами и срывать цветок не стал, а вытащил ветку из вазы. Вытащил и огорчился — ветка оказалась неказистой, маленькой.

И тогда Димка задумался. Так крепко, что и на усатого друга не посмотрел. А зеленоглазый Дымок все уже простил ему, глупому, молодому. Сидел у его ног и готов был снова затеять игру.

Звуки, раздавшиеся в другой комнате, насторожили Димку.

Мама смеялась. Звонко, заливисто, счастливо. Димка и не помнил, когда она так смеялась. Обычно она говорила по телефону коротко, энергично — что-нибудь уточняла или назначала деловую встречу. Димка послушал мамин смех, улыбнулся и тихонько прошел к двери. О чем же она разговаривает, с кем? Почему так смеется?

— Володя, — проговорила за дверью Надежда Сергеевна, — ты просто ужасный, просто невероятный фантазер. Тебе бы у нас в редакции работать. По субботам мы выпускаем сатирическое окно. «С наждачком» называется. Ты же видел, конечно. Вот и писал бы туда… Володя, непременно зайду перед командировкой. В район еду, по письмам разбираться… Ничего, ничего, переживешь. Не на месяц еду — всего на три дня… Обязательно зайду. Не волнуйся — мы, газетчики, все разыщем. Адрес у меня твой записан. Ну, до встречи, Володя.

Димка удивленно покачал головой и вернулся к столу, где на прозрачной клеенке лежала неказистая ветка сирени. Он сунул ее обратно в вазу и посмотрел в окно. На улице начинало смеркаться.

Димка прошел в переднюю и, ничего не сказав бабушке, готовившей ужин, тихо открыл дверь и выскользнул на улицу.

Не задержался Димка и во дворе, где с мячом все еще носились мальчишки, а девочки, словно заведенные, с самого утра прыгали через веревку. Обогнув дом, он вышел на улицу, миновал уставленный изнутри обложками журналов киоск «Союзпечати» и свернул в узенький, показавшийся темным переулок. Здесь на углу стоял одноэтажный дом с зеленой, покривившейся крышей, перед которым тянулся забор.

Около забора Димка и остановился. Оглянулся по сторонам. На улице никого не было. Может, программу он плохо смотрел, и по телевизору все же что-то интересное показывают?

Забор был не очень высокий, верхний край рукой можно достать. Он выбрал место, где ветки сирени свисали погуще, и опять с опаской оглянулся. Никого. Димка подпрыгнул, ухватился за доску, помог себе ногой и без труда оседлал забор. Так, теперь ветку надо достать, на которой густые кисти… Получилось: дотянулся, потом изо всей силы согнул ветку, обломил ее… И тут в доме угловое окошко с белой занавеской распахнулось, показалась старушка — древняя, морщинистая, в черном платке.

— Я те вот задам! — тонким голосом не крикнула, а скорее пропищала она.

Но Димка все равно перепугался — чуть не кубарем скатился с забора. Хорошо еще, что головой не шмякнулся и ветка в руке осталась.

— Охальники! — донесся голос старушки. — Ишь, по заборам! Нет бы в дом зайти, коль нужно…

«Во — удивился Димка, — в дом приглашает! Может, так говорит только? А в калитку войдешь — она тебя и огреет!..»

Но теперь уже заходить никуда не нужно было. Ветку добыл что надо. Не хуже тех, которые наломал матери ее храбрый Сомов. Тут и счастливая пятерочка отыщется.

Пузатый портфель

Любчик надел берет и встал у двери. Минут пять простоял, прислушиваясь, что делается на лестнице. Дядя Никита прошел с третьего этажа. Шаги тяжелые, и слышно, как дышит. Отец говорит: сердечная астма у него. Люська-второклашка попрыгала…

«Неужели пропустил? — подумал Любчик. — Странно. Раньше времени Димка почти никогда в школу не идет… Но это прежде не ходил, а теперь, может, и побежит к своей Мариночке… У-у, глазастая, только на него и смотрит!.. А если он дома, то сейчас должен выйти. Пора. — Любчик посмотрел на высокие часы, стоявшие на полу и медленно качавшие длинным, метровым маятником. — Неужели и сегодня пройдет мимо, не позвонит? Вчера не позвонил…»

Ага, дверь вверху стукнула… Димка! Любчик перестал дышать. Ближе, ближе шаги… Так и есть — не позвонил. Любчик побежал на кухню — посмотреть в окно. Конечно, Димка! И портфель пузатый, будто все учебники и тетради собрал. Но почему не зашел? Всегда же заходил… Что делать? Догнать?

Обидно стало Любчику. Столько лет дружили, книжки давал читать. Вместе мечтали совершать подвиги, летать к звездам и делать открытия. А теперь мимо двери проходит. С Мариной секретничает. Будто она ему дороже. Дороже, чем он, Любчик, его лучший друг.

Любчик повздыхал, проводил взглядом неверного друга до угла дома и тоже отправился в школу.

Димка странно вел себя и в классе. Пузатый портфель он засунул под крышку парты. Сколько Любчик ни наблюдал — ни разу и не вытащил его. И учебников, кроме «Русского языка», никаких не принес. Да еще четыре тетрадки и дневник.

Димкин портфель не давал Любчику покоя. Он даже плохо слышал, что происходило у доски. Все-таки не утерпел и, потеснив друга локтем, поборов обиду, тихонько спросил:

— А где твой учебник истории?

Не глянув на приятеля, Димка еще тише сказал:

— Не взял.

— Почему?

— Положить некуда было.

— А портфель?

— Там… коробка с туфлями.

— С какими туфлями?

— Обыкновенными. Чего пристал? — Димка поморщился. — Слушать мешаешь.

«Обманывает, — решил Любчик. И еще сильнее обиделся. Он искоса взглянул на Димку. — Ах, какой прилежный! Слушает! Глаз с доски не сводит! С каких это пор стал таким?..»

— Ну чего ты? — обернулся Димка и сердито зашептал: — Не веришь, да? Мама велела туфли своей знакомой отвезти. Сама в командировку уезжает. После школы пойду и отдам.

Димка нарочно сказал про маму — знал, что Любчик, как и многие в их классе, к его маме относится с особенным уважением. Ведь областную газету читают все родители, фамилия Шустрова всем хорошо известна и многими весьма почитаема. Мамины острые, смелые выступления в газете часто вызывали в городе разговоры и оживленные споры. Димка иной раз чувствовал и к себе повышенный интерес ребят и учителей.

«Может, и правду говорит?» — подумал Любчик.

— А почему утром не зашел ко мне?

— Спешил.

— И вчера спешил?

— Слушай — точно от зубной боли скривился Димка, — у меня дома… не поймешь чего! А ты…

Любчик сконфузился. В самом деле, пристал к человеку, а у него дома всякие неприятности. А какие неприятности?..

Но докучать новыми расспросами Любчик не решился.

Все же подозрения не рассеялись. После второй перемены он поспешил в класс и, пока Димка был в коридоре, сунул руку под крышку парты на половине друга и ощупал портфель.

«Интересно, — удивился он. — Сказал, что коробка с туфлями, а тут мягкое что-то…»

Почти все ученики зашли уже в класс, а Димка все не показывался. Любчик поглядел на парту Лизюковой — тоже пусто. Эх, посмотреть бы в коридоре… Поздно. Вот и они. Глаза у Марины опущены, и сам Димка какой-то… будто двадцать кругов на велике по двору отмахал.

После уроков Димка засунул под ремень учебник и дневник с тетрадками и вытащил из парты портфель.

— Видишь, даже учебник не лезет, — объяснил он.

— А далеко нести… туфли? — боясь выдать себя, спросил Любчик.

— На трамвае надо ехать. Часа через два вернусь… Ты домой иди один. Ладно?

— Понял, — кивнул Любчик.

Внизу, у дверей школы, друзья расстались. Любчику, как и всегда, нужно было идти направо, до почтового отделения, а затем свернуть на свою улицу Глазунова. Димка же пошел налево, где по Троицкой улице тянулись трамвайные пути.

Любчик, пока шагал к почте, три раза оглянулся — точно, Димка идет к остановке. Но едва тот скрылся за изгибом улицы, Любчик остановился и повернул обратно. Он шел так быстро, что вполне мог бы составить конкуренцию мастеру спорта по ходьбе на длинные дистанции.

Димку с его пузатым портфелем Любчик увидел почти у самой трамвайной остановки. Любчик затаился за круглой тумбой, оклеенной спортивными и театральными афишами, и, высунув голову в берете, стал наблюдать. Пока все правильно: ожидает трамвая.

«Так, видно, ничего и не узнаю, вздохнул Любчик. Уедет сейчас…» Вот и колеса где-то на повороте провизжали. Через минуту подъехала красная двойная сцепка вагонов. Любчик почти весь высунулся из-за тумбы. Но… что это? В трамвай Димка почему-то не сел.

Любчику это показалось подозрительным, и он продолжал терпеливо следить. И вдруг увидел: Димка быстро оглянулся по сторонам и зачем-то торопливо зашагал по Троицкой улице, откуда недавно выехал трамвай.

Любчик обрадовался и сразу же вспотел. И без того было жарко от быстрой ходьбы, а тут он просто взмок. Капля пота, как мураш, прокатилась между лопатками.

Сохраняя дистанцию, он поспешил за Димкой. Дальше преследовать было легче: росло много деревьев, кусты акаций широко раскинули свои ветви. Начинался небольшой и уютный, с двумя аллейками, Троицкий парк.

Шел Любчик, шел и неожиданно потерял Димку из виду — будто под землю тот провалился. Любчик осторожно прошел направо по аллейке, затем свернул налево, вытягивая тонкую шею. Обогнул акацию и… едва не задохнулся: в пятнадцати метрах — Димка на скамейке, а рядом — Лизюкова. Присел Любчик со страху и думает: «Вот, оказывается, куда спешил Димка!». Подождал минуту, две, снова тихонько привстал. И как раз вовремя: расстегивает Димка свой пузатый портфель и достает… никакую не коробку с туфлями, а букет сирени.

Подглядывать за тем, как Марина взяла сирень как порозовело ее смущенное и радостное лицо, Любчик уже не стал. Чуть перегнувшись под тяжестью портфеля и наклонив голову, он медленно побрел обратно.

Шерсть на кофту

Встала Надежда Сергеевна рано, проверила собранный с вечера небольшой чемоданчик — не забыла ли чего, завернула в кулек приготовленный Еленой Трофимовной завтрак на дорогу и, перед тем как взять в передней плащ, подошла к Димке.

Посмотрела, улыбнулась — до того сладко посапывает, губы оттопырил, розовый, сонный. Жаль было будить, однако Надежда Сергеевна потрепала сына за каштановый спутанный чуб, возле уха провела пальцем, пощекотала у носа. И добилась своего — чихнул Димка, глаза распахнул:

— Мам, я думал — Дымок меня…

— Этот лежебока тоже спит еще… Сын, три дня меня не будет. Помнишь, какие дни?

— А какие? — спросил Димка.

— Вот тебе и раз! Последние. Когда вернусь, ты уже будешь… кем будешь?

Из-под одеяла показались круглые Димкины плечи. Это он поднял их: никак не мог догадаться, кем же станет через три дня.

— Эх, голова, пять дырок! — засмеялась мама. — Будешь учеником пятого класса.

— А-а, — заулыбался Димка. — Я и забыл.

— Чтоб все было на высшем уровне! — погрозила пальцем Надежда Сергеевна. — Троек не предвидится?

— Может, по русскому, — неуверенно протянул он. — Сочинение я хорошо написал, а вот…

— Читала, — кивнула мама. — Покоритель космоса! Только покорителю не помешает быть и грамотным. Шесть ошибок наворотил, о запятых понятия не больше, чем у Дымка. Видно, самой придется на будущий год с тобой подзаняться. Стыдно не знать, что перед разделительным союзом «а» ставится запятая.

— Да это я знаю, — сказал Димка.

— Бабушку слушайся, — добавила мама. — Не гоняй на велике до седьмого пота.

— Мам, а почему на голове пять дырок?

— А ты посчитай! Наказ мой понял?

— Ага! — радостно кивнул Димка.

Надежда Сергеевна прошла на кухню, где, облаченная в передник хлопотала Елена Трофимовна.

— Мама, кто будет звонить — скажи, что в командировке.

— Да кому ж теперь звонить, — обижено подобрав губы, не удержалась Елена Трофимовна. — Всех порядочных людей разогнала.

— Ну не надо об этом! — поморщилась Надежда Сергеевна и сказала: — Будет возможность — позвоню из района… Поехала. — Она чмокнула мать в щеку.

— Плащ возьми, — напомнила Елена Трофимовна.

— Я знаю… Димка, до свидания! — И мама ушла…

Бабушка была не в духе. Это Димка сразу почувствовал, как только появился на кухне. Елена Трофимовна стояла у плиты с таким видом, будто не желтый ноздреватый блин фырчит на сковородке, а она сама на кого-то сердится. Не успел Димка сесть за стол, как бабушка, словно продолжая с кем-то разговор, вздохнула:

— Называется жизнь! Днем работа, вечером работа, потом — командировка. Чисто белка в колесе! — Перевернув на сковородке блин, покачала головой. — А когда для себя жить? Свою судьбу устраивать? Порядок ли — сын без отца! Какой человек Борис Аркадьевич!..

Димка понял: если не вмешаться — причитаний хватит надолго.

— Ба, я блинов не хочу!

— Это почему же? — мигом переключилась бабушка на внука.

— Вчера блины, сегодня…

— Да ты что ж! То вареники надоели, теперь от блинов нос воротишь! Погляди — румяные, пышные! Вареньицем помажешь.

— Ладно, — смилостивился Димка. — А дашь вишневого?

— Да хоть какого! Разве жалко.

Все-таки переключить бабушку на другой разговор было непросто.

— Неужели и тебе не открылась — кто такой Сомов?

— Говорю же — как партизанка… Слышал только, что он фантазер какой-то ужасный.

— Вот-вот, ужасный! Господи, затмение на нее нашло. Хоть бы Федора не гнала с порога… Слышь, Димочка, — понизила голос бабушка, — приходил вчера Федор Николаич. Папка твой. Трезвый, при галстуке. Речи разумные говорил. Подарок мне принес… Показать?

— Ну… покажи.

Бабушка скрылась в комнате, и, пока ее не было, Димка, постукивая вилкой по столу, насупленно смотрел в окно.

— Вот. — Елена Трофимовна положила на стол целлофановый мешок. — Семь мотков шерсти. Чистая, качественная. Кофту свяжу — залюбуешься!

— Откуда это у него? — держа в руке почти невесомый моток толстых голубых ниток, спросил Димка.

— Знать, достал! — Бабушка спрятала нитки в мешок и завязала резинкой. — Папка у тебя поворотливый… Кабы не водка, — снова вздохнула Елена Трофимовна, — жили бы да радовались.

— Ничего бы не радовались! — Димка встал из-за стола. — Если хочешь знать, он вообще…

— Много понимаешь! Наперсток! — осердилась бабушка. — С образованием у него не вышло как надо. Диплома нету. Это верно… Так люди и без дипломов живут, не шибко горюют…

— Ладно, — отмахнулся Димка. — В школу опоздаю. Еще портфель не собрал.

Секретное дело

Снова, затаив дыхание, Любчик ожидал в своей передней.

И вот хлопнула на четвертом этаже дверь. Спускается. Любчик даже рот приоткрыл…

«Бим-бом! Бим-бом!» — ударил вверху гулкий молоточек.

Любчик отскочил от двери, постоял секунду и, придав лицу равнодушное выражение, не спеша открыл замок.

— Привет, — без особой радости сказал Димка.

— Привет, — еще более угрюмо ответил Любчик.

— Собрался?

Так, не глядя друг на друга, и вышли они, спустились по лестнице, зашагали по двору.

На улице Димка спросил:

— Уроки сделал? — Будто был случай, когда Любчик шел в школу, не приготовив домашние задания.

— Не задавали ведь ничего.

— Ух, совсем из головы… — Димка поглядел на киоск «Союзпечати» и добавил: — Троячок, наверно, выведет мне по русскому.

Любчику хотелось всем своим видом показать, что Димкины дела глубоко ему безразличны, но еще сильнее хотелось и уколоть неверного друга.

— Сам виноват. Ни одного правила как следует не выучил.

С критикой Димка согласился. И, разозлясь на себя, так зафутболил валявшийся на дороге камешек, что тот через всю улицу допрыгал до противоположного тротуара.

Димка проводил его взглядом и опять задумался о разговоре с бабушкой.

Димка плохо знал отца, никакого уважения к нему не испытывал. Тот покинул дом, когда Димке шестой год пошел. Выходит, больше половины жизни прожил он без отца. Не осталось в памяти ни шумных ссор, ни грубых сцен. Видно, мама даже и ссориться с отцом считала унизительным. Просто не разговаривала с ним, будто не замечала, и он однажды как-то незаметно исчез.

Мама почти никогда не говорила о нем, не жалела, не ругала, и Димка, может, и вовсе забыл бы его. Но бабушка нет-нет да и вспомнит бывшего зятя. Она считала его, несмотря на то, что выпивал, человеком стоящим, умеющим крутиться в жизни. А причину разлада видела в том, что дочь закончила университет, работает в газете, получает неплохую зарплату. Пусть и не достиг Федор ее положения, но ведь — родной же отец Димке, и не следует смотреть на него, как на пустое место.

В последнее время отец стал захаживать к ним, Димка узнал: он уговаривает маму снова принять его в семью, убеждает, что теперь они будут жить хорошо. В доказательство хотел подарить ей золотые часы, но мама от них наотрез отказалась.

Бабушка в их дела не вмешивалась. За дочерью уже два года ухаживал инженер Борис Аркадьевич, предлагал жениться, но она все тянула и согласия не давала.

И вдруг — Сомов! Цветовод, сапожник или кто там еще, неизвестно. И теперь Федор — законный Димкин отец, приходивший в чистом костюме и с подарками, казался Елене Трофимовне чуть ли не ангелом в сравнении с этим неведомым Сомовым.

Димка и в школе вспоминал про голубые мотки шерсти, которые показала бабушка. Когда он собирал в портфель учебники, бабушка подошла к нему и сказала, чтоб матери о шерсти не говорил.

— Свяжу ко дню рождения кофту, самую модную, — сказала она. — Сюрприз будет Надюше.

«Откуда он взял шерсть? — глядя в парту, недоумевал Димка. — И часы золотые. С дипломатом ходит. Может, каким-то начальником стал? Так похвастался бы. И отчего быть ему начальником? Института не кончал. Так, с работы на работу перебивался…»

Задумался Димка. Даже не замечал, как Марина со своей парты время от времени украдкой поглядывает на него.

— Ты что сегодня такой? — тихонько спросила она Димку, когда на перемене все вышли в коридор.

— Какой?

— Задумчивый… Апатия души? Дома что-нибудь?

Димка посмотрел на высокую и статную учительницу географии, пробирающуюся по коридору с длинной картой и указкой, словно ледокол среди снующих льдин-ребятишек, и сказал:

— Погляди, какая кофта на географии.

— Красивая, — понимающе подтвердила Марина. — Хорошая шерсть.

— Дорогая?

— Конечно. Это же натуральная.

На следующем уроке Димка снова думал об отце и натуральной дорогой шерсти, которую тот где-то достает. А что толку думать? Вот объявится снова отец, тогда можно и спросить.

Но объявится ли? Совсем влюбилась мама в своего Сомова. Кто же он такой? Как бы узнать…

И вдруг Димка часто заморгал, пожевал губами, неожиданно обернулся к Любчику и шепнул:

— Дома будешь? Никуда не уйдешь?

— А что? — настороженно и все еще с обидой спросил тот.

— Секретное дело придумал.

— Какое?

— Потом скажу.

Они и домой возвращались, как обычно, вместе, но Димка за всю дорогу так и не посвятил друга в «секретное дело».

Лишь у дверей квартиры Любчика таинственным голосом уточнил:

— У телефона сиди. Я позвоню.

Дневник

Марина вытерла пыль на своем полированном, в темных и светлых разводах, письменном столе. Той же тряпочкой вытерла и подарок отца — мраморный квадратик с гнездышком для ручки.

Потом взяла вазу с пышной веткой сирени и поставила на стол. Отошла, посмотрела и передвинула вазу левее. Так лучше. Наверное, это самая красивая сирень, какую она видела в жизни.

Улыбаясь своим мыслям, Марина выдвинула нижний ящик стола, где лежали старые тетрадки, обрезки разноцветной бумаги, ножницы, тюбик клея, и вытащила из-под всего этого голубую, полупрозрачную папку. В папке лежал блокнот. Марина перелистала несколько страниц, исписанных аккуратным почерком, и остановилась на последних записях.

«6 мая. Утром была ветреная погода. Потом пошел дождь. Он был такой мелкий, что я не смогла рассмотреть за окном капель. На улицу не выходила. И это называется воскресенье!

8 мая. Погода замечательная! Разбудили меня воробьи. Сидят на тополе в трех метрах от окна и такой шум подняли, будто это у нас в школе третья переменка началась. Я хотела открыть окно и прогнать воробьев, но один, темногрудый, так сердито посмотрел на меня, что я решила их не прогонять. Может, у них какое-то важное собрание идет.

Д. и его друг Любчик Черных сидели в коридоре на подоконнике и смотрели на тех, кто мимо идет. Я шла мимо, и Д. посмотрел на меня. И почему-то опустил глаза. Неужели тоже чувствует?..

9 мая. Папа сказал, что это самый главный праздник. День Победы. По радио передают торжественную музыку.

Днем ходили на дедушкину могилу. Он умер очень давно, почти тридцать лет назад. Папа рассказывал, что дедушка на войне шесть раз был ранен, потому и умер еще молодым. Кладбище очень большое, и многие памятники сделаны, как острые башенки. Там тоже похоронены фронтовики.

Когда ехали домой, папа был очень грустный. Я спросила, почему он грустный, а папа прижал меня к себе и сказал: «За тебя страшно». Это он о войне подумал. И по радио часто говорят о войне. Что на нашу страну со всяких баз нацелены ракеты. Я про войну только в кино видела, но все равно это очень страшно.

11 мая. Переставляла вазу и нечаянно уронила ее. Прямо не знаю, как из рук вырвалась. Хорошо, что упала на ковер и не разбилась. Вот бы влетело.

13 мая. Как воскресенье — так дождь. К вечеру собрался. А мы на речку ездили. И даже купались часов до пяти. А потом вдруг пошел дождь. Хорошо, что машина у нас. А многие вымокли до нитки.

14 мая. Д. купил мне в буфете булочку. И не хотел брать деньги. А я все равно отдала. Зачем мне это нужно? Он же сказал, будто этот пятачок лишний у него и просто не знает, куда его девать. По-моему, Д. немножко смутился…

17 мая. У Кати есть часы. Она засекла время. Я восемь минут прыгала через веревку. А потом Катя посчитала на песке, и получилось, что я 960 раз подпрыгнула. Почти тысяча! Вот бы Д. рассказать, наверно, и не поверил бы. Ходит задумчивый. Может, обдумывает какой-нибудь полет к Марсу? Они с Любчиком только и говорят об этом. В сочинениях тоже писали о полетах и космонавтах.

20 мая. Воскресенье. Хоть и в лес ездили, и погода хорошая, а мне почему-то было печально. Какие густые брови у Д. Как веточки на елках. И глаза большие… Видели под деревом ужа. Мама задрожала — решила, что ядовитая змея. А папа засмеялся и сказал ужу, чтобы полз спокойно. Никто его не тронет. А что бы сказал Д.?

21 мая. Ой, что мне Д. сказал! Я была дежурной, а он не вышел из класса. Нарочно. Д. сказал, что подарит мне цветы. Вот это да! Вообще, он сочинитель. Про свою маму какую-то сказку рассказывал, про волшебного сапожника. Неужели все-таки подарит цветы?

22 мая. Опять сидели в буфете. Д. купил мне пряник. Сказал, что в подарок. Я не могла отказаться. Это, говорит, от сердца. Да, теперь вижу: он совсем иначе смотрит на меня.

23 мая. Этот день запомню на всю жизнь! На переменке Д. сказал, что хочет со мной поговорить и (даже написать страшно!) назначил свидание. Чтобы сразу после уроков шла в Троицкий парк и ждала на скамейке. И я пошла. Я ждала, ждала, и он пришел наконец. А потом достал из портфеля сирень. Хоть мы вчера в буфете и говорили, что цветы и учителям дарят и что это вообще ничего не значит, но я знаю — это неправда! Еще как значит! Потом Д. о своей маме рассказывал, как ей тоже дарят цветы. И еще о Любчике Черных рассказывал. Вот никогда бы не подумала! Оказывается, Любчик интересуется мной. Удивительно!

Такой умный мальчишка, такой прилежный, и вдруг обращает внимание на девчонку. Ну просто чудеса на белом свете! Ой, как интересно жить! Как хорошо, что май, синее небо, мир на земле, что конец учебы, каникулы! Ой, забыла совсем! Д. показал мне счастливый цветок-пятерку, и я съела его. Теперь будет еще больше счастья.

Жалко, что сирень, которую поставила в самую красивую вазу, может все-таки завянуть. Что ж, все равно буду помнить ее такой, какая она сейчас на моем столе!»

Закончив перечитывать дневник, Марина снова посмотрела на букет сирени. Нет, еще не завяла. Нисколько! Надо каждый день менять воду.

Потом задумалась, грустная тень легла на лицо. Вынула из гнездышка ручку, и острый кончик стержня коснулся бумаги:

«24 мая. Сегодня Д. был очень задумчивый. Что-то дома у них происходит…. А его друг. А., и правда, посматривает на меня. Только очень уж маленький он, будто второклассник. Подрасти бы ему… А так симпатичный… Мне тоже хочется что-то подарить Д. Может, раковину на море найду? Или камень какой-нибудь красивый…»

Объяснение

Любчик с нетерпением ждал Димкиного звонка. Сидел с книжкой у телефонного аппарата — только руку протянуть. Но когда телефон зазвонил, Любчик сначала перевернул страницу, дочитал абзац до конца и лишь на шестом звонке снял трубку.

— Любчик, ты один? — озабоченно спросил Димка. — Можно к тебе?

— А ты… чего хотел?

— Забыл разве? Секретное дело.

— Ну… приходи.

На этот раз Димку ожидать не пришлось. Еще сидя за столом, Любчик услышал, как забухало на лестнице. Наверно, через три ступеньки скачет. Что за дело у него?

Димка торопливо вошел в комнату, на ходу развернул какую-то карту и положил на стол тетрадный листок.

— Садись — сказал он Любчику. — Давай вместе соображать.

— Чего соображать?

— Вот адрес. — Димка подвинул Любчику листок. — У матери в блокноте нашел. Читай!

— «Улица Топольная, дом четырнадцать», — прочитал Любчик.

— А вот туристическая карта города.

— И что? — оглядев карту, а потом и самого владельца ее, спросил Любчик.

— Нет на карте такой улицы. Полчаса искал.

— А зачем она тебе?

— Да, — вспомнил Димка, — я же не сказал: на этой улице живет чудак тот, цветовод-садовод или кто там еще…

— Знаменитый лауреат, — поддел Любчик.

— А может, и лауреат. Не смейся. Все может быть.

— Ну и пусть живет, — равнодушно сказал Любчик.

— Чокнутый, да? — вытаращился Димка. — Я должен узнать, кто он?

— Ну, а зачем? — Любчик все еще не мог простить Димке обмана.

— Знаешь!.. — сказал Димка и стал складывать карту. — Тогда я и один…

Но одному заниматься таким интересным и важным делом ему показалось еще более обидным, и он, покусав губы, проговорил:

— История-то, знаешь, какая… Намертво мама влюбилась. И дядю Борю признавать не хочет, и отца моего на порог, наверно, не пустит…

Вид у Димки был такой удрученный, что Любчик обругал себя: «Капризничаю, как девчонка!»

— Может, смотрел плохо? — Он взял у Димки карту и снова развернул ее.

Стали искать вместе. Каких только улиц не было! И свою нашли — Глазунова. Лишь Топольной не было.

— А правильно адрес списал? И в блокноте так написано?

— Будто я читать не умею!

— Тогда все ясно, — сказал Любчик.

— Что ясно?

— Новая улица. А карта, видишь, три года назад напечатана.

Нет, что ни говори, а Любчик — голова! А он-то, балда, не мог додуматься! Димка три раза трахнул себя кулаком по лбу.

— А как же быть? — озабоченно спросил он.

Но мудрый Любчик знал, как быть: сняв телефонную трубку, набрал номер секретарши на работе отца.

— Здравствуйте, — обратился он, — вы не подскажете, как доехать до улицы Топольной? Это Любомир звонит. Черных… — Любчик послушал и радостно улыбнулся: — Большое вам спасибо!

— Сказали?! — изумился Димка.

— Трамвай номер девять. Юго-западный микрорайон. Вот так-то!

Любчик чуть снисходительно взглянул на Димку, но тот ничего не заметил.

— Поедем сейчас! — заторопился он.

— Прямо сейчас?

— А зачем время терять? Интересно же.

— Ну, а… — Любчик замешкался, опустил глаза. — А почему я должен ехать с тобой?

— Не хочешь, что ли? — Димка в упор посмотрел на друга. — Так и скажи.

— Нет, — побледнел Любчик, — лучше ты скажи: почему я должен ехать?

— А как же, друг ведь. Всегда вместе.

— Говоришь — всегда? — В серых и чистых глазах Любчика сверкнула решимость. — Значит, всегда?.. А вчера?

— Что вчера? — потупился Димка.

— Вчера, после школы! Я, Димочка, все видел. На трамвае поехал! Туфли отвозить! А сам…

— Следил все-таки, — вздохнул Димка.

— Не надо было обманывать! — запальчиво продолжал Любчик. — Сказал: коробка в портфеле. Твердая. А там…

— И что же ты видел? — Димка чуть покраснел.

— Что надо, то и видел! Как цветочки ей подарил! Скажешь, не было такого? Не дарил?

Димка долго разглядывал сгибы на карте, наконец сказал:

— И что из этого? Ну, подарил. Да. Чего такого? Она хорошая девчонка. Это всегда так… цветы дарят.

— Когда дарят? Когда?.. — Любчик не договорил.

— Стой! А ты сам-то… — неожиданно спросил Димка. — Почему сам-то?.. Почему следишь, допрашиваешь? Не знаю будто! Знаю. Сам ты в нее влюбился. Вот!

Теперь пришла очередь краснеть Любчику.

— В буфете за нами следил? Следил. Будто сок так тебе понравился! Пять минут пил. А сам — глаза в нашу сторону.

Любчик совсем растерялся.

— Но я ведь ничего, — уже без ехидства сказал Димка. — Я понимаю… Конечно, глазищи у нее… как посмотрит… А знаешь, я ей сказал, что ты тоже…

— Что тоже? — встрепенулся Любчик.

— Ну, тоже… интересуешься.

— Да ты!..

— Ну чего я? — улыбнулся Димка. — Спасибо скажи. А то и не знала бы. Теперь знает. Удивилась, а потом сказала: «Он интересный мальчишка. Умный, начитанный. И обязательно станет знаменитым ученым».

— Так и сказала? — Любчик разинул рот.

— А почему не сказать? Это ведь все правда…

— Да не верю я, — замотал головой Любчик. — Придумываешь все.

— Я? Придумываю? — переспросил Димка. — Что, бумагу съесть? — Он оторвал большой уголок от листа с адресом. — Съесть? Ну говори, сейчас начинаю жевать…

— Зачем? — пожал плечами Любчик. — Я верю. Ладно… — Он взял листок с оборванным углом, прочитал адрес, прищурился, а затем посмотрел на часы с длинным маятником: — Успеем? Где эта девятка проходит?

— Спросим! — оживился Димка и добавил: — Идем ко мне, перекусим? А то бабушка все равно без обеда не отпустит.

Топольная, 14

Узнать, где проходит девятый номер трамвая, оказалось проще простого. Сама же Елена Трофимовна, с удовольствием покормившая их обедом, и навела на верный след:

— От вокзала девятка ходит. На ту сторону реки, через мост.

— Ага, — кивнул Димка, — на юго-запад.

— А зачем вам? — спросила Елена Трофимовна.

Димка как чувствовал, что без расспросов не обойдется:

— Мальчишка в нашем классе заболел. Поручение дали — узнать.

— Из такой дали в школу к вам ездит? — удивилась бабушка.

Димка и на это нашелся:

— Новую квартиру им дали, а он хочет доучиться в старой школе.

— Господи, — словно с укором сказала бабушка, — понастроили квартир! Уезжают, приезжают, переселяются, расселяются…

Проехать к вокзалу не представляло труда.

Сели, лавочку заняли, билеты на компостере пробили. Не какие-нибудь зайцы — солидные пассажиры, едут по секретному и важному делу.

От вокзала, на девятке, уже ехали без удобств — народу полно. Хорошо хоть на задней площадке у дверей укромный закуток нашли. Здесь и устроились.

Через две остановки Димка спросил у очкастого парня с желтой бородой — не знает ли улицу Топольную. Тот лишь пожал тощими плечами. Потом у женщины спросил. Тоже не знает.

— Зачем сейчас спрашивать, — шепнул Любчик. — До юго-запада далеко.

И снова прав оказался Любчик. Голова!

Минут через десять в вагоне стало просторнее. Можно бы и места поискать. Но решили стоять тут — вдруг скоро выходить?

— Надо спросить у пожилого, — сказал Любчик. — Сейчас я сам.

Любчик выбрался из укрытия и подошел к старичку с палкой. Старичок послушал, закивал и что-то даже пальцем на ладони нарисовал.

— Полная информация, — вернувшись, сказал Любчик. — Ехать еще минут двадцать. Предпоследняя остановка. От нее — налево, потом чуть пройти, а там и наша, секретная. — Любчик улыбнулся.

Кончился мост. Потянулись пятиэтажные дома, скверы, просторная стоянка машин, какой-то завод с бесконечной стеклянной стеной, затем показались дома высокие, даже в шестнадцать этажей. Совсем незнакомые места. Вдруг и высокие дома кончились, а за ними — пустырь, потом будто деревня сразу: дома приземистые, в один-два этажа, заборы, сады, узенькая речка с кустами вдоль берегов. Старик давно вышел, вагон почти опустел. Снова спросили — оказалось, сейчас и выходить: предпоследняя остановка.

— А мы не в другой город приехали? — с улыбкой спросил Любчик.

После разговора с Димкой он как-то повеселел, пытался острить. А у Димки не было охоты шутить.

Как старик «нарисовал», так и пошли: свернули налево, еще шагов полтораста отшагали, мимо заборов, крылечек, сердито брехавшей за зеленой сеткой собаки.

— У-у, рыжая, не достанешь! — Любчик показал собаке язык, но Димка тут же оборвал друга:

— Притихни! Не на своей улице. Вон какие-то ребята.

Любчик будто сжался. Однако ребята, увлеченные игрой в мяч, не обратили на них внимания, и тут приятели вышли на улицу Топольную.

Она оказалась неширокой, малолюдной. Вот почему и на карте города не обозначена: чего тут показывать туристам? Ни дворцов, ни бассейнов. Правда, вон школа стоит — красивая, четырехэтажная, застекленный коридор пристроен, — видно, к спортивному залу.

На углу улицы, где они осматривались, стоял коричневый, с высокой крышей особняк под номером «28». Значит, и дом этого Сомова должен быть поблизости.

Метров через сто ребята увидели изгородь из крупной металлической сетки, а в глубине двора — серый кирпичный дом. На кирпичах голубой краской выведено: «14».

На этот обычный, ничем особо не выделявшийся дом ребята смотрели по-разному. Любчик, расширив серые глаза, — с любопытством. Через минуту, как настоящий разведчик, он уже насчитал несколько, по его мнению, примечательных деталей: не видно и не слышно собаки; телевизионная антенна, торчавшая над оцинкованной крышей, была особенная — в виде лесенки; на сухой верхушке яблони голубел скворечник; за сетчатой оградой — красные и желтые разливы цветов; окна вымыты так чисто, что стекол не видно. И самое забавное — на калитке висел ящик, почти вдвое больше, чем у других, и на нем написано: «Я — почтовый ящик».

Димка же смотрел на дом, прищурив глаза. И в этом прищуре затаились настороженность, недоумение, а верхняя, уголком приподнятая губа словно говорила: «Разве стоило для этого ехать в такую даль!» Он тоже заметил надпись на ящике, но не улыбнулся. А еще заметил, что ни у проволочной ограды, ни в глубине двора не было видно гаражной пристройки с характерными широкими воротами, какие они видели у других домов.

— Веселый гражданин! — Любчик с одобрением кивнул на огромный почтовый ящик. — Какие дальнейшие действия?

Если бы Димка знал! Затаиться бы где-нибудь, понаблюдать надо. Но где тут затаишься? По другую сторону неширокой улицы — тоже дома, заборы высокие. И не как у Сомова — проволочные, а из тесовых досок, сплошные. На такие и не залезть, не нарвать сирени. Да и собаки, наверно, в каждом дворе.

Прошли немного вперед. Не маячить же перед домом!

— Мои выводы такие, — сказал Любчик. — Доложить?.. — Поскольку Димка не возражал, он загнул мизинец. — Первое: там живет веселый человек.

— Это я и без тебя знаю. — Димка вспомнил заразительный смех матери.

— Второе: этому человеку нечего прятать от людей. (Димка мысленно согласился — по забору видно.) Третье: много цветов… — Тут наблюдательный детектив умолк, опустив в землю глаза и ероша короткие волосы. — Не смотрел передачу «Человек и закон»? Показывали одного… типчика — целое состояние на цветах нажил. Даже самолетами на Север отправлял.

Как ни был Димка в глубине души настроен против Сомова, но сейчас взял его под защиту:

— Тогда забор из досок сделал бы.

— Логично, — согласился Любчик. Насчет голубого скворечника и антенны лесенкой ничего стоящего он пока придумать не мог. — Еще окна чисто вымыты…

— Дочка у него, — пояснил Димка. — В седьмой перешла… А машины-то, видел, нет у него… — И добавил с горькой усмешкой: — Да, на лауреата не похоже.

— Надо спросить у кого-нибудь, — заметил Любчик. — Одних визуальных наблюдений недостаточно.

Они повернули обратно. Навстречу, будто сама по себе, ехала коляска. Девочка, толкавшая ее сзади, пряталась за ней, лишь пышный бант, завязанный на голове, виднелся издали.

Такую малявку и тревожить не стали. А вот женщина в халате с незастегнутой нижней пуговицей вполне подходила для получения нужной информации. По халату видно: где-то рядом живет, должна знать. Впереди себя, как дорогую вазу, женщина несла трехлитровую банку компота с красными сливами.

— Давай, — сказал Димка, — у тебя лучше получается.

Для начала Любчик очень любезно поздоровался с женщиной. Чуть удивленная, она с улыбкой смотрела на вежливого, щуплого мальчика.

— А почему ж не знать! Знаю. — Она округлила крепкие и румяные, как сливы в банке, губы. — В четырнадцатом доме Сомов живет. Владимиром зовут. По батюшке — Иванович.

— А кто он, простите, пожалуйста?

— Сомов? — будто удивилась женщина. — На заводе работает. Слесарь.

— А… слесарь — это кто? — Любчик мог бы, конечно, и не задавать такого наивного вопроса, однако ничего другого в голову ему не пришло, а отпускать эту сердечно улыбавшуюся женщину вот так сразу, не выяснив чего-то еще, не хотелось.

— Слесарь-то? — еще больше удивилась женщина. — Известно, слесарь и есть. С железом там всяким. Пилить, точить, припаять — вот его работа… Ну, — засмеялась она и переставила тяжелую банку с руки на руку, — ничего больше не нужно?.. Да вы зайдите к ним. Алена, небось, дома. Лучше расскажет.

— Спасибо, — поблагодарил Любчик.

А Димка ничего не сказал. Даже вздохнуть при Любчике побоялся. За мать было обидно.

— Пошли отсюда, — дернул он приятеля за руку. — Все ясно.

В общем, и Любчику было ясно. Только вот закушенные Димкины губы, его сузившиеся, с холодными льдинками глаза… Любчик страдал за друга. Что ж, ладно, слесарь, на заводе работает… Но, может, какой-нибудь особенный слесарь? Чем-то знаменит?

— Сейчас, — увидев на другой стороне улицы мальчишку примерно их возраста, сказал Любчик и поспешил к нему.

Мальчишка был рыжий. Рыжие не только волосы, но и скуластое лицо забрызгано яркими, как яичный желток, веснушками. В прозрачном мешке он нес батон, а другой батон держал в руке и с одного конца уже успел почти на треть обкусать его.

— Привет! — сказал Любчик. — Вкусный?

— А тебе что?

— Да так, спрашиваю просто. Очень аппетитно жуешь.

— Сам хочешь? Фига! — Рыжий изобразил хорошо известную комбинацию из трех пальцев.

— Ты знаешь Сомова, который там живет, в четырнадцатом доме?

— А тебе что?

— Да ты ответь: знаешь?

— Дурака этого! — Рыжий погрозил кулаком в сторону дома с проволочной оградой.

— Почему дурака?

— Потому!

— Ну ты можешь сказать предложение хотя бы из четырех слов?

— Иди ты! — Рыжий замахнулся батоном. — Дурак, и все! За уши меня! Вот! — Он потянул себя за ухо. — Ни за что! Дурак! Я им стекла повыбиваю!

— Идем! — нетерпеливо позвал Димка. И когда Любчик пересек улицу, зло добавил: — Чего ты связался? Не видишь — придурок!

— Я хотел…

— Нечего и хотеть! Поехали обратно.

Виндсерфинг

Зеленоглазый Дымок был согласен на все. Пусть даже снова Димка стреляет своим белым шариком. Не всегда же попадает шарик в нос. Зато молодой хозяин тогда веселый, бегает, играет, кричит всякие глупые команды.

Дымок отыскал под шкафом шарик, ударил по нему лапой, и вслед за ним пулей выскочил на середину комнаты. Но играть одному не очень интересно.

А хозяин, будто он и есть настоящий хозяин, развалился в кресле перед телевизором.

Не понимает Димка своего пушистого друга, смотрит футбол. Когда у ворот возникает острый момент, глаза у него расширяются, а нога сама собой напружинивается, словно он — там, у ворот, и вот сейчас с лету, как…

Но игра перемещается в центр, отобьют мяч в аут — и снова вспоминается поездка по дальнему маршруту девятого номера, дом за сетчатой оградой, румяная женщина с компотом, рыжий придурок.

Когда вернулся домой и бабушка усадила его за стол, накормила салатом со свежим парниковым огурцом, Димка испытывал большое искушение рассказать, где был и что видел. Однако сдержался. И в первую очередь, наверно, потому, что Елена Трофимовна сообщила: звонил Борис Аркадьевич, справлялся о маме.

— Ответила я, Димочка, как и велела Надя, что в командировку уехала. А он, Димочка, вежливо так поблагодарил и сказал, что снова позвонит, когда она вернется. И тебе, Димочка, привет передал. Скоро, говорит, славный отрок вкусит прелесть свободы. Это он — про каникулы, значит. Видишь, помнит тебя.

Поэтому Димка ничего и не сказал бабушке. Зачем расстраивать? Может, посмотрит-посмотрит мама на этого Сомова, посмеется, да тем и дело кончится. Что она, без глаз? Собиралась же зайти к нему. Значит, и дом видела его, и как добираться туда, и… вообще, смешно даже. Железки пилит. Паяет. Слесарь. Каблуки еще прибивает и подметки…

Но все же настроение у Димки было скверное. И утром проснулся без всякой радости.

Любчик по дороге в школу пытался развеселить друга — не развеселился Димка. Тогда решил удивить: сказал, что будет по-настоящему заниматься физкультурой. Сначала Димка не удивился, но когда услышал, что отец Любчика врезал в дверной проем железную трубу, чтобы Любчик мог упражнения делать, даже не выходя во двор, то, естественно, удивился. Почему-то не мог себе представить, как тучный — едва в дверь проходит — папаша Любчика врезал эту самую трубу.

— Что, не веришь мне? — чуточку обиделся Любчик. — Зайдем после школы — увидишь!

— А чего это вдруг ты захотел физкультурой заниматься? — спросил Димка.

— Ну… надо же начинать… Вон ты какой здоровый! Вчера тот рыжий замахнулся, хорошо — ты рядом был. А то и ударил бы. Потому что не боится — что я ему сделаю? А буду посильней, подрасту — и не всякий полезет. Кроме того, вообще, спорт и физическая культура… Как же без этого? Знаешь, у космонавтов какой режим тренировок — по нескольку часов в день. Экстремальные условия…

— Что это — экстремальные? — спросил Димка, удивившись, как Любчик запросто сказал такое мудреное, незнакомое слово.

— Напряженные, значит, — объяснил Любчик. — Самые сложные и трудные условия…

А в классе Димка пополнил свой словарный запас еще одним мудреным словом, которого никогда раньше не слышал: виндсёрфинг.

И что самое интересное: слово это узнал он не от какого-нибудь очкастого отличника или учительницы — ничего подобного. Сказала его Марина. Она стояла у открытого окна и смотрела во двор. До начала уроков еще было немного времени, Димка положил в парту портфель и подошел к Марине. Коса ее, туго заплетенная и лежавшая на белом переднике с волнистой кружевной оборкой, искрилась на солнце таким ясным, переливчивым светом, что Димке ужасно, просто до невозможности захотелось потрогать ее. И он, загородив собой Лизюкову от класса, действительно, тихонечко тронул пальцем искристый ручеек волос.

— Здравствуй, — смутившись, сказала она.

— Недавно ездил с одним дядей на машине, — сказал Димка, — вот так же блестели колеса…

Марина подержала в руке косу, повернула и так, и этак. Ей и самой понравилось, как теплым, живым светом переливается на солнце коса.

— А ты с кем ездил на машине?

— Ты не знаешь… Инженер один.

— Мы в воскресенье тоже ездили в лес. Я видела ужа с желтыми пятнами. И не испугалась.

— А чего бояться! — сказал Димка. — Я бы его и за пазуху себе положил.

— Ой! — в распахнутых глазах Марины метнулся ужас.

— А машину твой отец хорошо водит? — спросил Димка.

— Очень. Он еще до моего рождения купил машину. Да, — с гордостью добавила она, — мой папа все умеет. Даже на виндсёрфинге плавает.

Вот когда Димка услышал это удивительное слово. Конечно, у него было такое лицо, что Марина поспешила объяснить: оказалось, виндсёрфинг — обыкновенная доска с парусом. На ней плавают в море.

Марина до самого звонка рассказывала, как трудно научиться плавать на доске. Даже самые умелые надевают спасательные жилеты.

— Я скоро поеду на море, — поглядев в синее небо, мечтательно сказала она и, потупившись, погладив косу, добавила: — Если найду красивую раковину, то привезу тебе. Хочешь?

— В ней море будет слышно? — стараясь не показать охватившей его радости, спросил Димка.

— Наверно.

За партой Любчик пытливо посмотрел на Димку:

— О чем это так долго разговаривали?

— О виндсёрфинге.

Не все было Димке удивляться — теперь и всезнающий Любчик заморгал глазами…

А после школы Димка с удивлением узнал: в три часа у кинотеатра «Маяк» его будет ждать отец. Это бабушка ему сообщила. И, погладив внука по спине, добавила:

— Сходи, Димушка. Все-таки родной отец. Худа тебе не будет, а польза, глядишь, и может получиться. Голос у него по телефону был хороший, ласковый. Сходи. И кино посмотрите.

Подарок

Отца Димка увидел на скамейке, у входа в кинотеатр. На нем был серый костюм и шляпа, совсем новая, с необмятым верхом. Отец сидел, держа в руке сигарету, закинув ногу на ногу, смотрел, улыбаясь, на Димку, и по углам рта сияли две золотые коронки.

— Точно, как в аптеке! — сказал он и выставил Димке на обозрение голубовато-темный, как зрачок лошади, циферблат электронных часов.

В длинном окошечке, рядом с числом «14–58», сменяя одна другую, мгновенно возникали желтоватые цифры секунд. Дав вдоволь наглядеться на часы, отец пощелкал по массивному металлическому корпусу желтоватым ногтем.

— Высший класс машина! Ходи год и не проверяй! В кино хочешь? Индийская картина. Говорят — песни, танцы и слезы.

— Про любовь? — без интереса спросил Димка.

— Еще и стреляют. Видишь, — Федор Николаевич показал на огромный рекламный щит, — пистолет за поясом.

— Тогда пошли.

— Как раз в пятнадцать начало. Журнал можно и не смотреть.

Пока стояли у темной портьеры, за которой слышалась громкая музыка, отец ощупал мускулы на руках сына.

— Здоровый стал. В меня. Как живешь? Нормально? Живем — хлеб жуем?

Димке и рта можно было не открывать — отец сам за него отвечал.

«Хоть бы в зал скорей пустили», — подумал Димка.

Через минуту штору отдернули, и они заняли свои места.

Стреляли в картине мало, зато от песен и танцев Димка просто устал. А вот девушка, сидевшая по левую сторону от него, то и дело подносила платочек к глазам, и Димка, плохо следивший за тем, что происходит на экране, никак не мог взять в толк, отчего девушка утирает слезы и отчего плачет та, на экране, с огромными черными глазами, которая лишь недавно веселилась и тонким, визгливым голосом пела свои длинные песни.

Димка от души обрадовался, когда дали свет.

И отцу фильм не понравился.

— Сказка, — надевая шляпу, сказал он. Лишь главную исполнительницу похвалил: — Огненная женщина!

Оказавшись на улице, Федор Николаевич посмотрел на свою «высшего класса машину» и почмокал языком:

— Где бы нам… — Он стал оглядываться по сторонам и скоро нашел, что искал: на первом этаже сиреневого дома с буквами наверху: «Летайте самолетами — это выгодно и надежно!» помещалось кафе. — Не совсем то, — поморщил он круглые и сочные, как у Димки, губы, — ну, добрые люди выручат, небось, найдут.

В кафе он снял шляпу, накинул ее на штырь вешалки, стоявшей в углу небольшого зала с десятком столиков, и сказал:

— Садись, капитан. Бросай якорь… Времени… — Электронные свои часы он, видно, купил недавно — снова с удовольствием отдернул рукав серого пиджака. — Для сердечной беседы времени у нас — сорок минут… Что смотришь на меня? Сивый стал? — Он пригладил рукой густые, тоже как у Димки, волосы. — Летят годочки. На будущую зиму сороковку встречу… Но мы еще… — Отец встрепенулся, поставил перед собой твердые кулаки. Отраженные в вишневой полировке стола, кулаки выглядели солидно, и он добавил: — Еще кое-чего можем!

На добрых людей отец не напрасно надеялся. Подошла девушка в кружевной наколке на волосах, вежливо справилась:

— Что желаете?

— Вот этому капитану, — заглянув в меню, сказал Федор Николаевич, — порцию мороженого с вареньем, а мне кофейку. И чего-нибудь в него добавить. Сделаете?

— Отчего же, добавим.

— А чего добавить? — спросил Димка, когда девушка с наколкой отошла.

— Коньячку, капитан. Всего лишь коньячку. Он в цене, конечно… Однако располагаем! — И отец похлопал себя по нагрудному карману. — Живу — не тужу, с маслом хлебушек жую! С этим — в порядке… А вот… — Взгляд его затуманился, отец посмотрел на Димку. — Ну, сынок, уговорим мамку? Чтоб все у нас по-человечески было, как у добрых людей положено, чтоб я при сыне состоял, а ты бы, понятное дело, при законном отце. Уговорим?

— Вы же развелись, — сказал Димка.

— Долгое ли дело — опять распишемся! Еще раз свадьбу сыграем. Ведь если за шесть лет не вышла замуж, значит… Неужто не уговорим, вдвоем-то? Ну? Ты сам-то как?

Димка пожал плечами:

— Я что… Мама…

— Такую бы свадьбу сыграли! Подарки, само собой… Я вот принес тебе сегодня. — Отец запустил руку в карман (не в тот, по которому хлопал, — в другой) и вынул — Димка подумал: записная книжка. Но это была не книжка. Федор Николаевич с легким щелчком отжал запорную кнопку и, придав лицу значительное выражение, вытащил из футляра счетную машинку с набором маленьких клавиш-пуговок и окошком сверху.

— Ого! — сказал Димка.

— Электроника! — Отец поднял вверх палец с желтым ногтем. — Весь мир на ней держится!

— А можно… чего-нибудь посчитать? — спросил Димка.

— Да что угодно. — Отец посмотрел в меню. — Мороженое с вареньем — тридцать семь… Нажимаем. Кофе… про коньяк не сказано. Допустим — семьдесят семь… Нажимаем. Складываем. Что наверху? Рупь четырнадцать. Как в аптеке! Понял? И вся высшая математика!

— Ух ты! — восхитился Димка.

Он и мороженое, политое вареньем, ел, не замечая вкуса, — все глядел на машинку и время от времени осторожно тыкал пальцем в кнопочки, каждый раз поражаясь, с какой быстротой выдает машинка огненными цифрами самый невероятный по сложности результат.

— И в школу можно брать! — радостно сказал он.

— А как же! — поддержал отец. — Первым отличником станешь. Другие еще пример в тетрадке не написали, а у тебя — ответ готов!

Когда пришло время рассчитываться за кофе и мороженое, Федор Николаевич с улыбкой показал на машину:

— Итог подбит с точностью до копейки. — Он сунул бумажку в карман официантки и сказал: — Сдачи не нужно. Благодарим!

— И вам спасибо, — улыбнулась та. — Приходите еще.

Отец надел шляпу и, затолкав машинку в футляр, подал Димке:

— Владей. И отца помни… До остановки меня проводишь?

Они вышли на улицу, и Димка, поглядев на уверенно шагавшего отца, вздохнул, потрогал в кармане дорогой подарок. Спросить или не спросить? Скоро подойдут к остановке и… Но Димку не это больше смущало — как обратиться к отцу? На языке вертелось: «Пап, а скажи…» Вертелось, да не выговаривалось. И он, тронув отца за руку, неловко произнес:

— А это… ты откуда столько денег берешь? Работа такая?

— Работа… как всякая работа, — усмехнулся отец. — Была бы голова да руки. Зарабатываю я, Дима, прилично, не обижаюсь.

— А чего ты делаешь?

— Дело нехитрое, телеграммы разношу. Три-четыре часа работы. Да и то не каждый день.

— И сколько платят?

— Ну… на эти с маслом не пожуешь. Подрабатываю.

«Чего-то юлит, — подумал Димка. — Может, ворует?»

— А в милицию за это не заберут? — решившись, спросил он.

— Нет, — качнул головой Федор Николаевич. — С этим в порядке. — Потом, видимо, решив, что разговор слишком серьезен, поискал глазами укромное место, увидел за углом дома, во дворике, белье на веревке, качели на двух столбах и свернул туда. И лавочка нашлась. Смахнул с нее песок, присел.

— Видишь, ногти желтые, — показал он руку. — Отчего, думаешь? От курева? Нет. От воды. Червяк есть такой, трубочник. В нитку толщиной. Живет в ручье. А ручей… в нем не напьешься — грязь, нефть. Вот и мою трубочника. Мотыля тоже мою. Работа, конечно, бывает и почище. Но, как говорится, всякий труд почетен. Зато и деньги беру хорошие. Лучший корм для рыбок. А еще черных телескопов стал разводить. Редкая рыбка. В большом почете у любителя. Но выращивать трудно. Капризное дело — икра, мальки, температура, вода особая. А потом выкормить. Но когда уж выкормишь, доведешь до товарной кондиции — это деньги.

Отец посмотрел на часы, усмехнулся:

— Время — тоже деньги. Пора мне, Дима. Видел, на доме было написано: «Летайте самолетами»?.. Надо спешить… А ты, будет случай, скажи обо мне хорошее слово маме. Глядишь, все у нас и пойдет ладом. Долго ей быть одной? Ну, глупый я был, может, чего не так делал… Теперь поумнел, не пью. Какого еще принца ей надо? Не всем же работать в газете!.. А часы тебе нравятся? — неожиданно спросил отец и опять поднял рукав. — Что ж, и тебе куплю такие. Парень большой. Ты в какой ходишь?

— В пятый перешел.

— Да ну! — словно начисто забыв, сколько сыну лет, сказал Федор Николаевич. — Тогда и говорить не о чем — куплю!..

На остановке автобуса отец, как взрослому мужчине, пожал Димке руку:

— Ты с матерью поосторожней говори. Про машинку… тоже, пожалуй, не надо пока… Сердечный привет Елене Трофимовне!

Бабушка словно дожидалась этого привета. Встретила Димку с таким лицом, что он подумал: «Нет, все равно не выпытаешь! И тебе не скажу про машинку».

И не сказал, хотя бабушка про все подробно расспрашивала и сильно удивилась, что ее недавний зять ничего не подарил сыну.

— Мороженым угостил, в кино были — хватит. Чего еще? — Димка пожал плечами.

А про то, что отец разводит аквариумных рыбок, сказал. Чего таить — дело интересное. И нужное. Не раз бывал в зоомагазине — сколько любителей толпится! Все хотят хороших рыбок заиметь.

Елена Трофимовна занятие Федора Николаевича тоже одобрила:

— Я ведь говорила — он поворотливый. Такие на дороге не валяются. Пусть-ка Надежда еще раз подумает…

Потом Елена Трофимовна взяла хозяйственную сумку и звякнула ключами:

— Все ждала, когда вернешься. За хлебом схожу да посмотрю в молочном.

Димка обрадовался, что остался один. Скорей машинку на стол и принялся всякие головоломные задачки задавать. Справляется! И секунды не думает. Хорошую вещь отец подарил! А если еще часы… Но… можно ли принимать такой дорогой подарок? Если мама узнает… Что скажет? Она-то золотые часы не захотела от него брать.

Смотрел Димка на чудо-машинку, радовался, но было и тревожно.

Только стал думать о матери — тут она и объявилась. Длинные, настойчивые телефонные гудки заставили Димку бегом побежать в переднюю.

— Димочка, ты? — услышал он четкий, взволнованный и громкий голос матери. Ему даже почудилось, что она рядом, за дверью стоит. — Ну как, сынок, дела? Что нового? Как в школе?

— Нормально.

— Нет, ты не уходи, — нетерпеливо сказала Надежда Сергеевна. — Мне твое «нормально» не нужно. Давай — подробности, факты.

— Какие факты?

— А почему голос у тебя… будто лимон во рту держишь?

— Обыкновенный голос.

— Случилось что-то? Ну говори. Я же слышу!

— Ничего не случилось.

— А по русскому? Что вывели?

— Тройку.

— Из-за нее расстроился?

— Да не расстроился.

— Господи, ничего от тебя не добьешься! Бабушка здорова? Где она? Позови.

— За хлебом бабушка ушла. Недавно.

— А ты что же, ноги в школе забыл — почему сам не пошел?.. Нет, завтра приеду — я с вами разберусь! Целую! До завтра!

«Этому не бывать!»

Занятый домашними неурядицами, Димка и не заметил, как подкрался последний день учебы. И никакой особенной радости он не почувствовал. Чего уж тут прыгать до потолка! Для кого, и верно, счастье великое — каникулы: свобода, поездки, море, походы. Только не для него.

Вот Марина Лизюкова другое дело. Все у нее хорошо, все прекрасно. И отец — что надо: с машиной, в университете лекции читает. Через несколько дней Марина уезжает с бабушкой на море. Да, позавидовать можно — и папа, и машина, и море. А теперь и новый кавалер появился. Разве Димка не понял, почему Любчик вдруг взялся за физкультуру и уговорил отца врезать в дверях турник? Эта физкультура не так ему нужна для будущих космических полетов, как для того, чтоб Марине понравиться.

«А что, — невесело подумал Димка, подрастет Любчик, мускулы накачает — Марина и перестанет смотреть на меня. Зря, может, про Любчика ей сказал?..»

Димка немножко ревновал к Любчику. Вот вышли они в последний раз из школы, а Марина не только ему, а сразу обоим — и Димке, и Любчику сказала:

— Ребята, как хорошо-то! Три месяца каникул!.. Вы не спешите? Меня проводите?

У Любчика, конечно, рот до ушей! Идет от Марины по правую руку, Димка — слева. И в разговоре Любчик будто правая рука. Где-то в журнале уже раскопал статью о виндсёрфинге, и теперь не хуже Марины всякими удивительными подробностями сыплет.

А велика ли дорога к ее дому! Напротив почтового отделения и живет.

— Пришли, — сказала Марина и поглядела на балкон третьего этажа. — Те два окна, видите, — наши. А кухня и моя комната на другую сторону выходят. Хотите посмотреть?

Обошли дом. Марина показала два окна и тополь, высокий, с блестящими, будто лакированными, листьями.

— Мое окно со шторой, видите? Я там живу. А воробьи на тополе живут. Иногда такой крик поднимают, что спать не дают. Но я им прощаю. Наверно, очень важные воробьиные проблемы решают.

Димка вспомнил, как недавно гнался во дворе за кошкой, сцапавшей воробья, но рассказывать об этом не стал. Кошку все равно не догнал, воробья не спас, да и некогда рассказывать — вот уже портфель в другую руку переложила, сейчас скажет: «До свиданья!»

Портфель Марина переложила и на подъезд свой взглянула, а вот прощаться ей, видно, не хотелось. Черные глаза наполнились грустью.

— А проводить меня придете? — спросила, не поднимая ресниц. — Поезд в шесть часов вечера уходит. В среду. Папа на вокзал на машине отвезет. Мы все поместимся. Придете?

Любчик радостно закивал, а Димка вздохнул про себя.

— Придем, — сказал он и, чтобы не показаться грустным, бодро добавил: — Точно придем, как в аптеке!

По дороге к дому оживленный Любчик принялся было объяснять, что доска, на которой плавают в море, не простая, а специальная, и парус на ней должен поворачиваться во все стороны, но Димка слушал его плохо и с тревогой думал: приехала мама или не приехала?..

И только вставил ключ в щелку замка, понял: приехала! Из-за двери был слышен быстрый стук пишущей машинки.

И еще Димка понял, что он ждал мать, соскучился по ней.

По всему было видно, что и Надежда Сергеевна хотела поскорее увидеть сына. Пять секунд назад тюкала ее машинка, а когда Димка вошел в переднюю, то мама, уперев руки в бока, уже стояла в дверях комнаты и в нетерпении смешливо хмурила брови.

— Музыка! — воскликнула она и пропела: — Трам, та-рара-рам! Дорогу пятиклассникам! Сильным, ловким, умелым, хотя и не отличникам, но все равно — отличным ребятам!

Надежда Сергеевна обняла сына, расцеловала в обе щеки.

— Дневник обязательно посмотрим… Но прежде — вот тебе, в честь окончания! — Она по-девичьи живо метнулась в комнату, скинула тапок и босой ногой ударила по новенькому футбольному мячу. Сильно ударила, мяч отскочил от стены, и Дымок, с поднявшейся на спине шерстью, испуганно попятился, зашипел.

Димка подбежал к матери и тоже чмокнул ее в щеку. Именно о таком мяче он мечтал. Олимпийском! С яркими, рыжими пятнами, как на шахматной доске. Оказывается, мама и насос догадалась купить!

А как была довольна Надежда Сергеевна, что угодила сыну! И сама, кажется, рада была бы побегать босиком по квартире, погонять симпатичный мяч!

Но срочная работа ждала ее. Поговорила с Димкой ещё немного, посмотрела его дневник с короткой записью: «Переведен в 5-й класс», потрепала по волосам и опять удалилась в свою комнату, и вскоре вновь застучала ее машинка. Бабушка права: много мама работает, но не печалится, говорит, что каждый человек должен быть личностью, а для этого обязан хорошо делать свое дело. Еще когда Димка первый раз был в редакции, он заметил, как уважительно относятся к его маме. Только один дядька, про которого мама написала в газете, что он развалил работу в клубе, сидел недовольный, что-то сердито говорил, но его не очень внимательно слушали.

Елена Трофимовна, в отличие от дочери, появление внука встретила без всякого энтузиазма. И на чудачества дочери — как та пропела торжественный марш, как лихо ударила по мячу — смотрела с грустным укором. Бабушка была расстроена. Когда Димка сел в кухне за стол, она притворила дверь и пожаловалась:

— Не успела, Димочка, в дом зайти — сразу за телефон. Опять с Сомовым своим разговаривала. И голосок, ну прямо колокольчиком разливается… Да что же он за птица такая с перьями? Или, правда, красавец какой невозможный? Или министр какой главный, что и самой страшно сказать?.. Димочка, а?

А Димка-то знал, какой он министр! Сидит, насупился, кусок в горло не лезет.

Чтобы не горевать, не думать ни о чем, Димка взял олимпийский мяч и пошел во двор. А там — ребята, ошалевшие от солнца, от первых часов длинных, трехмесячных каникул, от того, что не надо бежать домой и готовить уроки, накинулись на Димкин новенький мяч, словно амазонские рыбки пираньи. Недавно Димка читал про них. Кишат в реке, а зубы и аппетит: стоит руку на минуту в воду опустить — одни белые косточки останутся.

Невелика в дворе площадка, где можно погонять мяч, но азарту от этого не убавлялось. Тут свои правила. Ни аутов, ни офсайдов — крик, беготня. Счет рос быстрей, чем в хоккее. Когда часа черва два, пропотевший и шатавшийся от усталости, Димка взял мяч под мышку и категорически объявил, что игра закончена, то счет выражался астрономическими числами — 22:17. Разумеется, в пользу команды, за которую, не жалея сил, сражался и сам Димка. Правда, игроки проигравшей команды кричали, что два гола у них зажилили, но это не имело принципиального значения: даже для почетной ничьей тех двух голов было недостаточно.

Вернулся Димка домой, майку с потных плеч стянул, холодной водой под душем ополоснулся, вытерся, причесал «воронье гнездо». Ну, что тут дома, как дела?

А дома все то же. Мамина комната закрыта, телефон арестован, лишь коричневый шнур из-под двери тянется. Бабушка — то ли устала, хлопоча по хозяйству, то ли расстроилась — прилегла на кушетку. По ее лицу Димка понял: ничего хорошего в доме не произошло. И сама Елена Трофимовна подтвердила это.

— Все работает, — вздохнув, тихонько кивнула она на дверь. — Недавно стучать перестала. И звонила два раза. Но все по делам. Затихло сейчас. Может, уснула? Замучилась в командировке.

— А я позвонить хотел, — сказал Димка.

— Приспичило! Да куда звонить-то?

— Любчику.

— Или на два этажа спуститься не можешь?

Димка не ответил. Спуститься — ерунда, три секунды. Но не так уж Любчик его и волновал. Хотя странно: сколько времени играли в футбол, а он и во двор не вышел… Нет, не звонить хотел Димка. Хотел маму увидеть, поговорить, — может, о своих делах чего расскажет? И неужели правда, что совсем на дядю Борю рукой махнула? А как быть с отдыхом? Неужели все лето в городе загорать?..

— И нет, не спит! — обрадовался Димка. — Слышишь: что-то звякнуло…

— Ну и звякнуло, — сказала бабушка. — А чего мешать-то?

Димка на всякий случай постучал в дверь.

— Дима, ты? Заходи.

Вот так уснула! Сидит перед своим тройным зеркалом и волосы на ежики навивает.

— Мам… я телефон возьму.

— Возьми, Димочка. Мяч опробовал.

— Играли, — сказал Димка, а про счет говорить не стал. Вряд ли маме это интересно, — собирается куда-то. Неужели к Сомову? Димка вздохнул неслышно и с телефонным аппаратом вышел из комнаты.

Дома Любчика не оказалось. Трижды звонил Димка, по минуте держал трубку возле уха. Самый ленивый не выдержал бы и подошел.

Минут через пятнадцать из комнаты вышла мама. Нарядная, стройная, в бежевом костюме, на высоких каблуках. На этот раз она не спросила, как выглядит и как смотрится. И без вопросов ясно — смотрится на пятерку.

— Вы долго будете меня обстреливать глазами? — глядя на себя в высокое зеркало, недовольно спросила Надежда Сергеевна.

— Когда же теперь вернешься? — подала с кушетки голос Елена Трофимовна.

— Сегодня, разумеется. И, пожалуйста, не переживайте. Каждый у нас в стране имеет право на труд, образование и на личную свободу. Советую помнить… А вообще, иду к Владимиру Ивановичу. — И ушла.

Пока Димка и бабушка молча смотрели каждый в свою сторону, усатый четвероногий хозяин квартиры осторожно подошел к мячу, обнюхал его, хотел тронуть лапой, но не решился…

А Димка, увидев футбольный мяч и забавную, настороженную позу кота, застывшего с приподнятой лапой, почему-то не умилился, не засмеялся, а вместо этого шагнул к мячу и с досадой саданул по нему ногой.

Но не с прежним звоном ударился он о стенку — может, камера немножко спустила? Взял Димка мяч в руки, присел рядом с бабушкой… Э-э, мяч то уже не тот. Всего день поиграли — обтерся, не блестит. И рыжие пятиугольники поблекли. Стал обыкновенным рядовым мячом. То ли дело — новенькая счетная машинка, которую подарил отец!

— Бабуль, хочешь, покажу?

— Мяч-то? Да чего на него смотреть!

— Не мяч… — Димка взял стул, отнес к ванной. Встав на него, открыл дверцу шкафа-кладовки и, запустив руку под перевязанную пачку старых газет, вынул счетную машинку в футляре. — Вот, — вернувшись в комнату, сказал он, — гляди, что у меня есть…

Елена Трофимовна не столько удивлялась и радовалась маленьким кнопкам и, будто живым, тонюсеньким цифрам, светившимся в окошке, сколько тому, что не ошиблась в ожиданиях — подарил все-таки Федор! И вещь-то хорошую. Не какой-нибудь ножик за рублевку или ручку в тетрадке писать. Вещь, видать, ценная.

— Я же знала — не пустой он человек. Не жадный. Нет, такие на дороге не валяются. Уж лучше бы с ним Надюше сойтись, если инженер не по душе. А то ведь выбрала, господи…

И странно: столько раз слышал бабушкины причитания, а сейчас они не раздражали Димку. Был согласен с ней. Уже два дня носил он в себе тайну Тополиной улицы, но посвящать в нее бабушку не собирался. А вот пришла такая минута — захотелось рассказать.

Слушая внука, Елена Трофимовна только головой покачивала. На щеках, у затвердевших губ, видней обозначились извилистые устьица морщин.

— Ну спасибо, доченька, — наконец проговорила она. — Спасибо. Утешила старость мою… Только нет, милая, этому не бывать! Не погляжу на твои права-то…

Проводы

Сказала Елена Трофимовна «Этому не бывать!», а если рассудить без горячки, спокойно, то и руками разведешь: что сделаешь, как помешаешь! Была бы девчонка без понятия, тогда можно и заставить, и приказать, и уши надрать. А тут… взрослый человек, сына растит. Одно осталось — ждать. Авось пронесет беду.

И Елена Трофимовна ждала. На дочь настороженно поглядывала, к телефонным звонкам прислушивалась.

И Димка думал о матери. Но у него были и свои дела, свои заботы. То футбол, то велик, то очередной матч по телевизору. А как-то целое утро с удочками возился: крючки привязывал, да еще грузило сорвалось, укатилось куда-то; искал, на коленках ползал. С Любчиком тоже немало времени проводил.

Тот и вовсе на физкультуре помешался. Отец дал ему денег, и Любчик купил пружины с ручками, эспандером называется, резиновый мячик, чтобы мускулы накачивать, и гантели — две чушки железные с шарами. Как только донес — в каждой по пять кило!

Конечно, и Димка загорелся этим делом. От гантелей у него плечи болели. Даже стал подумывать, как бы самому в дверном проеме турник приделать. Трубку подходящую нашел во дворе, но несколько длинноватую, надо было отпиливать. У отца Любчика была ножовка специальная — железо пилить. Димка сделал синим карандашом отметку и велел Любчику крепко держать трубу. Любчик изо всех сил держал, Димка коленом еще придавил, а пилилось плохо. То заедало ножовку, и как Димка ни толкал ее — она ни с места. То срывалась ножовка, как бешеная, и выскакивала из едва блестевшей канавки. Один раз чуть не покалечила Димку — возле самой руки стукнулась. Это она против железа слаба, а уж палец, наверно, не пощадила бы.

— Эх, — сказал Любчик.

— Чего эх! — разозлился Димка. Потом враждебно, как на кровного обидчика, посмотрел на трубу. — Брошу за сарай, где была! И без нее обойдусь. Есть же турник во дворе, и ладно. Даже лучше — на свежем воздухе!

Ясное дело, что на воздухе заниматься лучше, но все же обидно было Димке: у Любчика есть дома турник, а у него нет. Конечно, жил бы в квартире какой-нибудь отец и Димка мог бы по утрам подтягиваться, лягушку делать, брюшной пресс развивать.

Но плакаться перед Любчиком Димка не хотел. Зачем! Нет отца и нет. Проживет.

Хотел уже идти домой, а Любчик посмотрел на часы, стоявшие на полу, и многозначительно сказал:

— Неужели забыл?.. Четвертый час. А поезд в шесть отправляется.

Это Димка-то забыл! Да он только проснулся — сразу вспомнил. Полчаса лежал на диване, глядел за окно в синее небо и пытался представить (Димка однажды был на море и мог представить), как на зеленоватых волнах — вверх и вниз, вверх и вниз — качается Марина, как выходит в цветастом купальнике на блестящую гальку берега, как сахарно сверкают ее зубы, а в длинных, намокших косах искрится, переливается солнце.

Только ведь Любчику вовсе и не обязательно знать, когда проснулся Димка и о чем думал, глядя в синее небо. Потому Димка и сказал, тоже посмотрев на часы:

— Успею. Раньше пяти часов и приходить нечего. У ее отца — машина. Десять минут — и на вокзале.

Вроде и не собирались приходить рано, а как-то получилось, что без четверти пять Димка и Любчик уже были рядом с домом Марины Лизюковой. В конце концов, можно просто и на лавочке обождать. И двор новый — интересно.

Но посидеть на лавочке друзьям не удалось. Тотчас в открытом окне, что у верхушки тополя, появилась Марина. Заулыбалась, рукой машет — и без слов понятно: к себе зовет. Поднялись на третий этаж, а Марина в дверях стоит.

— Волноваться начала, — с укором сказала она. — В окно гляжу — нет и нет. Думала, забыли. Или вообще…

Оказалось, что вещи уже собраны, стоят в передней, и с минуты на минуту должен приехать отец.

Ребята познакомились с Марининой мамой и бабушкой, еще совсем не старой женщиной, но поговорить с ними Марина не дала. Только сказала, что это и есть те самые очень хорошие мальчики из ее класса, которых она ждет и которые согласились проводить ее на вокзал. А потом увела ребят в свою комнату.

— Вот здесь, — радостно обвела она рукой, — я живу. Это моя полка с книжками. Это шкаф. Это письменный стол. С ящиками. А это… Помнишь, Дима, рассказывала тебе, как вазу чуть не кокнула? Это она и есть. Целая. Правда, красивая? Хрустальная. А это — цветы в ней. Сирень.

Димка покраснел: в вазе стояла та самая сирень, которую он сорвал в палисаднике у старушки.

И Любчик опустил глаза. Но Марина и не подозревала, что Любчику известно о цветах. Иначе, наверно, совсем убрала бы сирень из комнаты. А Димка как ни был смущен, про себя порадовался: хорошую ветку сорвал!

— Могу и альбом показать. — Марина сняла с полки толстый альбом. — Это все я. Папа снимал. Называется: биография в снимках… Ну, это можно не смотреть — первые месяцы жизни, — она пропустила два листа с фотографиями, на которых, тараща огромные глаза, лежало головастое голенькое существо. — А тут уже детский сад. Это первомайская демонстрация, я у папы на плече… Любчик, полистай… Еще компотом вас угощу. Дима, можно тебя на минутку? Поможешь мне.

Марина вывела Димку из комнаты и, проведя на кухню, достала из сумочки с длинным ремнем, висевшей у нее на боку, маленький блокнот и ручку.

— Номер твоего дома знаю, а квартира?.. Я напишу письмо. Из Мисхора.

— Двадцать шесть, — опять покраснев, сказал Димка. И, подумав, добавил: — А его — двадцатая.

— Спасибо. — Марина записала оба номера и опустила блокнот в сумочку. — Тебе же интересно, как я буду отдыхать на море, правда? И свой адрес пришлю… Неси эту тяжелую банку! — уже громко сказала она. — А я стаканы…

Не успели выпить компот, как отец Марины приехал.

— О, какая чудесная компания! — заглянув в комнату, сказал он. — Маришка, познакомишь?..

Дмитрий Васильевич очень понравился Димке. Еще и тезка! Это он сам так сказал, когда Марина стала представлять их по имени и фамилии:

— Очень приятно! И я — Дима. Правда, немного в прошлом. Но все равно — тезки. И маму твою знаю. Как же, Надежда Шустрова. Читаем прессу. Следим!

Димка сразу же подумал: вот был бы у него такой отец! И мысль эта приходила ему в голову, когда он смотрел, как Дмитрий Васильевич ловко располагал в багажнике вещи, как уверенно, одной рукой вел машину. Очевидно, Марина нисколько не преувеличила, сказав, что отец все умеет. Конечно, такой и на доске по морю поплывет!

Пока было время, они посидели в уютном купе вагона несколько минут, съели по порции мороженого, которое принес Дмитрий Васильевич. Димке было интересно и немножко грустно. Вдруг и самому захотелось куда-то поехать, увидеть неведомые места, море, кипарисы. А тут еще Дмитрий Васильевич спросил, как они с Любчиком собираются провести каникулы. Любчик, поморгав умными серыми глазами, сказал:

— Я пока точно не знаю. Но, вероятно, и мы на море поедем.

Взгрустнувший Димка растерянно пожал плечами: он-то действительно был в полном неведении, где и как проведет лето.

Уважение и любовь

На другой день о Димкином летнем отдыхе зашел разговор и в семье Шустровых.

Надежда Сергеевна, размешивая в стакане сахар, с печалью в голосе самокритично призналась, что проблему эту слегка подзапустила, путевки в пионерский лагерь местный комитет редакции уже распределил, о первой смене и говорить нечего, а на вторую смену, в июле, она постарается достать.

Против поездки в лагерь Димка ничего не имел. В прошлом году уже познакомился с лагерной жизнью. Не мед, не сахар: купание строго по часам, пятнадцать минут и вылезай, утром и вечером — линейки, после обеда раздевайся, ложись в кровать. Но было и что вспомнить: интересный поход, соревнования по ориентированию на местности, костер. В общем, жить можно.

— Ладно, — сказал он и вспомнил о друге. — А Любчик поедет на море.

— Что ж, Дима, — развела руками Надежда Сергеевна — в позапрошлом году и мы с тобой ездили в Гагру… Но не всегда получается. — Она отрезала тонкий ломтик батона, подцепила на кончик ножа масло, а размазать его по хлебу словно забыла. — Не получится с морем, — повторила она. — Отпуск мне сейчас никак нельзя — работы много. А в лагерь тебе надо поехать. С ребятами в поход сходите. Да и веселее, чем одному дома. Считаю, что нужно поехать.

Надежда Сергеевна будто чего-то не договаривала. И бабушка почувствовала это.

— Если и дома посидит — не велика беда. Тут у него почище лагеря: то игра, то велосипед, вон и удочки наладил, глядишь, Дымочку рыбки принесет.

— Нет, — возразила мама, — лучше, если поедет в лагерь.

— А почему лучше-то? — подозрительно переспросила бабушка.

— Лучше, — с нажимом повторила Надежда Сергеевна, так и не намазав хлеб маслом. Она встала из-за стола. — В общем… пока ничего говорить не стану. Наверно, рано еще говорить. Возможно, в нашей жизни произойдут кое-какие перемены. Возможно, с нами будет жить человек, которого я смогу уважать и любить. Да-да, не смотрите на меня так — уважать и любить. Я говорю о Владимире Ивановиче Сомове. А сейчас продолжать эту тему не стану. Потому и считаю: будет лучше, если Дима на месяц поедет в лагерь.

Вероятно, бабушка все-таки «продолжала бы эту тему», да только с кем продолжать? Дочь, не допив чая, ушла в свою комнату. Внук, посидев, помолчав, вспомнил о международном матче и включил телевизор. Будто и нет у него другой заботы, как смотреть футбол.

А Надежда Сергеевна, объявив сыну и матери, что собирается связать свою жизнь с Сомовым, уже не таилась. Разговаривая с ним по телефону, дверь не закрывала и, перед тем, как положить трубку, ласково произносила: «Целую».

И когда шла на свидание, тоже, ничуть не смущаясь, говорила:

— Договорилась встретиться с Владимиром Ивановичем. Рано не ждите.

А недели через полторы произошли события, которые в семье Шустровых всех ожесточили и едва не поссорили.

Вторник

Любчик делал потрясающие успехи.

Во вторник, в тот самый вторник, когда произошло столько событий, Любчик на глазах изумленного Димки подтянулся ровно десять раз. Возможно, десятый и не следовало считать: бедный Любчик покраснел, как рак, ноги его, грудь, руки — все дрожало, худенький подбородок вытянулся вверх, чтобы коснуться железной трубы, но так и не дотянулся. Пусть девять. Но это же — девять!

Сам-то Димка оконфузился. Подтянулся шесть раз и бросил. Сделал вид, будто в плече заболело. Ерунда, ничего не заболело — просто почувствовал: еще раз, два подтянется — и все.

Вот это Любчик! Димка из любопытства пощупал у друга мускулы. Точно: с прежними, как месяц назад, не сравнить! А что же к концу лета будет!

— Брюшной пресс попробуй, — сказал Любчик.

Димка пощупал его тощий живот.

— Ничего? — спросил Любчик.

— Может, камней наглотался? — пошутил Димка.

— А ты обратил внимание? — сказал Любчик. — Почти все космонавты небольшого роста… Но это не правило, — быстро добавил он. — Шаталов высокий, Джанибеков. Так что, если я и вырасту, — улыбнулся он, — страдать не буду. Между прочим, нажимаю на морковку. В ней витаминов — уйма!

— Будешь длинный, как морковка, — засмеялся Димка.

— Поглядим, — вздохнул Любчик и, будто случайно, как о пустяке, заметил: — В пятницу уезжаю.

— В пятницу? — переспросил Димка. — В эту?

— Через три дня. На море. В Алушту. Маме дали отпуск. Я ведь говорил тогда.

Верно, говорил. И все-таки Димка удивился этому не меньше, чем рекордному подтягиванию Любчика на турнике. Как-то очень уж неожиданно. Вышло так или нарочно говорить не хотел? Но выяснять подробности Димка не стал. И какое это имеет значение? Главное, что уезжает. На море. И Лизюкова на море. Алушта и Мисхор. Рядом, наверно…

— А ты в лагерь? — спросил Любчик.

Димка кивнул и, переборов себя, стал в стойку «смирно», зычно скомандовал:

— Слева по порядку номеров рас-считайсь!.. А может, и не поеду. Бабушка против… И вообще… «Сказать, что ли? — подумал Димка. — Ладно, я не такой зажимальщик, как ты». И вообще, скоро, наверно, все у нас изменится. Мама так и сказала: выхожу замуж.

— За того? За Сомова?

По тому, как быстро Любчик это спросил, Димка понял: он сильно удивлен.

— За него. А что?

Любчик не ответил, только губами как-то сделал, но Димке и это не понравилось. Радости мало, а все равно Любчику нечего губы кривить. У него-то есть отец, чего беспокоиться. А тут… хоть такой будет. Что ж, если на другого не повезло…

В это время зазвонил телефон, Любчик взял трубку и, послушав, протянул ее Димке.

— Сын, — услышал Димка голос матери, — поднимись домой.

— А зачем?

Но мама трубку уже положила.

Димка вышел на лестничную площадку, но не к себе наверх побежал, а сначала к почтовым ящикам. Прошло уже две недели, как уехала Марина. Однако за дырочками почтового ящика квартиры номер 26 темнела пустота. «Только пообещала», — подумал Димка.

Едва он открыл дверь и переступил порог комнаты, как в груди у него сделалось пусто, словно в почтовом ящике, в который минуту назад Димка заглядывал. На столе лежала счетная машинка.

— Ты не знаешь, откуда под старыми газетами взялась эта вещь? — спросила Надежда Сергеевна и показала на машинку.

К такому вопросу Димка не был готов. Он-то решил, что в их квартире нет более надежного места, чем в верхнем шкафу, куда сто лет никто и не лазил. А вот мама раскопала… Но, раз бабушка не призналась, и ему надо молчать.

— Не знаю, — пожал он плечами.

— До чего же интересно! Никто не знает! Может, Дымка спросить? Вдруг он арифметические задачки по ночам решает?.. Нет, я вас спрашиваю, — возвысила голос Надежда Сергеевна. — Что это за детектив? Димка, ведь вижу — глаза-то опустил. Отвечай.

Но Димка тоже не хуже партизана: хоть и под ноги смотрит, а молчит.

— Остается милицию пригласить. С собакой… Ты что, — мама взяла Димку за густой каштановый чуб, приподняла голову, — украл ее? Я спрашиваю!

— Надюша, — жалобно сказала бабушка, — да отпусти ты его. Больно, небось.

— Потерпит. Мужчина. Хватило смелости украсть, пусть наберется мужества и признается. Где своровал? В магазине? В школе?

— Ничего не своровал, — наконец глухо выдавил «мужчина».

— Дальше!

Мохнатый Дымок, не пожелавший присутствовать при этой сцене, наверняка слышал из кухни тяжкий вздох младшего Шустрова.

— Так, — сказала Надежда Сергеевна, — хорошо вздохнул. Выразительно. А дальше?

— Что дальше? — Димка освободил чуб из руки матери. — Отец мне дал.

— Федор? — с угрозой протянула Надежда Сергеевна. — Федор дал?!

— Подарил, — дернув плечом, уточнил Димка. — А что, не имеет права?

— Ты, Надежда, утюг горячий, простынь! — вступилась за внука и бывшего зятя Елена Трофимовна. — Ну и что — ребенку своему подарил. Знала я. А тебе радоваться бы надо…

— Ах, и ты знала! — изумилась Надежда Сергеевна. — И молчала!.. Да что же тут происходит? Заговор, предательство в доме!

— И не говори таких слов! Не говори! — вскинулась Елена Трофимовна. — И Федора ругать не смей! Уж с твоим-то Сомовым не сравнить. Ишь, разбойник! Дорожку перед тобой расстелил. Слесарь-токарь! Все знаем! Кто такой и где проживает!..

Еще больше изумилась Надежда Сергеевна. Руки у груди замерли, круглыми глазами на мать смотрит. А Елена Трофимовна, как пробудившийся вулкан, уже не могла да и не хотела сдерживать всего, что накопилось в ней и клокотало в последние недели.

Ее бурная речь продолжалась не менее десяти минут. Тогда-то перед изумленной Надеждой Сергеевной и открылась во многих подробностях картина домашнего, как она выразилась, «заговора и предательства».

После этого Надежда Сергеевна села на диван и довольно долго пребывала в глубоком раздумье. Наконец она приняла решение:

— Хорошо, — сказала спокойно. — Так даже и лучше. По крайней мере, все стало на места. Мы решили пожениться с Владимиром Ивановичем. И на днях я переселяюсь к нему.

Бабушка, еще не остывшая после своей речи, горько усмехнулась.

— Уходишь, значит… А мы как же? Ребенка бросаешь.

— Никого я не бросаю. Пока поживем на два дома. Потом станет видно, где нам жить всем вместе. Как, сын, одобряешь? Ты же хочешь мне счастья?

Димка насупился. Счастья? С чужим дядькой? С этим слесарем? Но он ничего не сказал. Да и что говорить, если мать все обдумала и решила сама, без него, Димки.

— Но я буду навещать вас. Обязательно буду, — добавила Надежда Сергеевна. — А ты, Дима, в июле побудешь в лагере.

— Вот так-так! Горестно всплеснула руками Елена Трофимовна. — Они уже все обдумали, обсудили. Нас не спросили только!

— Мама, довольно на сегодня. Я очень устала… А это… — Надежда Сергеевна взяла со стола счетную машинку, — ладно, Дима, пусть у тебя останется. Как память о твоем отце и его странной, ломаной жизни, поломавшей судьбу еще двоим людям.

Надежда Сергеевна ушла в свою комнату, но тотчас вернулась и положила перед Димкой письмо.

— Персонально на твое имя. В ящике лежало. Я не вскрывала, не волнуйся. Уважаю тайны других… В отличие от некоторых шпионов, которые следят за чужими домами! — И, улыбнувшись, погрозила Димке пальцем.

Одни

Провожать Любчика на вокзал Димка не ходил. Отправлялся его друг тем же шестичасовым поездом, каким уезжала на юг и Марина. Но тогда их всех повез на своей машине Дмитрий Васильевич. И хотя жалко было, что Марина уезжает, но чувствовали они себя непринужденно, и было им весело.

А тут Любчика и его мать отвозила на вокзал служебная машина отца. Шофер был очень суров на вид, ничего не говорил. Он молча вынес вещи на улицу и даже не стал укладывать их в багажник — поставил сзади, где садятся пассажиры. Только для одного Любчика и осталось место на заднем сиденьи. Впрочем, и так было ясно: с другом Димке надо прощаться здесь, у подъезда. Они и попрощались. Пожали друг другу руки, улыбнулись сконфуженно, и Димка, чтобы уж совсем-то не было грустно, слегка побоксировал Любчика кулаком и сказал:

— Давай, накачивай мускулы.

В ответ Любчик радостно кивнул и сел в машину.

Это было в начале шестого, а сейчас вздрагивающая секундная стрелка на телевизионном экране проворно приближалась к верхней отметке — 21 час.

— Дима, — сказала с кушетки бабушка, — хватит тебе его смотреть, голова разболелась.

Ну что ж, можно и выключить. И правда, почти три часа просидел у телевизора. И фильм-то неинтересный — одни разговоры, и смотреть не надо бы. А вот сидит и сидит, от нечего делать. А чего делать? Бабушка и то, уж как любит на кухне возиться, а вот все деда переделала, и легла на кушетку.

Спать не хочется Димке. Чего же спать — за окном еще светло. Хотя, конечно, и на улицу не пойдешь — поздно.

За маминой дверью — тишина. Мама днем, около четырех часов, позвонила из редакции. Разговаривал с ней Димка.

— Димочка, — сказала она, — не ждите меня сегодня. Слышишь?.. Не сердись, родной. Все будет хорошо. Гуляй. Ты уже пообедал?

— Да, — ответил он.

— Умник. С мячом побегай. Путевку в пионерский лагерь я тебе достану. Обещают… Димочка, кончаю говорить, тут пришли. До свидания, родной. Я тебе позвоню.

— А когда? — спросил он.

— Не знаю. Как получится. Там ведь телефона нет, ты знаешь… Но не беспокойся. Все будет хорошо.

— А бабушку не позвать?

— Димочка, тут люди… До свидания. Будь умником…

Димка посмотрел на серый, померкший экран телевизора, на бабушку, на кота, свернувшегося калачиком у нее в ногах.

— Бабушка, тебе свет не мешает?

— Потуши. Подремлю немного.

Он нажал кнопку выключателя, лампы в зеленых рожках люстры погасили — в комнате едва-едва видно. Димка открыл мамину дверь.

С минуту ходил по комнате. Рассматривал знакомые мамины вещи. Потом присел перед ее туалетным столиком. Расческа лежит, губная помада, красная ватка — мама губы вытирала. Димка посмотрел на себя. Собственная унылая физиономия, отраженная сразу в трех зеркалах, ему не понравилась, и он пересел за другой стол — письменный. Слева — бумаги, справа — пишущая машинка, которую мама, когда работает, ставит на стул с подложенными газетами.

Нет мамы, и машинку скоро заберет. Димка снял крышку футляра, вставил чистый лист, подумал и, разглядывая на вогнутых пуговках белые буквы, неумело, прямым указательным пальцем, четыре раза ударил по клавишам. На листке отпечаталось: «мама».

А больше ничего печатать не стал. Послушал тишину в квартире, вздохнул. Потом из пухлой стопки исписанных листов взял верхний. Смотрел, щурился, несколько слов удалось прочитать. Как она разбирает свой почерк?.. То ли дело у Марины буковки — круглые, ровные, как здесь на машинке.

Димка достал из кармана джинсов сложенный вдвое конверт. Уже четыре раза за эти дни перечитывал письмо Марины. Почти наизусть помнит. И все же снова вынул из конверта листок.

«Дима, здравствуй!

Целую неделю Черное море ласкает меня на своих теплых, зеленых волнах. (В этом месте Димка каждый раз улыбался: он-то мысленно ведь так и представлял эту картину.) Погода стоит очень хорошая. Я плаваю, по оценке бабушки, уже на «4». А бабушка плавает замечательно! Раньше у нее был первый разряд по плаванию. Вчера было очень тихое море, и мы с бабушкой доплыли до красного буйка. Я совсем не боялась. С бабушкой не страшно. Она бы и взрослого человека могла спасти.

Здесь есть один смешной мальчик, Аликом зовут, в шестой класс перешел. Он каждый день приходит сюда с дедушкой. Сегодня Алик нырнул с камнем и целую минуту сидел под водой. А у меня так не получается, я не могу долго сидеть под водой. Потому что в груди больно. И вообще, не хочу. А еще Алик ходит на руках. Идет, идет, и прямо в море заходит.

А буек, к которому мы с бабушкой вчера плавали, похож на парус, как на сёрфинге (я узнала: можно говорить и сокращенно). Я уже несколько раз видела, как вдали проплывали сёрфинги. Красиво! Волны, парус, и человечек стоит.

Остановились на квартире, где и раньше жили. Но если захочешь написать мне письмо, то пиши просто: «Крым. Мисхор. До востребования». К почтовому отделению мне сбегать три минуты. До свидания, Дима. Передай привет своему другу А. Марина».

Дочитал Димка письмо и закрыл глаза. Ясно-ясно все представил. И саму Марину возле буйка, и далекий парус с человечком. Хорошее письмо. Только чего этот Алик все крутится там? Перед Мариной, что ли, выставляется? Водолаз, клоун! На руках ходит!

Надо все-таки научиться ходить на руках. Собирался днем, да забыл. Не сейчас ли попробовать?.. Но раздумал — тесно здесь, еще разобьет что-нибудь. И поздно. Завтра обязательно поучится.

Димка снова закрыл глаза, но почему-то не Марину на волнах представил, а Любчика. Сейчас на полке лежит, наверно, мечтает поскорее приехать. И думает, как бы Марину увидеть. Тоже что-нибудь демонстрировать станет. Он такой — упрямый. Своего добьется…

Больше о Любчике Димка ничего подумать не успел — помешали странные звуки, доносившиеся из другой комнаты.

Он подошел к двери, послушал и догадался: бабушка плачет.

— Ну чего ты, не надо. — Димка тронул ее за плечо. — Слышишь?

— Димушка, — всхлипнула Елена Трофимовна, — одни мы остались. Не нужны ей… Ушла. Тут ей, что ли, плохо было? В тепле, уюте. В квартире я приберу, все сготовлю, на стол подам — ешь, доченька, тепленькое, вкусненькое. Всю жизнь о ней заботилась. Еще Коля у меня был, сыночек, три годочка всего пожил. Вот после него только о Надюше и думала. Ночей, бывало, не сплю. Она в первые годочки тоже всякими болезнями переболела. И годы были трудные — после войны. Какое питание?.. Помню — ангина ее свалила. Такие в горле нарывы, ну, дышать не может. Вижу: погибает ребеночек — посинела, глазки закатила, на губах пузырики. Я и тормошу ее, и переворачиваю, и палец в ротик сую, чтобы воздух продохнула, да нарывы, может, полопаются. Всю ночь маялась с ней. И тепленьким чайком с мятой поила. К утру полегчало. Хорошо задышала. Это нарывы-то, значит, прорвались.

Бабушка снова всхлипнула, погладила внука.

А Димка и сам не заметил, как под глазами у него повлажнело.

— А вырастила, — вздохнула бабушка, — какая теперь за все благодарность? Про все забыла. И нас забыла…

Круг интересов

Писем в своей жизни Димка еще не писал.

Домашние задания каждый день писал в тетрадях, диктанты писал, даже сочинения, а вот писем не приходилось. В прошлом году, когда в лагерь поехал, мама и конверт ему с обратным адресом дала — просила сообщить, как пойдет у него там жизнь. А все равно не написал. Так обратно конверт и привез. И вовсе не потому, что лень было десяток строк написать, — просто случая не вышло. Мама сама два раза приезжала к нему. И даже про этот лагерь напечатала в газете на четвертой странице веселую зарисовку. Димка, когда читал ее, улыбался и все ждал, не мелькнет ли его фамилия — он же был победителем соревнований по ориентированию. Нет, не мелькнула…

И вот пришло время написать первое в своей жизни письмо. Чего же Марина понапрасну будет на почту бегать!

Но не так-то просто, оказывается, написать письмо. Тем более, если хочешь, чтобы получилось хорошее и чтобы не подумали о тебе: «Ну и бестолковый! Двух слов связать не мог!» А бестолковым в глазах Марины выглядеть не хотелось. Она-то сама вон какое интересное прислала.

И еще письмо хорошо писать, когда настроение есть, когда все мирно дома и дела ладятся.

А у Димки и настроение было неважное, и всякое дело из рук валилось. Посидел он без толку над чистой страницей и решил: будет что-нибудь интересное — тогда и напишет.

Вышел утром в субботу во двор, а там ребята на рыбалку собираются. Он побежал домой, удочки схватил (вовремя подготовил!) и Дымку еще успел несколько слов сказать:

— Сиди, усатый, жди меня! Обед тебе такой принесу — лапки оближешь!

И усатый терпеливо ждал. Но когда за окном потемнело, пошел дождь и на небе засверкали молнии, а от страшного, раскатистого грома звякнула в буфете посуда, то Дымок уже не думал ни о вкусной рыбке, обещанной молодым хозяином, ни о нем самом. В великом страхе вспрыгнул бабушке на колени и сжался, притих, только ушами пошевеливал, когда за окном вновь и вновь что-то рычало, взламывалось, грохотало.

Елена Трофимовна гладила перепуганного любимца и со страхом посматривала на серые, клочковатые тучи, плывущие за окном.

— Делается-то, что делается! Батюшки-святы, да где же он, Димочка наш? Промокнет, иззябнет. А то и вовсе… на реке-то… Господи, как сверкает! И надо ж было в такой час на рыбалку собраться!..

Прибежал Димка, и правда, — сухой нитки нет. Где ни пройдет — там и следы мокрые. С рубахи капает, со штанов, с волос, с носа.

И хоть бы плотвичку или захудалого пескарика принес!

Но усатый Дымок, с сочувствием глядя на вымокшего хозяина, простил ему хвастливые утренние речи. Понятно: это ж рыбалка, да еще погода…

Бабушка поскорее теплой воды в ванну набрала, сама и вымыть иззябшего внука хотела, но Димка заявил, что уже не маленький, и закрылся на крючок.

Вышел румяный, в сухой одежде. Бабушка тотчас за стол его. Жует Димка, причмокивает, сказки коту рассказывает — как клюнуло, да повело, вот такая рыбина! Жалко, что сорвалась.

Усатый зеленые глаза уставил на Димку, слушает. Верит или не верит — другой вопрос.

И бабушка слушает. С удовольствием, с любовью, еще и улыбается, думает про себя: «Веселый будет мужик. Складно рассказывает». И еще бы слушала, да телефон зазвонил.

Взяла Елена Трофимовна трубку, и лицо у нее сразу погрустнело, осунулось. По первым ее словам Димка понял: звонит Борис Аркадьевич. Удивился: неужели он ничего не знает?.. Минут пять Димка сидел внимательно прислушивался. А потом сердиться начал: ну для чего она докладывает? Разве приятно дяде Боре слушать?.. Иногда бабушка умолкала и лишь чему-то поддакивала:

— Да, Борис Аркадьевич, да. Спасибо. Дай-то бог, чтобы вышло по-вашему…

Когда она положила трубку, Димка недовольно сказал:

— Зачем все рассказываешь?

— Не печалься, Димочка, может, и вернется твоя мама. Борис-то Аркадьевич умный человек! Не станет, говорит, Надежда Сергеевна жить с Сомовым. Разный, говорит, круг интересов. Месяц-два поживут, да и расстанутся. А потом и развестись недолго. Ах, — вздохнула бабушка, — каким человеком погнушалась! Как любит ее! Из Москвы вчера вернулся, книжек редких купил Надежде. А она-то, господи, выбрала…

После таких слов и Димка приободрился. Вдруг и в самом деле недолго проживет мама у Сомова. Хорошо, если бы все-таки инженер стал его отцом. Машина у него еще получше, чем у Марининого отца.

Гроза отшумела, скрылась за крышами. Постепенно и дождь утих. Но двор был в лужах — ни с мячом, ни с великом не выйдешь.

Часов около пяти снова зазвонил телефон, и Димка опрометью кинулся к аппарату — мама!

Ошибся. Где-то, на другом конце провода, тоже был родной человек, но не мама.

— А, это ты, Дима? Ну здравствуй, сынок! Батьку-то узнаешь своего?.. Это я, я. Живой, не битый, в штанах и бритый!..

Димка сначала подумал, что отец пьян.

— А мама дома? — уже тише, без шуточек, спросил отец.

— Мамы нет, — сказал Димка.

— Вот так фокус! И в какой такой она стороне?

— Совсем нет.

— Обожди, стой… — растерялся Федор Николаевич. А Димка решил, что главного скрывать не надо.

— Нет ее. Замуж вышла.

— Да ты что!

— Правда. На другой квартире теперь живет.

Отец молчал так долго, что Димка подумал, не положить ли трубку?

— Эх, жизнь ты жестянка! — тяжко вздохнул Федор Николаевич. — Да я ж для нее… Эх, сынок, зачем она? Да мы бы так жили! Люди бы завидовали. Вот шубу ей присмотрел. Новая шуба. Хотел обрадовать… Из самой Канады шуба. И цена сходная. Да что цена! Я для Нади… Да ничего мне не жалко! А деньги — вот они, в бумажник не лезут. Вчера телескопов сдал. Хорошие деньги получил. Еще доложить столько — каракулевую шубу можно купить. Или мотоцикл с коляской. Тебе и купил бы. Эх, Димка, пронеслись бы с ветерком! А хочешь, велосипед куплю?

— У меня есть, — сказал Димка.

— Эх, мамка, мамка! И когда же она… замуж?

— Недавно.

— Эх, жизнь жестянка!

В трубке послышались гудки.

«Вот как расстроился», — пожалел Димка отца.

Под утро ему приснилось, будто мчится он со страшной скоростью на мотоцикле, и под колесами не земля почему-то, а вода. Только бешеному Димкиному мотоциклу и вода нипочем! Летит стрелой. По морю. По волнам.

Утром долго вспоминал сон и поражался фантастическому видению. А потом, поразмыслив, решил, что не такое оно и фантастическое. Если на доске плавают по морю, то почему нельзя на мотоцикле? Не плыть, а помчаться на большой скорости. Колеса надо пошире сделать, может, и с лопастями.

Плохо, что Любчика нет, — с ним бы обсудить эту идею. А что, великие идеи и во сне приходят. В какой-то передаче по телевизору говорили об этом.

И все-таки главное, чем был занят Димка в тот воскресный день, — ждал маму или хотя бы ее звонка. Правда, еще и учился стоять на руках. Возле стенки хорошо получалось. Мог бы маме продемонстрировать. Но мама не пришла, не позвонила.

И письмо он не написал. Хотел про вчерашнюю грозу написать, как ловили рыбу и вдруг налетел ветер, все круглые листья на воде поднял, а у Сережки из седьмой квартиры панаму сорвал с головы и унес в реку. Впечатлений было много, но как об этом написать? Он и бумагу приготовил, да так и не решился начать письмо. Только напрасно язык ручкой насинил.

Мама пришла!

А в понедельник мама пришла. Как всегда, в обычное время — около шести часов.

— Уф-ф! — сняла в передней туфли. — Здравствуйте! Здравствуйте, мои дорогие! Вот и я!

Димку обняла так, что у него кости хрустнули. Бабушку поцеловала. И тоже — звучно, сочно, не просто ради приличия — лишь бы губами коснуться.

Димка во все глаза смотрел на маму. Нет, не заметно, чтобы скучала в эти три дня.

— Я коза-дереза, детушкам да бабушкам молочка принесла! — пропела мама и внесла в кухню сумку с продуктами. А еще там были коробка конфет и кулек с печеньем. — М-м, — смешливо поведя носом, протянула она, — какие борщевые запахи! Если бы меня покормили в этом доме!..

Хоть дочь и поцеловала ее, хоть и обрадовалась Елена Трофимовна, однако с языка едва не сорвалось: «Что, в том-то доме неважно покормили?»

И хорошо, что не сорвалось. Не следовало портить радостных минут.

Накормила Елена Трофимовна маму и сама конфету с душистой начинкой попробовала. И печенье взяла, пожевала медленно, оценивая его качество. Ничего, одобрила:

— Сдобное тесто. И пропечено. Из магазина? В какую цену?

Надежда Сергеевна хитровато посмотрела на нее:

— Не покупное.

— Сама, что ль, испекла?

— Не сама, — улыбнулась мама. — Алена.

— Дочка, значит, его? — уточнила бабушка.

— Его, Владимира Ивановича. И моя тоже.

Тут выдержка все-таки изменила Елене Трофимовне:

— Чему улыбаешься? Сына, значит, оставила, а там… дочку завела?

Раньше мама наверняка вспылила бы, а сейчас только бабушкину руку погладила, белую, полную.

— Димку-то! Да разве я оставлю его, шалопутика, губастика! — Она и сына погладила. — А дочка — это разве плохо? Я всегда мечтала о дочери.

Из кухни перебрались в большую комнату, мама села с ногами на диван и Димку рядом усадила.

— Сегодня-то… — помешкав, спросила бабушка, — дома будешь ночевать или…

— Дома, дома, — закивала мама и Димку — пальцем в бок: — Ну, как тут жил?

Димка о рыбалке рассказал, о грозе, что Любчика проводил, что начал учиться ходить на руках, но получается еще плоховато. А потом подумал и сказал о звонке отца: как тот шубу собирался купить ей канадскую, а ему настоящий мотоцикл.

Мама печально усмехнулась:

— Ничего-то не может до сих пор понять. Разные мы, сынок. И в шубе разве счастье…

— В уважении, да? — спросил Димка.

— Именно. А ты молодец. Думать начинаешь.

— Значит, ты его уважаешь… Владимира Ивановича?

— Очень уважаю.

Елена Трофимовна, сидевшая неподалеку на стуле, осторожно спросила:

— А ведь он же… ну, рабочий просто. При железе. Мозоли, поди, на руках. Не заскучаешь?

— С Володей? — удивилась мама. — Заскучать? Да это невозможно! Выдумщик ужасный, фотограф, изобретатель, заводила, каждое лето путешествует с Аленой на байдарке. Нет, мне очень интересно с ними, весело. Не замечаем, как и часы бегут.

— А что же, если он такой веселый, один-то жил? Или разведенный недавно?

— Владимир Иванович не разведенный. Жена его умерла четыре года назад. Привлекательная была женщина. Я фотографии видела умное лицо, глаза просто удивительные. Историю в школе преподавала. А вот болезнь…

Бабушка помолчала и прямо свернула на то, с чего начала:

— Поначалу, дочка, все огнем золотым сияет. Как бы следом за этим не потемнело у вас. Вот поживете, поглядите друг на друга, у горячей плиты похозяйствуете, а там и скажешь — хороший ли. Рабочий, он, конечно, всякий бывает… Только круг интересов больно разный у вас. Об этом подумай.

— Ну, мама, тебе с лекциями выступать, — одобрительно сказала Надежда Сергеевна. — Такая стала подкованная.

— А я, дочка, всегда такая была. Просто не замечала ты меня… Еще звонил Борис Аркадьевич. Привет тебе большой и всякие слова хорошие. В Москве был. Книжек редких привез тебе.

— Спасибо ему, — сказала Надежда Сергеевна.

— На работу ему позвони, поблагодари.

— А ты сказала обо мне?

— Да мне зачем это? Так, два слова. Сама расскажешь… Позвони, дочка, не забудь.

Надежда Сергеевна натянула на коленях платье, пожала плечами:

— Если уж так жаждет меня увидеть — сам и позвонит в редакцию. — И, словно желая прекратить неприятный разговор, сказала Димке: — Алена очень серьезный и положительный человек. Цветы выращивает. Весь палисадник в цветах.

— Я видел, — сказал Димка.

— Мечтает какой-то необыкновенный тюльпан вырастить. На станцию юннатов ходит… Не хочешь познакомиться?

— Она же в седьмой класс перешла.

— Что, думаешь, разный круг интересов? — улыбнулась мама. — Не бойся. Общий язык нашли бы, не сомневаюсь…

В ту ночь Димка спал спокойно, будто помнил, что за стенкой, в соседней комнате, на своей тахте лежит его мама. И снов никаких не снилось. А может, какой-нибудь удивительный сон просто еще не успел прийти к нему.

Разбудила мама Димку рано, поцеловала и, прощаясь, напомнила:

— А с Аленой советую познакомиться. Не пожалеешь. Ты не сможешь выбраться сегодня? Дорога тебе, как опытному разведчику, знакома. Подумай. Мы будем ждать.

Письмо

А Димка-то эти три дня, пока мамы не было, оказывается, ужасно хотел посмотреть, хоть одним глазком взглянуть, как она там? Хорошо ли ей? И каков этот самый Владимир Иванович — слесарь завода, имеющий дело с железками и всякими станками, который так понравился маме, что она решила выйти за него замуж? О семикласснице Алене Димка не думал. Вообще-то можно, конечно, и познакомиться, тем более, что эта Алена теперь маминой дочкой стала. А ему, выходит, сестра? Чепуха какая-то! И без сестры мог бы обойтись!

Но понять, что он так хочет все это увидеть своими глазами, Димка по-настоящему смог только утром, когда мама поцеловала его и сказала: «Мы будем ждать».

«Надо съездить, — решил Димка. — Но ведь мама только к вечеру придет туда… Ну и что, с Аленой поговорю. Цветы посмотреть можно. И какой двор у них там, что в комнатах…»

И такое вдруг нетерпение охватило его — хоть сразу и беги. Но тут Димка вспомнил о письме, сжал губы и сурово подумал: «Пока не напишу письмо — из дома ни шагу!» В самом деле, неудобно, даже смешно — за столько дней не собрался ответить! Марина, может, и на почту уже ходить перестала, обиделась.

Димка рассердился на себя, сел после завтрака за мамин стол, положил рядом чистый лист и выдвинул синий стерженек в трехцветной ручке.

Лист-то положил, ручку приготовил, а что писать? Димка на окно смотрел, на стену с маминой фотографией — стоит, подняла руку с газетой, кому-то улыбается. Маме легко: подумает пять минут и на машинке — цок-док!

Наконец сверху на листе Димка вывел: «Здравствуй, Марина!»

А потом потихоньку и дальше:

«Я давно собирался написать тебе, но у меня никак не получалось. Ты о море замечательно написала. А мне о чем? Как в грозу рыбу ловил? Хотел написать про грозу, а сейчас не хочется. Я теперь про людей думаю. Трудно их понять. У меня отец, который родной, — хороший человек, только несчастный. Мне жаль его, а почему он несчастный, я еще не понял. И бабушка. Я привык, что она вареники подает и вообще на кухне. А бабушка замечательный человек. Она иногда плачет. Из-за мамы. Я жалею бабушку, но еще сильнее жалко маму. И мама нас жалеет, но больше всего она хотела найти такого человека, чтобы могла его уважать. И любить тоже. И вообще я теперь думаю: может, это самое главное — найти такого человека? А как ты считаешь? Любчик сейчас тоже на море. Если увидишь на сёрфинге худенького мальчишку, это он и будет. Жуть какой упрямый. В три дня доску оседлает! И я, может, поплыл бы, даже на мотоцикле, но я же далеко от моря. Сейчас я еду к тому «волшебнику». Посмотрю, что за человек, раз мама его нашла.

Если в письме заметишь ошибки, или запятых не хватает, или лишние, то не посмеивайся. Ведь знаешь мою отметку по русскому. Вот и все. Может, не так чего написал? Может, про рыбалку надо было? Ты напиши, про что писать. Я в следующий раз напишу, что надо. Дмитрий Шустров».

Димка перечитал письмо, вычеркнул пять запятых, показавшихся ему лишними, и подумал, что, возможно, Марине и понравится письмо. Не такое оно и глупое.

Димка сложил исписанный с двух сторон лист бумаги, заклеил конверт и четко написал адрес. А фамилию подчеркнул красными чернилами, чтоб долго не искали письма, когда Марина придет за ним.

А потом взглянул Димка на часы и удивился — больше часа просидел! А на уроке сорок пять минут едва высидишь.

Теперь предстояло щекотливое дело — сказать бабушке, что он собирается на Топольную улицу. А совсем не говорить нельзя: вдруг засидится поздно, и мама захочет, чтобы остался там ночевать? А телефона у них нет.

Помыкался Димка, возле бабушки постоял, зеленое перышко лука съел, кота поводил на задних лапах. А сказать все не решался.

И вдруг бабушка поглядела на него и, как бывало в минуты особой жалости, притянула лохматую голову внука к своей груди:

— Да сходи, Димочка, сходи. Чего ж маяться. Вижу: хочешь пойти.

Он обрадовался, но тут же спросил:

— А ты… одна останешься?

— Отчего ж одна! С Дымочком. По хозяйству управимся, отдохнем. А ты иди. Поздно будет, и заночуй там. При маме-то кто тебя обидит! Вот покормлю, и отправляйся. Поглядишь, потом и мне обскажешь.

Легко стало у Димки на душе. Ну и бабушка: все понимает!

Алена

Отправился Димка во втором часу. Когда проходил мимо дома Марины, то на балкон их посмотрел. Напротив, у входа в почтовое отделение, висел синий ящик. Димка оглядел его, поднял над прорезью козырек и опустил письмо. Козырек на место надвинул: вдруг, как в ту субботу, гроза налетит? Письмо намокнуть может, и адреса не разберут. Куда станут посылать? Нет, надо все как следует делать.

Знакомая дорога на этот раз не показалась далекой. Соскочил с подножки, переулком прошел — мимо крылечек и широких ворот гаражей, мимо зеленой сетки, за которой, разинув клыкастую пасть, бесновалась собака.

Впереди — коричневый особняк с крепким забором и высокой крышей… Это уже Топольная! Еще минута и… надо же! Димка вновь увидел рыжего, как огонь, парнишку. Ехал тот на велосипеде.

И рыжий заметил новенького, узнал. Затормозил, соскочил с седла и подозрительно спросил:

— Чего шныряешь? Своровать хочешь?

Хотелось сказануть Димке! Но улица не своя. Смотри и оглядывайся.

— Я вас тогда еще приметил. Выслеживаете?

— Тебе чего надо? — не стерпел Димка.

Его крепкие кулаки и решительный вид подействовали на рыжего. Оттолкнулся ногой с засученной штаниной и поехал. Как раз к особняку с высокой крышей. Но все же на ходу крикнул:

— Чего у кого пропадет — будем знать!

Укатил рыжий, а Димка подошел к серому дому за проволочной оградой.

У Димки хватило смелости показать кулак рыжему придурку, а вот открыть калитку с огромным почтовым ящиком — на это непросто было решиться.

«Пройдусь немного, — подумал Димка. — Чего это я — девчонки испугался? Ведь только Алена дома, наверно. Смешно! За сиренью лазал, драться не боюсь, а сейчас… Любчик — и то не стал бы трусить. Все! Пойду и открою! Подумаешь! К матери своей иду!»

Он повернул обратно и, когда поравнялся с оградой, увидел рослую, повыше себя девчонку, босую, в красном, коротком платьице. Она стояла у водосточной трубы и кружкой набирала из большого бака в зеленое ведро воду.

И опять Димку покинула решимость. Это и есть, наверно, Алена. Он замедлил шаг, и девчонка с любопытством оглядела его. Димка совсем смутился. А она положила на воду кружку и подошла к ограде:

— Мальчик, ты не Дима?

— Ну… Дима, — хмуро ответил он.

— А почему не заходишь?

— Я же иду! — дернул плечом Димка и направился к калитке.

Она открыла калитку и оглядела его с еще большим любопытством.

— Интересно… — протянула она. — А я Алена.

— Знаю, — буркнул Димка. Потом посмотрел на цветы, на малинник у изгороди, на деревья, на сам дом, показавшийся вблизи более внушительным и высоким. Спросил: — Здесь и живете, значит?

— Не нравится? — Алена подняла длинные, почти прямые брови: кажется, такой вопрос ее задел.

— Почему не нравится? Просто спросил. Нельзя, что ли, спросить?

— А ты бука, — примирительно улыбнулась Алена.

— А сама! — чуть снизу взглянул на нее Димка. — Что тебе «интересно»? Я — уссурийский тигр, да? Дикобраз с колючками?

Димка сам удивился — что это его понесло! Еще и про кенгуру из Австралии хотел вспомнить.

— Ты не дикобраз с колючками, — засмеялась Алена. — Ты — ёршик. У ёршика тоже колючки, но поменьше. А «интересно» потому сказала, что мне в самом деле интересно. Ты же мне… ну, родня, что ли. Брат. А я тебе — сестра. Старшая сестра.

— Я должен, значит, тебя слушаться?

— Как хочешь, — улыбнулась Алена. — Если мне что-то дельное говорят, я слушаюсь. Только спасибо говорю. И тебе скажу. Если будет за что, — добавила она.

Димка не знал, что возразить. Вроде, нормальные отношения.

— Так что, заключаем мир? — спросила Алена.

— Давай.

Она протянула руку, и Димка почувствовал: рука у Алены твердая, сильная.

— Что тебе показать? Цветы покажу.

Босыми загорелыми ногами Алена привычно ступала по траве, между кустов. На ходу подняла упавший стебель с цветком, в нескольких местах вырвала сорную траву. Объясняла, какие это цветы, когда сажала, сколько времени будут цвести.

— А зачем так много цветов? — спросил Димка.

— Разве плохо? — удивилась она. — Ведь красиво? Скажи: нравится тебе?

— Ну, красиво, — вынужден был признаться Димка.

— Не ну, а красиво! — сказала Алена. — Зачем опять колючки выставил! В дом хочешь зайти?

На крыльце у порога Алена ополоснула в ведре измазанную землей ногу и стала вытирать ее тряпкой. Димка посмотрел за дверь, на блестящие, крашеные половицы.

— И ты сними тапочки. Видишь, какой чистый пол. Втроем мыли.

— Втроем? — переспросил Димка.

— Да, и тетя Надя мыла.

— Моя мама?

— Удивился? — Алена весело наморщила нос. — Сама захотела. Папа говорил, что без нее управимся, а тетя Надя и слушать не стала. Схватила тряпку, — и давай мыть! На веранде вымыла, в спальне. Папа рассердился, хотел отнять тряпку, а тетя Надя — скорей во двор и за кадушку спряталась. Папа побежал туда, а тетя Надя водой его облила. Мы так смеялись!

Димка посмотрел на оживленное лицо Алены и нахмурился..

— Ты снова обиделся? — Алена взяла его за плечи и затормошила: — Дима, Дима! За маму обиделся?

— Ничего не обиделся.

— Не обманывай! Я вижу. — Алена вытерла тряпкой другую ногу и сказала: — А думаешь, мне не обидно было? Хочешь, признаюсь: когда папа познакомился с тетей Надей, я плакала. И жить не хотелось.

— Почему? — спросил Димка.

— Думала: он совсем меня забудет. Только и говорил о тете Наде, будто лучше, чем она, на свете никого нет. Сказала бы тетя Надя: достань солнышко — он бы полез доставать. — Алена вдруг улыбнулась и добавила: — А теперь и я бы полезла вместе с ним. Тетя Надя — замечательная. Мы подружились. Дочкой меня называет. Я иногда смотрю на нее и даже плакать хочется — так мне хорошо. И тете Наде у нас хорошо. Вот! А ты обиделся… Идем, покажу комнаты.

Димка снял тапочки и ступил босыми ногами на прохладные, гладкие половицы.

Первое, что его поразило — портрет. Очень большой, как развернутый газетный лист. С портрета на Димку смотрела мама. Его мама. Смотрела и улыбалась, держа у лица садовые ромашки.

— Узнал? — нетерпеливо и радостно посматривая на гостя, спросила Алена. — Хороший снимок папа сделал. А ромашки я посоветовала взять. Правда, оживляют фотографию?

Наверно, оживляют… Но Димка не думал об этом. Глядел на мамино лицо, в ее счастливые глаза, и невольно ревнивое чувство поднималось в нем: это она им улыбается, Сомову и Алене, здесь, в этом доме. Но окрепнуть возникшему в его душе ревнивому чувству и разрастись, как сорняку на грядке, вдруг помешал… стол. Этот стол, похожий на тумбу, квадратный, возвышавшийся посреди комнаты, не заметить было нельзя. А самое интересное: из дырки в столе росло дерево, упираясь ветками в потолок. Листьев на ветках не было: на одной висела люстра, на другой — клетка с желтой птичкой, на третьей — два разноцветных надувных шара.

— Это не все! — сдерживая смех, сказала Алена. — Папа с работы придет — еще кое-что покажет.

Во второй комнате стоял чуть ли не в половину стены громадный аквариум. Димка не поверил, когда Алена сказала — сорок ведер воды входит. И каких только рыб не было там! Стаями плавали. Красные, голубые, полосатые, черные с вытаращенными глазами.

— Это черные телескопы? — спросил Димка.

— Да. А ты откуда знаешь?

— Слышал, — уклончиво ответил он. — А кто хозяин этих рыб?

— Папа. И я помогаю. С ними много возни. Чистить, растения промывать, сортировать, менять воду…

— А мальки есть?

— Конечно. Вот отсажены. — Алена показала на две полки, заставленные небольшими аквариумами, где среди зеленых водорослей поблескивали совсем малюсенькие рыбешки.

— И черные телескопы выводятся?

— Наверно, — сказала Алена. — Это папа лучше знает. У него тут планы прямо наполеоновские. Сам расскажет. А почтовый ящик на калитке видел?

— Слепой не увидит! — сказал Димка.

— А надпись на ящике видел?

— Ну и что? — покривил он губы.

— Нет, ты заметил, что там написано?

— Ну и зачем это?

— Как зачем? Чтоб интересней было. Это я придумала. Сама!

— И ничего хорошего.

— Тебе, правда, не нравится?

— Правда.

— А может, опять ершики-иголочки показываешь?

— Ничего я не показываю! Ни у кого так не написано.

— А папа меня похвалил. Сказал, что остроумно.

— Мне не понравилось, — упрямо сказал Димка.

— А знаешь, Дима, ты на Яго похож.

— Какой еще Яго! — поморщился Димка.

— Петух у нас был. Папа так прозвал его. Ужасно коварный. Идешь, а он сзади крадется. Если засмотришься, не убежишь — в ногу клювом как долбанет! И ничего не боялся. Я рассердилась раз, палку взяла, иду, а он — ни с места. Я даже испугалась, палку бросила. Все равно, думаю, подстережет и отомстит. Лучше не связываться.

Хоть Алена и назвала Димку этим странным именем, но сам петух Димке понравился. И он обижаться не стал.

— А где этот Яго? Посмотреть бы.

— Убил кто-то. Прямо в голову попал. Наверно, из рогатки.

— Ого, такого Яго из рогатки! Кто же это? Силен!

— Да есть тут один, — Алена нахмурила строгие, длинные брови.

— Вы и кур держите?

— Конечно. Куры — такие интересные! И я ухаживаю, и папа. Новый насест им соорудил. И этот аквариум папа сам сделал…

— И ящик почтовый?

— Конечно! А кто же еще?

— Что ты все — папа да папа!

— Опять обиделся. Смешной! Он же и твой теперь папа.

— У меня есть отец, — сказал Димка. — Родной.

Алена вздохнула, сняла соринку с рукава, затянула потуже ленточку на толстой русой косе.

— Ты есть хочешь?

— Меня бабушка кормила.

Она посмотрела за окно.

— Тогда обождем, когда папа и тетя Надя придут… Скоро уже. Работа у папы раньше кончается, и он за тетей Надей в редакцию заходит.

Сомов

Мама и Владимир Иванович пришли вместе. Димка еще на улице их увидел — Алена показала. Сомову мама была чуть повыше плеча. Она держала его под руку и, улыбаясь, оживленно что-то говорила. Сомов в ответ кивал и с тревогой поглядывал на дом. В коричневом костюме, темноволосый, он не понравился Димке, показался похожим на медведя. Во дворе Димка совсем хорошо разглядел его: брови, как у Алены, длинные и прямые, широкий подбородок с ямочкой. И у Алены такая же ямочка.

Может, еще и оттого Сомов не понравился Димке, что он сразу же сравнил его с мамой. Мама — легкая, стройная, кудрявые волосы на плечах. А как улыбается, глаза какие красивые! Да нет никого лучше мамы!

Алена, словно маленького, взяла Димку за руку и повела на крыльцо — встречать. А Сомов будто и не удивился. Протянул Димке широкую, твердую руку:

— Приехал? Ну молодец! Давно бы нам познакомиться надо. А то по телефону — разве это знакомство? Наденька, а я таким и представлял его. Услышал голос по телефону и подумал: степенный человек, основательный.

— Он-то степенный? — Надежда Сергеевна приплюснула Димке нос. — Обожди, он тебе на руках тут будет ходить! Димка, будешь на руках ходить?

— Я пока не научился, — буркнул он.

— Поглядите, какой скромник! — засмеялась мама. — Не верьте. Это маска. Он делает сто кругов на велосипеде, забивает двадцать головокружительных голов, выпивает две кружки воды и снова бежит во двор, чтобы двадцать раз подтянуться на турнике!

В комнате, улыбнувшись, как и на большом портрете, мама спросила:

— Диковинный стол видел?

— Нет, — замотала косой Алена, — целиком еще не видел.

— Володя, покажи ему, пожалуйста, — попросила Надежда Сергеевна.

— Один момент, Наденька! — Сняв коричневый пиджак, Сомов остался в красной рубахе. — Фокус простой, — сказал он Димке. — Видишь стол?

— С деревом? Конечно.

— Отвернись на десять секунд.

Димка повернулся к маминому портрету, и от ее глаз, сахарных, сверкающих зубов ему стало весело.

— Готово!

И правда, стол диковинный — вдвое длинней сделался. Хоть десять человек садись.

— Еще раз отвернись.

Димка подмигнул маме на фотографии: чего это Сомов еще придумает? А тот, и верно, придумал — стол буквой «Т» выстроил.

Понравилось Димке:

— А еще можете?

— Запросто!

Теперь стол крестом развернулся. А потом из креста в огромный восьмиугольник превратился.

— Где вы такой взяли? — Димка с уважением посмотрел на стол и даже руками потрогал. Крепкий, не шелохнется.

— А вот. — Владимир Иванович поднял растопыренные пальцы рук.

— Сами сделали? — удивился Димка.

— Алена, — спросил Сомов, — с рыбками познакомила?

— Да. Мы сказали им «здравствуйте!», а они хвостиками помахали.

— Неужели в большом аквариуме сорок ведер воды помещается? — спросил Димка.

— На пятьсот литров рассчитан, — уточнил Сомов. — Но там кое-что еще доделать надо. Потом покажу тебе, на бумажке нарисую… А с Колей тоже познакомился? — Владимир Иванович пощелкал ногтем по прутикам клетки. — Кенар. Заслуженный артист улицы Топольной! По утрам поет свои арии.

Теперь Сомов уже не казался Димке похожим на медведя. Верно мама сказала — веселый, изобретатель. Только не совсем приятно было, что Владимир Иванович то и дело называет маму «Наденькой», будто она маленькая девочка: «Наденька, что у нас к чаю есть?..», «Наденька, сядь сюда, будет удобней». А маме нравится. Смотрит на него ласково, улыбается, до его большой руки дотронулась.

А сама — то на кухню, то на веранду. Все уже знает, привыкла, будто всегда тут жила. И Алена на месте не сидит. Вперед мамы старается.

За чаем, за разговорами и время как-то быстро пролетело, уже и вечер. Стали думать, где постелить Димке. Можно в комнате с аквариумами, можно и на веранде. Веранда застеклённая, просторная. У стены — верстак с тисками, но места все равно много.

Димка был на все согласен.

Пока обсуждали, вошла Алена и объявила, что поставила раскладушку на веранде.

— Утром солнце не мешает, — сказала она. — И не жарко.

— Вот это человек дела! — одобрила Надежда Сергеевна и легонько приобняла Алену. Та зарделась от смущения и побежала за простынями.

Мальки

Пока вели разговоры, пили чай, Димку и на сон потянуло. Видно, от впечатлений устал, от дороги, да еще садовым воздухом надышался. А лег на шуршащую, накрахмаленную простыню, одеялом укрылся — самое бы время и глаза сладко закрыть, только они почему-то не закрываются. Смотрел на еле видимые переплетения широких рам, на далекую звездочку, мерцавшую длинными ресничками. Вспомнилась Марина, и Димка подумал, что его письмо полетело в Крым самолетом. Конверт он давно купил в киоске «Союзпечати», самый красивый выбрал, и на нем было написано: «Авиа». Может, завтра и прочтет?.. Про бабушку тоже вспомнил: лежит с Дымочком на своей кушетке. А то и плачет… Про Алену подумал: вот не ждал, не гадал — сестра появилась. Но Алена хорошая, заботливая. Плохо, что нет петуха Яго. «Наверно, и меня бы стал клевать, — улыбнулся Димка. — Кто же его зашиб? Видно, есть у них тут враги. Рыжий грозился даже стекла побить».

И думалось о маме. Когда лег на раскладушку, она погладила его по щеке и шепнула:

— Я еще зайду. Если не уснешь.

Нет забыла… Своему дяде Володе улыбается. И Алену обняла, похвалила…

И вдруг посветлело на веранде — дверь открылась. Скрипнула половица. Он повернул голову — мама.

— Не спишь? — Она присела на раскладушку. — Представляю: в голове, наверно, крутятся, крутятся мысли. О чем думаешь?

— Обо всем.

— И обо мне?

— Ага.

— Как думаешь?.. Плохо? Что примолк?

— Почему? Хорошо думаю… Бабушку жалко. Одна там… Она мне рассказывала, как ты ангиной болела. Совсем маленькая. Чуть не умерла…

Мама вздохнула:

— Видишь, как настроена. А тоже могла бы жить у нас. Места достаточно. Три комнаты, веранда. Здесь и батареи поставлены. Владимир Иванович все приспособил. Газ. И ванная. Тебе нравится тут?

— Ничего… А он… все время тебя так называет?

— Наденька? — Голос мамы потеплел. — Тебе обидно, да?

— Будто ты маленькая.

— Так я маленькая и есть. Он же, видел, какой большой. И на шесть лет старше меня. Потому и зовет так. Не сердись, мой хороший, привыкнешь.

— А в лагерь я поеду?

— В лагерь захотелось?

— Ты же говорила.

— Да, путевка есть. Там тоже хорошо тебе будет. Мы все в гости приедем.

— Мама, а ты кого больше любишь — дядю Володю, меня или Алену?

— Ох, и глупыш ты, Димка! Всех вас люблю. И тебя люблю, губошлепик мой, ревнивец сердитенький! Закрывай глаза. Разговорила тебя — теперь не уснешь.

Обдав Димкино лицо теплом своего дыхания, мама поцеловала его и тихонько вышла.

А Димке все равно было обидно. Только одного его всегда любила, а теперь — всех. Даже и Алену. Будто сто лет ее знает…

Разбудил Димку кенар Колька. «Заслуженный артист улицы Топольной» заливался такими длинными, переливчивыми трелями, будто и в самом деле изо всех сил старался для большой, благоговейно внимавшей ему аудитории.

А где же аудитория? Послушал Димка — вроде и дома никого нет. Он встал, прошел в комнату. Кенар, склонив набок желтую, точеную головку, поглядел на него черным зрачком и снова залился: обрадовался новому слушателю. В другой комнате — тоже пусто, одни рыбы плавают в своих зеленых водах. В коридорчике была еще дверь. Димка несмело постучал — молчание. Открыл дверь — никого. Шкаф, мамино платье на стуле, широкая тахта застелена голубым покрывалом с кисточками.

Ну, мама и дядя Володя ушли на работу, ясно. А где Алена? Вышел на крыльцо — и в садике нет. В углу, за сарайчиком, отгороженным высокой сеткой, белые куры ходят, червяков ищут.

Димка умылся, пошел в комнату к рыбам. Что-то доделывать дядя Володя собирается. А что? Все сделано. Вон и лампа длинная наверху, и воздух из камешка пузырьками вверх бежит. Может, о мальках говорил? Какие-нибудь удобства сделать, чтобы росли скорей? А много-то их! Куда же дядя Володя девает мальков? Тоже, как и отец, продает? Наверно. Вон какие деньги отец получил! Шубу хотел покупать. Мотоцикл с коляской… Может, и цветы они продают?.. А мама-то влюбилась, не насмотрится на него. А отец что, не человек разве? Почему она так о нем?.. Может, и не он один виноват, что несчастным стал.

И бабушка там одна. Сидит с Дымком, ждет…

Куда же Алена девалась? В юннатский кружок пошла? А дом-то не оставишь открытым.

Димка вышел в палисадник и стал смотреть на улицу. Двое каких-то ребят прошли. А вон и рыжий опять на велике катит. Димка чуть подался за куст — не хотел, чтобы тот придурок видел его: еще заорет, что в чужой сад забрался!

Рыжий скрылся, а тут и Алена показалась. В магазин ходила: бидон в одной руке, сетка с хлебом — в другой.

— Уже встал? — входя в калитку, спросила она.

— Давным-давно.

— Не придумывай. Я всего пятнадцать минут ходила.

— Это по каким таким часам?

— По обыкновенным.

— А по электронным если посмотреть, то полчаса тебя не было.

— Ну, может, двадцать минут, — с улыбкой согласилась Алена. — Ждала, пока хлеб сгрузят. Пойдем есть. Молока свежего купила.

— Я домой пойду, — насупившись, сказал Димка.

— Сейчас?

— Видишь: уже собрался. Тебя жду.

— А хлеб теплый-теплый…

— Там бабушка одна, — не поднимая глаз, сказал Димка. — Я пошел.

— А вернешься когда?

— Не знаю… Я ведь там живу. Только посмотреть приходил.

— Привет бабушке передавай, — грустно сказала Алена. — И котику вашему.

— До свидания, — сказал Димка и вышел за калитку.

Скучно

Прежде всего Димка заглянул в почтовый ящик. И сердце забилось: все три кругленькие окошечка белым светились. И хотя нередко видел такое — две газеты по их адресу приносят и журналы, а все равно заволновался. Мигом взлетел на свой этаж. Он не успел повернуть ключ в замке — бабушка открыла. А Димка, вместо того, чтобы слово ей сказать, кивнул, схватил в передней с гвоздика ключ от ящика и снова поскакал вниз.

Напрасно волновался — одни лишь газеты. Он и потряс их, и развернул — нет письма.

А уже после этого, опять зайдя в квартиру, он и на бабушку посмотрел, и улыбнулся чуть смущенно и виновато.

Перед внуком Елена Трофимовна не таилась про все выспрашивала подробно — не забыл ли чего. И какие удобства в доме, и комнат сколько, и какой из себя этот Сомов… Настоящий допрос учинила. А Димка-то считал, что и разговору на пять минут. Целый час просидели. Он рассказывал, рассказывал язык устал.

Вот сколько впечатлений накопилось за короткое время в новом мамином доме.

Про чистые полы Димка не хотел говорить — как-то случайно вышло. А бабушка из-за полов сильно расстроилась. Так вздохнула, что кот на нее оглянулся.

— Что же это, Димочка, выходит — в домашнюю работницу превратилась? Диплом, значит, у нее, работа ответственная, а там — полы моет! Эх…

И Димке вчера обидно стало за маму, но сейчас, слушая бабушку, поддакивать ей почему-то не захотел. Наоборот, начал уверять, что маме это совсем не трудно, ведь они все втроем мыли. А чего же ей там барыней ходить! И вообще, не надо ее жалеть — маме там нравится, и она веселая.

Бабушка то ли не поверила внуку, то ли ей хотелось думать, что дочери плохо и неуютно в новом доме, только запечалилась она больше прежнего, а потом и под глазами рукой вытерла. И любимец ее, усатый Дымочек, загрустил, долго-долго смотрел в окно своими выпуклыми, зелеными глазами с узкими щелочками зрачков.

Димке скучно с ними стало. Взял мяч и пошел во двор — в футбол думал поиграть. А с кем играть? Во дворе и ребят-то никого не осталось. Кто в лагере, кто в деревне… Да мало ли где — самый разгар летних каникул.

Хорошо хоть Сережка из седьмой квартиры, у которого панаму на реке унесло, подвернулся. Побегали с ним, размялись немножко. Но какой интерес с третьеклассником гонять мяч? Обвести его — запросто, а в ворота станет — тоже смех: почти каждый мяч пропускает. Надоело Димке — пошел домой.

Пообедали с бабушкой. Она еще поинтересовалась, где спал внук, не озяб ли? Он сказал, как было: спал хорошо, простыни глаженые, не озяб. А бабушка снова расстроилась:

— На раскладушку положили! Другого места не нашли!

— Я сам захотел. Мне и в комнате предлагали, на кровати. А на раскладушке — красота! Была бы здесь такая, я бы всегда спал на ней!

Не понимает бабушка. Чем лучше ей рассказываешь, тем грустней становится.

Димка в телепрограмму заглянул. И там ничего интересного. Пятый час. Скоро мама придет. Только придет не сюда.

Как неприкаянный, побродил Димка по квартире и сказал:

— Ба, ладно, я опять туда поеду? Дядя Володя что-то про рыб обещал рассказать.

— Что ж, — проговорила Елена Трофимовна, — поезжай… Я вот пирожков с малиной испекла. Надюша их любит, отвези.

Рекордсмен

«Очень серьезный и положительный человек» Алена даже подпрыгнула от радости, увидев на другой стороне улицы Димку.

— Тетя Надя! Дима идет! — крикнула в открытое окошко.

Тотчас из дома выбежала Надежда Сергеевна, раньше Димки оказалась у калитки. Конечно, если бы Димка поспешил, он быстрей мамы успел бы. Но зачем торопиться?

Димка шел к дому обычным, неторопливым шагом. Но стоило маме обнять его, поцеловать, будто не видела целый год, и он почувствовал, как в горле запершило. Однако пересилил себя, вида не подал. Протянул пакет с пирожками:

— Бабушка прислала. Ты ведь любишь с малиной. И ты ешь, — взглянул на Алену. — Твое печенье бабушке понравилось. Думала, что из магазина…

Этому приходу Димки все почему-то обрадовались больше, чем накануне. Владимир Иванович, копавший во дворе яму, отбросил лопату и, когда Димка передал матери пакет с пирожками, широко размахнулся и грохнул рукой по Димкиной ладони. Тот даже присел от страха. Только чего испугался-то! Огромная рука дяди Володи тихо, почти ласково опустилась на его ладонь.

Через пять минут Димка уже знал, для чего предназначена яма.

— Ты же о турнике страдал, — сказала Надежда Сергеевна. — Вот папа и сделает тебе.

«Папа» она сказала нарочно. Димка понял это и чуть смутился. Но турнику был рад. Тотчас принялся помогать копать ямы. Потом они с дядей Володей укрепили в ямах столбы, утрамбовали землю, приспособили сверху железную трубу. Через час спортивный снаряд был готов.

Димка думал, что дядя Володя раз двадцать подтянется — такой здоровый, — но не тут-то было! Лишь пять раз вынес Сомов свою крупную голову над перекладиной, а потом сказал, отдуваясь:

— А когда-то умел… Надо спортивную форму восстанавливать.

Димка тоже подтянулся пять раз. Больше не захотел — не позорить же дядю Володю.

Алена четко, как на уроке физкультуры, подпрыгнула, ухватилась за перекладину и по всем правилам трижды выполнила упражнение.

— Мне теперь? — с испугом спросила Надежда Сергеевна.

— А что поделаешь — надо. — Дядя Володя под одобрительный взгляд Димки чуть обхватил маму за талию и легко, как девчонку, приподнял вверх.

Мама повисла на турнике. Но дальше… она и ногами дрыгала, и голову тянула — ничего не получалось. Надежда Сергеевна спрыгнула на землю и даже не сконфузилась — просто очень удивилась:

— Никогда не думала, что я такая… тюлениха.

— Наденька, все поправим, — успокоил Владимир Иванович. Дело в тренировке… А пока рекордсменом объявляется Дима.

— Но и вы пять раз подтянулись, — скромно напомнил тот.

— Э, нет, не проведешь! — подмигнул дядя Володя. Запас силенок у тебя еще был. Для рекорда хватило бы.

Димка не протестовал: хоть и небольшой рекордсмен, но все-таки…

— Спортсмены-рекордсмены, — сказала Надежда Сергеевна, — марш ужинать. Будем сил набираться, бабушкины пироги есть.

Крокодил

За чаем дядя Володя снова намекнул, что есть, мол, у него идея относительно большого аквариума. Алена мимо ушей это пропустила — с чайником опять на кухню побежала, и мама не стала расспрашивать. А Димка сразу уставил на Сомова настороженные, любопытные глаза.

— А какая, дядя Володя, идея?

— Потом, Дима, — сказал Сомов. — Потом.

И вот дядя Володя повел Димку, как самого нетерпеливого, в комнату, где стоял аквариум. Хотя за окном было светло, заходящее солнце золотило верхушку яблони со скворечником, но дядя Володя включил у задней стенки аквариума длинную лампу, и все подводное царство заиграло яркими, сочными красками. И рыбам свет лампы понравился — засуетились, принялись гоняться друг за дружкой, зеркальной чешуей заблестели, красными и голубыми плавниками.

— Здорово! — восхитился Димка.

— Ничего особенного. Вот крокодила хочу сделать. С хвостом, с глазами и чтоб пасть зубастую раскрывал.

Димка представил на дне аквариума крокодила. Засмеялся:

— Он всех рыб поглотает!

— А мы с тобой мирного крокодила сделаем.

Он так и сказал: «Мы с тобой». Димка с недоверием посмотрел на Сомова.

— А что… я тоже буду делать?

— Разве не хочешь помочь?

— Помочь? Я не умею… Чего-нибудь подержать?

— Ну, на это и тиски есть. Видел на веранде верстак? А тиски на нем видел?.. Вот они и подержат.

— А мне чего тогда делать?

— Работы много… Всякой работы, — глядя на желтый песок на дне аквариума, задумчиво проговорил Сомов. — Лапы крокодилу сделать — с когтями. Туловище: мы туловище из отдельных частей сделаем, чтобы гнулось во все стороны. Голову, конечно. Это самое главное. И чтобы пасть раскрывалась.

— Как же она будет раскрываться? — спросил Димка. — Моторчик специальный приделаете?

— В том-то и секрет, Дима, что без моторчика. Другой принцип.

— А какой?

— Пневматика. Слышал такое слово?

— Нет.

— Воздух то есть. Вон он бежит. Компрессор его подает, моторчик то есть. — Сомов показал на компрессор, стоявший сбоку аквариума, на струйку блестящих пузырьков воздуха, выпрыгивающих из-под камня и несущихся кверху. — Почему он бежит? Как ты думаешь?

Димка почесал в затылке: а правда, почему?

— Легкие они, — наконец догадался он.

— Точно, — удовлетворенно сказал Сомов, — легкие. На этом принципе и вся идея. Раз легкие и быстро бегут, значит, есть у них достаточная подъемная сила. Ты сейчас на турнике подтягивался, тоже силу затрачивал. Правильно?

— Затрачивал, — довольный, что сообразил о пузырьках, сказал Димка.

— Вот и надо заставить пузырьки работать. А как заставить?

Димка снова полез рукой в лохматый затылок, но это не помогло.

— И я не сразу додумался, — сочувственно сказал Сомов. — Пузырьки надо крокодилу в пасть направить. Как наберется их достаточное количество, так они верхнюю челюсть со страшными зубами и откроют. А сами выскочат. Пусть дальше работают — воду насыщают.

— Здорово придумали, — заулыбался Димка. — Пузырьки выскочат, а челюсть снова — хлоп! — И Димка быстро закрыл рот, даже зубы цокнули.

— Вот именно! — оживился Сомов. Все правильно. Теперь понял принцип?

— Ага! — стараясь не засмеяться от радости, сказал Димка.

Но у дяди Володи был еще один вопрос:

— А как сделать, чтобы челюсть легко открывалась?

Это Димка сразу придумал:

— На гвоздике. Как вертушка. Или дверь. Я дверь могу одним мизинцем открыть.

— А знаешь, Шустров, — серьезным голосом сказал Сомов, — с тобой можно работать. Вполне мог бы взять в бригаду.

— В какую бригаду?

— Да это я к слову, — улыбнулся дядя Володя. — Потому что соображаешь. А бригада в нашем инструментальном цехе… Значит, согласен помогать делать крокодила?

— Ну… согласен, — не очень уверенно ответил Димка.

— Я тут кое-что уже начал… Идем, поглядим.

Они прошли на веранду, и Сомов с натугой выдвинул ящик верстака. Заглянул Димка в ящик — глаза разбежались. Молотки, клещи и кусачки всяких размеров, отвертки, напильники. И на каждом — гладкая ручка. Все лежит в порядке, протертое. А в коробочках — сверла, винты, гайки, шайбочки. И еще что-то, чего Димка никогда и не видывал.

Из другого ящика Сомов достал картонную коробку, где лежали прозрачные прямоугольнички зеленого цвета. Это, объяснил дядя Володя, и будет туловище крокодила. Но сначала каждую дольку надо обработать и дырочки просверлить, чтобы потом скрепить дольки между собой. Это Димка быстро понял, и раз дядя Володя попросил его помогать, то ему захотелось тут же приняться за дело. Сомов возражать не стал, даже похвалил: с таким, мол, помощником недели через две закончат крокодила.

— А глаза какие у него будут? — спросил Димка. — Тоже зеленые? Или черные?

— Что-нибудь поярче бы… — сказал Сомов и потрогал свой подбородок с ямочкой. — Может, синие?

— А если красные?

— Вот, это в самый раз! — обрадовался Сомов.

Димка живо представил себе зеленого крокодила с красными глазами, то и дело открывающего страшную зубастую пасть.

— Ой, красивый будет! Все рыбы приплывут смотреть!.. Дядя Володя, — взяв легкую заготовку, спросил Димка, — ее в тисках надо зажать?

— Давай вставлю.

— Дядя Володя, я сам.

— Ну сам, так сам.

Димка туда и сюда повернув блестящий штырь с шариками на концах, расширил щель тисков, вставил зеленый прямоугольничек и крепко зажал его.

— Все правильно, — наблюдая за помощником, сказал Владимир Иванович. Потом выбрал в ящике широкий напильник с ручкой и подал Димке. — Вот с этого боку опили немного. Сильно не нажимай. Это оргстекло. Мягкий материал.

Димка и сам видел, что не железо, не та дурацкая труба, которую они с Любчиком пытались перепилить. Потому Димка и не боялся сейчас, что может опозориться. Он принялся быстро пилить, и сразу же на тиски и на пол посыпались опилки, мелкие и белые, как манная крупа, какую бабушка засыпает в молоко.

— Ничего, подметем, — сказал дядя Володя. — Ты не спеши. Устанешь, да и точности не будет. Смотри: с углов много опилил, а середина горбатая. Старайся напильник водить ровно, не дергай.

Димка очень старался. В конце концов ему удалось довольно сносно опилить заготовку. С другой стороны принялся.

И дядя Володя работал: он шилом намечал места в заготовках, где сверлить дырки.

— Готово! — радостно сказал Димка. Чего еще делать?

— А помнишь, какая у крокодила спина?

Живого страшилища Димке видеть не приходилось — только на картинках да в передаче «В мире животных». Но вспомнил: не гладкая спина, в буграх.

— А как выпиливать? — спросил Димка.

— Сообрази.

Не меньше минуты Димка смотрел на зеленую заготовку. И придумал:

— Уголком пропилю. Вот тут. А потом — поперек, крестиком.

— У тебя что, пятерка по труду? — удивился Владимир Иванович. — На уроках труда чем занимались? К тискам подпускали?

— Нет, мы конверты в классе клеили. А в мастерскую нас не пускают. Я просто так заходил. Посмотреть.

— Что ж, голова у тебя, в общем, варит, — сказал Сомов. — Руки бы еще научить… Ну это не в один день. Ладно, давай, как наметил, так и пили. Бугры должны получиться не хуже, чем у настоящего крокодила.

На веранду заглянула Надежда Сергеевна.

— О-о, — протянула она и покачала головой. — Трудовое соревнование в разгаре! И когда ваш крокодил сможет продемонстрировать свои прелестные зубы?

— А глаза у него будут красные! — сообщил Димка.

И Алена выглянула из-за плеча Надежды Сергеевны:

— Всех пускают?

Димка не знал — должны ли здесь присутствовать посторонние. Но дядя Володя приветливо повел рукой:

— Пожалуйста. Но пока — ничего интересного. Вот когда сделаем…

— Алена, — сказала Надежда Сергеевна, — не будем мешать мужчинам. Наберемся терпения.

— Не будем, — кивнула та. — Тетя Надя, хотите посмотреть мою любимую курочку?..

И Димка с охотой взглянул бы на ее любимую хохлатку, но у них дело поважней. Он сам выбрал в ящике напильник — не плоский, каким до этого работал, а треугольной формы. Как раз таким и пропиливать бороздки.

Но, видно, перехвалил его дядя Володя. Никак не получалась у Димки ровная бороздка. А начал пилить рядышком вторую и понял, что испортил заготовку. Он покраснел, губу закусил.

— Да, — сказал дядя Володя, — напартачил немножко… Торопишься, Дима… Вот погляди, как надо.

Он в несколько взмахов почти сравнял косые Димкины огрехи и точными экономными движениями пропилил ровную, как по линеечке, бороздку. За ней — вторую, третью.

Димка и дышать почти перестал.

А дядя Володя посмотрел на него, усмехнулся и шутливо сказал:

— И опустил Шарик хвостик… Это собака у нас была, — объяснил он. — Шарик. Залает на кого не нужно, крикнешь ему: «Нельзя!» — он и умолкнет, опустит хвостик… Чего расстроился? И ты научишься. Может, настанет время — еще я к тебе приду, удивляться стану. Может, большим мастером будешь… Надо бы на завод тебя сводить. Не был на заводе?

Димка отрицательно помотал головой.

— А что сразу не получается — не бойся. Это глаза боятся, а руки делают. Даже испортят — не беда. Они же и выручат. Рука, Дима, это такая вещь удивительная… — Дядя Володя посмотрел на свою руку. — Вся человеческая жизнь держится на рабочих руках.

И Димка с уважением посмотрел на большую руку дяди Володи, потом перевел взгляд на свою. Его-то маленькая, не много пока умеет. Если бы не исправил дядя Володя — хоть заготовку выбрасывай. Ну ладно, учиться, так учиться.

Димка старался изо всех сил. Напильник вел осторожно, не торопясь, и все смотрел, чтоб он не косил, шел ровно.

И не испортил. Не так, правда, вышло, как у дяди Володи, но все-таки получились бугорки.

И Сомов посчитал, что работа сделана неплохо. Дал Димке полоску мелкой-мелкой шкурки, бугорки велел округлить.

Справился Димка и с этим. Вынул из тисков зеленый кусок «крокодиловой спины», сам залюбовался.

— А боялся, что не получится!

Разохотился Димка, опять зажал в тисках новую заготовку.

Ложка

В одиннадцатом часу приоткрылась дверь на веранду и вошла Надежда Сергеевна — хотела сыну ласковое слово шепнуть. А он и головы не повернул. Подошла на цыпочках — спит ее работник, а в руке зажата зеленая деталь с бугорками.

Надежда Сергеевна вернулась в комнату, сказала Сомову:

— Ты и есть волшебник. Что с Димкой-то сделал!

— Хороший он у тебя. Да, Надюша, отличный у нас с тобой сын!..

А Димка таких хороших слов о себе и не слышал — спал.

Утром проснулся от боли — что-то в бок колет. Пощупал рукой и улыбнулся — еще бы, крокодиловы шипы в ребра уперлись!

Снова все на свете проспал. Мамы и дяди Володи нет, Алена, хотя и дома, но встала, видно, давно: почти все свои цветы успела полить.

Димка снял простыни, сложил раскладушку и выдвинул тяжеленный ящик с инструментом.

В тот день он обточил еще пять заготовок.

Димка и еще бы помахал напильником, да расцарапал палец. Небольшую ранку Алена смазала йодом, а потом выжала на царапину желтую каплю клея из тюбика и размазала аккуратно:

— Пусть засохнет. А руку повыше подними.

К приходу мамы и Сомова ранка совсем перестала болеть. Дядя Володя осмотрел царапину и сказал:

— С техникой безопасности плоховато знаком. Если бы все у нас на заводе так работали — программу не с кем было бы выполнять.

— Конечно, — согласился Димка. — Я осенью три месяца с черным ногтем ходил. Гвоздь молотком забивал.

— Видишь, — усмехнулся Сомов, — молотком раз ударил — и три месяца. А у нас пять тысяч человек на заводе. И каждый день у станков, с инструментом.

— А вы чего там делаете на заводе? — спросил Димка.

— Как и везде — работаем.

— И чего работаете? Железки точите?

— Нет, Дима, там дела посерьезней. Вот скажи: большая наша страна?

— Еще бы! Самая большая.

— И что всего нужней для такой большой страны?

Будто и простой вопрос, а не ответишь сразу. Что нужней?

— Мам, — спросил у матери Димка, — а ты знаешь, что самое важное для нашей страны?

— Что?.. — Мама обозначила тонкую морщинку на лбу. — По-моему, хорошее настроение.

— Согласен, Наденька, — улыбнулся Сомов. — Но хорошие, надежные дороги для большой страны очень и очень нужны.

— Да, и я так считаю, — с готовностью кивнула Надежда Сергеевна.

— Бельгия, например, — продолжал Владимир Иванович. — О Люксембурге и не говорю — такую страну пешком за неделю обойдешь. А у нас…

— И года не хватит, — сказал Димка.

— Боюсь, и всей жизни не хватит… Понимаешь теперь, как нужны хорошие, современные дороги? Вот наш завод и выпускает некоторые машины для строительства дорог. А ты говоришь — железки!

— Я ведь не знал, — сконфузился Димка.

За ужином снова зашел разговор о технике, о машинах. Взглянув на притихшего Димку, Сомов пододвинул к нему ложку и спросил:

— Ну, а как вот эта вещь сделана, ты себе представляешь?

Димка взял ложку и с чрезвычайной внимательностью, будто никогда раньше такой вещи в руках не держал, исследовал ее.

— Берут железо, — с серьезным видом начал он, — обрезают вот так, потом ручку делают, потом вырезают чем-то углубление… — Заметив, что дядя Володя с трудом сдерживает смех, Димка замолчал, поморгал глазами и растерянно спросил: — А что, не так?

— Володя, — сказала Надежда Сергеевна, — напрасно улыбаешься. К сожалению, я и на этот счет имею довольно смутное представление.

— Папа, я тоже не знаю, — строго сказала Алена.

— Милые вы мои, — улыбнувшись, проговорил Сомов. — Придется устроить для вас экскурсию хотя бы на наш завод… А этот с детства знакомый вам предмет, — поднял он ложку, — изготовляется одним ударом штампа. А штампы самого разного назначения изготовляются в нашем инструментальном цехе.

— Что ж, — сказала Надежда Сергеевна, — охотно принимаю предложение. Мне как газетчику вообще-то непростительно не знать этого… Как-нибудь выкроим время и сходим.

После ужина Димка сказал дяде Володе, что хочет еще немного поработать. И показал детали, которые сделал днем. Сомов осмотрел их, похвалил.

— Дядя Володя, — сказал Димка, — а мне на завод с вами можно?

— Ну, это не проблема. Было бы желание.

— Дядя Володя, а завтра?

— Что, прямо завтра и хочешь? Только ведь вставать надо рано.

— Я встану! — обрадовался Димка.

Завод

Работа на заводе у дяди Володи начиналась в восемь утра. А у мамы — на час позже. Но из дому они выходили вместе. Глядя, как они дружно шагают рядом, Димка, не отпускавший маминой руки, подумал, что мама просто не хочет расставаться с дядей Володей, хотя в трамвае Надежда Сергеевна, смеясь, говорила, будто за то время, пока сидит утром в редакции одна, успевает сделать больше, чем за весь день. А может, и на самом деле так было. Димка не раз заходил к маме на работу и видел, сколько там бродит людей — двери не закрываются. То и дело трещит телефонный аппарат, кто-то о чем-то рассказывает, а другой сидит с листками в руке и ждет, когда на него обратят внимание. Мама говорила, что пишет статьи дома, а там только разговаривает и набирается мыслей. Интересная у нее работа — целый день разговаривать и набираться мыслей.

Перед длинным мостом Димка и дядя Володя вышли, а мама поехала на другую сторону реки, в редакцию.

Завод был от остановки в пяти минутах ходьбы. К зеленой проходной с тремя распахнутыми дверями шло много народа. И трамваи, и тролейбусы, и маршрутки, и автобусы беспрерывно пополняли людской поток. Димка подумал: как на стадион идут, футбол смотреть.

За те пять минут дядя Володя раз десять кивнул. Многие, видно, знали тут слесаря Сомова. Иные еще и улыбались:

— Помощника ведешь?

— Хочу завод сынишке показать.

Димке было лестно, что и на него обращают внимание. И приятно было, что дядя Володя его называет «сынишкой». Что ж, разве не так? Конечно, жалко, что нет у дяди Володи «Жигулей», как у Бориса Аркадьевича. Да ничего не поделаешь. Зато вряд ли сумел бы выдумать Борис Аркадьевич такой стол, как у них дома. И зеленого крокодила, наверно, не придумал бы.

За руку дяди Володи Димка держался даже крепче, чем за мамину. Тут и потеряться ничего не стоит.

В проходной, у железной вертушки, крутившейся как карусель, Владимир Иванович вынул пропуск, показал его пожилому вахтеру в фуражке:

— Максимыч, сынишка со мной.

— Понятно, товарищ Сомов, — разрешающе поднял руку вахтер.

Карусель приняла их, повернулась и скрипнула на прощание.

— Ну, — сказал Сомов, — в прессовый цех пойдем — глядеть, как ложки делают?

— Идемте, — согласился Димка.

— Сейчас… предупредить надо… Дима! — крикнул Сомов и догнал парня баскетбольного роста. Что-то сказал ему, вернулся и снова взял Димку за руку.

— Вот это Дима! — удивился тот. — Как баскетболист в сборной СССР.

— И наш Дима — в баскетбольной команде, — с улыбкой сказал дядя Володя. — До игрока сборной ему, правда, далековато, но будем надеяться. Еще молодой, а рука меткая.

Димка полагал, что на заводе одни железки кругом, а шагали они мимо цветника, который был раз в десять больше, чем у Алены. Еще и круглый фонтанчик виднелся неподалеку — брызгал высокими, рассыпчастыми струями.

Но вошли они в ворота длинного, приземистого здания, и Димка, действительно, очутился в царстве грохочущего, стучащего, ухающего, раскаленного железа. Если бы не дядя Володя, без страха вступивший в это огнедышащее скопище машин, то Димка один вряд ли рискнул бы пойти дальше.

У высоченной, богатырского вида махины с крутящимися где-то наверху зубчатыми колесами Сомов остановился. На раскаленную до малинового цвета и пышущую жаром болванку то и дело с шумом опускался тяжеленный молот; двое рабочих в брезентовых куртках и рукавицах длинными клещами туда и сюда подвигали болванку, поворачивали на бок, и она прямо на глазах у изумленного Димки худела, вытягивалась.

— Кузнечный молот, — наклонившись к Димкиному уху, громко сказал Сомов. — Триста тонн усилие.

Димка не знал, много это или мало, — триста тонн, просто смотрел, и в карих глазах его бледно светилась отраженная искорка малиновой, похудевшей болванки.

Сомов тронул Димку за плечо, и они двинулись мимо других, глухо и с содроганием ухающих молотов к прессовому участку.

А там рвали воздух долгие пулеметные очереди разнокалиберных прессов. Одни, как дятлы, клевали стальными носами крепкие полосы железа, гнули и вытягивали его, другие с яростью пропарывали этими своими носами железо насквозь, и после ужасающей силы их ударов на полосе ровным рядом тянулись пустые квадраты, круги, восьмерки.

Димке хотелось зажмуриться. Кругом стучало, лязгало, било в уши плотной волной трескучего шума.

Но продолжалось Димкино оцепенение недолго. Приободрила его смешливая девушка в красной косынке. Она сидела на высоком стуле за прессом, который громоздился перед нею серым исполином, и, будто играючи, двигала рычагами. Девушка не боялась, не трепетала перед этой силой, а наоборот, даже посмеивалась и что-то напевала про себя. Она еще и на Димку успевала взглянуть, показать в улыбке белые и ровные, как у Марины, зубы.

И не только белозубая девушка чувствовала себя тут хозяйкой. Спокойно сидели за прессами и другие женщины, и молодой чубатый парень с острыми, как шильца, кончиками усов.

— Это, — снова наклонившись к Димке, чтобы тот лучше слышал, сказал Сомов, — и есть прессовое хозяйство, о котором вчера говорили. А на каждом прессе — штамп. Только они не ложки штампуют, а тысячи всяких деталей для дорожных машин. Понял теперь?

— Понял, — громко сказал Димка.

— Не страшно?

— Нет! — Димка решительно замотал головой.

— Ну, пошли к нам, в инструментальный, там потише. Да и пора мне, работа не ждет.

— Ага, — кивнул Димка и оглянулся еще раз на девушку в косынке. До чего же ловко работает! Сидит на высоком своем стуле, как волшебница. Снимет маленькую ногу с педали, и пресс замирает, ждет команды. Вставит девушка новую полосу, надавит туфелькой на педаль, и опять заклевал, застучал послушный великан-помощник.

Димка улыбнулся на прощание хозяйке пресса и взял Сомова за руку.

Вновь пошли мимо фонтана, мимо цветника.

— Интересно было? — спросил дядя Володя.

— Очень, — нисколько не лукавя, ответил Димка. — Я и не знал, как все это делается.

— А теперь на мою работу посмотришь.

В просторном инструментальном цехе по сравнению с прессовым была, как показалось Димке, полная тишина. Ну где-то заурчало, стукнуло, пробарабанило — это же ерунда. А в том месте, где у высоких окон стояли покрытые железом верстаки с узкими абажурчиками раздвижных ламп, с привинченными тисками и всевозможным инструментом, было совсем тихо.

Димка сразу приметил высоченного тезку-баскетболиста, который стоял у точила. Яркие искры желтым веником летели под его длинные ноги.

Дядя Володя прошел к тискам, подставил к стулу табуретку и показал Димке, чтобы садился.

Димка сел, оглядываясь с любопытством. Баскетболист все еще расцвечивал зеленую стену ярким фейерверком летящих искр.

— Дядя Володя, а что вы будете делать?

— Как всегда — работать, — скупо улыбнулся Владимир Иванович и положил на верстак целый набор напильников, молоточек, раздвижную линейку, которую он мудрено назвал штангенциркулем. И еще какие-то стальные брусочки, пружины. Тут же разложил и розовый чертеж со множеством линий, кружков, стрелок, цифр.

— Трудная у вас работа, — почтительно глядя в чертеж, сказал Димка.

— Да, голову иной раз приходится поломать.

— А зачем ломать? — спросил Димка. — Здесь же все нарисовано.

— Это, Дима, нарисовано, что нужно сделать. А вот как сделать? Можно недели две провозиться, а можно, если поразмыслить хорошенько, и в неделю управиться.

С этим Димка не мог не согласиться. Ясно: если ему, например, поручить сделать эту штуковину, то и два года без толку просидит. А дядя Володя на то и мастер: посидит, покумекает, да и придумает. Конечно, придумает! И Димке стало радостно, что у него появился такой умный, все умеющий друг. А что «Жигули»? И на трамвае быстро доехали. Машину надо еще где-то поставить, запереть, да волнуйся потом — вдруг украли?

Димке даже захотелось к плечу дяди Володи слегка привалиться, но застеснялся, и потом — нельзя же мешать.

— Дядя Володя, можно, я там похожу?

— Ну походи, посмотри. Не заблудишься?

Димка принял это как шутку. Хотя, если далеко зайти, где станки негромко шумят, рабочие ходят, то, может, сразу и не сообразишь, в какую сторону возвращаться.

Погулял Димка, а потом оглянулся издали на склонившегося у верстака дядю Володю, на его широкую спину в синей спецовке, и как-то неудобно Димке сделалось. Тот сидит, голову ломает, вот уже и молоточком стучит. Работает. А он, Димка, гуляет.

Вернулся Димка, понаблюдал несколько минут, как дядя Володя на гладком, будто зеркало, стальном брусочке малюсенькие крапинки тонким молоточком да острым гвоздиком метит, и так самому захотелось что-нибудь делать, что даже ладони зачесались.

Когда дядя Володя закончил затейливый узор из крапинок, положил серебристый молоточек, Димка сказал:

— Дядя Володя, я тоже хочу работать.

— Ну что ж, — не удивился Сомов, — вот свободные тиски рядом. Здесь Климов работает, слесарь. Большой мастер. Он сейчас на крымском солнышке греется, в отпуске. Ящик его заперт, ну да у нас и своего инструмента достаточно… Только что же тебе поручить?

— А нету чего попилить? Я один раз трубу для турника хотел отпилить, и не получилось. Вы меня научите, как надо. Я попробую. И тиски такие крепкие тут. — Димка потрогал прохладное, массивное железо тисков слесаря Климова.

Дядя Володя достал ножовку, подобрал на полу болт с истертой резьбой, зажал его в тисках и объяснил, как надо пилить.

Вроде, и в тот раз Димка делал все так же, но то ли пила была у Любчика не такая, то ли, обтачивая заготовки для крокодила, чему-то немножко научился, но дело у него сейчас пошло вполне успешно. Через несколько минут, конечно, вспотел, однако тонкая щелочка, по которой взад и вперед сновала ножовка, была уже глубока — почти все лезвие пилы скрылось в ней.

Подошел невысокий дядя. Очки на носу, стальная линейка из кармана торчит.

— Владимир Иваныч, — строго сказал дядя, — хорошо-то хорошо, да ведь и плохо.

Димка испугался: что-то не так делает?

— Непорядок, — еще строже продолжал дядя. — Инструмент зря тупите. И болт еще мог бы в дело пойти, а теперь испорчен. И сила молодецкая без пользы расходуется. Так говорю или нет?

— Правильно, Никита Степаныч, говоришь, — ответил Сомов. — Да не случилось у меня подходящей полезной работы. А сынок только дело начал осваивать.

— Да, вроде неплохо у него выходит, — сказал Никита Степанович. — Но я работу ему другую найду. — И он ушел.

— Настоящую работу? — не поверил Димка.

— Он мастер на участке, — сказал Сомов. — За все отвечает. Раз пообещал, то найдет. Это уж точно.

Через минуту мастер участка вернулся и подал Димке гладкий и светлый, в палец толщиной, пруток.

— Шпильки надо нарезать, — сказал он. — Чем станок гонять, электроэнергию тратить — вот возьми-ка и распили. Каждая шпилька — сто пятьдесят миллиметров. Запомнил?

— Ага, — немного испугавшись, сказал Димка.

— Вот наметит отец, где резать, и работай. Да и людей у нас лишних нет — станок гонять. Шесть человек в отпуске. Владимир Иваныч, сделай разметку… Как тебя звать? — обратился он к Димке.

— Дима. Шустров.

— Может, Дима, до обеда и управишься… Нужны шпильки-то. Срочно… Ну, не стану мешать. Работайте.

— Ну, заказ получил — надо выполнять, — сказал дядя Володя. — Видишь, срочная нужда в этих шпильках… Нельзя мастера подводить: с него ведь тоже спрашивают. Сможешь?.

— Смогу, дядя Володя, смогу! Видите сколько здесь пропилил?

Сомов ничего больше не сказал, раздвинул штангенциркуль точно на сто пятьдесят миллиметров и острым керном-гвоздиком наметил ямку. Еще четыре ямки уместились на гладком прутке.

— Начинай, — сказал он. — Не торопись. Повнимательней…

Обед

Димка подумал, что строгого мастера участка и сам дядя Володя побаивается. Когда Никита Степанович вынул из кармана линейку и, поправив на носу очки, стал тщательно измерять готовую шпильку, Сомов оставил работу и с опаской посмотрел на мастера. И Димка волновался, но не очень сильно. Ведь шпильки, по совету дяди Володи, он гладко опилил сверху тонким напильником, и сделались они с торцов совсем блестящие. И по размеру шпильки были одна в одну. Чего же волноваться?

Никита Степанович измерил шпильку, к ней другие рядышком приставил, потом спрятал в верхний карман линейку, а в нижний положил изготовленные Димкой шпильки.

— Замечаний не имею. Сработано качественно. Как фамилия?.. Шустров?.. Владимир Иванович, — обратился он к Сомову, — работу на твой наряд запишем.

— Понятно, — кивнул тот.

Едва мастер отошел, Димка с любопытством спросил:

— А в какой наряд, дядя Володя?

— Ну ты же работу выполнил — значит, должна быть оплачена.

— Мне оплачена?.

— Видишь ли, — объяснил дядя Володя, — тебе заплатить не имеют права. Ты же не оформлен у нас как рабочий. Вот и приходится пока на мой наряд записывать твою работу.

Но Димку эти тонкости мало интересовали, его поразил сам факт: постояв полтора часа у тисков и помахав с удовольствием ножовкой, он, Димка Шустров, заработал деньги! Делал настоящую и нужную работу.

Однако как следует осознать это чудо Димке помешал гудок цеховой сирены — начался обеденный перерыв.

Столовая помещалась за углом цеха. И трех минут не прошло, как Димка уже сидел у окна за квадратным столиком и держал перед собой две ложки и две вилки.

Скоро и дядя Володя появился с подносом. Поставил по тарелке с борщом, по шницелю с маслянисто блестевшими макаронами. И кисель, который Димка больше всего любил, — вишневый.

Порция борща была великовата — Димка понял, что и половины не одолеет. Он не спешил, солидно, как и Сомов, набирал в ложку розовый, в желтых блестках, борщ, прикусывал ноздреватый пшеничный хлеб.

На них с веселым уважением поглядывали из-за соседних столиков. А худощавый мужчина с редкими, зачесанными набок волосами, желая сказать Сомову приятное, кивнул на Димку:

— Рабочее пополнение кормим, Владимир Иваныч?

— Кормим, Сергей Сергеевич, — просто сказал Сомов.

Сидевший рядом с Сергеем Сергеевичем дядька с широким лицом покривил мясистые губы:

— А не рано ли, Владимир Иваныч? Ребятенку-то, поди, нет и тринадцати?

Сомов прожевал хлеб и даже ложку на край тарелки положил:

— А потом-то, Егор Петрович, может и поздно быть. Я так думаю.

— А ты, Петрович, улыбочку-то спрячь, — сказал его сосед. — Оно, может, и рано, да хуже не будет. Вот во дворе у нас оболтусы есть — борода в аршин уже, а от работы бежит, как собака от палки. Кто виноват? Может, мы сами и виноваты? Все готовенькое им подсовываем — ешьте вкусненько, пейте сладенько. Да слова, как ты, Петрович, говорим: рано, рано, пусть погуляют. А теперь за голову хватаемся: как его, оболтуса, к полезному делу приучить?

Все с одобрением слушали речь худощавого, а Сомов сказал:

— Спасибо, Сергей Сергеич… — И добавил, обведя всех веселыми глазами: — Я, ребята, поверите, первый раз напильник в руки взял в семь лет.

— Ну, это уж, Иваныч, ты малость подзагнул! — засмеялись за столиками.

Сомов и сам рассмеялся, взял ложку и принялся есть.

Димка тоже обрадовался, что Сергей Сергеевич отбрил толстогубого.

«И правильно, — думал он. — Сказал бы мне теперь дядя Володя не делать крокодила или прогнал бы сейчас из цеха, разве мне хорошо было бы? А сколько Алена делает! И стирает, и на кухне, и цветы, и куры, и в магазин ходит… Чепуху говорит этот Петрович! Пусть своему сынку не дает ничего делать, а за других нечего расписываться!..»

Поели они, вышли на солнечный заводской двор, и дядя Володя вдруг сказал, будто сам удивляясь:

— Спасибо, сынок.

Димка удивился вдвойне:

— Мне спасибо? За что?

— За обед.

Димка опять ничего не понял.

— Шпильки-то изготовил? Пять штук. По скольку там нормировщик расценит — не знаю. А обед-то себе да и мне, может, и заработал.

Путевка в лагерь

В тот вечер у Димки только и разговору было, что о заводе. Маме всю дорогу в трамвае рассказывал, — Надежду Сергеевну они подождали в сквере, неподалеку от редакции газеты, — потом Алене. Потом рассказал, о чем беседовал со своим тезкой — двухметровым баскетболистом.

Веселый оказался парень. На финальную встречу пригласил. С победителем зоны будут играть. Встреча — через две недели.

— Пойдем? — спросил Димка и посмотрел на всех — на маму, на дядю Володю и Алену.

— С удовольствием, — сказал Сомов и тоже посмотрел на маму.

Но мама сказала:

— Дима, какая встреча? Ты же в лагере будешь!

Вот тут Димка действительно запечалился:

— А как же крокодил? И завод…

— Ну при чем тут завод? — пожала плечами мама.

— Мастер мне велел, чтобы я опять приходил. Дядя Володя, ведь правда?

— Был такой разговор, — подтвердил Сомов.

— У них рабочих не хватает, — объяснил Димка. — В отпуске шесть человек.

— Ты что же, — удивленно уставилась на сына Надежда Сергеевна, — работать на заводе собрался?

— Ага, — кивнул Димка.

— Володя, объясни мне, я что-то не совсем понимаю.

Сомов объяснил. Даже частично привел горячую речь Сергея Сергеевича, которую тот произнес в столовой.

— Наденька, не ругай нас, — сказал он. — Ну походит Дима немного, поглядит, руками чего-нибудь сделает. Ему только польза. И мне приятно. Диме там все рады, хорошо приняли. И помощь опять же. Вот сегодня на обед заработал. Дима, понравилось тебе на заводе?

— Очень понравилось! — горячо подтвердил Димка, надеясь, что мама поймет и откажется от путевки. — Жалко, — добавил он, — что завтра суббота. А потом — еще целое воскресенье. — И Димка вздохнул.

— Я уши в месткоме прожужжала: нужна путевка, нужна путевка, — сказала Надежда Сергеевна. — Мне выделили ее, осталось только деньги внести, и вдруг… В какое положение вы меня ставите? Выходит — несерьезный я человек. Так? Дима, — тронула она сына за руку, — там же лес, речка, походы…

— Здесь тоже хорошо, — упрямо сказал Димка. — И речка недалеко. И ребята в футбол играют. Я видел. И крокодила не доделали…

— Без ножа режете. Бессердечные! — Надежда Сергеевна нахмурилась.

И вдруг Владимир Иванович встрепенулся. Быстро подошел к ней, взял под локти и, подняв, поставил на стул.

— Это мы-то бессердечные? Без ножа режем? Опомнись, Наденька. И улыбнись. Сейчас же улыбнись!

Надежда Сергеевна не выдержала, улыбнулась, в точности, как и на фотографии, и соскочила на пол.

— Вот это лучше! — удовлетворенно проговорил Сомов. — Наденька, я же забыл про байдарку! Моя старая уже прохудилась, но в магазин «Турист» на днях поступят новые, разборные. Я рекламный проспект видел. Отличная вещь! Все поместимся. Вот славно и поплаваем тогда.

— Понятно, — все еще улыбаясь, сказала Надежда Сергеевна. — Как говорится: забил последний гвоздь. Если уж новую байдарку обещаете, путешествие по реке… Что ж, хорошо, пусть я буду отныне несерьезным человеком! Но если ты, Дима, потом заскучаешь, будешь жалеть…

— Да ты что! — запротестовал Димка и даже вскочил с места.

— Ладно, ладно, шустряк! Решено. Посмотрим, насколько ты человек серьезный. Не всем же несерьезными быть в нашей семье.

Поужинав, снова принялись за крокодила.

Оставшиеся звенья спины опиливать было потруднее. Ведь туловище утончалось, переходило в длинный хвост, и звенья следовало делать все меньше и меньше. Димка это и сам понимал, а на рисунке-схеме, которую дядя Володя начертил, и вовсе это хорошо было видно. Однако Димка уже приспособился, и не робел, когда требовалось пропилить даже самую тонкую бороздку. На этот случай имелись в ящике напильнички чуть потолще стержня для шариковой ручки. «Надфельные» называются.

Тем временем дядя Володя просверлил ручной дрелью дырочки в заготовках, куда они пропустят капроновую жилку. Крокодила можно будет в любую сторону изгибать, как змею.

А еще лапы надо было вытачивать и голову с глазами, зубами и верхней раздвижной челюстью. Много работы. Даже и хорошо, что наступила суббота. Часов пять провозились. Димка все четыре лапы крокодила сначала напильником округлил, а потом зачистил мелкой шкуркой.

Дядя Володя просверлил широкие ямки на двух звеньях и, смазав ямки клеем, вставил растопыренные лапы.

Здорово получилось, как на рисунке. Только там и когти были нарисованы. Взял дядя Володя тонюсенькое сверло, и скоро в лапах ямочки появились — для когтей. А это уж совсем ювелирная работа — дядя Володя сам принялся делать. Димка присмотрелся, как он, отпилив ножовкой тонкую пластинку, а затем, округлив ее, стал нарезать коготки, и сказал:

— Теперь и я смогу. Ведь шпильки вчера так же отрезал.

— И верно, — согласился Сомов. — Тогда продолжай.

У одних тисков им было тесновато. Владимир Иванович, покопавшись в глубине верстака, нашел тисочки поменьше.

— На таких будет тебе сподручней. — И, не мешкая, привернул их рядышком к верстаку. Совсем удобно стало. Димка — у маленьких тисков, отец — у больших.

А вечером Димка наблюдал, как дядя Володя кормит рыб.

В большой аквариум он бросал красных червячков, которых с жадностью расхватывали многочисленные обитатели зеленых подводных джунглей. Бросал и червячков совсем тоненьких, длинных.

— Это трубочники? — догадался Димка.

— Они самые. Тоже хороший корм.

— А где вы их берете? — насторожено спросил Димка.

— Ребятишки приносят.

— Какие ребятишки?

— Да с нашей улицы. Намывают в ручье для своих рыбок, и мне приносят… Ты видел, где у нас продовольственная база для этих малышей? — Дядя Володя кивнул на полку, заставленную небольшими аквариумами. — Идем, покажу.

Вот так история — сколько раз проходил Димка мимо огромной бочки у крыльца и не подозревал, что это и есть «продовольственная база»! Думал: этой водой Алена цветы поливает. А в ней, оказывается, несметное количество дафний, циклопов и еще каких-то почти невидимых рачков. Зачерпнул Димка воду стаканом — и правда: плавает что-то, мельтешит, копошится.

Хотел Димка спросить у дяди Володи, куда он рыб потом девает, да постеснялся. Вдруг не захочет сказать? Но под конец не удержался, спросил.

— Видно будет, — неопределенно ответил дядя Володя. — Пусть подрастут сначала.

«Так и думал, — огорчился Димка, — скрывает…»

— А ты плавать умеешь? — неожиданно поинтересовался Сомов.

— Могу немного. Не так, конечно, как эти… — Димка кивнул на бочку, стоявшую у крыльца.

— А мама?

— Ну, как рыба. Она и научила меня, когда ездили в Гагру.

— Тогда все в порядке, — подмигнул дядя Володя. — Не страшно, если перевернемся.

— На байдарке? А мы когда в путешествие поплывем?

— Сначала купить надо.

— Наверно, дорого стоит? — поинтересовался Димка.

— Что об этом печалиться! Не крейсер, не подводная лодка — хватит на байдарку.

«Точно, — опять немного огорчился Димка, — не хочет сказать. Видно, рыбками все-таки торгует…»

Взрослый парень

Да, беспокойная журналистская работа. Все люди в воскресный день отдыхают, а Надежда Сергеевна в спальне, в той самой небольшой комнате со шкафом, забралась с ногами на кровать, приготовила бумагу, достала блокнот, исписанный непонятным почерком, который даже машинистки не могут разобрать. Пролистнула страничку, другую, принялась водить глазами по стенке, машинально наматывать на палец золотистую прядку волос. Наконец придумала, взяла ручку.

Часа полтора работала она, закрывшись в комнате, а потом дверь открылась, и Надежда Сергеевна вышла, устало потягиваясь: сказала, что ей одной скучно.

Сомов, возившийся с электропроводкой, сразу повеселел при ее появлении, сказал:

— Наденька, но ведь ты работаешь.

— Работаю. А вот все равно будто чего-то не хватает. Знаешь, Володя, мне кажется, если бы ты был рядом, то есть, чтобы я видела тебя, мне и писалось бы легче.

— Ну что ж, сиди здесь, — улыбнулся Сомов. — Буду рад. Как тебе стол раздвинуть? Уголком?

Надежда Сергеевна подошла к столу, села, приподняла локти.

— Все прекрасно, удобно, только… Чуть высоко для машинки. Я привыкла работать, когда машинка низко стоит.

Сомов озабоченно обвел взглядом комнату, подумал к неожиданно сказал:

— Надюш, а если я у окна оборудую тебе рабочее место? Светло. Столик какой нужно подберу. Можно и ножки отпилить. А стул у меня подходящий есть! Тебе здесь понравится. Еще торшер сюда поставим. Согласна?

— Господи, — удивилась Надежда Сергеевна, — ты и вправду волшебник.

Когда Димка, накувыркавшись на турнике и выполнив десять чистых подтягиваний, вошел в комнату, то мама уже сидела у раздвижного стола под деревом с кенарем Колькой, писала на своих листах, а дядя Володя что-то вымерял у окна рулеткой.

Димка тоже обрадовался, что мама теперь будет работать здесь. «Эх, — подумал он, — жалко, что машинку не принесла. Сейчас бы и цокала на ней». А что, если привезти? Заодно и посмотрит, нет ли от Марины письма.

Мама не стала возражать. В пятницу звонила домой, все там в порядке, но пусть съездит. Цветов отвезет бабушке, коржиков, привет передаст. И Сомов сказал, что от него тоже — сердечный привет Елене Трофимовне.

Димка летел домой, как на крыльях. Нес бабушке подарки и приветы. Хороших с дядей Володей цветов нарвали. Пионы, огромные ромашки. И светлая, как паутинка, трава.

Бабушка и цветам обрадовалась, и коржикам, и внуку. Только Димке опять некогда было ни разговаривать, ни приветы передавать, ни пережидать сочные бабушкины поцелуи. Вырвался из ее рук и — вниз по лестнице. В ящике, кажется, не только газеты… Бежал не напрасно: в награду — письмо из Мисхора!

А когда вернулся, рассматривая конверт, Елена Трофимовна и другой подала. Молодец Любчик, тоже не забыл друга!

Письмо Марины Димка оставил на потом, будто на десерт. Первым распечатал от Любчика. Может, уже на сёрфинге по морю носится?

Любчик сообщал, что отдыхает хорошо, купается, делает усиленную зарядку. А большая часть страницы была занята описанием, как ездили с мамой в Ялту, где Любчик своими глазами видел в гавани научный корабль «Академик Королев». Он ему очень понравился — красивый, весь белый, со множеством научных приборов и высоченными серебристыми шарами на палубе. Корабль этот плавает по всем океанам и морям и помогает Главному центру управления связываться с космической станцией, где работают наши космонавты.

Димка позавидовал Любчику. Да, поглядеть бы на такой замечательный корабль… Но расстраиваться не стал. А разве на заводе не интересно? Любчик вот не был на заводе и, наверно, не знает, как и Димка не знал, что ложки штампуют на прессе. Да что ложки! Молот вон какие болванки разминает! Триста тонн усилие. А дядя Володя говорил, что в нашей стране делают прессы, которые самые большущие детали могут штамповать. У них сила — шестьдесят пять тысяч тонн. Даже и представить невозможно.

Димка мысленно так увлекся разговором с Любчиком, словно друг стоял рядом и слушал его. Даже о письме Марины забыл.

А она тоже сообщала, что отдыхает очень хорошо, хоть погода и не совсем солнечная. Но они с бабушкой все равно каждый день купаются в море. Только два дня не купались, из-за сильных волн. И написала о том, как на почте ей протянули конверт с подчеркнутой фамилией, и она очень обрадовалась. А письмо его, хоть и грустное, но очень хорошее, и пусть пишет письма, какие хочет. Любые станет читать с радостью. Узнал Димка и про счастливый камень, который Марина нашла на берегу и обязательно ему подарит.

«Этот камень удивительный, — написала она. — Другие люди целый месяц ищут и не могут найти. А я нашла. В нем дырочка есть, ее водой за сотни лет вымыло. Счастливый камень называется «куриный бог». Алик целый день выпрашивал у меня. Но я не отдала. Через три дня приезжает папа и будет кататься на сёрфинге. Вот бы мне выучиться! Дима, представляешь: лечу среди волн на доске с парусом, и волосы мои раздувает ветер! Жду твоих писем. Марина».

Димка засмеялся, уперся руками в пол и задрал ноги кверху. Так и стоял, касаясь пяткой стены.

Выйдя из кухни, бабушка всплеснула руками:

— Батюшки, шею сломаешь!

Димка перевернулся в нормальное положение и принялся рассказывать, что с ним произошло за те дни, пока он жил на Топольной. Расписывая кузнечные молоты и прессы, Димка красок не жалел.

Бабушка и удивлялась, и не верила, и говорила со стоном: «Батюшки, да тебя же словно мушку малую среди тех машин страшных раздавить могло! Да как ты не забоялся их? Да куда мать смотрит — ребенку такое разрешать!..»

Интересно было рассказывать бабушке. Димка чувствовал себя большим, взрослым и сильным.

Потом он во дворе погулял, Сереже из седьмой квартиры кое-что о заводе рассказал, а часов в шесть стал собираться.

— И ночевать не останешься? — спросила бабушка.

— Я же говорил тебе: завтра мы с дядей Володей на завод идем. А начало работы в восемь.

— Батюшки, — опять ахнула Елена Трофимовна, — да что же тебе делать на том заводе!

— Работать, — солидно, как и Владимир Иванович, сказал Димка. — Я даже в лагерь из-за этого не еду, а ты говоришь!

Новость эта совсем расстроила бабушку.

— Хоть на дорожку тебе чего-нибудь соберу, — жалобно вздохнула Елена Трофимовна.

Пока она суетилась на кухне, Димка прошел к маминому письменному столу и приподнял машинку. И не тяжелая совсем! Он покрепче запер защелку футляра и вынес машинку в переднюю.

— Ба, не надо мне ничего. Там все есть.

— Да вот ягодок на базаре купила.

— И ягоды у нас есть. Я машинку взял. Маме работать надо.

— Да неужели донесешь? — встревожилась Елена Трофимовна.

— А чего тут! — хмыкнул Димка. И такое было у него уверенное, серьезное лицо, что бабушка успокоилась. Если огненных машин на заводе не забоялся, то, видно, и вправду взрослый уже парень. А кулек с ягодами все-таки сунула Димке в руку.

Работа

До чего же ко времени доставил он машинку! Надежда Сергеевна, увидев сына, входившего в калитку с тяжелой ношей, кинулась навстречу, зацеловала и тут же, почти как бабушка, испуганно спросила:

— Неужели сам донес?

А Димка, хоть и устал, хмыкнул с пренебрежением. А почему и не хмыкнуть! Доказал же — вот она, машинка. На двух трамваях ехал, с пересадкой.

Димка и сейчас не отдал маме тяжелого груза. Сам внес в дом, поставил у порога на пол. Низенький столик с тонкими коричневыми ножками, примостившийся у окна, Димка сначала не заметил. Днем его не было, как не было и стула перед ним. Впрочем, какой же это стул? Обыкновенный стул и сравнить невозможно с этим почти царским троном! Служил троном широкий пень с великолепными лапами, получившимися из коротко отпиленных могучих корней. И спинка была на троне, тоже деревянная, выгнутая.

Пень, конечно, Димка заметил. Округлил изумленные глаза, подбежал и уселся на него. До чего же удобно! Весь вечер сидел бы — не слезал! Ну и дядя Володя, фантазер!

— Обожди, еще торшер принесу. Березовый. Будет у нашей мамы лесное рабочее место.

И торшер был удивительный — из кривой, словно извивающейся березки. А вместо веток и листьев — зеленый, цветастый абажур.

Мама всему радовалась — и новому рабочему месту, и сыну, такому самостоятельному и сильному, что машинку смог принести, и особенно тому, что сию же минуту может сесть за машинку и напечатать законченную статью.

Потом, за ужином, все удивлялись — почему-то забыли про телевизор. Совсем не включали. А когда включать? И зачем? И без телевизора было интересно!

— Антенна на крыше у вас особенная, — вспомнил Димка.

— Знакомый любитель помог собрать, — сказал Сомов. — Осенью несколько раз картинки других телецентров появлялись. Таллин, Рига, даже Лондон однажды. Зависит от особенного состояния верхних слоев атмосферы.

Конечно же, Димка загорелся увидеть Лондон или хотя бы Ригу. Но состояние атмосферы, видимо, было нормальное, и, кроме знакомого лица диктора, объявлявшего о вечерних передачах, на экране ничего интересного не показывалось. По второй программе объясняли, как надо правильно переходить улицу.

— Дима, выключи, пожалуйста, — попросила Надежда Сергеевна, и когда Димка без всякой жалости «вырубил» телек, она задумчиво проговорила, обратившись к Сомову: — В конце недели я должна сдать очерк об одном любопытном человеке. Не глуп, работает в конструкторском отделе, на хорошем счету, но решительно недоволен жизнью. Считает, что занимается не тем, чем должен бы. А чем должен — и сам не знает. А человеку за тридцать. И вот мается, бедняга, хандрит, в бутылке утешения ищет… Володя, а вот как ты? Тебя сомнения не одолевают? Своей работой доволен, счастлив?

Сомов не сразу ответил. Подержал за хвостик ягоду клубники, положил снова в тарелку. Димка притих — что скажет?

— Наденька, это я не как журналисту тебе говорю, а как человеку, другу. Вот отними у меня работу, которую руками этими делаю… — Сомов приподнял свои большие, крепкие руки. — Конечно, и голова при этой работе совсем не лишняя. Но вот отними эту работу — и не знаю: смогу жить или нет. Я понятно ответил?

— Вполне, — кивнула Надежда Сергеевна.

— И никакие сомнения, честно скажу, меня не одолевают. Может, это плохо, а?

— А если не пошла работа? Не получается?

— Ну, я не про это, — сказал Сомов. — Тут и ночью тогда не уснешь, всю голову изломаешь… Я говорю про сомнения, как у этого, из конструкторского отдела.

— Спасибо, — улыбнулась Надежда Сергеевна. — Это мне как раз и нужно для очерка. Подтверждение такого цельного, уверенного в себе человека, который видит в своей работе и смысл, и радость.

— Все правильно, — как всегда, спокойно сказал Сомов. — Работа — моя жизнь. Но и требует многого. Пришлось — уже потом, когда работал, — и вечерний техникум закончить, да и сейчас без книжки не обойдешься. Все вперед движется, чуть зазевался, — и отстал. А как отставать? Никак невозможно. Тут еще в писатели меня зачислили.

— Тебя? В писатели? — удивилась Надежда Сергеевна. — Что-то новое в твоей биографии.

— Вызвали весной в дирекцию, а там — работник издательства. Леонид Васильевич, наш директор, и говорит: книгу издательство готовит о рабочем классе. Нужна статья о наставниках. Вот посоветовали товарищу редактору тебя привлечь. Рассказать тебе есть о чем, опыт наставничества солидный. Дерзай, говорит, глядишь, в писатели выбьется.

— И согласился? — живо спросила Надежда Сергеевна.

— Уговорили.

— Разговор весной был? Значит, уже написал?

— Полторы недели по вечерам сидел, два выходных убил.

— Закончил?

— Целую тетрадку исписал. Да толку-то! Перечитал — уши покраснели. Хотел сразу порвать, но испугался — что редактору скажу? И директор может поинтересоваться. А он и вправду спросил недавно. Махнул я рукой, отнес свою писанину. Пусть читает. Не годится — сам порвет.

— И когда же отнес?

— Да с месяц скоро. С тех пор не встречал его. И он меня не вызывал.

Надежда Сергеевна все с большим любопытством смотрела на Сомова.

— Милый мой писатель. — Она ласково улыбнулась.

— Хоть ты не смейся! Какой я писатель! Я — рабочий, слесарь. Вот это люблю. Это мое дело. Кровное.

Разговор их Димка слушал, затаив дыхание. И понял главное: Сомову нелегкая работа слесаря очень по душе. Димку это радовало. Ведь и ему самому работа дяди Володи нравилась, внушала уважение.

— Дядя Володя, а помните, в столовой вы сказали, что напильник в семь лет в руки взяли. Вам тогда не поверили.

— Ты-то поверил?

— Ага… Хотя мне сейчас вот сколько, а я… не умел.

— Да и я не умел, а вот пришлось. — И, скупо улыбаясь далеким воспоминаниям, Сомов объяснил: — Мясорубку пришлось чинить. Мать на работу спешила и оставила привинченной. А мне, — видишь, какой хозяйственный, — порядок захотелось навести. Стал барашек на ручке откручивать, а он — никак. Надо бы щипцами — был у отца инструмент, тоже слесарем работал, — а я молоток взял. Стучу по барашку, да, видно, в другую сторону — против резьбы. Не знал же — семь лет. Ударил покрепче, он и отскочил. Винт обломился. Мать у нас строгая была, чуть что — ремень в руки. И отец не похвалит. Что делать? — Дядя Володя хитровато прищурился на Димку. — Как бы стал обломок винта доставать?

— Щипцами.

— А там и ухватить почти нечего.

— Тогда… не знаю, — признался Димка.

— Вот и я. Сижу, чуть не плачу. Это сейчас пошел в магазин, достал кошелек — любую выбирай, хоть ручную, хоть электрическую. А тогда мясорубок не было. Война только кончилась. Голод на металл. Сталь ведь на танки шла, на орудия, снаряды. В общем, мясорубки ни за какие деньги не купишь. И какие тогда деньги? Отец с одной ногой вернулся. Уже не тот работник — в артели клепал. Еще двое ребят. Те постарше, в школу ходили. Стою над сломанной мясорубкой, чуть не плачу. Но креплюсь, упрямый был. И вспомнил, как отец ржавые бинты в керосине отмачивал. Керосин — тоже дефицит, да много ли на мою работу надо: макнул в лампу с керосином лучинку и стал обломок винта смазывать. Не знаю, помогло или нет, но удалось все же ухватить пинцетом, а потом и стронул с места. Отвернул. А дальше?..

— Знаю! — сказал Димка, радуясь, что догадался. — Другой винт надо.

— Все правильно. Подобрал подходящий болт, шайбу. Да только ручка-то все равно не держится. Болт длинный. Вот и взял тогда первый раз в жизни напильник. Для дела взял, не просто для баловства. Долго тогда трудился.

— И отпилили? — спросил Димка.

— Все как положено сделал. Отец за смекалку похвалил. Долго еще той мясорубкой пользовались.

Доставая в тарелке ягоду, Димка, вроде бы случайно, прижался к плечу Владимира Ивановича. Прижался, да так и замер. И было ему хорошо, надежно. Не отстраняясь, дядя Володя придвинул тарелку с ягодами поближе к нему.

— Володя, — прервала тишину Надежда Сергеевна, — ты интересно рассказываешь. Просто и в то же время все ясно представляешь… Скажи, а черновика у тебя не осталось?

— Какого черновика?

— Статьи, что отдал директору.

— Нет, Надюша, выбросил.

— Жалко…

Отпуск

Три дня вместе с Сомовым ходил Димка на завод, и мастер участка каждый раз поручал ему какую-нибудь несложную работу. То снова нарезать шпильки, то на стальной плашке острым керном ровной цепочкой крохотных меток обвести рисунок, то пойти в раздаточную кладовую и по записке получить у пожилой тети Даши фрезу, развертку или фасонный резец.

Но не все время Димка работал. Бывало, и целый час просидит без дела, смотрит, чем дядя Володя у своих тисков занимается. Или пойдет с ним к какому-нибудь станку, и опять наблюдает, как тот фрезерует или гонит стружку на токарном станке. Оказалось, дядя Володя умеет работать на всех станках, какие были в цехе. Димка этим очень гордился, но однажды все же с сомнением спросил:

— Неужели на всех, на всех умеете?

— Ну я, конечно, не фрезеровщик, не токарь, — сказал Сомов. — На всякую их тонкую и хитрую работу ума не хватит. А что попроще — отрезать, фаску снять, блеск резцом навести — это пожалуйста. Все станки в принципе одинаковы — инструмент режет металл.

Но Димка станков немного побаивался. Очень уж быстро крутятся, очень уж горячая, синяя от жара вьется из-под резца стружка. Да и дядя Володя иногда предупреждал, чтобы не стоял близко. А почему не стоять? Стружка не летит, вьется змейкой. Даже красиво, хотя и горячая она, острая. Но если не велит — то надо слушаться. Чтоб тот губастый, с шевелюрой опять не сказал, будто нечего ему делать здесь, мал еще, только поранится.

А через три дня мастер сказал, что Димке, как малолетнему, положен среди недели отпуск, и что гулять ему теперь целых четыре дня — до следующего понедельника.

— В футбол играть любишь? — сняв очки, спросил Никита Степанович и, кажется, впервые улыбнулся.

— Конечно, — ответил Димка.

— Вот и поиграй. Потом доложишь, сколько забил голов. До свидания, Шустров. — И мастер пожал Димке руку.

Так Димка оказался в отпуске.

Утром даже заскучал. Никого нет. Алена опять в магазин ушла. Лучше бы вместе с ней пойти, чем одному оставаться. Димка немножко побросал рыбам червяков, но они с обычной жадностью на червяков не бросились. Видно, Сомов, уходя на работу, их покормил. Глядя, как аппетитный, красный мотыль, резко извиваясь во все стороны, благополучно опустился на дно аквариума, Димка подумал: вот сейчас зароется в песок, и никто его не найдет. Нет, не успел. Углядел его большими глазищами черный телескоп, подплыл, и мотыля будто пылесосом в его открытый рот унесло.

Потом Димка на «троне» посидел, пощелкал выключателем березового торшера, послушал Колькины песни. Сходил на клубничную грядку, где нашел четыре ягоды и съел их. Остальные ягоды Алена уже успела собрать и положить в холодильник.

На веранде у тисков потоптался. Осмотрел крокодилову челюсть, которую дядя Володя начал выпиливать. Дело тут хитрое — внутри челюсти специальная ямка должна быть, где воздух станет собираться. Владимир Иванович и сам еще не знает, как лучше эту ямку выдолбить. Беда, если челюсть открываться не будет — вся работа насмарку. И мама засмеет. А самим разве не обидно!

Все же поработал Димка с полчасика, кое-где бугры подправил, пострашнее сделал.

После завтрака Алена пошла к своим цветам, а Димка вспомнил о письмах.

Любчику написал коротенькое — про технику. Ведь и у того главное в письме — о научном корабле. Конечно, если начать описывать все прессы, молоты и станки, которые Димка видел, и десяти страниц не хватило бы. Поэтому описал лишь кузнечный молот: что он делает, какая в нем сила. О себе сообщил: что работает на заводе слесарем. А сегодня — в отпуске. После чего и подписался лихо: «Шустров». Пусть Любчик гадает, как это вышло, что его лучший друг теперь занят таким серьезным делом.

Над письмом Марины сидел дальше. Но тоже таиться не стал. Сама же просила, чтобы писал, что захочет. А ему и хотелось — о заводе. Пришлось написать о том, где живет сейчас, кто его новый отец, и что есть у него теперь сестра, очень хорошая, умная, которая насадила столько цветов, что если их собрать в один букет, то Марине и двумя руками не поднять бы.

Написал о цветах, а тут и сама хозяйка вошла в комнату.

— Что это пишешь, не секрет? — Алена подсела рядышком.

— Письмо, — чуть покраснев, сказал Димка.

— Ах, письмо, — с любопытством протянула Алена. — Извини. Не буду мешать.

Хотя уходить она не спешила, Димка сказал:

— А ты и не мешаешь. Я уже закончил… — И добавил, не поборов соблазна: — Как раз о твоих цветах написал.

— Что же ты написал?

— Что если их собрать, то пуда три будет, не поднимешь.

— Три не будет, — улыбнулась Алена. — А кому письмо?

— Я два написал. Другу своему — вместе за партой сидим — и… одной, из нашего класса. Марине.

— Ты дружишь с ней?

— Вообще… дружу. Хорошая девчонка. Веселая. Косы у нее. У тебя вот одна коса, а у нее две. Красивые, блестят.

Алена переложила толстую косу со спины на грудь, посмотрела, перевязала ленточку двойным бантом.

— И я могла бы две заплести.

— Заплети.

— А я не хочу! — упрямо сказала Алена и выставила вперед крутую ямочку на подбородке.

— А две зато лучше.

— Ах ты, ершик! А я все равно не хочу! Кому что нравится. На вкус, на цвет… Знаешь пословицу?.. Дима, — вдруг сказала она, — ты очень лохматый. Одна девочка спросила меня: «Что за лохмач в вашем доме живет?» Я говорю: «Никакой не лохмач! Очень хороший мальчик, мой брат». А все равно обидно… Давай сходим в парикмахерскую? И почтовый ящик там, письма бросишь.

Димке и в школе говорили, что он лохматый, и бабушка сто раз повторяла, а мама грозила взять за руку и отвести стричься. А он упирался, всего и позволял бабушке чуть впереди подрезать да около ушей.

А сейчас взглянул на себя в зеркало и почему-то согласился:

— Ладно, строчку допишу и конверт заклею…

Через полчаса Димка снова смотрел на себя в зеркало, но уже в другое — большое, почти как дверь. И со страхом наблюдал, как беленькая девушка в халате, решительно водя по его волосам машинкой с тянущимся проводом, укрощает буйные лохмы его, безжалостно кромсает «воронье гнездо».

— Вы так совсем обстрижете, — под простыней, усыпанной волосами, жалобно пропищал Димка.

— Не волнуйся, — засмеялась беленькая. — Я свое дело знаю. Такого красавчика из тебя выкрою — сам себя в зеркале целовать будешь.

И выкроила! Поглядел Димка на пол, там волос — в совке не унесешь. В зеркало посмотрел — ничего парнишка, аккуратный, может, еще больше понравится Марине?

Обратно не улицей пошли, а лугом, вдоль ручья и оврага. Димке так захотелось. Сказал, что ему интересно еще и эту дорогу поглядеть. За ручьем, на ровной луговине, ребята гоняли мяч. Невдалеке и лес виднелся.

— Грибы есть? — спросил Димка, показав на лес.

— Пораньше встать — можно и найти. Я прошлым летом девять белых в один раз собрала.

— А трубочника в этом ручье моют?

— Да, здесь.

— А ты не умеешь мыть?

— Чего там уметь! Грязь в сетку набери да полощи. Только не хочу.

— Почему? — продолжал настойчиво допрашивать Димка.

— Ребята и так принесут.

— Чего это такие добрые?

— Значит, добрые… Просто уважают папу.

— Все уважают?

— А ты почему так интересуешься? — сорвав желтый лютик, спросила Алена.

Димка разбежался и перепрыгнул через канаву.

— Ты рыжего, что ездит на велике, знаешь?

— Пушкаря? — покривилась Алена. — Кто же его не знает! Самый вредный мальчишка на нашей улице!

— А знаешь, что он собирается стекла у вас побить?

— Пусть только попробует, рыжий! Мало его папа за уши драл!

— Значит, это правда! — удивился Димка.

— Конечно. Убил кошку и повесил на наш забор. Да еще разъезжает и смеется во все горло. Я бы не за уши, а по спине его! Палкой!

Бабушка

В тот раз, когда Димка привез бабушке цветы и коржики, он, рассказывая о своей жизни в доме Сомова, вспомнил наконец и о его сердечном привете. И еще добавил, что цветы они с дядей Володей рвали вдвоем, самые лучшие выбирали.

«Спасибо» бабушка сказала, но таким сухим тоном, что Димке стало не по себе.

А через несколько дней он снова собрался на старую квартиру, и Алена опять нарвала хороших цветов. Стебли их не просто ниткой перевязала или укутала газеткой, а поставила в вазу. Эта ваза была не покупная, Алена сама ее сделала. Еще в детском саду научилась делать такие. Брала бутылку, обклеивала бумагой, и рисовала на бумаге кору дерева. Получалась деревянная ваза. А сейчас Алена молочную бутылку обклеила настоящей березовой корой.

— А почему бабушка никак не хочет к нам приехать? — спросила она.

— Обиделась, наверно.

— На тебя и тетю Надю? Или на моего папу?

— Не знаю, — вздохнул Димка. Он и правда не знал на кого. — Я говорил, чтобы пришла, а она… будто не слышит.

— Приехала бы, Дымочка привезла. Ему тут понравится.

— Еще бы! — сказал Димка, оглядев сад. — Он там у нас никуда не выходит. Бабушка не пускает. Даже на балконе сама с ним сидит. Думает, что он вниз прыгнет.

— Так он и по земле никогда не ходил?

— Нет, только по полу.

Чтобы Димке удобно было нести цветы, Алена поставила вазу в сумку. А он туда положил еще ножовку, кусачки и несколько винтов с гвоздями. Вспомнил, что дверная ручка в ванной комнате шатается. Пробовал вытащить гвоздь, но тот не поддавался.

Димка собирался вернуться к обеду, а пришел почти вечером, когда все были дома и начали немного волноваться.

Пришел веселый. Передал от бабушки приветы, сдобное печенье. Оказалось, здорово дома потрудился: починил ручку в ванной, прибил ножки расшатавшейся табуретки, выправил на почтовом ящике погнутую крышку, винты в замке подвернул. Но самое главное — сделал турник (труба так и валялась за сараем). Укоротил ее за двадцать минут, на часах засекал.

Слушая его оживленный рассказ, Сомов удрученно покачивал головой. Понимал: ему бы надо заняться этим. Надо бы, а вот не получается у них взаимоотношений с Еленой Трофимовной.

— Ну, а как твои переговоры-то? — спросила Надежда Сергеевна.

Димка сразу сник:

— Печенье, приветы передала, а в гости идти не хочет.

— А что все-таки говорит?

— Ничего. Мы, говорит, с Дымочком здесь живем.

— Вот ведь какая она упрямая у меня, — огорчилась Надежда Сергеевна. — Никак характер не может переломить. Всегда заботилась о нас, была уверена, — без нее мы пропадем, вся жизнь остановится, а получилось-то не так. Совсем не так. И обиделась тогда, посчитала, что никому теперь не нужна, кроме Дымочка. Ну, ничего, — ободрилась Надежда Сергеевна. — Все, думаю, наладится. Время — мудрый врач.

— Эх, а какой я турник сделал! — похвастал Димка. — У Любчика — и то похуже. Мой нисколечко не качается.

— То-то до вечера провозился! — Мама потрепала Димку по густым, хотя и сильно укороченным кудрям.

— Что ты, Наденька, — заступился за Димку Сомов. — Врезать в дверные косяки турник — не простое дело. Даже удивляюсь, как он справился.

— Дядя Володя, — радостно сказал Димка, — а я водяной мотоцикл придумал! По воде, как по дороге, будет мчаться!

— Хвастунишка! — засмеялась Надежда Сергеевна. — Давайте-ка ужинать. Алена уже на стол собрала.

Верно: хлопочет Алена, а лицо у нее грустное. Улучила минутку, Димку за руку потянула:

— А что, моя ваза бабушке совсем не понравилась?

Ну, как ей скажешь, что на вазу бабушка не обратила внимания? Он горячо замотал головой:

— Нет-нет, сказала, что очень красивая. А я сказал, что это ты сама сделала, ей в подарок.

Прекрасный страшила

Услышав о «водяном мотоцикле», Надежда Сергеевна обозвала Димку хвастунишкой, но сейчас, когда ехали в трамвае на работу, со вниманием прислушивалась к разговору сына и Сомова. А те и вчера, в воскресенье, обсуждали эту идею, и даже совместными усилиями попытались выразить ее на бумаге — в рисунке. По всему выходило — дело реальное. На переднем колесе придумали установить гребные лопатки в виде коробочки, а заднее обеспечить крылом. В том, что на скорости мотоцикл пойдет по воде, не сомневались. А вначале? Тонуть же станет тяжелая машина. Да и седло надо особое. Там же брызг больше, чем в любой ливень. Хотя чего на брызги смотреть — такая машина, наверно, для спорта годится. Как сёрфинг.

Что-то серьезное задумали… Надежда Сергеевна и дальше послушала бы, да приехали. За трамвайным окном — заводской корпус. Выходят ее слесари-изобретатели.

На прощание она сказала сыну:

— Всю работу не переделай там. На завтра оставь.

Как в воду смотрела мама. Подошел Димка к своему месту, а у тисков ящик стоит. Гайки, шайбочки, болтики — все перемешано.

«Это еще зачем тут?» — подумал Димка и хотел снять ящик на пол. Да не смог — тяжелый. Но, оказывается, его и снимать не надо было: специально принесли. Никита Степанович объяснил, что гайки, болты и шайбы надо рассортировать.

— Тут тебе до следующего отпуска дела хватит, — сказал он. — Пойди в кладовую, скажи, что я велел выдать пяток пустых коробок. В них и будешь раскладывать. Все понял?

— Все, — кисловато ответил Димка. Не очень была ему по душе эта работа. Пилить, обтачивать или стучать звонким молоточком по керну было интересней. А тут три дня сиди над этим дурацким ящиком.

Но завод есть завод: получил задание — выполняй. Никто за тебя работу не сделает. Дисциплина! И Димка пошел к тете Даше.

Только плохо рассчитал мастер участка! И характера Димкиного не знал. Да и сам Димка как следует еще не знал себя. Стал он гайки да шайбы раскладывать по коробкам сначала медленно, — все присматривался, — потом побыстрей, а потом так наловчился — только и слышно: дзинь, дзинь! Минут через двадцать и дзинькать перестало — серого пластмассового дна в коробках уже не видно, забросал шайбочками и гайками.

Сомов нет-нет да и посмотрит, как подвигается дело. Посмотрит и улыбнется — заводной, оказывается, парнишка! Он ведь тоже еще хорошо не знал своего нового члена семьи. Потом Сомов снял с руки часы и положил перед Димкой.

— Я такую вот скучную работу люблю по часам делать. Веселей. Попробуй, сколько штук в минуту насобираешь.

Димке тоже понравилось с часами. Придумал брать по отдельности — сначала большие шайбы выберет сверху, затем — которые поменьше, отдельно гайки… В первую минуту пятьдесят две шайбы собрал, во вторую — на восемь больше. А потом чуть не по сотне набирал.

Подошел мастер, в ящик поглядел, в коробки, на часы, на самого Димку. Удивился. А Димке и удивляться некогда — знай работает.

И получилось, что в этот день слесарь Шустров выполнил норму на триста процентов. К концу смены ящик был пуст.

Не один Никита Степанович удивлялся. И другие рабочие Димку похлопывали по плечу, жали руку.

— Побольше бы нам таких. В три года пятилетку выполним!

А двухметровый тезка утопил в необъятной ладони Димкину руку:

— Подрастешь — приходи к нам в команду. Центровой из тебя получится что надо!

Предлагали в честь рекорда «Молнию» вывесить. Шутили, конечно. Однако и без «Молнии» Димка был счастлив.

Когда мама узнала о рекорде, она тоже пошутила:

— Придется информацию на первую полосу давать!

Маме он сразу же все рассказал, едва только Надежда Сергеевна появилась в сквере, где они с Сомовым, как всегда, ожидали ее.

Информации на первой полосе не было, зато был торт. Самый лучший, какой только оказался за стеклянной витриной кондитерского отдела гастронома.

На торт, манивший розочками и шоколадной обливкой, набросились с такой жадностью, будто никогда и не ели таких вкусных вещей.

— Эх, пропадай моя талия! — Надежда Сергеевна взмахнула ножом и отрезала кусок, от которого в другое время пришла бы в ужас. — Аленушка, а тебе?

— И мне такой! — радостно сказала Алена.

— А мне и того больше, — басом, словно в трубу, прогудел Сомов.

Естественно, и рекордсмен уплетал торт за обе щеки.

А вечером произошло новое большое событие: зеленый крокодил открыл пасть!

Открыл не сразу. Запершись на веранде, изобретатели часа два в тазу с водой отлаживали, регулировали, навешивали на челюсть дополнительные ничтожные доли груза. И добились. Воздушные пузырьки, гонимые компрессором, послушно собирались под челюстью и широко открывали ее. Смотреть на это было удивительно. Но когда зеленого, с бугристой спиной крокодила поместили у передней стенки аквариума — зрелище было потрясающее.

Хищно поблескивая красными глазами, зеленый полупрозрачный крокодил через каждые четыре-пять секунд во всю ширь раскрывал длинную пасть, усыпанную белыми, острыми зубами, и выпускал пузыри воздуха.

К новому страшному жильцу, который был в несколько раз больше самой крупной рыбы, обитатели водяного дома отнеслись с опаской. Разглядывали его с почтительного расстояния. Только малюсенький сине-перламутровый самец гуппи набрался смелости, подскочил и клюнул крокодила в красный глаз. Но челюсть тут же открылась, и храбрец трусливо отпрянул в зеленые заросли.

— Боюсь, — сказала Надежда Сергеевна, — что у них начнется гипертоническая болезнь: не смогут выдержать такой нервной нагрузки. — И, смеясь, добавила: — Ах, какой прекрасный страшила!

Сомнения

В работе, заботах, в ежедневных будничных делах мелькали дни. Как пасть крокодила: хоп — день прошел, хоп — второго нет. Любчик еще письмо прислал: на следующей неделе уже возвращается. Похвастал, что правой рукой выжимает сорок три килограмма. Упорно, значит, тренируется. Однако на этот раз сильной воле друга Димка не позавидовал. Не только он один такой. А сам Димка? Не доказал разве, что у него тоже есть упорство и воля?

Но не это волновало Димку. Другое: почему нет вестей от Марины? Неужели из-за его второго письма? Думать так Димке было очень обидно. А что еще придумаешь? Заболела? Так все равно хоть несколько строчек могла бы написать. Может, в циркача Алика влюбилась? То-то все крутится рядом. Не очень, правда, верилось в это, но Димка уже и так думал. Иначе оставалось последнее: Марине не понравилось, что он пошел на завод и что его отец — рабочий. Ведь и сам-то Димка как недавно о рабочих думал? Неважно думал: что, мол, интересного в их деле? По пьянице водопроводчику обо всех рабочих судил. Да и ребята в классе, когда сочинение писали, — тоже не выражали восторгов ни от одной рабочей профессии. Киноактер, космонавт, балерина, ученый, директор — пожалуйста, все хотели стать. Только не рабочими. И вот узнала Марина, чем он занимается, что на завод ходит, и перестала писать. У нее-то отец лекции в университете читает, доцент.

Думал так и не верил, а мысли-то не гайки, не шайбы в ящике — из головы не высыплешь. Лезут и лезут мысли.

Димка несколько раз допрашивал бабушку — хорошо ли вынимала газеты, не обронила ли письма на лестнице?

— Да что ты, Дима, будто я слепая, не вижу, что в ящике. Газеты все развертываю, как же — не хуже других: читаю, интересуюсь, что в мире делается, и как там ихний президент бомбой страшной размахивает.

Всю неделю Димка чуть ли не каждый день ездил к бабушке, а не поедет, так бежит к магазину — звонить по автомату. Теперь, когда в аквариуме появился «прекрасный страшила», которого рыбы скоро перестали бояться, Димка немного даже и заскучал. То каждый день был занят, а теперь и делать-то нечего, тем более, мастер Никита Степанович опять отослал Димку в отпуск — чтобы играл в футбол, ходил на речку, в общем, отдыхал.

А Димка просто так отдыхать уже не мог. Хотелось чего-нибудь делать. И вот перечитал он снова письмо Марины, где она просила представить, как несется на сёрфинге с парусом и волосы ее ветром раздувает, и закопошилась в голове мыслишка. Взял карандаш и нарисовал доску с парусом, а под ней волны изобразил — крутой змейкой, как стружка на токарном станке. Красиво получилось. Тогда рядом с парусом принялся рисовать девчонку. Рисует, а не получается. Мысленно вот она, как живая, а на бумаге какая-то каракатица выходит.

Мучился, мучился, вышел на крыльцо и сказал Алене:

— Ты позировать умеешь?

— Хочешь меня нарисовать?

Уточнять, кого хочет рисовать, Димка посчитал не обязательным. Попросил, чтоб Алена к турнику стала, а рукой касалась столба.

Пожалуйста, трудно, что ли! Алена стала. Димка попросил еще и голову в сторону повернуть.

— И что же это будет? — глядя на сетку сарая, за которой бродили куры, поинтересовалась Алена.

— Ветер. Волосы раздувает. А ты за мачту держишься. Море кругом. Волны.

Минут десять Алена изображала отважную мореплавательницу, а Димка все рисовал, подтирая резинкой.

— Долго еще?

— Можешь посмотреть.

Живая натура Димке помогла. Теперь можно было без труда определить: нарисована девчонка.

— И нисколько на меня не похожа, — сказала Алена. — Я догадалась: свою Марину рисовал. Она же на море отдыхает… Ну чего застеснялся? Ведь угадала?

А застеснялся Димка не потому, что Алена угадала, — его смутили слова: «свою Марину».

Свою! А она и не пишет.

— Ты чего поскучнел? Обиделся, да?

— Нет. — Димка помотал головой.

— А нога не так нарисована… Дай поправлю.

Вот кто был мастером в этом деле! И пяти минут не прошло, как рисунок преобразился. На доске уверенно стояла стройненькая девчонка. Смотрит в сторону, волосы летят на ветру. Прямая рука держит мачту, вторая — на поясе. И словно этим ветром, что раздувал волосы у девчонки, вмиг унесло Димкину грусть.

— У тебя пятерка по рисованию?

— Я все классные газеты оформляла, — без хвастовства сказала Алена. — А почему она стоит на доске? Нарисовать яхту?

Димка принялся с жаром объяснять, что такое сёрфинг. Увлекшись, и о письме Марины рассказал, о счастливом камне, который нашла для него. Сказал и о мечте Марины научиться, как отец ее, плавать на доске. А после и задумкой поделился: выпилить из железной пластинки сёрфинг с парусом и девчонку, а потом хорошенько шкуркой почистить, чтобы блестел.

— Ей подаришь?

— Угу, — кивнул Димка и, словно оправдываясь, сказал: — Она же счастливый камень хочет мне подарить. — А про себя подумал: «Правильно, надо обязательно выпилить и подарить. А что писем не хочет больше писать… так, может, и не виновата. Если бы я на ракете полетел, а то… рабочий. Не понимает. Вот вернется, все объясню, подарю сёрфинг, тогда и поймет».

От этих мыслей Димка совсем повеселел, оживился. Но теперь отчего-то грустной сделалась Алена.

— Твоей Марине хорошо, — глядя перед собой, сказала она.

— Почему? — не понял Димка.

— Жалеешь ее. Сёрфинг этот выпилишь…

— Ты… не хочешь, чтобы я дарил? — осторожно спросил Димка.

— Ой, глупости! Конечно, подари! Я еще лучше нарисую тебе.

— А почему… — внимательно посмотрев на Алену, спросил Димка, — ты стала какая-то… — Он не смог подыскать нужного слова.

Алена поводила пальцем по гладкой лавочке, на свою толстую косу с лентой посмотрела.

— Хочешь погулять? — спросила она.

— А может, в футбол?..

— Ну как хочешь. — Алена грустно вздохнула.

— Нет, тогда пойдем, — сказал Димка. — Чего-нибудь покажешь.

— Школу могу. Детский сад, четыре года туда ходила, с малышовой группы… Дальше немного пойдем…

Они заперли дом, калитку и отправились.

Школу Димка и раньше видел, но издали. А теперь вошли внутрь. Коридор светлый, широкий. Жалко, что закрыт физкультурный зал. Алена сказала, что зал замечательный. Шефы с завода помогали строить. В таком зале можно проводить любые соревнования. Говорят: соответствует международным стандартам. «Международные стандарты» внушили Димке особое уважение.

Что ж, хорошо. Ведь с первого сентября ему, наверно, придется в эту школу ходить. Жалко будет прощаться со старой школой. Да еще Марина там остается… Но что поделаешь — не на другой планете, можно в любой день поехать.

— Ого, какую отгрохали! — выйдя на улицу и оглядывая высокое здание школы, сказал Димка. — А кругом — почти деревня.

— Через несколько лет тут большие дома построят, — без радости сообщила Алена. — И наш дом, наверно, снесут.

Метрах в двухстах за школой, огороженный веселым, желтым заборчиком, стоял красный двухэтажный кирпичный дом — детский сад. Хорошо тут было — деревья, цветы, лужок. Малышня бегала по траве, с визгом подбрасывала большой, полосатый мяч. А на палубе корабля суетилась шумная команда.

У Алены снова запечалились глаза.

— Мой второй дом. Утром мама приводила меня сюда. А вечером забирала. Каждый день…

Алена избегала разговоров о своей маме. Хотя и четыре года прошло, как не стало ее, но ей было больно говорить о ней…

— Идем, — почувствовав состояние Алены, сказал Димка и взял ее за руку.

Из садика вдруг послышалось:

— Алена, Алена!.. — К воротцам широким шагом направлялась очень высокая и худая женщина, в халате и квадратных очках. — Здравствуй, Аленушка! А это кто же с тобой?

— Мой брат, Дима.

— А, — закивала та, — слышала, слышала… Аленушка, не передашь отцу, чтоб зашел в свободную минуту? Очень нам нужен.

— Хорошо, Серафима Ильинична.

— Как живете-то?

— Очень хорошо.

— Не забудь, передай отцу. Что сама-то не заходишь?

— Зайду, Серафима Ильинична. Обязательно…

— Ну и рост! — удивился Димка, оглядываясь на уходившую женщину. — Как у нас в цехе — баскетболист Дима. Тоже могла бы играть в команде.

— Дима, да ей на пенсию скоро. Серафима Ильинична — заведующая, а раньше воспитательницей была. Такая ласковая. Я ее тоже очень люблю… А сейчас, Дима… — неожиданно сказала Алена. — Сейчас мы подойдем вон к тому дому… Видишь, балкончик на втором этаже? В цветах.

— Ну и что?

— Ничего. Посидим на бревнышке.

— А зачем?

— Ноги устали.

— Поглядите на нее какая старушка! — засмеялся Димка.

— Ты можешь посидеть пять минут?.. Мне очень нужно.

— Так бы сразу и сказала. — Димка подошел к старой, потрескавшейся колоде, присел на горячее, нагретое солнцем дерево.

Он смотрел по сторонам, щурился. Поймал на колоде зеленую муху, послушал, как жужжит в кулаке, и отпустил на волю.

Алена эти пять минут просидела молча. И не меньше пяти раз вздохнула. А потом, поглядев на балкон с цветами, сказала:

— Тут Володя Савин из нашего класса живет. Понял? Да? И вот ему, Дима, как раз нравится, что я заплетаю одну косу. Понял? А не две. Зимой мы ходили с ним на каток. И в кино два раза.

— А где сейчас Володя?

— В туристический лагерь уехал. И еще не вернулся.

— А когда вернется?

— Через три дня.

— Вот через три дня и придем сюда, — рассудительно сказал Димка.

— Нет, тогда уже не придем.

— Смешно!

— Абсолютно не смешно. Мы поругались. И очень принципиально.

— Из-за чего поругались?

— Ну, Дима, тебе все расскажи! И я думаю, что мы уже никогда больше не пойдем с ним в кино.

Когти

Рано или поздно это должно было случиться. Все шло к тому. Еще когда в первый раз Димка увидел рыжего с обглоданным батоном, уже тогда он ему — ужас как не понравился! А чего стоил рассказ Алены, как этот недоумок убил кошку, повесил на забор дяди Володиного дома и хохотал, будто ненормальный!

А вскоре произошла еще встреча, которая заставила Димку сильно заподозрить, что и убийство петуха Яго — на совести рыжего Пушкаря.

Димка возвращался от бабушки. Вышел из трамвая и сразу заметил рыжего. И как было не заметить: тот стоял на одном колене возле ограды у пивного ларька и, вытянув руку, палкой пытался подкатить валявшуюся там пустую бутылку. Две такие пойманные «рыбины» уже поблескивали горлышками у его ног.

Димка так заинтересовался, что подошел и стал смотреть. И тут-то и увидел он самое главное: из кармана джинсов Пушкаря свисает белая резина. Кому-кому, а Димке и гадать было нечего — рогатка! Да и видно ее хорошо, в тесном кармане обозначилась.

А бутылка никак не давалась. Умная! Рыжий ее — к себе, а она боком повернулась и… покатилась от «рыболова» в другую сторону. Димка обрадовался, а рыжий с досады плюнул. Поднялся с колена, обернулся, а перед ним — Дима глазастый.

— Чего зыришь? В ухо захотел? — Рыжий поднял стоявшую у ног бутылку. У такого дурака ума хватит — трахнет!

Димка отошел, не стал связываться.

Идет и все о рогатке думает. Конечно, рогатка в кармане — еще не улика. Но если бы у кого другого, а у рыжего… Кошку на заборе повесил, стекла бить грозился. И вообще… может, в самом деле ненормальный?

Рассказал Димка Алене, а та фыркнула:

— Видела у него рогатку. Птиц стрелял, воробьев. У-у, позорник, убийца!

— Это и петуха, наверно, он…

— Мне ребята тоже говорили…

— Гайку в рогатку заложил. Она тяжелая, как пуля.

— До апреля, пока ничего не росло, куры у нас по всему двору ходили.

— Ну вот, — еще больше уверился Димка, — подошел Яго к ограде — этот придурок и шарахнул гайкой в голову.

— Но никто же не видел, — беспомощно развела руками Алена. — Знаешь пословицу: не пойман — не вор.

Да, верно: не пойман… Димка помолчал, спросил:

— А бутылки зачем палкой достает? Бедный такой? Не похоже. Велик у него хороший. Джинсы. Он в коричневом доме живет?

— В коричневом, — подтвердила Алена. — У них, знаешь, какие там парники — все под стеклом! Рассаду выращивают.

— Потому и забор высокий?

— А видел бы ты собаку — как волк, злющая!.. Бутылки собирает от жадности. Как же не подобрать ему бутылку? Сдаст в магазин — деньга получит.

— Может, с головой не все у него в порядке? — вслух подумал Димка.

— Очень даже в порядке. Пятерка по математике.

— Наверное, у него электронная счетная машинка.

— Не знаю. Только говорят — лучше всех в классе считает.

Димка почесал в затылке — везде загадки…

И вот на футбольном поле встретились эти двое — Димка и рыжий Пушкарь. Полем служил зеленый луг, по которому в свободное от футбольной игры время мирно расхаживали белые гуси. Ребят было много — две команды, двое ворот. Но Димка, азартно гоняясь за мячом, больше всего следил за Пушкарем. И тот глаз не спускал с Димки. В один из моментов, в сутолоке у ворот, он острым локтем больно ударил Димку в спину. Димка сморщился, но подумал: может, случайно? Но когда Пушкарь почти в спокойной обстановке снес Димку в центре поля, тот понял: не случайно.

«Ну, рыжий, — поднимаясь с земли, подумал он, — раз ты так, то и я буду…»

Санька Хром, чернявый мальчишка с левой короткой ногой, исполнявший трудные обязанности арбитра, засвистел в свисток и назначил штрафной за грубый снос Димки, а рыжему крикнул:

— Зачем без мяча нападаешь?

— Не твое дело, костыль! Давай, свисти!

Вскоре, взглянув на часы, Санька длинным сигналом объявил перерыв.

Уставшие игроки повалились на траву. И Димка присел. Рыжий Пушкарь — то ли специально, то ли так получилось — вытянул ноги и своим ботинком уперся в синий Димкин кед.

— Места, что ли, нет? — нахмурив густые брови, спросил Димка.

— А ты ноги подвинуть не можешь? Расселся!

Очень хотелось садануть по его черному ботинку!

Но как саданешь? Сейчас не игра — отдыхают. Стерпел Димка. Посмотрел на самодовольное, нахальное, в рыжих веснушках лицо Пушкаря и подумал: «Точно, задирается. Ну, подожди, петушиный палач!..» Ему в голову вдруг пришла мысль, как проверить рыжего. Если он Яго убил, то обязательно выдаст себя.

Димка нащупал рукой травинку пожестче и обрезал ее ногтем. На своей ноге, смуглой, с желтой каемкой трусов, он несколько раз провел острым кончиком травинки по одному и тому же месту. Через три-четыре секунды кожа в этом месте покраснела. Димка еще поцарапал, и тогда на коже четко проступила буква «Я». Димка осторожно покосился на Пушкаря: смотрит рыжий, наблюдает, чего это Димка безжалостно кожу царапает. И вторую букву рядышком написал: «Г». Тоже закраснела. А потом и третью принялся округлять — «О».

И тут совершенно неожиданно, как звон разбитого стекла, рыжий захохотал. Все с недоумением обернулись к нему. А тот, и правда, как ненормальный, хохочет — не может остановиться. И опять — наверно, случайно — синий Димкин кед ботинком теснит.

И вдруг взорвался Димка — отшвырнул его ненавистную ногу с ботинком. Рыжий вмиг перестал смеяться.

— В рожу захотел! Толкаешься!

— Это кому в рожу? — привстав, выговорил Димка. — Мне?

И Пушкарь торопливо поднялся. Коротко оглянулся на ребят:

— Вы свидетели — он первый начал!

Димка прозевал удар. От кулака рыжего зазвенело в ушах. Только нет, так легко Димку не взять! От второго удара он ловко уклонился, и тут же провел серию из трех слитных ударов. И все достигли цели. Рыжий с трудом устоял на ногах. Свирепея, опять кинулся на Димку.

Драка была жестокая, молчаливая. Все ребята стояли молча. Этот, недавно появившийся на улице мальчишка, Димка им явно нравился. Молодец — жмет Пушкаря, теснит. Ну давай, новенький, читалось на их лицах, покажи рыжему! Давно не лупили его, а следует!

Дрались до первой крови. Кровь показалась у Димки на щеке.

— Все! Все! — закричали кругом. — Хватит!

А Санька длинно засвистел в судейский свисток:

— Бой окончен! Выходи на поле! Начинаем второй тайм.

Но не сразу разбежались игроки по полю, не могли остыть от волнения, от зрелища злой, нешуточной схватки. Общее мнение было таково: Димка по всем статьям наклепал рыжему. Если бы тот не расцарапал ему щеку, был бы Пушкарь позорно бит…

Когда Надежда Сергеевна и Сомов пришли домой, Димка уже выглядел вполне благополучно. Лишь немного затекло под глазом да на щеке виднелась длинная царапина, которую заботливая Алена смазала йодной настойкой.

Самому Димке рассказывать ничего не пришлось. Его драку с рыжим Пушкарем Алена преподнесла как геройский подвиг, как акт справедливого возмездия: ведь ясно теперь, что петуха погубил этот разбойник Пушкарь.

— Хорошенькое возмездие, — оглядывая припухший глаз и царапину на щеке, сказала Надежда Сергеевна.

— Ага! — горячо запротестовал Димка. — Ему, знаешь, как досталось!

За ужином Надежда Сергеевна спросила:

— А ну расскажите, что это за ужасная и вредная личность — Пушкарь? В двадцать восьмом доме живет?

Пушкаря и все их семейство Алена охарактеризовала одним увесистым, как булыжник, словом:

— Спекулянты!

— Дочка, — укоризненно покачал головой Сомов, — ты уж прямо сразу… — И объяснил: — Сам Пушкарев — на пенсии. Жена не работает. А сын — где-то сторожем при магазине. Сутки работает, двое отдыхает. Теплицы построили, рассадой торгуют. Цветами. Фрукты на рынок вывозят. А мальчишка, действительно, хулиганистый, злой, завистливый, жадный.

— Папа, — возразила Алена, — ты вот не знаешь: они на своей машине и в другие города ездят, спекулируют. Все говорят.

— Да о чем толковать, — словно от боли, поморщился Сомов. — Жалкие, мелкие, хищные люди. Все гребут под себя. А зачем? Ковры на потолок вешать?

— А почему же этот малолетний достойный отпрыск своих родителей с такой яростью обрушился именно на твой дом? — спросила Надежда Сергеевна. — И дохлая кошка, и петух…

— Наденька, — с улыбкой сказал Сомов, — все тут просто. Мы с дочкой живем иначе. Без высокого забора, без собаки. Цветы не продаем, рассаду не выращиваем. Догадываюсь, как Пушкаревы перемывают нам кости! Один почтовый ящик сколько им крови попортил. И тебе, наверно, досталось… Впрочем, тебя, вероятно, и побаиваются, если уж, конечно, разнюхали — кто такая. Еще бы, работник газеты, возьмет и напишет! Я же говорю: жалкие, темные люди. Без понятия, без образования.

Надежда Сергеевна розовым ноготком провела полоску на скатерти, усмехнулась своим мыслям.

— Ты считаешь, — сказала она, — что образование, как карандашная резинка, автоматически стирает в человеке пошлое и жестокое? Не всегда, мой дорогой. Мелкую душу нечестного человека, его хищные когти никаким дипломом не прикроешь, никакими красивыми словами и умными книгами, которые он прочитал. Когда-нибудь да покажутся эти коготки… — Надежда Сергеевна опять усмехнулась и посмотрела на Димку. — Помнишь Бориса Аркадьевича?

— А что? — насторожился Димка.

— А, так и быть, — скажу, — решилась Надежда Сергеевна. — Да, лучше сказать. — И улыбнулась Сомову: — Ты его не знаешь. Инженер, в научно-исследовательском институте работает. Диплом, естественно. Интеллигент — руку подать, уступить место… Дома библиотека. И сам читает. Записи делает. Хорошие мысли цитирует… Да, и между прочим, очень хотел, чтобы я стала его женой… Но только вот один человек, — Надежда Сергеевна положила руку на плечо Сомова, — помешал ему… И что же, ты думаешь, предпринял этот культурный, с дипломом?

— Ты меня спрашиваешь? — удивился растерянный Сомов.

— Ну, ты же помешал ему, — засмеялась Надежда Сергеевна. Этот так называемый интеллигент нашел человека, который тебя, милый Володенька, знает еще по школе. Вот, все у него выпытал, и два дня тому назад явился ко мне в редакцию. Явился и представил полный список твоих школьных прегрешений: что ты и занимался не ой-ой-ой, и драку однажды учинил, и что не захотел после восьмого класса дальше учиться — пошел в ФЗО… В общем, черным по белому доказывал, что с моей стороны было опрометчиво и неразумно связывать свою жизнь с такой темной и отсталой личностью.

— А ты… — дрогнувшим голосом спросил Сомов и поднял на нее серые большие глаза.

— Я? А что я? Я вот нашла себе такого нарушителя школьной дисциплины…

— Наденька, — тихо сказал Сомов, — а ведь это я тебя нашел.

— Ну нет уж! Если бы не сломался у меня каблук…

— Но если бы мой приятель не попросил помочь ему сделать книжный стеллаж, и я не взял бы инструмент…

Лодка

И опять не получилось у Надежды Сергеевны выходного дня. В районном центре Каменке на двенадцать часов было назначено открытие картинной галереи. Событие посчитали значительным (даже не каждый областной город может похвастаться картинной галереей), и Надежду Сергеевну командировали в районный центр: в одном из ближайших номеров газеты должен был появиться подробный репортаж о событии в Каменке.

Надежда Сергеевна поспешила на вокзал к девятичасовой электричке. Вместе с ней уехала и Алена.

— Тетя Надя, — сказала она, — мне без вас скучно.

Конечно, и Владимир Иванович мог бы, не кривя душой, заявить, что ему тоже скучно, и тогда на открытие галереи они поехали бы все вместе, но Сомов лишь скорбно вздохнул:

— У нас с Димой очень срочное дело.

Какое дело — уточнять не стал. А Надежде Сергеевне выпытывать было некогда — электрички, как известно, отходят точно по расписанию, опаздывать нельзя.

Маму и Алену мужчины проводили до калитки, помахали им вслед. Алена еще успела крикнуть Димке, чтобы полил хризантемы. «Полью!» — пообещал Димка, а потом обернулся к дяде Володе и не без любопытства спросил, что это за срочное дело.

— Помнишь, о лодке я говорил? Вчера звонил в магазин — поступили.

— Сегодня купим? — обрадовался Димка.

— Чего ж откладывать, раз решили. Маме и Алене специально не сказал. Сюрприз будет. Правильно?

— Здорово! — кивнул Димка. — Придут, а лодка стоит, ждет их!

И, не мешкая, отправились в магазин «Турист».

Байдарка серебристого цвета, стоявшая в собранном виде посреди торгового зала магазина, понравилась Димке с первого взгляда. Просто дух захватило.

— Какая красивая, — держа дядю Володю за руку, прошептал он. — И большая.

— Я же говорил — все поместимся, — тоже отчего-то шепотом сказал Владимир Иванович. — Значит, покупаем?

— А хватит денег? — опасливо поглядев на картонку с ценой, спросил Димка.

— Осилим.

Пока Сомов выбивал в кассе чек, Димка по-хозяйски ощупал тугой брезент, потрогал крашеные сиденья, широкие и блестящие алюминиевые весла.

— Осваиваешь? — подошел к нему Сомов. — Полезное дело. Запоминай. Скоро самим придется собирать.

По чеку с печатью им, вместо стройной красавицы лодки, выдали объемистый брезентовый мешок с ремнями, а к нему другой, поменьше, с брякнувшим внутри металлом.

— Донесешь? — взвесив в руке меньшую поклажу, спросил Сомов.

Димка с готовностью подхватил ее, небрежно сказал:

— Пять километров пронесу. Запросто!

— Пять не потребуется. Река в километре от нас.

Сам Владимир Иванович просунул руки под ремни большого мешка и взвалил его себе на спину.

— Что-то и не грузно совсем, — немного удивился он. — Может, чего забыли положить?

— Укомплектовано полностью, — с улыбкой заверил продавец. — Ни одной жалобы не поступало.

Хотя поначалу груз показался и невелик, но тащиться через весь город с мешками было неразумно. Если бы к реке — другое дело, а домой… Тут же у магазина взяли такси, и через двадцать минут упакованная в брезент байдарка уже лежала в комнате на полу, возле стола с деревом. Любопытный Колька скосил на зеленые мешки чечевичный глаз, высвистел длинную трель, покосился другим глазом. Интересно птице. А каково Димке! Хотел немедленно, здесь же на полу, приступить к сборке. Дяде Володе стоило немалого труда охладить его пыл. Зачем загромождать всю комнату? Потом разбирать придется. Лучше сначала хорошенько проштудировать инструкцию и собрать сразу на месте, у реки.

— А когда мы поедем?

— Надо бы на выходные дни. Палатку взять, с ночевкой.

— А сегодня не поедем?

— Дима, горячая ты голова, — с укором сказал Сомов. — Надо ведь подготовиться. И мама с Аленой только к вечеру вернутся.

— А завтра? Дядя Володя, ну хоть без ночевки.

— Поглядим. Вот мама придет, посоветуемся. — Владимир Иванович взял инструкцию и присел на тронный пень, поближе к свету.

А Димке штудировать скучную инструкцию было неинтересно. Постоял у окна, взглянул на млевшие под солнцем цветы и вспомнил, что Алена просила полить хризантемы.

Сюрпризы

Корреспонденты не появлялись до самого захода солнца. Владимир Иванович стал беспокоиться. То и дело выходил за калитку, смотрел вдаль, на поворот улицы.

И чуть не проглядел. Постоял в калитке, уже собрался уходить — они и показались.

— Аленушка, встречают нас! Помнят, — издали засмеялась Надежда Сергеевна.

Владимир Иванович заулыбался, вышел навстречу.

— А мы такие голодные! Такие голодные!

— Тетя Надя, зато мы счастливые, — напомнила Алена.

— Ужасно счастливые… Чем нас, счастливых и голодных, покормите?

— Борщ есть. Котлеты вам оставили. Рисовой каши наварили.

— Аленушка, рисовая каша! Кричи ура!.. Всего день пробыла в командировке — не могу, домой тянет. А где прячется мой сын? Пусть выходит из своей засады. Пусть и он знает о своем отце!

— Это обо мне? — удивился Сомов.

— Именно. Дима, выходи!

Димка будто ждал команды — показался в распахнутом окне и ловко соскочил на землю. Как раз между кустами политых хризантем и розовых флоксов. Хорошо, что ни одного куста не сломал — досталось бы от Алены!

— Слушайте, — продолжала Надежда Сергеевна. — Командировка была чудесная, картинная галерея удивительная, работы выставлены оригинальные, но самое замечательное и неожиданное — угадайте, что?.. Никогда не угадаете. Встретила там главного редактора издательства. Да, того самого издательства, для которого ты писал статью… Володенька, признавайся, — сердце застучало?

— Немножко есть, — улыбнулся Сомов.

— Так вот, начинающий писатель, официально сообщаю: главный редактор о твоей рукописи знает, представь, похвалил. Утверждает, что написана толково, живым языком. И будет непременно напечатана в книжке! Ну, каков наш сюрприз?

Димка из вежливости похлопал в ладоши, он будто ничего другого от дяди Володи и не ожидал. А Сомов удивился совершенно искренне: писал статью без подготовки, что на ум приходило, думал, плохо получилось, а тут…

— Я сразу заподозрила у тебя литературные способности, — сказала Надежда Сергеевна и с угрозой добавила: — Так что легкой жизни не ожидай, будем привлекать как нештатного корреспондента… Ну, а теперь за такой приятный сюрприз кормите нас до отвала!

— Не думайте, у нас тоже сюрприз! — похвастался Димка.

После ужина одну за другой вытаскивали из мешков трубки, кронштейны, разглядывали рисунок байдарки в инструкции. Но что рисунок! Димка жалел, что не уговорил дядю Володю собрать лодку в комнате.

— Эх, ты бы видела, мама, какая она собранная, в магазине! — Димка очень сокрушался, что мама не может этого видеть сейчас. — Вся натянутая, звенит. А красивая!

Но воображение у мамы оказалось богатым — и лодку представила, и как скользят они по голубой воде. Димкино горячее желание — завтра же, в воскресенье, опробовать лодку — она поддержала с радостью.

Лучший день

Димка поднялся раньше всех. Сначала пялил глаза на ярко светившуюся в лучах солнца листву яблони, на розовые бока налитых пепинок. Потом испугался, решив, что уже поздно, все проспали. Соскочил с раскладушки, прошел в комнату. Часы показывали начало седьмого. Хотел тихонько вернуться на веранду, но вдруг заметил: с дивана на него смотрит Алена. Поманила пальцем.

— Не спишь? — спросила шепотом.

— А ты?

— Тоже не сплю.

— Будем вставать?

— Рано еще, — сказала Алена.

— Ничего не рано. Удочки пока проверю. Мы же будем рыбу ловить? Где можно червей набрать?

— В любом месте. Копни у бочки и увидишь.

Какой уж тут сон! Одной дверью хлопнул, другой, лопата звякнула, в бочке забулькало умывается, что ли?..

Вышли без десяти восемь. Погода, часто совсем не бравшая в расчет интересы великого множества людей, строивших на воскресный день всяческие хорошие планы, на этот раз не поскупилась. Небо выстлала голубым шелком, солнцем золотила травы, деревья, цветы, ласкала негорячим теплом лица, плечи. Шагали легко, хотя поклажи хватило на всех. Сомов нес большой мешок, еще и Димкин прихватил. А Димка держал удочки на плече, в левой руке — сетку с надувным матрасом. Алена перекинула косу на грудь, за спиной — рюкзак с провизией и котелком: Димка обещал обязательно наловить рыбы на уху. Надежда Сергеевна в сиреневом сарафане с узкими лямочками несла в сумке «культурный» груз: фотоаппарат с тремя объективами, шахматную доску, волейбольный мяч и книги.

Миновали школу, родной Аленин детский сад, наконец за широким лугом показалась и река. Надежда Сергеевна переложила сумку в другую руку и сказала Сомову:

— Тебе не кажется, что книги можно было и не брать?

— Наденька, Чехова почитать вслух — это же удовольствие.

— А Толстой зачем? Целый килограмм томище.

— Зимой отрывок по радио слушал. Как Анна с Вронским на балу танцевали. До того хорошо — слезы на глаза просились.

— И я слушала, — подтвердила Алена. — Тоже плакать хотелось.

— Боже, в какую компанию я попала! — засмеялась Надежда Сергеевна. — Все. Возражения снимаю. На классиков больше не ропщу.

Когда пришли на берег реки и вытащили из мешков несметное количество трубок, ребер, шплинтов, то Димка перепугался: смогут ли из всего этого собрать байдарку? А дядя Володя не испугался — не напрасно штудировал инструкцию. Да и опыт был у него. Хоть его прежняя, старая лодка и отличалась от этой, но принцип тот же: наращивай трубки, натягивай брезент. Только все надо делать в строгой последовательности.

Закипела работа! Димка только успевал подавать трубки. В больших и сильных руках Сомова трубки будто сами собой входили друг в друга, занимали свое место, намертво сращивались, шплинты беспрекословно слушались, от одного нажатия пальцем утопали в тесных сквозных отверстиях. Последние усилия — и края туго натянутого брезента аккуратно подвернуты.

Готово! Стоит на берегу красавица лодка. А рядом — мастер Сомов, могучий, будто литой, в голубых плавках с золотым якорьком на кармашке. Улыбается, своей работой доволен.

Подошла Надежда Сергеевна.

— Сорок минут, — сказала она. — Рекордное время.

— В следующий раз быстрее соберем, — пообещал Сомов. — Трубки новые, еще не притерлись. А Дима хорошо помогал.

— Теперь я тоже знаю, как собирать. — Димка постучал по туго натянутому борту. — Еще лучше, чем в магазине.

Мужчины расстелили между сидениями чуть надутый матрас, рассовали по углам рюкзак, сумку. Потом снесли лодку на воду. Впереди посадили Надежду Сергеевну, за ней — Алену. Димка сел третьим, а позади, чтобы всех видеть и предостеречь от любой опасности, с веслом в руках устроился и сам капитан. Тесновато, но влезли, хватило места.

— Теперь слушайте мои распоряжения! — внимательно оглядев, насколько осела в воде лодка, сказал Сомов. — Обязательно соблюдать дисциплину: не вертеться, не размахивать руками. Восторги выражать голосом и улыбками. Все понятно?

— Понятно, товарищ капитан! — бодро заверил Димка. — А рыбу ловить можно?

— Ловлю пока отставить!

Не прошло и трех минут, а берега по обеим сторонам реки — с песчаными, разноцветными от купальников и матрасов пляжами, с транзисторной, шумной сутолокой отдыхающих, — постепенно отдалились. Потянулись зеленые косогоры, кусты ивняка. Справа паслось десяток коров. Одна из них, белогрудая, с отбитым рогом, стояла у самой воды и провожала лодку долгим, печальным взглядом. Димке хотелось промычать ей что-нибудь на ее родном коровьем языке, но так и не сообразил что, лишь с уважением сказал:

— Что-то думает про нас. Может, это такая философская корова?

Под сильными гребками Сомова вода пенно вспучивалась, с концов весла срывались крупные, светлые капли. Надежда Сергеевна опустила в бегущую воду ладонь. Упругие струи скользили меж пальцев, мысли текли неторопливые, спокойные.

— Дядя Володя, — показал рукой Димка, — вон белая лилия в листьях. Сорвем?

— Не надо, — сказала Алена. — Водяные цветы быстро вянут. Пусть живет. Она красивей там.

Часа через полтора они пристали к берегу. Выбрали поляну с редкими березами, с россыпью цветов в траве.

Димка тотчас размотал удочки, принялся ловить рыбу. Алена с книжкой устроилась рядом.

Раза три купались, плавали наперегонки, ныряли, загорали на песке, играли в мяч. Сомов, меняя объективы, отснял целую пленку цветных диапозитивов.

— На экране потом посмотрим себя. Будет что вспомнить.

На уху Димка все-таки наловил — шесть окуней, с десяток мелких плотвичек. Усердное солнце наработалось за день, уже стало клониться к западу, когда в котелке, под рыжими язычками огня, забулькало, зашипело, и далеко вокруг разнесся ароматный запах ухи. Еще какой ароматный!

Нагуляли аппетит. И как было не нагулять! Не могли дождаться, когда сварится уха в котелке. Даже на Алену стали сердиться: она все уверяла, что уха «еще чуть-чуть не дошла».

А насытившись, подобрели и наперебой хвалили Алену: мол, если бы не она, то вкуса настоящей, наваристой, с дымком, ухи так бы и не узнали.

Пожалуй, пора было отправляться в обратный путь, но Сомов вспомнил о книге. Попросил Алену почитать вслух.

— У нее хорошо получается, — похвалил он дочку. — В школе на вечерах первые места занимает.

Димка сначала поморщился — хотел мяч напоследок погонять, а потом и про мяч забыл. Алена прочитала два чеховских рассказа. Один смешной — как у музыканта воры украли одежду, и он остался голый, а второй грустный — про Каштанку.

Вернулись домой поздно. Пока доплыли, да сушили лодку, потом разбирали, в мешки укладывали, несли к дому — малая стрелка на часах уже к девяти подбиралась. Солнце за горизонт завалилось — отдыхать. От сада повеяло прохладой.

Устали. Присели к столу. Глаза сами собой закрываются. А Надежда Сергеевна вдруг улыбнулась и спрашивает:

— А ну, вспоминайте, у кого был в жизни лучший день, чем этот?

Думали, вспоминали. Потом разом согласились, что другого такого хорошего дня в жизни ни у кого из них не было. И Димка согласился с этим. Только в последнюю секунду кольнула мысль: «День-то замечательный, да вот если бы еще письмо от Марины получить…»

«Я сам заработаю»

Димка пришел на старую квартиру, чтобы самому перетряхнуть все газеты. Но не успел он открыть дверь, как бабушка сообщила:

— Любчик целый день названивает. Приехал вчера.

Димка и на газеты махнул рукой — помчался на второй этаж. Может, и без всяких газет узнает, в чем дело.

Димка считал, что сам он прилично загорел. Даже кожа на носу облупилась, новая наросла. И вообще, одна воскресная прогулка в лодке чего стоит. Но посмотрел на Любчика и понял: далеко ему до приятеля. Совсем шоколадным стал Любчик.

Усевшись на диван, они наперебой начали выкладывать друг дружке всякие чудеса. Хоть и много удивительного повидал Любчик на море, но Димкины новости были куда интересней, а главное, значительней. Любчик даже пощупал с уважением твердоватые мозоли на руке друга.

— Значит, слесарем решил стать?

— Что, разве плохая работа?

— Может, и неплохая, — сказал Любчик, — но мы ведь собирались в космонавты. Или учеными.

— Ну… собирались, — смутился Димка.

— А как же теперь?

— Вот сам и становись, — хмуро ответил Димка. — А я…

— Рабочим?

— Рабочим. Да! — решительно сказал он. — Как дядя Володя. Вот у тебя… у тебя даже головы не хватит представить, что он умеет. Любой штамп сделает, самый сложный… Все умеет! Любое приспособление… А думаешь, полетит ракета, полетят космонавты, если такие, как он, не сделают эту ракету? Полетят? Да там всяких деталей, приборов — тысячи… Чего только нет! Кто все это делает? Рабочие. Понял? А ты говоришь!

— А что я говорю?.. — слегка оторопев от такого бурного натиска, сказал Любчик. — Ничего не говорю. Не спорю… Просто мы собирались…

— Мало ли что. — Димка пожал плечами. — Все собираются. Но не всем же в космос лететь. Смешно… И неизвестно: может, и там скоро понадобятся рабочие. Начнут какую-нибудь огромную космическую станцию собирать — как без рабочих обойтись? Тогда и полетим.

Любчик кивнул: ясно, мол, согласен. Как же без рабочих, если эта станция, например, с километр длиной будет…

Потом Любчик показал Димке силомер — в Ялте купил, в спортивном магазине. Долго уговаривал маму — купила все-таки. Не врал Любчик в письме — даже сорок четыре выжал. Димка поднатужился — чуть-чуть не пятьдесят.

— Рабочая рука! — подмигнул он Любчику.

Хотелось, конечно, узнать Димке и про Мисхор.

Все на потом откладывал. Наконец спросил.

— Нет, — сказал Любчик, — не ездил. Не видел. Скоро должна вернуться. — Имени Марины Любчик так и не произнес. — Наверно, черней меня стала. Она же два месяца…

Димка вспомнил про газеты, подтянулся десять раз на турнике и сказал:

— У меня тоже такой. Лично врезал. Из той самой трубы. Приходи — поглядишь… Ух, времени сколько! Полтора часа просидели.

Выйдя на лестницу, Димка заглянул в пустой почтовый ящик и поднялся к себе.

Потом даже и пожалел, что поднялся. Лучше бы сразу на Топольную поехал.

На стуле сидел отец. Волосы всклокочены, глаза красные. Пьяный.

— Димушка, — торопливо поднялась навстречу внуку Елена Трофимовна. — Хоть ты ему скажи — ну чего буянить сюда пришел? Кого теперь винить, что так получилось? Бывает и хуже.

— Не бывает! — сердито сказал Федор Николаевич. — Я для нее… Да вот… — он полез было в карман, но Елена Трофимовна остановила его:

— Да не надо, не показывай ты свои деньги! Надежда, может, побольше твоего зарабатывает.

— Не больше! — Федор Николаевич опять полез в карман и вытащил мятый ком денег. — Сын, сколько тебе дать? Сто рублей дам. Хватит?.. Мало? Больше дам… Чего молчишь?

Опустив глаза, Димка смотрел в пол. Рядом, обняв его рукой, словно птица, которая защищает птенца крылом, стояла бабушка.

— Чего молчишь-то? — кривясь, сказал отец. — Разве от денег отказываются! Бери, когда дают.

— Я сам заработаю, — так и не подняв глаз, проговорил Димка.

— Сам! Сам только штаны пока застегивать умеешь.

Федор Николаевич посидел, поморщился, сунул деньги опять в карман.

Потом мрачно сказал:

— Ну, а выпить, теща, чего-нибудь дашь.

— Не держу, Федор Николаевич. Этого в доме у нас нету.

— Эх, говорить с вами! — Он встал и не совсем твердым шагом направился к выходу. — Сын, — сказал из дверей, — отца, смотри, не забывай. Еще пригожусь.

Как только с шумом захлопнулась дверь, Елена Трофимовна вытерла глаза, стала жаловаться: явился незваный, непрошеный, наговорил глупостей, наоскорблял. Будто кто-то виноват, будто не сам он из дому ушел легких денег искать, сына-несмышленыша оставил…

Слушал Димка бабушкины речи, и грустно ему было, и жалко чего-то. Потом надоело слушать. Поглядел на часы и сказал, что ему пора — завтра рано вставать.

А перетряхнуть газеты так и забыл.

Куда плывут рыбы

Никак не мог предположить Димка, что Алена такая болельщица. Когда двухметровый Дима, перехватив верховой мяч, стремительно прошел к щиту и, прыгнув, чуть ли не сверху положил его в корзину, Алена хлопала, наверно, сильнее всех. Надежда Сергеевна, с удивлением посмотрев на ее руки, улыбнулась:

— Аленушка, не больно?

Понятно, радоваться надо было — этот восьмидесятый мяч оказался победным, но так бурно радоваться… Димка просто не узнавал Алену. Привык видеть ее почти всегда сдержанной, ровной.

Встреча закончилась в девятом часу. А потом зашли в кафе, взяли четыре порции пломбира.

— Понравился мой тезка? — спросил Димка.

— Все очень и очень понравилось! — закивала Алена. — И мороженое такое вкусное! — Она облизала ложечку и зажмурила от удовольствия глаза.

— И занавески какие прекрасные! — сказала Надежда Сергеевна.

— И занавески! — подтвердила Алена. — Очень красивые!

— И папин синий галстук в полосочку!

— Конечно! Это самый лучший его галстук!

— А стены, которые давно пора побелить, тебе нравятся?

— А что, и стены хорошие. С цветочками.

Надежда Сергеевна потрогала лоб Алены:

— Володя, у нее жара нет?

И Сомов потрогал лоб дочери:

— По-моему, в норме.

Из кафе вышли, когда уже смеркалось. Взяли такси.

Восторженную Алену посадили на почетное переднее место. По дороге она то и дело поворачивалась к Димке, сидевшему за ее спиной, и оживленно говорила:

— Посмотри, какая красивая реклама!.. А там, там, впереди, видишь — кинотеатр «Рубин»!..

После кинотеатра, промелькнувшего за окном, Димка, наконец, догадался в чем дело. Он слегка притянул ее за толстую, витую косу и шепнул на ухо:

— Володя приехал?

Она часто-часто закивала, и Димка, даже не видя ее лица, поняла, как она рада.

— Помирились?

Алена снова закивала и обернулась к Димке:

— Он ведь тоже на матче был. Я пригласила. Только подойти стеснялся…

А на другое утро, в субботу, Димка остался один. Погода испортилась, небо затянуло тучами, хотя дождя и не было. Тучи надвинулись еще накануне, поэтому на выходные дни и не строили никаких лодочных планов.

Сомов сложил в сумку инструменты и пошел в детский сад: заведующая просила его что-то там починить.

Алена, расчесав и снова заплетя косу, минут десять вертелась перед зеркалом — выбирала, какое надеть платье. Димка сильно подозревал, что она направится к дому с балкончиком на втором этаже. Во всяком случае, Димку Алена не пригласила с собой.

А мама собралась к бабушке. Димка тоже хотел было поехать с ней, но мама сказала:

— Нет, поеду одна. Надо, наконец, сокрушить неприступную крепость. Дипломатические переговоры явно затянулись. К обеду попытаюсь возвратиться.

И мама уехала.

А Димка остался один.

Нет, он не скучал. Занятие у него было, и еще какое занятие! Просто странным казалось: свободный, нерабочий день, все должны быть дома, а никого нет — разошлись. Только он остался…

Подходящую пластинку он подобрал давно. Дядя Володя, узнав, какую вещь Димка хочет мастерить, сказал, что из этой пластинки хорошо получится. Главное, точно разметить рисунок и так же точно опилить. Пообещал, что поможет.

Девчонка у паруса, которую нарисовала Алена, очень нравилась Димке. Волосы только… У Марины же две косы. Но потом решил, что она может и расплести косы. Как Алена сегодня расплетала. Ого, волос! Будто шалью всю спину укрыла. Такие ветром раздует, так побольше, чем здесь, на рисунке, будет… А почему девочка одна? Вдвоем-то веселей. Надо бы нарисовать еще человека. Пусть, например, это он, Димка, рядом стоит. Разве не могли бы они вместе плыть? Даже интересней. Пусть сёрфинг будет у них побольше. И парус больше.

Мысль лететь по волнам вдвоем с Мариной настолько понравилась Димке, что, уже не колеблясь, он принялся подрисовывать слева от паруса фигуру мальчишки. Фигура, в общем, такая же, что и справа, только волос на голове поменьше. Димка пыхтел, языком себе помогал, старался. И получилось! Стоит мальчишка, стройненький такой же, только плечи пошире да ростом повыше! Как же сразу он не догадался? Куда лучше стало. Как бы теперь на стальную пластинку перевести? Придумал. Смазал рисунок клеем и приложил к пластинке. Держится. А теперь — дело привычное: острый керн взять да молоточек. Сиди, постукивай, точно по рисунку метки веди.

Сколько времени стучал — не знает. Но плечи ныли и руки устали. Да только вот она — последняя крапинка. Уф-ф!

А что же под рисунком? Сдернул бумажку, отмыл пластинку в воде. Здорово! И доска, и парус, и мальчишка с девчонкой — все светлыми точками обрисовано.

Дальше — пила, напильник, надфеля. Тоже дело привычное.

Змеистую волну Димка уже наполовину опилил внизу, когда пришел Владимир Иванович. Поглядел внимательно на работу, улыбнулся, угадав его замысел:

— Вдвоем веселей?.. Что ж, керном прошел хорошо… Теперь сверлом под доской поработай, у паруса. Рука, видишь, на боку — и здесь высверлим. Дня три пропилишь.

— А я — по часам.

— Тут, сынок, часы мало помогут. Работа почти ювелирная. Поспешишь — людей насмешишь. Все заново придется делать… Ты устал сейчас, отдохни.

— Нет, пап, я волну допилю.

Димка сам не заметил, как впервые назвал Владимира Ивановича «папой». То все — «дядя Володя», «дядя Володя»..

Сомов улыбнулся, ладонью провел по Димкиным волосам:

— Ладно, допиливай.

Через полчаса снова подошел:

— Ну, хватит. Нельзя же так. Пальцы сведет… Не сходишь со мной?

— А куда сходить?

— Тут недалеко. Рыб отнести.

Димка тотчас положил напильник.

— Каких рыб?

— Подросли малыши. Пора к месту определить.

В комнате, у окна, стояла трехлитровая банка, в которой, виляя хвостиками, в большой тесноте суетились десятки рыбешек. Тут были и красные меченосцы, и зелено-фиолетовые петушки, и быстрые гуппи, и телескопы.

— А кому вы их понесете? — настороженно спросил Димка.

— Смотрю, тебе этот вопрос никак не дает покоя… Пошли, сам увидишь. Чего их томить в тесноте! — Сомов показал на банку.

«Как он узнал, что я интересуюсь? — выходя из калитки, подумал Димка. — Все подмечает. Кому ж отдать хочет? А может, и не отдать? Если их тут сотня, а то и больше… Пусть по полтиннику… Ого, тоже денежки возьмет! Вон у Федора какая куча была в кармане».

За этими нехитрыми подсчетами Димка и не заметил, как миновали школу с ее замечательным спортивным залом, а там, подальше, и желтый заборчик.

Туда-то, к открытым воротцам, и направился Сомов. Они вошли в двери кирпичного дома, и сразу же, у порога их встретила заведующая. Димка снова подивился ее росту.

— Вот, Серафима Ильинична, принес. Аквариум я вам подремонтировал, не потечет, так что заселяйте новыми жильцами. — И Сомов поставил на стол банку с рыбками.

— Спасибо, Владимир Иванович, — растроганно сказала заведующая и сняла свои квадратные очки. — И не знаю, что бы мы делали без вас. Вы — наша палочка-выручалочка.

— Что ж, старая дружба не ржавеет. Спасибо вам за Алену. До сих пор с радостью вспоминает детский сад. Рыбок сами определите или помочь?

— Ну идемте, — улыбнулась Серафима Ильинична. — А не испугаетесь наших жильцов? Они пошумливей, чем эти, в банке.

Заведующая погладила по голове Димку:

— А ты был знаком с таким учреждением, как наше?

— Нет, — вздохнул Димка. — Меня бабушка не пустила. Сама воспитывала.

— Смышленый у вас сынок! — засмеялась заведующая.

— Я им доволен, — кивнул Сомов.

В зале с большими, широкими окнами десятка три малышей разучивали танец. Серафима Ильинична объявила им пять минут перерыва, и шумливые «жильцы», будто голуби на хлеб, со всех сторон кинулись к Сомову и Димке.

Осторожно перелив воду с рыбками в два просторных аквариума, Сомов откланялся и поспешил к выходу.

Очутившись на улице, Сомов помотал головой, будто из жаркой бани вышел.

— Великий труд. Я бы тут не смог… Ну, Дима, понял, куда поплыли наши рыбы?

— Понял, — усмехнулся Димка.

— А еще ребятишкам на улице раздаю. Они мне корм приносят. Дима-баскетболист просил. У него скоро день рождения. Тоже подарим. И в школьный живой уголок.

— А другие специально на продажу разводят, — сказал Димка. — Знаете?

— Как же не знать.

— А вы совсем не продаете?

— Нет, Дима, я для удовольствия держу. Просто мне интересно.

— Деньги бы получали, — сказал Димка.

— Мне, сынок, хватает. Не жалуюсь. Неплохо зарабатываю. Теперь и ты вот еще помогаешь. — Отец взял Димку за руку.

— А вы Федора знаете? — помолчав, спросил Димка.

— Это отца твоего?.. Знаю, конечно… Рассказывала мама.

— Он черных телескопов разводит. Продает. — Димка вздохнул.

— Что ж, сынок… В общем, тоже дело нужное. Это ведь труд, Дима. И нелегкий.

— Недавно к бабушке приходил… Деньги мне предлагал. Много. Я у него не взял. Сказал, что сам заработаю.

Отец крепче сжал руку Димки:

— И правильно. Убогие, что ли? Конечно, сами заработаем.

Примирение

Когда Сомов с Димкой подошли к калитке своего дома, она оказалась открытой. Кто-то, значит, вернулся. А тут и Надежда Сергеевна на дорожке показалась. И лицо у нее было какое-то необычное: улыбка веселая, но губы сжаты, а щеки — словно по конфете под ними.

— Ну заходите, работнички.

Они вошли в комнату и увидели бабушку. На бабушке — платок новый, кофта с белым воротничком. Лицо — не сказать, чтобы строгое, однако улыбку пока про запас держит. И Алена рядом.

Димка кинулся к бабушке, обхватил руками, а она чмокнула его в щеку, но так, без внимания, будто час назад видела, и поднялась из-за стола.

— Ну, зятек, здравствуй.

— Здравствуйте, Елена Трофимовна, — с улыбкой сказал Сомов и протянул руку. Но бабушка руку жать не стала, а тоже, как и Димку, чуть обняла Сомова и три раза поцеловала, сказав при этом:

— Как водится, по обычаю. — А потом обернулась к дочери: — Не знаю, Надежда, есть тут у вас или нету, а принесла маленько, для обычаю снова же. Возьми-ка в сумке.

Надежда Сергеевна достала графинчик с красным вином, налила в три рюмки. Выпили стоя. И опять все поцеловались.

— Живите, дети, счастливо, в мире, в любви.

А после этого и про улыбку вспомнила, которую до времени прятала.

— Ну, Владимир Иванович, обсмотрела твой дом, все чудеса невиданные. Врать не стану — понравилось. Крепко, хозяйственно. И дочка у тебя золотая, каких только чудных цветов не насажала.

— Бабушка, — сказал Димка, — а крокодила видела?

— И его, внучек, поглядела. Ну, чудеса дивные, да и только. В театр не надо ходить. Надежда мне предлагала Дымочка привезти. Да он бы тут со страху умер. У меня у самой поначалу чуть ноги не отнялись — как пасть разинул свою, и зубы торчат…

Радостный Димка посмеялся над бабушкой и веселыми ее присказками, а потом вспомнил про газеты, маму в сторону утянул:

— Потрясла газеты?

Она поглядела на него так хитро, что Димка обрадовался. А мама, секунду помолчав, спросила:

— Рад, что бабушка приехала?

— Рад, — кивнул Димка. — Надо бы и кота привезти.

— Не все сразу. Главное — бабушку стронуть с места.

— Как же она согласилась?

— Ой, не спрашивай! Я такую тактику развила, стратегию! Ты ведь знаешь, что с папой мы в сентябре едем в отпуск, вот и говорю бабушке: выручи, пожалуйста, никак без тебя не можем обойтись. Как без присмотра детей оставить? Помоги, говорю, ради бога, очень прошу. И так стараюсь, уговариваю, а она, смотрю, улыбается. Все, говорит, понимаю и сама давным-давно мечтаю на вашу жизнь посмотреть. Обрадовалась я и — скорей вызывать такси. Может, и на ночь уговорим остаться… И газеты, сын, я потрясла…

— Ну?

— Вот, получай! — И мама достала из сумки письмо. — Судя по штемпелю, восемь дней лежало в газетах. Рад?

Димка не ответил. Схватил письмо и на веранду.

«Дима, здравствуй!

Вот это перемены у тебя! Читала и не верила. Теперь будешь на новой квартире жить? А школа? В другую запишут? Как жалко… Ну ничего, это же не в другом городе. (Димка улыбнулся, ведь и он так же подумал.) Неужели ты на завод ходишь и работаешь? Я Алику сказала, а он засмеялся и говорит: «Больше верь ему! Врет!» Я дураком его обозвала. На море Алик не ходит уже три дня. Чем-то объелся, и у него теперь, — извини, пожалуйста, — понос. А мы с бабушкой все купаемся. И любим смотреть, как папа вдалеке на серфинге плавает. Он сейчас Николая Семеновича обучает. Такой забавный дядечка. Шутник. Купил мне вчера шоколадку и говорит: «Ешь скорей! У тебя еще ладони не почернели». Николай Семенович Герой Труда. Золотая звездочка на пиджаке. Он монтажником работает на строительстве. Купила тебе открыток с крымскими видами. А больше не знаю, чего подарить. Интересно было бы медузу в банке привезти. Но папа сказал, что в банке она жить не будет, если даже и на самолете везти. А домой мы поедем на машине. Уже скоро. 26 числа маме на работе надо быть. Быстро бежит время. До свидания, Дима. До скорой встречи. Марина».

Димка даже рот разинул — двадцать шестого! Четыре дня осталось…

Ну и бабушка! Так-то она интересуется событиями в мире.

Орден

Уговорить бабушку остаться ночевать не удалось. «Без меня Дымочек там исплачется», — сокрушалась она.

Очень кстати следующий день в календаре был обозначен красными цифрами. Воскресенье!

И накануне вечером Димка немало времени провел у тисков, и почти все воскресенье опиливал стальную пластинку. Усыпанный опилками, тускло светился под тисками пол. Конечно, в самых ответственных местах помогал отец. Жалко, если бы Димка вдруг испортил такую вещь. Переделывать уже не осталось бы времени.

Часам к шести опиловку закончили. А потом Димка все уже делал сам. Сначала в ход пошла желтая, шершавая на ощупь, бумага. Затем отец оторвал ему полоску серой бумаги с мелким зерном. А под конец, не менее получаса, Димка шлифовал сёрфинг бумагой с такой мелкой наждачной пылью, что даже под увеличительным стеклом ни одной зернинки нельзя было увидеть.

Сёрфинг заблестел, засиял, обогрел Димкину душу. Хоть на выставку — до того хорош.

Но оказалось — и это еще не все. Отец развернул тряпочку, и Димка увидел небольшой, зеленый, как трава, брусочек.

— Паста «Гойя», — сказал отец. — Для полировки.

На матерчатый лоскуток он наскреб зеленых крупинок пасты, положил на них блестящей стороной сёрфинг, потер с минуту и, перевернув, показал Димке. Еще ярче засияло изображение.

— Вот поработаешь так до второго, а то и до третьего пота — тогда и дарить можно.

Димка поработал. Хорошо пропотел — майка на спине стала мокрой. Но зато и было ради чего! Что в зеркало смотреться, что в его парус с волнами и фигурками девчонки и мальчишки — все равно. Только не совсем удобно — маловато зеркальце. А глаз весь виден — зрачок и каждая ресничка.

Спать Димка лег счастливый. Сёрфинг он взял на завод. Всем показывать не обязательно, но баскетболист пусть посмотрит.

Двухметровый гигант долго любовался Димкиной работой.

— Произведение искусства, — сказал он. — Высший класс обработки.

Никита Степанович тоже не меньше минуты рассматривал сёрфинг сквозь очки. Димку хвалить не стал, а на Сомова поглядел с одобрением:

— Вижу учителя. А что, Владимир Иванович, гляди, кадры-то подрастают. Кое-кому и носы платочком утрут.

Мастер подумал и принес Димке кругляшок овальной формы, длиной с палец.

— Ну-ка, слесарь-инструментальщик, опили чуток по разметке. Владимир Иванович, проследи.

— А что это будет? — спросил Димка.

— Главная деталь штампа, — рассматривая кругляшок, сказал Сомов. — Что в штампе главное?

Это Димка уже знал:

— Матрица и пуансон.

— Все правильно, — по своему обыкновению сказал отец. — Это и есть пуансон, что железную полосу рубит… Ну, пройдись слегка тут осторожно, а доводить вместе будем. Тут ошибки не должно быть. Зазор — только волосу пролезть.

Димка понимал — дело ответственное. Проведет раз-другой напильником и смотрит, все ли правильно…

В самом конце смены возле тисков появился тучный слесарь Егор Петрович. Над Сомовым он теперь вслух не подсмеивался, а Димке при встрече один раз даже улыбнулся.

— А парнишка-то, Владимир Иваныч, гляжу, привыкает, — вытирая руки тряпочными концами, сказал Егор Петрович.

— Привыкает, — кивнул Сомов.

— Этак, гляди, тоже орден заработает! — засмеялся слесарь.

— И такое может случиться, Егор Петрович.

Едва слесарь отошел, Димка удивленно посмотрел на отца:

— Он про какой орден говорил?

— Ну… который за труд дают. За ударную работу.

— Пап, а тебе что, орден дали? Он ведь про тебя говорил?

Димка теперь обращался к отцу на «ты».

— Про меня, выходит, — кивнул Сомов.

— Настоящий орден дали?

— Разве ненастоящие бывают?

— А какой орден? Как называется?

— Трудового Красного Знамени.

— А он где? У тебя?

— Где же ему быть — дома…

В трамвае Димка с нетерпением поглядывал в окно — когда же сквер будет?

Едва Надежда Сергеевна показалась на аллейке, Димка побежал ей навстречу.

— Мама! А у папы орден есть! Трудового Знамени!

— Что это значит? — подойдя к Сомову, спросила Надежда Сергеевна.

Тот смущенно улыбнулся:

— Дети — совесть мира. Всегда правду говорят.

— Позволь, а почему я ничего не знаю?

— Наденька, ну что же я буду…

— Ой, Сомов, — качнула головой Надежда Сергеевна. — Милый мой Сомов! Когда же я перестану удивляться тебе!.. — Она оглянулась на улицу, где одна за другой проносились машины. — Нет, ждать трамвая не будем. Берем такси. Тем паче, что я сегодня очень богатый человек — зарплата плюс гонорар.

Входя в калитку и увидев Алену с лейкой в руке, Надежда Сергеевна сказала:

— Ну, доченька, и ты хороша! Или тоже не знала об ордене этого великого скромника? — И Надежда Сергеевна постучала по спине Сомова.

— Знала, — улыбаясь, сказала Алена.

— Значит, и тебе прощения нет!

На орден, лежавший в атласной коробочке, Димка смотрел с любопытством и уважением. Осторожно потрогал его. Красивый. За ударную работу дают такой.

— Невозможные люди! — пожимала плечами Надежда Сергеевна. — Сомов, кто я тебе? Жена? Почему не говорил? Может быть, у тебя и Звезда Героя где-нибудь припрятана? Уж признавайся сразу.

— Нет, Наденька, чего нет, того нет. Не заслужил. А орденом по итогам пятилетки наградили. Не одного меня.

— Но сказать-то мог? До чего же скрытный! И про статью молчал.

— Наденька, ну как бы я стал… Вот, смотри, орден! Не могу я так…

— Ну погоди, — борясь с улыбкой, мстительно проговорила Надежда Сергеевна. — Вот получишь Героя — я на тебя целый отряд журналистов напущу! Тогда узнаешь!.. Ребята, — вдруг засмеялась она, — надо праздник устроить. С гостями, с шампанским, с тостами. По-моему, поводов вполне достаточно… И, в конце концов, у нас еще не было настоящей свадьбы! Разве не так? Короче: лично я — активно за праздник! Кстати, в завтрашнем номере газеты выходит мой большой очерк. Видишь, Сомов, похвасталась, я не такая скромница. У Алены также, мне кажется, все хорошо. Все хорошо, Алена?

— Очень хорошо, тетя Надя.

— Наш молодой рабочий класс тоже имеет определенные успехи. Дима, есть успехи?

— Немножко, — как и отец, скромно ответил Димка.

— Так что скажете насчет праздника?

Тут Димка первым выскочил:

— Я за праздник! Можно, Любчика приглашу?

— Будь любезен. А больше никого не хочешь пригласить?

— А кого? — потупился Димка.

— Ну, тебе же пишут письма.

— А когда праздник?

— В субботу, наверное… Володя, как ты считаешь?

— Прекрасный день.

— Тогда… ладно, — кивнул Димка и покраснел.

— Аленушка, твоего голоса не слышали.

— Она тоже за праздник! — сказал Димка. — Ей два стула нужно.

— А ты чего за меня расписываешься? — нахмурила прямые брови Алена.

— Аленушка, время есть — разберемся, — сказала Надежда Сергеевна. — В общем, человек на десять надо рассчитывать. Володя, разместится такая компания за нашим волшебным столом? Учти: у моей мамы несколько повышенные габариты.

— Наденька, и двенадцать разместим.

— Что ж, план одобрен — будем выполнять!

Березовая ваза

К Марине Димка решил идти в четверг. В среду неудобно — только-только должны вернуться. Пыльные, уставшие с дороги — не до гостей. А в четверг — в самый раз. И откладывать нельзя: через два дня праздник. Мама и Алена все уже на листке расписали — чего и сколько купить, что испечь, какие салаты приготовить.

Кроме сёрфинга, лежавшего в кармане, Димка держал под мышкой и бумажный сверток. Там была березовая ваза. Это Алена придумала подарить. Димка сначала хотел отказаться — не он же сделал, — а потом подумал: если выпилить сверху на коре волнистый узорчик, то ваза станет красивее. И самое главное — немножко и его руками будет сделана.

Алена, конечно, и цветы предлагала взять, но цветы Димка решительно отверг. Как это — днем, на виду у всех, понесет девчонке цветы!

Выйдя на знакомой остановке у Троицкой улицы, Димка взглянул в сторону парка, где когда-то дарил Марине сирень, затем увидел тумбу, оклеенную афишами, за которой, как выяснилось потом, прятался Любчик. Вспомнил все это и улыбнулся.

Впрочем, у него не было времени долго вспоминать и улыбаться. Вот и школу (не будет он здесь больше учиться) прошел, и уже видно впереди здание почты с синим ящиком у входа.

Поглядел Димка на окно третьего этажа дома Марины и тотчас определил — приехали! Теперь, каждый раз проходя мимо, он глядел на эти окна. Были они наглухо закрыты, задернуты занавесками. А сейчас распахнуты настежь.

Димка заволновался, даже немного вспотел, будто отпилил толстый пруток стали. Однако взял себя в руки и, обогнув дом, решительно вошел в подъезд.

Открыла ему сама Марина.

Димка, хотя и представлял ее загоревшей, но сейчас, в этой (вот уж действительно шоколадной!) стоявшей у порога девчонке, в сиреневом коротком платье и соломенных с узором тапочках, он в первую секунду и не признал Марину.

А она вмиг узнала его. Все свои белые — теперь совсем уже белые — зубы показала и распахнула большие и темные, как сливы, глаза.

— Дима… Ты… Бабушка! — закричала она. — Дима пришел!

Вошла моложавая бабушка Марины — тоже загоревшая, быстрая в движениях. Поздоровалась с Димкой, спросила, как отдыхает.

— Бабушка! Я же рассказывала тебе: Дима на заводе работает!

— Почему, — засмущался Димка. — И отдыхаю. В лес ходили. На байдарке плавали. Играем в футбол.

Но Марина не дала бабушке как следует поговорить с гостем — увела его к себе в комнату.

— Сильно я загорела? — спросила она. И сама же ответила: — Сильно. Два месяца все-таки… Давай покажу камень. Ты не гляди, что он серенький, — зато счастливый.

Камень с круглой дырочкой, и правда, был не очень видный. Но раз счастливый и так трудно его отыскать, то, конечно, — большое спасибо!

— Некоторые, кому повезло и нашли такой камень, даже на шее носят, на шнурочке.

— Нет, — сказал Димка, — я на шнурке не хочу. Просто так буду хранить.

А вот открытки с видами моря, гор, кораблей и всяких дворцов были очень красивы — блестели лаковой поверхностью, сочными красками. И много — штук сорок. Сразу все и не рассмотришь.

Пришла очередь и Димке показывать свои подарки. Хорошо, что не послушал Алену — цветы не взял. В хрустальной вазе на столе Марины уже стояли цветы. Да, эту хрустальную, конечно, не сравнить с Алениной, самодельной.

Но странно — березовая ваза Марине очень понравилась.

— Какая милая! И узор сверху! Спасибо! — И, не раздумывая, в ту же минуту Марина вынула цветы из дорогой хрустальной вазы и поставила их в новую — березовую. А хрустальную, чтоб не мешала, унесла из комнаты.

Но сёрфинг, метнувший от солнечного луча яркий зайчик по стене и потолку, произвел на нее такое впечатление, что минуты две она держала его в руке и не могла оторвать восхищенных глаз.

— Я поняла, — наконец выговорила она. — Это я стою, а это… Но ведь ты же не умеешь плавать на нем!

— А ты разве умеешь? — спросил Димка.

— Тоже не умею.

— Значит…

— Да, — кивнула она. — Научимся. Ты и я. — Она смутилась на секунду и, наверное, еще поэтому с таким жаром сказала: — Дима, да это такой подарок!.. Такой подарок!.. Неужели ты сам сделал?

— Вот здесь, где рука твоя на поясе и где волосы, — немножко папа помогал. Я боялся, что испорчу. Остальное — я.

— Ну и мастер ты! Папе скажу — ни за что не поверит.

Они еще посидели, поговорили, и тогда Димка, смущаясь, сказал:

— Еще пригласить тебя хотел. К нам, на ту квартиру. Мама просила и отец.

— Волшебник? — опять сверкнула зубами Марина.

— Он, — улыбнулся Димка. И не удержался, чтобы не похвастать: — Его орденом наградили… Придешь? Праздник в субботу, в двенадцать часов. Может быть, и папа твой сможет? В общем, кто захочет… Я Любчика тоже приглашу. Придешь?

— Хорошо, — кивнула Марина. — Приду.

— Я тогда зайду за вами, ладно?

— Ладно, зайди. Буду ждать, — сказала Марина.

— Ну, тогда я к Любчику побегу! — светясь, как зеркало паруса на сёрфинге, улыбнулся Димка. — Любчик тоже на море был. В Алуште… Тоже загорел.

— Привет ему передай, — сказала на прощание Марина.

Выскочив из подъезда, Димка через двор наискось направился ближней дорогой к своему дому, а Марина стояла у окна и ждала, когда он обернется. Димка обернулся, и она радостно, часто-часто замахала рукой.

— Марина, — входя в комнату и держа в руках хрустальную вазу, спросила бабушка, — почему пустая ваза на кухне?.. Что это? — увидела она цветы на столе. — Откуда?

— Бабушка, это ваза. Из березы. Погляди, какая красивая!

— Но… Марина, девочка, эта ведь лучше. Хрусталь. Как свет играет! Прекрасная вещь…

— Бабушка, пусть играет, и пусть прекрасная. Поставь ее у себя. А у меня будет эта, из березы. Видишь, она будто из леса пришла. Да, бабушка, и не спорь!

— Ну, хорошо, хорошо, я ведь не возражаю, — смирилась бабушка и закрыла дверь…

А Димка в эту минуту подходил к своему дому. Поглядев на счастливый камень на ладони, улыбнулся тихо, спрятал его в карман и подумал:

«Пусть бабушка пирог с малиной испечет. И с вишнями… И хорошо бы уговорить ее, чтоб и Дымочка в гости отпустила. Сколько ему все по полу ходить! Пусть и по траве побегает, на яблоню взберется, Аленины цветы понюхает. Хорошо бы…»

Content

Владимир Андреевич Добряков
Новая жизнь Димки Шустрова

Разговор

Тринадцатое число

Цветы

«Счетовод»

Кто он такой?

Любчик

Хитрющий

В чем суть

Марина

Перед зеркалом

Зеленая красавица

Хозяин в доме

Немного шампанского

В школьном буфете

Счастливая пятерка

Пузатый портфель

Шерсть на кофту

Секретное дело

Дневник

Объяснение

Топольная, 14

Виндсерфинг

Подарок

«Этому не бывать!»

Проводы

Уважение и любовь

Вторник

Одни

Круг интересов

Мама пришла!

Письмо

Алена

Сомов

Мальки

Скучно

Рекордсмен

Крокодил

Ложка

Завод

Обед

Путевка в лагерь

Взрослый парень

Работа

Отпуск

Бабушка

Прекрасный страшила

Сомнения

Когти

Лодка

Сюрпризы

Лучший день

«Я сам заработаю»

Куда плывут рыбы

Примирение

Орден

Березовая ваза