Дэвид Дэвис

Шерлок Холмс и Дело о крысе (сборник)

David Stuart Davies

Sherlock Holmes and the Hentzau Affair

Shadow of the Rat

Sherlock Holmes and the Hentzau Affair © David Stuart Davies, 1991

Shadow of the Rat © David Stuart Davies, 1999

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Петроглиф», 2012

* * *

Шерлок Холмс и Хентзосское дело

Роджеру Джонсону, другу и такому же шерлокоману, чьи наблюдения и советы сыграли большую роль в создании этой книги.

Предисловие

События, связанные с этим приключением, которое мне посчастливилось разделить с моим другом Шерлоком Холмсом, умнейшим и лучшим из известных мне людей, происходили в 1895 году. Делая заметки в своем блокноте, я уже тогда понимал, что мир еще не готов услышать полное описание этого дела, пока в мире что-то не изменится. Однако перемены, произошедшие с ним за последовавшие годы, оказались для меня полной неожиданностью.

С началом века растущее напряжение в Европе прорвалось массовыми убийствами в Сараево, стремительной войной, способной положить конец всем другим войнам. Вклад старушки Европы в развитие мировой истории XIX века был неоценим, но сейчас она лежала на смертном одре. Частично виной тому стали ошибки и слабость ее политиков, в остальном же сказалась неспособность справиться с разрушительной силой и властью, которой это развитие ее наделило. В воздухе отчетливо витали вдохновленные юными идеалистами настроения о невозможности развития без разрушения. Эти глупцы были готовы броситься навстречу неизвестному, принципиально иному будущему. Для Европы это означало гибель монархии: Старый Свет оказался в плавильном котле, где в пламени войны безвозвратно таяли былые убеждения и династии. В том же огне находилось и королевство Руритании, основное место событий, о которых и будет рассказано далее.

Дым сражений рассеялся только к 1918 году, и тогда я решил, что мне больше ничто не мешает приоткрыть завесу тайны над этой историей. Однако я понимал, что даже тогда публиковать мемуары было еще рано, поэтому просто положил свои записи об этом и многих других не преданных огласке дел Шерлока Холмса в старый, потрепанный годами путешествий жестяной посылочный ящик и направил в хранилище «Кокс энд К°» на Чаринг-Кросс. В своем завещании я определил, что спустя пятьдесят лет после моей смерти, когда никого из действующих лиц этой драмы уже давно не будет в живых, миру наконец будет поведана история о Хентзосском деле.

Джон Х. Уотсон, доктор медицины

Лондон, 6 мая 1919 года

Глава первая

Полковник Сапт

Я часто размышлял о том, что большинство дел, расследованных моим другом, знаменитым сыщиком Шерлоком Холмсом, и имевших драматическую завязку, приходило к не менее трагическому финалу. И дело, о котором я собираюсь вам сейчас поведать, – самое яркое тому подтверждение. Эти события угрожали миру в Европе и чуть не стоили жизни нам самим.

В тот ранний вечер 1895 года, когда мы с Холмсом прогуливались по Гайд-парку, ничто не предвещало начала приключений. Мой друг мучился бездействием, и когда воздух в нашей гостиной стал совершенно невыносимым из-за его любимого крепкого табака, я настоял на том, чтобы мы вышли на улицу. Холмс с неохотой согласился.

Мне всегда казалось, что жителям больших городов гораздо проще да и интереснее наблюдать за сменой времен года, чем обитателям сонных селений. Великолепные лондонские парки и пронизывающие столицу аллеи словно становились символами уходившего сезона. Их изменчивые черты становились вязью на геральдике самой природы: резкие черные и серые зимние тени, свежая зелень и розовые бутоны весны, летняя роскошь листвы и янтарные с золотом оттенки осени. Прогулка по Лондону всегда давала прохожему возможность заглянуть в прекрасное своим непостоянством лицо матери-природы.

В том году выдалось чудесное лето, но уже в первые недели сентября деревья окрасились легкими медными оттенками. Проходя вдоль свинцовых вод озера Серпентин, я заметил, что весельные лодочки, так популярные летом, уже исчезли, и это еще раз напомнило мне, что самый яркий сезон года уже позади. Повернув домой, мы ощутили, что вечера уже стали прохладными, а ветер, игравший с первыми опавшими листьями, – порывистым.

– Какими бы знаниями и силой человек ни обладал, Уотсон, он по-прежнему бессилен против времени, – заметил мой друг с меланхолической ноткой в голосе. – Оно неумолимо. Хоть Шекспир и называет нас «венцом всего живого», но мы, друг мой, по-прежнему рабы времени.

Большую часть дня Холмс и так был угрюм и молчалив, и, казалось, умирающая природа лишь обострила его traedium vitae[1]. Подобные смены настроения моего старого друга были мне давно знакомы. Его мозг, этот удивительно сложный инструмент, был очень чуток к малейшим влияниям извне. К тому же я понимал, что не только неумолимый бег времени удручает моего друга: его замечательный ум бунтовал без дела.

Когда мы повернули с Оксфорд-стрит на Бейкер-стрит, зажглись фонари, и даже на грохотавших по мостовым кэбах загорелись маленькие светильники, пронизывая полумрак янтарными лучами, на которые, как на путеводные звезды, нацеливались клиенты.

Мы с Холмсом погрузились в молчание, и каждый из нас блуждал в лабиринтах собственных мыслей, когда из надвигающегося закатного сумрака выплыло знакомое мне лицо и направилось прямо ко мне. Лицо принадлежало другу Петерсона, комиссионера, которого я лечил от пневмонии, когда Холмс отлучался из города на одно из своих тайных расследований. Лицо не отличалось благообразием: с высоким лбом, тонким, четко очерченным носом с горбинкой, на самой высокой точке которого покоилось пенсне. Он походил на поизносившегося духовного служителя или профессора, но я знал, что он виноторговец из «Роуз энд Краун», излюбленной грузчиками пивной в Ковент-Гардене.

Подойдя поближе, он узнал меня, удивленно вскрикнул и схватил за руку, чтобы тут же начать ее трясти.

– Здравствуйте, доктор Уотсон! – воскликнул он.

Я улыбнулся и кивнул.

– Как видите, я здоров как бык!

– Рад слышать, – ответил я.

На этом мы расстались, и он, без всяких колебаний, снова заторопился на работу.

– Итак, Холмс. – Я повернулся к моему молчавшему другу. – Что вы можете сказать об этом человеке?

Тот взглянул на меня, приподняв брови, и усмехнулся. Я знал, почему он нашел этот вопрос забавным: он сразу раскусил мою попытку отвлечь его от грустных раздумий.

– Что ж, – произнес Холмс с улыбкой, – помимо того, что вы некогда его вылечили, он торгует в розлив в питейном заведении где-то в Уэст-Энде, скорее всего в «Роуз энд Краун», служил в армии, пренебрегает своим здоровьем и крайне неудачливый игрок, пожалуй, я не могу сказать вам более ничего.

Некоторое время я смотрел на него в немом изумлении, но потом мы оба рассмеялись.

– Холмс, – выговорил я наконец, – я догадываюсь, как вы поняли, что он был моим пациентом, но… Ума не приложу, как вы домыслили все остальное.

Холмс поджал губы.

– Бросьте, Уотсон, – произнес он. – Неужели вы и правда хотите предложить мне эту игру?

– Никаких игр, уверяю вас. Я искренне заинтригован вашими умозаключениями.

– Извольте. – Холмс нетерпеливо вздохнул, но я догадался, что эта задача немного его развлекла. – Вот как я все это вижу. Этот человек окликает вас и говорит о своем здоровье, следовательно, вы лечили его от какой-то болезни, а поскольку уже не практикуете, то обратиться к вам он мог только по рекомендации кого-либо из местных жителей, осведомленных о вашем мастерстве. На эту роль больше всего подходят миссис Хадсон и Петерсон, тот комиссионер. Предмет нашего разговора не похож на тех, кто вхож в круг знакомых нашей домовладелицы, следовательно, остается только Петерсон. Далее, у него есть возможность обратиться за помощью к доктору, что, судя по всему, произошло не так давно, раз уж он все еще помнит ваше лицо и способен узнать его в сумерках. Однако он не утруждает себя ношением теплой одежды, несмотря на прохладный вечер, значит, здоровьем своим пренебрегает. Что касается одежды, то от нее исходит сильный пивной запах, да и колени у него заметно потерты, что указывает на работу в питейном заведении, но работу скорее физическую. Так появляется виноторговец. Поскольку, как мы определили, он приятельствует с Петерсоном, то скорее всего место его работы находится где-то в том районе, где наш комиссионер бывает в пивных чаще всего, что сужает наши поиски до «Роуз энд Краун» или Генриетта-стрит. Вам самому хорошо известно, Уотсон, что военные с трудом расстаются со старыми привычками, а его носовой платок…

– Торчал из-под манжеты?

– Именно.

– А почему неудачливый игрок?

– Когда я вижу, что у человека из кармана вылезает край «Спортинг лайф», у меня появляются основания заподозрить его в склонности к азартным играм. А если этот человек к тому же бедно одет, то и предположить, что он не удачлив в своих попытках разбогатеть.

– Великолепно, Холмс! – вскричал я в восхищении перед потрясающим аналитическим умом моего друга. – Великолепно!

– Рад, что вы такого высокого мнения обо мне, – вяло ответил он. – Однако то, что кажется великолепным вам, настолько элементарно для меня, мой дорогой Уотсон. Мой разум жаждет настоящей работы, – с этими словами он постучал пальцем по виску. – Бездействие для меня губительно. Прах банальности душит пламя духа. – Тут черты его несколько смягчились. – Однако я признателен вам за эту маленькую хитрость.

Не успел я ответить, как нас оглушил грохот копыт по мостовой и громкие крики. Мимо нас пронесся двухколесный экипаж, в котором крепко сбитый пассажир, подавшись вперед, нетерпеливо поторапливал кучера.

– И что у нас тут такое? – тихо проговорил Холмс вслед экипажу, резко остановившемуся напротив наших дверей, наблюдая за тем, как выпрыгнувший на ходу пассажир сунул в руку возничего несколько монет и стал громко стучать в двери тростью. Затем мой друг рассмеялся: – А это, дорогой мой, клиент. Этот гость вполне может стать той самой спасательной веревкой, которая поможет выбраться из нашего удручающего прозябания.

Пока он это говорил, мужчина толкнул дверь и прошел мимо несколько растерянной миссис Хадсон.

– И что бы это ни было, – добавил я, – дело срочное.

– Будем надеяться, – отозвался Холмс, в оживлении потирая руки.

Когда мы подошли к двери, шторы в гостиной уже были опущены, и на них явственно вырисовывался силуэт нашего гостя, нервно меряющего комнату шагами.

Холмс слегка улыбнулся сжатыми губами.

– Нервозность всегда выдает смятение ума, мой дорогой друг.

За дверьми квартиры номер 221-b, в холле, нас уже ждала обеспокоенная миссис Хадсон.

– Мистер Холмс, – заговорила она вполголоса, – к вам тут пришел джентльмен. Он, как мне показалось, очень взволнован и крайне решительно настроен дождаться вашего прихода. Поэтому я взяла на себя смелость проводить его в вашу гостиную.

– Отлично, миссис Хадсон, – одобрил ее решение Холмс, энергично взбегая по лестнице.

Едва мы вошли, человек, продолжавший метаться по комнате, резко развернулся навстречу к нам. Он оказался невысок ростом, крепкого телосложения, а крупная голова с коротко стриженными волосами и топорщащиеся усы лишь дополняли образ бывалого солдата.

– Кто из вас будет частный сыщик по имени Шерлок Холмс? – потребовал ответа он, и хотя фраза была произнесена на чистейшем английском, в манере произношения отчетливо угадывался акцент.

– Я Шерлок Холмс, а это мой друг, доктор Уотсон.

Гость щелкнул каблуками и слегка поклонился:

– Полковник Сапт, на службе короля Руритании Рудольфа Пятого.

– Польщен, – вежливо отозвался Холмс, бросая на диван пальто. – Прошу, присаживайтесь, полковник. Миссис Хадсон сейчас подаст нам чаю.

Напряженное лицо полковника поблескивало от капелек пота в лучах газовых светильников, но глаза так и сверкали ледяным холодом. Кожаные перчатки, брошенные им в раздражении, шлепнулись на стол с характерным хлопком.

– Боюсь, я не располагаю временем, чтобы оценить ваши английские манеры, мистер Холмс. Я нахожусь в вашей стране по тайному поручению чрезвычайной важности. Однако обстоятельства сложились так, что я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи. Я не могу терять ни минуты. Сама суть моего поручения исключает обращение за помощью к властям, и вот, будучи наслышан о вашей репутации, я обратился к вам как к последнему средству.

Холмс поднял глаза на Сапта.

– Я зарабатываю себе на жизнь именно такими проблемами, суть которых по тем или иным причинам не позволяет привлекать к себе внимания полиции, – произнес он, смахивая с плетеного кресла стопку газет. – Что же касается манер, полковник, должен вам доложить, что они исключительно полезны. Вы нужны мне отдохнувшим и успокоившимся, чтобы я смог услышать все о вашей проблеме в мельчайших деталях. Если я возьмусь за это дело, то информация будет для меня крайне важна. А теперь, сэр, извольте присесть в кресло возле огня. История, рассказанная второпях и накоротко, не только не поможет, но и затруднит быстрый и результативный поиск решения той проблемы, о которой вы желаете со мной посоветоваться.

Сапт что-то нетерпеливо пробурчал, сделал несколько неуверенных шагов, к нашему изумлению, взмахнул руками, закатил глаза и рухнул прямо на медвежью шкуру, служившую нам ковром.

Глава вторая

Королевская подмена

Мгновение я и Холмс взирали на распростертую перед нами фигуру, затем мой друг поспешил за подушкой и бренди, а я склонился к нашему гостю, чтобы ослабить его воротник и пощупать пульс. Сердце его лихорадочно билось.

– Что с ним, Уотсон?

– Он просто лишился чувств. Наверное, не выдержал накала страстей.

– Со мной все в полном порядке, – хрипло проговорил наш визитер, пытаясь раскрыть отяжелевшие веки.

На его бледном лице отчетливо проступили следы волнений и морщины. Холмс поднес к его губам бокал с бренди, и тот сделал глоток.

– Это всего лишь минутная слабость, уверяю вас, джентльмены. Однако буду вам весьма признателен за еще один глоток бренди. Прекрасный бодрящий напиток, – и его резкие черты смягчились тенью улыбки.

Спустя пятнадцать минут полковник Сапт уже сидел возле камина и как ни в чем не бывало попивал чай. Напротив него устроился Холмс в мышиного цвета халате и со старинной черной трубкой в руках.

– Итак, сэр, – произнес мой друг, – я готов выслушать вашу историю. И прошу вас, рассказывайте все в точности до малейшей детали.

Сапт отставил чашку, подался вперед, будто раздумывая, и начал:

– В первую очередь, мистер Холмс, касательно дела, о котором я сейчас вам расскажу, я должен просить вас как человека чести хранить все услышанное от меня в строжайшей тайне.

– Об этом можете не беспокоиться, – уверил его Холмс. – Нас с Уотсоном не впервые посвящают в тайны королевских дворов. Мы гарантируем вам полную секретность.

Я кивком подтвердил его слова.

– Благодарю вас, джентльмены. Это дело настолько серьезно и деликатно, что, стань оно достоянием общественности, династия Элфбергов неминуемо падет. Итак, для того чтобы ознакомить вас со всеми нюансами, я должен сперва обратиться к событиям, произошедшим три года назад.

– Три года?! – воскликнул я, не в силах сдержать удивления.

– Если вы считаете это совершенно необходимым, полковник, – нетерпеливо вздохнул Холмс. – Однако прошу вас, будьте предельно кратки и точны.

Глаза полковника блеснули недобрыми искрами, но он продолжил свой рассказ:

– За день до коронации короля Рудольфа Пятого, которое должно было пройти в столице Руритании, Стрельсо, король, я и еще одно доверенное лицо королевского дома, Фриц фон Тарленхайм, провели день в охотничьих угодьях недалеко от Зенды, в пятидесяти милях от самого Стрельсо. Король намеревался провести ночь в охотничьем домике на краю леса, а на следующий день отправиться в столицу, на коронацию. Во время охоты он познакомился с англичанином по имени Рудольф Рассендил, который тоже отдыхал в тех местах. Этот молодой человек обладал поразительным внешним сходством с нашим королем. Позже мы узнали, что Рассендилы были потомками незаконнорожденного сына короля Рудольфа Второго, который, будучи еще совсем молодым, нанес визит английскому двору. Там он познакомился с замужней дамой, женой Эрла Бурлесдонского Пятого, и стал за ней ухаживать. Затем, после дуэли с Эрлом, королю пришлось спешно покинуть Британию. Спустя два месяца на свет появился младенец, сын короля.

– Прошу вас, избавьте меня от светских сплетен, – устало протянул Холмс.

Сапт не обратил ни малейшего внимания на реплику Холмса и продолжил рассказ, ни мало ею не смутившись:

– Время от времени фамильные черты Элфбергов проявляются в Рассендилах, а это имя является семейным именем хозяев Бурлесдона. И случайная встреча в лесу короля с последним из Рассендилов, обладающим чертами королевской фамилии, могла быть только перстом судьбы. Король был настолько потрясен встречей со своим «двойником», что настоял на том, чтобы тот отужинал с нами в охотничьем домике. Англичанин, который приехал в Руританию специально, чтобы побывать на коронации, с удовольствием принял приглашение.

Однако вечер обратился катастрофой. И Фриц, и я видели, что король много пил, не внемля нашим уговорам быть сдержаннее и сохранить ясную голову для событий следующего дня. Дело в том, мистер Холмс, что наш король – человек слабой воли, которому недостает ни дисциплины, ни чувства долга, сообразного его высокому положению.

Я видел, как тяжело было Сапту признать слабости своего монарха, и, даже зная этого человека совсем недолго, понимал, что он говорит чистую правду.

– В конце вечера Джозеф, наш слуга, поставил перед королем оплетенную бутыль, сказав, что это дар брата короля, герцога Стреславского, Михаила Черного. – Сапт с грустью покачал головой. – Я до сих пор помню, как Рудольф вскричал: «Пробку долой, Джозеф! Иначе поплатишься головой! Неужели он думал, что я побоюсь его бутылки?»

– Михаил тоже претендовал на трон? – спросил Холмс, откидываясь на спинку кресла с закрытыми глазами.

– О да, Михаил был злым, завистливым человеком, который приносил Рудольфу одни несчастья. Но, увы, несмотря на мои и Фрица возражения, король лично продегустировал содержимое бутыли. Затем, обведя нас взглядом, полным торжественности то ли от предстоящих событий, то ли от выпитого, он сказал: «Джентльмены, друзья мои, Рудольф, мой кузен, можете забрать себе половину Руритании. Но не просите у меня ни капли этого божественного напитка. Его я выпью за здоровье этого негодяя, Михаила». С этими словами он схватил бутыль и осушил до дна.

Сапт на время замолчал, чтобы зажечь сигару.

– В ту ночь мы все спали плохо, но никому из нас не было хуже, чем королю. Утром мы не смогли его разбудить, он так и остался в глубоком оцепенении.

– А! – воскликнул Холмс, и глаза его раскрылись. – Вино было отравлено!

– Именно. Таким образом Михаил Черный собирался помешать коронации, и я прекрасно понимал, что, если Рудольф в этот день не наденет корону, она не достанется ему никогда. Представьте, джентльмены: все жители столицы вышли на улицу, половина войска во главе с Михаилом Черным тут же, Рудольф был просто обязан там быть! Разумеется, мы не могли сообщить им, что король не здоров, о его «болезни» было и так слишком хорошо всем известно. Уж больно часто он «недомогал».

– Так вы решили, что Михаил собрался занять место Рудольфа на коронации? – спросил я.

– Я был полностью в этом уверен, доктор. Он старался расположить к себе людей именно с этой целью. Вся страна была в праздничной горячке, и в тот день монарх просто должен был принять корону. И Михаил, сердечно улыбающийся, грустно покачивающий головой, глядя на очередное проявление слабости собственного брата, оказывался как нельзя кстати, в нужном месте в нужный час. Ну разумеется, он уступил бы настойчивым просьбам… Тьфу! – Кулак Сапта обрушился на подлокотник. – Даже сейчас при мысли о том, как близко этот подлец оказался к короне, у меня закипает кровь.

– Как же этого удалось избежать? Король все же пришел в себя? – не удержался я от вопроса.

Сапт покачал головой.

– Нет, сэр, этого не случилось.

– Вы заменили короля Рассендилом, – тихо произнес Холмс.

Полковник вздрогнул:

– Как, черт возьми…

Холмс улыбнулся:

– Это был единственный логичный выход из сложившейся ситуации. У вас был король, которого должны были короновать, но он был отравлен и не в состоянии исполнить свой долг, и англичанин, удивительно похожий на короля. У вас не было иного выхода, кроме как убедить Рассендила занять место Рудольфа Пятого.

– Это было очень рискованно, но, как вы сами сказали, у нас действительно не было иного выхода. Мы с Фрицем поговорили с Рассендилом, и он скрепя сердце согласился.

– Итак, если быть точными, король Рудольф так и не был коронован, – подытожил Холмс.

– Боюсь, что так, мистер Холмс, – полковник помрачнел, но согласился. – Не стану донимать вас деталями дела, чтобы не тратить то немногое время, которым мы располагаем, на рассказы, как мы обучали Рассендила дворцовому этикету, фактам из жизни короля, о семейных вкусах, личных особенностях и предпочтениях Рудольфа, равно как и роли, которую он должен был сыграть на коронации. Я лишь скажу, что Рассендил претворялся превосходно и обвел всех вокруг пальца.

– Всех, кроме Михаила Черного.

– Да, кроме Михаила и его коварного сообщника Руперта Хентзосского. – Сапт позволили себе короткий смешок. – Михаил чуть не лопнул от злости, когда столкнулся с Рассендилом в соборе, но ничего не мог ни сказать, ни сделать, не открыв своей причастности к измене. Ему пришлось терпеливо стоять и ждать, пока двойник его брата принимал корону Руритании. Однако самым серьезным испытанием для Рассендила в тот день стала встреча с принцессой Флавией, невестой короля. Ее не удалось так легко обмануть. Она заметила перемены, но они касались не внешности, а поведения, и Флавия сочла их благоприятными. Она была ими приятно удивлена, решив, что наконец Рудольф стал вести себя подобающим королю образом. Впрочем, Рассендил именно так себя и вел, он ведь был истинным Элфбергом.

– Как я понимаю, подмена короля имела тревожные последствия? – уточнил Холмс.

– Когда коронационные празднества завершились, мы с Рассендилом под покровом ночи выехали в охотничий домик. Мы решили, что англичанин отправится прямиком к границе, а мы с королем вернемся в Стрельсо. Однако, зайдя в домик, мы увидели, что Джозеф, слуга, которого мы оставили присматривать за королем, убит: его горло было перерезано от уха до уха. А король пропал!

– Михаил Черный? – Холмс вопросительно выгнул бровь.

– Да, будь он проклят! Люди Руперта Хентзосского схватили короля и доставили его в цитадель Михаила, Зендскую крепость. Разумеется, он знал, что мы не станем бить тревогу из боязни привлечь внимание к собственным действиям, к возведению на трон самозванца.

– Итак, Рассендилу пришлось и дальше играть короля.

– У него не было выбора. Не стану утруждать вас описанием всех событий, которые за этим последовали, скажу лишь, что Рассендил, храбрый малый, не дрогнул и не отступил ни в чем. Если бы он только был полноправным престолонаследником! Да он подходил для короны больше, чем сам Рудольф! Не думал я тогда, что мои праздные размышления…

Сапт на мгновение задумался, заглядевшись на пляшущие языки пламени, и его слова постепенно затихли. Затем, встряхнув головой, он вернулся к рассказу:

– Одним из непредвиденных последствий замены Рудольфа стала любовь, возникшая между Рассендилом и Флавией. Она видела перед собой нового, изменившегося Рудольфа, находила в нем все, что мечтала видеть в своем женихе. Доброта и благородство Рассендила очаровали ее, а ее удивительная красота и изящество сломили все его сопротивление чувству. Между ними расцвела настоящая любовь, и они стали счастливой и достойной парой.

– Однако, – отозвался Холмс с легкой тенью иронии в голосе. Я знал, что он при его трепетном отношении к холодному рассудку и неприязни к такому проявлению слабости, как эмоции, найдет разговор о любви досадным и незначительным. – Скажите, полковник, – резковато продолжил он, поблескивая глазами, – как вы разрешили проблему с похищением короля? Если вы вообще ее решали? О скандалах и переворотах при дворе Руритании вот уже несколько лет ничего не было слышно.

– Действительно, мистер Холмс, со временем нам удалось вызволить короля Рудольфа. Мы отобрали верных солдат и поздно ночью с их помощью напали на Зендскую крепость. Какое это было кровопролитье, доложу я вам! Но, благодарение небу, наш монарх вернулся к нам без единой царапины. А Михаилу Черному не так повезло: он пал от руки Руперта Хентзосского, который был дьявольски удачлив, и, избежав ранений, скрылся в горах.

Рассендил в последний раз встретился с Флавией и рассказал ей всю правду. Но доверенная ей тайна лишь сильнее объединила их и укрепила их чувства друг к другу. Однако долг подчиняет себе жизни стольких людей! Долгом Рассендила было отказаться от роли короля Руритании и спешно покинуть эту страну, а долг Флавии призывал ее занять свое место подле настоящего короля. Так все и случилось. Рассендил вернулся в Англию, а король, восстановив силы, уже спустя месяц женился на Флавии.

– И в мире воцарился покой, – подхватил Холмс, уже вставший на ноги и нетерпеливо расхаживавший по комнате. – Вплоть до этого дня. Спустя три года после описываемых вами событий произошло нечто, заставившее вас отправиться в Англию, и дело ваше не только срочное, но и крайне опасное.

Сапт лишь кивнул в ответ.

– Итак, наконец-то мы подобрались к сути дела, – объявил Холмс. Он снова уселся в кресло и, взяв уголек длинными щипцами, стал разжигать трубку. Несколько мгновений его лицо было скрыто за густыми клубами дыма, но затем он снова обратился к своему гостю: – Прошу вас, полковник Сапт, расскажите же нам теперь, в чем именно заключается ваше дело и как я могу вам помочь.

Нервно сцепив руки, Сапт пристально взглянул на моего друга:

– Ну что ж, теперь я перейду к событиям, непосредственно связанным с теми, о которых я уже вам рассказал и из-за которых все будущее Руритании находится на волосок от гибели.

Глава третья

Синие

Осенний вечер выдался ветреным, и, пока мы сидели за разговорами, ветер приобрел неистовую силу, завывая и ломясь в окна, будто пытаясь добраться до нас. Языки пламени танцевали в камине, повинуясь его зову, но мы так и не заметили этих проявлений природы: настолько поглотил нас рассказ гостя из Руритании.

Внешне Холмс казался расслабленным и спокойным, попыхивая трубкой в кресле, но я отчетливо видел признаки его заинтересованности: блеск в глазах, чуть поджатые губы и напряженные брови.

– Со дня похищения короля прошло три года, – продолжал полковник Сапт, – и они были очень тяжелыми для Руритании. Я уже говорил, что Рудольф не принадлежал к тому типу людей, из которых вырастают хорошие правители. К тому же произошедшее с ним в крепости в Зенде лишь обострило его не самые лучшие черты. Он был плохим мужем для Флавии, обращался с ней пренебрежительно и бесцеремонно, таким же ненадежным правителем он стал и для своего народа. Долгие периоды подавленности и меланхолии сменялись у него приступами жестокости. В результате, несмотря на все наши усилия сгладить его иррациональное поведение и то влияние, которое оно оказывало на государство, и сдержать распространение слухов о его недостойном поведении, он растерял любовь и поддержку народа, с которыми они приняли его на царствование. На фоне растущего недовольства Рудольфом появилась и стала стремительно набирать авторитет группа людей, подпольная фракция. Они называют себя Синими и выбрали своим символом цветок дубницы, распространенного растения в нашей стране да и по всей Европе. Во главе Синих стоит этот мошенник и негодяй Руперт Хентзосский.

– Что? – не выдержал я. – Неужели он все еще на свободе?

– Увы, доктор. Мы не можем предъявить ему обвинения в измене, не раскрывая всю историю о подмене короля, это уничтожит Рудольфа. Выходит, что, ради блага Рудольфа, Руперт должен оставаться на свободе.

– Занятно, – прокомментировал положение Холмс.

– Разумеется, мы не раз пытались избавиться от этого дьявола во плоти, но Руперт слишком хитер и изворотлив, чтобы попасться в наши капканы. Он нечеловечески удачлив, но придет день, мистер Холмс, придет день, и… – Голос Сапта упал до хриплого шепота, и глаза его блеснули недобрым огнем, перед тем как он снова вернулся к своему рассказу: – Руперт вернулся в Стрельсо в день венчания Рудольфа и Флавии. На публике он вел себя будто ничего не случилось и для всех, кроме нескольких посвященных, так все и было. Михаил уже мертв, но в его смерти обвиняли кого-то другого, и предательство Руперта так и осталось не разоблаченным. Он знал, что ему нечего бояться, и это знание давало ему повод для уверенности. Почти сразу по возвращении он воцарился в крепости Зенды, которую Михаил имел оплошность ему завещать. Именно из этой крепости Руперт сейчас управляет Синими. Пока он не предпринимал никаких действий, что могли бы напрямую угрожать королю, но само его присутствие являет собой темную неотвратимую угрозу. Он как паук, спрятавшийся в темном углу, плетет свою паутину интриг, в которой однажды увязнем мы все. Благодарение небесам за королеву Флавию, потому что только благодаря ей корона еще пользуется доверием. Она осталась подле Рудольфа, несмотря на его пренебрежение, и стала единственным хранителем королевской чести и достоинства. Она пожертвовала всеми своими чувствами ради исполнения долга.

Каждый год Фриц фон Тарленхайм отправляется в Дрезден, везя с собой символ любви Флавии к Рудольфу Рассендилу, с которым он там встречается. Флавия строго наказала Фрицу не говорить ни слова о ее страданиях и плачевном положении дел в Руритании, поэтому он просто передает короткое сообщение в подтверждение ее неувядающей любви. Рассендил в свою очередь вручает Фрицу свое сообщение и свой символ. Боюсь, мистер Холмс, эти мимолетные мгновения – единственная отрада в жизни Флавии. Без них она сломалась бы под давлением трагических обстоятельств ее брака и шаткого положения королевы.

– Король не знает о ее чувствах к Рассендилу? – спросил я.

Сапт отрицательно покачал головой.

– Нет, я в этом уверен. – Полковник выпрямился и подался вперед. – А теперь пришло время рассказать о том, что произошло два месяца назад и стало причиной моей поездки в Англию, а затем и обращению к вам за помощью.

Пять недель назад король устроил ночное гуляние и после привычных уже возлияний заболел. Поднялся жар, и пару дней нам даже казалось, что он не выживет. Конечно, его смерть была бы только на руку Синим: ведь наследника король пока не оставил, а следующим в очереди претендентов на корону был Руперт Хентзосский.

Но король выздоровел. Во всяком случае выздоровела его телесная оболочка, однако лихорадка имела катастрофические последствия для его рассудка. Как вы уже, наверное, поняли, мистер Холмс, короля и так нельзя было считать крепким умом человеком, но эта болезнь подточила и без того слабый разум. Если называть вещи своими именами – король безумен, господа.

Даже Холмс был ошеломлен подобным заявлением:

– Безумен? Что вы имеете в виду?

– Нет, он не бормочет и не рвет на себе одежды, – ответил полковник. – Он просто ведет себя как ребенок. – Сапт неторопливо покачал головой. – Жалкое зрелище, признаюсь вам.

– Это состояние излечимо?

– Никто не знает, что с ним будет дальше. Мы организовали консилиум лучших врачей Европы, включая сэра Джаспера Мика, специалиста по дисфункциям мозга из Лондона. Они все говорят в один голос: то, как поведет себя рассудок дальше, вырвется ли он из пут забытья или погрузится в их пучину еще глубже, зависит только от характера и силы воли больного. Король должен сражаться за свой рассудок. Время покажет, чем это все закончится. О его состоянии известно лишь королеве, мне, Фрицу, Штайнеру, личному врачу короля, канцлеру и горстке слуг, которым мы можем доверять. Общественности было сказано, что король упал с коня и повредил спину, поэтому исполнение королевских обязанностей отложено до той поры, пока он не поправится. Репутация человека безудержного и склонного к опасным развлечениям сделала эту историю правдоподобной. Пока правдоподобной. Однако вскоре настанет день, когда народ устанет ждать и потребует встречи с монархом.

– А Руперт подозревает об истинном положении вещей? – спросил я.

– Сложно ручаться, доктор, потому что недооценить такого хитрого человека было бы ошибкой. Если он и не знает об этом сейчас, то это всего лишь вопрос времени. А время у нас на исходе: всего через десять дней к нам прибывает король Богемии с государственным визитом. Если Рудольф его не примет и не сможет участвовать в публичных церемониях, связанных с этим визитом, то вся правда выплывет наружу. Это станет последней каплей на чаше весов. Как может народ сохранять верность слабому, выжившему из ума монарху? Руперту останется лишь подождать удачного момента, чтобы склонить их на свою сторону. Ха! Это будет равносильно передаче ему ключей от королевства! Та самая возможность захватить власть и уничтожить династию Элфбергов, которую этот негодяй и его люди так долго ждали. Мы не должны допустить этого любой ценой.

Холмс резко подался навстречу полковнику, глаза его ярко замерцали в свете ламп:

– Теперь я понимаю, почему вы покинули свою страну, находящуюся на грани катастрофы, чтобы приехать в Англию. Вы решили снова обратиться за помощью к Рудольфу Рассендилу, чтобы он помог вам успокоить подозрительные умы и отбиться от нападок Руперта.

– Вы и в самом деле проницательны, мистер Холмс. Именно за этим я и прибыл в Лондон. Зная страсть Рассендила к приключениям, его честность и глубокие чувства к королеве Флавии, я рассчитывал на его согласие еще раз помочь двору Руритании.

– Однако ваше присутствие в моей гостиной говорит о том, что ваша миссия не увенчалась успехом.

– Именно так, мистер Холмс. Рудольф Рассендил исчез!

Глава четвертая

Пропавший двойник

Шерлок Холмс несколько мгновений просидел молча, устремив напряженный взгляд на огонь в камине. Затем он неожиданно обернулся ко мне, и лицо его засияло.

– Вот мы и снова в строю, Уотсон, не так ли? – Он потер изящные руки и снова обратился к гостю. – А теперь, полковник, давайте поговорим об этом подробнее. Как именно исчез Рудольф Рассендил?

– Рассендил живет в маленькой деревушке под названием Лэнгтон-Грин, возле Танбридж-Уэллс. Я отправился к их местному водоему, чтобы разыскать его дом, скромную виллу, в которой, по словам Фрица, он вел уединенную жизнь вместе со своим старым слугой. Этот слуга, Эдвардс, и сказал мне, что его хозяин поехал в Лондон, чтобы повидаться со своим братом, лордом Бурлесдонским. Проклиная неудачу и зря потраченное время, я вернулся в город и нашел дом лорда Бурлесдонского, что на Парк-Лейн. Мне пришлось приложить немало усилий, пока я добился аудиенции у лорда, который, кстати, отнюдь не был образчиком человека высшего света. Более того, он был крайне неучтив со мной и довольно грубо информировал меня, что не является нянькой своему брату, уже давно не видел Рудольфа, не имел вестей о нем и не ожидал их.

У меня возникло необъяснимое чувство, что он мне лгал. Я уже достаточно давно вращаюсь в обществе, чтобы меня можно было так просто провести. Лорд нервничал, и в голосе его не было уверенности, хотя он пытался это скрыть своим высокомерием. Конечно, я ничего не мог поделать, кроме как поблагодарить его и откланяться. Вот, собственно, это и есть мое дело, мистер Холмс. Можете ли вы мне помочь?

Холмс встал и некоторое время молча мерил комнату шагами, лишь однажды остановившись у окна, чтобы вглядеться в улицу за шторами. Потом он подошел к полковнику, встав спиной к огню.

– Могу ли я вам помочь? Это действительно самый важный вопрос, полковник. Я не чародей, чтобы взмахнуть волшебной палочкой и сотворить Рассендила из воздуха. Но я могу применить свои знания и опыт, чтобы разрешить вопрос, который обрастает все более и более интересными подробностями. В первую очередь нам необходимо собрать как можно больше информации. Скажите, Руперт знает о вашей миссии?

– Очень маловероятно. Только королева и Фриц знают о цели моего визита сюда. Конечно, мое отсутствие при дворе не останется незамеченным, но Руперт никак не может знать, где именно я нахожусь. Я уехал тайно и в одиночестве.

– Интересно, – тихо пробормотал Холмс и покачал головой. – Если этот человек хоть отчасти так хитер и пронырлив, как вы говорите, тогда он не нуждается в подсказках о сути ваших планов. Наверняка он смог их предугадать и, понимая, что Рассендил – ваша единственная надежда, предпринять необходимые шаги по опережению.

– Проклятье, Холмс! Это невозможно! – пророкотал Сапт.

Холмс лишь холодно улыбнулся в ответ:

– Не только возможно, полковник. Боюсь, это наиболее вероятно. Все говорит именно об этом. Но что вы мне скажете? Не чувствовали ли вы угрозу во время этой поездки, или, может, замечали, что за вами следят?

Сапт отрицательно покачал головой:

– Нет, насколько мне известно. Хотя… – и он задумался.

– Ну же, – потребовал Холмс. – Что именно вы заметили?

– Скорее всего, это не имеет никакого значения, так, мелочь.

– Мой опыт позволяет мне утверждать, что именно мелочи в таких делах имеют решающее значение. Позвольте мне самому судить о важности вашего наблюдения.

– Просто сегодня, навещая лорда Бурлесдонского, я заметил странноватого человека, слонявшегося по улице прямо через дорогу от нужного мне дома. Когда я ушел, этот человек так и остался там.

– Это был высокий человек в клетчатой кепи, потертом пальто и с усами, напоминающими моржовые?

Лицо Сапта вытянулось от удивления:

– Бог мой, да вы и есть самый настоящий чародей. Как вы узнали?

– Потому что именно этот человек сейчас стоит на противоположной стороне улицы, – ответил Холмс.

– Что? – Сапт вскочил с кресла, но Холмс быстро перехватил его.

– Нет, полковник, не подходите к окну. Пусть он думает, что мы не заметили слежки, это будет нам только на руку.

Сапт вернулся на свое место.

– Что вы хотите этим сказать, Холмс? – поинтересовался я.

– Элементарно, мой друг. За нашим полковником наблюдают люди графа Руперта, скорее всего с самого начала его путешествия.

– Если это так, то они узнают о цели моего визита и сделают все, чтобы не дать Рассендилу вернуться в Стрельсо.

– Под знаменами Элфбергов, ни в коем случае.

– Он никогда не подчинится Руперту.

– Разве что не по своей воле.

– Что вы хотите сказать?..

– Только то, что Рассендила похитили Синие. Судя по фактам, которыми мы сейчас располагаем, это наиболее вероятный вариант развития событий.

Сапт выглядел совершенно потерянным.

– Но Рассендил скорее умрет, чем подчинится требованиям Руперта, – пробормотал он.

– Существует масса способов заставить человека делать то, что требуется. И в этом деле пока слишком много неясностей. Мы должны пролить свет на эти темные обстоятельства.

– Что вы предлагаете?

– Я считаю, что нам необходимо воспользоваться помощью нового знакомого, коротающего вечер под нашими окнами.

– Каким образом?

Холмс задумался, а затем ответил:

– Вы остановились в отеле «Чаринг-Кросс», не так ли?

– Да, но как вы об этом узнали?

– Это не имеет значения.

– Может быть, для вас это неважно, но я хотел бы знать.

– Извольте. Все элементарно: отель «Чаринг-Кросс» популярен у европейцев, а в данный момент на повороте на Вильерс-стрит идут работы на мостовой, и там все покрыто слоем красноватой глинистой пыли. Как раз такой, которая осела на ваших каблуках.

Сапт хохотнул:

– Я точно обратился по адресу. Вы именно тот человек, который может мне помочь, – заявил он.

Лицо Холмса оставалось напряженным.

– Посмотрим. А сейчас, полковник, предлагаю вам вернуться в отель. Разумеется, ваш преследователь отправится за вами на кэбе. Громко и четко назовите адрес и название отеля, а когда сядете, тихо скажите кучеру, чтобы ехал медленно.

– Зачем?

– Затем, что, когда обладатель клетчатой кепки последует за вами, мы с Уотсоном проследим за ним самим. – Холмс обернулся ко мне. – Согласны, Уотсон?

– Разумеется, – ответил я.

– Превосходно. Тогда я не вижу смысла откладывать наш выход. Полковник, когда приедете в отель, задержитесь в фойе, пока не увидите нас с Уотсоном. Потом поднимайтесь к себе и ложитесь спать. Утром мы свяжемся с вами и расскажем о том, что смогли узнать.

Полковник с трудом встал.

– Мистер Холмс, не знаю, как вас отблагодарить.

– Вы излишне торопитесь со своей благодарностью. Пока мы ничего не добились.

– Может и так, но вы дали мне надежду на то, что еще не все потеряно.

– Это темное дело, полковник, и, боюсь, мы еще не знаем самого плохого.

Спустя пару минут Холмс наблюдал из окна, как Сапт вышел из передней двери и уселся в кэб, который ждал его все это время. Соглядатай, подпиравший плечом газовый фонарь через дорогу, дождался, пока лошадь тронулась, и только потом выбросил сигарету и опрометью метнулся к свободному кэбу.

– Идемте, Уотсон, – прошипел Холмс.

Мы бросились на улицу и успели увидеть, как Клетчатая Кепка садился в кэб, который затем направился вслед за полковником. Холмс нашел третьего извозчика и двинулся к нему. Кэб остановился, но кучер лишь покачал головой.

– Прошу прощения, джентльмены, но я не могу вас взять. Я должен вернуться в конюшни на Кроуфорд-стрит.

– Пол соверена сверху в конце поездки, – предложил мой друг.

Кучер мгновение колебался, но затем снова покачал головой:

– Я бы с радостью, да лошадь потеряла подкову и повредила ногу. Мне надо о ней позаботиться.

Холмс нетерпеливо что-то буркнул и быстро развернулся.

– Сюда, Уотсон! – рявкнул он и бросился вниз по Бейкер-стрит вслед двум удаляющимся экипажам.

К счастью, Сапт следовал указаниям Холмса и его кэб ехал медленно, и нам удавалось держать его и экипаж преследователя в поле зрения. Мы бежали, стараясь отыскать свободный кэб, но ни один из них, как назло, не попадался на глаза. Холодный ветер хлестал по щекам, ледяная крошка высекала слезы из глаз.

– Что за адское невезенье! – воскликнул Холмс, едва переводя дыхание, но его слова тут же были унесены ветром.

Расстояние между нами и кэбами постепенно увеличивалось.

– Мы не должны его потерять! – Холмс задыхался от бега, прибавляя шагу и оставляя меня позади.

Чем ближе мы были к Оксфорд-стрит, тем больше людей толпилось на улице, и нам становилось все труднее удерживать скорость и не сталкиваться с пешеходами. Я все-таки налетел на приземистого малого самого недружелюбного вида, который тут же разозлился на мою досадную оплошность. Он потянулся, было, меня схватить, но мне удалось избежать его лап и пробормотать извинения на бегу, обернувшись через плечо.

На углу с Хардинг-стрит мы заметили свободный кэб. Холмс одним прыжком заскочил внутрь, быстро отдал распоряжения кучеру, затем повернулся ко мне, чтобы втащить меня внутрь. Когда кэб резко тронулся, меня отбросило к спинке сиденья.

– Что еще кроме хорошей пробежки разгонит кровь по жилам, а, Уотсон? – спросил Холмс с сухим смешком, но ликование на его лице читалось даже в сумраке кэба.

Мы свернули налево на Оксфорд-стрит вслед за экипажем преследователя. Несмотря на поздний час и плохую погоду, вся центральная улица была запружена людьми: театралы возвращались домой после представления, ночные гуляки демонстрировали свои наряды, торговцы всех мастей вели горячие переговоры, рабочие и праздношатающийся люд всевозможного вида дополняли картину, свойственную ночному городу.

– Человек – стадное животное, и его неумолимо тянет к себе подобным, – прокомментировал Холмс открывшуюся перед нами картину. Он не отрывал глаз от кэба, едущего в сотне ярдов перед нами.

Затем произошло нечто странное: вместо того чтобы свернуть на Оксфордскую площадь и далее на Риджент-стрит, следом за кэбом Сапта, экипаж соглядатая продолжил двигаться прямо.

– Превосходно! – воскликнул Холмс. – Уотсон, дальше мы разделимся. Отправляйтесь за полковником Саптом и подождите меня в фойе отеля, я же прослежу, куда направится наш приятель. То, что он не последовал за Саптом, означает, что он либо не боится его потерять и собирается встретить его снова завтра утром, либо его обязанности на этом заканчиваются и передаются другому шпиону. Как бы то ни было, я поеду за ним, он может привести меня прямо к Рассендилу.

Проехав Оксфордскую площадь, наш кэб чуть притормозил, и я без труда спрыгнул на мостовую.

– Будьте осторожны, Холмс! – крикнул я, а он взмахнул мне рукой в ответ.

Пару мгновений я смотрел ему вслед, пока его кэб не растаял в ночи, затем повернулся и пошел за полковником.

Глава пятая

Отель «Чаринг-Кросс»

Я пересек Оксфорд-стрит и поспешил по Риджент-стрит. Мне понадобилась лишь пара мгновений, чтобы нанять свободный кэб, в котором я последовал за полковником Саптом в отель.

Я сидел в темноте экипажа, наслаждаясь восторгом погони и размышляя о деталях услышанной удивительной истории. Я лишь усмехнулся, вспомнив, как в начале вечера не слишком удачно пытался отвлечь Холмса от тягостных размышлений, а пару часов спустя каждый из нас следовал по ночному Лондону по своей линии расследования таинственного дела.

Когда мой кэб подъехал к площади Пиккадилли, экипаж Сапта появился прямо передо мной, и так мы проехали около десяти минут, пока не достигли цели. Отель «Чаринг-Кросс» располагался в большом представительном здании в стиле французского ренессанса, выходящем фасадом на Стрэнд. Он входил в ансамбль величественного вокзала, откуда начинается путь на континент. Мой кэб подкатил к отелю как раз в тот момент, когда Сапт расплачивался со своим кучером и направлялся к дверям отеля. Спустя считанные секунды я последовал за ним.

Время шло к полуночи, но в холле было многолюдно и шумно. Люди были везде: кто-то стоял у стойки администратора, заселяясь в гостиницу, а кто-то уже шел на улицу, навстречу сомнительным удовольствиям, которые Лондон мог предложить в такой поздний час. Некоторые гости отдыхали в удобных креслах, просматривая вечерние газеты, потягивая последний стаканчик спиртного на ночь или наслаждаясь трубкой или сигарой.

Вскоре среди этой суеты и гама я заметил Сапта. Полковник взял у стойки вечернюю газету и расположился в кресле возле лифта, откуда было прекрасно видно все. Я сразу понял, что содержимое газеты мало его интересовало: он пользовался ею только для того, чтобы из-за страниц украдкой осматривать холл. Наконец он заметил меня, и мы обменялись взглядами. По тому, как глаза Сапта тщетно обшаривали холл в поисках Холмса и возвращались ко мне, было понятно, что полковник удивился отсутствию моего друга. Я попытался убедить его в том, что все в порядке, сохраняя самый невозмутимый вид. Казалось, Сапт меня понял, и через некоторое время, когда нескончаемый людской поток стал редеть, он отложил газету, несколько раз показательно зевнул, говоря тем самым, что собирается в свой номер спать, взял у портье ключ и направился к лифту. Войдя в него, он мне кивнул и позволил дверям закрыться.

Мне же не оставалось ничего другого, как дожидаться прихода Холмса. Невозможно было предугадать, как далеко завела его слежка за шпионом и в какие события ему пришлось вмешаться, поэтому мое ожидание могло затянуться. Я находил гадание непродуктивным занятием и просто старался гнать от себя тревожные мысли.

Мой друг появился уже в начале третьего. К тому времени холл почти опустел, и компанию мне составляли задремавшие в креслах гости да ночные служащие. Я перебрался в кресло поудобнее и перечитывал газету уже в сотый раз, когда в гостиницу вошел Холмс. На раскрасневшемся лице моего друга глаза блестели настоящим восторгом, из чего я сделал вывод, что его вылазка увенчалась успехом.

– Я полагаю, все в порядке? – тихо спросил он, пододвинув ко мне свободное кресло.

– У меня никаких сложностей не возникло, – ответил я, кивнув. – А как у вас дела? Куда привел вас Клетчатая Кепка? Приблизились ли мы к разрешению этой тайны? Вы знаете, где сейчас Рассендил?

Он ответил мне коротко, сопроводив слова пренебрежительным жестом.

– Детали обсудим позже, – сказал он и обернулся, чтобы осмотреть холл.

Холмс обладал возмутительной особенностью удерживать всю информацию при себе, чтобы делиться ею тогда, когда сочтет нужным, чаще всего тогда, когда это производило наиболее драматичный эффект. Эта особенность мне категорически не нравилась, и я зачастую был вынужден действовать, не понимая смысла происходящего. Однако опыт общения с Холмсом приучил меня к тому, что спорить с ним было бесполезно, и если он хотел закрыться за створками, подобно ракушке, лучше было ему это позволить.

– Сапт поднялся к себе в номер? – спросил он, снова повернувшись ко мне.

Я кивнул.

– Никаких признаков слежки? – нахмурился он.

– А вы ее ожидали?

– Не знаю, – рассеянно ответил он. Через мгновение он заговорил снова: – Что же, Уотсон, боюсь, нам придется потревожить сон полковника. У меня есть к нему вопрос исключительной важности, и он касается мальчика.

– Какого мальчика?

Холмс не ответил.

Еще на Бейкер-стрит Сапт сказал нам, что поселился в маленьком номере на третьем этаже, и именно туда мы и отправились. Воспользовавшись лифтом, довольно быстро оказались в тускло освещенном коридоре возле дверей номера Сапта. Холмс негромко постучал в дверь, прошло несколько мгновений, но нам никто не ответил.

– Полковник сейчас в объятиях Морфея, – предположил я.

Но Холмс постучал еще раз, только сильнее.

– Если этот стук его не разбудит, то он, должно быть, спит крепче обычного, – отозвался он.

– Что будем делать?

– Входить, а что нам еще остается? – произнеся эти слова, мой друг достал из жилетного кармана длинную проволоку и вставил ее в замочную скважину.

Раньше Холмс не раз шутил, что не стань он сыщиком, из него вышел бы первоклассный преступник. У него имелись основания для подобных утверждений, потому что спустя считанные мгновения послышался отчетливый щелчок, и, взявшись за ручку, Холмс открыл дверь.

Мы вошли в темную комнату. Сквозь дальнее окно пробивался слабый лунный свет, но его хватало только на то, чтобы в комнате угадывались очертания обстановки.

Я заметил на стене выключатель и уже потянулся, чтобы включить свет, но Холмс меня остановил. Он извлек карманный фонарик из складок своего пальто и зажег его. Постепенно луч света позволил нам рассмотреть небольшую, но элегантную гостиную. Затем луч замер на двери в дальнем углу комнаты.

– Спальня! – прошептал я. – Так вот почему полковник не слышал стука.

Холмс молча и быстро двинулся к двери. Как только мы вошли, сразу почувствовали явственный запах сигарного дыма. Шторы в комнате были опущены, и кромешную темноту нарушал только желтоватый луч фонаря Холмса. Наконец мы обнаружили кровать, на которой виднелась фигура Сапта.

Но с каким выражением лица он лежал! Его глаза были широко раскрыты, в немигающем взгляде читался испуг, а рот замер в беззвучном крике.

Холмс бросился к кровати, едва коснулся лба полковника и лишь потом отдернул одеяло, чтобы показать мне, что Сапт лежал полностью одетым, в том самом виде, в котором появился незадолго до этого на Бейкер-стрит. Единственное отличие с его прежним обликом как магнит притягивало мой взгляд и даже вырвало подавленный стон из моей груди: прямо под сердцем полковника красовалась узорная рукоять кинжала, вокруг которой расплывалось алое пятно крови.

– Он убит, – хриплым от ужаса голосом произнес я.

Холмс кивнул, и с тяжелым вздохом осветил все тело Сапта. Лишь тогда я заметил, что в раскрытой ладони полковника что-то есть. Это был цветок.

– Синяя дубница, – тихо сказал Холмс.

Мы стояли молча, с сокрушенными сердцами, понимая, что нашему расследованию нанесен коварный удар.

– Они слишком быстры и умны, что позволило им опередить нас, – пробормотал Холмс. Его лицо все больше мрачнело, пока он разглядывал запятнанное кровью тело покойного полковника. – Я должен был поместить его под постоянное наблюдение.

Я понимал, что сейчас мой друг винит в произошедшем и направляет свой гнев не только на преступников, но и на самого себя.

– Вы никоим образом не могли предугадать ход событий, – заверил я его.

Холмс покачал головой и тяжело вздохнул:

– Я понимаю, что вы руководствуетесь благими намерениями, дорогой друг, но тут вы не правы. Это я должен был предвидеть.

Я не успел ответить, как он передал мне фонарь.

– Подержите, пожалуйста, – попросил он. – А я пока осмотрю комнату.

Я направлял луч света туда, куда указывал Холмс, а он вихрем носился по спальне, рассматривая интересовавшие его предметы с помощью увеличительного стекла. Его осмотр был так же тщателен, как и быстр.

– Тут мы мало что узнаем, Уотсон. За исключением того факта, что наш убийца – редкостный наглец, – сказал он, протягивая мне маленькую пепельницу. – Похоже, после совершенного им убийства он не отказал себе в удовольствии выкурить сигару. – Он снова вздохнул. – Что ж, первый раунд остается за Рупертом и его людьми, но сама битва еще далека от завершения. Вы готовы к новым приключениям, Уотсон?

– Разумеется.

– Прекрасно! Вы вооружены?

Вместо ответа я вытащил и показал ему свой пистолет.

– Не убирайте его далеко, – попросил Холмс. – Вам он может понадобиться еще до рассвета.

Глава шестая

Лондонский рассвет

Над спящим городом разносились ясные печальные перезвоны Биг-Бена: колокола пробили три часа. Ветер стих, и ночной воздух был неподвижен. Холмс и я были снова в кэбе, мчавшемся по молчаливым улицам. Мы быстро и незаметно покинули отель «Чаринг-Кросс», оставив полковника Сапта таким, каким нам довелось его найти.

– Если мы поднимем тревогу, это не только задержит наше расследование, но может ему серьезно помешать, – объяснил Холмс. – Сейчас мы ничего не можем сделать для самого полковника, кроме как отомстить за его смерть и выполнить то дело, которое он нам поручил.

Я наблюдал за тем, как мы проносились по пустынным, слабо освещенным уличными фонарями и луной улицам, и мне казалось, что мы находимся в каком-то потустороннем мире. Сквозь вязкий сумрак проступали силуэты знакомых зданий, а осиротевшие мостовые отзывались на наше присутствие гулким стаккато конского топота.

– С вами все в порядке, Уотсон? – резко спросил Холмс.

– Да, – ответил я, пытаясь избавиться от лукавых игр моего воображения. – Скажите, Холмс, а куда мы направляемся?

– Простите, друг мой, я должен был сказать вам об этом раньше. Я вовсе не собирался держать вас в неведении, просто был поглощен собственными мыслями. Сейчас мы повторяем тот путь, который я уже проделал, когда высадил вас на Оксфордской площади и последовал за Клетчатой Кепкой. Мы двигались на восток, по направлению к Степни и Майл-Энд-роуд. Не доезжая до поворота на Боу-роуд, мы свернули направо, на Бардетт-роуд, и, проехав по ней около сотни ярдов, наш знакомый остановился.

Холмс сухо рассмеялся:

– Клетчатая Кепка даже не подозревал о моем присутствии. Он был так спокоен и уверен, что позволил себе радостно попрощаться с извозчиком. Покинув кэб, он вошел в скромную, стоящую на отшибе виллу, дом номер сто четыре. На первом этаже все шторы в эркере были задернуты, но я заметил, как сквозь странного вида щель прорывался яркий свет, из чего сделал вывод, что в доме был кто-то еще. В этом заговоре есть и другие участники.

Осмотревшись, я обнаружил узенький переулок позади виллы, и, пройдя по нему, нашел место, где смог перелезть через стену и пробраться во двор дома номер сто четыре. Их сад, конечно, находился в запустении, задняя стена самого дома не освещалась, и я уже собрался обогнуть дом, как, к своему счастью, заметил у ног тусклый свет. Только тогда, присмотревшись, я различил заросшую грязью и травой решетку прямо над маленьким подвальным окошком. Мне мало что удалось рассмотреть сквозь мутное от грязи стекло и листву, но того, что увидел, хватило, чтобы меня бросило в холодный пот. В подвале стояла женщина, и свеча в ее руке была единственным источником света. Она рассматривала что-то на полу, и когда немного отошла в сторону, я увидел, что объектом ее внимания служил лежавший на полу мальчик. Ему соорудили некоторое подобие кровати из хлама и ветоши. Сначала я решил, что мальчик мертв, но когда тот немного пошевелился, я понял, что он просто спит. Осмотрев ребенка, женщина вышла, и подвал снова погрузился в темноту.

– Ради бога, кто этот мальчик?

– У меня есть подозрения на этот счет, но пока мы слишком мало знаем, я предпочту держать их при себе.

– Вы надеялись, что Сапт скажет вам, кто он?

– Не совсем, но я рассчитывал на то, что он тем или иным способом подтвердит мои догадки.

– Что вы предприняли дальше?

– Я прокрался к фасаду дома и заглянул в одно из окон, в щель между шторами. Обзор был скудный, но могу сразу сказать, что комната была меблирована отвратительно. Клетчатая Кепка был там, попивал джин, развалившись на кушетке и ведя милую беседу с другим человеком, лица которого я не видел. Но я успел рассмотреть, что собеседник нашего соглядатая был одет в синюю униформу. Вскоре к ним присоединилась женщина, которую я видел в подвале, и они все какое-то время премило беседовали. Полностью разговора мне расслышать не удалось, но я уловил два имени, которые упоминались чаще всего. Одно из них было Сапт.

– А второе?

– Гольштейн.

– Мне оно ни о чем не говорит, – покачал я головой.

– Мне тоже. Пока. Но мы возьмем это имя на заметку. Итак, трио ушло на покой, и мне показалось, что у Клетчатой Кепки были виды на женщину. Перед тем как выйти из комнаты, он подошел к окну, и мне пришлось упасть на землю и прижаться к стене, чтобы он меня не заметил, пока осматривал улицу. К счастью, он меня не заметил. Сразу же после этого они заперли двери и погасили свет. Поняв, что на тот момент я узнал все, что мог, я поспешил в отель.

– Что же это все означает?

– Все, кроме присутствия мальчика в подвале, может значить, что эта вилла используется в качестве штаба Синих в Лондоне. Как я и подозревал, они следили за Саптом с самой Руритании, и пока кто-то из их банды занимался пленением Рассендила, остальные занимались поиском и арендой виллы и устранением полковника. Ну конечно, если посланник короля будет убит за пределами родного государства, это будет выглядеть не так подозрительно, к тому же сложно будет проследить связь этого события с Рупертом.

– А как же Рассендил? Вы думаете, его держат в доме?

– Я уверен, что он в руках Синих, но, если я не ошибаюсь, в доме его нет, и в настоящий момент он находится на пути к Стрельсо в компании с убийцей Сапта.

– Но нас заверили в том, что Рассендил скорее предпочтет умереть, чем подчинится требованиям Руперта. Как они могли заставить его поехать с ними?

– Они шантажируют его с помощью мальчика.

Наверное, на моем лице отразилось все мое смятение, потому что Холмс чуть улыбнулся и похлопал меня по руке:

– Я все объясню в свое время, Уотсон, а сейчас мы уже почти приехали.

Оказывается, я был настолько поглощен рассказом Холмса, что не заметил, как изменился вид за окном экипажа. Высоким благородным строениям Лондона на смену пришли обветшалые, покосившиеся дома Уэст-Энда. По требованию Холмса кэб свернул на Бардетт-роуд.

Я по-прежнему не понимал, что задумал Холмс. Неужели он предложит мне сейчас вломиться в дом и отбить у бандитов заложников?

Мы немного проехали по дороге, и Холмс остановил извозчика, наказав ему ждать нас. Мы вышли и тихо зашагали по пустынной улице, пока не дошли до дома номер 104, выделявшегося угловатым силуэтом на светлевшем небе.

– Итак, Уотсон, – зашептал Холмс, – я останусь здесь, чтобы не дать никому из этих типов скрыться, пока вы не приведете подмогу. Если память меня не подводит, наш друг Грегсон в этом месяце дежурит по вечерам. Скажите ему, что мы нуждаемся в его помощи, и пусть он прихватит с собой с полдюжины крепких ребят. Отправляйтесь немедленно. Малейшее промедление грозит срывом нашего расследования.

Когда я снова оказался на Бардетт-роуд, рассвет уже отметил небо прозрачными серыми мазками. Со мной был инспектор Тобиас Грегсон, сообразительность и проворность которого дали Холмсу основания называть этого молодого человека сливками Скотленд-Ярда. Надо отдать должное инспектору: он отнесся к моим словам с похвальным вниманием, и за нашим экипажем сейчас следовала повозка, замаскированная под торговую, и в ней сидели шесть констеблей.

Мы остановились немного не доезжая до дома номер 104. Грегсон велел своим людям сидеть тихо и не показываться на глаза, пока он не закончит беседу с Холмсом, который продолжал свою вахту у ворот виллы.

– Рад вас видеть, – тепло поприветствовал полицейского мой друг, обменявшись с ним рукопожатием.

– Должен признать, мистер Холмс, вы никогда не поднимали нас по ложной тревоге, и сейчас мне тоже хотелось бы верить, что я оказался здесь не без причины, – и высокий светловолосый инспектор кивнул в сторону повозки с констеблями.

– О, у вас предостаточно таких причин, Грегсон. Сейчас нет времени для подробностей, поверьте только, что обитатели этого дома – иностранные анархисты, которые уже виновны в убийстве высокопоставленного гостя из Руритании, прибывшего к нам с визитом.

Бледное лицо полицейского заметно расслабилось, и на губах заиграла понимающая улыбка.

– Прекрасно, мистер Холмс. Каков ваш план действий?

– Разместите своих людей у парадного и черного входов в дом, чтобы оттуда никто не ускользнул, а вы, доктор Уотсон и я войдем внутрь. Они держат в подвале заложника, мальчика, и его мы должны спасти любой ценой.

Грегсон был достаточно хорошо знаком с методами моего друга, чтобы приступить к исполнению инструкций безо всяких дополнительных вопросов. Уже через несколько минут, за которые рассвет только начал приподнимать темную ночную завесу с разбитой дороги, мы были готовы действовать.

– Передняя дверь заперта, так что нам придется лезть через окно, – сказал Холмс, беря в руки большой камень.

Он метнул его в боковое окно эркера, стекло с грохотом посыпалось от удара. Выбивая оставшиеся осколки из рам рукоятками пистолетов, мы проникли внутрь.

Конечно же, шум разбудил обитателей виллы: со второго этажа доносились приглушенные голоса и звуки быстрых шагов. Следом за Холмсом мы прошли через гостиную в холл, но как только добрались до лестницы, на верхней площадке появилась фигура человека. Из его вытянутой руки вылетел сноп желтых искр, следом послышался гром выстрела. Я почувствовал, как рядом с моей головой просвистела пуля и отскочила от стены.

Холмс ответил выстрелом на выстрел, и фигура издала резкий крик боли, схватившись за правое плечо, перед тем как скрыться в тени. Мы стали медленно подниматься по лестнице, и Холмс остановил нас взмахом руки, как только мы добрались до лестничной площадки. Утренний свет начинал понемногу просачиваться сквозь окна, но верхняя часть лестницы по-прежнему оставалась в темноте.

Внезапно справа от нас послышался шум, и раздался еще один выстрел. Грегсон судорожно втянул в себя воздух и упал на колени, медленно сползая на пол вдоль стены. Пока все наше внимание было занято им, на сцене появилось еще одно действующее лицо: разъяренная женщина. Никто не видел, откуда она взялась. С безумным криком она набросилась на Холмса, и столь неожиданным было ее нападение, что Холмс выпустил из руки пистолет. Завязалась нешуточная схватка, и я замер, как завороженный глядя на эту дьяволицу. Ее пальцы, словно чудовищные когти огромной птицы, тянулись к лицу моего друга, стремясь рвать и кромсать. Холмсу удалось схватить ее за запястья, но пока они боролись, оба оказались прижатыми к перилам, которые начали издавать зловещий скрип.

Из оцепенения меня вывел новый выстрел. Я увидел, как в правом от нас коридоре Клетчатая Кепка проскочил из одной комнаты в другую. Я прицелился, но его фигура уже скрылась в темноте.

Холмс по-прежнему боролся с женщиной, которая вела себя как одержимая, во что бы то ни стало пытаясь расцарапать его лицо и глаза. По правой щеке знаменитого сыщика уже струился кровавый след. Женщина неистово выла, чередуя страшные проклятия с истошными криками. Когда они снова столкнулись с перилами лестничной площадки, те прогнулись под весом двух тел, треснули и, подымая тучу древесной пыли, разломились на части. Тела обоих дерущихся на мгновение замерли на краю площадки, а потом стали медленно падать вниз.

Одним прыжком я оказался подле Холмса, вцепившись в его пальто и рванув на себя что было силы в попытке удержать его от падения. Женщина же, выпустившая Холмса от испуга, теперь размахивала руками, будто пытаясь ухватиться за воздух. Она снова отчаянно закричала и полетела вниз, совершая в воздухе навевающие ужас плавательные движения, которые долго еще будут видеться мне в ночных кошмарах. Потом ее тело ударилось о пол.

– Благодарю вас, Уотсон, – выдавил Холмс, с трудом переводя дыхание.

Подобрав свой пистолет, он склонился над лежащим инспектором. Грегсон был в сознании и обеими руками зажимал колено. Сквозь пальцы сочилась кровь. Я тоже присел, чтобы осмотреть рану.

– Не тратьте на меня время, Уотсон, – прохрипел полицейский. – Я выживу.

– Вы можете двигаться? – спросил я.

– С трудом. – Лицо его исказила гримаса, пока он пытался сменить положение.

Холмс присел рядом со мной.

– Грегсон, мы должны оставить вас тут, пока не разберемся с двумя другими сообщниками.

– Разумеется. У меня есть оружие, и, если что, мимо меня никто не пройдет.

Мы не успели произнести ни слова в ответ, поскольку наше внимание отвлек неожиданно раздавшийся за нашими спинами звук. Обернувшись, я успел заметить две изготовившиеся к прыжку тени. Клетчатая Кепка замахнулся, чтобы пнуть стоявшего на коленях Холмса, но мой друг с редкостной ловкостью отскочил в сторону и схватил нападавшего за ногу. Последовавший далее резкий рывок сбросил бандита вниз по лестнице, куда тот и полетел головой вперед.

А в это время Грегсон, лежавший спиной к стене, успел выстрелить во второго нападавшего. Тот дернулся от удара пули, схватился за грудь и замертво упал на пол.

Клетчатая Кепка быстро пришел в себя после падения и бросился наутек.

– Он не должен добраться до мальчика, – крикнул Холмс, метнувшись вниз по лестнице. Я последовал за ним.

Клетчатая Кепка добежал до двери в подвал, развернулся и принялся палить в нас из пистолета, не давая себе особого труда прицелиться. Мы прижались к стене, и этого промедления оказалось достаточно, чтобы он в один прыжок оказался возле двери и захлопнул ее за собой. Холмс мощнейшим рывком кинулся к двери, чтобы не дать ее запереть изнутри. Удар в дверь оказался такой силы, что та распахнулась, сбив с ног стоявшего позади нее бандита. С грохотом полетел он вниз, по ступеням, и, лишь чудом ухватившись за перила, смог подняться на ноги.

Оказавшись на подвальном полу, он поймал равновесие и обвел все вокруг взглядом, перед тем как поднять пистолет. Вот только целился он не в Холмса и не в меня. Дуло его пистолета было направлено на маленькую фигурку, скорчившуюся на подобии кровати в дальнем углу подвала. Пистолет Холмса издал хлопок, Клетчатая Кепка перевел свой удивленный взгляд на нас и осел на пол.

Я подошел к нему ближе и в тусклом сером свете увидел, что бандит уже мертв.

– Ну что ж, – тихо сказал я, – полковник Сапт отмщен.

Холмс ничего не ответил и бросился к месту, где лежала неподвижная фигура мальчика. Встав рядом с ним на колени, мой друг повернул лицо ребенка к свету. Оно было бледным, а мягкие черты лица портил кровавый синяк на правой скуле. Веки подрагивали, но глаза так и оставались закрытыми.

– Его напоили каким-то наркотиком? Что скажете, Уотсон?

Я проверил пульс мальчика, приподнял веко и вгляделся в зрачок.

– Да, – согласился я наконец. – Сильное успокоительное. К счастью, ничего серьезного.

– Хвала Небесам! – Холмс оглянулся на труп Клетчатой Кепки. – Без убийства обойтись не удалось, – тихо закончил он, обращаясь больше к самому себе. Помолчав немного, он повернулся ко мне с озабоченным выражением на лице: – Мальчика-то мы спасли, Уотсон, вот только не осталось никого, кто мог бы дать нам ту информацию, которая необходима для дальнейших поисков. Теперь мы остались совершенно одни наедине с этим крайне запутанным делом.

Глава седьмая

Воссоединение семьи

Рядом с таким выдающимся сыщиком, как Шерлок Холмс, жизнь никогда не была скучной, а уж если мой друг и я приступали к раскрытию дела, то я испытывал такое обострение чувств, такой невообразимый подъем, что иногда мне казалось, будто моя жизнь переходит в некое иное измерение. Все вокруг казалось нереальным, но разум становился как никогда ясным, а мысли – четкими и отточенными. Странно, что никогда ранее я не описывал этого своего ощущения, когда рассказывал о приключениях, которые выпали на нашу с Холмсом долю. Именно эта особенность моих повествований, которую Холмс охарактеризовал как «романтическая атмосфера», и заставляла его насмехаться над моими литературными усилиями.

Как-то раз он был крайне суров в своей критике.

– Вы опустили то, что имело потенциал стать курсом лекций, до уровня сказок на ночь. Возможно, ошибочным стало ваше стремление насытить красками и живостью каждое из описаний, вместо того чтобы уделить должное внимание чистейшей логике, прослеживающей связь между причиной и следствием. Собственно, она и есть единственный достойный упоминания факт.

Та пресловутая «чистейшая логика», или raison d’etre всего происходящего, имела такое значение для моего друга, что зачастую он оказывался неспособным заметить катастрофические последствия своих расследований.

Это не я привносил «краски и живость» в события – они и так были полны ими. Шерлок Холмс был интеллектуалом, и его ум жил этими расследованиями. Он не чувствовал усиления пульса жизни во время расследования нового дела. Я же так живо ощутил эту пульсацию во время Хентзосского дела, что она не повторялась с такой силой более никогда. После ночной гонки в кэбе к отелю «Чаринг-Кросс» события стали развиваться стремительно. И теперь, перебирая в памяти те события и пребывая в спокойствии и ясном рассудке, я ощущаю трепет восторга, смешанного со страхом перед опасностью.

Уже через несколько часов после драматических событий, развернувшихся в уединенной вилле на Ист-Энд, я и Холмс уже сидели в своей уютной квартире на Бейкер-стрит. Инспектора Грегсона отвезли в полицейский госпиталь, а три трупа – в полицейский морг. Мальчика перевезли к нам на Бейкер-стрит. Холмсу удалось убедить Грегсона оставить ребенка на время с нами, а инспектор был слишком слаб, чтобы вразумительно возразить против этого. И мальчугана доверили заботливому уходу миссис Хадсон, которая устроила ему постель в своей маленькой гостиной на первом этаже.

Когда мы вернулись, я попытался немного отдохнуть, чтобы восстановить силы после бессонной ночи и приключений. Холмс же не проявлял ни малейших признаков усталости. Напротив, он тут же принялся за дела: стал тщательнейшим образом рассматривать с помощью увеличительного стекла и микроскопа одежду мальчика и вещи, взятые им с места убийства полковника Сапта, отправил несколько телеграмм, просмотрел Книгу пэров Берка и расписание «Томас Кук континенталь», удовлетворенно похмыкивая в процессе и поглядывая на карту Европы. Мне по-прежнему не давали покоя некоторые детали произошедших с нами событий, но я слишком хорошо знал своего друга, чтобы сейчас беспокоить его своими расспросами.

Только около десяти утра, плотно позавтракав, Холмс устроился в кресле возле камина и раскурил трубку.

– Если все сложится благоприятно, – произнес он, вытягивая длинные ноги перед огнем, – то к полудню мы проясним часть оставшихся неясными для нас вопросов. А пока есть пара минут, чтобы отдохнуть и насладиться трубкой.

И, не произнеся больше ни слова, он откинулся на спинку кресла, зажав трубку в губах и мечтательно глядя куда-то в потолок. Голубоватый дымок кольцами поднимался вверх. Так он и сидел, молчаливый и неподвижный, а утренний свет скользил по его четко очерченному лицу и носу с горбинкой. Я задремал, и меня разбудил тихий стук в дверь и появление нашей хозяйки.

– Мальчик приходит в себя, мистер Холмс. Взглянули бы вы на него вместе с доктором Уотсоном.

Она проводила нас в свою уютную гостиную, где на софе, укрытый несколькими пледами, лежал спасенный мальчик. Это был крепкий малыш лет десяти, с правильными чертами лица и копной каштановых волос. Он только начал приходить в себя, и его веки трепетали, пока он пытался вернуться в сознание.

– Это ваша епархия, Уотсон, – сказал Холмс, отходя в сторону и предоставляя мальчика мне.

– Его пульс становится ровнее, – вскоре смог констатировать я. – Если сейчас напоить его черным кофе, то это ускорит его пробуждение.

– Я позабочусь об этом, доктор, – тут же отозвалась миссис Хадсон. – Давненько я не ухаживала за детьми.

Холмс широко усмехнулся:

– Боюсь, что к списку ваших прочих добродетелей придется добавить и ангельски доброе сердце. Я думаю, Уотсон, мы вполне можем доверить мальчика усердной заботе нашей миссис Хадсон. Более того, боюсь, мы будем только мешаться у нее под ногами.

И миссис Хадсон наградила Холмса одним из своих выразительных взглядов, одновременно веселым и негодующим. Она искренне уважала его и испытывала величайшую нежность к своему чуждому условностей квартиранту, но это никак не мешало ей время от времени выражать свое неодобрение по поводу некоторых его поступков и привычек.

– Идите уже, вы оба, – сказала она, выгоняя нас из комнаты.

– Знаете, я не большой любитель женского пола, – признался Холмс, когда мы снова вернулись к камину, – но миссис Хадсон – это исключение из моего правила, которое только его подтверждает. Она воистину безукоризненна, образец настоящей женщины.

И не успел я согласиться с этим высказыванием, как на лестнице, ведущей к нам в комнату, послышался шум, и дверь с треском распахнулась. В дверном проеме показался высокий, хорошо сложенный мужчина с измученным выражением лица, переводящий взгляд с меня на Холмса.

– Где он? – взревел непрошенный гость. Затем вошел в комнату и повторил вопрос еще раз с нарастающей злобой.

Холмс поднялся на ноги, и, не дав гостю опомнится, подхватил его под руку и усадил в кресло к огню. На широком красивом лице этого человека, несущем на себе отчетливые следы бессонных ночей и волнений, ярость постепенно уступала место смятению, и неистовый огонь затухал в его красных воспаленных глазах. Сев, он вынул из кармана пальто смятую телеграмму и помахал ею перед лицом моего друга.

– Что это значит?! – вскричал он, но в его дрожавшем голосе уже не слышалось прежней напыщенности.

Холмс взял у него телеграмму и передал ее мне. Там было написано:

Николас в безопасности. Шерлок Холмс, Бейкер-стрит, 221-b.

– Уверяю вас, лорд Бурлесдонский, эта телеграмма не розыгрыш. Ваш сын в полной безопасности и немедленно будет вам возвращен.

Несчастный со всхлипом откинулся на кресле.

– Хвала Всевышнему, – пробормотал он. – Хвала Всевышнему!

– Уотсон, кажется, его светлость не отказался бы от бренди.

Я быстро подал гостю бокал с напитком, который с великой благодарностью принял его у меня и залпом выпил янтарную жидкость.

– Я должен принести извинения за неправомерное поведение, – произнес он наконец. – Но мы с женой находились под невыносимым давлением обстоятельств, с тех самых пор как начались все эти испытания.

– Я прекрасно вас понимаю, – ответил Холмс. – И уверяю, что ваш сын Николас цел и невредим, если не считать пары синяков и царапин, и сейчас приходит в себя после дозы снотворного.

Искаженное мукой лицо лорда Бурлесдонского отразило целую бурю эмоций. Глаза его наполнились слезами, а губы растянулись в счастливой улыбке.

– Не знаю даже, как вас благодарить.

– Сделайте это, ответив на несколько наших вопросов, – решительно заявил Холмс, снова скрывая свои чувства под маской отвлеченных размышлений.

– Разумеется, – согласился лорд Бурлесдонский.

– У меня уже есть общее представление о событиях, повлекших за собой похищение вашего сына. Если я перескажу вам свою версию того, как это было, не будете ли вы так любезны и не поправите ли меня, если я не прав, и не поможете ли кое-что прояснить?

Наш гость кивнул в ответ.

Холмс выпрямился в кресле и сомкнул кончики пальцев рук.

– Несколько дней назад пропал ваш сын, и чуть позже вас известили о том, что его похитили. Представитель похитителей пришел в ваш дом и потребовал встречи с вашим братом, Рудольфом Рассендилом, который в то время собирался вас навестить. Похитители поставили условие: если вы хотите вернуть сына, ваш брат должен будет уступить их требованиям. Разумеется, Рассендил согласился и скрепя сердце уехал с похитителем. Вам было сказано, что сына вернут после того, как Рассендил выполнит то, что от него требовалось, а до этого времени вам надлежит хранить в тайне все, связанное с этой договоренностью, иначе вы никогда не увидите ни того, ни другого.

У лорда вытянулось лицо.

– Все совершенно верно, мистер Холмс, но ради всего святого, как вы узнали?

– Благодаря некоторым умозаключениям и наблюдениям плюс кое-какая информация, которой я располагаю, но это неважно. Можете ли вы что-либо добавить к моему рассказу? Какие-либо подробности?

– Едва ли. Все было именно так, как вы сказали. Нам нанес визит представитель похитителей…

– Как он выглядел?

– Высокий, выше шести футов, военная выправка. На нем была такая большая шляпа с полями, и он надвинул ее очень низко, так что лица толком не было видно. По правде говоря, мое внимание тогда было занято другим. Я так беспокоился о Николасе, что мне было не до наблюдений. Да, у этого человека была густая черная борода, хотя, она вполне могла быть накладной. – Он задумался, нахмурив брови, силясь вспомнить что-то еще. – Да, вот еще, – произнес он наконец. – Разумеется, визитер не стал нам представляться, но он курил манильские сигары, а на коробочке из-под них я заметил инициалы «Г. Г.».

Холмс удовлетворенно кивнул.

Лорд Бурлесдонский продолжил рассказ:

– Как вы и упомянули, этот человек провел некоторое время наедине с Рудольфом. Мой брат согласился выехать вместе с ним, чтобы обеспечить безопасность моего сына. Это произошло два дня назад, и с тех пор я ничего о них не слышал.

– Вы представляете, кто мог быть этими похитителями и чего они хотели от вашего брата?

Лорд отрицательно покачал головой:

– Нет, я ничего об этом не знаю. Все эти события кажутся мне одним сплошным кошмаром.

По выражению глаз Холмса я видел, что мой друг был доволен тем, что лорд пребывал в неведении, что стояло за этой историей и ее связью с Руританией.

– Скажите, а к вам никто больше не приходил в поисках вашего брата? – спросил я.

– И действительно, приходили, – лорд обернулся ко мне. – В самом деле, странно… Меня разыскал один его знакомый из Руритании, надо полагать, но мне пришлось отослать его ни с чем. Я не мог сказать ему правды.

– Благодарю вас, ваша светлость, за рассказ и помощь, которую вы мне оказали, ответив на вопросы. К сожалению, я не смогу вернуть вам вашу любезность аналогичным образом. Местонахождение вашего брата и стоящие за его похищением махинации пока должны находиться в тайне. В данный момент я не могу раскрыть всего, что я знаю, но жизнь вашего брата находится в смертельной опасности, и ради него вы должны и далее сохранять молчание обо всем, что связано с этим делом. Это крайне важно, иначе у меня не останется ни малейшего шанса спасти его.

Мгновение лорд колебался, глядя в лицо Холмсу, затем кивнул в знак согласия:

– Хорошо, мистер Холмс, я сделаю так, как вы просите, но прошу вас связаться со мной сразу же, как вы получите известия о Рудольфе.

– Можете на это рассчитывать. А сейчас, полагаю, пора вернуть вам сына.

Когда мы вошли в гостиную миссис Хадсон, парнишка уже сидел и потягивал кофе из кружки. Увидев отца, он радостно вскрикнул.

Это было трогательное воссоединение. Ни отец, ни сын не смогли сдержать слез облегчения, да и миссис Хадсон не осталась равнодушной к происходящему. Шерлок Холмс всегда считал эмоции сдерживающей силой для остроты ума, и поэтому, воспользовавшись незначительным предлогом, удалился, оставляя за мной обязанность попрощаться с участниками трогательной сцены.

Когда я вернулся в нашу гостиную, то нашел Холмса задумчиво всматривающимся в огонь камина.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – заметил я, вторгаясь в его раздумья.

– Да, для отца и сына все закончилось. Но, к сожалению, дорогой Уотсон, наша роль в этой истории еще далеко не сыграна.

– Скажите, Холмс, давно вы знали о том, что мальчик – сын лорда Бурлесдонского и племянник Рассендила? – поинтересовался я, усаживаясь напротив друга.

– Логично было предположить именно это. Из того, что рассказал нам Сапт, я сделал вывод, что Рассендила было практически невозможно склонить к участию в махинациях Руперта. Он скорее предпочел бы смерть участию в уничтожении правящей семьи Элфбергов. К тому же этот заговор угрожал бы жизни королеве Флавии, что лишь придало бы сил сопротивлению Рассендила. Следовательно, для того чтобы склонить его на свою сторону, Руперт должен был действовать более тонко и продуманно. Как только я узнал, что в доме на Бардетт-роуд держат в заложниках мальчика, все сразу встало на свои места. Я неплохо знаю Книгу пэров Берка, и мне вспомнилось, что у лорда Бурлесдонского есть сын примерно тех же лет. И сегодня утром, перед тем как отправить телеграмму его отцу, я проверил свои знания и уточнил имя мальчика.

У Рассендила нет собственной семьи, поэтому сын его брата стал пешкой, которую разыграли, чтобы принудить Рудольфа присоединиться к Синим. Помните, полковник предположил, что лорд Бурлесдонский солгал, что не знает о местонахождении своего брата? Значит, у него были причины, вынуждавшие его вести себя определенным образом. Вот я и соединил удержание мальчика в подвале и версию о возможном похищении наследника лорда.

– Значит, Рассендил был вынужден поехать с посланником Руперта, чтобы спасти жизнь своему племяннику?

– Именно так. А теперь, безо всякого сомнения, он находится в лапах Руперта Хентзосского.

– В Руритании?

– Боюсь, что да. Тот факт, что его племянник в безопасности, уже ничем ему не поможет.

– Тогда все потеряно.

– О нет, Уотсон. Никогда не говорите так. Хотя граф Руперт и выиграл двухдневную фору, я сомневаюсь, что он начнет проворачивать свою аферу раньше, чем закончится визит короля Богемии. Так что время у нас есть, разумеется, это в том случае, если вы готовы составить мне компанию в поездке в Руританию.

– Я хочу участвовать в этом деле до самого конца.

– Прекрасно. Поезд в нужном нам направлении отправляется сегодня, в семнадцать пятнадцать. Мы должны на него успеть.

У меня закружилась голова. С одной стороны, я понимал, что следующая часть нашего расследования будет связана с поисками Рассендила, но реальная перспектива этих действий будила во мне нехорошие предчувствия. Несмотря на то что я высоко ценю недюжинный ум, смелость и выдающиеся способности моего друга, мне почти не верилось, что нашу затею ждет успех. Мне было сложно представить, как два англичанина на чужбине, не обладая ни необходимым статусом, ни дипломатической поддержкой, смогут остановить фанатичного революционера и помешать подмене монарха. Я понимал, что это дело становится самым серьезным в практике Шерлока Холмса и сомневался, что ему удастся его распутать.

Мои невеселые раздумья были прерваны появлением миссис Хадсон, которая принесла телеграмму. Холмс принял ее так, будто ждал ее все это время. Одним жестом он раскрыл телеграмму и удовлетворенно хмыкнул.

– Пора принарядиться, друг мой, – сказал Холмс, взглянув на карманные часы. – Через час нас ждут на званом обеде. В клубе «Диоген».

Глава восьмая

Клуб «Диоген»

Визит в «Диоген» мог означать только одно: нас ждала встреча с удивительным братом моего друга, Майкрофтом Холмсом. Я познакомился с ним около одиннадцати лет назад во время расследования дела о греческом переводчике. Эта история уже известна читателю.

Майкрофт обладал теми же потрясающими способностями, что и мой друг, хотя врожденная скромность и заставляет Шерлока утверждать, что в умении наблюдать и мастерстве дедукции Майкрофту нет равных. Однако Майкрофта не интересовала криминалистика.

«Его не привлекает та сфера деятельности просто потому, что он не желает тратить силы на доказательство того, что для него и так очевидно», – как-то сказал Холмс.

Во время расследования по делу Меласа, греческого переводчика, мне сказали, что Майкрофт занимается проверкой бумаг в департаменте, но со временем я понял, что этот человек занимает куда более влиятельное положение, чем мне показалось в самом начале нашего знакомства. Майкрофт был не последней фигурой в правительственных кругах. Его уникальный разум и широта познаний приобрели ему достаточный вес, чтобы влиять на национальную политику и внешние политические соглашения. Именно благодаря этому я решил, что наше приглашение в клуб «Диоген» больше связано с европейской политикой и ситуацией в Руритании, чем с братской любовью и желанием провести время в приятном общении.

Через час после получения телеграммы Холмс и я шли по Пэлл-Мэлл от Сент-Джеймс по направлению к клубу «Диоген». Мы были настолько веселы и беззаботны, насколько могут быть два горожанина на пути к дружеской встрече и праздничному столу. Никому из прохожих было невдомек, бремя какой тайны отягощает наши плечи и какая опасная задача стоит перед нами. В тот осенний вечер, овеваемые мягким сентябрьским ветерком, мы действительно казались двумя беззаботными джентльменами на предобеденной прогулке. Должен признаться, в тот момент я и сам поверил этому, потому что, приближаясь к месту, где нас ожидали, испытывал необъяснимую легкость.

Вход в клуб находится недалеко от отеля «Карлтон». «Диоген» был самым чудным клубом Лондона, созданным для самых необщительных людей города. Когда я впервые там оказался в самом начале расследования дела Меласа, Холмс описал мне это место таким образом:

В Лондоне, знаете, немало таких людей, которые – кто из робости, а кто по мизантропии – избегают общества себе подобных. Но при том они непрочь просидеть в покойном кресле и просмотреть свежие журналы и газеты. Для их удобства и создан был в свое время клуб «Диоген». Членам клуба не дозволяется обращать друг на друга хоть какое-то внимание. Кроме как в комнате для посторонних посетителей, в клубе ни под каким видом не допускаются никакие разговоры, и после трех нарушений этого правила, если о них донесено в клубный комитет, болтун подлежит исключению. Мой брат – один из членов-учредителей, и я убедился лично, что обстановка там самая успокаивающая.

Казалось, что вход, подобно членам клуба, также старался избежать излишнего внимания. Мы поднялись на несколько ступеней и прошли сквозь простую дверь из красного дерева, на которой на незатейливой медной табличке значилось название клуба, и вошли в затененный холл, оставив позади себя суету Пэлл-Мэлл. Сквозь стеклянную перегородку я успел рассмотреть большую роскошную залу, в которой находилось довольно много мужчин, занятых чтением газет. Правда, каждый из них сидел в отдельном, своем, укромном местечке. В воздухе витал тонкий голубоватый табачный дымок, постепенно рассеиваясь на сдержанном солнечном свету, пробивающемся сквозь точно выверенные просветы в плотных шторах. Казалось, здесь было сделано все, чтобы не впустить внутрь суету внешнего мира.

К нам подошел темнокожий мужчина в темной же униформе, напоминающей форму швейцара. Без единого слова он протянул Холмсу серебряный поднос. Тот тут же достал из жилета одну из своих визиток, быстро написал на ней несколько слов и положил на поднос. Швейцар молча удалился, а мой друг провел меня в боковую комнату, в которой я узнал комнату для посетителей. Она была обита дубовыми панелями и обставлена гораздо скромнее основной гостиной. В углу, подле окна, выходящего на Пэлл-Мэлл, стоял небольшой стол, накрытый белой хрустящей скатертью и сервированный на троих. Возле этого стола виднелась подставка под ведерко со льдом, в котором стояла завернутая в салфетку бутылка вина. Стоило нам подойти к столу, как за нами распахнулась дверь.

– Шерлок пунктуален, как обычно. И доктор Уотсон. Рад снова вас видеть.

Я обернулся, чтобы поприветствовать Майкрофта Холмса, как раз подходящего к нам и протягивающего мне руку, похожую на ласту тюленя. Мы обменялись крепким рукопожатием и я ответил ему на приветствие.

На первый взгляд новичку могло показаться, что Майкрофт крайне тучен. Да, без сомнения, это был крупный человек, можно даже сказать, полный. Но его рост, превышавший шесть футов, позволял ему носить себя с не свойственной крупным людям проворностью и грацией. Майкрофт был на семь лет старше Шерлока, и сейчас его щеки проявляли покорность закону всемирного тяготения и делали его похожим на бладхаунда. Его волосы, уже с проседью, хорошо подходили по оттенку к его почти прозрачным, глубоко посаженным глазам, сиявшим той же остротой ума, которую я наблюдал у его младшего брата. В общем, в этом человеке было нечто, заставлявшее вас позабыть о его телесном размере и искренне насладиться этим колоссом выдающегося ума.

Майкрофт похлопал Шерлока по плечу с братской нежностью.

– Вижу, ты уже попробовал новую арабскую смесь, которую недавно стал поставлять Бредли, – как будто невзначай заметил он, стряхивая следы пепла с рукава моего друга.

– А у тебя, судя по всему, выдалось очень насыщенное утро, – отозвался Шерлок, указывая на подбородок брата. – Времени хватило только на быстрое бритье. А утренний свет плохой союзник тому, кто бреется в спешке.

– Да, утро у меня оказалось содержательным, и большей частью по твоей милости, Шерлок. Мой размеренный распорядок дня полетел в тартарары.

Майкрофт обошел нас и направился к столу, жестом приглашая занять свои места.

– Как вы понимаете, здесь не принято баловать гостей, поэтому я могу предложить вам лишь легкие закуски, но, чтобы компенсировать ваше разочарование, я приготовил к ним превосходный белый рейнвейн.

Он ловко выхватил бутылку из ведерка и стал ее открывать. Стоило ему вынуть пробку из горлышка, как в комнате появилось двое слуг, наряженных официантами в соответствии с оказией. Они катили столики, уставленные множеством тарелочек с самыми разнообразными мясными блюдами и салатами. Слуги молча подкатили столики так, чтобы мы смогли сами себя обслужить, и тихо удалились.

– Итак, давайте не будем тратить времени на церемонии. Прошу вас, поухаживайте за собой сами, угощайтесь этими простыми закусками.

Должен вам сказать, что не понимал, насколько я голоден, пока не увидел перед собой это аппетитное изобилие. К тому моменту я уже успел избавиться от усталости из-за бессонной ночи, а быстрая прогулка и свежий воздух пробудили во мне недюжинный аппетит.

Какие бы темы браться Холмс ни хотели обсудить, во время обеда ни один из них не делал даже намека на это. Они вели приятную беседу на самые разнообразные темы, в равной степени малозначительные. Казалось, что они следуют неписанному закону не затрагивать важных тем до тех пор, пока не закончится трапеза и собеседники не решат, что насладились ею сполна.

За время обеда братья обсудили почти все, от восстания англичан в Трансваале и нового цикла рассказов Киплинга о Маугли до средневековых струнных инструментов. Майкрофт пребывал в самом приподнятом настроении и часто приглашал меня поделиться своим мнением. За приятной беседой, хорошим вином и в славной компании мне все же удалось забыть о том, из-за какого опасного дела нас сюда пригласили.

После того как тарелки были отставлены в сторону, а кофе подан и разлит по чашкам теми же молчаливыми слугами, волшебным образом появившимися в самый нужный момент, за столом наступило временное затишье. Мы с Холмсом закурили, а Майкрофт поднес к носу щепотку табаку из черепаховой коробочки. Затем он смахнул выскользнувшие из пальцев крупинки красным шелковым платком, встал и подошел к окну.

– А ты снова взялся за свое, Шерлок, – все еще весело заметил Майкрофт, глядя на суматоху на Пэлл-Мэлл. – Влип в пренеприятнейшую политическую историю.

Мой друг сухо усмехнулся.

– Как раз в этом случае, мой дорогой Майкрофт, я никуда не влипал. Это политическая интрига сама пришла к моему порогу.

– Они всегда именно так и приходят. Однако, как бы то ни было, когда ты ввязываешься в подобные дела не посоветовавшись, они каждый раз оказываются у меня на столе. – Майкрофт вернулся на свое место и сердито фыркнул, однако глаза его продолжали весело поблескивать. – Тела убитых дипломатов, обнаруженные в привокзальном отеле, иностранные революционеры, застреленные в неблагополучном районе Лондона, и полицейские инспекторы, которым должно было бы хватить ума не подставляться под пули, когда они бросаются тебе на помощь.

Я был потрясен тем, как много знает Майкрофт о событиях, которые произошли с нами с начала расследования руританского дела. Если бы мне и нужны были доказательства влиятельности и всеведения Майкрофта Холмса, они были прямо передо мной. Шерлок, правда, нисколько не удивился осведомленности брата.

Майкрофт слабо улыбнулся.

– Итак, Шерлок, если ты рассчитываешь на мою помощь, выкладывай все факты, и подробнее.

Мой друг затянулся трубкой и выпустил к потолку целое дымное облако.

– Мне есть что рассказать, – произнес он с некоторым удовлетворением, уселся поудобнее и коротко, но очень точно рассказал обо всем, что нам стало известно, начиная с визита полковника Сапта на Бейкер-стрит до отъезда лорда Бурлесдонского под руку со своим вновь обретенным сыном.

Майкрофт слушал очень внимательно. Его лицо не выдавало никаких эмоций, и после того, как Шерлок закончил свой рассказ, старший из братьев некоторое время сидел в полном молчании. Казалось, его разум систематизировал и реорганизовывал полученную информацию, перед тем как перейти к построению выводов. Пока он размышлял, его глаза на неподвижном лице приобрели задумчивое выражение, очень похожее на то, что я видел в глазах моего друга в схожих ситуациях.

– Благодарю тебя, Шерлок, за прекрасный рассказ. Разумеется, кое-что о положении дел в Руритании я уже знал, мы уже давно наблюдаем за ними. У них сейчас неспокойно, и хотя это маленькая страна, они с давних пор наши союзники и оказывают стабилизирующее влияние в самом центре Европы. А там монархия, традиционная система государственного управления, последние десятилетия переживает не лучшие времена. Нам знаком граф Руперт Хентзосский и его нечестивые амбиции, как знаем мы и о слабостях короля Рудольфа Пятого. Сэр Джаспер Мик информировал нас о его «недуге».

Он замолчал для того, чтобы затянуться очередной понюшкой табака, и продолжил:

– Однако роль Рассендила на коронации и тот факт, что он заменил на ней настоящего короля, оказались для нас полным сюрпризом. Эту тайну необходимо сохранить во что бы то ни стало. Если эти факты станут известны общественности, то это может нанести смертельный удар по основам европейской политики. То, что наследник Элфбергов был заменен на престоле английским мещанином… что Рудольф так и не был коронован… Вот что я скажу вам, господа, в мире достаточно заинтересованных лиц, способных использовать эту информацию в своих интересах. Это может кончиться не просто вторжением, а настоящей войной, и в интересах Британии сохранить все произошедшее в строжайшей тайне и пресечь всяческие слухи, несущие в себе угрозу руританскому престолу.

– Похоже, самую большую угрозу таит не сама информация, а то, как она может быть использована, – отозвался Шерлок. – И все сводится к одному человеку: графу Руперту. Он движим самой яростной силой: желанием низвергнуть Элфбергов и дать начало собственной династии. По-моему, он собирается сделать это с помощью тихого переворота.

Глаза Майкрофта блеснули, и он наклонился вперед, поглощенный мыслью:

– Если я правильно понимаю происходящее, граф Руперт собирается снова заменить короля Рассендилом, рассчитывая со временем совсем убрать Рудольфа с пути. Постепенно, когда он наиграется собственным королем-марионеткой, необходимость в Рудольфе отпадет, и «король» объявит о своем отречении, сославшись, скажем, на свое слабое здоровье. Преемником он, разумеется, назовет своего «друга и соратника» графа Руперта Хентзосского.

– Боже мой! – воскликнул я. – Неужели это сойдет ему с рук?

– А кто его остановит?

– Когда, по-твоему, Руперт сделает первый ход? – спросил Майкрофт.

– Скорее всего, он выведет на сцену двойника короля во время государственного визита короля Богемии. А это произойдет через пять дней.

– Но ведь стоит Рассендилу узнать о том, что его племянник в безопасности, – перебил их я, – как он сможет отказаться сотрудничать с Рупертом!

Оба брата покачали головами, но пояснить ситуацию решился Майкрофт:

– Сейчас, когда Рассендил уже оказался в Руритании, все стало намного сложнее. Если он попытается пойти против Руперта, то его могут призвать к ответу как мошенника, выдававшего себя за короля и любовника королевы. Разумеется, это подвергнет жизнь королевы опасности, к тому же ввергнет всю страну в хаос безвластия. А эта ситуация будет идеальна для захвата власти Рупертом.

– Видите теперь, Уотсон, как запутана нить, которую нам вручила в руки судьба, и мы должны ее распутать? – спросил Шерлок.

– Вижу, – ответил я, пребывая в некотором унынии после услышанного. Теперь все происходящее предстало передо мной в новом свете.

– Что ты планируешь предпринять? – спросил Майкрофт.

– Я должен буду следовать единственной имеющейся у нас зацепке. Уотсон и я отправляемся в Руританию сегодня вечером. Прибыв туда, я надеюсь связаться с Фрицем фон Тарленхаймом, доверенным лицом Сапта и Рассендила.

Майкрофт кивнул в ответ.

– Я его знаю. Со смертью Сапта это единственный человек, сохранивший верность королеве. Однако это будет самой отчаянной игрой, в которую ты когда-либо ввязывался, Шерлок.

– Да, и я должен доиграть ее до конца.

– В таком случае я вынужден с тобой согласиться. В данном случае тебе нельзя обращаться за помощью к официальным лицам. Это дело требует очень осторожного подхода, – и он невесело усмехнулся. – Если кто и сможет с ним справиться, так это ты, Шерлок.

– Спасибо, – тихо ответил младший брат.

– Верный Уотсон едет с тобой?

– Как же я буду без своего биографа?

– Действительно, только вот это дело вы не сможете предать огласке, Уотсон. По крайней мере, пока мы живы.

Я склонил голову в знак согласия.

– Вы хороший человек, Уотсон. Я слышал от брата, что вы единственный, кого он хотел бы видеть рядом с собой во времена тяжелых испытаний. А наши короткие встречи лишь убедили меня в том, что у него есть основания для подобных высказываний.

Я был тронут искренностью этого великого человека и от души поблагодарил его.

Майкрофт опустил руку в карман пиджака и достал оттуда пухлый конверт.

– Тогда вот те документы, которые ты запросил в своей телеграмме, – сказал он, протягивая их брату. – Все, необходимое для пересечения границы для тебя и Уотсона. Только вы поедете под именами Хокинс и Мюррей. Еще тут есть рекомендательное письмо сэру Роджеру Джонсону, послу Британии в Стрельсо. Он не самый яркий из умов, к сожалению, но небольшая встряска пойдет ему на пользу. Он и так около пяти лет прозябал в посольстве. Эта встреча едва ли отнимет у вас много сил. Я телеграфирую ему о вашем прибытии и попрошу его послать за вами кого-то из слуг на вокзал. Сэр Роджер сумеет организовать вам встречу с Тарленхаймом и королевой Флавией.

– Превосходно, – сказал Холмс, беря конверт и опуская его в карман пальто.

– Когда вы выезжаете?

– В семнадцать пятнадцать с вокзала Чаринг-Кросс. Мы должны прибыть в Стрельсо через тридцать шесть часов, если нам не придется долго ожидать пересадки в Кельне.

– Чем еще я могу тебе помочь?

– У меня уже есть все необходимое. – Холмс похлопал себя по карману.

– Тогда позволь пожелать вам успеха. – Майкрофт поднялся и протянул ему руку. – От тебя зависит безопасность королевской семьи Элфбергов, а правительство Ее Королевского Величества и я будем с великим волнением ожидать результатов твоей миссии.

Мы обменялись рукопожатиями и направились к дверям, но Майкрофт задержал нас на еще одно короткое мгновение.

– Не забывай о том, что Руперт Хентзосский – коварный и решительный тип, не стоит его недооценивать. Умоляю тебя, будь все время настороже.

И вот из клуба «Диоген» в осенний вечер вышли два джентльмена, мистер Хокинс и мистер Мюррей, и направились вперед, навстречу самому опасному приключению в их жизни.

Глава девятая

Путешествие

К восемнадцати часам того же вечера мы с Холмсом уже сидели в собственном купе первого класса в Юго-восточном экспрессе, который направлялся через земли графства Кент к Дувру, где мы должны были успеть на поздний паром в Остенде, – это был первый этап нашего путешествия в Стрельсо. Солнце быстро садилось, и закат разливал золотистые волны по полям.

Когда мы вернулись из клуба на Бейкер-стрит, Холмс тут же занялся приготовлениями к поездке: просматривал карты и географические справочники, что-то искал в своих газетных вырезках. К тому же он собрал довольно странную коллекцию ингредиентов из своих химических запасов, не забыв о сундучке с гримом. Мне же было нечем заняться, кроме упаковки своего багажа и моральной подготовки к приключениям. Я бесцельно пролистывал газеты до тех пор, пока не наткнулся на экстренное сообщение в «Вестминстер газет»:

Дипломат из Руритании умирает в результате сердечного приступа

Этим утром тело руританского дипломата, полковника Хельмута Сапта (58 лет) было обнаружено горничной в его номере в отеле «Чаринг-Кросс». Медицинская экспертиза установила, что он скончался в результате сердечного приступа.

Я показал заметку Шерлоку Холмсу.

– Это работа Майкрофта, – коротко ответил он.

Теперь, когда Лондон остался позади, Холмс выглядел расслабленным. Он сидел возле окна, курил сигару и рассматривал проплывавший мимо предзакатный пейзаж.

Я взглянул на часы и на расписание.

– Через час и десять минут мы будем в Дувре.

Холмс кивнул и вынул сигару изо рта.

– Уотсон, нам предстоит дальняя дорога. Я очень надеюсь, что вы не будете всю дорогу сверяться с расписанием.

– Разумеется, не буду, – обиделся я и захлопнул крышку карманных часов.

– Расслабьтесь, дорогой друг, мы сейчас находимся на самом легком этапе нашего путешествия. Совершенно ни к чему истощать свою нервную систему в данный момент, потому что позже она нам очень пригодится. К тому же мы находимся в надежных руках работников железной дороги. Пусть они волнуются о том, успеваем ли мы идти по графику, а мы пока отдохнем.

– Конечно, – согласился я, все еще обижаясь на колкость Холмса.

Оставшаяся часть поездки прошла в молчании. Холмс докурил сигару и уснул, а я сидел у окна и смотрел, как неотвратимо завершается день.

В Дувре мы пересели на паром. Пересадка прошла без приключений, впрочем, и не особенно гладко. Из-за того что мы не смогли забронировать места заранее, нам не досталось мест в каютах первого класса и пришлось ночевать в тесном и набитом битком общем отделении. Холмс обладает замечательной способностью либо обходиться совершенно без сна, если в этом есть необходимость, либо засыпать в любое время и любом месте. Пока я лежал и сверлил взглядом потолок над моей головой, он сладко посапывал во сне.

К утру мы снова ехали на поезде. Выехав из Остенде, мы направились в Кельн, чтобы там сесть на экспресс «Голден лайон», который должен был отвезти нас в Стрельсо через Дрезден. Вскоре после того, как мы отъехали от Остенде, Холмс и я отправились в вагон-ресторан, где плотно позавтракали. Наслаждаясь кофе, я решил расспросить Холмса о том, что он намерен делать, когда мы прибудем на место.

– В данный момент все наши действия будут спонтанными. В этом деле слишком много неизвестных нам величин и неучтенных факторов, но кое-что нам необходимо сделать как можно быстрее. Тарленхайм и королева Флавия должны немедленно узнать о замыслах Руперта. И мы должны разыскать Рассендила.

– Наверняка его содержат в штабе Синих, в крепости Зенды, разве не так?

– Возможно, – задумчиво ответил Холмс. – Хотя это было бы слишком просто, и поэтому не в стиле Руперта. Рассендил – его главный козырь, и выбор места, где он его прячет, не должно быть настолько очевидным. К тому же нам нужно узнать у королевы о запланированных мероприятиях, связанных с официальным визитом короля Богемии. Эта информация будет… – и мой друг резко замолчал, когда к нам подошел официант, чтобы долить нам кофе.

– Est-ce le petit dejeuner vous a plu?[2] – спросил он.

– Tres bien[3], – ответил Холмс, и больше не проронил ни слова, пока официант не отошел на достаточное расстояние. – Я думаю, нам стоить оставить обсуждения до тех пор, пока мы не вернемся в наше купе. Мы же не знаем, сколько глаз и ушей стремятся уловить наш разговор.

Я внимательно осмотрел вагон-ресторан. Все присутствовавшие пассажиры казались мне вполне невинными и ничем не примечательными, хотя, и я это понимал, именно так и должен был выглядеть хороший шпион. Даже мы с Холмсом были тому подтверждением: ни один из нас ничем не проявлял ни истинной личности, ни цели поездки.

Когда мы вернулись в купе, я спросил Холмса, действительно ли он считает, что за нами наблюдают. Он предпочел ответить уклончиво:

– Даже не знаю, Уотсон. Но вы же помните, что сказал Майкрофт перед расставанием? – спросил он и уселся перед окном со своей первой на этот день трубкой. Я сел напротив него, приуныв от мысли, что еще один день придется провести в безделии. Я не мог ни читать, ни разговаривать на какие-либо темы, кроме руританского дела. Холмс же был не в настроении разговаривать и, поскольку купил на вокзале в Остенде несколько газет, погрузился в их тщательное изучение.

В Кельн мы прибыли только после полудня. Там нас ожидала пересадка на Голден лайон экспресс. Наш поезд опаздывал из-за работ на железнодорожных путях, и в результате оставалось совсем немного времени, чтобы пройти через весь вокзал и сесть на нужный поезд.

Кельнский вокзал оказался высоким, мрачным и довольно неухоженным зданием, в котором к тому же было немыслимое количество людей. Мы вышли из своего поезда, неся багаж в руках, и пошли сквозь суетящуюся толпу к платформе номер 5, где нас ожидал Голден лайон. Помня, что у нас совсем не много времени, мы продвигались решительно, пока среди гомона толпы, шипения пара из котлов, гудков поездов и криков носильщиков я не услышал нарастающий гул волнения толпы позади нас. Я обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, когда в меня врезался вырвавшийся из толпы крупный молодой нахал. Я покачнулся, а грубиян воспользовался этим, выхватил чемодан из моих рук и пустился наутек.

– Haltet den Dieb![4] – крикнул кто-то из толпы.

Не произнеся ни слова, я и Холмс бросились за молодым воришкой, уже смешавшимся с толпой других пассажиров. После целого дня отдыха и бездействия наши силы были свежи, и мы легко нагнали его. Пока мы неслись друг за другом, люди на нас едва ли обращали внимание.

Я потом вспомнил, что такой вид воровства был весьма распространен в тех местах, впрочем, как и на лондонских вокзалах. Уставший и немного лишенный ориентации путешественник становится легкой добычей опытного молодого налетчика, который к тому же хорошо знает окрестности. Правда, когда мы бежали за воришкой, я больше беспокоился не о том, как вернуть свой багаж, а о том, как бы нам не опоздать на поезд. Потом и я, и даже Холмс пришли к выводу, что погнались за вором, движимые больше простейшим инстинктом, нежели осознанно.

Чем дальше мы отбегали от основных платформ, тем меньше там было людей и проще передвигаться, и мы смогли сделать рывок в попытке догнать молодого грабителя.

Перед тем как направиться в глубь самого дальнего угла вокзала, бандит мельком оглянулся на нас, затем одним прыжком перелетел через ограждение и пропал в сумраке. Мы последовали за ним и оказались в грязной и почти не освещенной зоне, которая, судя по всему, использовалась для погрузки и разгрузки товарных вагонов. По обе стороны платформ, на которые мы выскочили, стояли именно такие вагоны. Вокруг не было ни души. При таком скудном освещении мы не могли видеть вора, но звук удаляющихся шагов позволил нам определить направление движения. Когда нам оставалось до него не более двадцати футов, он резко повернул влево, обегая замерший на путях локомотив и направляясь на узкую платформу, освещенную только тускло-желтыми пятнами света от редких газовых фонарей. Слева от нас нависала тень товарного состава, а справа высилась кирпичная стена. Казалось, воришка намеренно загоняет себя в угол.

Вдруг он сделал нечто совершенно неожиданное. Добежав до середины платформы, он резко остановился и развернулся к нам. Его лицо оказалось в одном из пятен света, и мы увидели, что парень улыбается.

В ту же секунду Холмс схватил меня за руку и дернул в сторону.

– Быстрее, – прошипел он, оттаскивая меня от света, поближе к стене и стоящему возле нее грузовому паллету. Из-под наших ног брызнули в стороны многочисленные крысы. Не говоря ни слова, Холмс указал на то место платформы, где мы только что стояли. Из темноты возле двигателя локомотива медленно появлялись четыре зловещие фигуры, и каждый нес в руках некое подобие дубинки. Зрелище было устрашающим.

– Уотсон, это ловушка!

И тут нам все стало предельно ясно. Кража моего чемодана была всего лишь уловкой, крючком, с помощью которого нас выманили из основной людной части вокзала в этот уединенный уголок. Прямо в руки этой банды, навстречу уготованной нам участи.

Пока эти четверо с угрожающей медлительностью приближались к нам, воришка бросил чемодан и вытащил из-за пояса нож. В это время Холмс наклонился и достал из своей дорожной сумки небольшой предмет.

– Скажите, друг мой, вы сможете справиться с этим парнем и забрать свой чемодан?

– Готов попробовать, – с жаром ответил я.

– Превосходно!

– А что делать с остальными?

Холмс бросил мимолетный взгляд в сторону квартета, продолжающего медленно надвигаться на нас.

– Думаю, с помощью этой маленькой игрушки мне удастся с ними справиться, – и он приоткрыл маленький серый предмет, показавшийся мне знакомым. – Итак, когда я подам знак, вы бросаетесь к парню, хватаете свой чемодан, спрыгиваете с платформы, пробираетесь под сцепкой вагонов и бежите к следующей платформе.

– А как же вы?

– Если нам повезет, я от вас не отстану. Готовы?

– Да.

– Начали!

С пронзительным воплем Холмс бросил дымовую шашку (а это была она) под ноги приближавшейся банде. Она упала примерно в ярде перед ними и взорвалась, обдав их дождем искр и клубами дыма. Я уже бежал к вору за своим чемоданом, когда услышал за спиной их вопли от боли и ужаса. Парень был настолько обескуражен и напуган внезапным поворотом событий, что просто бросил свой нож и кинулся наутек.

Под топот ног и надрывный кашель я схватил чемодан и спрыгнул с края платформы. Там воздух был еще чист, и я сделал глубокий вдох, перед тем как начать поиски буфера. Низко согнувшись, я пробрался под ним, отдышался и проделал все еще раз, прежде чем выбрался на другую платформу.

В этот момент ко мне присоединился Холмс, и спустя еще несколько мгновений мы, слегка взъерошенные после пробежки, но совершенно невредимые после небольшого приключения, без всякого сомнения организованного для нас Синими, уже вернулись на платформу номер 5. Торопясь успеть на пересадку, Холмс весело посмеивался:

– Ох, Уотсон, мы-то с вами были хороши, но те ребята оказались совсем безнадежными.

– Да, только это однозначно свидетельствует о том, что они знают о нашей миссии.

– Согласен, и больше всего меня интересует, как они об этой миссии узнали. Но в этой истории все же есть один приятный момент.

– Какой же?

– Мы заставили их забеспокоиться, и настолько сильно, что они пришли к выводу, что нас следует убрать.

Лично я счел этот факт сомнительным утешением.

Мы едва успели на поезд. Кондуктор уже дул в свисток, предупреждая об отправлении, когда мы вскочили в вагон. А когда мы устроились в купе, Голден лайон уже на всех парах мчался на восток, через Рейн, соединяя наш маршрут с последним его участком.

Вместе с темнотой пришел дождь. Он с яростью набросился на наши окна, пока поезд мчался сквозь ночную мглу.

– Нельзя утверждать, что знаешь, что такое гроза, пока не окажешься в самом центре континентальной грозы, – заметил мой друг, когда далекая вспышка озарила контур горной вершины на горизонте.

Секунду спустя раздался такой раскат грома, что казалось, вздрогнул и покачнулся весь вагон. Ливень шел всю ночь, и только после того, как мы пересели в Дрездене на новый поезд, он стал понемногу затихать.

К границе Руритании мы подъехали еще затемно. Все пассажиры вышли и направились в приграничную таможню, чтобы показать и проштамповать свои бумаги. Пограничники сопроводили нас в несколько обветшалое здание. Пожилой офицер, возглавлявший таможню, был нетороплив и исключительно скрупулезен, что было бы похвально, если бы его усердие не создало очередь из пассажиров, быстро ставших терять терпение. Однако офицер, видимо повидав немало вспышек гнева на своем веку, нисколько ими не смущался, а продолжал выполнять свое дело в выбранном им темпе.

Когда подошла наша очередь, он, казалось, стал еще более внимателен и скрупулезен, исследуя наши документы до последней буквы. Он даже спросил, какова цель нашего визита.

– Пешие путешествия, – не моргнув глазом заявил Холмс.

Затем таможенник взял наши бумаги и к великому неудовольствию ожидавших позади нас господ исчез в комнатушке позади своего кабинета. Когда он снова появился, несколько минут спустя, то знаком пригласил нас обойти стойку и зайти в его кабинет.

Как только за нами закрылась дверь, мы встретились лицом к лицу с худощавым молодым человеком, с чисто выбритого лица которого смотрели пугающие голубые глаза. На нем было черное короткое двубортное пальто с каракулевым воротником. В руках он держал трость с серебряным набалдашником.

– Спасибо, Степан, можешь идти, – сказал он приведшему нас офицеру.

Старик поклонился и вышел. Как только за ним закрылась дверь, молодой незнакомец резко развернулся к нам с протянутой рукой.

– Мистер Хокинс и мистер Мюррей, надо полагать. Или вы предпочтете, чтобы я называл вас мистер Уотсон и мистер Холмс? – и он поклонился.

Мне не понравилось подобное обращение, и я почувствовал, как во мне все напряглось и рука сама потянулась к карману, в котором я хранил револьвер. Холмс не ответил на небрежный вопрос, лишь приподнял бровь, глядя на него.

– Прошу прощения, – снова заговорил незнакомец. – Меня зовут Александр Бьючамп, и я помощник британского посла в Стрельсо. Он послал меня с тем, чтобы я перехватил вас на границе, потому что наша разведка доносит о возможной засаде, которую для вас может устроить граф Руперт прямо на вокзале.

– Мы уже имели удовольствие познакомиться с его гостеприимством в Кельне, – ответил я, испытав облегчение от объяснений и пожав ему руку.

На лице Бьючампа появилось выражение удивления.

– Вот как, на вас уже нападали? Боже всемогущий, я и понятия не имел, что у него такие длинные руки. Хвала небесам, что вы не пострадали.

– Благодарю за заботу, – слегка улыбнулся Холмс. – Итак, сейчас, когда мы с моим другом в ваших руках, что вы собираетесь делать?

– Снаружи ждет экипаж, и на нем мы доберемся до маленькой гостиницы «Кабанья голова», она расположена всего в пяти милях от Стрельсо. Там я снял для вас комнаты… не на ваши настоящие имена, разумеется, – и он позволил себе слегка улыбнуться, прежде чем продолжить: – А чуть позже этим же утром вас навестит сэр Роджер.

– Похоже, вы уже все спланировали.

– Ну что ж, джентльмены, – сказал Бьючамп. – Мы можем выехать сразу же, как только вы будете готовы.

Он вывел нас через запасной выход из здания таможни, и мы вдохнули прохладный воздух рассвета в Руритании. Когда усаживались в маленький, ничем не примечательный экипаж, вокруг еще было слишком темно, чтобы рассматривать пейзажи.

Огромный паровоз подавал нетерпеливые гудки, поторапливая пассажиров и работников таможни, а наш кучер уже тронул лошадей, и мы отправились в «Кабанью голову».

Глава десятая

«Кабанья голова»

По дороге в «Кабанью голову» меня преследовало странное ощущение какой-то неловкости. Александр Бьючамп показался мне приятным серьезным молодым человеком, но в его присутствии мне было неспокойно. Ни я, ни Холмс не понимали, как много он знает о цели нашего визита в Руританию или о похищении Рассендила. Известно ли ему о планах Руперта узурпировать трон? И поскольку выяснить это не представлялось возможным, мы не могли обсудить интересующие нас вопросы ни с ним, ни между собой. Он тоже, в свою очередь, избегал упоминаний о графе Руперте, как и нашей скорой встрече с сэром Роджером, послом Британии в Руритании. Словом, наша беседа была отрывочной и ничего не значащей.

Бьючамп рассказал нам немного о себе. Его мать была уроженкой Руритании, а отец – выходцем из Франции, получившим образование в Великобритании. Холмс мило улыбался этой открытости, но я видел по нему, что, несмотря на вежливый интерес к собеседнику, его мысли витали где-то далеко отсюда.

Изредка прерываемое разговорами, наше двухчасовое путешествие прошло почти в полном молчании. Холмс размышлял, а Бьючамп курил одну за другой манильские сигары. Он предложил их мне и Холмсу, я отказался, Холмс же принял ее, и вскоре наш экипаж наполнился едким дымом.

Постепенно рассвет вступил в свои права, и я смог впервые увидеть руританские пейзажи. Здесь осень уже вовсю правила балом, и деревья радовали глаз ярким убранством, выглядевшим даже царственно в лучах встающего солнца. Наш путь пролегал по тряским сельским дорогам, иногда мало отличавшимся от колеи, проложенной деревенскими повозками, и пробиравшимся сквозь лесные заросли. В какой-то момент мы проезжали по берегу крупного водоема.

– Это озеро Тойфель, – сказал Бьючамп. – Легенда гласит, что на дне живет брат дьявола, и настанет день, когда он восстанет и затопит всю нашу страну. – Он тихо рассмеялся. – Некоторые крестьяне настолько в это верят, что, несмотря на то что здесь водится масса рыб, а таких больших карпов, как здесь, вы никогда и нигде не увидите, к этому озеру и близко не подходят. У старого короля здесь был рыбачий домик, но с тех пор как он умер, боюсь, все пришло в запустение.

Холмс оживился и стал вглядываться в длинную полоску воды, окруженную со всех сторон лесом, с видневшимся на дальней кромке воды небольшим строением, о котором, судя по всему, только что и упомянул Бьючамп.

– Это, как я понимаю, и есть Зендский лес?

– Да, – ответил наш провожатый. – А позади него стоит крепость.

Холмс продолжал любоваться озером до тех пор, пока оно не скрылось за деревьями.

Около семи утра мы поднялись на вершину холма. На самой верхней его части располагалось выбеленное здание, местами поросшее плющом. Табличка, висящая на стене, гласила, что мы прибыли на место назначения: «Кабанья голова». Подъехав поближе, мы поняли, почему именно это место было выбрано в качестве тайного убежища: поблизости, пока хватало взгляда, не было ни одного строения. Внизу же сквозь туманную дымку был виден город Стрельсо. Его купола и шпили соборов светились красными отблесками утреннего солнца.

Пока мы выбирались из экипажа, распахнулась грубая деревянная дверь дома и навстречу нам вышел человек с красноватым лицом и в белом переднике. Он направился прямо к нам для приветствия.

– Это Густав, хозяин гостиницы, – быстро проговорил Бьючамп. – Он знает о вас только то, что вы очень важные гости.

Нас бурно поприветствовали и проводили в гостиницу, воздух в которой был странно холодным и застоявшимся. Кучер под присмотром Бьючампа принес наш багаж, и затем тот велел Густаву сопроводить нас в наши комнаты. Улыбаясь и жестикулируя, он проводил нас до большой лестницы в самом центре гостиницы, которая выходила на своеобразный балкон для музыкантов, а оттуда – в простые, но уютные жилые комнаты. Там был уже накрыт завтрак с холодным мясом и сырами. В камине с трудом разгорался только что разожженный огонь.

Густав поспешил на кухню за нашим кофе, а мы скинули пальто и присели за стол.

– Сейчас пятнадцать минут восьмого, – объявил Бьючамп, взглянув на часы. – Посол будет здесь в течение часа.

Завтрак оказался довольно приятным, хотя в это время суток мне по душе другие блюда. Однако кофе был обжигающе горячим, и это тепло оказало на нас живительное действие. После завтрака мы закурили: Холмс и я достали трубки, Бьючамп же – неизменные сигары. По его просьбе я поведал ему всю историю о наших приключениях на железнодорожной станции в Кельне, в то время как Холмс сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, будто размышляя. Бьючамп слушал очень внимательно, не отводя от меня пристального взгляда своих голубых глаз. Когда рассказ был окончен, он восхитился присутствием духа Холмса.

– Удивительная история, доктор Уотсон! Разумеется, я понимаю, что с моей стороны было бы самонадеянно спрашивать, почему граф Руперт так страстно желает вашей смерти. Да, с тех пор как граф вернулся ко двору, он успел нажить себе множество врагов, особенно при самом дворе. Ходит масса слухов о том, что он безжалостен и жаждет власти, но до этого дня я и не осознавал, что его влияние распространилось и за границы Руритании. Теперь же, когда ваша история подтверждает этот факт, можно предположить и то, что граф Руперт некоторым образом имел отношение и к убийству полковника Сапта в Лондоне.

Не успел я ответить, как Холмс подался вперед и заговорил:

– Разумеется, предположить можно все, что вам будет угодно. Но скажите мне, Бьючамп, если мы вернемся к более важным темам, где еще, кроме замка в Зенде, у графа Руперта есть тайные убежища?

– О, я этого не знаю.

– И что, даже слухов не слышали о том, где они могут быть?

Бьючамп покачал головой:

– Да нет, ничего такого не припоминаю.

Холмс встал и подошел к окну, открыл его, глубоко вдохнул свежий утренний воздух и лишь потом вернулся к месту, где сидел Бьючамп.

– Какая жалость, – произнес он с грустью. – Я ведь и правда думал, что правая рука графа Руперта должна была пользоваться достаточным доверием, чтобы располагать подобной информацией о своем хозяине. Особенно такой близкий ему человек, как вы, барон Гольштейн.

Бьючамп вскочил, его рука метнулась к внутреннему карману пиджака, но Холмс оказался проворнее его. Одним мимолетным движением он подскочил к молодому человеку и нанес ему сокрушительный апперкот в челюсть. Тот безмолвно упал прямо в кресло, без чувств.

– Что происходит?! – воскликнул я в недоумении.

– Ничего особенного, я просто не дал ему применить оружие, – ответил Холмс, нагибаясь и вытаскивая из кармана Бьючампа маленький пистолет «дерринджер». – Крайне ненадежное оружие с неприятной особенностью заедать в самый ответственный момент, к тому же у него такая объемная кобура, что ее нигде толком и не спрячешь, она везде будет оттопыривать платье.

– Так Бьючамп нам враг?

– Этот человек, – Холмс кивнул на распростертую перед нами фигуру, – барон Генрих Гольштейн, до недавнего прошлого кавалерист и один из самых доверенных приближенных лиц графа Руперта. Да, и это он убил полковника Сапта.

– Что?! – Я не сдержал вскрика. – Вы в этом уверены?

– Помните имя Гольштейн?

– Ну конечно! Его упоминал на вилле на Бардетт-роуд Клетчатая Кепка.

– Именно. И похититель, который навестил лорда Бурлесдонского, имел при себе ящичек с сигарами с инициалами «Г. Г.». И курил он манильские сигары, как и наш новый знакомый, как и убийца полковника Сапта. Если вы помните, я обратил ваше внимание на то, что после содеянного убийца не отказал себе в удовольствии покурить на месте преступления. Пепел, который он там оставил, имеет исключительные отличительные особенности, и я легко его узнал. В номере Сапта в пепельнице я нашел еще и обгоревшую спичку, с помощью которой убийца прикуривал сигару. Спичка была поломана на две части. Бьючамп продемонстрировал нам ту же самую своеобразную привычку переламывания спички после того, как он ей воспользовался. Даже когда он давал мне прикурить в экипаже, то переломил спичку, которую подносил мне, и лишь потом выбросил в окно. А на коробке с сигарами, которые он мне предлагал, был заклеен правый уголок, явно для того, чтобы скрыть выгравированные на ней инициалы. Именно они и направили мои поиски на Бейкер-стрит, когда я и обнаружил человека по имени Генрих Гольштейн, отпрыска древнейшего руританского рода Гольштейнов, не самого знатного, но тем не менее известного при дворе. До недавнего времени Гольштейн служил в королевской кавалерии, а три года назад уволился при довольно сомнительных обстоятельствах.

Холмс протянул руку и вытащил из кармана Гольштейна коробку для сигар. Когда он снял черную ленту, то под ней, как он и предполагал, открылись инициалы «Г. Г.».

– Лента скрыла инициалы, но не смогла скрыть фамильного герба, вот смотрите, – и Холмс указал на противоположный угол коробки, где виднелось изображение орла, устроившегося на скипетре. – Вот это – фамильный герб Гольштейнов.

– И всю эту информацию вы собрали еще до отъезда из Британии? – потрясенно спросил я.

– Да. Но мои подозрения о том, что мы имеем дело с вражеским агентом, были подкреплены еще двумя его оплошностями. Он назвал смерть Сапта убийством, а тот факт, что он был убит, стал известен только людям, напрямую связанным с его смертью, потому что в газетах она была объявлена естественной, результатом сердечного приступа.

– В чем же еще ошибся Гольштейн?

– Посмотрите на его трость, Уотсон, – сказал Холмс, передавая мне изящную вещицу с серебряным набалдашником.

Я внимательно ее осмотрел, но не смог заметить ничего подозрительного, о чем ему и сказал.

– Посмотрите внимательнее на серебряный набалдашник, на то, чем он украшен.

– Тонкая работа, украшение в виде цветка.

– А какого цветка?

– О! – не сдержался я. – Так это синяя дубница!

– Именно.

– Вот ведь наглец!

– Действительно наглец. Его самонадеянность не позволила ему даже заподозрить, что подобные мелочи могут быть кем-то замечены и могут привести к соответствующим выводам.

Но не успел мой друг продолжить, как раздался громкий стук в дверь. Мы обменялись встревоженными взглядами.

– Скорее, Уотсон, – тихо сказал Холмс. – Встаньте перед Гольштейном так, чтобы его не было видно от дверей, и сделайте вид, что разговариваете с ним.

Я сделал так, как он мне велел, в то время как сам Холмс пошел открывать дверь. На пороге стоял Густав.

– Сейчас мы заняты беседой на исключительно важные темы, которые намерены сохранить в тайне. Извольте зайти позже, – приказал ему Холмс.

Красное лицо Густава, и без того утратившее большую часть своего дружелюбия, выразило напряженное недоверие, когда он попытался заглянуть поверх плеча Холмса в комнату, где я вел оживленную беседу с Гольштейном. Он колебался и все не уходил, и в тот самый момент Гольштейн заворочался и тихо застонал. Густав замер, услышав этот звук, и стал напирать на Холмса, чтобы лучше разглядеть происходящее в комнате. Гольштейн снова застонал.

– Я с вами полностью согласен, – тут же громко сказал я, будто бы отвечая на его слова, и дружески похлопал по плечу, демонстрируя полное согласие. Потом я тоже обернулся к Густаву, стараясь по-прежнему скрыть от него Гольштейна, и бросил: – И правда, оставьте нас. Нам еще многое предстоит обсудить.

Густав нехотя подчинился.

Как только дверь за ним закрылась, глаза Гольштейна открылись, и он пришел в сознание. Он вцепился в подлокотники кресла, чтобы подняться, и рот его уже было открылся, чтобы позвать на помощь, но не успел он произнести и звука, как я нанес ему сильнейший удар в челюсть, отправив его обратно в нокдаун и в уже обжитое им кресло, снова без чувств.

– Великолепно, Уотсон, – сказал Холмс. – По крайней мере, его попытка позвать на помощь подтверждает мои подозрения о том, что в доме у него есть друзья, которые нам враги. Следовательно, у нас осталось совсем немного времени, пока они не предприняли каких-либо действий. Помогите мне связать его и вставить ему кляп.

Мы быстро соорудили кляп из столовой салфетки, разорвали простыни на веревки и крепко привязали Гольштейна к креслу.

– Что будем делать дальше? – спросил я.

– Мы должны выбраться отсюда. Раз уж не можем выйти с тем же достоинством, с которым пришли, и через тот же вход, – он подошел к окну, – то выйдем отсюда.

Я подошел к нему и тоже выглянул в окно. От дворика перед конюшней нас отделяло добрых двадцать пять футов. Холмс указал на плющ, очень кстати росший на стене слева от окна.

– Мы воспользуемся им как лестницей, – сказал Холмс. – Только, боюсь, нам придется оставить здесь чемоданы, иначе они задержат нас в пути. Но вот свой саквояж я возьму с собой, там слишком много полезных предметов, которые нам могут пригодиться во время пребывания на гостеприимной земле Руритании.

– И что же, у нас не будет больше дымовых шашек? – усмехнулся я.

– Ну что вы, это наш фирменный знак, Уотсон!

Мы стали быстро и тихо готовиться к бегству. Холмс спустился первым. С удивительной ловкостью он вцепился в плющ и безо всяких усилий достиг земли. Оказавшись внизу, он поманил меня за собой, но я сперва сбросил его саквояж, который тот легко поймал.

Поскольку я был крупнее, чем мой друг, плющ не остался ко мне таким же терпимым, как к Холмсу. Не успел я добраться до земли, как он оторвался от стены, и мне пришлось прыгать.

Мы поспешили к обветшалой конюшне, которая стояла в дальней части двора. Удача была на нашей стороне, и мы нашли двух лошадей, медленно пережевывавших сено из кормушки. Хоть они и выглядели неухоженными и не отличались особой статью, для нас они были настоящим спасением. Быстро осмотрев все вокруг, мы нашли сносную упряжь и пару старинных седел и подготовили лошадей к выезду. Однако садиться на них прямо во дворе мы не стали, а вывели их почти к самой дороге.

– Ну что, Уотсон, готовы к скачке? – спросил Холмс, поблескивая глазами.

– О да, я готов ко всему, что могут выдать эти старые клячи, – ответил я, не ожидая прыти от наших скакунов.

Холмс указал на подножье холма.

– Едем в Стрельсо, искать резиденцию британского посла.

Мы пустили лошадей вскачь и вскоре поняли, что их внешний вид был весьма обманчив. То ли они были благодарны за возможность размяться, то ли мои познания о лошадях были еще скуднее, чем я думал, но эти четвероногие бестии летели как птицы над дорогой.

Когда мы спустились с холма и местность выровнялась, Холмс неожиданно резко сделал знак остановиться.

– В чем дело?

Он поднял руку и указал на дорогу впереди нас.

– Видите вон то облако пыли перед нами?

– Да.

– Сюда едут всадники, и на очень большой скорости. Было бы забавно после всех наших усилий, предпринятых к бегству, попасть прямо в руки шайки Синих.

– Вы думаете, это Синие?

– Скорее всего. Как раз направляются в «Кабанью голову», чтобы забрать оттуда двоих захваченных врасплох джентльменов. Я бы настоятельно рекомендовал нам спешиться и пожертвовать нашим видом в пользу спасения. Мы должны спрятаться вон за теми кустами и подождать, пока всадники проедут мимо, кем бы они ни оказались.

Мы сделали так, как предложил Холмс, и спустя несколько мгновений услышали топот копыт. Мы подползли к дороге, чтобы рассмотреть ехавших.

Всадников было восемь, и я испытал странный восторг, увидав их вблизи, наряженных в синюю униформу. Но моим вниманием безраздельно завладел их предводитель, скакавший немного впереди всех остальных. Он держал спину неестественно прямо, его шляпа военного образца была лихо сдвинута набок, а под ней красовалось жесткое лицо с тонкими губами, сжатыми в холодную ухмылку, и колючими, злыми глазами.

– А вот это и есть граф Руперт Хентзосский, – прошептал Шерлок Холмс.

Глава одиннадцатая

Руперт Хентзосский

Все в Стрельсо выдавало его средневековое прошлое. Сложно было сказать, что именно накладывало отпечаток времени: то ли древняя архитектура, то ли узкие мощеные улочки. Даже суетливый XIX век оказался почти бессилен что-либо изменить здесь. Мы въехали в ворота столицы около восьми часов утра и сразу же испытали потрясение от удивительной причудливости окружения: деревянные домики, которые, казалось, нависали над улицей, чтобы приветствовать друг друга, или опирались на соседа, либо солидные каменные дома, украшенные резьбой, и совершенно не тронутые дымной копотью и смогом, злейшими врагами строений в Лондоне.

Несмотря на ранний час, город уже бодрствовал и активно приветствовал новый день. Мы с другом легко смешались с потоком горожан, направлявшихся по своим делам. Лошадей мы оставили в платной конюшне; они заслужили передышку и торбу с сеном. Конюх показал нам, как добраться до Фридрихштрассе, места расположения британского посольства. Однако, невзирая на все преграды, нам хватило пятнадцати минут, чтобы добраться до крыльца симпатичного небольшого здания.

Холмс передал свою визитку лакею, открывшему нам дверь. Нас проводили в холл и попросили подождать, пока хозяину передадут известие о нашем присутствии. Лакея не было всего лишь несколько минут, и он тут же вернулся, чтобы сопроводить нас в кабинет посла. Это была элегантно обставленная комната с красными бархатными гардинами, китайскими коврами на полах, золочеными стульями и огромной хрустальной люстрой, сверкающей в утреннем свете. Там, за большим столом, стоя, нас ожидал невысокий лысеющий человек с роскошными бакенбардами.

– Джентльмены! Джентльмены! – воскликнул он и поспешил нам навстречу с дружескими рукопожатиями. – Прошу вас, присаживайтесь. – Он указал на кресла возле камина.

Холмс взял из кармана пальто письмо Майкрофта и передал его сэру Роджеру, который сидел напротив него и смотрел на полученный документ с явным безразличием.

– Должен признаться, джентльмены, я в смятении, – он нервно закашлялся. – Вы должны понимать, что обычно мои обязанности здесь, в Стрельсо, имеют исключительно дипломатический характер и в определенной мере они весьма однообразны. А тут заговоры, шпионы, пропавшие агенты и прочее… это совершенно выходит за пределы моей компетенции.

Холмс сочувственно улыбнулся, но глаза его остались совершенно холодными.

– Так-так, – тем временем продолжил наш хозяин, – вы оба не кажетесь утомленными долгим путешествием. Не расскажете ли, что задержало вас в пути?

– Истории у нас Уотсон мастер рассказывать, – довольно резко ответил Холмс.

– Ах да, – ничуть не смутился сэр Роджер и сосредоточил все внимание на мне, в ожидании приподняв брови.

Я быстро поведал ему о наших приключениях, начиная с беготни на кельнском вокзале и заканчивая нашим отбытием незамеченными из «Кабаньей головы». И пока я говорил, Холмс нетерпеливо мерил комнату шагами, и на лице его застыло раздраженное выражение.

– Боже мой, – сказал посол, когда я закончил свое повествование. – Какая невероятная история! А вы уверены в том, что за этими безобразиями стоит граф Руперт?

– Абсолютно, – холодно отрезал Холмс.

– Неужели?! Я, конечно, знал, что этот человек доставляет королю немало хлопот, но даже представить себе не мог, что все так серьезно. Однако после получения крайне загадочной телеграммы от мистера Майкрофта Холмса этим утром я лично отправился на станцию, чтобы встретить Голден лайон. А когда вас там не оказалось, я заподозрил худшее. – Он провел рукой по лбу. – Я понимаю, что сейчас еще слишком рано, но в связи со всеми этими расстройствами я бы не отказался от глотка бренди. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне, и мы обсудим, чем именно я могу вам помочь. А пока прошу меня простить, – с этими словами он поднялся и поспешил прочь из комнаты.

Лицо Холмса было холодным и каменно неподвижным.

– В чем дело, Холмс? Вы вели себя исключительно странно с первой минуты, как мы оказались в этом доме. Да и с сэром Роджером вы были довольно грубы.

– Здесь что-то не так, Уотсон. Не могу понять, что именно, но здесь определенно что-то не так.

– Только не говорите мне, что вы стали доверять своей интуиции больше, чем здравому смыслу.

– Ни в коем случае! О том, что здесь не все в порядке, говорит мне мой разум, а не чувства. Однако мысли слишком неопределенные, и пока причина для их возникновения мне не ясна. – Он зажмурился и стал тереть брови.

Открылась дверь, и в нее вошел сэр Роджер Джонсон, неся в руках серебряный поднос с тремя бокалами для бренди и бутылкой. Подойдя, он все поставил на столик.

– Это руританский бренди из винограда, выращенного на виноградниках Зенды, и изготовленный там же. Он обладает прекрасным, уникальным вкусом и чудесно освежает.

Сэр Роджер налил нам щедрые порции напитка.

– Итак, джентльмены, будем надеяться, что ваша миссия больше не встретит на своем пути никаких препятствий.

Я сделал большой глоток и почувствовал, как жгучая жидкость спускается по горлу. Холмс, сделавший то же самое, внезапно резко вскрикнул и бросил свой бокал на пол.

– Стойте, Уотсон, – прокричал он, выбивая бокал у меня из рук.

– В чем дело?

– Я так и знал, что здесь что-то нечисто! – сказал он. – Все дело в новых ботинках!..

Но его слова уже звучали глухо, словно издалека, а яркие цвета и блеск комнаты, в которой мы находились, стали неотвратимо меркнуть. Красный оттенок штор смешался с кремовыми тонами стен, и пол, которому пристало бы находиться под ногами, с подозрительной скоростью приближался к моему лицу. И в последнюю секунду перед тем, как на меня навалилась тьма, я понял, что меня отравили.

Я вздрогнул и очнулся. Внезапное ощущение ледяной воды на моем лице заставило меня сделать судорожный вдох. Я с огромной скоростью вылетел из темного тоннеля снова в сознание. Постепенно ко мне вернулось и зрение, и я смог осмотреться: я больше не находился в роскошном кабинете посла Британии. Новое окружение было значительно темнее и скромнее. Стены, обитые темными дубовыми панелями, были украшены всевозможными звериными головами и старинным оружием. Сквозь два небольших окна слева от меня просачивался розоватый вечерний свет. Кроме него комнату освещали пара масляных ламп да пылающий огонь в камине из грубого камня.

Я потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок и стряхнуть с лица холодные капли. Оказалось, что я был привязан к резному деревянному креслу, как и мой друг, Шерлок Холмс, которого тоже только что подвергли холодному обливанию. Источником и причиной сего удовольствия оказался сэр Роджер Джонсон, который и стоял подле нас, все еще сжимая в руках ведро, с которого капала вода. Его черты я без труда распознал в мерцающем свете огня из камина.

Однако меня больше интересовали двое других присутствующих в этой комнате. Они молча стояли рядом, наблюдая за мной и моим другом с некоторым язвительным весельем. В одной фигуре с неестественно напряженной спиной я узнал барона Гольштейна, потому что чуть светящийся огонек его манильской сигары помог мне рассмотреть его лицо. Тут третья фигура немного выдвинулась из тени, и, хоть я и видел его один раз и мельком, я не смог не узнать это жесткое лицо, которое могло принадлежать только одному человеку, графу Руперту Хентзосскому.

– Я так рад, что вы пришли в себя, джентльмены, – мягко произнес он. – Добро пожаловать в королевский охотничий домик. К сожалению, сам его королевское величество король Рудольф не может поприветствовать вас здесь лично. Боюсь, он не в самой лучшей физической форме, – тут он коротко и злобно рассмеялся. – Однако его отсутствие мало что может изменить, поскольку очень скоро моим станет не только этот домик, как вы понимаете, но и все имущество, владения, титулы и парадные платья короля, включая трон, разумеется. – Он буквально светился злорадным торжеством, в его глазах горел фанатический огонек, который я уже видел ранее в лицах других наших противников. – Полагаю, вам будет приятно знать, что моему восхождению на трон способствует ваш согражданин, подданный Великобритании, мистер Рассендил.

Холмс сохранял молчание, и его замершее лицо не выдавало никаких эмоций. Отсутствие должной реакции разозлило графа Руперта, и улыбка постепенно сошла с его губ.

– Вы доставили мне достаточно хлопот, мистер Холмс, – продолжил граф, указывая затянутым в перчатку пальцем на моего друга. – Вы вмешались в ход моей лондонской операции, принеся смерть троим моим верным агентам, вы выскользнули из моей сети в Кельне и даже ухитрились избежать когтей нашего барона.

При этих словах Гольштейн холодно глянул на Холмса, и в его напряженных чертах читалась явная злость.

– Однако я нахожу забавным тот факт, – продолжил граф Руперт, – что поймать вас удалось именно в вашем посольстве.

Я больше не мог молчать, слушая, как этот подлец оскорбляет нас, да еще в таком непозволительном тоне. Я отчаянно дернулся, стараясь ослабить путы, но не преуспел.

– И в этом вам помог еще один негодяй и предатель, – бросил я ему в лицо.

– Напротив, доктор Уотсон, – мягко возразил граф Руперт. – Сэр Роджер просто достаточно умен, чтобы почувствовать, где его выгода.

Я с ненавистью посмотрел на отступника, но тот старательно избегал моего взгляда.

– О, не будьте так строги к сэру Роджеру! – произнес граф нараспев. – Одинокий, заскучавший человек, на долгие годы застрявший в чужой стране и совершенно не знающий, чем себя занять! Ему было необходимо немного развлечься, немного украсить свою жизнь. А деньги и власть всегда помогали склонить человека на нужную сторону.

– Они к тому же помогают подкупать и особенно эффективны в оказании влияния на тех, кто лишен чести и собственной головы на плечах, – заметил Холмс.

– О, мистер Холмс, я так рад, что вы присоединились к нашей ничтожной беседе! Конечно же я читал о ваших выдающихся способностях и искренне горжусь, что вы сочли необходимым проделать весь этот нелегкий путь из Лондона, чтобы я мог с вами попрощаться.

Холмс позволили себе чуть заметную улыбку.

– Я был бы никуда не годным сыщиком, если бы позволил такой посредственности, как вы, положить конец моей карьере. Умы не в пример значительнее уже пытались это сделать и, как видите, не преуспели.

Граф Хентзосский рассмеялся.

– Какая бравада! Связан, как цыпленок, а все равно верит в то, что на коне! Классическое заблуждение оптимиста перед лицом реальности. Как я узнал, это типичная английская слабость, которой все заражаются в играх на полях Итона, не так ли, сэр Роджер?

Маленькому предателю было явно не по себе.

– Давайте уже с этим покончим. Убьем, и с концами, – выпалил он.

– Видите, как нетерпеливо жаждет он вашей смерти, джентльмены? Никак не может дождаться вида пролитой крови, – граф Руперт буквально сиял от удовольствия.

– Он хочет избавиться от нас, потому что мы напоминаем о его предательстве, а толкает его на это подлая натура, – огрызнулся я.

Мои слова вызвали искру ярости в глазах сэра Роджера, и он с рычанием метнулся было ко мне, намереваясь ударить, но граф остановил его.

– Всему свое время. Не один вы желаете уничтожить наших врагов. Барон тоже хочет видеть, как эти двое поплатятся за свое вмешательство.

Барон наблюдал за нами сквозь полусомкнутые веки и при этих словах выдохнул в нашу сторону клуб дыма.

– У меня до сих пор немного саднит скула, – произнес он. – Но я не в обиде. Смерть будет достаточным наказанием для вас.

Граф Руперт усмехнулся, глядя на своего сообщника. И лишь потом перевел издевательский взгляд на меня и Холмса.

– Ну что ж, мистер Холмс и доктор Уотсон, боюсь, пришло время нам расстаться. Я должен ехать, но, как вы и сами видите, я оставляю вас в надежных руках. К сожалению, многие мои дела не терпят отлагательств, особенно те из них, что связаны с приездом короля Богемии, а это произойдет уже через два дня, так что остаться с вами я никак не могу, вы уж меня простите!

– Граф Руперт! – с усилием произнес Холмс. – Я бы хотел вам кое-что сказать, пока вы еще не ушли.

Граф сначала выглядел слегка озадаченным, затем широко улыбнулся.

– Это будет ваше предсмертное желание? – Он запрокинул голову и зашелся рычащим хохотом. – Записывайте, барон, мы потом вырежем их на его могильном камне.

Но этот выпад, казалось, нисколько не задел Холмса.

– Ну что ж, детектив, что вы такого можете мне сказать? – наконец снова заговорил граф Хентзосский, когда его веселье немного улеглось.

– Кое-что, о чем вам следует подумать, граф. Если вы сейчас присвоите корону, насколько надежно будет ваше положение? Ваши собственные действия покажут пример того, как можно узурпировать власть, и за вами последуют другие. Вот даже Гольштейн, как долго, по-вашему, ему захочется выполнять ваши поручения? «Любовь плохих друзей рождает страх»[5], – как сказал классик, особенно это касается подобных ситуаций. Вам придется все время быть на чеку, не доверять ни одной живой душе. И помните, в мире всегда найдутся сторонники династии Элфбергов, которым достанет терпения ждать своего шанса, чтобы вернуть то, что по праву принадлежит им. Остановите это безумие сейчас, пока не поздно. Потом уже ничего не исправить.

– Славная речь, мистер Холмс. Однако вы, похоже, не понимаете, что я не могу противиться своей судьбе. Я был рожден, чтобы править, чтобы носить корону моей страны. Рудольф был слабым и бесполезным королем, и Руритания взывает ко мне. Я не могу игнорировать этот призыв. – С этими словами Руперт Хентзосский покинул комнату.

Мгновения спустя мы услышали топот копыт, уносящийся прочь.

Какое-то время в комнате висела мертвая тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.

Первым ожил барон Гольштейн. Он бросил в огонь свою сигару и повернулся к Холмсу.

– А теперь настало время нам немного развлечься, – объявил он.

Его лицо утратило юношеский пыл, который мы видели по дороге в «Кабанью голову», и превратилось в мертвую зловещую маску.

Сэру Роджеру по-прежнему было не по себе. Я был уверен, что этот человек только сейчас стал понимать весь смысл своего предательства. Посулы денег и власти скрыли от него пугающую реальность происходящего. Казалось, он так до конца и не понимал, какого рода кровопролитие повлечет за собой его поступок.

– Скажите, что вы с этого имеете? – обратился я к нему. – Тридцать серебреников? Неужели вы считаете, что наши смерти будут легко восприняты в Англии? Сюда приедут другие, чтобы провести расследование. Вы и их убьете?

В красноватом свете пламени было видно, как исказилось беспокойством лицо Джонсона.

– Давайте же покончим с этим, – зашипел он на Гольштейна.

– Не теряйте терпения, друг мой, это всего лишь отчаянный вопль утратившего надежду, – и с этими словами Гольштейн взял кочергу и сунул ее в самую жаркую часть пламени. – Посмотрим, сколько присутствия духа сохранят эти джентльмены, когда я с ними закончу.

Сэр Роджер резко втянул в себя воздух.

– Что вы собираетесь с ними делать? – спросил он прерывающимся голосом.

Гольштейн коснулся подбородка.

– Они оставили отметину на мне, и я намерен вернуть им их знак внимания.

– Видите ли, Уотсон, – любезно пояснил мне мой друг, – несмотря на слухи об эволюции, некоторые из местных жителей по-прежнему остались на уровне развития неандертальцев.

Я понимал, что он делает эти провокационные заявления, чтобы выиграть время. Пока он говорил, его руки не переставая пытались избавиться от пут. Однако, судя по всему, его попытки были далеки от успеха.

Гольштейн лишь усмехнулся в ответ на эти слова. Вытащив раскаленную кочергу из пламени, он поднес ее горящий пульсирующим светом наконечник к лицу, которое сразу же озарилось янтарным светом.

– Ну-с, мистер Холмс, где же мы поставим вам отметину? – спросил он, медленно надвигаясь на моего друга.

Глава двенадцатая

Королева Флавия

Стоило Гольштейну сделать шаг по направлению к Шерлоку Холмсу, как события стали развиваться с пугающей быстротой. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, образы сменяются в моей памяти подобно какому-то чудовищному калейдоскопу.

Пока барон собирался заклеймить лицо моего друга раскаленной кочергой, дверь в нашу комнату внезапно распахнулась. И барон, и сэр Роджер развернулись на шум, чтобы увидеть, как в дверном проеме появилась фигура крепкого мужчины в военной форме. В руках у него был меч.

Не говоря ни слова, новоприбывший метнулся в комнату навстречу Гольштейну, который, защищаясь от надвигающейся опасности, выставил кочергу навстречу незнакомцу. Кочерга попала мужчине по руке, и на мгновение мы почувствовали резкий запах горелой ткани. Затем кочерга полетела на пол, оставляя метки на деревянных досках. Незнакомец остался невредимым, но его секундное замешательство позволило Гольштейну схватить одну из шпаг, украшавших стену.

Сэр Роджер съежился в углу возле камина, наблюдая за тем, как мужчины скрестили свое оружие.

Мы беспомощно наблюдали за тем, как сражались бойцы, оба явно искусно владевшие своим оружием, и пытались освободиться от своих пут. Постепенно мои узлы стали ослабевать, и рукам стало немного легче. В своих яростных попытках освободиться я чуть не уронил кресло, к которому был привязан, и как только маленький англичанин заметил это, либо страх, либо извращенная отвага толкнули его вперед. Он схватил полено из подставки возле камина и двинулся ко мне. Но стоило ему подойти поближе, как Холмс мощным движением выбросил вперед ноги и сбил мерзавца на пол, заставив того растянуться в полный рост. Затем Холмс, все еще привязанный к тяжелому креслу, с трудом подтащил его к камину. Он развернулся и стал бить креслом о край каменной кладки. Ему пришлось нанести всего несколько ударов, и массивное кресло со стоном развалилось на части.

Руки Холмса наконец освободились. К этому времени сэр Роджер неуклюже поднимался на ноги, но теперь Холмс был способен нанести предателю полновесный удар. С пронзительным криком коротышка отлетел назад, попав между двумя сражающимися как раз в тот момент, когда Гольштейн делал колющий выпад своей шпагой. Удар пришелся растерянному предателю прямо под сердце, и, жалобно возопив и схватившись за грудь, тот упал на пол.

Неожиданный поворот событий отвлек Гольштейна, и его противник смог нанести колющий удар ему в руку. Барон отпрянул со вскриком, увидел, что на рукаве показалась кровь, возопил на этот раз от ярости и бросился на противника. Этот шаг был продиктован скорее злостью, нежели мастерством ведения боя, и его несвоевременность позволила сделать Гольштейна легкой мишенью для оружия незнакомца. С каждым пропущенным ударом барон вскрикивал от боли, пока не оступился и не упал на кресло. Противник неотвратимо наступал.

Теперь движения барона стали размашистыми и беспорядочными, поэтому незнакомец с легкостью их парировал. Наконец с диким криком Гольштейн бросился в атаку, его противник же просто сделал шаг в сторону, пропуская шпагу барона вперед, и нанес удар в его незащищенный корпус.

Лицо барона исказилось мукой, глаза закатились, а с губ срывались лишь клокочущие стоны. Он ударился о стену. Его противник быстро приблизился и с пронзительным криком вонзил свое оружие ему в грудь. В короткой агонии голова Гольштейна дернулась вверх, глаза, подернувшиеся дымкой боли, взглянули прямо на нас, но чудовищная, исковерканная усмешка так и не покинула его рта.

– Прощайте, – прохрипел он. – Прощайте, честолюбивые мечты.

Он сделал пару шагов, все еще сжимая шпагу, и опустился на колени. Коротко и зло рассмеявшись, несмотря на появившуюся на губах кровь, барон упал ниц всего в двух шагах от своего партнера по заговору.

В комнате снова повисло молчание, и никто не двигался с места. Казалось, Холмс, я и незнакомец позировали для немыслимой живой картинки. Первым молчание нарушил наш незнакомец.

– Я Фриц фон Тарленхайм, нахожусь на службе у его королевского величества короля Рудольфа Пятого, – он щелкнул каблуками и слегка поклонился.

– А мы ваши союзники, – ответил Холмс, протягивая ему руку для пожатия.

– Это я уже понял, иначе вы не были бы пленниками графа Руперта.

– Я Шерлок Холмс.

– Английский детектив?

Холмс кивнул в подтверждение.

Тарленхайм снова схватил Холмса за руку и с энтузиазмом сжал ее.

– Очень рад знакомству, сэр. Разумеется, я читал о ваших гениальных расследованиях.

– А я все еще связан, если это кому-то интересно, – сказал я не без некоторого раздражения.

Холмс и Тарленхайм усмехнулись, и мой друг быстро меня освободил.

– А это мой друг и биограф, доктор Джон Уотсон, – представил он меня, как только я освободился и пожал руку нашему новому знакомому. – Мы прибыли сюда, в Руританию, по поручению, данному нам вашим знакомым, полковником Саптом. Он нашел нас в Лондоне и попросил найти Рудольфа Рассендила. Его след и привел нас в Стрельсо.

– Рассендил здесь, в Стрельсо?

– Не могу сказать точно, держат ли его в столице, он совершенно точно находится в Руритании.

Тарленхайм выглядел озадаченным и встревоженным.

– Может быть, мистер Холмс, вы расскажете мне всю историю?

И вот под пляшущие языки пламени со всей краткостью и точностью, на которые был способен гений Шерлока Холмса, мой друг поведал всю историю, начиная с визита полковника Сапта на Бейкер-стрит и заканчивая нашим отравлением в британском посольстве. Когда рассказ Холмса дошел до убийства полковника, Тарленхайм мучительно застонал, и его кулак врезался в боковую стену камина.

– Руперт заплатит за это собственной кровью, – поклялся он. – Небо мне свидетель, я отомщу, даже если мне придется пожертвовать собственной жизнью!

Несколько мгновений наш спаситель усмирял чувства, затем он совладал с собой и попросил Холмса продолжать. Когда рассказ был закончен, Тарленхайм облокотился о каминную стойку и стал задумчиво смотреть на тлеющие угли.

– Дела обстоят гораздо хуже, чем я предполагал, – сказал он наконец. – Я-то думал, что нам известны все тайные задумки и операции графа Руперта и Синих. Выходит, я ошибался. Однако могу вас заверить, что Рассендила держат не в замке Зенды и не в «Кабаньей голове» или основном гарнизоне Синих, замке Беренштейна. У нас все эти места находятся под круглосуточным наблюдением, как и этот охотничий домик.

Он отвернулся от огня и встретился с нами глазами. Это был крепкий, небольшого роста человек с приятным лицом, которое украшали роскошные усы и внимательные карие глаза.

– Последнее время Руперт полюбил проводить здесь ночные собрания. Конечно, это удобно, потому что король тут больше не бывает, да и Руперту приятно бывать на месте его триумфа. Ведь именно в охотничьем домике ему удалось опоить короля и похитить его в день коронации. Я лишь на прошлой неделе приказал наблюдать за этим местом из лесного укрытия. – Его лицо немного расслабилось. – Вы обязаны своим спасением моему часовому. Это он увидел, что сюда приехали Руперт, Гольштейн, еще один человек, который не показался ему знакомым, и двое пленников без сознания. Он тут же доложил обо всем мне, а я решил во всем разобраться сам.

– Мы очень благодарны вам за ваше вмешательство, – заверил я его.

– Скажите, – перебил нас Холмс, – вы уже знали об участии сэра Роджера Джонсона в заговоре?

– Мы об этом подозревали, но прямых доказательств у нас не было. Иначе мы немедленно доложили бы британскому правительству и приняли бы меры сами.

Невольно мы все посмотрели в сторону скорчившегося на полу посла. В предательстве земляка всегда есть что-то невыносимо грустное, но сейчас я не мог найти ни капли сострадания в своей душе.

– То, что Рассендил сейчас в Руритании, тем более принуждаемый заменить короля, – продолжил Тарленхайм, – означает только одно: нас ждет жесточайший кризис. У нас не осталось времени. Король Богемии прибывает через два дня. Что мы можем сделать в этой ситуации?

– В первую очередь мы не должны терять надежды, – перебил его Холмс. – Самое главное сейчас – это найти Рассендила, где именно его держат Синие.

– Даже если мы сможем его разыскать, чем это нам поможет? Если Рассендил предпримет что-либо против Руперта, граф тут же его разоблачит, обвинив в махинациях на коронации. А это уничтожит репутацию королевской фамилии.

– Похоже, граф опережает нас на голову, – мрачно заметил я.

Холмс ободряюще положил руку на плечо Тарленхайма.

– Пусть в этой жестокой и опасной игре у Руперта в рукаве собрались все тузы, у Шерлока Холмса осталась еще пара козырей, чтобы разыграть эту партию.

Эти слова, похоже, немного развеяли тяжкие размышления Тарленхайма.

– Джентльмены, – сказал он, приходя к какому-то решению. – Предлагаю вам отправиться со мной в королевский дворец в Стрельсо и информировать обо всем королеву лично.

Я повидал разных женщин на трех континентах, но другой такой, в которой так соединялись бы сияющая красота и царственное спокойствие, как у королевы-консорт Флавии, я нигде не встречал. Тонкие черты и удивительная кожа, бледная от природы, создавали удивительный образ, который только становился ярче от контрастирующих с лицом волос цвета воронова крыла. Вела она себя мягко и даже скромно, что только делало ее еще привлекательнее. Даже Шерлок Холмс, который если и обращает внимание на женщин, то лишь в качестве объектов для оттачивания своего дедуктивного метода, был очарован ею.

Мы встретились с королевой в отведенных ей жилых покоях дворца позже, тем же самым вечером. Тарленхайм и королева вначале долго разговаривали наедине, и лишь потом нас пригласили к ней. До этого нам выделили комнаты, в которых мы успели привести себя в порядок и подготовиться к встрече с ее королевским величеством.

После того как Тарленхайм нас представил, она приняла наши приветствия и тепло поприветствовала нас сама. Затем безо всякого предупреждения выражение теплого дружелюбия на лице сменилось горестным, и глаза начали опасно поблескивать. Ей пришлось отвернуться, чтобы сдержать слезы.

Тарленхайм мрачно взглянул на нас.

– Похоже, джентльмены, удача от нас отвернулась. Этим вечером мы получили самый тяжелый удар из возможных. Король мертв.

– Как мертв? – выдохнул я.

– Его ослабевшее тело наконец сдалось мозговой горячке.

Я невольно застонал. Холмс не сказал ничего, но я видел, как он поражен неожиданным известием. Такой поворот событий лишал нас последней надежды помешать исполнению планов Руперта. Теперь у Руритании не было короля, как и прямого наследника престола, и ничто не могло помешать графу воспользоваться поддержкой Синих и захватить всю Руританию.

Сдержав рыдания, королева вновь повернулась к нам, промокнув глаза батистовым платочком.

– Это был не тот мужчина, которого я любила, – тихо произнесла она, обращаясь скорее к себе, нежели к нам. – А в последнее время и не тот, за которого я вышла замуж, но… он был моим королем. – На мгновение она закрыла глаза и замолчала. – Теперь, когда Рудольфа больше нет, мы ничего не можем сделать, чтобы сдержать переворот графа Руперта…

Холмс сделал шаг вперед.

– Простите меня, ваше величество, но я считаю, что еще не все потеряно. Смерть короля – это серьезный удар как для вас лично, так и для семьи Элфбергов, я не стану этого отрицать, но это не должно нас останавливать в деле противостояния узурпированию власти графом Рупертом. Мы не должны позволить ему узаконить свою собственную династию. – Эти слова были сказаны мягко, но с такой силой убежденности, что произвели почти волшебное действие. – Мы должны любой ценой сохранить смерть короля в тайне, потому что это не только даст нам необходимое время для составления плана действий, но и поможет сохранить Рассендилу жизнь. Иначе, если эта новость достигнет лагеря Синих, у них отпадет всякая необходимость держать его в живых.

Глаза королевы расширились от испуга, и она прикрыла губы рукой, будто стремясь сдержать крик.

– Это действительно так, – поддержал Холмса я. – Какой смысл в двойнике короля, если сам король уже мертв?

Флавия с грустью покачала головой.

– Что же нам тогда делать? – спросила она, но еще до того, как кто-либо успел ей ответить, она неожиданно взяла моего друга за руку и заговорила снова: – Фриц сказал мне, что вы очень умный и решительный человек, Мистер Холмс. Вы сможете нам помочь?

– Думаю, что смогу, – тихо ответил Холмс. – Если вы позволите мне возглавить все наши действия. У меня есть план, в успехе которого я уверен.

Какое-то мгновение королева внимательно вглядывалась в глаза знаменитого сыщика, затем вопросительно посмотрела на Тарленхайма, который быстро ей ответил:

– Я считаю, что план Шерлока Холмса – это наша единственная надежда.

Она кивнула, затем изящно поклонилась моему другу.

– Ну что ж, мистер Холмс. Тогда будущее Руритании в ваших руках!

Глава тринадцатая

Рыбачья хижина на озере Тойфель

Близилась полночь, я и Холмс вернулись в отведенные нам комнаты во дворце и обсуждали с Тарленхаймом план дальнейших действий. Королева Флавия отправилась ко сну, выразив свою благодарность Холмсу и потребовав, чтобы Тарленхайм держал ее в курсе всех наших планов и событий.

Сердце мое разрывалось от сострадания этой чудесной женщине, такой одинокой в своей трагедии. Бремя долга и титула давит еще тяжелее, если сердцу нет утешения в любви. Мне думалось о том, что под ее ногами, должно быть, осыпался сам краеугольный камень, на котором она выстроила все, что было важным в ее жизни, все, чем она старалась заменить свою любовь к Рассендилу.

Холмс попросил карту Руритании, которую и принялся рассматривать с увеличительным стеклом. Его и остальные полезные мелочи незадолго до этого принес один из доверенных людей Тарленхайма из платной конюшни, где мы оставили позаимствованных лошадей. Наконец длинный палец Холмса указал на определенную точку на карте.

– Я уверен в том, что Рассендила держат здесь! – провозгласил он.

Тарленхайм внимательно посмотрел на указанную местность.

– Что, прямо в озере Тойфель? – поинтересовался он с некоторым удивлением.

– Нет, не в озере, друг мой, а в старой рыбачьей хижине короля, – объяснил Холмс.

Но руританец по-прежнему сомневался.

– И почему вы пришли к этому выводу?

– Меня навели на эту мысль некоторые малозначительные детали. Например, Гольштейн, в своей самонадеянности, даже сам указал мне на этот домик по дороге к «Кабаньей голове». Вероятно, он считал, что мы не доживем до возможности использовать эту ценную информацию, даже если сумеем оценить ее важность. Он сказал нам, что хижина заброшена, но я ясно видел, как утреннее солнце отражалось на ее окнах, а свет не отражается от грязных и неровных поверхностей. А еще я видел у причала, прямо возле хижины, маленькую весельную лодку. Усилия времени и стихии уже давно либо затопили, либо отогнали ее в сторону, если только этой лодкой не пользовались, а в хижине не жили. К тому же, захватывая королевскую собственность, Руперт остается верен себе и своим амбициям.

Пока мой друг говорил, выражение лица Тарленхайма менялась самым чудесным образом. Недоверие, читавшееся в его чертах, превратилось в едва сдерживаемый восторг.

– А ведь это вполне возможно, – проговорил он. – Хижина находится достаточно близко к замку Зенды, и это удобно Руперту. Во всяком случае, это предположение стоит того, чтобы его проверили. Этим же утром я возьму с собой несколько человек и отправлюсь туда.

– Ни в коем случае! – воскликнул Холмс. – Это самое последнее из того, что вам стоит сделать. Мы должны ехать туда только втроем, и так, чтобы нас никто не заметил. Наблюдать за хижиной мы будем с безопасного расстояния, чтобы узнать наверняка, что именно там происходит.

Тарленхайм снова нахмурился.

– Прошу вас, доверьтесь мне. Ситуация слишком деликатна, чтобы решать ее с помощью силы. Сейчас нам больше всего понадобятся хитрость, выдержка и осторожность.

– А вы не хотите рассказать мне, что у вас на уме? Не люблю я действовать вслепую, не понимая, что к чему.

– Обязательно расскажу, но в свое время. Прошу вас, потерпите немного. Мои идеи еще не приняли конкретной формы. И во многом зависят от того, чт́о мы с вами узнаем во время этой вылазки. Но я не буду держать вас в неведении дольше необходимого, уверяю вас.

– Хорошо, – ответил Тарленхайм с неохотой.

– Когда мы отправимся?

– Ну, раз уж мы с Уотсоном провели б́ольшую часть дня в глубоком сне, полагаю, пары часов, чтобы восстановить силы, нам должно хватить. Проснемся и сразу двинемся.

– Отлично! Туда около часа езды, значит, мы сумеем добраться до места до рассвета.

– Превосходно! Уотсон, вы готовы к приключениям?

– Разумеется, – заверил их я. – Только перед отъездом было бы неплохо позавтракать!

Оба моих собеседника рассмеялись.

– Ну разумеется, друг мой. Я уверен, что добрый Тарленхайм сможет для нас что-нибудь организовать.

– И пожалуйста, что-нибудь горячее, – предупредил я, вспомнив о холодном завтраке, поданном нам в «Кабаньей голове».

– Рудольф Рассендил, пока жил во дворце, каждый день начинал с яиц и бекона. Вам такой завтрак подойдет? – осведомился Тарленхайм.

– Чудесно подойдет, – усмехнулся я.

На следующий день, незадолго до рассвета, наполненный теплом и любовью к миру после сытного завтрака, я сел на коня и вместе с друзьями направился к озеру Тойфель, в рыбачью хижину короля. Ночь была безлунной, на небе цвета индиго сияли редкие звезды, и мы с Холмсом старались держаться поближе к Тарленхайму, который вел нас вперед. Почти сразу после того, как выехали из города, мы углубились в лес Зенды. В темноте мы не могли различить ничего сколько-нибудь походившего на дорогу, но наш проводник уверенно маневрировал в густой растительности. Вскоре небо начало светлеть, и как раз в это время мы вышли к самому большому дубу, который я когда-либо видел. Казалось, он пронизывал весь лес своими раскидистыми густыми ветвями.

– Это дуб Элфбергов, – сказал Тарленхайм. – Легенда гласит, что он был посажен в пятнадцатом веке Густавом Элфбергом, первым из королевской династии. Считается, что он будет стоять на этой земле до тех пор, пока Руританией будет править один из Элфбергов.

– По мне так, он достаточно крепок, чтобы пережить и это испытание Рупертом, – заметил Холмс.

Как только мы миновали знаменитый дуб, Тарленхайм призвал нас спешиться.

– Я думаю, оставшуюся милю нам стоит пройти пешком, – сказал он.

Мы вняли его совету и стреножили лошадей на поляне, окруженной густым кустарником, где их совершенно не было видно. Мы немного прошли по старой разбитой дороге, а потом Тарленхайм увел нас с нее, и мы пробирались через густой подлесок. С той стороны, с которой мы приближались к хижине, почва постепенно приподнималась, образуя холм. Оказавшись на его вершине, мы обнаружили хижину прямо перед собой, в каких-то двенадцати футах от нас.

Вокруг все было тихо, и мы не заметили бы никаких признаков жизни, если бы Холмс не указал нам на тоненькую струйку дыма, поднимавшуюся из каминной трубы.

– Ну что ж, кто-то там все-таки живет, – прошептал он. – Устраивайтесь поудобнее, джентльмены, скорее всего нас ждет долгое ожидание.

Как оказалось, слова Холмса были почти пророческими, разве что начала событий ждать нам пришлось недолго.

Оранжевое утреннее солнце только начало подниматься на небе, касаясь согревающими лучами воздуха и разгоняя собравшийся возле воды туман, как мы услышали звук открывающейся двери. Из передней двери хижины вышел человек в темных бриджах и простой рубашке грубого полотна без воротника. Человек потягивался. Он стоял спиной к нам, но по его росту, манере держаться и копне каштановых волос мы сразу поняли, что перед нами Рудольф Рассендил. Взволнованный, я повернулся к Холмсу, который лишь чуть кивнул мне, подтверждая мое предположение.

Тарленхайм тоже пришел в возбуждение.

– Прекрасно! – прошептал он, обернувшись к нам.

Когда Рассендил, обернувшись в нашу сторону, позволил нам рассмотреть его лицо, я был поражен его удивительным сходством с Рудольфом Пятым. Хоть я и видел его только на фотографиях, но даже сейчас, без королевских регалий, Рассендил был копией короля.

Тем временем из хижины вышла еще одна фигура в униформе Синих. В руках у этого человека было охотничье ружье. Он подошел к Рассендилу и заговорил с ним. К сожалению, мы прятались слишком далеко, чтобы расслышать их беседу. Когда второй человек во время разговора повернулся к нам, мы смогли рассмотреть его лицо. Это был мужчина средних лет, и отличительной чертой его простого лица с нездоровым цветом кожи был сломанный нос.

– Это капитан Солберг, один из наиболее приближенных к Руперту офицеров, – прошептал Тарленхайм.

Казалось, двое разговаривавших возле озера были настроены вполне дружественно друг к другу, тем не менее капитан Солберг ни разу не выпустил ружья из рук. Так они и пошли по направлению к причалу.

– Интересно, сколько еще людей Руперта сейчас в хижине? – высказал свою мысль я.

– Время покажет, но подозреваю, что много их там быть просто не может. Похоже, здесь они держат пленника почти по его согласию, и Руперт не боится, что тот попытается сбежать. Охранники здесь скорее для того, чтобы не дать его выкрасть, – сказал Холмс.

Тарленхайм взял ружье поудобнее и прицелился в Солберга.

– Я легко могу его убрать, – объявил он. – Тогда мы заберем Рассендила и скроемся.

– Ну, если не считать освобождения Рассендила из лап негодяя, это действие принесет нашему делу только вред, – возразил Холмс.

Тарленхайм нахмурился, но ружье опустил.

– Я знаю, что вы правы, но эта возможность так соблазнительна!

Пока они разговаривали, из хижины показался еще один мужчина в повязанном на поясе белом фартуке. Он позвал двоих гулявших и сразу же скрылся в доме.

– Похоже, завтрак уже готов, – мечтательно протянул я.

– Только не говорите мне, что вы снова проголодались, – взмолился Тарленхайм, но глаза его весело поблескивали.

– Похоже, Рассендила охраняют только двое, – заметил Холмс.

– Может, там внутри есть еще кто-то.

– Может, и есть, Уотсон. Мы подождем еще немного и узнаем наверняка.

Пару следующих часов ничего не происходило, но потом Рассендил и Солберг снова вышли из хижины. Офицер по-прежнему не расставался с ружьем, а Рассендил нес рыбачьи снасти. Дойдя до лодки, привязанной у причала, он сбросил в нее снасти, подтянул поближе и сел. В этот момент я подумал, что, должно быть, это и была та самая лодка, которую Холмс увидел по дороге в «Кабанью голову». На весла сел Рассендил, и очень скоро стало ясно, что они взяли курс на центр озера. Солнце уже было высоко, и легкий ветер, поднявший небольшую рябь, множил его отражение на водной глади мириадами ярких бликов.

Холмс зашевелился:

– Я должен найти способ поговорить с Рассендилом наедине, только сделать это надо так, чтобы его тюремщики ни о чем не догадались. Мне необходимо рассказать ему о сложившейся ситуации, о том, что изменилось и как обстоят дела, и вовлечь его в наш план.

– И как же вы собираетесь это сделать? – поинтересовался я.

– Мне нужно незаметно пробраться в хижину и прятаться в комнате Рассендила до тех пор, пока не смогу поговорить с ним.

– Может, нам с Уотсоном открыть огонь где-нибудь подальше в лесу? Кто бы там ни был еще в хижине, им всем придется выйти и проверить, в чем дело. Это должно дать вам достаточно времени, чтобы пробраться в хижину и спрятаться там.

– Слишком рискованно, это может вызвать у них подозрения. А нам крайне важно, чтобы охранники ничего не заподозрили.

– Что вы тогда предлагаете?

Не успел Холмс ответить на вопрос, как мы услышали приближающий топот копыт. Постепенно звук становился все громче, и вскоре на поляну перед хижиной выехал всадник, одетый в форму Синих. Он спешился неподалеку от домика и стал ждать. Чуть позже из хижины показался мужчина, которого мы раньше видели в белом переднике, только на этот раз он был в полной униформе. Наскоро обменявшись несколькими фразами с вновь прибывшим, он вскочил на лошадь и уехал по тропинке в лес.

– Судя по всему, мы только что наблюдали смену караула, – сказал я.

Холмс кивнул.

– Да, и это подтверждает мою догадку о том, что охранников только двое. И теперь, когда Солберг все еще на озере, мы должны найти способ отвлечь второго охранника, так чтобы я мог пробраться в хижину…

Но пока Холмс это говорил, мне в голову пришла еще одна обеспокоившая меня мысль.

– Но скажите, друг мой, как же вы оттуда выберетесь?

– Придется положиться на помощь Рассендила. На самом деле самое сложное – это придумать способ отвлечь охранника, не вызывая у него никаких подозрений.

– Кажется, я знаю, как это сделать, – заявил я, поняв, что меня осенило. И я немедленно поделился с друзьями посетившей меня мыслью.

– Превосходно, Уотсон! – улыбнулся Холмс. – Просто, но эффективно. Не вижу препятствий, чтобы воспользоваться вашим планом, и причем немедленно.

Тарленхайм согласно кивнул.

– Я прикрою нашего доктора на всякий случай, – сказал он, похлопывая по стволу своей винтовки.

Наскоро обсудив все необходимые детали, мы приступили к выполнению плана. Холмс, низко пригнувшись, быстро направился в небольшой перелесок, расположенный прямо за хижиной. Дав ему достаточно времени, чтобы он успел спуститься с холма к стене хижины, я направился к тому месту в лесу, где мы спрятали лошадей, и оттуда вышел на основную тропу.

Несколько минут спустя с лихорадочно бьющимся сердцем я вышел на небольшую поляну в нескольких ярдах от хижины. Справа от меня серебрилась водная гладь, и я даже мог различить вдали силуэт маленькой лодки с двумя рыбаками. Я изобразил самый громкий и веселый свист, на который был способен, и пошел в сторону хижины. Не успел пройти и нескольких ярдов, как дверь распахнулась, и оттуда выскочил мужчина в синей форме, направив дуло ружья прямо на меня.

– Стой! Ни шагу дальше! – прокричал он и встал у меня на пути.

Я выполнил приказ с выражением чистейшего недоумения на лице.

– Ну конечно, добрый человек, – радостно воскликнул я. – Только не говорите мне, что я нарушил границы частного владения! Меня заверили, что я имею право гулять по этим лесам.

Мужчина осторожно подошел ближе ко мне и ткнул меня дулом ружья.

– Кто вы такой?! – рявкнул он.

– Фамилия моя Хокинс. Энтони Хокинс, подданный Великобритании. – Я даже вежливо поклонился. – Путешествую пешком по вашей великолепной стране. Я так много слышал о замечательном Зендском лесе и об этом озере, что просто не мог не прийти и не увидеть все это своими глазами. Надеюсь, я тут не нарушил никаких законов?

Человек продолжал смотреть на меня с сомнением. В это время я заметил за ним в районе дальнего угла хижины какое-то движение. Холмс не терял времени зря.

– Покажите мне ваши документы.

– Боюсь, у меня нет их с собой. Честно говоря, я и не думал, что они могут понадобиться мне в лесу. У меня все в гостинице, вместе с багажом. Желаете пройти со мной и проверить? – С этими словами я повернулся назад, будто бы собираясь идти в обратном направлении.

– Стойте на месте! – злобно гаркнул сторож, и, услышав, как взводится курок, я испытал неприятный холодок, спускающийся вдоль спины. Только тогда я понял, что, несмотря на мое прикрытие, если этому человеку придет в голову меня пристрелить, Тарленхайм вряд ли успеет ему помешать. Я развернулся лицом к человеку с ружьем и сменил тон разговора.

– Вот уж надеюсь, что вы нацелили это оружие на меня не для того, чтобы его применить. Если так, то имейте в виду, что у меня есть связи при английском дворе, и ее королевское величество королева Виктория и ее правительство ни в коем случае не станут игнорировать мою смерть на территории вашей страны, особенно от огнестрельного оружия. А лично для вас это однозначно закончится большими неприятностями.

Руританец нахмурился, и на короткое мгновение в его глазах появилась растерянность. Тогда только я почувствовал уверенность в том, что мне, возможно, удастся выйти из этой щекотливой ситуации, которую я сам же и создал, живым.

– Послушайте, – продолжил я уже более спокойным тоном. – Если я нарушил границы какого-то частного владения, то, уверяю вас, сделал это исключительно безо всякого злого умысла и приношу свои извинения. Даже готов уплатить разумный штраф, только имейте в виду, что если сумма велика, я выплачу ее в денежных знаках Великобритании, потому что у меня с собой есть только мелочь вашими деньгами.

Повисла тяжелая пауза, во время которой он продолжал жечь меня пристальным взглядом, пытаясь решить, как быть с этим странным англичанином, оказавшимся в недобром месте в недобрый час. На его лице легко читалось смятение и недоверие к моим объяснениям, но я с огромным облегчением заметил, как расслабился его палец на курке. В конце концов он заговорил:

– Уходите туда, откуда пришли, и в следующий раз обходите этот лес стороной. Это заповедная зона, принадлежащая королю.

– Ну разумеется, – отозвался я с почти лебезящей любезностью. – Простите великодушно за причиненное беспокойство. Уверяю вас, подобного больше не повторится. Всего вам наилучшего! – Я приподнял шляпу и с громадным облегчением выполнил его приказ.

Я немного прошел по тропинке, все еще приходя в себя после собственного безрассудства и не смея оглянуться на тот случай, если охранник продолжает смотреть мне вслед. Пройдя около двух третей мили, я внимательно огляделся, стараясь определить, не следят ли за мной, затем сошел с тропинки в лес, снова углубляясь в знакомые заросли. Как можно быстрее я вернулся на место, где в тот момент нес дежурство один руританец Тарленхайм.

Он приветствовал меня широчайшей улыбкой:

– Великолепное представление, герр доктор! Даже я вам поверил!

Я позволил себе улыбку и благодарный кивок.

– Как дела у Холмса?

– Все в порядке. Он забрался в хижину через окно в задней стене.

– Вот и хорошо, – с облегчением выдохнул я, устраиваясь поудобнее. – Теперь нам остается только ждать.

* * *

Было уже далеко после полудня, когда Солберг и Рассендил вернулись с рыбалки, неся с собой несколько крупных карпов.

Я уже начинал беспокоиться за Холмса и размышлял о том, где он мог сейчас находиться и сумел ли скрыть свое присутствие в хижине. К тому же я стал задаваться вопросом, предоставили ли Рассендилу роскошь в виде собственной комнаты, а если нет, то где мой друг мог бы найти себе укрытие и возможность побеседовать с пленником наедине. И что самое худшее – я сомневался, что Холмсу удастся бежать.

День шел к концу, солнце клонилось к горизонту, но нам с Тарленхаймом оставалось только сидеть и ждать. Существовала вероятность того, что Холмса обнаружили и взяли в плен, и выяснить это у нас не было ни малейшей возможности, поэтому ожидание было единственным нашим уделом.

На вечернем небосклоне зажглись звезды, и воздух налился прохладой. Я достал часы, но из-за спустившейся темноты не смог рассмотреть цифр. С приходом ночи ожил лес, наполнившись суетой и жутковатыми криками ночных тварей, обостряя напряжение до невыносимой ноты.

Вскоре в хижине погас свет и истаял дым, струившийся из печной трубы. Несмотря на волнение, я почувствовал, как у меня закрываются глаза, и завозился, стараясь не дать себе уснуть и разогнать кровь по занемевшим после вынужденного долгого пребывания в одном положении членам.

– Больше нет смысла наблюдать за хижиной, – сказал Тарленхайм, отползая в сторону от вершины холма. – В этакой тьме мы все равно ничего не увидим.

Едва я повернулся к нему, чтобы выразить свое согласие, как позади нас раздался отчетливый шелест травы, отличавшийся от того, что доносился со стороны леса. Мы оба тут же развернулись навстречу шуму. Из глубин леса послышался резкий совиный крик, заставивший меня вздрогнуть.

И тут мы увидели, как совсем близко от темных очертаний кустов отделяется смутно различимая фигура и крадется к нам.

Глава четырнадцатая

Рассендил

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал знакомый голос. – Простите, что заставил вас ждать.

– Холмс, хвала Небесам, это вы! – громко зашептал я.

– А кого вы ждали? Руперта Хентзосского? – тихо рассмеялся Холмс в ответ.

– Ну как, ваша затея удалась? – спросил Тарленхайм.

– На славу, только я предлагаю обсудить ее в тепле и более уютной обстановке, если вы не возражаете.

Чуть менее чем через два часа мы уже сидели в своих комнатах в королевском дворце в Стрельсо, наслаждаясь горящим в камине огнем. Мы с Тарленхаймом наслаждались великолепным жарким, которое нам подала разбуженная руританцем стряпуха. Постепенно меня стало наполнять блаженное тепло и спокойствие. Холмс сидел рядом и, попыхивая неизменной трубкой, вел рассказ о своих приключениях:

– Хижина только выглядит большой, внутри она весьма компактна. В центре расположена общая гостиная, которая одновременно служит живущим там и столовой. Еще есть две туалетных комнаты, кухня и четыре спальни, три из которых сейчас заняты. Когда я проник в хижину через одно из задних окон, мне пришлось быстро решить, какая же из спален принадлежит Рассендилу. Несмотря на ту великолепную работу, которую вы, мой друг, проделали, чтобы отвлечь охранника, времени на раздумья у меня было в обрез. Кстати, вы, Уотсон, никогда не перестаете меня удивлять своей находчивостью. К счастью, в одной из спален я заметил расческу с несколькими застрявшими в ней каштановыми волосами, и мне оставалось проделать лишь несложный, но несколько унизительный трюк: спрятаться под кроватью.

Там мне пришлось провести довольно долгое время. Рассендил вернулся около пяти после полудня и прилег, чтобы отдохнуть. Как только я убедился в том, что мы одни и Рассендил уснул, о чем свидетельствовало его ровное дыхание, я решил выбраться из-под кровати и объявить ему о своем присутствии. Только я собрался это сделать, как дверь открылась, и в комнате появился Солберг. Мне показалось, что он просто совершал рутинную проверку и, увидев, что Рассендил спит, просто снова закрыл дверь.

Спустя еще несколько минут я выполз из-под кровати и попытался было запереть дверь изнутри, но оказалось, что задвижки на ней не было. Скорее всего, ее сняли в качестве предосторожности. Несмотря на внешне дружеские отношения между Рассендилом и его тюремщиками, они ему совершенно не доверяли. Мне оставалось подставить к двери стул, уперев его спинкой под дверную ручку, что я и сделал. Конечно, это не задержало бы охрану, если бы она задумала войти, но дало бы мне несколько мгновений, чтобы я смог снова спрятаться под кровать.

Пока я возился со стулом, Рассендил зашевелился. Я бросился к кровати и зажал ему рот ладонью. Он был крайне удивлен и обескуражен моим появлением. «Я ваш друг из Англии, – зашептал ему я. – Прошу вас, не шумите, или нам обоим грозит смерть, а королеве Флавии – весьма мрачное будущее».

На его лице изумление сменилось беспокойством, но он кивнул в знак согласия, и я почувствовал, как его тело немного расслабилось. Я как мог быстро и коротко рассказал ему, кто я такой и зачем его разыскал. Затем сообщил о визите полковника Сапта на Бейкер-стрит, его последующей смерти от руки Гольштейна, о спасении его племянника и встрече с графом Рупертом. И наконец я рассказал ему о смерти короля.

Разумеется, он был потрясен известиями, и я видел, как его обуревают противоречивые чувства, ярость и отчаяние боролись в этом человеке. Однако еще до того, как он успел мне что-либо ответить, мы услышали шум за дверью. Без единого слова Рассендил метнулся к двери, чтобы убрать из-под ручки стул, а я снова спрятался под кроватью. Рассендил только успел поставить стул на место, к туалетному столику, как дверь открылась, и вошел Солберг.

«Ужин скоро будет подан, мистер Рассендил, ваше величество. Нижайше просим вас не побрезговать нашей компанией за столом. А после ужина, не соизволите ли дать мне еще один шанс разбить вас в шахматы?»

И хоть он и говорил игривым, почти дружеским тоном, в его голосе чувствовалась едкая насмешка. Я видел из своего укрытия, что Рассендил делал вид, будто рассматривает свое лицо в зеркале, ища на нем то ли царапину, то ли укус насекомого, поскольку не успел отойти от него. И после слов надсмотрщика он слегка повернулся в его сторону и задумчивым голосом сказал: «Я сейчас подойду».

Солберг буркнул что-то еще и вышел, и как только его шаги удалились, Рассендил присел рядом с моим укрытием.

«Сейчас я должен идти, иначе это будет выглядеть подозрительно. После ужина мне придется сыграть с этим негодяем в шахматы. Я дам ему выиграть и сошлюсь на головную боль, чтобы уйти раньше спать. Тогда и договорим».

Лишь много позже, когда Рассендил вернулся, мы смогли продолжить разговор. Все это время, что я его ждал, я занимался обдумыванием подробного плана наших действий. Рассендил рассказал мне, чт́о запланировал граф Руперт, во всяком случае ту часть плана, которая была ему известна. Король Богемии приезжает послезавтра, и Руперт собирается встретить его на приграничном таможенном пункте вместе с Рассендилом в образе короля Рудольфа. Вместе они поднимутся в вагон, чтобы там приветствовать монарха, и отправятся с ним до Стрельсо, где короля Богемии будет ожидать королева Флавия. Должно быть, Руперт считает, что Рудольф жив, только слишком «нездоров», чтобы исполнять свои монаршие обязанности.

Толпа, увидев Рассендила в подобном окружении, сочтет его королем Рудольфом, и Флавия вынуждена будет принять происходящее fait accompli[6]. Таким образом Руперт собирается сделать первый шаг к обладанию вожделенной короной.

Таллерхайм и я были так потрясены нахальством этого плана, что потеряли дар речи, поэтому Холмс просто продолжил свой рассказ:

– Разумеется, узнав о том, что его племянник в безопасности, Рассендил тут же захотел избавиться от навязанной ему роли и бежать с нами в тот же день, но лишь до тех пор, пока я не объяснил ему последствия такого поступка. Я рассказал ему, что бегство не только поставит под удар судьбу монархии в этой стране, но и станет угрожать жизни Флавии. Когда я предложил ему свой план и его роль в нем, Рассендил согласился участвовать без малейшего колебания. В тот вечер ему оставалось лишь отвлечь стоящего на часах охранника жалобами на внезапные боли, чтобы я смог выбраться из хижины и вернуться к вам.

– Браво! – воскликнул Тарленхайм, хлопнув моего друга по спине. – Вы прекрасно потрудились!

– Благодарю вас, – скромно улыбнулся Холмс.

– Но теперь вы должны объяснить нам, в чем именно этот план состоит.

Холмс с готовностью согласился и посвятил нас, исключительно благодарных слушателей, в свои смелые и гениальные стратегии разоблачения графа Руперта и спасения престола Руритании. После того как он закончил, в комнате повисла тишина, которую первым нарушил Тарленхайм.

– Гениально, – тихо сказал он. – Но и крайне рискованно. И, должен признать, меня мучают большие сомнения на счет того, удастся ли нам все это выполнить.

– У нас нет ни времени, ни лишних сил, чтобы позволить себе сомнения, – просто ответил Холмс. – Любой план, ставящий целью захватить врага врасплох, будет дерзким и включающим в себя определенный риск. Боюсь, что для решения этой проблемы не существует легких или более надежных путей, во всяком случае, мой интеллект бессилен их увидеть. Может, у вас есть альтернативные предложения?

Наш компаньон отрицательно покачал головой.

– Так что, мы будем действовать? – спросил Холмс, бросая вопрошающий взгляд на Тарленхайма, который в ответ просто пожал его руку.

– Будем, – только и сказал он.

– Мы должны посвятить королеву в происходящее как можно скорее, – напомнил им я. – И получить ее согласие.

– Вы совершенно правы, Уотсон. Ей в этом плане отведена центральная роль.

– Мы сможем все обсудить с ее величеством уже утром, – сказал Тарленхайм. – Да, джентльмены, я был бы признателен, если бы вы смогли присутствовать на одной приватной церемонии завтра на рассвете.

– Похороны короля? – поинтересовался Холмс.

– Да. Из-за сути происходящего в настоящем и неопределенности в будущем, о его смерти знают только несколько доверенных лиц, поэтому его похороны должны будут пройти под покровом тайны и без надлежащих случаю церемоний. – Тарленхайм тут же осунулся и показался нам уставшим и грустным. Он смотрел в огонь камина и покачивал головой. – Что творится с нашей страной! И кто скажет, что будет с нашим троном и королевой Флавией?

Холмс ободряюще положил Тарленхайму руку на плечо.

– Соберитесь, Тарленхайм. Следующие сорок восемь часов станут ключевыми в поисках ответов на ваши вопросы, и нам понадобятся все ваши силы.

* * *

Вторую ночь подряд нам удавалось поспать всего лишь несколько часов, да и этот сон для меня был беспокойным. Разум мой был переполнен мыслями, надеждами и страхами, поэтому, как я ни старался, сон ко мне не шел. Казалось, я только закрыл глаза, и Холмс уже будит меня, чтобы успеть на похороны короля.

Рассвет был холодным. Туман укрывал землю, а в воздухе висела холодная морось, – должно быть, природа создавала канву, подходящую грустному событию. Мы собрались в маленьком закрытом садике на территории дворца. Проводить короля в последний путь пришло шестеро: королева, бледная, почти прозрачная в призрачном свете, доктор, что находился рядом с королем в последний час его болезни, архиепископ Стрельсо, который вел церемонию, Фриц фон Тарленхайм, Шерлок Холмс и я.

В яму опустили простой гроб. Королева бросила на крышку алую розу.

– Если бы только, Рудольф… если бы… – выдохнула она, обращаясь больше к своим мыслям, чем к нам. Ее глаза были сухими, но в них отражалось невыразимое горе.

Над нами ощутимо нависла обреченность, куда более мрачная, чем чувство утраты, присущее любым похоронам. Мне показалось, что причиной тому было простое осознание факта, что король не должен уходить таким ненадлежащим образом. В этом было что-то невыносимо несправедливое, лишающее силы духа.

Тарленхайм и доктор заполнили безымянную могилу землей, архиепископ зачитал молитвы. Лицо Холмса было таким неподвижным, что даже я, знавший его столько лет, не мог понять, что же он скрывает за этой непроницаемой маской.

Мы немного постояли в молчании, отдавая дань уважения, затем вернулись во дворец, и после того как были выражены все приличествующие случаю соболезнования, Тарленхайма, Холмса и меня пригласили в комнаты королевы. Там нам предложили по бокалу бренди, и мы выпили в память об ушедшем короле. После недолгих раздумий о прошлом мы перешли к обсуждению настоящего. По-видимому, Тарленхайм успел вкратце ввести королеву в курс дела и рассказал ей о событиях прошлого дня, потому что она сразу взглянула на Холмса и попросила объяснить ей его стратегию.

Королева Флавия сидела спокойно, а Холмс расхаживал перед мраморным камином и тихо и методично рассказывал о том, что и как он намеревается сделать.

– У вас очень предприимчивый ум, мистер Холмс, – заметила королева, когда мой друг закончил говорить. Ненадолго замолчав, она внимательно посмотрела прямо на него, будто стараясь понять что-то в его глазах. – Знаете, а я верю, что вам это удастся!

– Благодарю вас, ваше величество! – скромно ответил он.

– А теперь скажите мне, как там Рудольф? Он показался вам в добром здравии?

– Он выглядит совершенно здоровым.

– И он тоже с готовностью согласился участвовать в вашей затее?

Холмс кивнул в ответ.

– Он не мог не согласиться, – проговорила королева, позволив себе самую легкую из улыбок, и даже эта тень жизни тут же напомнила, что перед нами была одна из красивейших женщин. – Джентльмены, – продолжила она, – освежите свои бокалы, у меня есть еще один тост. За успех Шерлока Холмса и падение графа Руперта Хентзосского!

Глава пятнадцатая

И снова Руперт

На подготовку к приезду короля Богемии нам оставался только остаток этого дня. Тарленхайму пришлось уехать в кавалерийский гарнизон, расквартированный на другом конце города, чтобы отдать последние указания относительно охраны высоких лиц. Посещение короля Богемии всем, кроме избранных единиц, казалось событием нормальным для глав двух государств, находящихся в дружественных отношениях. Мне плохо давались языки, но я смог почерпнуть из утренней газеты, что самым важным в этом событии жители Руритании считали возможность вновь увидеть своего монарха здравствующим и полным сил.

Мы с Холмсом, предоставленные себе, пребывали в отведенных для нас комнатах. Мой друг был задумчив и неразговорчив, и в одиночестве я предавался, каюсь, дурным предчувствиям и страхам. Я силился представить, какой могла быть реакция графа Руперта на смерть Гольштейна и сэра Роджера, и наше с Холмсом бегство. Вдруг он замыслил нам отомстить? Или он был слишком занят приготовлениями к завтрашнему дню, чтобы занимать себя беспокойством о двух случайных участниках последних событий. Я лишь надеялся на то, что он был настолько уверен в своем успехе, что не видел в нашем бегстве реальной угрозы, считая, что всегда сможет настичь нас и позже, будь на то необходимость.

Вскоре после полудня я задремал прямо в кресле, в то время как Холмс возился со своим набором грима. Внезапно я вздрогнул от стука в дверь. Вошла королева Флавия, и лицо ее было омрачено беспокойством.

– Мистер Холмс, – воскликнула она, – он здесь, во дворце!

– Руперт? – с сомнением уточнил мой друг.

– Да. Он попросил аудиенции.

– Ради всего святого! Что за наглец!

– Что мне делать? Фриц еще не вернулся, а я не знаю, как мне себя вести.

После короткого раздумья Холмс ответил:

– С ним обязательно нужно встретиться. Если позволите, мы с Уотсоном будем сопровождать вас на этой встрече.

– Разумеется, – выдохнула она с явным облегчением.

Не тратя времени на дальнейшие разговоры, мы отправились вместе с Флавией в королевскую приемную, центральное место в которой занимал огромный портрет Рудольфа Пятого, написанный вскоре после коронации. Казалось, он с интересом смотрел на всех, кто сюда входил. Под портретом на небольшом возвышении стояло два золоченых трона. Флавия присела на один из них, Холмс и я встали позади нее по обе стороны.

– Почему бы нам не схватить его сейчас, когда он сам идет к нам в руки? – прошептал я Холмсу.

– Уотсон, не все так просто. Не забывайте, что хотя Руперт и возглавляет Синих, он всего лишь одна из голов этой гидры. Есть и другие желающие захватить трон и низвергнуть Элфбергов. Для того чтобы избавить Руританию от этой угрозы, необходимо публично дискредитировать Синих, затем методично уничтожить всех до единого.

Я не успел ему ответить, потому что в этот момент графа Руперта Хентзосского пригласили в приемную. Он уверенно и с чрезвычайно важным видом подошел прямо к помосту. На удивление, застывшая улыбка на лице не только не смягчала его выражение, но и делала холодные черты еще резче и неприятнее. Он преклонил колени перед королевой и поцеловал руку, но сделал все это будто в издевку.

– Ваше величество, благодарю вас за аудиенцию, – проговорил он. – Рад видеть вас в таком хорошем здравии и в такой интересной компании. – Его глаза метнули взгляд на Холмса и на меня. – Последний раз, когда я видел этих джентльменов, я был искренне обеспокоен за их жизни. Да я и сейчас за них беспокоюсь.

– Граф Руперт, – спокойно и властно перебила его королева. – У меня нет времени, чтобы тратить его на выслушивание подобных речей. Извольте перейти к цели своего визита.

В голосе и взгляде королевы чувствовалась такая сила духа, что сердце мое невольно исполнилось гордостью за нее и искренним восхищением.

Руперт с нагловатой деловитостью осмотрел приемную.

– Как я полагаю, его величество все еще… нездоров? – Не получив ответа на свою колкость, он продолжил: – Ну что же, мои слова в равной степени касаются и вас. Итак, раз уж вы призываете меня перейти к сути дела, отбросим в сторону все условности. Мы оба прекрасно знаем, что Рудольф не способен завтра встретиться с королем Богемии. Конечно, если вы не собираетесь выставить Его Пускающее Слюни Величество на посмешище обеим странам.

От меня потребовалось все мое самообладание, чтобы не сделать шаг вперед и не наказать нечестивца за подобную жестокость и наглость. Королева же сохранила ледяное спокойствие, хотя я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших подлокотники трона.

– Я хочу предложить вам выход, Флавия, – продолжал граф, явно наслаждавшийся моментом. – Я дам вам короля, другого короля, того самого, которого короновали в соборе Стрельсо три года назад, мужчину, с которым, – и он взял театральную паузу, – вас связывает не только чувство долга.

Флавия слегка прищурилась, но не удостоила его ответом.

– Ах, что за альтруист этот граф, – подал голос Холмс, подхватывая звучащую саркастическую ноту.

– Ну, не совсем так, мистер Холмс. – Руперт метнул в моего друга недобрый взгляд. – Мне от этого тоже будет некоторая польза.

– Граф Руперт, – объявила королева лишенным эмоций голосом. – Вы напрасно тратите свои силы и мое время. Король Рудольф завтра будет встречать короля Богемии. И вот что я вам скажу, чтобы впредь не возвращаться к этой теме: я скорее умру, чем помогу вам дотянуться своими грязными руками до короны Руритании. Аудиенция окончена.

– Что же, вы свой выбор сделали. Восхищаюсь вашей показной смелостью, но ничем не подкрепленным словам дня сегодняшнего не выдержать проверки событиями дня грядущего.

Повернувшись, чтобы уйти, граф уделил внимание и моему другу:

– Вы загнали себя в угол, англичанин. Теперь вам из него не выбраться. Ваше время вышло: скоро в моих руках будет вся власть этой страны, и тогда милости от меня не ждите.

Напускная веселость исчезла, и теперь Руперт говорил со всей накопившейся в нем яростью. Холмс выглядел искренне встревоженным, его брови сошлись в напряжении. Удовлетворенный произведенным на моего друга эффектом, граф обернулся к королеве, чтобы нанести прощальный удар.

– Ваше величество, – он поклонился. – До встречи завтра на вокзале. – И с этими словами он быстро развернулся и вышел из королевской приемной.

Тяжелое молчание взорвал смех Шерлока Холмса. Королева и я с изумлением обернулись, чтобы посмотреть на него.

– Прошу прощения, – с трудом отдышался он. – Но подобная самонадеянность при таких слабых позициях всегда вызывает у меня умиление.

– Слабых? – с удивлением переспросил я. Мне казалось, это слово входит в противоречие с уверенной хваткой графа Руперта.

– Именно, друг мой. Да, приход Руперта был поступком дерзким, тут я не буду с вами спорить, но это еще и признак того, что мы с вами каким-то образом смогли поколебать его уверенность. Я разыграл смятение перед лицом его угроз специально, чтобы укрепить его в мысли, что мы не способны сколько-нибудь эффективно ему противостоять.

– Вы провели и меня, – призналась королева. – Я решила, что вы потеряли самообладание.

– Тогда будем надеяться, что я и дальше смогу его дурачить, – отозвался мой друг.

Б́ольшую часть следующего дня я провел в одиночестве. Тарленхайм вернулся во дворец, и они уединились с Холмсом, обсуждая все необходимые приготовления к завтрашним событиям. А потом мой друг заперся в спальне, чтобы заниматься чем-то известным ему одному. Предоставленный сам себе, я позволил моим мыслям вернуться к драматическим событиям, участником и свидетелем которых я стал за последние несколько дней, и стал делать заметки о Хентзосском деле, так я решил его назвать. Но уже в то время я понимал, что из-за исключительной деликатности и потенциальной опасности для политики многих стран описание инцидентов, расследованием которых мы занимались, не сможет увидеть свет еще несколько десятилетий. Если оно вообще дойдет до читателя. Единственное, на что я мог надеяться, – это на благополучный исход наших приключений.

В тот вечер Тарленхайм, Холмс и я ужинали вместе с королевой в ее комнатах. Нас охватило подавленное настроение, и каждый был погружен в собственные размышления, которыми не спешил делиться с остальными. Когда ужин был окончен и нам подали бренди, Тарленхайм приступил к подробному описанию грядущих событий, включая порядок расстановки королевских вооруженных сил по случаю визита короля Богемии. Прибытие королевского поезда на вокзал ожидалось около полудня. Когда он ступит на красный ковер, навстречу ему выйдет королева Флавия с приветствиями, и далее они вдвоем проследуют во дворец на банкет, посвященный его приезду.

– Однако, как мы теперь знаем, Руперт намерен перехватить поезд на границе, чтобы на вокзале из вагона вышли король Богемии и «король Рудольф», – отметил Холмс. – Это и приготовленные нами сюрпризы должны сделать день интересным. Да, как бы тщательно мы ни планировали, нам следует быть готовыми к импровизации.

Мне казалось странным, что такое огромное количество участников королевских празднеств, от руританского дворянства и военных до слуг и простого народа, оставалось в полном неведении о драматических событиях, разворачивавшихся прямо перед их глазами.

В завершении вечера Холмс попросил королеву о беседе тет-а-тет, и мы с Тарленхаймом вышли, оставив их вдвоем. Я вернулся в свою комнату, уверенный, что, несмотря на чудовищную усталость, снова не смогу уснуть. Я ощущал, как возбуждение и напряженное ожидание пульсируют у меня в крови. Лежа в ночи и глядя на освещенные луной облака, я понимал, что как бы ни повернулись события завтрашнего утра, они станут самым серьезным вызовом гению моего друга, знаменитого сыщика Шерлока Холмса.

Глава шестнадцатая

Зендский лес

Судьбе угодно было обрамить решающий день этой драмы хмурым рассветом и тяжелыми свинцовыми облаками, предвестниками бури. Я очень плохо спал и, когда пришло время вставать и одеваться, был этому даже рад. Не знаю, что послужило причиной моего упаднического настроения: то ли мрачный пейзаж за окном, то ли беспокойное ожидание, но, берясь за ручку двери Холмса, я не чувствовал прилива сил. Однако стоило мне войти, как все темные мысли исчезли как по мановению волшебной палочки. Передо мной возле туалетного столика в великолепном парадном белом мундире с золотыми эполетами и малиновым кушаком сидел его величество король Руритании Рудольф Пятый! Он повернулся на звук открывшейся двери и улыбнулся:

– Ну что, старина, как я выгляжу?

Уникальная способность Холмса преображаться неизменно приводила меня в восторг вот уже многие годы. Никогда не забуду, какой ошеломительный эффект произвело его появление у меня дома в образе старого библиофила: именно тогда в первый и в последний раз в своей жизни я лишился чувств. А его замечательно трогательный итальянский падре во время нашего бегства от профессора Мориарти и его банды! Но сейчас я смотрел на венец его удивительного искусства. Холмс не просто стал похожим на другого человека, он превратился в его точную копию.

– Прекрасно, – только и смог произнести я.

– Я думаю, этот грим нам подойдет. Вот на что я ориентировался, – сказал он и, протянув руку, сорвал покрывало, скрывавшее от глаз парадный портрет короля Рудольфа, прислоненный к стене. – По моей просьбе королева распорядилась перенести его сюда, и у меня была вся ночь для того, чтобы добиться сходства с ним. Труднее всего было с цветом волос. К счастью, мне удалось отрезать прядь волос короля, перед тем как его похоронили, и у меня был образец истинного их цвета. Сначала я думал, что смогу перекрасить свои волосы, но это оказалось слишком долгим процессом, к тому же имитация не получилась бы полной. Видите ли, моих волос было не достаточно, чтобы сделать из нее гриву Рудольфа. Поэтому я остановился на парике, и с третьей попытки мне это удалось. – Он небрежным жестом указал на стол, на котором помимо мисочек со всевозможными красками, химикатами и обрезанными локонами виднелись два, судя по всему, отбракованных варианта.

– Закончив с волосами, я занялся лицом. Тут сложнее всего было с формой и длиной носа, поэтому мне пришлось нарастить собственный с помощью мастики и грима. По-моему, получилось весьма недурно. – Он встал, одернул костюм и придирчиво осмотрел себя в большом зеркале. – Королева одобрила результат. Она была несколько смущена, – с этими словами Холмс поправил прическу.

– Я не удивлен, – сказал я.

– Единственное, что может нас подвести, – это голос. Как вы сами понимаете, у меня была возможность изучить его внешний вид и манеру поведения по портретам и рассказам королевы и Тарленхайма, но я ни разу не слышал, как король говорит. Мне трудно будет воспроизвести его тембр и интонации.

– А как же Рассендил? Его-то голос должен быть похож на голос короля?

– Да, это максимальное приближение. Но полагаясь на приблизительное сходство для имитации, мы рискуем упустить истинное сходство. Я думаю, разумнее всего будет говорить хрипло и негромко, вот так, – и он изменил тембр голоса. – Король только что перенес болезнь, и у него вполне может быть ослаблен голос.

– Действительно, – согласился я. – Но сможет ли это одурачить графа?

– Вот мы и узнаем, друг мой.

«Король Рудольф» взял свои перчатки и посмотрел на меня глазами, знакомым в которых был только блеск предвкушения.

– Готовы, Уотсон? Игра началась!

Мы попрощались с королевой, и Тарленхайм, который явно пребывал в шоке от того, насколько моему другу удался грим, проводил нас к конюшням. Там нас ждали наши лошади, и еще одна со страшным грузом, покрытым простой накидкой, который мы должны были взять с собой. Без слов мы пожали Тарленхайму руку и снова отправились в Зендский лес. Холмс надел плащ с глубоким капюшоном, чтобы скрыть свое инкогнито.

В лесу мы остановились возле дуба Элфбергов. Стреножив неподалеку лошадей, принялись за необходимые приготовления. Холмс обрезал веревки, удерживавшие груз на седле. Когда он упал на землю, я увидел, что это был труп старика, наряженного в лохмотья нищего.

– Тарленхайм уверяет меня, что он умер менее двенадцати часов назад. Это один из работников кухни при дворце, и вчера он скончался от пневмонии. Этот добрый старик сослужит службу своему королю даже после своей смерти, – с мрачноватой улыбкой добавил он. – Помогите мне, Уотсон.

Вместе мы перенесли труп на тропинку и положили его там, где густой перелесок окружал ее с обеих сторон плотнее всего.

– Когда они увидят старика, то ничего не заподозрят: просто мертвый нищий, – пояснил Холмс. – Будем надеяться, он поможет выиграть время, которое нам так необходимо.

Мы спрятались за дубом и стали ждать. Начался мелкий моросящий дождь, но густая крона мощного дерева оградила нас от влаги.

Чуть позже десяти часов мы услышали стук копыт приближавшихся всадников. Я сжал рукоять револьвера, мое сердце пустилось выбивать бешеный ритм. Далеко впереди я смог различить просвечивающие сквозь заросли синие кители всадников. Постепенно показалась вся группа: это были те, кого мы ждали. Холмс наклонился вперед, чтобы подсчитать, сколько их было. На его лице появилось ликующее выражение.

Их было всего четверо. Впереди ехали двое, несшие на своих плечах бремя ответственности за судьбу Руритании. Чуть впереди с неизменным самодовольством ехал граф Руперт Хентзосский, и на голову лошади отставал от него Рудольф Рассендил, как и Холмс, облаченный в парадную белую форму, поверх которой был накинут плащ-дождевик. Следом за ними скакали двое в униформе Синих, и в одном из них я узнал капитана Солберга.

Когда всадники подъехали к телу на тропинке, граф поднял руку, останавливая всю процессию. Солберг и граф спешились, и капитан выдвинулся вперед, чтобы обследовать возникшее на дороге препятствие. В это время лошадь Рассендила вдруг встала на дыбы, сделала несколько шагов на задних ногах, яростно молотя воздух передними. Рассендил вскрикнул, взмахнул левой рукой, будто бы в панике, и попал второму Синему по лицу. Сила удара была таковой, что тот потерял равновесие и вылетел из седла на землю. Казалось, лошадь Рассендила обезумела, и пока ее седок отчаянно сражался с поводьями, она одним мощным прыжком отскочила с тропинки прямо в густые заросли. Не прошло и доли секунды, как лошадь и ее всадник исчезли в лесу, и до остальных участников процессии доносились лишь возмущенные крики Рассендила.

Руперт, которому к этому моменту уже сообщили, что на тропинке лежит просто какой-то нищий, уже бросился к своему коню, на ходу выкрикивая приказы. Оба Синих торопливо вскочили на своих коней, а Рассендила уже и след простыл.

В это время виновник переполоха появился под дубом подле нас. Без единого слова Холмс и Рассендил обменялись лошадьми и плащами, и Холмс, не медля ни секунды, помчался галопом. Мы же с Рассендилом, прижавшись к шеям своих скакунов и спрятавшись под ветвями дерева, наблюдали за смятением в рядах противника. Синие лихорадочно метались вдоль тропы в поисках двойника короля. И «король» появился среди деревьев словно по мановению волшебной палочки, чтобы вновь присоединиться к ним. Он всем своим видом давал понять, что сумел справиться с лошадью, но это далось ему нелегко.

Лицо Руперта было искажено гневом, когда он подъехал к «королю» и стал яростно бранить его. Холмс что-то ему отвечал и, судя по тому, как он создавал видимость утомленного сражением с животным человека, говорил он о том, что его лошадь испугалась и понесла. Я внимательно наблюдал за лицом графа: по всей видимости, он совершенно не отдавал себе отчета в том, что говорил с Шерлоком Холмсом, а не Рудольфом Рассендилом. Его злоба была явно вызвана неспособностью пленника справиться с конем и тем, к какому переполоху это привело. Было похоже, что подмена двойников короля произошла успешно и первая часть плана Холмса прошла без осложнений. Однако я слишком долго играл в опасные игры в одной команде с моим другом, чтобы позволить себе расслабиться. Я прекрасно понимал, что мы сделали лишь первый шаг на долгой и опасной дороге и что впереди, на пути к цели, нас ждет еще немало крутых поворотов.

Всадники снова выстроились по команде Руперта и продолжили свой путь. Когда они почти поравнялись с нами, я заметил, что Руперт все еще был зол, а Холмс изображал приличествующее случаю смущение. Вскоре всадники углубились в лес, продвигаясь к границе Руритании, где они собирались встретить поезд короля Богемии.

Как только процессия скрылась, Рассендил обернулся ко мне и мягко взял меня за руку:

– Вы, должно быть, Уотсон.

Я улыбнулся и кивнул.

– Ваш друг – очень умный и смелый человек. И он удивительно похож на короля.

Я почувствовал, что улыбаюсь еще шире:

– То же самое я могу сказать и о вас.

Рассендил рассмеялся:

– Ну что же, Уотсон. Теперь я в ваших руках. Что будем делать дальше?

* * *

Мы попали во дворец через черный вход, где нас ожидал беспокоящийся Тарленхайм. Напряженные морщины на его лбу исчезли, как только он увидел Рассендила, а когда услышал об успехе нашей вылазки, расцвел от радости и облегчения. Он и Рассендил обнялись как братья, давно бывшие в разлуке.

– Я всегда говорил, что вы – самый смелый Элфберг из всей этой фамилии, – объявил он.

– И наименее удачливый, – парировал Рассендил.

– Идемте же, друг мой Рудольф, скорее поведаем королеве добрые вести. Она ждет вас с нетерпением.

Встреча Рудольфа с Тарленхаймом была окрашена теплом и радостью, но они не шли ни в какое сравнение с тем, какой была его встреча с королевой. Нет, вели себя они в высшей степени подобающим образом, но когда он предстал перед ней, весь воздух наполнился любовью. Для того чтобы понять, что эти двое искренне любят друг друга, не нужны были дедуктивные способности Шерлока Холмса.

Рассендил преклонил колено и поцеловал руку королевы.

– Ваше величество, ваш смиренный слуга к вашим услугам, – тихо сказал он.

Глаза Флавии заблестели, она коснулась рукой головы Рассендила и взъерошила его волосы. В этот момент мы с Тарленхаймом тихо вышли из комнаты.

Пока мы ждали, мои мысли все время возвращались к Шерлоку Холмсу. Я гадал, все ли у него в порядке. Взглянув на часы, понял, что он уже приближается к границе. К счастью, у меня не было времени представить себе все то, что могло пойти не так, потому что нам необходимо было приготовиться к участию в королевской процессии встречающих и ехать на железнодорожный вокзал.

Вскоре после полудня процессия из Флавии и Рассендила в сопровождении королевской кавалерии отъехала от дворца. Мы с Тарленхаймом, облаченные в офицерские мундиры, отправились следом за королевским экипажем по средневековым улочкам Стрельсо.

Дождь закончился, и город заполонили ликующие толпы, жаждущие хоть одним глазком взглянуть на короля. Люди высовывались из окон, размахивали зелеными с золотом флагами Руритании и радостно приветствовали проезжающую процессию. Их восторг и выражение искренней любви к своим монархам не могли оставить никого равнодушным.

Когда процессия свернула на площадь Кёниг, показались величественные ионические колонны вокзала, и, приближаясь к месту действия, я почувствовал, как напряглось все мое тело в ожидании развязки этого опаснейшего дела.

Глава семнадцатая

Королевский поезд

Далее следуют события, свидетелем которых я не был, но узнал о них и описал в точности со слов моего друга Шерлока Холмса.

Несмотря на легкость, с которой была осуществлена подмена, Шерлок Холмс понимал, что во многом ему помог призрачный утренний свет да суматоха, связанная с обстоятельствами происходившего. Настоящее же испытание его способности выдавать себя за Рудольфа Рассендила было впереди.

Когда группа всадников, возглавляемая Рупертом Хентзосским, выехав из-под укрытия Зендского леса, приблизилась к приграничному посту, она была встречена отрядом королевских вооруженных сил, охранявших приграничный гарнизон. Навстречу группе выехал офицер, которого Холмс до этого видел при дворе. И тут же сыщик почувствовал, как ему в ребра уперлось дуло пистолета.

– Делай свое дело, Рассендил, иначе ты никогда больше не увидишь Флавию, – прошипел за его спиной Солберг, который был к нему ближе всех остальных.

– По чьему распоряжению вы оказались здесь? – спросил офицер, возглавлявший гарнизон, обращаясь к Руперту.

Холмс стряхнул с головы капюшон и поднял голову:

– По моему, – сказал он.

Лицо командира вытянулось.

– Ваше величество, я не знал… – забормотал он в полной растерянности. Затем быстро взял себя в руки и козырнул.

Холмс милостиво улыбнулся:

– Ничего страшного, командир. Ваша бдительность похвальна. Я передумал встречать короля Богемии в Штейнбахе и решил приехать сюда. Граф Руперт любезно согласился меня сопровождать.

При последних словах на лице командира отразилось недоумение, но ему хватило ума никак не проявлять своего удивления от такого неправдоподобного союза.

– Может быть, его королевское величество позволит проводить его до границы? Боюсь, мои люди не ожидают сегодня никаких официальных лиц с визитами.

Холмс быстро глянул на графа и тот чуть заметно кивнул.

– Прекрасно. Мы с графом последуем за вами, – ответил мнимый король.

Офицер отдал честь и, развернув коня, поехал впереди процессии по направлению к деревянному домику таможни. Возле входа в здание командир спешился и обратился к Холмсу:

– Не соблаговолите ли вы подождать тут, ваше величество, пока я все для вас устрою? – И едва дождавшись согласия, исчез за дверями.

Холмс и граф спешились и оставили лошадей у привязи.

– Не забывай, – тихо пробормотал граф, – одно неверное движение – и ты покойник!

– Никаких неверных движений, – так же тихо ответил Холмс. – Я смирился со своей судьбой. – Говоря с графом, Холмс старался отвернуться от собеседника, чтобы не дать ему рассмотреть себя при дневном освещении.

На лице графа расцвела улыбка.

– Как ты благоразумен! Помни: когда мы сядем на поезд, ты представишь меня как своего близкого друга и советника, и не сметь отправлять меня прочь от себя!

Холмс едва кивнул:

– Я понял.

Вернулся глава гарнизона и пригласил их внутрь здания, где шестеро солдат стояли по стойке смирно, пока они проходили мимо них на платформу. Там двое солдат раскатывали красную ковровую дорожку. Старый таможенный офицер, который недавно проверял документы Холмса, теперь робко подошел к нему.

– Ваше величество, – сказал он с низким поклоном. – Мне не доложили о том, что вы прибудете, иначе я подготовился бы ко встрече с вами надлежащим образом.

– Я не хочу никаких церемоний, их и так будет предостаточно позже, – резко ответил Холмс.

– Как пожелает его королевское величество… – Отмеченное временем лицо сморщилось в грустной улыбке, и старик явно почувствовал себя еще более неловко. – Счастлив видеть вас в добром здравии, ваше величество. Мы не имели счастья быть в вашем присутствии со времени королевской охоты на кабана прошлой весной.

Холмс чуть наклонил голову, и старик поспешил заняться своими делами. Правда, по дороге его перехватил начальник гарнизона, и они быстро обменялись несколькими фразами.

Морось на улице прекратилась, и небо стало понемногу светлеть, кое-где открывая взгляду кусочки голубого, не затянутого тучами неба. Вдалеке Холмс рассмотрел клуб серого дыма, медленно направлявшийся к ним. И вот уже показался паровоз, вызвав жуткую суету на перроне. На платформе возле графа и Холмса, стоявших на красном ковре, выстроился почетный караул. Все было готово к встрече короля Богемии.

Паровоз зашипел и загрохотал, сбавляя ход. Когда клубы пара рассеялись, открылась дверь королевского вагона и на перрон шагнул Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн, король Богемии.

Возможно, вы слышали о том, что Шерлок Холмс уже встречался с королем Богемии несколько лет назад, когда монарху понадобилась помощь сыщика в розысках компрометирующего фотоснимка с его бывшей любовницей. Эта дама, несравненная Ирэн Адлер, оставила неизгладимый след в сердце Шерлока Холмса. Для него она навсегда осталась «этой женщиной». То расследование описано в рассказе «Скандал в Богемии».

Холмс прекрасно осознавал, что, если его узнает король Вильгельм, ему будет грозить смертельная опасность. Однако с момента последней встречи прошло около семи лет, к тому же король тогда потряс сыщика редкостным высокомерием, свойственным некоторым великим мира сего. Это качество не позволяло им замечать и запоминать кого-либо и что-либо, не соответствующее их рангу.

Двое двинулись навстречу друг другу по красной дорожке.

– Какой сюрприз и какое удовольствие видеть тебя здесь, Рудольф! До меня дошли слухи о твоем нездоровье, но вот ты здесь!

– Никогда не стоит верить слухам, особенно о королевских особах. Кто как не ты должен об этом знать. Помнится, я тоже что-то слышал о тебе и об одной американской даме.

Вильгельм рассмеялся:

– Правда-правда. Мы излюбленная мишень для сплетен. Но скажи же мне, где красавица Флавия?

– Она ждет нас в Стрельсо.

– Прекрасно. Рудольф, ты же должен понимать, что настоящей причиной моего визита сюда было желание ее увидеть! Я настаиваю на том, чтобы она все танцы оставила для меня. – Он снова от души рассмеялся, и все его крупное тело задрожало в такт.

Холмс вежливо улыбнулся в ответ.

Король бросил вопрошающий взгляд на Руперта.

– Позволь представить тебе одного из подающих надежды дворян. Это граф Руперт Хентзосский, мой ближайший советник и соратник.

Руперт сделал шаг вперед и слегка поклонился.

– Добрый день, граф.

– Ваше величество, – подобострастно ответил Руперт.

– Ну-с, господа, давайте же поднимемся в вагон. Стоит немного перекусить, прежде чем мы доберемся до столицы.

Трое мужчин вошли в вагон и, пройдя мимо двух охранников, вооруженных парадными алебардами, попали в одно из самых роскошных в мире купе. Оно было отделано панелями из красного дерева, украшено драпировками из бархата и роскошными индийскими коврами. Там Холмсу и графу представили Бориса Глазанова, министра иностранных дел Богемии, высокого лысеющего человека в роскошном сюртуке.

– Присаживайтесь, господа, – весело предложил король Вильгельм, обрушиваясь в устрашающих размеров кресло.

Он потянулся и позвонил в маленький колокольчик. Немедленно появился слуга и подал напитки из бара, находившегося там же, в купе.

Руперт ни на шаг не отходил от Холмса, не забывая создавать видимость исключительного внимания и раболепия.

С резким рывком и громким треском королевский поезд тронулся прочь от приграничной заставы.

– Сколько нам ехать до Стрельсо? – спросил Вильгельм.

– Около часа, – подал голос Руперт.

– О! – воскликнул, оживившись, король Богемии. – Как раз хватит, чтобы сыграть в карты! Что скажете, господа?

Вопрос был явно риторическим, и вскоре карточный столик был уже готов. Король Вильгельм сдал карты.

Холмсу такой поворот событий был только на руку, поскольку избавлял от опасности быть втянутым в разговоры на какие-либо щепетильные темы, будь то политика или дела королевских домов. Он понимал, что пока будет позволять королю Вильгельму выигрывать, тот будет играть дальше, возможно до самого прибытия на вокзал Стрельсо.

Прошло минут пятнадцать от игры, как постучался и вошел глава богемской стражи. Король Вильгельм взглянул на него с явным раздражением.

– Что такое? – потребовал он объяснений.

– Ваше величество, в наш поезд сел глава руританского пограничного гарнизона и просит личной аудиенции с королем Рудольфом, – тихо произнес офицер.

– Проклятье, мы на середине партии!

Холмс был озадачен этой просьбой, но виду никакого не подал.

– Ничего серьезного, я надеюсь. Ведь он может подождать? – со смехом сказал он.

– Командир настаивает на том, что дело крайне срочное и важное, ваше величество, – продолжил офицер.

– Ну ладно, ладно, я с ним встречусь. Вы простите мне минутное отсутствие, Вильгельм?

Холмс поднялся, чтобы идти, и Руперт встал вслед за ним.

– О нет, вы никуда не пойдете, – недовольно, но с тем же смехом возразил король Богемии. – Я не позволю остаться и без второго игрока. Вы же в состоянии справиться со своим начальником гарнизона в одиночку, Рудольф?

Руперт заколебался. Его положение было довольно рискованным, и он бросал на Холмса сердитые взгляды, а тот делал вид, будто не замечал их.

– Идите же, Рудольф, и скорее возвращайтесь! – потребовал король Вильгельм, которому не терпелось продолжить игру.

Холмс вышел из купе и пошел следом за богемским офицером. Они вышли в следующий вагон.

– Ваше величество, ваш начальник гарнизона ожидает вас в этом купе, – сказал он наконец, кивая на дверь и намереваясь вернуться на свой пост.

Холмс открыл дверь, вошел и в следующий момент понял, что шторы на окнах купе опущены, дверь захлопнута за ним и он погружен в полную темноту. Холмс быстро обернулся, чтобы взяться за дверную ручку, но прежде чем он успел это сделать, кто-то схватил его сзади: вокруг шеи обвилась чья-то рука и кожа ощутила прикосновение острого лезвия.

– Итак, – послышался чей-то голос, – кто ты? Ты не король Рудольф, это я знаю точно. Быстро говори, кто ты такой, иначе я тебя убью.

Ситуация, в которой оказался Шерлок Холмс, стала для него полной неожиданностью: его захватил неизвестный и приставил нож к горлу. Среди возможных непредвиденных обстоятельств, которые могли произойти во время того, как он выдавал себя за Рудольфа Рассендила, продуманных и учтенных во всеобъемлющем плане сыщика, подобный поворот даже не приходил ему на ум.

– Кто ты такой? – требовательно повторил голос, в котором Холмс только сейчас узнал командира гарнизона, сопровождавшего его до вокзала.

– Уверяю вас, я друг вашего короля, – прохрипел детектив, понимая, что сейчас не было смысла настаивать на том, что он и есть король. – И, напав на меня сейчас, вы ставите под удар судьбу династии Элфбергов.

– Будешь дальше молоть чушь, я ждать не стану. Быстро говори правду! – И лезвие плотнее прижалось к коже над веной.

Холмс понял, что какое бы объяснение он ни предложил этому человеку, тот все равно ему не поверит. Из этого щекотливого положения он мог выбраться с помощью силы, а не доводов рассудка.

К этому времени глаза сыщика привыкли к сумеркам в купе. Тонкие полоски света, просачивавшиеся в купе вдоль неплотно прилегавших штор, позволили ему определить примерный размер и обстановку купе, а затем и положение противника.

– Мои документы лежат в моей одежде, – воззвал Холмс в отчаянии. – Они подтвердят вам мою личность и то, чем я тут занимаюсь.

После секундного колебания командир чуть ослабил хватку, потянувшись в карман Холмса за мнимыми документами. Нападавший по-прежнему крепко держал свою жертву, но из-за того, что внимание его временно отвлеклось от ножа, Холмс получил именно ту возможность, на которую рассчитывал.

Я, помнится, уже говорил о том, как силен и ловок мой друг и как неудержим в ближнем бою. Он изучал баритсу, японскую науку самообороны, принципы которой основаны на силе тяжести и равновесии. И вот, прибегнув к приемам этой борьбы, Холмс сделал глубокий вдох, развернулся на каблуках, одновременно присев, и мощным толчком сбил командира с ног. Тот упал на пол на спину.

Следующим движением Холмс бросился к окну и распахнул шторы. Купе тут же залило светом.

Командир только собирался подняться на ноги, когда Холмс ударом ноги выбил нож из сжимавшей его руки. Нож взмыл вверх, и сыщик успел подхватить его за ручку в воздухе. Бывший нападавший как зачарованный смотрел на Холмса, потрясенный быстротой его движений. Еще больше он был удивлен тем, что бывшая жертва протянула ему руку, чтобы помочь подняться.

– Признаю, я не король, – внятным шепотом сказал Холмс потрясенному руританцу. – Но я играю его роль по королевскому поручению. Трону грозит опасность, и она напрямую связана с графом Рупертом. Сейчас крайне важно доиграть эту роль до конца, чтобы вывести мерзавца на чистую воду и устранить угрозу династии Элфбергов.

На лице командира отразилось смятение и неуверенность.

– Я не могу сейчас ответить на все ваши вопросы, – продолжил Холмс, – которых, как я вижу, у вас немало. Я лишь могу просить вас довериться мне. Если бы я на самом деле был вашим врагом, мне было бы намного проще убить вас, чем вступать в объяснения.

Командиру ничего не оставалось, кроме как принять истину.

– Но как же граф Руперт?

– Он не знает, кто я, и не должен об этом узнать, – Холмс говорил с такой силой убежденности, что руританец стал постепенно проникаться доверием.

– Хорошо, я ничего никому не скажу.

– Вы не пожалеете об этом, – заверил его Холмс. – Но перед тем как я вернусь к остальным, скажите мне, как вы узнали, что я не король Рудольф?

– Меня насторожила ваша расположенность к графу Руперту. Этой весной мне довелось провести немного времени с королем на королевской охоте, и он был несколько благосклонен ко мне. Тогда он и поделился своим страхом перед графом Рупертом и сказал, что ненавидит его. Из того, что я тогда от него слышал, выходило, что он никак не мог обращаться с графом как со своим близким другом и сподвижником. И еще, когда мы встретились на выезде из Зендского леса, вы никак не показали, что узнаете меня, как будто видите в первый раз. И старый таможенник на платформе сказал мне то же самое, вот тогда я и решил, что вы самозванец.

Холмс улыбнулся. Он был рад тому, что по меньшей мере грим удался ему на славу.

– Этой случайной встречи я не ожидал, – сказал он. – Однако вы можете гордиться собой, подобная отвага и сообразительность достойны высшей похвалы. И я позабочусь о том, чтобы, когда все будет закончено, король узнал о вас и ваших действиях.

– Это ни к чему, я не ищу своей выгоды. Безопасность короля будет мне достаточной наградой.

Холмс понимающе кивнул:

– И ради достижения этой самой цели я должен сейчас вернуться к королю Вильгельму и сделать вид, будто ничего не произошло. Вам следует вести себя так же.

– Извольте.

– Я скажу остальным, что вы желали встретиться со мной, чтобы обсудить последние меры безопасности короля Богемии на время его визита к нам, а в частности – переезда от вокзала к дворцу.

Командир открыл дверь Холмсу.

– Удачи, – сказал он.

Спустя минуту Шерлок Холмс уже входил в королевское купе. Вильгельм поднял на него глаза, не вставая из-за стола, и довольно раздраженно сказал:

– Наконец-то вы вернулись, Рудольф. Теперь, возможно, удача будет и на моей стороне. А пока, похоже, у графа Руперта на руках все козыри.

Глава восемнадцатая

Развязка

Пока мы ожидали прибытия королевского состава, у меня внутри все свилось в тугой комок. Лишь неимоверным усилием воли мне удавалось сохранить относительно спокойный вид.

Королева Флавия и Рассендил стояли на красной ковровой дорожке, бежавшей к краю платформы, и принимали радостные приветствия толпы, которую сдерживали только выстроившиеся в ряд гвардейцы, игравшие роль живого ограждения. Мы с Тарленхаймом стояли в нескольких ярдах позади монаршей четы, напряженные и готовые ко всему. Больше на платформе из соображений безопасности никого не было.

Наконец мы услышали гудок приближающегося поезда и увидели замедляющего ход железного монстра, окруженного клубами пара. Когда он рассеялся, то все увидели, что красная дорожка чудесным образом совпадает с выходом из королевского купе. Тарленхайм и я обменялись нервными взглядами. Слова были нам не нужны, потому что мы оба знали, что на уме у другого.

Как мы и договаривались ранее, монаршая чета с появлением паровоза подалась немного назад, и королева Флавия встала на пару шагов позади Рассендила.

После секундного промедления двери вагона открылись, и в дверях появился король Богемии. Толпа встретила его радостными криками и приветственными взмахами рук, когда он вступил на красный ковер. Он улыбался шумному, но теплому приветствию людей, однако эта улыбка внезапно исчезла, уступив место недоуменному взгляду.

Он увидел Рассендила.

Пока король Богемии безмолвно смотрел на Рудольфа, из вагона позади него вышел Шерлок Холмс. Толпа немедленно отреагировала, и ее приветственные крики сменились на недоуменные. Это была удивительная сцена: Шерлок Холмс и Рудольф Рассендил друг напротив друга, как два капли воды похожие на короля Рудольфа Пятого. Если бы я заранее не знал, кто из них кто, то в тот момент затруднился бы их распознать.

На долгое мгновение, казалось, время остановилось. Невольные зрители этой сцены после первого выражения недоумения и растерянности замолчали, пытаясь понять, что же происходит.

Даже мы с Тарленхаймом, знавшие о грядущей конфронтации двух Рудольфов, были зачарованы происходящим. Появление Руперта Хентзосского за спиной Холмса вывело меня из оцепенения и стало моим сигналом к действию. Я вышел вперед, минуя королеву Флавию, и направился к Холмсу и Руперту. По выражению лица графа Хентзосского, я понял, что он испытывает то же смятение, что и толпы встречающих за мгновение до него.

Подойдя ближе к Холмсу, я вытянул вперед руку с указующим перстом и закричал:

– Этот человек – самозванец! Предательство!

Холмс отпрянул от меня с виноватым выражением лица, но я был проворнее и успел схватить его за руку. Потом в пылу завязавшейся схватки, во время которой от меня не ускользнул азартный блеск в его глазах, я сшиб с него фуражку и сорвал парик.

Толпа ахнула, но никто по-прежнему не двигался с места. Теперь, уже почти наслаждаясь своей ролью, я оттолкнул Холмса к стене вагона и обрушил свой гнев на Руперта Хентзосского. И снова моя рука поднялась в указующем жесте.

– Этот человек – сообщник предателя! – закричал я.

И этот крик наконец стряхнул оторопь с толпы. Она зашумела, загудела от возмущения и надавила на кордон в попытке прорваться. Гвардейцы, в равной степени потрясенные событиями, тем не менее не дрогнули и сумели сдержать напор толпы.

Король Вильгельм на неверных ногах, подобно пьяному, устремился прочь от сцены действия, направляясь к королеве Флавии, в это время как я достал из кобуры револьвер. Без секундного колебания я выстрелил прямо в Шерлока Холмса. Раздался гром выстрела, и на груди моего друга появилось огромное кровавое пятно. Он сделал несколько шагов и упал ничком на платформу.

Граф Руперт бросился на меня, на ходу выхватывая шпагу из ножен. Я отступил от несущегося на меня клинка, и не успел он занести оружие для следующего выпада, как между ним и мной возник Рассендил со своей шпагой.

– Граф, у нас с вами есть неоконченное дело, – сказал он с удовлетворением, надвигаясь на врага.

Граф повернулся к Рассендилу, и его глаза вспыхнули безумным огнем. И тут мне стало ясно, что только в этот момент он понял, кто был его противником. Он зарычал и бросился на Рудольфа. Рассендил спокойно отразил его атаку, и Руперту пришлось отступить, чтобы изготовиться к новому броску. На этот раз Рудольф сменил позицию, открыв щеку для удара, но в последний момент отскочил в сторону, увернувшись. Однако на левой щеке графа Хентзосского появилась длинная кровоточащая царапина, и когда он коснулся ее тыльной стороной ладони и увидел кровь, его ярость превратилась в безумство. Его шпага сверкала и мелькала, но Рассендил легко парировал удары.

Толпа снова замолчала, не в силах отвести глаз от развернувшегося поединка, но даже в этом безмолвии чувствовалось, что ее поддержка была на стороне Рассендила, которого они считали королем. А это и был тот результат, на который рассчитывал Холмс в своем гениальном плане. Теперь я понимал, почему он настаивал на том, чтобы вызов изменнику бросил именно «король», проявив силу и решительность, так необходимую достойному монарху. Эта победа должна была принадлежать ему одному, чтобы в будущем навсегда исключить сомнения в его праве на власть.

Рассендил медленно прижимал графа к стене вагона. Когда он был уже в шаге от того, чтобы нанести завершающий удар, его нога попала в складку ковровой дорожки, и он оступился, дав Руперту шанс выскользнуть из угла, в который уже был загнан. Рудольф быстро восстановил равновесие и последовал за противником, но граф неожиданно распахнул дверь грузового отделения перед лицом Рассендила, и эта нечистая уловка лишила англичанина равновесия. Он метнулся в сторону, уворачиваясь от двери, которая с огромной силой ударилась о стену вагона и отскочила обратно. Не нанеся вреда самому Рассендилу, дверь выбила шпагу из его рук, которая упала на платформу и попала в щель между платформой и поездом.

Рассендил присел достать оружие, но было слишком поздно. Мое сердце подскочило в груди, когда я увидел, как граф метнулся вперед, чтобы нанести удар безоружному человеку. Но здесь Тарленхайм бросился вперед и метнул свое оружие Рассендилу.

– Ваше величество, – крикнул он, – добейте предателя моим клинком!

Толпа одобрительно загудела, услышав его слова.

Рассендил поймал клинок и парировал нацеленный на него удар, застав излишне расслабившегося и уверенного в себе Руперта врасплох. Граф поплатился за свою беспечность, получив ранение в плечо, вскрикнул от боли и метнулся в сторону. Фортуна отвернулась от него, и он неотвратимо приближался к своему поражению. Он быстро осмотрелся в поисках путей к отступлению, но платформа со всех сторон была окружена гвардейцами. Тогда он неожиданно повернулся к Рассендилу с привычной жесткой усмешкой на губах:

– Ну что же, ваше величество, – крикнул он с явной издевкой, – позволю напомнить вам о старинной народной поговорке, не лишенной мудрости: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», – с этими словами он резко развернулся и бросился к вагону.

Распахнув дверь, граф исчез в недрах вагона. Рассендил бросился вслед за ним, но стоило ему поравняться с дверью, как Руперт снова появился в проеме. Лишь лицо его было непривычно бледно, а глаза неподвижны. Он оступился на ступенях и упал на руки Рассендилу. И тогда все увидели на его спине кровавое пятно.

В эту секунду в дверях вагона появился начальник таможенного гарнизона. В руках он держал клинок, матово переливавшийся свежей кровью.

Глава девятнадцатая

Объяснения

События того дня на вокзале в Стрельсо навсегда останутся в моей памяти. Иногда, когда я предаюсь воспоминаниям, они проплывают перед моим внутренним взором подобно феерическому, но жутковатому театральному представлению, в котором почти нет места бутафории и настоящие клинки проливают человеческую кровь. И для этого представления мой друг Шерлок Холмс не только написал гениальный сценарий и стал удивительным режиссером, но и взял на себя главную драматическую роль, которая, как и положено, в эпилоге закончилась эффектной смертью. И эта исключительно убедительная сцена была сыграна именно так, как он ее запланировал.

Когда я выстрелил в Холмса из своего пистолета, заряженного холостыми патронами, он ударом руки разбил капсулу с красными чернилами, закрепленную у него на одежде. Пролив «кровь из смертельной раны», он с трагическим криком упал ничком. Это была игра, достойная знаменитого английского трагика Генри Ирвинга. Позже его «тело» было перевезено во дворец, где он благополучно «воскрес».

В это время, после изначального смятения, а потом последовавшего за расправой с изменником графом восторга, государственный визит главы дружественной страны пошел более или менее по намеченному плану. Я осмотрел и перевязал рану Рассендила, до того как тот покинул вокзал. Рана была глубокой, но, к счастью, клинок графа не задел крупных сосудов или сухожилий, поэтому серьезных увечий причинено не было.

Известие о предательстве Руперта Хентзосского и о том, какую доблестную роль в наказании подлеца сыграл король Рудольф, молнией разлетелось по всему городу. И к пути следования кортежа с «королем», королевой и изрядно потрепанным высоким гостем стало стекаться все большее людей.

Тогда же, когда в Стрельсо разворачивались эти драматические события, люди Тарленхайма, выполняя его прямой приказ, нанесли серию молниеносных рейдов на штабы и квартиры Синих, включая Зендскую крепость и их основной гарнизон в Беренштейне. К исходу дня те из Синих, кто не был убит или заключен под стражу, покинули страну. Организация как таковая перестала существовать.

Вечером этого дня во дворце был устроен банкет в честь короля Вильгельма. Однако царившая на нем радостная, праздничная атмосфера явно имела больше отношения к триумфу Рудольфа и смерти предателя, чем к объявленному виновнику торжества.

После завершения всех торжеств королева Флавия, Рудольф и Тарленхайм навестили нас с Холмсом в отведенных нам комнатах, где мы готовились к отъезду домой. Мы обменялись теплыми словами и пожеланиями удачи.

Флавия взяла моего друга за руку.

– Мне не найти слов, чтобы поблагодарить вас, мистер Шерлок Холмс, – сказала она. – Вы самым чудесным образом разогнали все тучи, сгустившиеся над нашими головами. – Она подалась вперед и поцеловала его в щеку.

Я редко видел Холмса в таком смятении и лишенным дара речи. Чтобы не смущать его еще больше, милосердная леди повернулась ко мне.

– И вы, доктор Уотсон, достойны всяческих похвал. – Она протянула мне руку, которую я поцеловал.

– Я был счастлив помочь, ваше величество, – сказал я.

Холмс повернулся к Рассендилу.

– Какая судьба ждет вас теперь? – спросил он его.

– По-моему, моя судьба уже давно была за меня определена. Это она привела меня сюда три года назад, чтобы я сыграл роль короля Руритании, и сейчас, похоже, у меня не остается иного выхода, как доиграть эту роль до конца.

– Через час мы поженимся, – тихо добавила Флавия. – Мой верный Фриц станет нашим свидетелем, и мы сочтем за честь, если вы присоединитесь к нам.

– С превеликой радостью, – тепло отозвался мой друг. Он положил руку на плечо Рассендила. – Полковник Сапт говорил, что вы подходите для роли короля. Я не большой поклонник религиозных идей, но мне кажется, что вы были рождены, чтобы править этой землей. И я знаю, что вы будете хорошим правителем и принесете мир и спокойствие ей и соседям.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– А кто в праве требовать большего, не так ли, Уотсон?

Чуть позже, тем же самым вечером, в небольшой часовне Святого Станислава, что при самом дворце, архиепископ Стрельсо повенчал королеву Руритании Флавию и Рудольфа Рассендила. Холмс, Тарленхайм и я были единственными свидетелями этого скромного события.

В неверном свете свечей эти мужчина и женщина, чьи жизни судьба сплела воедино любовью и пережитыми утратами, навеки скрепили свой союз, обменявшись клятвами и кольцами.

Руритания наконец обрела своего истинного короля.

После церемонии Тарленхайм открыл шампанское, и мы подняли бокалы за счастливых молодоженов. Затем по знаку короля Рудольфа Тарленхайм достал бархатную коробочку. Из нее король собственноручно достал две золотые цепи, на каждой висело по золотой медали в форме четырехконечной звезды с белым бриллиантом посередине.

– Это мое первое распоряжение как короля Руритании, – сказал Рудольф. – Я хочу наградить вас обоих высшей наградой моей страны, Звездой Руритании. Я, моя жена и мое королевство в вечном долгу перед вами.

Он надел цепи на шеи каждого из нас и расцеловал обоих награждаемых в обе щеки на континентальный манер. Это был очень трогательный момент, когда мы терялись в словах благодарности, силясь выразить невыразимое.

К утру, обменявшись прощальными пожеланиями, я и Холмс снова сидели в движущемся вагоне поезда, направлявшегося в Англию.

– Итак, – сказал Холмс, попыхивая трубкой, когда закончил управляться со своим багажом, – похоже, об этом приключении ваши читатели не смогут узнать до тех пор, пока будет править династия Элфбергов.

– Вы правы, друг мой, – сказал я, – хотя я все равно напишу обо всем для себя. Кстати, был бы вам признателен, если бы вы прояснили для меня кое-какие детали.

Холмс рассмеялся.

– Старый добрый друг, какие бы штормы нас ни трепали, ваша природная любовь к порядку всегда даст о себе знать. Хорошо, спрашивайте!

– Начнем с того, что не дает мне покоя вот уже несколько дней. Когда нас напоили отравленным бренди у британского посла, перед тем как потерять сознание, вы сказали что-то о новых ботинках.

– Да, сказал. Если вы помните, Уотсон, что-то в рассказе сэра Роджера не давало мне покоя. Я никак не мог определить, что это было, а когда нашел – было уже слишком поздно: я уже отпил отравленного напитка. Сэр Роджер сказал нам, что, получив телеграмму Майкрофта о нашем прибытии, отправился на вокзал, чтобы нас встретить, но на нем в тот момент были новые сияющие ботинки без единого пятнышка или складки на коже! Он явно не покидал пределов своей квартиры в то утро и, значит, лгал. Жаль, что я слишком поздно пришел к этому заключению.

– Ну, вы-то хоть к нему пришли, потому что мне в голову это даже не приходило.

– Да. Но если говорить начистоту, вам всегда было сложно выстраивать ваши наблюдения в логические цепочки для дедуктивной мысли. Я же зарабатываю этим на жизнь!

Я знал, что спорить бесполезно, поэтому просто перешел к следующему вопросу:

– Вы знали о том, что вам придется играть роль короля еще до того, как пересекли границы Руритании?

– Еще до того, как мы покинули Бейкер-стрит, дорогой друг! Я решил, что если роль короля уже играл его двойник, то это можно повторить, и на этот раз – с моим участием. По-моему, Руперт мог в любой момент разыграть карту с информацией о подмене короля, независимо от исхода его изначальных планов, поэтому единственным способом вывести негодяя на чистую воду было поймать его с поличным. А для того чтобы это сделать, я должен был предоставить народу третьего Рудольфа Пятого. Вот поэтому я и держался за свой саквояж, намереваясь сохранить его любой ценой: там был мой набор грима, от которого зависели все мои планы.

– В самом деле, Холмс, меня поражает то, что вы все это продумали еще до того, как мы покинули Лондон.

– Я считаю, что не имеет смысла браться за расследование дела, если ты не подготовился к возможным вариантам развития событий. Однако я не хотел бы вас обманывать, создавая впечатление, что весь план был продуман заранее до мелочей. Я считал, что смогу повстречаться с Рудольфом Пятым лично и стану основывать свою работу по имитации его личности, равняясь на оригинал. Но его безвременная кончина стала источником дополнительных сложностей. Однако все получилось как нельзя лучше, не правда ли, Уотсон?

– Скажите, друг мой, сейчас, когда Рассендил стал королем, вы собираетесь рассказать лорду Бурлесдонскому о его брате?

– У меня есть письмо к нему от Рассендила, – ответил Холмс, приложив руку к нагрудному карману. – Там сказано, что он жив и счастлив, но по причинам от него не зависящим он никогда не сможет вернуться в Англию. И хоть послание это в некотором смысле грустное, оно должно убедить лорда Бурлесдонского в том, что его брату больше не грозит никакая опасность и он доволен тем, как сложилась его жизнь. Ну что, друг мой, есть ли у вас еще вопросы или я могу уже вздремнуть?

– Должен признаться, – сказал я, переходя к следующему вопросу, – что ход ваших рассуждений относительно места, где держали Рудольфа Рассендила, показался мне совершенно не убедительным.

– Правда? – удивился Холмс, пытаясь удержать улыбку до того, как она перейдет в откровенно издевательский смех. – Ну что же, я слишком хорошо вас обучил, сам виноват. Признаюсь, Уотсон, что никакой дедукции там не было, я просто высказал предположение наугад.

Я вытаращился на него во все глаза.

– Да-да, знаю, я никогда не руководствуюсь догадками. А в это раз взял и угадал. Ну же, Уотсон, дружище, закройте рот, неприлично же.

Объяснения Холмса лишили меня дара речи. Впервые за наше долгое знакомство он признался в том, что что-то угадал. И все же он был прав! Это подтолкнуло меня к мысли о том, что Шерлок Холмс способен даже гадание превратить в искусство!

Через тридцать шесть часов после этого разговора двое усталых путешественников вышли из кэба на Бейкер-стрит.

Как было хорошо снова оказаться дома! На исходе того же вечера мы сидели у камина за последним бокалом бренди и снова возвращались к разговорам о Хентзосском деле.

– Ту ситуацию, которая у нас сложилась в конце расследования, едва ли можно назвать идеальной. Династию Элфбергов продолжит король-двойник, но альтернатива этому была однозначно неприемлемой. Да к тому же Рассендил все-таки потомок Элфбергов, – заметил Холмс.

– Любовь, честь и ум, которыми обладает Рассендил, с легкостью восполняют все возможные его недостатки, – сказал я.

– Уотсон, в глубине души вы все еще романтик. – Холмс, улыбаясь, стал разглядывать огонь в камине. – Однако в этом случае я склонен с вами согласиться.

Шерлок Холмс и дело о крысе

Глава первая

Старый приятель

Когда я вспоминаю многочисленные расследования, в которых мне довелось участвовать вместе с моим другом, сыщиком-консультантом мистером Шерлоком Холмсом, на ум приходят самые разнообразные и самые невероятные эпизоды. Были среди них забавные, были и трагические, иные сопряжены были с риском для жизни, другие требовали напряжения всех душевных сил; но теперь, по прошествии времени, я вспоминаю о них со своего рода ностальгическим умилением. Вернее, обо всех, за одним исключением, – я имею в виду кошмарный эпизод, который по-прежнему является мне в нежданных сновидениях и застит свет, когда я не сплю. Переживания эти были столь сильны, что я вновь и вновь оказываюсь во тьме рядом с жутким чудищем. Я слышу постукивание когтистых лап, ощущаю невыразимо зловонное дыхание. Со страхом и отвращением вспоминаю, какую эта тварь несла в себе угрозу. Вновь вижу широко раскрытые злобные глаза и острые желтые зубы. То была крыса. Необычная крыса. Гигантская крыса с острова Суматра.

Впрочем, опять я, похоже, повел рассказ не с того конца и без всякой связи, а это всегда вызывало критику Шерлока Холмса. Ладно, начнем с начала, а для этого нужно вернуться в 1895 год, в те времена, когда я еще жил на Бейкер-стрит. Наше с Холмсом знакомство насчитывало уже лет двенадцать. За это время я успел жениться и овдоветь, а Холмс провел три года за пределами Англии после своей мнимой гибели в пучине Рейхенбахского водопада. Итак, к тому моменту оба мы были холостяками средних лет и успели свыкнуться с характером и привычками друг друга. Экстравагантные выходки моего друга давно перестали меня раздражать, что случалось нередко в ранние времена нашего знакомства, да и Холмс с большей, чем раньше, терпимостью относился к моему укладу. За прошедшие годы он стал внимательнее, заботливее да и общительнее.

Я могу сказать в точности, когда тень крысы упала на нас впервые: было это в тот вечер, когда мы засиделись за ужином в ресторане Симпсона и вновь повстречали Стэмфорда. Перед тем мы посетили театр «Вудгрин эмпориум», где в тот вечер давали довольно легковесное представление. Гвоздем программы был Великий Сальвини, выдающийся гипнотизер. Меня он очень заинтересовал, ведь гипноз тогда начали использовать в некоторых областях медицины. Незадолго до того в «Ланцете» появилась статья на сей предмет, я был сильно заинтригован тем, какие возможности она открывала. Холмс, напротив, отнесся к талантам Сальвини с откровенным пренебрежением. «Все волшебство сводится к тому, что в зале сидят подсадные утки», – заметил он равнодушно, когда мы катили в кэбе обратно в Уэст-Энд. Я решил, что приятель мой заблуждается. Даже поверхностное знакомство с предметом убеждало, что опытный специалист способен, не прибегая к фокусам и обману, подчинить себе, пусть и ненадолго, разум пациента – при условии, что тот не оказывает сопротивления. Последующие события показали, что в своих немудреных предположениях я сильно недооценивал могущество гипноза.

К тому моменту, как мы добрались до заведения Симпсона, разговор перекинулся с представления на последние расследования Холмса. Он как раз довел до завершения одно дельце, связанное с завещанием некоего баронета, железными опилками и учебником по садовой архитектуре, и находился в прекрасной форме. Вопреки своей привычке, он заказал вторую бутылку доброго бургундского, и мы долго сидели за столом, куря сигары, в самом приятном настроении. Именно в такие моменты Холмс отбрасывал извечную холодность: на сей раз он заговорил о своем йоркширском детстве. Вспоминал, что однажды они с братом Майкрофтом построили на дереве в саду домик; каждый из братьев владел домиком по очереди, другой же в это время строил коварные планы, как бы выкурить владельца.

– Занятие было не слишком интеллектуальное, – усмехнулся Холмс, явно наслаждаясь детскими воспоминаниями. – Завершалось все, как правило, потасовкой. Этот домик стоил нам обоим немалого количества синяков под глазом и ссадин на костяшках пальцев.

В этот миг в стол наш врезался проходивший мимо мужчина. Неловко развернувшись, он извинился:

– Прошу прощения, джентльмены. Виноват.

Речь его была невнятной, взгляд затуманен алкоголем. Всмотревшись в одутловатое лицо, я немедленно его признал. То был Стэмфорд, когда-то служивший у меня санитаром в лечебнице Святого Варфоломея. Мне было известно, что он успел окончить университетский курс и теперь работал в должности младшего врача. Однако стоявший передо мной человек мало походил на бодрого юношу со свежим лицом, который много лет назад познакомил меня с Шерлоком Холмсом. Темные нечесаные кудри падали ему на лицо, покрытое нездоровой бледностью и блестевшее от пота, а мясистый покрасневший нос свидетельствовал о склонности к выпивке. Одежда его пребывала в беспорядке, и вообще становилось ясно, что он махнул на себя рукой.

Когда он обернулся, в глазах его промелькнуло узнавание, а потом лицо расплылось в улыбке.

– Уотсон, старина! И Холмс. Какими судьбами? – Он тряхнул головой и захихикал. – А, ну конечно, пришли поужинать. Ну и ну, Холмс и Уотсон. Не возражаете, если я посижу с вами минутку?

Мы не успели ответить, а Стэмфорд уже махнул официанту, чтобы тот принес ему стул. Едва его просьба была исполнена, наш давний знакомец придвинулся к столу и заказал себе бренди с содовой.

– Ну, ну, ну. – Он усмехнулся, навалившись на стол. – Старые друзья Холмс и Уотсон. Вот это сюрприз! Понятное дело, я все это время читал ваши восхитительные повестушки, Уотсон.

– Это не повестушки, – ответил я холодно. – Это отчеты о расследованиях Холмса.

Идиотская улыбка сползла с физиономии Стэмфорда. Похоже, он понял, что переборщил.

– Ну, конечно. И написано прекрасно. – Он закурил сигарету, с некоторым трудом удерживая спичку дрожащей рукой. – Кстати, – продолжал он сквозь облако дыма, – мне было очень больно узнать про Мэри. Соболезную.

– Спасибо.

– А как вы поживаете, Стэмфорд? – вмешался Холмс, с явной целью увести разговор в другом направлении.

Наш нетрезвый сотрапезник передернул плечами:

– Comme ci, comme ça[7].

– А я как раз пытался понять – вы сегодня празднуете или пытаетесь утопить горе в вине?

Стэмфорд еще сильнее навалился на стол и вытянул руку, нацелив сигарету на Холмса.

– Опять вы за свои фокусы, Шерлок Холмс? Да к чему спрашивать-то? Можете мне сами сказать.

– Я могу сказать одно, – вмешался я. – Вы слишком много выпили.

Тут официант принес бренди с содовой, после чего Стэмфорд выпрямился и поднял бокал.

– Вы не правы, Уотсон. Я не слишком много выпил. Пока. – С этими словами он одним глотком осушил бокал и в ступоре повалился на стол.

– Давайте-ка, Уотсон, отвезем его домой, пока он не ввязался в какую историю, – сказал Холмс, нагнулся вперед, вытащил из безответной руки Стэмфорда тлеющую сигарету и затушил ее в пепельнице.

Осмотр карманов Стэмфорда позволил быстро выяснить его адрес: Чизик, Таннаклиф-роуд, 32. С некоторыми усилиями мы протащили своего обмякшего приятеля через зал – другие посетители либо посмеивались, либо возмущались. Оказавшись на свежем воздухе, Стэмфорд немного воспрял, однако было ясно: один он домой не доберется. Холмс остановил кэб, и мы отправились в Чизик.

Наш пребывающий под воздействием алкоголя приятель уснул и всю дорогу безмятежно посапывал.

– Как может человек дойти до такого? – поразился я. – Когда мы работали вместе, он был трудолюбивым трезвенником.

– Явно не от отсутствия денег. Пока мы искали адрес, я заметил, что бумажник его набит купюрами. Да и ресторан Симпсона – недешевое место, особенно для младшего врача. Одно совершенно ясно: что-то его мучает, и он до такой степени напуган, что топит свой страх в бутылке.

– Напуган? Чем же?

– Пока не могу сказать. У меня недостаточно фактов, чтобы построить законченную гипотезу, однако когда я вижу младшего врача с набитым бумажником и пятнами крови на манжетах и он одержим желанием укрыться от реальности, мне не отделаться от подозрений, что он ввязался в нечто беззаконное.

Таннаклиф-роуд оказалась бедной, обсаженной деревьями улочкой, а дом номер тридцать два, как выяснилось, был «пансионом для достойных джентльменов». Стэмфорд слегка очухался, понял, где он находится, и принялся нашаривать в кармане ключ.

– Нельзя, чтобы миссис Сандерсон видела меня таким, – бормотал он глухо и невнятно, – а то она выставит меня за дверь.

– Очевидно, вам не впервой являться в таком состоянии, – заметил Холмс.

– Еще один блистательный вывод! – язвительно вскричал Стэмфорд и качнулся, чуть не потеряв равновесие.

– Давайте отведем его в комнату и оставим отсыпаться, – вмешался я раздраженно, выхватывая из вялой руки Стэмфорда ключ. Терпение у меня действительно заканчивалось. Я не мог испытывать сострадание к человеку, доведшему себя до такого жалкого положения, какие бы причины его на то ни сподвигли.

– Первая дверь справа на верхнем этаже. Шестой номер, – пробормотал Стэмфорд, когда я открыл входную дверь.

Холмс чуть не на руках отнес Стэмфорда вверх по лестнице – тот скреб ботинками по ковру. До верхней площадки мы добрались незамеченными и почти уже втащили нашего приятеля в его комнату, как на первом этаже открылась дверь и на пол коридора упала желтая полоса света.

– Это вы, мистер Стэмфорд? – произнес визгливый голос с выговором кокни.

Стэмфорд собрался с силами и бодро прокричал «Спокойной ночи!», прежде чем ввалиться к себе. Мне не раз случалось жаловаться на неряшливость Холмса, однако спальня, она же гостиная, в которой мы оказались, была в таком состоянии, что мне в первый момент показалось, будто тут побывали грабители. Повсюду была разбросана одежда, из открытых ящиков вываливалось содержимое, повсюду валялись книги и бумаги. Однако, всмотревшись пристальнее, я понял: так Стэмфорд и живет. Моя неприязнь к нему удвоилась. Между тем он проковылял по комнате и рухнул ничком на постель. Я собрался было выйти, но Холмс остановил меня движением руки.

– Давайте попробуем разобраться, чт́о мучает нашего друга, – сказал он, тихо прикрывая дверь. – Боюсь, он попал в беду и отчаянно нуждается в нашей помощи.

Холмс быстро и ловко снял со Стэмфорда сюртук и закатал рукава его рубашки. Бледная кожа на обоих предплечьях была испещрена темно-красными точками. Мой друг удовлетворенно хмыкнул.

– Наркотики, – определил я. – Это объясняет его поведение.

– Его поведение объясняется выпивкой. А нас прежде всего интересует, почему он пьет. Эти следы оставлены не наркотическими инъекциями. Я знаю, Уотсон, что вы сейчас скажете; да, уж кому в этом разбираться, как не мне. Когда сегодня вечером Стэмфорд зажигал сигарету, я заметил, что он левша. И тот факт, что следы уколов остались на обоих предплечьях, свидетельствует о том, что он не сам их себе делал.

Я смотрел на старого приятеля, на его блеклую кожу в капельках пота, на рот, разинутый в беззвучном храпе, и гадал, какие непостижимые события довели его до столь плачевного состояния. Мне вдруг вспомнился жизнерадостный, старательный медик-новичок, с которым я когда-то общался в Барте. Жалкое невменяемое существо, представшее нам сегодня, было грустной пародией на прежнего Стэмфорда. При мысли о том, что он загубил свою жизнь, на сердце сделалось тяжело.

Видимо, переживания мои явственно отразились на лице, потому что Холмс сочувственно положил руку мне на плечо.

– Сегодня мы уже ничего не сможем для него сделать, старина, но нужно выяснить, что же с ним происходит. Очевидно, что он отчаянно нуждается в помощи.

Единственным (и не слишком приятным) откликом на сострадательные слова моего друга стал прерывистый храп, который вылетел из широко раскрытого рта Стэмфорда. Спящий пошевелился.

– Пойдемте, – позвал меня Холмс, – пускай отоспится.

Мы пошли было к двери, и тут внимание моего друга привлекла тумбочка у кровати. Он нагнулся, рассматривая столешницу.

– Что там? – спросил я.

Вместо ответа Холмс указал на несколько букв, выведенных на слое пыли. Они напоминали бессмысленные каракули.

– «Барт», – произнес Холмс негромко – именно это было написано на столешнице.

– Что это может означать? Лечебницу Святого Варфоломея?

Холмс пожал плечами.

– Не уверен. От трезвого можно добиться куда больше. Вернемся сюда завтра. А теперь оставим его смотреть пьяные сны.

Глава вторая

Труп в реке

Мы катили в кэбе прочь из Чизика, а я даже не подозревал, что нам больше не суждено увидеть Стэмфорда живым. Не знал я и того, что случайная встреча у Симпсона со старым приятелем потянет за собой целую цепочку удивительных и смертельно опасных событий, которые в конце концов навлекут на нас черную тень крысы.

Мы вернулись на Бейкер-стрит, и поскольку ни меня, ни Холмса совсем не тянуло на покой, уселись у камина с трубками и бренди с содовой и, глядя на тлеющие угли, погрузились каждый в свои размышления. Лично я думал про Стэмфорда, а какие мысли витали в голове у Холмса, сказать не могу. Однако на его тонком, четко очерченном лице появилось суровое выражение, лоб избороздили глубокие морщины. Я же во всех подробностях перебирал в уме события вечера, пытаясь понять, можно ли из слов и поступков Стэмфорда сделать какие-то выводы о том, что привело его в столь подавленное состояние. Факты плохо стыковались друг с другом: судя по всему, деньги у него водились, при этом он явно был несчастен; как всякий врач, он привык к собранности и аккуратности, однако в комнате у него царил страшный беспорядок. И еще эти странные следы на руках. Все это было совершенно непостижимо.

В конце концов Холмс громко вздохнул, потянулся и, ни сказав ни слова, направился в спальню, оставив меня в янтарных отсветах камина наедине с моими невеселыми мыслями. Поддавшись искушению, я налил себе еще бренди. Уже и не помню зачем – наверное, чтобы призвать сон, хотя мне и без того хотелось спать, или чтобы изгнать из сознания образ моего приятеля Стэмфорда, пьяного, опухшего, безвольно распростертого на кровати. Как бы там ни было, спиртное помогло и в том, и в другом. Кончилось тем, что через несколько часов я очнулся от беспокойной дремы, с болезненно затекшей шеей, в том же кресле, в полной темноте – в камине едва светились подернутые пеплом угли. С трудом ворочая онемевшими конечностями, я неловко поднялся на ноги, обнаружил, что уже три часа ночи, и отправился в постель.

Утром я поплатился за неумеренность в возлияниях. Когда Холмс разбудил меня, раздернув в моей спальне шторы и впустив туда пронзительно-яркий свет утра, я почувствовал, как дьяволята забарабанили молоточками в моем мозгу. Холмс же как назло выглядел бодрым и оживленным.

– Вставайте, Уотсон! – воскликнул он с преувеличенной жизнерадостностью. – У нас появилась работа, а вы тут лежите и храпите, точно беркширский хряк.

– Появилась работа, – пробормотал я сквозь сон, с трудом садясь в постели и заслоняя глаза от немилосердного света, бившего в окно. – О чем вы, Господи прости? Там что, явился какой клиент?

– Ну, не совсем так, если только не считать клиентом инспектора Джайлса Лестрейда. Нас призывают в Скотленд-Ярд.

Полчаса спустя я оделся, принял порошок от головной боли и выпил несколько чашек кофе; Холмс затолкал меня в поджидавший кэб – те же дьяволята продолжали молотить у меня в голове по своим наковальням. До этого утра я и не подозревал, сколько шума производит наемный экипаж. Он отвратительно скрипел на каждом ухабе, постоянно громыхал и гудел, точно чайник, катясь по булыжной мостовой. Меня будто бы затягивало в звуковую пучину. Холмс, в своей непереносимой манере, сидел, откинувшись на спинку, с умиротворенной улыбкой на лице, будто бы наслаждаясь моими мучениями.

– Надеюсь, вы захватили свой блокнот. Дело обещает быть занятным, – проговорил он с ухмылкой.

Я мрачно похлопал себя по груди.

– Он всегда со мной. Но в чем там суть? Лестрейд хоть что-то объяснил?

Холмс поднял брови и перебросил мне смятую телеграмму.

– Это все, что я пока знаю, – сказал он.

Поднеся листок к окну, я прочел:

ПРОШУ ПРИЕХАТЬ УТРОМ СКОТЛЕНД-ЯРД. НУЖЕН СОВЕТ ОЧЕНЬ СТРАННОМУ И ЗАГАДОЧНОМУ ДЕЛУ. СРОЧНО.

ДЖ. ЛЕСТРЕЙД

– Тут чувствуется определенный драматизм, да и тон настойчивый, что Лестрейду обычно не свойственно, – заметил я, возвращая Холмсу листок.

– Вот именно, – подтвердил Холмс. – Наш приятель из официальной полиции прибегает к гиперболам только в отчетах о своих успехах и, как известно, не склонен признавать, что запутался и нуждается в нашей помощи. Именно это и навело меня на мысль, что поездка будет небезынтересной.

Минут через пятнадцать мы оказались в кабинете Лестрейда в Скотленд-Ярде, и он поднялся нам навстречу с очень мрачным лицом. Круги под глазами свидетельствовали о бессонной ночи, инспектор хмурился и сутулился.

– Не буду ходить вокруг да около, мистер Холмс и доктор Уотсон, – произнес он устало, небрежно пожав нам руки. Потом жестом пригласил нас сесть, а сам опустился на стул у заваленного бумагами письменного стола. – Вчера вечером из Темзы выловили труп. Горло перерезано, ни одежда, ни содержимое карманов не позволяют установить личность утопленника.

– По моим понятиям, не столь уж уникальное событие, – сухо заметил Холмс.

– Согласен, – кивнул инспектор. – Речная полиция достает из воды по два-три трупа в неделю – самоубийства, несчастные случаи, все такое. Но этот, этот… – Лестрейд мрачно покачал головой. – Я в жизни ничего подобного не видел.

– Что в нем такого необычного? – поинтересовался я.

– Я вижу, вы очень устали и замучались, Лестрейд, – заметил Холмс. – Поэтому и рассказ у вас выходит не слишком связным. Мне представляется, нам полезнее было бы взглянуть на труп.

Лестрейд тут же вскочил:

– Конечно. Я поэтому вас и пригласил.

Засим он без дальнейших промедлений увлек нас в самые дебри полицейского управления, а именно в морг. Освещение да и отопление там были сведены к минимуму, на стенах поблескивала влага. Длинный обшарпанный коридор привел нас к двери, которую охранял молодой дюжий констебль. Он отдал инспектору честь, без единого слова повернул ключ в замке и впустил нас внутрь.

Мы оказались в тесном, тускло освещенном помещении, где имелись каменная раковина и деревянный шкаф. В центре на каменном возвышении лежал труп, прикрытый зеленой простыней. Лестрейд обошел комнату, поворачивая вентили на газовых горелках.

– Я хочу, чтобы вы все рассмотрели как следует, – проговорил он замогильным голосом. – Если вы сумеете мне объяснить, как человека можно довести до такого состояния, я буду вам бесконечно признателен.

Холмс глянул на меня украдкой и приподнял брови – откровенное волнение Лестрейда его явно удивило. Оно настолько не вязалось с обычным прагматизмом этого самого приземленного из всех полицейских сыщиков. Холмс частенько говорил, что Лестрейд начисто лишен воображения и именно поэтому никогда не поднимется по службе выше своей нынешней должности. А сегодня тот напоминал персонажа из какого-то водевиля.

– Советую вам прикрыть носы и рты платком, джентльмены. Вонь страшная, – добавил Лестрейд.

Мы последовали его совету. Проделав то же самое, он сдернул тяжелый покров, который упал на пол, открыв нашим глазам тело, лежавшее на возвышении. С первого же взгляда нам стало ясно, почему даже бесстрастный Лестрейд впал в такое волнение. Не хотел бы я вновь увидеть подобное.

Тело, вне всяких сомнений, принадлежало мужчине, однако страшные нарывы и волдыри, источавшие зловонный зеленый гной, так сильно уродовали лицо, что оно практически лишилось человеческих черт. Не затронутая кавернами кожа была испещрена багровыми вздутиями. Вонь, исходившая из прорвавшихся гнойников, почти валила с ног.

Руки и ноги страшно распухли, увеличившись почти вдвое, на обоих лодыжках виднелись гангренозные пятна. Половина лица несчастного вспухла, кожа натянулась, образовав твердую блестящую поверхность и практически скрыв левый глаз. Одна ладонь, судя по всему, отвалилась, ее просто приложили к обрубку запястья.

Холмс оказался смелее меня. Плотно прижав ко рту платок, он осмотрел тело в лупу, хотя и тщательно избегал всяческих прикосновений. Через несколько секунд он отпрянул – лоб в каплях пота, глаза прищурены от отвращения. Было понятно, что он не в состоянии дольше находиться рядом с гниющим трупом.

Некоторое время мы молчали, я лишь почувствовал, что слезы застилают мне глаза. Мне было от души жаль этого бедолагу, кем бы он там ни был, как бы ни прожил свою жизнь, поскольку ни один человек, ни грешник, ни святой, не заслуживает подобного конца. Можно было подумать, что все адские хвори вселились в тело неизвестного, разрушив его изнутри.

Адские хвори. Слова эти эхом отдались в моем мозгу, по телу мурашками пробежало смутное воспоминание. Струны памяти задрожали, и вот я перенесся в аудиторию Лондонского университета: я смотрю в иллюстрированный учебник, а профессор Линдстрем своим пронзительным голосом в мельчайших деталях описывает главную иллюстрацию на странице: «Похоже на дьявольские козни, верно? Воистину адская хворь!»

– Господи всемогущий! – произнес я негромко, и будто ледяная рука сжала мне сердце. – Господи!

Оба моих спутника встревоженно посмотрели на меня.

– Что такое, Уотсон? – участливо произнес Холмс.

Я посмотрел на него в упор:

– Это бубонная чума.

– Что? – воскликнул Лестрейд. – Так что… что это такое…

– Заразное бактериальное заболевание, которое принято считать побежденным, характеризующееся появлением на коже бубонов – воспаленных нарывов, – ответил я, почти дословно цитируя учебник, который штудировал в юные годы.

– Она свирепствовала в Лондоне в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, погубив почти всех жителей. Прекратил эпидемию лишь Великий пожар, разразившийся на следующий год, – добавил Холмс.

Лестрейд уставился на обезображенный труп с еще б́ольшим ужасом и повторил единственное слово, которое ножом врезалось ему в мозг:

– Заразное, – произнес он. – Вы говорите, оно заразное?

Я мрачно кивнул:

– Да. В меньшей степени здесь, в холодном помещении, но даже и тут опасно длительное время находиться рядом с трупом.

Лестрейд поперхнулся и шагнул назад.

– Вы уверены? – спросил он. Вся краска схлынула с его лица.

Я кивнул:

– Совершенно уверен. Труп необходимо сжечь. Причем немедленно, прежде чем инфекция начнет распространяться. А если это произойдет, болезнь уже будет не остановить. Она подобна пожару в австралийском буше: против нее нет средств. Уничтожает все на своем пути.

Инспектор старательно закивал:

– Поверю вам на слово, доктор. Вы меня убедили. Распоряжусь, чтобы это проделали немедленно. Идемте, джентльмены, давайте покинем это помещение. У меня и так мурашки бегут по коже.

Через пятнадцать минут мы вновь сидели у Лестрейда в кабинете и пили крепкий горячий чай. Инспектор успел распорядиться, чтобы труп уничтожили, и приказал всем, кто будет этим заниматься, завязать рты и носы платками, а также надеть перчатки. И вот он сидел напротив нас, нервно позвякивая чайной ложкой, бледный как полотно.

– Чума… – проговорил он с недоверием, скорее самому себе, чем нам с Холмсом.

– Откуда, Господи прости, она могла взяться? И кому пришло в голову убивать человека, которого уже почти прикончила болезнь? – недоумевал я.

– Вы это о чем? – не понял Лестрейд.

– У него перерезано горло, – проговорил Холмс. – Его убили. По всем признакам, труп пролежал в воде недолго, значит, убийство совершено недавно. Кровь на горле едва успела запечься. Скорее всего, убийство произошло прошлой ночью, причем этот несчастный уже был безнадежно болен. То есть в любом случае стоял на пороге смерти – зачем же было его убивать? Какой тут возможен мотив?

– Избавить его от страданий, – предположил я.

– Не исключено. Но это предполагает, что о нем хотели позаботиться. Зачем же потом бросили труп в воду? Если горло перерезали для того, чтобы положить конец мучениям, почему было не закопать тело? А вместо этого его бросили в Темзу, где труп в любом случае рано или поздно обнаружили бы.

– Возможно, убийца был в состоянии аффекта и не мог мыслить рационально, – сказал я.

Холмс кивнул:

– Возможно, вы и правы, Уотсон.

Я улыбнулся про себя. Когда Холмс с такой легкостью соглашался с моими предположениями, это всегда значило, что у него есть собственное, иное объяснение.

– Меня заботит другое, джентльмены, – вступил в разговор Лестрейд. – Закончена на этом история или нет? Одно нераскрытое убийство для Лондона пустяк. Возвращение чумы – другое дело. А что, если убийца одновременно и переносчик заболевания? Как мне надлежит поступить?

Холмс удрученно покачал головой.

– Боюсь, мой совет не вернет вам душевного спокойствия. В настоящий момент вы ничего не можете сделать. У нас в руках ни улик, ни нитей, так что придется набраться терпения и ждать развития событий.

Лестрейд взъерошил волосы.

– Я… ощущаю свою полную беспомощность.

Холмс встал и жестом предложил мне последовать его примеру.

– Когда появятся новые факты – а они, скорее всего, появятся, – немедленно сообщите. Я в тот же миг брошу любое свое расследование и поспешу вам на помощь.

На измотанном лице инспектора засветилась грустная улыбка.

– Благодарю вас, мистер Холмс. Хоть какое-то утешение.

Мы оставили инспектора одного в его мрачном кабинете – он в оцепенении уставился на бумаги, которыми был завален стол, да так и застыл. Я почувствовал облегчение, когда мы вышли из здания, подавляющего всей своей атмосферой, и вновь оказались на свежем воздухе, оставив позади жуткое зловоние смерти, которое все еще будто бы преследовало нас. В привычной суете и толкотне Лондона, среди цоканья копыт и назойливых криков торговцев, тягостные мысли, порожденные гниющим трупом, постепенно растаяли. Похмелье мое как рукой сняло.

– Давайте-ка пройдемся вдоль реки. Мне нужно подумать, – негромко предложил Холмс.

Мы перешли через дорогу к набережной Виктории и некоторое время шагали по ней в молчании. Я ощущал, как рядом катит свинцовые воды Темза, неся на своих плечах большие и малые суда – некоторые из них отплывают в заморские страны, другие везут в наши порты самые невероятные грузы. А может, не просто невероятные, но и смертоносные. Я содрогнулся от этой мысли.

Холмс шагал со мной рядом, низко наклонив голову и нахмурив лоб, погруженный в размышления. В воздухе чувствовалось изначальное дыхание осени, первые жертвы ночных холодов уже падали с деревьев, озорной ветерок сбивал их в небольшие кучки. Время от времени Холмс рассеянно взмахивал тростью, создавая у своих ног завихрение из желтых и бурых листьев. Через некоторое время мы остановились и облокотились на парапет набережной.

– Очень темное дело, – проговорил наконец мой друг. – Если мы не отыщем источник этого страшного заболевания, городу будет грозить страшная опасность.

– Я, как врач, прекрасно сознаю последствия вспышки бубонной чумы, – ответил я без обиняков.

– Ну, разумеется, друг мой. Простите, если мои слова прозвучали высокомерно и чересчур театрально. Это были лишь мысли вслух. Необходимо что-то предпринять.

– Согласен, но что? Вы же сами сказали Лестрейду, пока у нас ни улик, ни нитей. Придется подождать, пока не появится что-либо осязаемое.

Холмс обреченно вздохнул, повернулся спиной к реке и прислонился к парапету, закинув трость за плечо.

– С нашим приятелем Лестрейдом я был не до конца откровенен. Одна тоненькая ниточка у нас есть.

– Что?

– Ну, она действительно очень тоненькая, так что я хотел сначала размотать ее, а потом уже подключать к делу официальную полицию. Возможно, нить просто оборвется, но не исключено, что она приведет нас к истине. В любом случае, тут необходим хладнокровный и продуманный подход. Лестрейд – человек энергичный, но никогда не отличался умением действовать хладнокровно и продуманно.

– Понятно, – ответил я ровным голосом. – А мне будет позволено узнать ваш секрет?

– Разумеется. В этом деле, как и во многих других, ваша помощь будет совершенно неоценимой.

Я ждал продолжения, но мой друг вновь погрузился в собственные мысли, в глазах его появилось отрешенное выражение.

– Ну так, – не выдержал я, выдергивая его из задумчивости, – что же это за ключ, что за тоненькая ниточка? Где вы ее отыскали?

– На трупе, мой дорогой Уотсон. На трупе этого несчастного. Вы ведь обратили внимание, что я осмотрел его внимательнее вас.

Я кивнул и невольно передернулся – перед глазами вновь мелькнул образ несчастной жертвы чумы.

– Занятие было не из приятных, но мне удалось увидеть кое-что любопытное. Я заметил, что оба предплечья испещрены темными точками, следами уколов – как будто ему что-то вводили. Оба предплечья, заметьте. Очень похоже на то, что мы…

– Стэмфорд! Господи всемогущий!

– Да, Уотсон, очень похоже на то, что мы видели у Стэмфорда.

Глава третья

Тайна исчезнувшего врача

Ближе к полудню мы с Холмсом вылезли из кэба на углу Таннаклиф-роуд в Чизике. Мой друг рассудил, что Стэмфорд, учитывая вчерашнее его состояние, вряд ли раньше вернется в мир живых из страны навеянных алкоголем грез, да и после возвращения голова его будет хрупка настолько, что может отвалиться от любого неожиданного движения или звука. А значит, у нас были все шансы застать Стэмфорда у него на квартире, а не в Барте.

– Если же ему удалось каким-то чудом подняться с утра и дотащиться до больницы, воспользуемся возможностью и повнимательнее осмотрим его жилье, – заключил Холмс, когда мы подходили к дому тридцать два, «пансиону миссис Сандерсон для достойных джентльменов».

В ярком свете дня здание выглядело еще более обшарпанным, чем накануне вечером. Трудно было предположить, что почтенный врач может квартировать в таком месте.

– А как же домохозяйка, миссис Сандерсон? Вряд ли она обрадуется, если двое незнакомцев примутся осматривать его жилье.

Холмс вздохнул.

– В своих повествованиях о наших расследованиях вы забываете упомянуть о моей неподражаемой способности располагать к себе людей. Кстати, для сыщика она не менее полезна, чем лупа в кармане и познания в области ядов.

– Я всего лишь описываю факты. И ничего не выдумываю. Ваша неподражаемая способность располагать к себе как-то не слишком заметна. Возможно, она существует лишь в вашем воображении.

Лицо моего друга просветлело, и впервые с тех пор, как мы увидели жуткий труп, на нем показалась улыбка.

– А вы с годами становитесь все язвительнее, дружище. Придется мне поучиться давать отпор вашему острому языку.

Мы как раз подошли к тридцать второму номеру, и Холмс без колебаний громко постучал в потертую дверь. Прошло немного времени, и нам отворила молодая особа лет двадцати с небольшим. У нее было простоватое, но довольно приятное лицо – оно выглядело бы еще привлекательнее без густого слоя румян, ярко-красной помады на губах и голубой краски на веках. Можно было подумать, что его гримировали для сцены, в утреннем свете все это смотрелось вульгарно и довольно нелепо. Дешевая блузка и юбка из грубой ткани усугубляли общее, довольно жалкое впечатление. Прежде чем заговорить, девица некоторое время тупо таращилась на нас.

– Простите, джентльмены, – произнесла она наконец. Выговор выдавал в ней уроженку бедной восточной части Лондона. Похожее на маску лицо оставалось совершенно бесстрастным. – У нас все комнаты заняты. Попробуйте справиться у миссис Турпин, в доме пятьдесят семь.

Холмс снял шляпу и улыбнулся девице.

– Доброе утро, мисс Сандерсон. А мы не по поводу жилья. Мы пришли навестить своего приятеля доктора Стэмфорда.

– Кого? – это был скорее упрек, чем вопрос.

– Доктора Стэмфорда. Роберта Стэмфорда. Он у вас проживает.

– Нет такого. Вы ошиблись адресом, мистер.

Девица собиралась было захлопнуть дверь, но Холмс твердой рукой взялся за ручку снаружи.

– Мы не ошиблись адресом, – проговорил он, и в голосе зазвенела сталь. – Доктор Стэмфорд проживает по этому адресу. Ошибки быть не может. Вчера вечером мы лично доставили его домой.

Тут лицо юной особы вдруг гневно перекосилось. Жутко накрашенные веки раздраженно задергались.

– Я знать не хочу, в какие там игры вы играете, только нет тут никакого доктора и вообще никакого Стэмфорда. Так что ступайте-ка вон, или я позову полицию.

Холмс саркастически улыбнулся:

– А вот это уже будет лишнее. Мы сами из полиции. Я инспектор Холмс из Скотленд-Ярда, а это мой помощник сержант Уотсон.

Вот вам и способность располагать к себе, подумал я.

Когда Холмс огласил наши вымышленные звания, поведение юной особы почти не изменилось, хотя в глазах мелькнуло некоторое смущение. Потом она передернула плечами.

– Да будь вы хоть сам мистер Шерлок Холмс, – отрубила она, – дело от того не меняется. Нет у нас тут никого такого.

– Он живет в шестом номере, – проговорил я из-за плеча Холмса.

– В шестом? Так нету там теперь никого. Последним там жил тип по имени Берди Эванс, выступал на сцене, показывал дрессированных канареек. Как-то подарил нам с мамой билеты в «Чизикский эмпориум». Скукотища оказалась. Так он уже неделю как съехал.

– Вы хотите сказать, что шестой номер пустует? – спросил Холмс.

– Так сами слышали.

– Но вы же только что сказали, что все комнаты у вас заняты.

– Так правду сказала. Сейчас шестой номер пустует, а на ночь его заказал мистер Дадридж, один из наших постоянных клиентов. Ну, ежели у вас все…

Холмс покачал головой:

– Боюсь, нам с сержантом придется осмотреть комнату – для очистки совести.

– Ну, это уж я не знаю, – с подозрением произнесла девица. – Мамы-то дома нет. Ежели она узнает, что я впустила копов, устроит мне взбучку.

– Уверяю вас, мы всего на минуту, – проговорил Холмс, аккуратно огибая воинственную девицу. – И вам ведь, наверное, не надо напоминать, что, чиня полицейским препятствия в исполнении их обязанностей, вы нарушаете закон.

– Ладно, только поживее. Не на что там смотреть.

Холмс остановился на первой ступеньке лестницы, повернулся лицом к нелюбезной хозяйке и протянул руку:

– Дабы мы могли побыстрее обследовать помещение, нам необходим ключ.

Девица поморщилась, нетерпеливо фыркнула, скрылась в передней комнате и почти сразу вернулась с ключом, который передала Холмсу.

– От верхней площадки по кругу, там и увидите. На двери большая шестерка. И учтите: пять минут, не больше, – рявкнула она. – Да смотрите: ничего не трогать и не брать никаких «вещественных доказательств» – знаю я вас, потом все заложите в ломбарде у Коулса.

– Судя по ее поведению, она, несомненно, и раньше имела дело с полицией, – негромко проговорил Холмс, когда мы поднялись на лестничную площадку. – У меня с самого начала возникли сомнения в добропорядочности этого заведения. Среди преступной братии тоже встречаются «достойные джентльмены».

Через несколько секунд мы уже стояли в шестом номере: там нас ждал колоссальный сюрприз. Вне всякого сомнения, это была та самая комната, где мы оставили накануне нашего приятеля, те же замызганные бурые обои, выцветшие бежевые занавески, тот же колченогий комод, шкаф, железная кровать; вот только мы не заметили ни следа того, что комната эта совсем недавно была обитаема. Кровать чисто и аккуратно застелена; ящики комода и шкаф пусты. Ни одежды, ни багажа, вообще никаких личных вещей.

Холмс вытащил лупу и принялся досконально обследовать комнату. Некоторое время он ползал по полу, осматривая ковер, потом переключился на шкаф и комод. Я тоже оглядел комод в надежде отыскать там хоть какую-нибудь улику, однако, за исключением старой газеты, смотреть было не на что.

– Но не приснилось же нам все это? Мы были здесь, у Стэмфорда, вчера вечером… что же такое творится? – озадаченно проговорил я.

Холмс, который как раз придирчиво изучал крошечную раковину, резко повернулся ко мне, и лицо его озарилось улыбкой:

– Занятная загадка, а? Я, разумеется, с готовностью подтверждаю, что вчерашний визит сюда нам не приснился и что в этой комнате до самого недавнего времени жил черноволосый человек – я обнаружил у сливного отверстия несколько волосков. Кроме того, газета вчерашняя, а мисс Сандерсон утверждает, что комната стоит пустой уже неделю. Вряд ли кто, кроме жильца, мог оставить в комнате, тем более в ящике комода, газету.

– Почему же они отрицают, что Стэмфорд здесь жил?

– Им заплатили. Ничего не объясняя. Таково мое предположение. Миссис Сандерсон и ее милейшая дочь – особы слишком недалекие, чтобы придумать все это самостоятельно. Они лишь послушные марионетки, которыми управляет искусный кукловод. За всем этим стоит какая-то умная голова, Уотсон, какая-то сила, которой необходимо было, чтобы Стэмфорд молчал, потому что для нее он представлял угрозу.

– Какую именно?

Холмс пожал плечами.

– Не знаю, но теперь ясно, что нашего друга вовлекли в незаконные махинации. Помните, бумажник у него был набит купюрами? В больнице таких денег не заработаешь. Его кто-то нанял для грязной работы, которая по прошествии времени сделалась ему в тягость. Неумеренное употребление спиртного и непредсказуемое поведение представляли опасность для его нанимателя: у Стэмфорда мог в любой момент развязаться язык. Видимо, он знал какие-то тайны.

– Вы полагаете, его убили?

Холмс помрачнел.

– Нельзя полностью исключать эту возможность, Уотсон. У меня есть предчувствие, что исчезновение Стэмфорда – лишь крошечный фрагмент сложной головоломки, таящей в себе большую угрозу и как-то связанной с обезображенным трупом, который выловили из Темзы.

– Тогда необходимо допросить девушку и ее мать. Они явно причастны ко всему этому, – сказал я.

Мой друг покачал головой.

– Это бессмысленно. Они ничего не знают. Если бы знали, их бы тут уже не было. Нет, им заплатили за то, чтобы они помалкивали о пребывании Стэмфорда в их пансионе, вот и все. В ответ на все вопросы им совали деньги. Для меня совершенно очевидно, что в этой комнате сегодня побывали трое мужчин и здесь происходила некая борьба. Об этом, а также о том, что Стэмфорда увели силой, свидетельствуют вмятины на полу и надрывы на ковре рядом с кроватью. Он даже оставил нам улику. В одной из щелей в спинке кровати я отыскал вот это.

Он протянул мне спичечный коробок из ресторана Симпсона. В нем лежало несколько сломанных спичек.

* * *

Кроме зацепок, уже открывшихся моему другу, в комнате искать было нечего, и мы без промедления покинули ее. Девица оставалась такой же неразговорчивой, однако я почувствовал, что наш уход принес ей немалое облегчение. Дверь за нами захлопнулась с громким стуком. Когда мы дошли до конца Таннаклиф-роуд, Холмс внезапно потянул меня за рукав, и, шагнув с тротуара, мы укрылись за одним из росших вдоль улицы развесистых платанов.

– Смотрите! – хрипло прошептал мой друг; глаза его возбужденно вспыхнули.

Я заметил, что возле тридцать второго номера остановился кэб, из него вылезла пухлая белокурая дама.

– Миссис Сандерсон, – шепнул Холмс. – Похоже, деньги так и жгли ей карман.

Мой друг явно имел в виду груду пакетов, завернутых в яркую бумагу, которые кучер передал даме. После этого она скрылась в доме.

– Тратит неправедно нажитое, – заметил я.

– Похоже, – кивнул мой друг. – Спешит воспользоваться деньгами, прежде чем их отберут. Ее преступление – ерунда в сравнении с остальным, всего-то обычная ложь, однако это подтверждает, что наш друг Стэмфорд замешан в каком-то серьезном и опасном деле, и если, как я подозреваю, оно тем или иным образом связано с убийством больного чумой, необходимо прояснить все как можно быстрее – в интересах всех и каждого.

Глава четвертая

Нежданная встреча

Нетрудно догадаться, что после этого мы отправились в Барт. Проходя через грандиозный портал знаменитой лечебницы, я невольно припомнил те времена, когда работал здесь, хотя многие подробности уже успели стереться из памяти. С тех пор как я покинул лечебницу и уехал в Индию, произошло столько разных событий, что воспоминания о моих первых шагах в медицине давно потускнели под спудом более ярких впечатлений о войне и прочих приключениях.

И все же кое-что связанное с этой лечебницей навеки сохранится в реестре самых дорогих моих воспоминаний. Я имею в виду тот день, когда Стэмфорд привел меня сюда и представил своему диковинному знакомцу, который искал компаньона, чтобы снять совместно удобную квартиру на Бейкер-стрит. Так я и познакомился с Шерлоком Холмсом, ставшим с тех пор неотъемлемой частью моей жизни. А значит, именно благодаря Стэмфорду мне выпала честь участвовать в удивительных приключениях этого замечательного человека, которого я с гордостью называю своим ближайшим другом. Хотя с тех пор прошло много лет, день нашей встречи я по-прежнему помню так, будто это было вчера.

Холмс осведомился у дежурного клерка о предполагаемом местонахождении Стэмфорда, и вскоре мы уже шагали по мрачным коридорам с рядами выкрашенных серой краской дверей, направляясь в хирургическое отделение. Возле распашной двери нам встретилась старшая сиделка, посмотревшая на нас не без подозрения. То была дама средних лет, довольно корпулентная; впрочем, ее круглое лицо в обрамлении светлых шелковистых прядей, выбившихся из-под чепчика, еще не утратило привлекательности, а яркие голубые глаза излучали смекалку и обаяние. Она была раза в два старше девицы Сандерсон, однако молодой жизнерадостности в ее повадке угадывалось куда больше, чем у несчастного существа, с которым случай свел нас в пансионе. Мой друг в простых словах объяснил цель нашего прихода. Сиделка смерила нас проницательным взглядом.

– А вы кто будете? – осведомилась она приятным голосом, выдававшим шотландское происхождение.

– Я – Шерлок Холмс, а это…

– Доктор Уотсон. – Сиделка опередила Холмса и порывисто шагнула ко мне – лицо ее озаряла широкая улыбка. – Доктор Джон Хемиш Уотсон, раньше служили в Пятом Нортумберлендском стрелковом полку, в свое время курили корабельный табак и любили выпить бокал-другой бургундского за обедом, – объявила она, слегка постукивая меня пальцем по груди.

– Совершенно верно… – пробормотал я, ошарашенный такими познаниями.

– Вот я все это выложила, а ты так меня и не признал, Джон. Знаю, больше двадцати лет прошло и я маленько располнела, но вряд ли так-то уж переменилась.

Я уставился на нее в изумлении, и с памяти точно слетела тонкая вуаль.

– Сестра Меллор! – воскликнул я. – Элис!

Улыбка ее сделалась еще шире.

– Она самая. Теперь в старших сиделках, – произнесла она не без гордости, а потом потянулась ко мне и чмокнула в щеку. – Славно опять повидаться после стольких-то лет. Я всегда сожалела, что мы потеряли друг друга из виду, когда ты уехал в Афганистан, на эту ужасную войну.

Холмс стоял рядом, в полном восторге от этой неожиданной встречи. Мы с Элис дружили, когда, окончив университет, я работал в Барте младшим врачом. Она была рядом, когда я делал первые шаги в медицине. Одного врачебного диплома маловато, когда имеешь дело с больными и умирающими. Путь от знания, приобретенного в аудиториях, к практическим навыкам всегда тяжел. Сестра Элис Меллор помогла мне пройти обряд посвящения. Собственно говоря, многие наши тогдашние знакомцы полагали – или надеялись, – что между нами возникнут романтические отношения, однако я тогда был еще робок, а за Элис ухаживал другой врач, Алек Каллахан – впоследствии я узнал, что они поженились.

Я взял и тепло пожал ее руку.

– Понятия не имел, что ты по-прежнему тут работаешь. Думал, ты вернулась в Эдинбург.

– Мы так поначалу-то и решили, но Алеку предложили в Лондоне место консультанта, мы и остались. Я ушла с работы, когда родилась наша дочь Белла, а после смерти Алека опять вернулась в Барт. Прямо как домой возвратилась.

Я грустно покачал головой:

– Соболезную. Я не знал, что ты овдовела, Элис. Это, наверное, тяжело.

Она повела плечами; сияние ее глаз на миг поугасло.

– Это случилось пять лет назад. У него развилась опухоль мозга. Он тяжело умирал, Джон, но вот время прошло, я свыклась и смирилась. У меня есть Белла, есть воспоминания, а у многих и того нет.

Я открыл было рот, чтобы рассказать о своей утрате, но как-то упустил момент.

Сделав шаг назад, она осмотрела меня с ног до головы.

– Ну, если не считать легкой седины, выглядишь ты почти так же, как когда ходил по этим палатам и трепетал от ужаса перед сэром Рэндольфом Доусоном, – проговорила она игриво. – Да перед ним трепетал весь младший персонал. Помнишь?

– Еще бы. Грозный был человек. Блестящий, но грозный.

– Ну и, разумеется, о всех твоих приключениях я знаю из рассказов о ваших с Шерлоком Холмсом подвигах.

Когда она упомянула имя моего друга, мы оба внезапно вспомнили, что он тоже здесь. Пока мы говорили, восстанавливая связи с прошлым, Холмс хранил молчание, и на лице у него застыло отрешенное, отчасти даже зачарованное выражение. Теперь же он шагнул ближе и коротко поклонился.

– Я всегда рад встрече с любым из старых друзей Уотсона, – учтиво проговорил он.

– А уж я как рада с вами познакомиться, мистер Холмс.

Они пожали друг другу руки.

– А теперь я все же перейду к цели нашего визита. Дело в том, что мы ведем одно расследование, и оно не терпит отлагательств.

– Расследование? Как интересно!

Холмс не ответил.

– Вам нужен доктор Стэмфорд?

Мы дружно кивнули.

Элис покачала головой.

– Он, сколько я помню, сегодня не дежурит. Однако, сказать по совести, джентльмены, мы тут в последнее время сильно о нем тревожимся.

– Почему? – спросил я.

Элис помолчала, будто ее вынуждали сказать то, чего ей говорить не хотелось. Наморщила нос.

– Ничего конкретного, просто ведет себя как-то странно.

– А в каком смысле странно? Я попрошу вас не упускать никаких подробностей, – мрачно проговорил Холмс.

Элис откровенно смутилась.

– Да уж не мне бы обо всем этом говорить, особенно здесь, в больнице. Я, наверное, и так уже слишком много сказала. Я ведь не знаю, почему именно вы спрашиваете, и уж всяко не хочу сказать ничего такого, что может навредить доктору Стэмфорду. Мы ведь с ним коллеги, да и работает он на моем отделении. Может быть, вам лучше переговорить с начальником доктора Стэмфорда?

– Хорошо, – согласился Холмс. – Мне понятны ваши сомнения.

– Благодарю. Пойдемте со мной, я вас представлю доктору Карсуэлу. – Элис посмотрела на часы. – Он, верно, уже закончил утренний обход; вы, скорее всего, застанете его в кабинете.

* * *

Она привела нас к двери, располагавшейся в середине тускло освещенного коридора, на которой не было никакой таблички. Жестом попросила оставаться снаружи.

– Позвольте уж мне, – сказала она негромко. – Я войду первая, объясню, кто вы такие. Доктор Карсуэл бывает по временам… слегка несдержан.

Холмс с пониманием кивнул, и тогда Элис громко постучала по стеклу на двери. Последовала пауза, потом ей ответили.

– Войдите! – донесся изнутри повелительный возглас.

Заговорщицки улыбнувшись нам, Элис вошла. Через некоторое время она появилась снова – ее милое лицо слегка покраснело.

– Доктор Карсуэл чрезвычайно занят, однако обещал уделить вам несколько минут своего бесценного времени, – проговорила она, слегка задыхаясь и явно слово в слово цитируя доктора.

– Благодарю вас, – сказал Холмс, открывая дверь.

Я хотел было войти следом, но Элис чуть задержала меня и кое-что прошептала на ухо.

Кабинет доктора Карсуэла представлял собой типичную захламленную, неопрятную берлогу, в каких обычно обретаются старшие врачи. Мне показалось, что в определенном смысле мало что изменилось, а уж тем паче улучшилось, с тех пор, как я здесь работал. Сам доктор сидел к нам спиною за крошечным письменным столом, заваленным грудой медицинских карточек. Когда я затворил за собой дверь, доктор поздоровался; лицо его озарилось улыбкой. Был он бледным человечком лет сорока, с лысой головой и темной, ухоженной бородкой. Сквозь очки в золотой оправе ярко блестели темные глаза, взгляд был прямым и пристальным.

– Шерлок Холмс, детектив? – поинтересовался он глубоким, ласковым голосом.

Мой друг отрывисто кивнул.

– Я доктор Саймон Карсуэл. Как я понял, вы ищете доктора Стэмфорда? Вероятно, вам уже сообщили, что сегодня и завтра у него выходные дни, а посему не могу вам сказать, где он может находиться. Надо думать, вы пытались отыскать его на квартире?

– Пытались. Он съехал, не оставив нового адреса.

Карсуэл, похоже, опешил.

– Понятно. Надо же как! Очень странно. – Он снял очки, провел рукою по лбу. – Видите ли, Стэмфорд в последнее время вел себя… несколько необычно. Вот что… мне известна ваша репутация, мистер Холмс, я знаю вас как порядочного человека, умеющего хранить тайны, так что вам, пожалуй, я могу сказать… Уже несколько месяцев доктор Стэмфорд вел довольно рассеянную жизнь. У меня возникли подозрения, что он связался с дурной компанией. До меня доходили слухи о его походах в сомнительные клубы, пристрастии к азартным играм и к спиртному…

– Можете ли вы сказать, как он оплачивал это разгульное существование?

Карсуэл покачал головой.

– Пожалуй, нет… хотя… возможно, он распространял наркотики. У него имеется свободный доступ к больничным медикаментам, и, говоря по правде, я уже начал подозревать, что он и сам пристрастился к наркотикам.

– Но человек, которого вы описываете, совсем не похож на того Стэмфорда, которого я знал! – воскликнул я, хотя до меня тут же дошло, что сам я в последний раз видел своего друга распростертым на постели и погруженным в пьяное бесчувствие.

– Наркотики, как известно, быстро изменяют личность. Это пристрастие способно погубить самый мощный интеллект. Однако, как я уже сказал, то были не более чем подозрения. Тем не менее я волновался как за Стэмфорда, так и за вверенных ему пациентов. А узнав от вас, что он съехал от миссис Сандерсон, я начинаю думать, не подвергается ли он опасности. Боюсь, он способен на самые необдуманные поступки.

– У вас есть какие-то доказательства его пристрастия к наркотикам? – осведомился Холмс.

Карсуэл покачал головой.

– Нет, разве что я замечал у него обычные признаки летаргии: расширенные зрачки, резкие перемены настроения…

– Но это равным образом может быть вызвано избытком спиртного или депрессией, – предположил я.

– Вы правы, доктор Уотсон. Простите, что выражаюсь столь туманно, но вам не хуже моего известно, что в нашем деле при постановке диагноза зачастую приходится опираться только на прошлый опыт и голые предположения.

– А в моем деле нужны неопровержимые факты, – решительно заявил Холмс. – Вы можете сообщить мне имена кого-то из тех, кто принадлежал к «дурной компании», с которой, по вашим словам, связался Стэмфорд?

Карсуэл вновь покачал головой.

– Никаких имен Стэмфорд не упоминал. Собственно, он вообще редко заговаривал о своей жизни за пределами лечебницы. Я всего лишь сопоставил собственные наблюдения и сплетни, которые гуляют в ординаторской. – Он смолк и прищурился, как будто его внезапно осенило. – Я припоминаю… да… однажды, когда мы вместе находились в палате, ему принесли какую-то срочную записку. Прочитав ее, он побелел как полотно и на несколько минут вышел. Я успел бросить взгляд на записку – она была накарябана крупными, кривыми прописными буквами.

– Вы не заметили подпись? – тут же спросил я.

– Нет, увы. Но я разглядел слова «мост мечтаний». Не знаю, усматриваете ли вы в них какой-либо смысл, мистер Холмс.

– Боюсь, что да, – отозвался мой друг. – Боюсь, что да.

– Да уж, – сказал я, когда мы вышли из кабинета Саймона Карсуэла. – Не очень нам повезло. Он совсем не стремился оказать нам помощь.

– Тем не менее оказал. А о том, насколько эта информация будет содействовать нашим изысканиям, я, пожалуй, выскажусь позднее.

– А что значат эти слова – «мост мечтаний»?

– А, я смотрю, ваша приятельница решила дождаться и выяснить, как ваши дела, – невозмутимо заметил мой друг, указывая на Элис Меллор, которая ждала на верхней площадке лестницы. – Я дам вам возможность побеседовать с ней, Уотсон, однако ни слова о том, что мы успели выяснить, и ни в коем не упоминайте про «мост мечтаний». Лучше поговорите про добрые старые времена, когда в усах у вас не было ни одного седого волоса. – Холмс остановился и сжал мое плечо. – Это не пустая болтовня. Сделайте именно так, как я сказал. Пригласите вашу приятельницу к нам на чашку чая завтра днем. А сейчас у меня есть дела. Ночью же нас ждет тяжелая и, возможно, опасная работа. Вечером увидимся на Бейкер-стрит.

Глава пятая

«Мост мечтаний»

– «Мост мечтаний» – это своеобразный клуб, созданный специально для тех членов нашего общества, которые предпочитают не самые достойные удовольствия: наркотики, продажных женщин и азартные игры. В принципе, ни одно из них не возбраняется законом, однако все они лежат на грани с преступлением.

Сумерки успели сгуститься, на Бейкер-стрит зажгли газовые фонари, да и наши рожки уже светились, заливая гостиную теплым желтоватым светом. Холмс занял свое любимое кресло у камина, завернулся в пурпурный халат и протянул длинные ноги к огню; упираясь носками в каминную решетку, он попыхивал старой, видавшей виды вересковой трубкой. Я сидел за обеденным столом, доедая ужин, – как раз настало время чашки чая и кекса с изюмом, который испекла по шотландскому рецепту миссис Хадсон.

– Если мысленно вернуться в прошлую ночь, – неспешно продолжал мой друг, – когда мы оставили Стэмфорда отсыпаться, я, как вы помните, заметил буквы, выведенные в пыли на тумбочке у кровати.

– Да, а я и забыл. «Барт».

– Вы решили, что речь идет о лечебнице.

– Разумеется, – ответил я, поколебавшись. Было ясно: сейчас Холмс опровергнет мое предположение.

– Совершенно здравое предположение, – проговорил он. – Вчера вечером у меня не было ни малейших оснований думать что-то иное, вот только…

– Вот только… Всегда у вас эти «вот только», Холмс. Ну, и что на сей раз?

– Мне показалось, что слово, которое наш приятель явно нацарапал во хмелю или в помрачении, недописано. За буквой «т» тянулся хвост, из чего следовало, что он собирался написать что-то еще.

– Вам впору взяться за новую монографию: «Анализ надписей в пыли».

– Не надо сарказма, Уотсон.

Я ухмыльнулся.

– Выходит, он хотел написать более длинное слово, и вы теперь знаете какое.

– Вот именно. После того, как я оставил вас в лечебнице наедине с вашей очаровательной приятельницей, я кое-что успел разузнать.

– Холмс…

– …Я выяснил, что «Мостом мечтаний» в настоящий момент заправляет некий Джосайя Бартон.

– Возможно, это совпадение.

– Возможно, но довольно странное совпадение, Уотсон. Вдумайтесь: Стэмфорд начинает вести разгульную жизнь. Его имя как-то связано с «Мостом мечтаний». Тамошнего управляющего зовут Бартон, и именно это имя наш друг в задумчивости пишет на слое пыли в своей комнате – выходит, оно постоянно крутится у него в голове. Не забудьте также, что Стэмфорд может быть косвенным образом связан с человеком, зараженным бубонной чумой. А теперь скажите: кто является переносчиком этого страшного заболевания?

– Крысы?

– А в «Мосте мечтаний», с легкой руки управляющего, в последнее время появилась новая забава – крысиные бои.

Волосы у меня на загривке встали дыбом от ужаса.

– Господи всемогущий! – воскликнул я.

Холмс бросил на меня суровый взгляд:

– Из отдельных нитей постепенно сплетается очень мрачный узор.

Поздним вечером того же дня мы оказались в окрестностях Мейфэра. На улицах было тихо, лишь время от времени навстречу нам попадался одинокий искатель развлечений в цилиндре. Холмс вел меня глухими переулками мимо погруженных в сон богатых домов, пока мы не вышли к огромному особняку. Вход охранял крепыш в темной ливрее. При нашем приближении он шагнул навстречу, загородив собой дверь.

– Доброй ночи, джентльмены, – проговорил он низким голосом, безуспешно стараясь скрыть за ровной интонацией прорывавшуюся наружу природную агрессивность.

– Добрый вечер, Болдуин. Что, не на ринге сегодня?

– А вам какое дело? – прозвучал настороженный ответ.

– Да уж не делайте вид, что не узнаете меня! – Холмс скользящим движением отступил в сторону и выбросил вперед правую руку, чиркнув кулаком по подбородку Болдуина. – Вы, любезный, по-прежнему запаздываете с защитой справа.

– Шерлок Холмс! – хрипло воскликнул страж, озаренный догадкой. – Боксер-любитель! Да чтоб меня в нокаут, если это не он!

Холмс с улыбкой взглянул на меня.

– Мы с мистером Болдуином несколько раз состязались в благородном искусстве махания кулаками. То было, Уотсон, в мои молодые годы, еще до того, как у меня появился дотошный биограф.

При этом воспоминании Болдуин с энтузиазмом закивал головой.

– У Хеннигана, в Ламбете. Мистер Холмс каждый раз меня побеждал, кроме того одного, когда я застал его врасплох.

– А нынче чего не боксируете? – вежливо поинтересовался я.

– Да так. Нынче тут крысиные бои. Эти тварюги теперь собирают больше публики, чем добрые честные бойцы. – Лицо громилы внезапно потемнело. – Эй, мистер Холмс, а вы тут не собираетесь какие штуки выкидывать? Потому как ежели я вас впущу, а вы там чего накуролесите, так мне потом не сносить головы.

Холмс покачал головой.

– У меня и в мыслях нет ничего такого, милейший Болдуин. Да и вообще, я тут только ради доктора Уотсона. Он так заинтересовался крысиными боями, что уговорил меня сопровождать его нынче на вечернее действо.

С этими словами мой друг всунул соверен в руку старого боксера.

Болдуин потаращился на него немного, а потом толстые грубые пальцы сомкнулись поверх монеты, и он опустил соверен в карман.

– Ну, так вы мне пообещали без выкрутасов, – проговорил он и отворил дверь.

– Пообещали, – ответил, поклонившись, Холмс.

– А вы, кстати, пришли в самый подходящий вечер. У нас тут сегодня будут первоклассные крысы. Уж и прольется кровь! – Болдуин расплылся в улыбке, обнажив ряд гнилых и обломанных зубов.

Не встретив иных препятствий, мы вошли в «Мост мечтаний» и оказались в ярко освещенном вестибюле – над головами у нас сияла хрустальная люстра. Верткий низкорослый человечек подскочил к нам сбоку. Одет он был в щегольский вечерний наряд, темные напомаженные волосы блестели как лайковая кожа. Он расплылся в пустой улыбке.

– Добрый вечер, джентльмены. Добро пожаловать в «Мост мечтаний». Меня зовут Джордж. За какими удовольствиями вы нынче пожаловали? Спешу сообщить, что Катарина вернулась в заведение и дожидается в Зале Орхидей…

– Мы пришли ради крысиных боев, – отрывисто проговорил Холмс.

Человечек так и засиял.

– А, господа будут делать ставки? – Он осмотрел нас с ног до головы, будто мы были подозреваемыми в полицейской камере. – Нынче ожидается серьезное дело. Нам доставили особых крыс. – Он вежливо кашлянул. – С вас по десять гиней, джентльмены.

Тут я в свою очередь поперхнулся и закашлялся. Холмс же с полнейшим безразличием вручил лакею мешочек с монетами. Тот замешкался, внимательно рассматривая содержимое. После чего опустил в карман плату за вход и повел нас в дальнюю часть здания, в залу, которая, видимо, раньше служила оранжереей. Контраст между спокойным, величественным вестибюлем и этим помещением был разительным. Во-первых, тут было людно и шумно, а в воздухе плотным облаком висел сигарный дым. Большинство посетителей были в вечерних туалетах – богатые любители спорта, пришедшие сыграть в азартную игру; однако у стойки бара маячило несколько фигур другого толка – в грубых вельветовых костюмах из тех, что носят уличные торговцы. То были профессиональные собачники, и почти у каждого имелось при себе по псине. Некоторые бойцовые псы были привязаны к нижней перекладине барной стойки, другие спали у хозяев на руках, третьих еще осматривали на предмет сломанных костей, заглядывали им в пасти, будто дантисты. Почти у всех животных имелись шрамы и следы укусов.

– Жаль выпускать его против крыс, – сказал один из собачников, поглаживая особо свирепого на вид бультерьера.

Джордж щелкнул пальцами, и к нам подбежал еще один лакей, одетый на тот же лад. Он запросто мог сойти за близнеца Джорджа.

– Эрик, проследи, чтобы джентльменам налили выпить и посадили на хорошие места.

Эрик кивнул и без единого слова повел нас в центр залы, где находился «ринг» – арена метра три в диаметре, с деревянным бортиком на высоту локтя. Над ним с потолка свисала электрическая лампа, она заливала ярким светом выкрашенный белой краской пол арены. Наш проводник с привычной непринужденностью протолкался вперед и расчистил нам место у самого бортика. Мы успели скользнуть туда, прежде чем волна зрителей нахлынула снова и нас стиснули с обеих сторон. Через несколько секунд Эрик доставил нам бутылку шампанского и два бокала, за что выудил у Холмса еще какую-то непомерную сумму.

Вскоре началось и само малоприятное действо. На возвышении в одном конце арены появился коренастый тип с длинными висячими усами – он представился Капитаном – и призвал всех к тишине.

– Джентльмены, прошу делать ставки на первый поединок вечера. На ринге Хват Тома Херика, – тут под громкие приветственные крики был поднят повыше крупный бультерьер, – способный одолеть двадцать пять крыс разом и никогда не терпевший поражений.

Новые вопли, а потом все принялись лихорадочно делать ставки, заключая пари как между собой, так и с местными букмекерами.

– Ужасный пример человеческого падения, – заметил я.

– Согласен. Но одновременно и поучительный. Из него явствует, что даже образование и богатство не спасает некоторых от естественного регресса. Природные утонченность и благородство никак не зависят от общественного положения и от воспитания. А помимо того, существует алчность.

Едва Холмс договорил, на арену бухнули огромную корзину. Капитан шагнул вперед, погрузил руку, обтянутую плотной кожаной перчаткой, в копошащуюся темную массу и вытащил на свет первую жертву того вечера. Опять раздался восторженный гомон. Капитан одну за другой извлек еще двадцать четыре крысы. Он хватал их за хвосты и выталкивал на арену. Некоторые принимались бегать по крашеному полу, исследуя новое место. Кто-то из зрителей перегнулся через бортик и вылил на одну из перепуганных зверюг бокал шампанского. То были канализационные и водосточные крысы, от них исходил резкий запах, будто от нагретой сточной трубы. Многие зрители зажимали носы платками.

А потом присутствующие медленно начали скандировать. Поначалу это был лишь ропот, но громкость и напор постепенно нарастали: «Выпускайте пса! Выпускайте пса!» И вот наконец владелец собаки Том Херрик выпустил ее на арену.

Через несколько секунд крысы в панике забегали кругами. Выдрессированная собака методично атаковала их по очереди, круша тельца безжалостными челюстями. Белый пол окрасила кровь, точно красная роса. Некоторые крысы пытались давать отпор; одна храбрая зверюга вцепилась псу в нос – ее глаза-бусинки яростно блестели в электрическом свете. Собака отчаянно затрясла головой, однако крыса не разжимала челюстей. Осатанев, собака смяла ее о бортик, оставив на нем кровавый след, будто от раздавленной клубничины.

Некоторые крысы сбились в тесную кучу, ища в общности защиту. Раздался крик: «Круши их!», и многие зрители дружно замахали над ареной платками.

– Это специально, чтобы разделить их, – прошептал Холмс мне на ухо. – Грызуны не выносят, когда в спину им дует холодный ветер.

Желаемый эффект действительно был достигнут, крысы рассыпались, будто темные перья разлетелись по всей арене, после чего Хват продолжил методичное истребление, нападая на каждую крысу в отдельности и перекусывая ей шею. Через некоторое время вся арена была усыпана дохлыми или издыхающими грызунами. В зале громко улюлюкали, обменивались монетами и банкнотами – выигранными и проигранными деньгами. Двое служителей подмели и вымыли арену; крыс поднимали за хвосты и кидали в огромный мешок.

Нам еще трижды пришлось вынести это отвратительное действо, причем каждый раз число крыс на арене возрастало. Наконец один из псов, с подходящей кличкой Мясник, управился с сотней более почтенных сельских амбарных крыс, после чего Капитан объявил перерыв, а за ним – «великолепный главный поединок».

– Может, хватит? – спросил я резко. – Что-то мне не по душе эта гротескная жестокость.

Холмс глянул на меня с сочувствием.

– Мне тоже, Уотсон, но уходить сейчас просто глупо – ведь нам покажут гвоздь программы и явится тот самый джентльмен, ради которого мы сюда и пожаловали.

Он кивнул в сторону бара, и я увидел там Капитана. Тот увлеченно беседовал с рослым бритоголовым негром, у которого в правом ухе болталась большая оловянная серьга.

– Это, – сказал Холмс, – и есть Джосайя Бартон.

Минут через десять Капитан вернулся на ринг и призвал всех к тишине. В зале немедленно наступило молчание. Все присутствовавшие знали: настал самый захватывающий момент.

– Попрошу Эйба Чэпмена принести Бобби.

– Давай, давай! – раздалось из дальних пределов зала, и к рингу подошел мясистый тип, неся над головой пса – так, чтобы все могли на него полюбоваться.

Бобби оказался могучей псиной неопределенной породы, помесью терьера и кого-то еще. Он извивался в руках своего хозяина, заранее возбужденный криками и запахом крови. В то же время усилиями четверых служителей на арену подняли большую проволочную клетку. Парусиновая накидка скрывала от глаз ее обитателей, но лихорадочная возня и время от времени мелькавший в складках ткани бурый мех быстро заставили зрителей стихнуть.

Джосайя Бартон сменил Капитана на возвышении и, подняв руки, призвал всех к молчанию.

– Джентльмены! – объявил он густым, низким голосом, причем у него оказался чистый выговор образованного человека. – Сейчас вам предстанет совершенно удивительное зрелище. Перед вами выступит Бобби, непобедимый боец из Уоппинга. Бобби провел тридцать семь боев и уничтожил свыше двух тысяч крыс.

Зрители завопили, а владелец пса поднял его повыше, добиваясь еще более бурной реакции.

Бартон терпеливо выждал, когда шум уляжется.

– Однако сегодняшние соперники Бобби не обычные грызуны. Их здесь всего двадцать, но они невероятно свирепы и очень крупны – грызуны-убийцы, специально доставленные сюда из голландской Юго-Восточной Азии. Джентльмены, прошу вас.

Эта просьба была обращена к четверым носильщикам, которые сдернули парусину, открыв взорам содержимое клетки. Зрители дружно ахнули от ужаса. Перед ними, теснясь и пихаясь в своем узилище, предстали крысы небывалых размеров. Каждая была примерно с молодого щенка. Но не только от их величины волосы на моем загривке встали дыбом; меня поразило их свирепое, демоническое обличие. Глаза у них были жуткие – круглые, маленькие, красные, а еще у каждой из пасти торчало по два огромных желтых резца, которыми они постоянно скрипели от нетерпения. Владелец пса явно заколебался. Даже и сам пес, похоже, немного опешил.

– Да начнется битва! – тихо произнес Бартон, обращаясь скорее к Эйбу Чэпмену, чем к толпе.

Чэпмен по-прежнему медлил и колебался, но тут загремел крик: «Выпускайте пса! Выпускайте пса!»

Чэпмен неохотно передал Бобби одному из служителей, остальные же трое торопливо покинули арену. Пес на мгновение замер в нерешительности, глядя на огромных крыс, пищавших в запертой клетке. Потом их выпустили на свободу.

За этим последовало отвратительное, ужасающее зрелище. Под восторженные вопли толпы крысы, не выказывая ни страха, ни опасения, накинулись на пса, покрыв его своими мерзкими бурыми телами. Прошло несколько секунд, и пес, скуля от боли, рухнул на арену. Кровь потоками лилась из рваных ран в содрогающемся теле и растекалась бесформенной алой лужей на белом полу. Не прошло и минуты, а кровопролитие уже завершилось.

Едва пес испустил дух, крысы словно бы потеряли к нему всякий интерес и отправились разгуливать по арене. Некоторые попытались, безуспешно, выбраться наружу. Зрители инстинктивно отпрянули с омерзением и даже со страхом. Я посмотрел на одно из этих созданий: мощное тело было длиной не меньше фута. Крыса ответила мне злобным, презрительным взглядом ярко-красных глаз. Четверо служителей снова шагнули на арену и принялись длинными метлами загонять грызунов обратно в клетку – концы метел были обернуты толстой мешковиной. Почти все крысы, не протестуя, вернулись в клетку, но две-три попытались удрать, пришлось за ними гоняться.

Эйб Чэпмен стоял на коленях над искалеченным трупом пса, не скрывая своего горя. Тело его сотрясалось, он даже не пытался подавить рыдания.

– Ах, Бобби, – причитал он, – ах, Бобби, что же они с тобой сделали?

Он наклонился над своим питомцем, и тут одна из крыс прыгнула на него и впилась зубами в шею. Взревев от ужаса и неожиданности, Чэпмен вскочил на ноги – омерзительная тварь не разжимала хватки. Кто-то из служителей прыгнул вперед и дернул крысу за хвост, оторвав от несчастного. Щелкая окровавленными зубами, крыса извивалась и дергалась, яростно пытаясь высвободиться. С огромным усилием служитель засунул ее в темные недра клетки. Эйб Чэпмен рухнул на колени, пытаясь платком остановить кровь, хлеставшую из раны на горле. Подоспели другие собачники и увели его прочь.

– Ему нужна помощь врача, Холмс, – сказал я. – Наверное, мне следует предложить свои услуги.

– Нет, – непререкаемо ответил Холмс. – Пусть сами разбираются. У нас с вами тут сегодня дело поважнее.

Глава шестая

Нападение

Проволочную клетку, где сидели чудовищные крысы, снова накрыли парусиной и унесли прочь. Когда узилище и его страшные обитатели скрылись из глаз, по залу прошла явственная волна облегчения. По выражению лиц присутствовавших, даже собачников с их грубыми, жестокими чертами, я понял, что страшное, кровавое зрелище подействовало на всех. Было ясно, что столь ужасной бойни здесь еще не видели.

Джосайя Бартон, сверкая безволосой головой, вышел на арену и обратился к залу:

– Джентльмены, сегодняшнее спортивное состязание завершается небольшим дивертисментом. Напоминаю, что бар будет открыт и после него и, как всем известно, в других залах вы можете найти иные развлечения. О подробностях прошу справляться у официантов. Желаю вам приятного вечера.

– Ха! – прошипел я в негодовании. – Он называет это варварство спортом!

– Спокойно, старина. Какие бы чувства мы ни испытывали по поводу этой бесчеловечной затеи, придется их попридержать, особенно если мы хотим уйти отсюда целыми и невредимыми.

– Именно поэтому, – проговорил я натянуто, – я считаю, что уходить нужно немедленно.

– Нет, вовсе нет, Уотсон. Мне нужно перекинуться парой слов с Джосаей Бартоном. Это важнейшая из сегодняшних задач. Посмотрите, он как раз стоит один в баре. Самое время действовать.

– Что вы собираетесь ему сказать?

– Придется прибегнуть к незамысловатой уловке. Пойдемте со мной, однако не раскрывайте рта, если к вам не обратятся напрямую.

После обращения Бартона зал довольно быстро опустел. Теперь здесь оставалось человек десять – кто-то выпивал, прислонившись к барной стойке, другие играли в карты. Все собачники ушли. Джосайя Бартон стоял в дальнем конце бара, с бокалом в руке и широкой улыбкой на физиономии. Был он высок и широкоплеч, одет в крикливый вечерний костюм с кружевными манжетами и пунцовой шелковой жилеткой. Когда Холмс подошел ближе, улыбка Бартона потускнела. Мой друг слегка поклонился и протянул руку. А потом, к моему изумлению, заговорил с американским акцентом.

– Отменное вы устроили шоу, сэр, – сказал он. – Сроду не видал ничего поразительнее. Хочу поздравить вас с успехом, мистер…

Поток славословий заставил улыбку засиять с прежней силой, негр потряс руку моего друга.

– Благодарю, сэр, – ответил он учтиво. – Меня зовут Джосайя Бартон, я здешний управляющий.

– Очень, очень приятно познакомиться. А я буду Хеннеси, Клод Хеннеси. Вот что, мне бы такого парня, как вы, в одно из моих заведений. Держу парочку на Пиратском берегу во Фриско[8] – ну, слыхали небось: «Хеннеси-палас» и «Золотой медведь». Иль не слыхали?

Бартон покачал головой:

– Не припоминаю таких названий, сэр, хотя по Соединенным Штатам поездил немало.

– Ну, ежели окажетесь в наших краях, заглядывайте.

Бартон кивнул без всякого интереса и хотел уже было отвернуться, но тут Холмс шагнул ближе и, понизив голос, продолжал:

– Вообще-то я пришел поговорить про крыс, сэр. Про этих, здоровущих. Потрясающие зверюги! Украсят любое шоу. Я вот подумал, не сведете ли вы меня с поставщиком этих тварей. Я бы с удовольствием прикупил таких в Штаты и показал у себя в «Паласе». Клиент-то на них, надо думать, так и прет.

Глаза Бартона полыхнули темным огнем.

– Этих крыс выращивают специально для нас, они не продаются.

Холмс ухмыльнулся.

– Да ладно, сэр, за деньги все продается. Я же не собираюсь отбирать у вас здешний кусок; я бы прикупил для своего заведения в Штатах. А вам – никакой конкуренции. Как, пойдет?

– Я уже сказал, они не продаются.

– Ну, как знаете, я не из жадных. Дайте парочку на развод – я их сам у себя настряпаю.

Холмс снова ухмыльнулся.

Бартон ответил ему улыбкой, от каких кровь стынет в жилах.

– Выпейте еще стаканчик, сэр, за счет заведения, а потом предлагаю вам его покинуть и больше не возвращаться. А если вернетесь, как бы это не повредило вашему здоровью.

Прозвучавшая в его словах явственная угроза, похоже, не произвела на Холмса никакого впечатления, он опять осклабился.

– Похоже, сэр, я вас задел за живое. Ну, примите мои извинения, не стану на вас наседать. Но папаша мой, бывало, говорил, что кролика-то можно поймать и так, и этак. Доброй вам ночи, мистер Бартон.

Потом, с тем же издевательским оскалом, Холмс повернулся ко мне.

– Пошли, Джонни, – сказал он, взяв меня за рукав и выпроваживая из зала.

От входа я еще раз мельком увидел Бартона. Улыбки на его лице не было.

– И чего вы добились этим разговором? – осведомился я запальчиво, когда мы надевали пальто. – Кроме того, что нас едва не вышвырнули за дверь?

Холмс ответил, только когда мы снова оказались на студеном ночном воздухе:

– Я убедился, что Бартон и его клуб самым непосредственным образом связаны с крысами и заставил управляющего занервничать. Для начала довольно.

– Но у вас нет никаких доказательств существования связи между крысами и чумой!

– Доказательств нет, но есть общее звено: Стэмфорд. Скажите, Уотсон, вам когда-нибудь раньше доводилось видеть подобных тварей?

– Никогда. Этот тип что-то сказал о том, что они из Юго-Восточной Азии.

– С острова Суматра.

– Почему вы в этом уверены?

– Одно из правил искусства сыска состоит в том, чтобы не упускать ничего, что может содержать ключ к истине или способствовать расследованию. Помните газету, которую мы нашли в комнате у Стэмфорда, – вы ее читали?

– Она же была старая.

Холмс вздохнул.

– Не ради новостей, ради зацепок.

– Признаться честно, нет.

– А я прочитал – и почерпнул оттуда одну вещь, которую запомнил на случай, если она обретет смысл. И вот сегодня она его обрела.

– Какую именно вещь?

– В разделе «Судоходство», где перечислены все суда, пришедшие в Лондон на этой неделе, Стэмфорд подчеркнул одно сообщение: у причала Христофора пришвартовалось грузовое судно «Матильда Бригс».

– С Суматры…

– В Юго-Восточной Азии. Видите, Уотсон, у нас в руках столько фрагментов этой головоломки, а общая картина так и не складывается. Я пока не до конца понимаю, как именно соотносятся эти разрозненные элементы. Однако, как говорил Гамлет, «если не теперь, то все равно когда-нибудь».

Отказавшись от мысли отыскать свободный кэб, мы возвращались на Бейкер-стрит задворками. Холмс прекрасно знал топографию Лондона и во время пеших походов всегда вел нас кратчайшим путем. Где-то вдали Биг-Бен отзвонил два часа утра, тяжеловесные удары долго висели в тихом ночном воздухе. В безоблачном небе ярко светила луна, наши длинные тени двигались перед нами будто вкрадчивые стражи.

Когда мы свернули на Купер-стрит, Холмс внезапно остановился и приложил палец к губам.

– Похоже, за нами следят, – проговорил он тихо и напряженно.

Понятия не имею, как он пришел к такому выводу. Мне не удалось ни расслышать, ни почувствовать ничего необычного. Мы постояли, напрягая слух, в надежде уловить хоть какие-то звуки. Но, кроме тихого тарахтения одинокого кэба по соседней улице, не слышно было ничего.

Холмс неохотно передернул плечами.

– Я в этих вещах редко ошибаюсь, но, пожалуй, после невнятных угроз мистера Бартона я все-таки перестраховался. Тем не менее давайте ускорим шаг и будем настороже.

– Зря я не прихватил револьвер, – посетовал я, – но у меня и мысли не было, что нас сегодня ждет какая-то опасность.

– Ничего страшного, – откликнулся Холмс, оглянувшись через плечо. – Мой-то при мне.

Мы шагали стремительно и, хотя теперь все наши чувства были напряжены, не улавливали ничего подозрительного. Только примерно в полумиле от дома, на Максвел-роуд, мы наконец увидели одинокий кэб, который до этого слышали в отдалении. Он, виляя, двинулся в нашем направлении – можно было подумать, что возница спит.

– Может, возьмем его? – предложил я. – В мгновение ока будем дома и собьем погоню со следа.

Холмс не сразу ответил: он остановился как вкопанный и напрягся всем телом, не сводя глаз с кэба. Когда тот подкатил ближе – величественный темный силуэт, – Холмс внезапно вскричал:

– Бежим, Уотсон! Бежим!

Прежде чем я успел отреагировать, он уже тащил меня за собой обратно, туда, откуда мы пришли. Но было поздно. Из темных недр кэба выскочили три коренастые фигуры и бросились в погоню. Две из них были вооружены палками. Оставалось одно: остановиться и принять бой.

Холмс выстрелил и попал одному из нападавших в плечо. Тот рухнул на скользкую мостовую, зажимая рану рукой. Я набросился на второго с кулаками и успел заметить, как Холмс получил удар по затылку. Он рухнул на колени, револьвер вылетел у него из руки и упал посередине улицы. Впрочем, друг мой быстро встряхнулся и, ухватив нападавшего за руки, приемом древней борьбы баритсу бросил того на лопатки.

Тем временем мой обидчик схватил меня за горло, и я отчаянно пытался вырваться. Несмотря на все мои усилия, безжалостные пальцы сжимались все крепче, я начал задыхаться. Негодяй приблизил ко мне ухмыляющееся лицо. У него оказался крупный нос картошкой, злобный неподвижный взгляд и блеклая кожа, однако вскоре черты эти стали расплываться – сознание покидало меня. Перед глазами повисла серая пелена, я почувствовал, как подкашиваются колени. В голове застучало, я отчаянно пытался вдохнуть. Мир завертелся, уплывая прочь, я, кажется, услышал еще один выстрел, а потом провалился во тьму.

Очнулся я на темном крыльце какого-то магазина, ярдах в двадцати от того места, где на меня напали. Я медленно, тяжело поднялся и тут же привалился к дверям – мозг с трудом мирился с возвращением к яви. Я потер горло, все еще чувствуя на нем хватку безжалостных пальцев. Потом посмотрел на часы. Когда циферблат перестал расплываться, оказалось, что уже почти пять утра. Я пролежал без сознания около трех часов. Нетвердым шагом, пошатываясь как пьяный, я спустился с крыльца, немного подождал, давая зрачкам и мозгу сфокусироваться. Шея болела, в горле пересохло. Я окинул взглядом пустую улицу, серую и зыбкую в первых лучах рассвета. Нападавших нигде не было видно, а главное – это я осознал с пронзительной ясностью – нигде не было видно и Шерлока Холмса.

Я подошел к тому месту, где на нас напали. Там растеклось две лужицы крови, она по-прежнему блестела на мостовой. То был единственный признак того, что здесь что-то произошло. Я осмотрелся, озирая дверные проемы в надежде, что Холмса тоже перетащили на какое-то крыльцо. Но у дверей, как и на улице, было пусто.

– Холмс! – позвал я. – Холмс!

Голос прозвучал глухо, потом звук поглотила тишина.

Что произошло с моим другом? Я потряс головой, надеясь, что она прояснится. Будь у него выбор, он наверняка не бросил бы меня в таком состоянии. А из этого можно было сделать только один безрадостный вывод: его похитили. Если бы эти мерзавцы его убили, вряд ли бы они потащили с собой труп. Так я пришел к заключению, что, по крайней мере, мой друг жив. Но чего от него хотят и почему бросили меня? Я понял, что мгновенно отыскать ответ на эти вопросы не удастся. Нужно вернуться на Бейкер-стрит, привести себя в порядок, что-нибудь съесть и принять лекарство, чтобы восстановить силы. А уж там можно спокойно все обдумать и решить, как действовать дальше. Еще раз окинув взглядом место поединка, я медленно зашагал к дому.

Поднимаясь по ступенькам в нашу гостиную, я еще лелеял невозможную мысль, что, открыв дверь, обнаружу Холмса в том уголке, где он обычно производил свои химические опыты. Он махнет мне рукой, жестом пригласит сесть и объяснит, к чему все эти кипящие реторты и омерзительные запахи. Увы, этого не произошло. Меня ждала пустая квартира, поблекшая в бледном свете зари.

Я принял решение пока не рассказывать об исчезновении Холмса никому, даже миссис Хадсон и Лестрейду – сначала попытаюсь решить загадку самостоятельно. Миссис Хадсон уж всяко не удивится отсутствию Холмса за завтраком. Он вечно пропадал на целые дни и ночи, когда занимался каким-то расследованием. Наша замечательная миссис Хадсон принимала это как должное – то была одна из величайших ее добродетелей.

К половине девятого я принял ванну, оделся, проглотил порошок, чтобы унять пульсирующую головную боль. Плотный завтрак и кофе позволили мне снова почувствовать себя человеком. Я сел у камина, закурил трубку и попытался составить план действий. Мне казалось совершенно очевидным, что нападавшие были подручными Джосайи Бартона. Возможно, они утащили Холмса обратно в «Мост мечтаний», хотя это выглядело как-то слишком прямолинейно. Они ведь знают, что я могу обратится в полицию, явится Лестрейд с ордером и устроит обыск. Возможно, они даже надеются, что я именно так и поступлю, тем самым сыграв им на руку: они смогут доказать свою полную невиновность. Я вспомнил ухмыляющееся лицо Бартона, его самодовольные манеры и понял, что именно этого-то он от меня и ждет. Значит, моя задача – не повестись на это.

Разумеется, оставалась главная проблема: с чего начать поиски моего друга. Тут я вспомнил наш с Холмсом разговор, когда мы вышли из «Моста мечтаний». Он упомянул грузовое судно «Матильда Бригс», которое должно было пришвартоваться у причала Христофора, – Стэмфорд подчеркнул его название в газете. Вот с чего, пожалуй, следовало начать, а поскольку других вариантов попросту не было, я поневоле возложил все надежды на этот. Бартон и его подручные наверняка не знают, что мы обладаем подобной информацией, и решат, что могут безнаказанно спрятать Шерлока Холмса на борту. Я был очень горд, что смог прийти к такому выводу, и решил посетить причал Христофора и как можно быстрее прояснить сию часть загадки. И уж на эту-то экскурсию я точно отправлюсь при оружии. Впрочем, еще один загадочный и очень тревожный вопрос непрерывно крутился в моем мозгу: что нужно негодяям от Шерлока Холмса?

Я как раз надевал пальто, когда вошла миссис Хадсон и объявила, что пришел посетитель.

– Ко мне? – уточнил я с удивлением.

– Да, доктор, к вам. Молодая дама.

– У меня чрезвычайно срочное дело. Не могли бы вы попросить ее прийти еще раз, завтра?

Миссис Хадсон посмотрела на меня с упреком.

– Да будет вам, доктор, это на вас не похоже. Неужели вы не можете уделить ей несколько минут? Она, похоже, очень расстроена, а еще сообщила мне, что дело крайне важное.

– Как зовут эту даму?

– Миссис Каллахан. Она сказала, что вы ее знаете как Элис Меллор.

– Элис! – воскликнул я удивленно. – Ну конечно же, впустите ее, пожалуйста.

Я бросил пальто на стул и в нетерпении ожидал Элис. Вошла она через несколько секунд – щеки ее взволнованно пылали.

– Ах, Джон! – воскликнула она. – Я обнаружила в лечебнице такую страшную вещь!

Глава седьмая

Прожорливый дракон

Поведение Элис указывало, что состояние ее близко к шоковому. Я помог ей сесть в кресло и почувствовал, что она дрожит всем телом; на глаза ее навертывались слезы. Несмотря на ранний час, я налил в бокал бренди и заставил ее выпить. О чем бы там ни собиралась поведать моя приятельница, это неведомое пока событие успело наложить отпечаток на ее черты. Под глазами у нее залегли тени, вчерашнюю нежную белизну кожи сменила нездоровая серость.

– Ах, Джон! – всхлипнула она, склоняя голову, и слезы хлынули у нее из глаз.

Я сел с ней рядом и сжал ее руку.

– Ну, будет, дорогая, вряд ли дела так уж плохи. А кроме того, я сделаю все, чтобы поправить дело.

Выговорив эти слова, я вдруг осознал их полную бессмысленность. Вот я сижу и бормочу пустые утешения, хотя сам совершенно запутался в кошмарной истории, а единственный человек, способный пролить свет на события, мой друг мистер Шерлок Холмс, исчез без следа.

Проявив всю силу воли, Элис утерла слезы и смущенно улыбнулась.

– Ты не утратил умения утешать страждущих, Джон.

Я улыбнулся в ответ. Приятно было видеть, как прояснились ее глаза.

– Давай-ка я все-таки расскажу, почему явилась сюда и намочила слезами твой ковер. – Только теперь она, кажется, заметила, где находится. – А мистер Холмс дома? Я уверена, он тоже захочет выслушать мой рассказ.

– Безусловно, – ответил я с некоторой неловкостью, – только, боюсь, он сейчас очень занят в другом месте.

Она с пониманием кивнула.

– Ладно, тогда стану рассказывать тебе одному.

– Рассказывай во всех подробностях.

– Вчера, после вашего посещения, доктор Карсуэл вызвал меня к себе в кабинет и стал допытываться, чем именно вызваны ваши расспросы. Я ответила, что знаю не больше, чем он. Говорил он крайне раздраженно. «С какой радости Шерлок Холмс станет совать сюда нос? Это лечебница, не тюрьма», – рявкнул доктор. Вообще-то на него это не похоже. Кажется, он мне не поверил. А когда я уходила, бросил на меня очень странный взгляд.

– В каком смысле странный?

– Трудно объяснить, но мне от него стало не по себе. Я бы сказала, угрожающий. Однако сегодня к утру я почти забыла об этой истории. И вот я собралась отнести чистое белье в старый морг – помнишь старый морг внизу, в подвале?

Еще бы. Мрачное место – и в мое время оно было таким. Собственно, морг представлял собой сводчатый подвал, туда уносили тела пациентов, скончавшихся от заразных болезней, там они дожидались кремации в огромной печи Барта – мы называли ее «Прожорливым драконом».

Я кивнул, и Элис продолжила:

– Я как раз подходила к дверям морга, когда они распахнулись и оттуда вышел доктор Карсуэл. Увидев меня, он вздрогнул.

«Что вы здесь делаете? – спросил он сердито. – Почему не занимаетесь своими делами?»

«Я именно ими и занимаюсь, – ответила я. – Вот, принесла в морг чистое белье».

Он посмотрел на простыни, которые я перекинула через руку, и буквально вырвал их у меня.

«Сам отнесу, – проворчал он. – А вы ступайте обратно в палату».

С этими словами он резко развернулся и пошел обратно в морг. Никогда раньше он так со мной не обращался. Его будто бы подменили – это был другой человек. Дойдя до конца коридора, я оглянулась и заметила, что доктор Карсуэл опять вышел из морга. Прежде чем отойти, он как-то опасливо осмотрелся.

Элис глотнула еще бренди, прежде чем продолжить рассказ. На лицо ее постепенно возвращались румянец и оживление.

– Я подождала несколько минут, убедилась, что доктор Карсуэл ушел, а потом прокралась по коридору и попробовала открыть дверь морга. Дело тут было не только в любопытстве, у меня возникло ощущение, что в лечебнице, которую я так люблю, творится что-то нечистое. Поскольку «обслуживание» этого мрачного места входит в мои обязанности, у меня есть свой ключ. Я без малейших колебаний отперла дверь, а потом затворила ее за собой. Не знаю, насколько ты хорошо помнишь это место, Джон. Это небольшое помещение со сводчатым потолком, освещают его два малосильных газовых рожка. И еще там холодно, ужасно холодно. – При этих последних словах лицо ее чуть не озарилось улыбкой и она съежилась, поясняя свои слова.

Рассказ Элис подстегнул мои собственные воспоминания об этом пристанище мертвых, где они дожидались огненного погребения. Тела раскладывали на каменных постаментах и накрывали простыней – пока не придет их черед отправиться в пасть к «Прожорливому дракону». В молодости мы с коллегами, помню, разыгрывали в карты обязанность участвовать в малоприятной процедуре кремации. В те дни больничные власти считали, что при ней обязательно должен присутствовать кто-то из медицинского персонала. В карты я играл ловко, и потому мне редко выпадала эта повинность, однако случалось и мне получить дурную талью, и тогда меня всякий раз мутило, когда таящий в себе заразу труп соскальзывал в адское пекло.

– В морге находилось всего одно тело, накрытое, как всегда, зеленой простыней. В остальном же все было как обычно. «Что же доктор Карсуэл пытается утаить от моих глаз?» – недоумевала я. А ведь он пытался утаить, потому и не пустил меня за дверь, а потом еще и запер ее. Я сообразила, что ответ следует искать под простыней. Отдернула ее в тусклом свете – да так и ахнула от ужаса.

Черты Элис напряглись, глаза испуганно расширились. Очевидно, она во всех подробностях заново переживала тот страшный миг. Бедняжка помолчала, полуоткрыв рот: казалось, она не в силах продолжать рассказ.

– Что же ты там увидела, дорогая? – решил я ей помочь.

– Там… там лежал доктор Стэмфорд. Под простыней. Это был доктор Стэмфорд.

– Что?!

– Я в этом уверена. Лицо его распухло и было покрыто синяками – так, будто бы его избили, но я признала его без труда.

– Какой кошмар! – воскликнул я. От этого известия у меня у самого заледенела кровь. – Как же он умер?

– Вот это-то и есть самое страшное, Джон. Он был жив.

– Ты… ты в этом уверена? – спросил я хриплым шепотом, и мысли мои спутались от ужаса.

– Я инстинктивно нащупала пульс. Он был слабым, неровным, но все-таки был. Как ты сам понимаешь, я страшно растерялась. Я не знала, чт́о мне делать. Почему он здесь оказался? Что с ним собираются сотворить? Мне даже страшно было искать ответы на эти вопросы. А ты-то знаешь ответы, Джон?

Я грустно покачал головой:

– Далеко не все. И что ты сделала дальше?

– Я подумала про тебя и про мистера Холмса. Если уж и доктору Карсуэлу нельзя доверять, то остальным в лечебнице и подавно. Там явно происходит какое-то злодейство. Я поняла: нужно искать помощи. И сразу же приехала сюда.

– Тогда нельзя терять ни минуты. Нужно как можно скорее вернуться в Барт – Бог даст, мы не опоздаем.

Поездка в кэбе с Бейкер-стрит в лечебницу Святого Варфоломея тем утром стала, пожалуй, самой мучительной в моей жизни. Обыденность происходящего лишь усиливала ощущение кошмара. Кэбмен гнал лошадь как только мог, но было позднее утро, жизнь на столичных улицах так и кипела, и продвигались мы до ужаса медленно. На Колдер-стрит пришлось сильно задержаться, потому что у какой-то колымаги сломалось колесо. Поток экипажей обтекал ее, двигаясь по единственной полосе на мостовой и очень редко давая дорогу тем, кто направлялся навстречу. Элис всю поездку просидела на краешке скамьи, не произнося ни слова, но ее напряженное, бледное лицо и встревоженный взгляд говорили сами за себя.

Прошла целая вечность, и вот кэб наконец остановился у ворот лечебницы. Мы вошли через служебный вход. В коридорах было немноголюдно, хотя на пути в морг нам попалось несколько сестер милосердия и два врача. По счастью, они были погружены в собственные заботы и не стали задавать никаких вопросов – собственно, вряд ли вообще нас заметили. Мы спустились в подвал, и на меня накатили самые мрачные предчувствия. Я понимал, что дело это мне не по плечу, что мне страшно не хватает мудрого совета моего друга Шерлока Холмса.

Мы крадучись подошли к дверям морга.

– Я, пожалуй, войду первая, – прошептала Элис. – У меня, по крайней мере, есть право здесь находиться.

Я кивнул и стал смотреть: она подошла к дверям, толкнула створку. Оказалось, что дверь не заперта. Элис распахнула ее, заглянула внутрь, потом поманила меня следом. Мы вместе шагнули в мрачное помещение. Все здесь осталось таким, каким было при мне. Ни время, ни прогресс не коснулись этих стен, мне предстало именно то, что сохранилось в моей памяти: сводчатый потолок, блестящий от сырости, неровный слой грубо обтесанного камня, тускло мерцающий газовый свет, каменные возвышения. На одном из них лежало тело, накрытое простыней. Сердце мое дрогнуло от радости. Я бросился вперед и сорвал простыню – под ней оказался сморщенный старец с ампутированной рукой. Несколько секунд я смотрел на него в ужасе, потом диким взглядом обвел комнату.

Хрипло застонав, Элис произнесла слова, которые и так уже стучали у меня в мозгу:

– Мы опоздали. Его куда-то увезли.

Не медля ни секунды, мы выскочили из морга и помчались к огромной печи. В конце коридора спустились еще ниже, на сей раз по железному помосту, миновали две распашные металлические двери и вошли в крематорий. Сразу почувствовали, как поднялась температура, и услышали приглушенный рев «Прожорливого дракона».

Мы подбежали к закрытым дверям печи. На полу валялась смятая простыня.

– Чего, уже следующего привезли? – раздался у нас за спинами чей-то голос.

Обернувшись, мы увидели приземистого старичка в драном защитном костюме.

– Привет, Билл, – ласково обратилась к нему Элис. – Доктор Уотсон, это Билл, наш главный специалист по этой печи – так ведь, Билл?

Билл ухмыльнулся.

– Ну, уж не мне говорить на этакое «да» или «нет», но в любом случае, спасибо на добром слове.

– Гляжу, ты только что обслужил клиента?

Элис задала этот вопрос просто и по-деловому. Тем, кто каждый день имеет дело со смертью, привычно называть трупы «клиентами» – так они пытаются отрешиться от мрачной реальности.

Билл кивнул и пососал пустую трубку.

– Да всего с четверть часа.

– А как его звать?

Билл покачал головой и улыбнулся странной, покровительственной улыбкой.

– Какие тут имена, сестра. Ко мне они попадают уже безымянными.

– А вы посмотрели на… клиента, прежде чем…

– Да уж посмотрел, сэр. Смотреть я на них всегда смотрю, да еще и говорю пару слов. Желаю всего хорошего на том свете и прошу передать привет моей Саре, ежели вдруг доведется ее там встретить.

– И каков он был? Ваш последний клиент? – спросил я, причем голос прозвучал настойчивее, чем мне самому хотелось.

Билл ответил не сразу, вместо этого надел две огромные асбестовые рукавицы и открыл одну из дверей печи. Комната тут же наполнилась оранжевым сиянием, исходившим от мечущегося внутри пламени. На нас, точно пустынным ветром, пахнуло жаром. Мы с Элис инстинктивно отпрянули, Билл же не тронулся с места. Видимо, долгие годы кормления «дракона» приучили старика сносить его ярое дыхание. О том же свидетельствовала и сухая, задубевшая кожа.

Билл вгляделся в мерцающие янтарем недра печи, а потом покачал головой.

– Не, от него одни уголья остались. Еще довольно молодой. Жалость-то какая. Стариков отдавать «дракону» как-то легче. А вот когда дите какое отправляешь, так сердце прямо кровью заходится.

– Вы не заметили ничего необычного? – спросил я, уже приготовившись к худшему.

– Необычного? – Слово это, кажется, озадачило старика. – Вроде как нет. Ничего в нем не было необычного. Правда, лицо у него было совсем посиневшее. Вроде как его крепко избили, перед тем как он отдал концы. Все распухшее и в синяках.

Глава восьмая

В трюме

Мы с Элис с тяжким грузом на сердце вышли из Барта тем же путем, которым и вошли, все так же стараясь оставаться незамеченными. Редко когда я столь отчаянно нуждался в помощи моего друга Шерлока Холмса, как в тот час. Я был подавлен и растерян, будто заблудился на темной дороге, без единой путеводной нити. Я понятия не имел, чт́о делать дальше.

Едва за нами затворились ворота лечебницы, я остановил кэб, и мы в молчании покатили обратно на Бейкер-стрит, обуреваемые каждый своими печальными мыслями. В мозгу моем со все нарастающей скоростью крутились бесконечные вопросы. Почему Стэмфорда убили? В том, что это убийство, сомнений не оставалось. Какую страшную тайну поглотил вместе с ним огонь? Как его смерть связана с похищением моего друга? Какую роль сыграл в этой мрачной истории Джосайя Бартон? И где же, где Шерлок Холмс? Я горячо молился об одном: чтобы он не разделил судьбу Стэмфорда. При этой мысли в груди у меня похолодело, а желудок скрутила какая-то глубинная, гложущая боль. Я никогда не был так озадачен и выбит из колеи.

– Я понимаю, что ты хотел бы узнать мнение мистера Холмса по этому делу, Джон, но при нынешних обстоятельствах нам, разумеется, нужно обратиться в полицию.

Мы вернулись в нашу гостиную на Бейкер-стрит, и то были первые слова, которые Элис произнесла после выхода из Барта.

Я медленно покачал головой:

– Я не уверен, что полиция в состоянии нам помочь. Нам нужно собрать больше сведений, улик, доказательств, а уж там идти к ним. Что не меняет одного факта: я не знаю, чт́о делать.

– У мистера Холмса, надо думать, есть какое-то объяснение.

– Надо думать, – согласился я уныло.

Я знал, что и дальше скрывать от нее исчезновение Холмса просто глупо. Да и не мог я больше обманывать Элис. Она имела полное право знать правду. И вот, неловко, с запинками, я сообщил ей, что друг мой пропал. Я вкратце пересказал все события предыдущей ночи, закончив на том, как обнаружил исчезновение Холмса.

Черты ее затуманились от изумления и ужаса.

– Какой кошмар! В это даже поверить трудно. Вот уже сутки вокруг происходят события, которые мне по-прежнему кажутся совершенно нереальными. – Она вздрогнула и крепко взяла меня за руки. – Мне вдруг стало очень страшно, – прошептала она осипшим голосом.

Я обнял ее, пытаясь утешить, поцеловал в щеку. Слов для успокоения у меня не было. На несколько секунд я прижал ее к себе, и она не сопротивлялась; потом, смутившись, мы разомкнули объятие. Она улыбнулась ласковой, понимающей улыбкой.

– Прости, – сказала она. – Обычно я не даю воли чувствам. На работе я бываю даже слишком сурова, но в очень уж странное плаванье мы нынче пустились.

Ее слова подействовали на меня как удар электрическим током. Будто бы чистый воздух хлынул мне в мозг.

– Ну конечно! – воскликнул я, вскакивая. – Я же забыл, что у меня есть как минимум один ключ, одна зацепка: судно «Матильда Бригс», пришвартовавшееся у причала Христофора.

Элис озадаченно нахмурилась, и я выложил ей все подробности, до того выпущенные из рассказа о предыдущей ночи.

– И что ты намереваешься делать? – спросила она, когда я закончил.

– Разбираться.

– Один?

– Разумеется! – воскликнул я, не скрывая возбуждения. В голове у меня начал складываться план. – Воспользуюсь методом Холмса, переоденусь матросом – так на меня не обратят внимания. И обязательно выясню, что за темные дела творятся на этом причале.

– А если и тебя схватят, как мистера Холмса? Джон, по-моему, тебе нельзя идти одному!

Впервые за этот день я усмехнулся.

– Ты же не собираешься идти со мной?

Судя по выражению ее лица, именно эта мысль и пришла ей в голову, однако я со всей горячностью стал доказывать ей, что с практической точки зрения это совершенно бессмысленно.

– Кроме всего прочего, – сказал я, – затея может оказаться опасной, и если со мной что-то случится, ты останешься единственным человеком, способным изложить все факты полиции. Я должен идти один.

Ей хватило здравого смысла принять мои доводы без возражений.

Мы решили, что она вернется к себе. По моим представлениям, так было безопаснее.

– Пока никто не знает, что ты как-то связана с этим делом. Если наши противники решат избавиться от всех, в ком видят соратников Холмса, они прежде всего явятся сюда. Покончив с этим делом, я приду к тебе. Если я не появлюсь завтра до рассвета, обратись к инспектору Джайлсу Лестрейду из Скотленд-Ярда и расскажи ему все, что знаешь.

Элис без особой охоты кивнула и снова схватила меня за руки.

– Ты ведь будешь осторожен, да, Джон? – проговорила она.

Через два часа я оказался в восточной части города. Миновав Поплар, я добрался до Блэкуэлла с его узкими, грязными улицами и нищими лачугами – здесь в страшной скученности обитала беднота. Именно сюда уходит своим концом, темным и безрадостным, спираль богатства, вьющаяся через весь Лондон. Тут у огромных причалов швартуются суда, приходящие из Юго-Восточной Азии. Один из них и назывался причалом Христофора. Воспользовавшись гардеробом Холмса, где имелось платье на любой случай, и самостоятельно доработав образ, я вроде бы сумел слиться с морской братией, наводнявшей здешние улицы. На мне были темно-синяя матросская куртка и фуражка, на шее – полосатый платок. Я наложил на лицо темный грим, чтобы оно выглядело загорелым и обветренным, а последним штрихом стала глиняная трубка Холмса, наполненная вонючим корабельным табаком.

Небо затянули тучи. Бесформенные серые пятна скользили над головой, точно отражая мое мрачное настроение; я шагал к огромным железным воротам причала Христофора. Неразборчиво пробормотав «Добрый день» в сторону стража – он едва поднял на меня глаза, поскольку был занят чтением «Милашки», – я без всяких расспросов проскользнул мимо.

Во дворе я наткнулся на четверых матросов, которые перекидывались в карты, сидя на перевернутых ящиках из-под чая.

– «Матильда Бригс» где будет? – спросил я грубым голосом, как можно небрежнее облокотившись о стену и следя за игрой.

Никто из игроков не оторвал глаз от карт, но один из них, светловолосый, ответил тем же небрежным тоном, каким пытался говорить и я.

– Работу ищешь? – буркнул он, шваркая двух королей перед своими товарищами. Ответить я не успел, поскольку он тут же добавил: – Нам работники-то нужны. Команда в последнем рейсе здорово поредела, так-то оно, приятель. – Тут он обратил на меня свирепые голубые глаза и стал осматривать, как заводчик осматривает жеребца, которого решил купить: – А ты здоровяк с виду. Да, пожалуй, капитан Роган тебя возьмет.

Я кивнул.

Блондин расплылся в широкой, безрадостной ухмылке.

– Вали вперед, ярдов двести, там старушка «Матильда» и стоит. Спроси капитана Рогана. Скажи, тебя Гансон послал.

– Благодарю.

В ответ блондин разразился хохотом и вернулся к игре. Оставаясь настороже, я пошел в указанном направлении и, отойдя от игроков на порядочное расстояние, обернулся – восемь глаз враждебно смотрели мне прямо в спину. Потом «живая картина» распалась, и они с шумным энтузиазмом возобновили игру.

Я поспешил вперед, миновал ржавый металлический остов подъемного крана и увидел «Матильду Бригс». То было стандартное трехмачтовое грузовое судно длиной футов в двести. Темный силуэт мачт и такелажа вырисовывался на фоне серого света и пасмурного неба. На палубе не наблюдалось никаких признаков жизни, судно будто бы застыло в полной тишине. Оно напомнило мне корабль-призрак, странный образ мелькнул перед глазами, в памяти всплыли строки Кольриджа о корабле, который «как в нарисованной воде, рисованный стоит».

Несколько секунд я медлил у трапа, не зная, что мне делать дальше. Стоит ли шумно объявить о своем появлении, выкликнуть капитана Рогана и измыслить какую-нибудь историю о том, что я хочу идти с ним в следующий рейс, или попытаться незаметно попасть на борт? В итоге я решил, что во втором случае проще будет добыть необходимые мне сведения, однако и риск больше. А если Шерлок Холмс на борту? Необходимо это выяснить. Разумеется, я могу позвать его по имени, вот только если его держат под замком, вряд ли он сможет ответить, а меня этот крик выдаст: все, кто услышит, распознают во мне врага.

Я огляделся. На причале было пусто, на палубах тоже. Я слышал только, как поскрипывает обшивка – судно слегка покачивалось на воде. Стремительно, но осторожно взбежав по трапу, я спрыгнул на палубу таинственного судна. Добрался до кормы, где должен был находиться грузовой трюм. Оказавшись у задраенного люка, ведущего в трюм, я присел на корточки и, как зверь, попавший под облаву, втянул ноздрями воздух, стараясь почуять опасность. Не без труда вытянув крышку люка, я увидел двери трюма. Медленно отворил одну из них. Дверь скрипнула – в полной тишине звук прозвучал неестественно громко. Я замер, затаив дыхание. Тишина вернулась. Я снова открыл дверь – ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Нащупал ногой трап, который вел вниз.

Прежде чем отпустить дверь и оказаться в полной темноте, я нащупал свой фонарик. Слабый луч света прорезал тьму тонкой полосой. Воздух здесь был жаркий, спертый, наполненный каким-то приторным запахом. Едва я спустился по трапу вниз, как услышал невнятный шум. Шуршание и какое-то странное, глухое покашливание, будто хрюканье рассерженной свиньи. Страх ледяной рукой сдавил мое сердце – я внезапно вспомнил огромных крыс из «Моста мечтаний». Я не сомневался, что именно на этом судне их и привезли в Англию; возможно, сколько-то мерзких тварей еще оставалось на борту. Инстинкт толкал меня повернуть обратно и бежать. Сделав над собой усилие, я поборол страх и шагнул в темноту, обшаривая трюм лучом фонарика в поисках источника звука. Но вокруг не было ничего, кроме темноты. И все же в пустоте передо мной что-то двигалось.

– Холмс! – позвал я, молясь про себя, чтобы он ответил, но ответа не последовало. – Холмс! – повторил я.

Теперь мне ответили, но не человеческим голосом. Вновь раздалось это странное, приглушенное шуршание. Я выхватил револьвер из кармана матросской куртки и двинулся дальше. И вот наконец я что-то увидел. Луч света от моего фонарика натолкнулся на огромный ящик, накрытый парусиной. Высотой он был футов шесть, длиной около восьми. Похоже, в нем кто-то находился.

Тогда я учуял запах. В ноздри мне ворвалось зловоние, от которого я невольно поперхнулся. Быстрым, резким движением, не давая себе времени подумать, я сорвал с ящика парусину, и глазам моим предстали прутья огромной клетки. Увидев обитателя клетки, я в ужасе выронил револьвер. Мигая на свету глазками, источавшими злобу, в клетке сидела невероятных размеров бурая крыса.

Величиной она была с крупную собаку, тело покрывал рыжеватый взлохмаченный мех. Крыса сидела на задних лапах, свесив передние, недвижные, будто когти, на огромную грудь. Темные усы подрагивали на кончике кровожадной морды. То был оживший персонаж Дантова «Ада».

Тут тварь с невероятной свирепостью бросилась на прутья решетки, пытаясь до меня добраться. Клетка содрогнулась, прутья загремели. Здоровенные оранжевые зубы щелкали, существо издавало странный крик, то ли вой, то ли рычание – он заполнил тьму вокруг. Я в ответ ахнул от ужаса, представив себе, что зверюга вырвется на свободу и вцепится в меня своими резцами.

И тут нервы мои не выдержали. Я даже не стал нашаривать в темноте револьвер, развернулся и стремительно полез по ступеням к люку, шатаясь как пьяный, в лихорадочной спешке, так что ноги оскальзывались на ступенях. Ладони вспотели, сердце колотилось, я нащупывал в темноте ручку двери, а за спиной у меня все еще звучал вопль разъяренной твари. Ухватившись за ручку, я толкнул ее изо всех сил, дверь распахнулась, и я выкарабкался на палубу, растянувшись на ней самым малопочтенным образом. Но мне было все равно. Главное, я сбежал от гигантской крысы. Я далеко не трус, но вид этого свирепого монстра в трюме подействовал на меня сильнее, чем афганские пули и все те опасности, которые мне довелось пережить рядом с Холмсом.

В тот же миг, переведя дыхание, я вскочил на ноги – и увидел перед собой суровое лицо беловолосого матроса; то был Гансон, который и указал мне дорогу на судно. На сей раз вид у него был далеко не дружелюбный, а в правой руке он держал железный прут, который ритмично покачивал на раскрытой ладони. А почти сразу за ним я разглядел еще одну знакомую фигуру. Там стоял Шерлок Холмс.

Я не успел ни двинуться, ни заговорить – удар обрушился сзади на мою голову, и меня вновь засосала черная дыра беспамятства.

Глава девятая

Кресент-лодж

Даже еще не раскрыв глаза, я почувствовал легкое покачивание; тело мое двигалось в некоем довольно ровном ритме. Потом в нос ударил запах крепкого табака, знакомой корабельной смеси, которую курил Шерлок Холмс. Сознание постепенно вернулось ко мне, и в мозгу начала складываться хрупкая конструкция из мыслей, логических построений и воспоминаний; тут я почувствовал пульсирующую боль в затылке, там, где меня ударили. Боль будто бы подстегнула память, я заново пережил последние секунды перед тем, как погрузился в беспамятство. От этих ярких воспоминаний я резко выпрямился и широко открыл глаза.

Тут меня ждало новое потрясение. Я сидел в карете, шторы на окнах были опущены, она мчалась с большой скоростью. А напротив, куря старую вересковую трубку, расположился Шерлок Холмс. Он улыбнулся мне с самым что ни на есть беззаботным видом.

– С возвращением, Уотсон. Вы довольно много времени провели в стране грез, – сказал он, с наслаждением затягиваясь.

Рука моя инстинктивно потянулась к затылку, я попытался нащупать рану. Похоже, открытой не было, а вот шишку я обнаружил, размером с перепелиное яйцо, – она выступала под волосами.

– Как вы, старина?

– Не знаю, – ответил я нетвердым голосом, усаживаясь попрямее. – Наверное, выживу, хотя сейчас мне кажется, что в мозгу скачет стадо бизонов. У вас фляжка при себе? Глоток бренди…

– Разумеется, дорогой Уотсон.

Холмс откинул полу пальто, запустил руку в боковой карман сюртука и вытащил серебряную фляжку; свинтив пробку, он передал фляжку мне. Я, не стесняясь, отхлебнул бренди и скоро почувствовал, как бодрящая жидкость начала делать свое дело.

– Что происходит? – осведомился я, отхлебнув еще раз и вернув фляжку Холмсу. – Куда мы едем?

Я и сам понимал, что задаю глупые вопросы, но мне пока так и не удалось собрать фрагменты воспоминаний в последовательную цепь событий, после чего можно было бы перейти к вопросам и поумнее. Собственно говоря, ритмичное покачивание экипажа, согревающее действие бренди и пульсация в затылке склоняли меня к тому, чтобы снова откинуться на подушки и уснуть. Холмс, как всегда, сумел оценить ситуацию.

– Вы уверены, что в своем нынешнем состоянии сможете продолжать это в высшей степени непростое расследование? – спросил он с сомнением.

– Может, и не смогу, – откликнулся я запальчиво, – но мне очень хочется знать, кто стукнул меня по голове, а главное – как вы сумели организовать наш побег.

Холмс широко улыбнулся.

– Огрел вас на «Матильде Бригс» некий моряк по имени Фрезер, но он не заслуживает никакого внимания. И никак не относится к делу.

– Моя голова с этим не согласна. Я бы с радостью отвесил ему ответный комплимент, – проворчал я.

Холмс продолжал улыбаться, не обращая внимания на мою воинственность.

– Что же до побега… видите ли, старина, вы никуда и не сбежали.

– Это вы о чем?

– Вы мой пленник.

Я тряхнул головой – что оказалось болезненно, – пытаясь понять, правильно ли я его расслышал.

– Пожалуйста, не говорите загадками, Холмс. У меня сейчас попросту нет сил гоняться за вами по очередному лабиринту.

– Да вам никогда было за мной не угнаться, Уотсон, даже на здоровую голову. А кроме того, даже когда вам суют под нос очевидные факты, вы не в состоянии их осмыслить. – Произнося эти слова, мой спутник продолжал улыбаться, но в голосе зазвучала безжалостная, ледяная нотка, напомнившая острое лезвие бритвы.

– Это бред какой-то. Как я могу быть вашим пленником? Я ничего не понимаю.

– Может, теперь поймете. – С этими словами Холмс вытащил из кармана пальто револьвер и нацелил его мне в сердце. – Одно лишнее движение, и я вас убью. Вот так все просто.

– Это шутка? – Еще не договорив, я понял по ледяному блеску в глазах Холмса, что он серьезен как никогда.

– Не будьте наивны.

– Значит, вы нездоровы, – заключил я. – У вас что-то не в порядке с головой. С какой радости вам меня убивать? Я ваш друг. Мы вместе пережили столько опасностей. И вместе начали расследовать это проклятое дело.

– Обстоятельства изменились.

– Господи, да какие обстоятельства!

– Ах, Уотсон, Уотсон, вы всегда отличались недалекостью. Вы видите только ожидаемое и предсказуемое. А я всегда гордился гибкостью своего мышления и своих нравственных принципов, я даже признавал в ряде случаев, что ошибался. И вот теперь я готов признать, что вся моя предыдущая жизнь была грубой ошибкой. Я осознал, что сражался не на той стороне.

Все это было откровенным бредом, и говорил он так, будто выучил текст наизусть. Я подался вперед, Холмс тут же напрягся и придвинул револьвер еще ближе ко мне.

– Вот только без всяких глупых проявлений отваги, – сказал он.

Я заглянул ему в глаза. Зрачки мутные, расширенные. То не было лицо сыщика Шерлока Холмса, живое и настороженное; то было лицо Холмса-наркомана. Я увидел на нем мечтательное, отрешенное выражение, которое наблюдал, когда, борясь со скукой и бездействием, он искал спасения в кокаине. Вот только имелось одно серьезное отличие. Я еще никогда не наблюдал у своего друга в такие моменты ни агрессии, ни помрачения рассудка. Он делался сонным, медлительным, порой – говорливым, но всегда сохранял добродушие. А на сей раз в поведении его угадывалось нечто необычное и даже зловещее.

– О чем вы думаете, Уотсон? – поинтересовался он.

– Обычно вы сами мне об этом говорите. О чем я думаю, нет нужды объяснять, – ответил я, стараясь казаться беспечным. Надо подольше поиграть в эту странную шараду, понял я, чтобы уразуметь, что же на самом деле происходит, и отыскать способ вернуть друга к реальности.

Он беспощадно усмехнулся.

– Вы думаете, что я не в себе, что мне нужно как следует отдохнуть, чтобы вернуться к нормальному состоянию, так?

– В таком роде.

– Так вот, вы не правы, доктор. Как раз это и есть мое истинное лицо. Я долго блуждал во тьме и наконец прозрел.

– Понятно. То есть вы ввязались в эту дьявольскую историю с крысами и решили перейти на сторону противника.

Холмс издал дребезжащий смех.

– Да, уж вы-то умеете описывать события с чувством и выражением. Хотя, по сути, вы правы.

При этих словах сердце мое упало. Как, каким образом произошла эта перемена в поведении, да и в самой природе моего друга, было непостижимо, я лишь догадывался, что здесь так или иначе замешаны наркотики, но сильнее всего меня испугало то, насколько легко наш противник добился успеха. Я стал обдумывать, чт́о будет, если Шерлок Холмс поставит свой талант на службу злу и превратится в моего врага.

Тут экипаж дернулся и остановился. Холмс приподнял штору, опустил окно, выглянул наружу.

– Ага, вот мы и приехали.

Я заметил, что уже смеркается, – выходит, я оставался в забытьи часов пять или больше. Мне послышалось, что снаружи раскрылись большие железные ворота, экипаж снова тронулся. Мы миновали большой каменный столб и въехали, как мне казалось, на широкую подъездную дорогу, после этого окно было поднято, а шторы опущены.

– Не напрягайте попусту глаза, Уотсон. Я вам и так скажу, где мы. Мы только что въехали в парк Кресент-лодж, дома моей новой приятельницы.

Через несколько секунд карета остановилась. На сей раз Холмс распахнул дверцу и повел дулом револьвера, приказывая мне выйти. Я повиновался, он последовал за мной. Я оказался перед великолепным старинным домом, чей сложенный из светлого камня фасад местами был затемнен плющом, свисавшим странным, болезненным образом. Четыре обелиска в стиле Палладио высились, точно стражи, по сторонам каменной лестницы, которая вела к приоткрытой входной двери. В дверном проеме, выделяясь четким силуэтом на фоне яркого света, лившегося из вестибюля, стоял высокий, статный мужчина. Мне показалось, что я признал его даже в вечернем полумраке. Он спустился по ступеням поприветствовать нас.

– Дорогой мой Холмс! – воскликнул он с энтузиазмом. – Как я рад вас видеть! Смотрю, вы явились с подарком. – Он кивнул в моем направлении.

Да, он действительно был мне знаком. Это был Джосайя Бартон.

Холмс шагнул вперед и пожал ему руку.

– Дурака, который не в состоянии вовремя отойти в сторону, лучше вывести из игры.

– Ну разумеется. Вы поступили совершенно правильно. Уверен, баронессе будет небезынтересно с ним познакомиться. Прошу.

Холмс ткнул мне в спину дулом пистолета и тем самым заставил подняться по ступеням в дом, а потом массивные двери Кресент-лодж с громким стуком захлопнулись у меня за спиной. Мы оказались в просторном вестибюле, освещенном единственной, но очень яркой люстрой. Слева от нас по спирали уходила вверх мраморная лестница – она вела на верхние этажи дома; а справа тянулся длинный коридор, тускло освещенный – он уводил во внутренние помещения. Попросив нас подождать, Бартон исчез в этом длинном коридоре – еще до того, как он полностью скрылся из виду, фигура его слилась с тенями.

– Холмс, я вас прошу, – прошептал я, оборачиваясь к другу, – если это часть вашего плана проникновения в логово врага, посвятите меня в него, ради Бога.

Черты Холмса просветлели, он нагнулся к моему уху:

– Аккуратнее, старина. Одно необдуманное движение – и я вас пристрелю.

Я резко развернулся к нему лицом, и он вновь приставил револьвер к моей груди. В глазах его не оказалось ничего, кроме ледяной пустоты. Никогда в жизни мне еще не было так скверно.

Бартон возвратился, сияя.

– Баронесса примет вас прямо сейчас, – сообщил он.

Меня повели по коридору в дальние комнаты, и скоро мы оказались в роскошной, жарко натопленной оранжерее. Едва мы с Холмсом вошли туда, Бартон удалился, прикрыв за собой дверь. Помещение заполняли огромные веерные пальмы и экзотические растения, усеянные красочными цветами. Все это один в один напоминало искусственные джунгли. В теплом и влажном воздухе порхали разноцветные бабочки, а слева от двери негромко журчал фонтан; в самом центре оранжереи, на бамбуковой кушетке, усыпанной подушками, полулежала женщина. Одета она была в длинную черную хламиду и, когда мы вошли, читала сквозь лорнет какой-то документ – в руках у нее была целая кипа бумаг. Она подняла глаза, по лицу скользнула быстрая полуулыбка. Когда она опустила лорнет, я увидел, что она хороша собой, белокожа, с высокими скулами и темными кошачьими глазами. Да и вообще, как внешностью, так и движениями эта женщина напоминала кошку.

– А, Шерлок, ты привез своего друга! – По-английски она говорила с акцентом, хотя, с каким именно, я уловить не смог.

Она отложила бумаги в сторону и, согнув длинный указательный палец, поманила нас ближе. Холмс, все еще державший в руке револьвер, ткнул меня в спину, заставляя придвинуться.

Да, она была воистину великолепна. Блестящие, черные как вороново крыло волосы обрамляли лицо с чертами пусть и неправильными, но при этом гипнотически прекрасными и странно жестокими. Она протянула мне руку.

– Как я рада, что вы удостоили нас своим посещением, доктор Уотсон.

– У меня не было особого выбора, – отвечал я отрывисто, не пожимая руки. – Не потрудитесь ли вы объяснить, что за шарады здесь разыгрывают и почему мой друг ведет себя так, будто стал другим?

В ответ она не то усмехнулась, не то мурлыкнула, прикрыв при этом глаза, а потом вновь распахнула их и бросила на меня выразительный взгляд.

– Будто стал другим, – повторила она негромко, на губах все играла улыбка. – Что вы имеете в виду? – Она откинулась на кушетке, глядя на меня как на нечто забавное. – По-вашему, ваш друг переменился? Вот ведь странно.

Было понятно, что дама решила поиграть со мной, будто кошка с мышью. Терпение мое лопнуло.

– Это невыносимо, я требую объяснения.

Я в ярости сделал шаг вперед, и тут же услышал щелчок взведенного курка.

– Хватит, Уотсон. Еще шаг – и я стреляю.

При этих словах я похолодел, ведь они были правдой. Я уже понял, что Холмс ничего не разыгрывает, что он не замедлит подкрепить слова делом. То есть убить меня. С этим внезапным озарением на меня накатила новая волна отчаяния, потом она схлынула и унесла с собой остатки душевных сил. Господи, он теперь действительно на их стороне! Он один из них!

– Прошу присесть, джентльмены, а потом, Шерлок, ты, может, объяснишь доктору правила игры?

Холмс подтащил поближе два плетеных кресла и поставил их футах в четырех-пяти от кушетки. Можно было подумать, что женщину эту окружал незримый барьер, переступать который не дозволялось. Холмс знаком приказал мне сесть. Я сел, он тоже; я снова увидел у него на лбу тонкую пленку пота. Да, в комнате было довольно жарко, но раньше я никогда не замечал у него ничего подобного. Очень хотелось понять, чт́о все-таки случилось с моим другом и какие именно мысли проносятся сейчас у него в мозгу.

– Начнем с официальных представлений, – проговорил Холмс, причем ни в голосе, ни на лице не отразилось никаких эмоций. – Позвольте представить вам баронессу Эммуску Дюбейк.

Баронесса приветственно кивнула.

– Это вам принадлежит та гигантская крыса? – осведомился я без обиняков.

– Сколь же любознателен ваш друг, – проговорила она негромко, приподняв бровь. – А я-то всегда считала, что вы, англичане, мастера изощренных иносказаний. На деле же оказалось, что вы не терпеливее голодных терьеров, завидевших кость. – Она обернулась ко мне. Улыбка исчезла, и ее глаза, изумительные черные глаза, холодно поблескивали. – Ладно, хотите получить ответ – извольте. Да, доктор, гигантская крыса принадлежит мне. Гигантская крыса – мое оружие. Я… как бы выразиться поточнее? Я способствовала ее созданию. Родилась я в Венгрии, однако много лет провела на Суматре и там наблюдала за этими странными, злобными тварями. Размером они со щенка, но, сбившись в стаю, в состоянии одолеть человека и за несколько минут изувечить его до смерти. Вот я и задумалась: а ведь они могут стать настоящей угрозой, если вырастить их покрупнее и заразить смертоносной бациллой. Какую же это дарует власть! Я многое изучала в своей жизни, у меня большие способности к освоению, запоминанию и развитию чужих мыслей. Продвинуться в познании хоть на шаг дальше, подсветить хотя бы краешек тени – такова неизменно была моя цель. Медицина, естествознание, оккультизм – я испробовала все. И все освоила.

– Оккультизм! – вырвалось у меня невольно.

– Рядовой разум не смеет заглянуть за пределы изведанного. Нет, нужно идти дальше, чтобы… подчинить других.

– Значит, вот к чему все это – подчинить других?

– Разумеется. В этом и состоит смысл жизни. Подчинять – значит властвовать, властвовать – значит быть свободной. Вот я подчинила себе Шерлока Холмса и положила конец его вмешательству в мои планы.

Я посмотрел на своего друга. Лицо его было безучастно. Глаза остекленели, и хотя дуло пистолета все еще угрожало мне, он, казалось, вовсе меня не видел. Он слышал, но, по всей видимости, не воспринимал. Сладкоречие баронессы, похоже, ввергло его в оцепенение.

– А скоро я подчиню себе и вас, доктор Уотсон, – продолжала баронесса. – Не протестуйте и не надейтесь, что сможете вырваться. Вы теперь муха, что беспомощно бьется в паутине, и спастись вам не дано. Вы качаете головой, но это лишь отчаянная… и бессмысленная бравада. Сейчас я продемонстрирую вам свою силу.

Тут она внезапно распрямилась на кушетке, блеснул металл, и я увидел, что нога ее закована в металлическую колодку. Баронесса была хромой. Природа, даровавшая этой женщине несравненную красоту и замечательный ум, отомстила ей, наделив увечным телом. Похоже, баронесса не успела перехватить мой взгляд или просто проигнорировала мое открытие. Ведь в противном случае ей пришлось бы признать реальность своего единственного изъяна. Да, она была умна и претендовала на то, что обладает познаниями, выходящими за пределы современной медицинской науки, но это не могло излечить ее от хромоты. Полагаю, мысль эта сильно ее терзала.

Теперь она сидела на краю кушетки, прижав пальцы к вискам. Потом на миг закрыла глаза и прошептала единственное слово:

– Бабашка. – Глаза распахнулись, на губах появилась улыбка. – Она идет.

В дальнем конце оранжереи зашуршали листья, потом послышались тяжелые шаги. Мне показалось, что я слышу клацанье когтей по мраморному полу. Звук делался все громче, и вот из-под кроны низко растущей пальмы появилось животное – что-то вроде крупного черного кота. Однако когда оно приблизилось, я понял, что размерами эта тварь превосходит любого домашнего питомца. Оказалось, это взрослая черная пантера. Была она гибкой, блестящей, двигалась с кошачьей грацией, под гладкой шкурой перекатывались мускулы. Время от времени она слегка щерилась, обнажая смертоносные белые зубы.

Я замер от изумления и почувствовал, что покрываюсь потом: по шее побежали струйки. Если эта зверюга бросится на меня, шансов нет. Грозные зубы разорвут меня на клочки за несколько мгновений.

Пантера приблизилась и села у ног хозяйки, будто выдрессированный ручной зверь. Баронесса погладила ее по черной голове, пантера замурлыкала и потерлась о ее ногу.

– Один из самых диких обитателей джунглей, доктор Уотсон, убийца по природе своей, а рядом со мной она делается ручной, как котенок. – С этими словами баронесса разжала челюсти пантеры и просунула между ними руку, шаловливо подергав зверюгу за огромные клыки.

Пантера рыкнула, глаза ее дико завращались, однако она не тронулась с места, все так же ластясь к хозяйке.

– Полагаю, доктор Уотсон, вы уловили суть моей природы. Если я способна подчинить себе зверя, сможете ли вы сопротивляться моей воле?

Она подалась вперед, приблизив лицо к морде огромной кошки, и что-то зашептала ей по-венгерски – так ребенок разговаривает с пушистым котенком.

Холмс безучастно наблюдал за этой странной сценой. Я заметил, что его рука, державшая револьвер, разжалась, дуло уже не смотрело мне в грудь. Похоже, он впал в оцепенение. Если уж действовать, если хотя бы попробовать вырваться из этой безвыходной ситуации, делать это нужно сейчас, пока баронесса поглощена своей смертоносной питомицей, а Холмс на меня не смотрит. Да, повторил я себе, прямо сейчас. Вот только что, черт возьми, делать?

Глава десятая

Человек действия

Бывают в жизни моменты, когда понимаешь: надо брать быка за рога, а там – будь что будет. Я сообразил, что именно такой момент и настал. В моих спутанных мыслях не сложилось никакого плана, было одно желание – вырваться из этого зловещего места. Я понимал, что, действуя, могу запросто погибнуть, но сразу решил, что альтернатива ничем не лучше. Холмс часто называл меня человеком действия, однако армейская выучка приучила меня к мысли, что непродуманные поступки грозят повлечь за собой катастрофу; тем не менее я собирался действовать – не понимая как.

Баронесса продолжала ворковать над своей свирепой кошечкой, поглаживая длинными пальцами шерсть у нее на голове. Пантера мурлыкала, ласкаясь. Да, похоже, судьба даровала мне подходящий случай. Сердце гулко стучало в груди, и вот я решился. Ибо, по всей видимости, то был мой единственный шанс.

На взгляд стороннего наблюдателя, появление пантеры заставило меня оцепенеть от страха. Теперь же я резко вскочил и, не дав Холмсу опомниться, ударил его прямо в челюсть. Он заметил это движение лишь за секунду перед тем, как мой кулак звучно въехал ему по подбородку. Холмс моргнул, глаза его закатились, обнажив белки, стул качнулся назад, и он рухнул на пол. В тот же миг я ухватил револьвер и выдернул его из безвольных пальцев. Теперь все оказались в моей власти – в чем-то баронесса была права. Оружие в руках – самый простой и действенный инструмент подчинения, хотя в данных обстоятельствах вряд ли подчинение было безоговорочным.

Увидев, чт́о я вытворяю, баронесса прошептала пантере на ухо несколько слов на родном языке. Они немедленно возымели действие. Зверюга вскочила и подалась мне навстречу, свесив розовый язык на страшные белые зубы. Зеленые глаза смотрели на меня в упор. Я отступил, увидев, что она приготовилась к прыжку. В голове щелкнуло, мысли пустились вскачь. Страх и отчаяние породили безумный план. Нужно действовать – и немедленно!

Не раздумывая, я выстрелил в пантеру – впрочем, без намерения попасть. Увидев револьвер в моей вытянутой руке, хищница замешкалась на долю секунды, будто сознавала опасность. Потом оглушительно прогремел выстрел. Пуля отскочила от мраморного пола и попала в огромное стекло оранжереи. Отвлекающий маневр позволил мне добежать до двойной двери, находившейся за моей спиной, и распахнуть ее. До меня сразу же донеслись голоса из других концов дома – видимо, там тоже услышали выстрел. Я понимал: еще несколько секунд – и черная тварь меня настигнет. Я бросился в вестибюль, а затем стремительно рванулся обратно, распластавшись на закрытой двойной двери. В то же самое мгновение произошли сразу две вещи. В дальнем конце коридора появилась мужская фигура, а пантера выскочила из оранжереи. Заметив вдали человеческий силуэт – я уже успел признать Джосайю Бартона, – огромная кошка кровожадно взревела и кинулась к нему. Ожидать дальнейшего развития событий мне было некогда. Я проскользнул обратно в оранжерею, захлопнул дверь и заложил засов. Поморщился, когда из вестибюля донеслись отчаянные крики нестерпимой боли, к которым примешивался рык дикого зверя, рвущего добычу.

Итак, я оказался в замкнутом пространстве вместе со своим помутившимся рассудком другом и баронессой. Она так и сидела на бамбуковой кушетке, явно потрясенная; по выражению ее лица было ясно, что она не вполне осознаёт происшедшее. Я бросился мимо нее в дальний конец оранжереи и, схватив стул, разнес вдребезги одно из огромных стекол. На меня тут же пахнуло ночной прохладой, рассеявшей душную, влажную атмосферу. Оставалось надеяться, что путь к побегу я выбрал верно.

В доме уже поднялась страшная суета. Крики, вопли, даже выстрелы. Видимо, главной причиной переполоха была кровожадная питомица баронессы. Потом кто-то забарабанил в дверь оранжереи. Когда я вернулся, баронесса пыталась встать на ноги. Я повторил тот же трюк с револьвером: выстрелил в нее, но намеренно промахнулся. Пуля вошла в одну из подушек на кушетке.

– Хотите жить – ни с места, – рявкнул я, рывком поднимая Шерлока Холмса на ноги.

Он слегка опамятовался, хотя и не до конца. Баронесса пронзила меня испепеляющим взглядом, руки ее тряслись в бессильной ярости, однако ей хватило ума повиноваться и остаться сидеть. Я улыбнулся про себя. На миг она лишилась власти – возможности подчинять.

Я доволок Холмса до бреши в стекле, открывавшей путь к отступлению, и не без труда вытолкал наружу. Он рухнул в кустарник, росший в скрытом сумерками саду. Стук в дверь становился все громче, и я понимал: ее того и гляди выломают. В качестве предупреждения я сделал еще один выстрел, а потом выскользнул наружу. В темноте Холмс пытался встать на ноги.

– Вам это с рук не сойдет, – пробормотал он заплетающимся языком, все еще не придя в себя.

Было ясно, что, несмотря ни на что, он пока остается моим врагом. В таких обстоятельствах мне оставалось лишь одно, ради нашего общего блага: в противном случае мы бы снова попали в плен. Я стукнул его по затылку рукоятью револьвера. С тихим стоном Холмс погрузился в беспамятство. Сунув револьвер в карман, я перебросил своего друга, точно мешок, через плечо. Никогда еще я так не радовался тому, что Холмс всегда проявлял умеренность в еде и отличался редкостной худобой. Свет, падавший из дома, помог мне разобрать, что мы находимся в обширном саду, среди деревьев, кустарников и розовых куп, и разглядеть в дальнем его конце ограду, за которой, по всей видимости, расстилались луга.

Я без колебаний устремился в гущу кустарника и постарался как можно дальше забраться в чащу. Без всяких церемоний сбросил Шерлока Холмса в куст рододендрона и убедился, что он надежно скрыт от глаз. Затем вернулся на лужайку, бегом бросился к ограде и перелез через нее, старательно отпечатывая следы подошв на досках. После этого я намеренно зацепился пиджаком за торчащий гвоздь, оставив на его ржавой шляпке клок материи. А потом со всех ног – насколько позволяло молотом стучащее сердце – помчался обратно и рухнул рядом с неподвижным телом друга в зарослях кустарника. Теперь оставалось только ждать.

Из дома по-прежнему раздавался шум. Я сообразил, что дверь оранжереи, по всей видимости, выломали. Раздался полный отчаянья женский крик. Без сомнения, баронесса рыдала над трупом своей любимицы – кому-то из слуг пришлось пристрелить пантеру. Баронесса сама разожгла в животном жажду крови, и хотя изначально в жертвы пантере предназначался я, за неимением иной добычи она растерзала бы всякого, кто встал на ее пути.

Через несколько минут сквозь разбитое стекло в сад вылезли шестеро мужчин с пылающими факелами.

Преследователи обшаривали сад, выискивая нас. Несколько раз огонь подносили прямо к скрывавшему нас кустарнику, но, по счастью, лезть в гущу никто не надумал. В конце концов один из людей баронессы добрался до ограды и обнаружил мои следы.

– Сюда! – закричал он. – Вот они как ушли!

Судя по всему, руководил поисками приземистый крепко сложенный злодей с хриплым голосом – один из сотоварищей назвал его в разговоре Паркером. Джосайи Бартона нигде не было видно, оставалось только гадать, насколько сильно его изувечила хищница. Возможно, одними укусами не ограничилось.

Тут я разглядел в мерцающем желтом свете факелов лицо Паркера: лоб нахмурен, немигающие глаза суровы. Он отрядил троих своих подручных искать нас на пустоши, двух других послал к фасаду здания. Что удивительно, похоже, мой план сработал. Негодяи и не подозревали, что я по-прежнему тут, в сотне ярдов от дома. Преследователи всегда исходят из того, что жертва стремится убежать как можно дальше и как можно быстрее. Однако в большинстве случаев именно это стремление и оказывается гибельным для этой самой жертвы, обрекая ее на неудачу. Я решил, что мы с Холмсом, по крайней мере пока, в безопасности.

Около трех часов я выжидал, лежа на холодной мокрой земле. Слава Богу, Холмс так и не пришел в себя. Собственно, он погрузился в глубокий сон. Не только удар по затылку, но и напряжение последних дней – а оно-то и было причиной столь странного поведения, – видимо, заставили его ускользнуть из реальности туда, где никто не побеспокоит и ни к чему не принудит.

Преследователи, явно понурые, возвратились в дом уже некоторое время назад. След им взять не удалось. Я напряг слух, пытаясь уловить обрывки их разговора. Из него вытекало, что, по их представлениям, мы были уже далеко. Разбитое стекло заменили фанерой, огни в доме погасли. А потом, когда я уже было решил, что обитатели Кресент-лодж отошли ко сну, мне довелось стать свидетелем совершенно невообразимой церемонии.

Дело шло к полуночи. Луна стояла высоко, заливая дом неярким белесым светом. И тут в сад вышла группа мужчин. У некоторых в руках были факелы – горящие палки, которые отбрасывали длинные резкие тени, пустившиеся в причудливую пляску по стенам дома. Возглавлял процессию доктор Саймон Карсуэл – узнать его оказалось несложно. Я замер, невольно стиснув кулаки. Все обстояло именно так, как мы с Элис и подозревали. Карсуэл не только был замешан в этом темном деле – напрямую или косвенно он стал виновником гибели моего старого друга Стэмфорда. Врач, нарушивший клятву, – нет на свете ничего омерзительнее. Совершивший такое недостоин называться человеком. Карсуэл оказался выродком! Я проклинал его мысленно, сожалея, что пока должен этим ограничиться, – иначе нас бы немедленно отыскали и схватили вновь. Но в тот самый момент я дал обет, что не успокоюсь, пока Карсуэл не предстанет перед судом и не заплатит за свое клятвопреступление по всей строгости закона.

Четверо мужчин вынесли на сооруженных наспех носилках тело пантеры. Страшные когтистые лапы безжизненно свешивались вниз, мертвые черты зверя казались невинными, почти кукольными. Несколько поотстав, по влажной лужайке нетвердым шагом ступала баронесса – лицо напряжено, залито слезами, но совершенно неподвижно в свете луны.

Паркер и двое его подручных взялись за рытье могилы. Пока они трудились, все стояли в молчании. Наконец тело хищницы опустили в неглубокую яму. Баронесса упала рядом на колени, прошептала по-венгерски несколько слов – они отчетливо прозвучали в тихом ночном воздухе. Ее стройное тело содрогалось от рыданий, хотя она и пыталась их подавить. Через некоторое время она затихла, а потом при поддержке Карсуэла поднялась с колен и дала знак закапывать могилу.

Яму стали закидывать землей, а баронесса, жестом отодвинув Карсуэла, воздела руки к небесам – крепко сжатые темные кулаки обрисовались на фоне темной синевы. Она что-то выкрикнула на родном языке. Я не понял ее слов, но то явно была клятва отмщения, а не вопль скорби. В голосе ее звучали ярость и неистовство, и когда он прозвенел в полночной тиши, волосы у меня на голове встали дыбом. Я понимал: теперь мне лучше умереть самой страшной смертью, чем вновь попасть в когти к этой даме.

А потом траурная процессия, в том числе и баронесса, вернулась в дом. Примерно через полчаса он погрузился в непроглядную тьму. Пора двигаться, сказал я себе, и лучше бы в этом преуспеть. Второго шанса нам никто не даст. Холмс все еще пребывал в забытьи. Время от времени он негромко всхрапывал, но слышно это было лишь вблизи. Настало время действовать. После всех событий этого вечера я уже понял, что риск оправдывает себя. Я оставил Холмса лежать под рододендроном и отправился искать конюшню.

Пригибаясь к земле, я перебежал через лужайку и обошел дом с задней стороны. Луна по-прежнему сияла в безоблачном небе, что было мне на руку – как, впрочем, и любому, кто мог следить за мной изнутри. Поняв это, я постарался по возможности держаться в тени. Наконец я оказался у шестифутовой стены, в центре которой находилась деревянная решетчатая дверь. Сквозь ромбовидные отверстия я разглядел двор. Там стоял экипаж, в котором накануне вечером Холмс привез меня в Кресент-лодж. Он был распряжен, однако я сообразил, что стойло должно находиться неподалеку. Удача, похоже, продолжала мне сопутствовать: вот и средство для побега. Однако я понимал: где конюшня, там и конюхи. Я не мог знать, приказали ли кому-то из них сторожить лошадей ночью, но одна эта мысль удвоила мою бдительность.

При первом же прикосновении дверь, к моей радости, распахнулась. Прикрыв ее за собой, я крадучись пересек двор и осмотрел с расстояния окружавшие его постройки. Ни одна из них не походила на конюшню. Я подобрался поближе, вслушался. Воздух был неподвижен, ни звука. А потом где-то вдалеке, в деревне, пробили часы: два удара. Я не двигался, пока тоскливый звук окончательно не умолк. Стоя в тени, я бросил взгляд на самую дальнюю постройку и вроде как разглядел там проблеск света. Здание было приземистое, с низко нависшей крышей и одиноким грязным окном.

Скорчившись, я подобрался к этому окну и, приподняв голову чуть выше уровня подоконника, заглянул сквозь перепачканное стекло внутрь. Действительно, в комнате горел свет. С крюка на стене свисала масляная лампа, отбрасывая круг тусклого света. Я будто бы смотрел сквозь желтоватый туман. Под лампой сидел на табуретке какой-то тип. Он курил глиняную трубку, свисавшую изо рта, и лениво читал газету. У ног его валялись четыре пустые бутылки из-под эля. За спиной у него, во мраке, переминались с ноги на ногу и пофыркивали две лошади, каждая в своем стойле.

Я вспомнил, сколь многое уже преодолел за счет бесшабашности и решительности. Если я хочу выбраться из этого кошмарного места и вытащить Холмса, нужно продолжать в том же духе. Я осмотрелся в поисках оружия и тут же его отыскал. Рядом стояла пустая полусгнившая бочка. Я без труда вырвал из нее одну доску и взмахнул ею на пробу. Доска была мягкой и гибкой, однако годилась для того, чтобы оглушить человека ударом по макушке. Набрав горсть гальки, я швырнул ее в стену конюшни, а потом прижался к стене и стал ждать.

Через миг я услышал, как конюх протирает стекло. Он явно решил выглянуть наружу и отыскать источник звука.

– Робин, это ты, гад? Ты, Робин? – проскрипел он.

Я пробормотал нечто неразборчивое. Дверь медленно отворилась, конюх вывалился во двор.

– Где ты, подлюка? – осведомился он, язык его заплетался от выпитого.

Когда он обернулся к экипажу, я огрел его доской, не вкладывая в удар особой силы: мне всего лишь нужно было его оглушить. Сдавленно вскрикнув, он упал на колени, а потом пробормотал:

– Ты чего это, Робин?

А после рухнул ничком на булыжник. Быстренько проверив пульс, я убедился, что он жив.

Больше тратить времени на пьянчужку я не стал – вывел лошадь из стойла и как можно быстрее впряг в экипаж. А потом помчался обратно в сад, туда, где по-прежнему спал Холмс. Снова взвалив его на плечи, я доковылял до экипажа и отчаянным усилием закинул Холмса внутрь, на сиденье. Он пошевелился и приоткрыл глаза, зрачки его завращались – того и гляди очухается. Но этого не случилось, веки вновь смежились, а дыхание сделалось сонным, размеренным.

Я опустил шторки, запер дверцу экипажа и не без трепета повел лошадь к фасаду здания. С булыжника мы ступили на гравий, каждый скрип и потрескивание, каждый шорох гравия под колесами отзывались у меня в мозгу. Я положил руку на морду лошади, чтобы она не заржала, и посмотрел на здание, ярко освещенное луной: темные блестящие окна таращились на меня, точно злобные глаза соглядатаев. Я остро ощущал свою уязвимость, пока вел лошадь мимо ступеней, поднимающихся к входной двери, а потом – к широкой подъездной дорожке, в конце которой заметил мощные железные ворота. Через них я проезжал всего несколько часов назад. А казалось, минула целая жизнь.

Ворота мерцали в белесом свете, точно мираж. Они вели к свободе. Стоит миновать этот рубеж, переплетение железных прутьев, и шансы на успех возрастут многократно. Но не ранее.

Приблизившись к воротам, я оглянулся на дом. Его окружали благословенная тьма и тишина. Пока что нас не обнаружили. А потом сердце мое упало. Я увидел, что центральная часть ворот опутана толстой железной цепью, а на ней висит мощный замок. Ворота заперты. Что теперь делать?

Я лихорадочно перебирал все возможности. Если не удастся выехать за ворота, бежать придется пешком. А какие еще есть варианты? Распрячь лошадь, привести сюда через сад, попробовать забросить на нее Холмса и заставить ее перескочить через ограду, как вьючного мула, обремененного поклажей? Этот путь казался равно опасным и абсурдным. Кроме того, он требовал времени, которое стремительно утекало сквозь пальцы. Я понятия не имел, скоро ли конюх очнется и поднимет тревогу. Еще я понимал, что искать другие ворота бессмысленно, это тоже дело небыстрое и вряд ли сулящее успех.

Просто не верилось, что, преодолев столько препятствий, я спасую перед последним. Мы должны бежать. На кону не только моя не слишком-то ценная жизнь. Я еще раз глянул на высокие ворота, непреодолимый железный барьер, закрывавший путь к свободе. Казалось, все потеряно. И тут меня озарило. Пистолет Холмса все еще был при мне. Я вытащил его из-за пояса и стиснул в руке – металлическая рукоять вдавилась в кожу. Можно перебить цепь пулей. Возможно, сработает. Должно сработать. Да, выстрел перебудит весь дом, форы у меня окажется всего ничего – но какая-то все-таки будет. Стоит рискнуть? Тут решение приняли за меня. Одно из окон в нижнем этаже дома внезапно осветилось, и я услышал вдали приглушенные голоса. Видимо, конюх все-таки поднял тревогу, а возможно, Робин пришел сменить товарища и обнаружил, что тот валяется без чувств, а экипаж и одна из лошадей пропали. Времени на размышления не осталось. Слуг явно поднимали на ноги, мне грозил полный провал.

Цепь и замок я разнес двумя выстрелами. По счастью, обломки замка с тяжелым стуком рухнули на землю, освободив створки ворот. Я не без труда развел их в стороны, вскочил на козлы и, яростно щелкая кнутом, помчался в ночь. Экипаж вылетел за ограду, я ударил лошадь поводьями, понуждая ее перейти в галоп. Чем дальше мы уносились от Кресент-лодж, тем легче становилось у меня на душе. Оглядываться я не стал. Не хотелось увидеть, что по пятам за мною гонится сам дьявол.

Глава одиннадцатая

Человек-загадка

Эта скачка в ночи была похожа на жуткую галлюцинацию. Все вокруг утратило реальность. Я мчался по озаренным луной петлистым дорогам, над которыми нависали ветви деревьев, – казалось, они тянутся к мне, чтобы схватить или сбросить с козел. Экипаж кренился и раскачивался, а я все подгонял лошадь. Время от времени я оглядывался на серую ленту дороги – не покажутся ли там преследователи. Как ни странно, я вроде как был один посреди темного ландшафта. Ни стука копыт, ни яростных криков в отдалении – лишь призрачный, безликий пейзаж. Еще большее сходство со сном или безумием скачке придавало то, что я понятия не имел, где нахожусь и в каком направлении двигаюсь. Холодный ночной ветер бил в лицо, глаза застилало слезами, и в конце концов я сообразил, что эти узкие проселки, возможно, уводят меня прочь от Лондона, а значит, и прочь от какой-никакой безопасности.

И вот наконец, примерно полчаса спустя, я оказался в деревушке Баддингтон и, к своему восторгу, увидел указатель на столицу. Дух мой воспрял. До Лондона было каких-то двадцать миль. Чутье меня не подвело, я двигался в правильном направлении. Однако было видно, что лошадь притомилась: ее гладкие бока потемнели от пота. Не оставалось сомнений, что прежнего темпа ей долго не выдержать, а еще я понимал, что рано или поздно люди баронессы меня нагонят. Выходило, что двигаться дальше – значит быть пойманными. А потому я решил временно спрятаться, скрыться в надежде, что преследователи меня не заметят, а уж потом, когда опасность минует, продолжить путь в Лондон.

Я остановил экипаж на заднем дворе трактира «Перекрещенные ключи» – окна его были темны – и стал ждать. Я надеялся, что здесь, во мраке, в стороне от дороги, меня не настигнут. Ждать пришлось недолго. Минут через пять-десять вдали раздался топот копыт, гулко разносившийся в ночном воздухе. Он делался все громче. Погоня приближалась.

И вот по пустым улицам галопом пронеслись мои недруги. Стук копыт выбивал эхо из мостовой, но недвижные, безглазые здания никак не ответили на внезапную смуту. Всадники исчезли так же быстро, как и появились, и деревня вновь погрузилась в благословенную тишину. Похоже, уловка сработала, однако я понимал: этот небольшой успех еще не повод терять бдительность. Нужно убедиться, что нас с пособниками дьявола разделяют многие мили, а уж там делать следующий шаг. Нервы мои были на пределе, терпение – на исходе, но я прождал еще полчаса и только потом двинулся дальше.

Скоро небо начало светлеть, на востоке появились первые красноватые сполохи. Темные силуэты деревьев и изгородей обретали цвет, прорисовывались четче. Я не знал, что на уме у моих преследователей, но прекрасно понимал, что, добравшись до городских окраин, где дорога начинала ветвиться, они либо прекратят погоню, либо разобьются на группы. И в том и в другом случае шансы на благополучный исход возрастали. Я понял, что, возможно, мы и вовсе разминемся. Даже позволил себе улыбнуться – впервые за эти долгие часы.

Мои надежды оправдались. Больше я в то утро не видел подручных баронессы. По счастью, остаток пути прошел без происшествий и, честно говоря, практически не отразился в моей памяти. После всех ужасов и трудов минувшей ночи я был измучен и нравственно, и физически, поэтому ехал по улицам пробуждающегося города как автомат, с притупленными, заторможенными чувствами. Разнокалиберные, разномастные здания проплывали мимо будто в тумане, глаза отказывались фокусироваться.

Я понимал: преследователи ждут, что я вернусь на Бейкер-стрит, понимал и то, что сейчас во всем Лондоне для меня и моего одурманенного спутника нет адреса опаснее. Вернуться в дом 221-b – значит немедленно попасть в ловушку. У меня оставалась только одна альтернатива.

Открыв мне дверь, Элис Меллор так и ахнула, глаза ее расширились от ужаса. От усталости я не сразу сообразил, что перед ней предстал не почтенный Джон Уотсон, давний ее приятель, а перепачканный, оборванный и вконец опустившийся матрос, заросший дневной щетиной. По счастью, через несколько секунд она узнала меня в этом странном обличии, хотя с лица ее не сошло изумленное выражение, которое, как мне показалось, подсветила ласковая улыбка. А потом из нее водопадом полились вопросы.

– После, – ответил я резче, чем хотелось, и обернулся на стоявший снаружи экипаж. – Я приехал не один.

С помощью Элис я перенес бесчувственного Шерлока Холмса с заднего сиденья экипажа в опрятную, уютную гостиную и уложил в большое откидное кресло-лонгшез. С помощью чашки крепкого чая попытался прочистить голову, чтобы связно рассказать о наших приключениях. Элис села напротив, и я начал рассказ. Он захватил ее полностью, и по мере развития сюжета на лице ее отражалось все большее изумление. Когда я закончил, она несколько секунд помолчала, потом поднялась, подошла к окну и выглянула на улицу.

– Как все это странно, Джон, – проговорила она наконец. Я понял, что напугал и смутил ее своим рассказом. – Если уж они сумели одолеть мистера Холмса… – Она покачала головой. – Что бы это могло значить?

– Не знаю. Какой-то дьявольский замысел. Некоторые его фрагменты мне ясны, но общая картина не складывается. Только Шерлок Холмс и может поведать нам истину.

– Холмс? – переспросила Элис, поворачиваясь к моему другу, лежавшему без движения. – Да что он нам сейчас поведает? В нем жизнь едва теплится. Да, ты сказал, что эти люди промыли ему мозги. И он перешел на их сторону…

– Вот только не добровольно. В этом я убежден. Лишь нечто совершенно противоестественное может заставить Холмса так поступить.

– Противоестественное? Но что?

Я встал на колени рядом со своим другом и оттянул ему веки – на меня, а точнее, мимо меня глянули затуманенные, неподвижные серые глаза.

– Кажется, я знаю, в чем дело, и даже знаю, кто может нам помочь.

– Ты бы пояснил, чт́о имеешь в виду, Джон.

Через два часа я двигался в сторону театра «Вудгрин эмпориум» в южной части Лондона. Я успел принять ванну и побриться, а Элис одолжила мне один из костюмов мужа – сидел он не идеально, и все же выглядел я в нем презентабельнее, чем в матросской одежде, в которой явился к ней в Куртфилд-Гарденс. Поначалу мне не хотелось оставлять Элис с Холмсом наедине. А если он придет в себя и надумает сбежать? Это будет настоящей катастрофой. Однако Элис заверила меня, что справится.

– У меня есть пузырек с хлороформом, – сказала она. – Замечу, что мистер Холмс приходит в себя, – приложу ему смоченный тампон к лицу.

До Вудгрин я добрался подземкой. Рассудил, что, если за мной надумают следить, в людном месте делать это будет сложнее. При этом мне все-таки представлялось, что противникам нашим вряд ли известно мое местонахождение, однако в свете того, что случилось за последние сутки, я относился с подозрением даже к собственной тени.

Театр «Эмпориум» находился совсем рядом с Вудгрин и выстроен был в стиле, обычном для провинциальных увеселительных заведений: экстравагантный фасад с тонкими палладианскими колоннами, увешанный афишами с рекламой номеров, которые дают на этой неделе. Мне показалась странной сама мысль, что всего несколько дней назад – в вечер встречи со Стэмфордом – мы с Шерлоком Холмсом сидели здесь в партере и наслаждались спектаклем, понятия не имея о том, какая страшная тень скоро омрачит наши жизни.

Я прошел вдоль стены к артистическому входу. Шагнул внутрь, и путь мне тут же преградил серолицый, тощий как шест тип. Он пулей выскочил из крошечной будки слева от двери. Спутанные волосы торчали во все стороны, а водянистые голубые глазки сверкали от возмущения.

– Эй, приятель, чего надо?

– Мне нужно повидать Великого Сальвини.

– Да что вы говорите? А договоренность имеется?

– Собственно, нет…

– Тогда прошу прощения. Мистер Сальвини без договоренности не принимает. Он сейчас отдыхает в гримерке. Днем у него спектакль, и он просил его не беспокоить. Вы небось газетчик?

– Нет.

– Ну, ежели вы наладились за автографом…

– Я из полиции, дело крайней важности, – рявкнул я, отпихивая напыщенного болвана и направляясь в тускло освещенный коридор, там, по моим понятиям, должны были находиться гримерные.

К моему удивлению, страж за мной не последовал. Вместо этого он просипел гнусаво:

– Из полиции, да? Ну, сейчас разберемся!

В дальнем конце коридора находилась зеленая дверь с надписью «Великий Сальвини», выведенной белым мелом. Я постучал.

– Кто там? – глухо спросили изнутри.

Я открыл дверь и вошел.

Комнатка была тесной и неприбранной. Там стояли большое зеркало, туалетный стол, гардероб, вешалка для одежды, на которой болталось несколько крикливых нарядов, узкая кровать. Почти все оставшееся пространство занимала корзина с реквизитом. Хозяин возлежал на кровати. Глаза его были прикрыты черной маской – при моем появлении он ее сорвал.

– Как это понимать? Вы кто такой, сэр? – вскричал он. – Как вы смеете прерывать мои размышления?

– Я пришел просить о великодушии, сэр. Меня зовут доктор Джон Уотсон, я друг Шерлока Холмса…

Продолжать мне не пришлось. При упоминании имени Холмса глаза Сальвини распахнулись от любопытства.

– Шерлок Холмс, сыщик. А вы… вы его биограф.

Я кивнул.

– Страшно интересно. С удовольствием познакомлюсь со столь необычайным человеком. Какой изумительный материал!

Он ухмыльнулся, отодвинул стул от туалетного столика и жестом предложил мне сесть. Был он гибок и подвижен, ростом куда меньше, чем казалось при взгляде из зала, с кукольными, женственными чертами лица и неестественно блестящими темными глазами. Опустившись обратно на кровать, он устроился на краешке и вытаращился на меня с нескрываемым любопытством.

– О великодушии?

– Как мне кажется, мой друг подвергся глубокому гипнотическому воздействию, изменившему его личность.

– Вот как? – Сальвини покачал головой. – Вряд ли. Такой человек, как Шерлок Холмс, сыщик, мыслитель, обладатель острейшего ума и сильной воли, легко одолеет попытки изменить его личность. Даже самый сильный гипнотизер не в состоянии внушить пациенту то, что противоречит его внутреннему этическому и нравственному кодексу.

– Как мне представляется, перед сеансом гипноза ему дали наркотик.

– Наркотик! – Человечек залился краской от ярости. – Это же шарлатанство! Ни один уважающий себя гипнотизер не станет пользоваться наркотиками. Гипноз – это искусство, основанное на силе разума и внушении. Это поединок двух умов. Пользоваться наркотиками – это подлость, это против всяких правил!

Пока он изливал свои чувства, лицо его делалось все багровее.

– Человек, загипнотизировавший Холмса, лишен нравственных устоев и способен на все для достижения своих целей.

– Это преступник?

– Хуже того. Я не могу сейчас вдаваться в подробности, и вам придется поверить мне на слово. Положение слишком щекотливое, а время не терпит…

Сальвини замахал руками.

– Дорогой сэр, я вовсе не собираюсь вас компрометировать. И уж всяко не хочу ничего из вас вытягивать, однако, чтобы вернуть вашего друга к нормальному состоянию, мне потребуются некоторые сведения. А вы ведь именно этого от меня хотите, да?

– Так вы можете нам помочь? – спросил я, чувствуя прилив доброго расположения к человечку с удивительными глазами.

– Ну конечно. Для меня особая честь – помочь одному из величайших наших современников. – Сальвини посмотрел на серебряные часы, которые вытащил из жилетного кармана. – У меня сегодня дневной спектакль. Однако выступаю я во втором отделении. А это значит, что на ближайшие четыре часа я в вашем распоряжении.

– Тогда поехали, – сказал я, вскакивая и направляясь к дверям. – Я отвезу вас к Шерлоку Холмсу, а по дороге сообщу все необходимые сведения – которые, правда, весьма скудны.

Когда мы выходили из театра, страж высунулся из своей будки.

– Приветствую, мистер Сальвини! – воскликнул он фамильярно, потом заметил меня и добавил: – Так он и правда из полиции?

Сальвини бросил на стража испепеляющий взгляд:

– Он из куда более высоких кругов.

По дороге я изложил Сальвини подправленную, сокращенную версию событий, которые заставили меня искать его помощи. Из моего рассказа вытекало, что по ходу одного важного расследования Холмс был похищен своими противниками и подвергся внушению, в результате чего добровольно перешел на их сторону. И вот вместо высоконравственного, законопослушного человека перед нами оказался преступник. Я почти уверен, что эта жуткая трансформация – результат гипнотического воздействия и умелого использования наркотиков. С тонкого лица Сальвини не сходило выражение напряженного внимания. Когда я закончил, он задумчиво кивнул и с тихим вздохом откинулся на спинку сиденья.

– Поглядим.

Ограничившись одним этим словом, он молчал до самого конца нашей поездки.

Оказалось, что в Куртфилд-Гарденс ничего практически не изменилась. Я представил Сальвини и Элис друг другу, после чего она проводила его в гостиную, где Холмс так и лежал в кресле. Он слегка изменил позу, но был по-прежнему погружен в глубокий сон.

Сальвини встал с ним рядом на колени, пощупал пульс.

– Замедленный, – проговорил он чуть слышно, явно обращаясь не к нам, а к самому себе. Потом он с невероятной нежностью провел пальцами по лбу моего друга. – Погружение очень глубокое, друг Уотсон. Непросто будет вернуть его обратно.

– Но вы ведь сможете? Сможете, да? – В голосе моем явственно прозвучало отчаяние, вызвавшее у Сальвини улыбку.

– Постараюсь, – ответил он деловито. – Мне понадобится тазик с холодной водой, губка и нюхательные соли.

Элис тут же бросилась за всем этим. Сальвини же тем временем сбросил сюртук и принялся расхаживать по комнате, опустив голову на грудь и нахмурившись.

Когда Элис принесла воду и соли, он приступил к делу. Прежде всего он обтер лицо Холмса ледяной водой. Друг мой пошевелился, лицевые мускулы дрогнули, однако глаза даже не приоткрылись. Сальвини минут пять омывал ему лицо холодной водой, и при каждом новом движении губки Холмс реагировал все отчетливее. Потом Сальвини сунул ему под нос нюхательную соль. Результат был впечатляющий. Холмс закашлялся – тело его сотрясалось, руки дергались. И тогда Сальвини встряхнул его и во весь голос выкрикнул его имя:

– Шерлок Холмс!

Веки Холмса дрогнули и почти открылись, а потом он вновь безвольно опустился на подушки. Сальвини повторил ту же процедуру три-четыре раза. И каждый раз друг мой все явственнее всплывал на поверхность. И вот, когда Холмс в очередной раз зашелся кашлем, Сальвини выплеснул воду прямо ему в лицо. После чего несколько раз со всей силы ударил его по щекам.

Возмущенно вскрикнув, Холмс резко вдохнул, тело его напряглось. А потом он открыл глаза.

Глава двенадцатая

Угроза

Шерлок Холмс резко сел и с явной тревогой принялся оглядываться в незнакомом месте. Двигался он как марионетка в руках у неумелого кукловода: руки и ноги неловко, нелепо дергались, будто их ему только что прикрепили заново. Он явно ничего не понимал. Беспомощно сморщившись, он повернулся ко мне и посмотрел на меня пустым взглядом, не узнавая. Было ясно: он не просто не сознает, где находится, но плохо понимает, кто он такой. Сальвини мягко опустил руки Холмсу на плечи и снова заставил его лечь.

– Шерлок Холмс, Шерлок Холмс, Шерлок Холмс, – выпевал Сальвини, глядя в непонимающие глаза сыщика. – Пора возвращаться, Шерлок Холмс, пора возвращаться из тьмы к свету. Доверьтесь мне, и вы вновь станете самим собой. Посмотрите мне в глаза, вслушайтесь в мой голос. Не двигайтесь. Не сопротивляйтесь. Расслабьтесь, Шерлок Холмс. Вы понимаете меня?

Холмс неуверенно кивнул.

– Сейчас вы закроете глаза и немного поспите. Пока вы спите, к вам вернется сознание того, кто вы такой. Шерлок Холмс, сыщик. Шерлок Холмс с Бейкер-стрит. Шерлок Холмс, друг доктора Уотсона. Шерлок Холмс, враг злодеев и преступников. А теперь спать. Спать.

Холмс послушно и незамедлительно закрыл глаза.

Сальвини поднялся.

– Пусть передохнет полчаса, а потом я попытаюсь распутать его мысли.

– Но он и так уже проспал восемь с лишним часов, – запротестовал я.

Гипнотизер высокомерно улыбнулся.

– Разумеется. Вот только, доктор Уотсон, то был злокозненный сон. Он спал, оставаясь под воздействием наркотиков и внушения, сделанного нашим врагом. Сознание его должно пройти через чистилище, прежде чем я заставлю его вернуться обратно. Во сне он должен освободиться от внушения, исказившего образ его мыслей и действий. Нам предстоит поединок, и я неминуемо проиграю, если не дам Холмсу возможности отбросить все, что ему внушили.

– Простите, – покаялся я. – Я вовсе не собирался ставить под вопрос вашу компетентность. Просто мне так не терпится, чтобы мой друг снова стал собой.

– Я понимаю. Знаете, доктор, мне кажется, что вам и самому не вредно было бы поспать. Вы совершенно измотаны.

– Да, верно. Я со всеми этими тревогами об этом забыл, – сознался я, и на меня вдруг навалилась непомерная усталость.

– Мистер Сальвини прав, Джон, – вмешалась Элис, подходя и опуская руку мне на рукав. – Ты сейчас просто упадешь от усталости. Пойдем, я уложу тебя в гостевой спальне. Тебе надо отдохнуть, а то какая от тебя помощь мистеру Холмсу.

Она повела меня прочь, послушного, как ягненок. Сил сопротивляться не осталось. Через пять минут я уже лежал на мягкой перине, и мир потихоньку уплывал прочь.

– Идемте, старина, дичь на крыле.

Это сновидение было порождено глубоким сном, и в нем мне привиделись огромные крысы, а с ними – баронесса, Стэмфорд и Шерлок Холмс. И вот он стоял рядом, нагнувшись над моей постелью, и лицо его расплывалось, дробилось, будто подернутое водной рябью. Оно казалось бледнее и изможденнее обычного, однако взгляд обрел прежнюю остроту и пристальность. Там, в моем сне, он потряс меня за плечо, пытаясь разбудить:

– Уотсон, не время отдыхать. За работу.

– Холмс, – пробормотал я, не просыпаясь.

– Да, я здесь, – проговорил он и встряхнул меня еще сильнее.

Дернувшись, я рывком вернулся к реальности. Инстинктивно сел, и челюсть моя упала: и наяву передо мной стоял Шерлок Холмс, стоял и улыбался.

– Холмс! – хрипло пробормотал я, протирая глаза, дабы убедиться, что не сплю. – Силы небесные! Это правда вы?

– Тот же прежний, разве чуть-чуть потрепанный. – Он слабо кивнул.

– И вы… вы в порядке?

– Не стану лгать, будто никогда не чувствовал себя лучше, однако дела идут на лад – благодаря вам и этому джентльмену. – Он указал на смутный силуэт в дверном проеме.

Сальвини сделал шаг вперед и поклонился.

– Ваш друг вернулся к вам, доктор Уотсон, – произнес он с улыбкой. – Мысли его еще некоторое время будут слегка путаться, однако уверяю вас, тот, кто сейчас стоит перед вами, и есть ваш старый друг – как внешне, так и внутренне.

Я изумленно покачал головой.

– Вы совершили чудо! – воскликнул я.

– Я прибег к своему искусству, – торжественно проговорил Сальвини. – Что же, я бы с удовольствием остался и продолжил нашу беседу, однако я опаздываю на представление и вынужден откланяться. Если вам еще когда понадобятся мои услуги, прошу либо в театр, либо ко мне в отель.

Он вручил Холмсу свою карточку.

– Спасибо.

– И еще, – добавил человечек, делая шаг к двери, – хочу вас попросить: когда вы завершите это расследование, приходите в театр посмотреть мое выступление, а потом мы все вместе поужинаем.

– Уж такую-то малость мы для вас точно сделаем, синьор Сальвини, – сказал Холмс. – Мы с Уотсоном с радостью выполним вашу просьбу.

Как приятно было вновь услышать его знакомый, полный внутренней уверенности голос. Да, Сальвини воистину сотворил чудо.

Все мы обменялись рукопожатием, и я еще раз горячо поблагодарил Сальвини за помощь. После чего гипнотизер отбыл обратно в Вудгрин, на спектакль в театре «Эмпориум».

Мы вместе с Элис вернулись в гостиную; я дотронулся до руки Холмса.

– Нам многое нужно обсудить, вы многое должны мне рассказать, – проговорил я настойчиво.

Холмс кивнул.

– Приключение было исключительное. В наших анналах нет ничего подобного.

– Если верить вашим словам, все закончено, – сказала Элис, и на лице ее отразилась тревога.

Холмс безрадостно улыбнулся.

– Вовсе ничего не закончено, и действовать нужно без промедления. Когда вы заступаете на дежурство в Барте?

Элис, похоже, озадачил этот вопрос.

– Сегодня вечером. А что?

– Карсуэл. Вы должны, как и обычно, выйти на работу. Самое главное, чтобы вы не вызвали у него никаких подозрений. Если он догадается, что вы как-то связаны с нами, жизни вашей будет грош цена.

– В таком случае, – вмешался я, – Элис нельзя возвращаться в лечебницу, это смертельно опасно.

Холмс покачал головой.

– У Карсуэла нет никаких оснований предполагать, что миссис Каллахан как-то связана с его противниками, а в данный момент, поскольку меня вырвали из его когтей, у него и у его шайки и так хватает забот. Так что Карсуэла мы надежно отвлекли.

– Мне кажется, мистер Холмс прав, – вставила Элис.

– Мне понятна ваша логика, при этом мне не по себе от одной мысли, что ты окажешься рядом с Карсуэлом.

– Он лишь мелкая шестеренка в механизме, созданном баронессой. Если миссис Каллахан будет вести себя естественно, бояться ей нечего.

– Баронесса! А я про нее и забыла! – воскликнула Элис, нахмурившись. – Ты ведь рассказал мне все в самых общих чертах, Джон. Я так и не поняла, кто она такая и что ею движет.

Я грустно покачал головой.

– В самых общих чертах я рассказывал оттого, что и сам плохо понимаю, что к чему. У Холмса в руках больше фрагментов головоломки.

Мой друг кивнул.

– Верно, но даже я не могу пока составить общую картину. Одно ясно: если наши противники узнают, что я пришел в себя, всем нам грозит смертельная опасность.

– Охотно вам верю. – Я содрогнулся, вспомнив прекрасную и смертоносную баронессу Дюбейк.

Элис обреченно вздохнула.

– Ради всего святого, да объясните же мне, наконец, чт́о происходит! Хочется мне того или нет, но я, похоже, впуталась в это ваше расследование, а стало быть, тоже подвергаюсь опасности.

– Ты совершенно права, вот только Холмс сможет объяснить лучше, чем я.

– Попробую, как смогу, – ответил Холмс с усталым вздохом. – Только сначала не дадите ли мне стакан воды? – Он провел худой рукой по виску и на миг прикрыл глаза. Было видно, что он все еще очень слаб и не оправился от последствий тяжелого гипноза.

Элис ласково кивнула.

– Мне кажется, вам обоим, джентльмены, не повредит чашка горячего чая и что-нибудь более основательное к ней. У вас уже вон сколько времени и крошки во рту не было. Так ведь?

Мы подтвердили ее догадку.

– Тогда садитесь, – распорядилась она тоном строгой сиделки. – Пойду поищу в кладовке еды: хлеба, сыра, холодной говядины и пикулей.

И вот минут пятнадцать спустя мы с Холмсом наслаждались первой за очень долгое время трапезой. После всех испытаний и тревог нам она показалась пиршеством, хотя еда и была незатейливой. Подцепив на вилку последний ломтик сыра и закинув его в рот, я вновь ощутил себя прежним человеком. Судя по выражению лица Холмса и по тому, что на его запавших щеках появился бледный румянец, было видно, что и на него пища оказала целительное действие.

– Итак, мистер Холмс, я доставила вам хлеб насущный. Не доставите ли вы мне объяснение?

Мой друг провел по губам салфеткой и улыбнулся.

– Постараюсь, однако это может оказаться непросто. В моем распоряжении далеко не все подробности, и некоторые фрагменты общей картины по-прежнему в тумане, однако я постараюсь изложить то, что знаю, как можно последовательнее.

Он глотнул еще чаю, закурил трубку и откинулся на спинку стула.

– Это заговор с целью оказать давление на британское правительство, – проговорил он просто и спокойно.

Слова были не слишком выразительны, но стоявший за ними смысл поразил меня в самое сердце, подобно ледяному клинку кинжала. Я лишился дара речи. Элис испуганно вскрикнула и чуть не выронила чашку и блюдце.

– Вдохновителем этого плана является баронесса Эммуска Дюбейк. Она вынашивала его много лет. Она невероятно умна. Изучала медицину на самом высшем уровне, а еще, идя по стопам Менделя, исследовала передачу наследственных признаков у животных. А кроме того, эта сильная, волевая женщина обладает недюжинными способностями к внушению. Уотсон уже знает, что это она меня загипнотизировала. Могла бы убить, что было несложно, но вместо этого подчинила себе мой мозг, дабы использовать в своих целях. Она полагала, что, если я окажусь на стороне врага, препон для воплощения их замыслов не останется. Баронесса и так уже богата, а эта затея должна была приумножить ее состояние. Кроме того, она крайне властолюбива. Ей необходимо подчинять, повелевать. Вы ведь видели, как ей нравится манипулировать людьми, Уотсон.

– Но что это за план? – воскликнула Элис. – Как, Господи прости, эта женщина может оказывать давление на британское правительство? Это звучит совершенно немыслимо!

Холмс отреагировал на ее горячую речь слабой улыбкой.

– То, что это совершенно немыслимо, способно лишь раззадорить баронессу. Она долго жила на острове Суматра, где водятся самые крупные и самые свирепые крысы на Земле. Поставив ряд экспериментов, она вывела новую породу, эту гигантскую крысу размером с собаку. Вывела самку, которая может после инъекции производить себе подобных. Ей не нужен самец. План баронессы состоит в том, чтобы выпустить этих тварей на Лондон, если британское правительство не выполнит ее условий.

– Господь всемогущий! – не удержался я.

– И это еще не предел ее жестокости. Согласно ее плану, крысы должны быть переносчиками бубонной чумы. Если выпустить в Лондон стаю таких крыс, через несколько недель в городе и его окрестностях вспыхнет эпидемия. Она станет повторением Великой чумы тысяча шестьсот шестьдесят пятого года. – Холмс умолк, а потом добавил негромко: – И мне кажется, что этого ей хочется даже больше, чем денег.

– Тогда правительство просто обязано заплатить ей, сколько попросит! – воскликнула, побледнев, Элис.

– Если до этого дойдет, оно так и поступит. Как мне представляется, пока баронесса еще не вступала в переговоры с правительством. План находится – вернее, находился – на самой ранней стадии. Подозреваю, что после нашего побега они будут действовать стремительнее. Зараженный труп сбросили в Темзу, дабы привлечь внимание властей к потенциальной опасности, – вскорости должно появиться и второе тело.

Мне вспомнился жуткий труп, который мы с Холмсом осматривали в морге Скотленд-Ярда; видение было столь ярким и отталкивающим, что я не смог не поморщиться.

– Итак, баронесса собирается нагнать страху и паники, потом поставить власти в известность о серьезности своих намерений, а после этого выдвинуть требования.

– Трудно в это поверить. Просто какая-то страшная сказка, а эта ваша баронесса – злая ведьма, – проговорила Элис.

– Именно так, – подтвердил Холмс. – Как я уже сказал, наш побег несколько спутал им карты. Теперь они должны будут переместить куда-нибудь крысиную матку с причала Христофора и убраться из Кресент-лодж. А значит, мы выгадали бесценное время.

– И каков будет наш первый шаг? – спросил я настойчиво.

Этот вопрос, похоже, озадачил моего друга. Он нахмурился и покачал головой, будто приводя мысли в порядок. Сердце у меня упало. Судя по всему, Холмс еще не до конца оправился от пережитого, ум его не обрел былой остроты. Сальвини же сказал: «Мысли его еще некоторое время будут слегка путаться». Долго ли, гадал я. А потом в голову мне пришла ужасная мысль, что, может быть, это непоправимо, что Холмс навеки лишился своего бесценного дара. Я скрипнул зубами и отбросил эту мысль. Не хотелось даже и думать об этом. Я знал, что если кто и может спасти нас от страшной опасности, кинувшей черную тень на наши жизни, так только Шерлок Холмс. Если интеллект его искалечен, мы обречены.

Я повторил вопрос еще настойчивее:

– И каков будет наш первый шаг?

Холмс сжал губы и сузил глаза:

– А мне казалось, это самоочевидно.

Глава тринадцатая

Военный совет

Шерлок Холмс когда-то назвал клуб «Диоген» самым чудн́ым в Лондоне. В этом заведении с удобством проводили время самые необщительные и «антиклубные» жители нашей столицы. Членам клуба строжайшим образом воспрещалось обращать друг на друга какое-либо внимание. Для внешнего мира то было отделанное дубовыми панелями пристанище для состоятельных городских отшельников, которые искали в его тихих стенах спасения от суеты. Это, по большому счету, было правдой. Одним из завсегдатаев клуба был брат моего друга Майкрофт Холмс, который занимал столь видное положение в правительственных кругах, что, полагаю, в критических обстоятельствах суждения его значили даже больше, чем мнение премьер-министра. Майкрофт обладал феноменальным интеллектом, и, оглядываясь на прошедшие годы, я готов признать, что в конце девятнадцатого столетия Британская империя не достигла бы столь удивительных высот, лишись она его влияния и руководства. А значит, клуб «Диоген» был местом куда более важным и значительным, чем обычное пристанище коротающих досуг вне дома джентльменов. В некотором смысле он являлся придатком кабинета министров.

В это необычайное заведение мы и отправились, покинув Куртфилд-Гарденс. Осенний день уже угасал, на Лондон опускались сумерки. Зажглись газовые рожки, жители огромного города спешили по своим делам, даже и не подозревая о том, какая страшная тень нависла над их существованием.

Холмс проигнорировал два первых встретившихся нам кэба и остановил только третий.

– На самом деле я полагаю, что наши противники понятия не имеют, где мы находимся, – пробормотал он, залезая в экипаж, – но лучше уж перестраховаться. Это мой давний принцип, Уотсон: никогда не следует недооценивать соперника. При таком отношении к делу вас если и ждут сюрпризы, то исключительно приятные.

Эти слова он произнес своим привычным, внушительным и твердым тоном, и все же у меня не было твердой уверенности, что друг мой полностью оправился. Его недомолвки, его колебания сильно меня тревожили.

Тем не менее во время поездки в кэбе он вел себя вполне спокойно и вновь заговорил о странной истории, в которую нас всех затянуло:

– Во время своего плена я собрал довольно много отрывочных сведений, Уотсон, – какие-то напрямую, какие-то косвенно. Так, например, я выяснил, как Стэмфорда залучили в прислужники баронессы. Он, увы, пил и пристрастился к азартным играм. Врачебная деятельность не оправдала его надежд, от расстройства он приналег на спиртное и играл в карты на большие деньги, в результате запутался в долгах. Выручил его Карсуэл. Он предложил Стэмфорду финансовую помощь – в обмен на всевозможные услуги.

– Какого рода?

– Не будем вдаваться в неприятные подробности. Скажу лишь, что Стэмфорд добровольно сдавал кровь, которую использовали для опытов на крысах.

– Следы на руках! – воскликнул я, вспомнив красные отметины у Стэмфорда на предплечьях.

– Вот именно. Он исполнял и другие поручения баронессы, что свидетельствует о глубине его падения. Воистину, был «гордый ум сражен».

Я мрачно кивнул, глубокое уныние заползало мне в душу. Стэмфорд был человеком далеко не выдающимся, но славным и порядочным, а ведь именно это, в конечном счете, и требуется от каждого из нас.

Примерно через полчаса мы свернули на Пэлл-Мэлл и подкатили к неприметному парадному входу в клуб «Диоген». Привратник знал Шерлока Холмса в лицо, и нас тут же пропустили внутрь. Мой друг сообщил о нашем приходе служителю за стойкой и попросил провести нас к его брату.

– У мистера Холмса в данный момент другой посетитель, – известил служитель свистящим шепотом. – Я должен уточнить, готов ли он вас принять.

После чего он беззвучно удалился в подобные склепу недра клуба. Вернулся он менее чем через минуту, бегло улыбнулся нам и, кивнув, велел следовать за собой. Мы миновали просторную залу, где сидели, укрывшись за вечерними газетами, несколько членов клуба; другие покойно дремали. Потом нас провели по тускло освещенной лестнице в комнату для посетителей.

Оповестив о нашем приходе, служитель незаметно удалился. Шагнув в комнату, я ахнул от удивления: посетителем был никто иной, как инспектор Джайлс Лестрейд из Скотленд-Ярда. Едва он увидел моего друга, как на лице его отразилось оживление.

– А, мистер Холмс, легки на помине! А я уж решил, что вы исчезли с лица земли. Мои люди весь город прочесали, разыскивая вас – и вас тоже, доктор Уотсон.

Холмс театральным жестом вскинул руки.

– Вот я, к вашим услугам. Вернулся из небытия.

Майкрофт шагнул вперед и стиснул руку брата.

– Надеюсь, все у тебя хорошо, Шерлок.

– Все хорошо.

– Я рад, поскольку по тебе сразу видно, что ты в последнее время порядком намучился, да еще вдобавок и поменял портного. – Майкрофт тепло улыбнулся, но взгляд остался серьезным и озабоченным. – А вы, Уотсон, – добавил он, поворачиваясь всем своим крупным телом, – тоже, похоже, только что из боя.

– Цел и невредим, – ответил я как можно беспечнее.

– Вот и хорошо. Вы пришли в самый подходящий момент.

– В самый подходящий, – подтвердил Лестрейд странным, самодовольным тоном.

– Так вы получили письмо с требованием заплатить? – спокойно осведомился Холмс.

Эти слова вызвали неодинаковую реакцию у наших собеседников. У Лестрейда от изумления отвалилась челюсть, а глаза распахнулись; Майкрофт саркастически улыбнулся и взял понюшку табаку.

– Мало что может укрыться от моего брата, инспектор, – пояснил Майкрофт, жестом приглашая нас сесть.

Обшитая дубовыми панелями комната была меблирована большим прямоугольным столом, вокруг которого стояли шесть стульев. Мы с Холмсом пристроили на вешалку свои пальто и сели рядом с Майкрофтом и Лестрейдом к столу.

– Так вам уже все известно о поступивших требованиях? – осведомился Лестрейд; в голосе его звучало удивление.

Холмс покачал головой.

– Далеко не всё. Подозреваю, что каждый из присутствующих располагает фрагментами этой страшной головоломки, которые неизвестны остальным. Самое время обменяться сведениями.

– Отличная мысль! – воскликнул Майкрофт, вставая. – Я попрошу принести бутерброды и напитки, после чего мы сведем воедино то, что нам известно, и попробуем продвинуться к решению.

И вот десять минут спустя мы расселись вокруг стола, на который водрузили серебряное блюдо с бутербродами, поставив перед каждым из нас по бокалу кларета. Начался военный совет. Первым выступил Холмс. Он точно и подробно рассказал о наших приключениях, в том числе о роли Стэмфорда в загадочном происшествии, о нашем посещении «Моста мечтаний», о том, как попал в плен к баронессе. Лицо Лестрейда становилось все бледнее от ужаса и отчаяния, Майкрофт же сидел неподвижно, будто вырезанная из дерева фигура индейца, какими украшают обыкновенно вход в табачную лавку, и лицо его оставалось непроницаемым. Шерлок время от времени прерывался и просил меня что-то добавить – там, где в его воспоминаниях имелись лакуны. Когда я дошел до рассказа о встрече с гигантской крысой, в комнате повисло странное молчание. Когда же мы закончили рассказ, повисла долгая пауза. Наконец ее прервал Майкрофт:

– Все это похоже на причудливый вымысел, но я знаю наверное, что это правда, поскольку все детали вписываются в ту картину, которая сложилась в моем мозгу; более того, освещают ее с самой неожиданной стороны.

– Может, дорогой мой брат, ты все-таки направишь свет и в нашу сторону?

Майкрофт отхлебнул вина.

– Разумеется. Что касается первого трупа, который выловили в Темзе, то вам уже известно – милейший Уотсон был совершенно прав, – что этот человек умер от бубонной чумы. А второй труп дежурный констебль обнаружил сегодня рано утром в одном из переулков Лаймхауса.

Он взглядом предложил инспектору продолжить.

– Разложение в этом случае оказалось не столь значительным, – проговорил Лестрейд, – однако труп сильно изуродован. Скорее всего, человек этот был моряком.

– Почему?

– Матросские татуировки, да и одежда соответствующая.

– Его убили?

Лестрейд кивнул.

– В точности так же, как и первого: располосовали горло от уха до уха. Судя по всему, убийство произошло в другом месте, а потом труп подбросили в Лаймхаус. Главное отличие заключается в том, что на трупе обнаружили письмо. Адресовано оно премьер-министру.

При этих словах на лице Холмса не отразилось и тени удивления. Он лишь откинулся на спинку стула и стряхнул с сюртука воображаемую крошку.

– И что там говорилось?

– Уверен, что ты можешь догадаться, Шерлок.

Мой друг нахмурился.

– Я никогда не гадаю. И ты это прекрасно знаешь. Кроме того, приблизительное содержание ничем нам не поможет, скорее наоборот. Мне нужно знать точно, слово в слово.

Майкрофт осушил свой бокал, вздохнул с напускной обреченностью, пошарил в кармане сюртука и, вытащив мятый листок бумаги, передал его брату.

– Это копия. Оригинал уничтожили: он мог нести на себе бациллы.

Холмс пробежал письмо глазами и передал мне. Вот что там говорилось:

Уважаемый сэр,

прошу принять этот труп как второй медицинский экспонат, подтверждающий всю полноту моей власти над Вами, Вашим правительством и Вашим городом. Оба этих человека были заражены чумой. Оба подхватили это заболевание в результате укуса гигантской крысы с острова Суматра. Ныне крыса эта находится в Лондоне, более того, у нее подрастает множество братьев и сестер.

Вы можете себе вообразить, какой чудовищный хаос разразится в том случае, если крысы эти будут выпущены на свободу. Через несколько недель в столице вспыхнет эпидемия чумы, которая, как нагноившаяся рана, станет расползаться и дальше по телу страны. На карту поставлена не только судьба Вашего города, сэр, но и судьба всего государства. Спасти его можете только Вы и Ваше правительство. Мы готовы отказаться от своего плана – за определенную цену.

Цена, как Вы понимаете, достаточно высока. Я и мои друзья требуем вознаграждения в пять миллионов фунтов. Выплачены они должны быть в течение недели с момента получения Вами этого письма. Что касается дальнейших инструкций, читайте колонки объявлений в газетах.

Любая попытка воспрепятствовать нашим планам приведет лишь к тому, что мы незамедлительно осуществим задуманное.

Мы Вас предупредили.

Крысолов

– Пять миллионов фунтов! – воскликнул я, роняя записку на стол. – Но это же немыслимо! Только не говорите, что собираетесь платить! – Последняя реплика была адресована Майкрофту.

– Совершенно немыслимо, – ответил он, не повышая голоса. – И, разумеется, платить нет никакого смысла: если мы заплатим, кто даст гарантию, что они не выступят с новыми требованиями и не приведут свою угрозу в исполнение? – Он тяжело вздохнул и продолжал: – Но при всем том, доктор Уотсон, не заплатить мы тоже не можем. Нельзя подвергать граждан нашей страны такой опасности.

– Их необходимо остановить. Эту баронессу и ее гнусных сообщников нужно остановить! – воскликнул я, и мой отчаянный вопль эхом отразился от стен.

Майкрофт медленно кивнул.

– Мы ведь сделаем все, что в наших силах, да, Шерлок?

Друг мой, похоже, погрузился в собственные мысли; только звук собственного имени вывел его из оцепенения.

– Скажи, что тебе известно про баронессу, – проговорил он, обращаясь к брату.

Майкрофт пожал плечами.

– Немногим более, чем тебе. Наши тайные агенты знают про нее одно: иностранка с сомнительной репутацией. Родилась в Венгрии, в аристократической семье. Ребенком была необычайно умна, в учебе блистала. В возрасте двадцати с небольшим лет упала с лошади и стала калекой – это положило конец ее весьма многообещающей сценической карьере. Тогда она обратилась к изучению медицины, в особенности генетики. Вышла замуж за плантатора с Суматры, прожила там несколько лет, а потом он скончался при загадочных обстоятельствах. Она и без того была богата, а тут еще унаследовала деньги и поместья мужа. Их она после его смерти продала и три года назад переехала в Англию, прихватив с собой огромное состояние. С тех пор весьма успешно играет на бирже, арендовала несколько больших сельских особняков, однако ни в одном надолго не задерживается. Имеет пристрастие к экзотическим животным, а кроме того, пригрела некоторых выдающихся представителей нашего криминального сообщества, однако сама, насколько нам известно, не замечена ни в чем противозаконном.

– Пока, – вставил Лестрейд. – Вот когда я до нее доберусь…

– Вы, Лестрейд, как всегда, смотрите в самый корень. Да, если арестовать баронессу, всем нашим тревогам придет конец, ибо я убежден: в ее отсутствие вся эта шайка превратится в обезглавленную курицу, которая бегает кругами без всякого смысла. Однако у нас нет ни малейшего понятия, где сейчас находится эта добропорядочная дама. Она успела оборвать все концы. Обыщите причал Христофора, «Мост мечтаний», Кресент-лодж – вы не найдете ни следа, ни отголоска, ни легчайшего запаха баронессы – да и ее подручных тоже.

Лестрейд устало кивнул.

– Да, знаю. Кстати, «Мост мечтаний» сегодня утром сгорел дотла.

– И что нам тогда остается?

– Пока лишь блуждать в потемках, доктор, – грустно констатировал Лестрейд.

– Отчаиваться рано, – возразил Холмс. – У нас есть несколько дней, чтобы добраться до нового логова этого чудища, и еще мы располагаем кое-какими сведениями, которые, возможно, помогут нам достигнуть цели.

– Какими сведениями? – спросил сыщик.

– Этого я пока не могу вам сообщить. Мне нужно все обдумать. Типичная проблема на три трубки.

Майкрофт негромко кашлянул.

– Должен добавить, что задача наша не сводится к поискам баронессы. Необходимо также обнаружить гнездо этих гигантских крыс и уничтожить их. Пока они существуют, мы не можем чувствовать себя в безопасности.

– Мне нужно подумать, но сначала как следует выспаться, – произнес Холмс усталым голосом. – Вот только не знаю, где нам с Уотсоном найти пристанище на ночь. Возвращаться сейчас на Бейкер-стрит – полное безумие.

– Я договорюсь, чтобы вам приготовили здесь комнаты для гостей. Это совсем несложно, а кроме того, остановившись здесь, вы сможете сообщать мне все новости без промедления. И хочу подчеркнуть одну вещь, Шерлок. Это не какое-нибудь твое частное расследование, речь идет о деле государственной важности. Клиент твой в данном случае – британское правительство, и нас нужно постоянно держать в курсе всех событий. И пожалуйста, откажись на время от своей привычки ставить остальных в известность только тогда, когда тебе вздумается. Ты меня понял?

К концу этой речи Майкрофт разве что не грозил брату пальцем.

В ответ на лице Холмса мелькнула улыбка.

– Уверяю тебя, что бы тебе ни понадобилось и в какой бы форме ты об этом ни попросил, все получишь немедленно, если то будет в человеческих возможностях.

– Я готов заявить то же самое от лица Скотленд-Ярда, – добавил Лестрейд. – Мои сотрудники к вашим услугам в любой час дня и ночи.

– Благодарю вас, джентльмены. Я ценю ваши предложения и, разумеется, буду иметь их в виду. Однако мне представляется, что одержать победу в этом деле – если только мы сможем ее одержать – нам позволят разум и хитроумие, а не сила. А сейчас, Майкрофт, будь любезен, проводи нас на ночлег, ибо я твердо убежден, что крепкий сон всегда благотворно влияет на остроту интеллекта.

Глава четырнадцатая

Соприкосновение

Гостевые комнаты в клубе «Диоген» были обставлены по-спартански, однако чистое свежее постельное белье и мягкая перьевая подушка быстро перенесли меня в объятия Морфея – я погрузился в крепкий сон, по счастью без сновидений. Однако около пяти часов утра, когда небо начало постепенно светлеть и непроглядную тьму сменили предрассветные сумерки, меня внезапно разбудили. Из соседней комнаты, где спал Шерлок Холмс, долетел короткий нечленораздельный крик. Я накинул халат поверх ночной сорочки и бросился к своему другу.

Глазам моим предстало странное зрелище. Холмс лежал на постели, откинув в сторону одеяло, глаза его были закрыты, при этом он что-то бормотал и отчаянно тряс головой. Лоб его блестел от пота. Внезапно он резко сел, лицо исказила странная гримаса, а потом глаза распахнулись. Он вновь вскрикнул, лихорадочно и приглушенно. Казалось, его мучает страшный кошмар, но он не в силах проснуться.

Я шагнул ближе и потряс его за плечи. Это не произвело никакого эффекта: Холмс продолжал неразборчиво бормотать и дрожал, будто от страха. Я позвал его, похлопал по щекам в надежде вывести из забытья. Будто ныряльщик, вырвавшийся на поверхность воды, он открыл рот, ловя воздух; а потом я наконец увидел, что в остановившихся глазах вспыхнуло сознание.

– Холмс! – воскликнул я. – Холмс, с вами все в порядке?

Некоторое время он мотал головой, будто пытаясь вытряхнуть дурные мысли.

– Уотсон, – прошептал он наконец, вновь обретя дар речи. – Слава Богу, Уотсон. Она пыталась до меня дотянуться. Дотянуться до моего спящего мозга.

Он явно нес какой-то вздор. Обескураженное выражение моего лица остановило его. Холмс тяжело вздохнул и утер лоб.

– Простите, Уотсон, я понимаю, что с такими высказываниями самое место в Бедламе. – На его изможденном лице показалась улыбка. – Зажгите мне сигарету, старина, а я пока очухаюсь и попытаюсь объяснить, что к чему.

Я выполнил его просьбу, а он тем временем, пошатываясь, выбрался из постели и завернулся в халат. Потом жадно закурил, набирая полные легкие дыма, будто сигарета эта была последней в его жизни. Никотин, видимо, благотворно подействовал на его нервы, он обернулся ко мне все с той же слабой улыбкой.

– Спасибо. У вас в последнее время выработалась новая привычка – спасать меня из всяких передряг.

В последний раз затянувшись, он бросил окурок в камин.

– А в чем именно состоят эти «передряги»? – спросил я озадаченно.

– Я пока не до конца вырвался от нее. Она по-прежнему здесь. – Длинным пальцем он постучал себя по лбу.

– Вы про баронессу?

Холмс кивнул.

– Ей удалось подчинить себе мой разум и мою волю. Похоже, когда мозг мой отдыхает, то есть когда я сплю, она по-прежнему сохраняет надо мной некоторую власть. Как будто у нее есть собственный телеграфный провод, по которому она шлет сообщения мне прямо в мозг. Она взывала ко мне в моих снах. Я видел ее лицо, ее глаза.

Он дрожащей рукой потянулся за новой сигаретой.

– И чего она хочет от вас теперь?

Лицо его на миг скрылось в облаке табачного дыма.

– Она хочет знать, где я нахожусь и что мы собираемся делать.

– Выходит, здесь мы в опасности?

Холмс покачал головой.

– Пока в безопасности. Я вступил в борьбу с нею, с этими темными, пронзительными, настойчивыми глазами. Она ничего от меня не узнала – пока. Однако нужно как-то противостоять этому. Сила ее внушения столь велика, что она, возможно, способна воздействовать на меня, даже когда я бодрствую.

– Должен быть какой-то способ разорвать эту связь.

Холмс вдруг замер на месте, не донеся сигарету до губ. А потом тихо повторил:

– Связь. Да, связь. – А после внезапно вскочил и хлопнул меня по спине: – Уотсон, вы, как всегда, мой светоч во тьме. Высвечиваете очевидные вещи, которых сам я зачастую не замечаю.

Я не удержался от улыбки, услышав эту откровенную похвалу, и одновременно покачал головой.

– Связь. Вы употребили это слово. Связь, – попытался объяснить Холмс.

– Все равно не понимаю.

– Связь – это ведь вещь двухсторонняя, верно? Передача идей, слов, мыслей от одного к другому, предполагающая отклик. Если баронесса располагает этим, как я его назвал, «телеграфным проводом», ведущим в мой мозг, то, значит, сообщения можно посылать и в обратную сторону. Так, может, мы таким образом узнаем, где она и что замышляет?

– Но как? Она обладает гипнотическим даром. А вы – нет.

– Верно, хотя я убежден, что, будь у меня время и дельный наставник, я бы без труда развил в себе эту способность. Однако времени у нас нет – зато есть возможность прибегнуть к помощи виртуоза.

– Сальвини?

– Он самый. Он уже оказал нам неоценимую услугу, и я убежден, что при его содействии смогу пробраться в сознание баронессы Эммуски Дюбейк и добыть там необходимые нам сведения.

Идея эта казалась диковатой, но я вдруг ощутил странную уверенность, что она сработает.

– Тогда нужно, не теряя ни минуты, связаться с ним! – воскликнул я.

– Вот и я так думаю, – откликнулся Холмс, с энтузиазмом потирая руки. Потом он глянул на часы и сбросил халат. – Уже почти шесть утра. Увидимся в вестибюле через полчаса и нанесем ранний визит в отель, где проживает синьор Сальвини.

Было уже почти восемь, когда мы вышли из кэба возле отеля «Адельфи» в Энфилде, милях в трех от «Вудгрин эмпориума». Мы с Холмсом разбудили дремавшего портье и спросили номер комнаты Сальвини. Получив необходимые сведения, мы двинулись к лифту, чтобы подняться на пятый этаж, где маленький гипнотизер снимал люкс, но тут двери лифта распахнулись, и перед нами, будто по волшебству, предстал сам Сальвини. Лицо его радостно засветилось.

– Джентльмены, какая приятная неожиданность! И думать не смел, что мы так скоро встретимся вновь. – Он осекся, улыбка погасла. – Вы пришли ко мне? Что-то еще случилось? Нужна моя помощь?

– Нужна, – ответил Холмс.

Сальвини вновь разулыбался.

– Прелестно. Я с радостью. Как раз шел прогуляться в небольшом парке тут, через дорогу, – я каждый день перед завтраком совершаю такие прогулки. Не соблаговолите ли присоединиться? По ходу дела расскажете, что у вас приключилось и чем я могу быть вам полезен.

Мы вошли в парк. Там не было ни души, только какой-то бродяга спал на скамейке под ворохом газет – оттуда раздавался громкий храм. День был теплый, но пасмурный, хмурое небо нависло над нашими головами, как скрытая угроза. Сальвини шел бодрой, пружинистой походкой, причем в хорошем темпе. Сразу стало ясно: утренний променад он совершает для поддержания физической формы. Холмс пересказал свой сон, пояснив, что, хотя накануне Сальвини сделал все возможное, чтобы вернуть ему здравый рассудок и память, баронесса по-прежнему держит его в руках. При этих словах гипнотизер понимающе кивнул. Когда мой друг закончил, мы успели дойти до пруда – в центре его находился островок, на котором собралось несколько уток. Увидев нас на берегу, они вперевалку спустились к воде и поплыли в нашу сторону, оставляя рябь на спокойной глади. Сальвини вытащил из кармана бумажный сверток, извлек из него несколько ломтей хлеба и принялся крошить их и бросать в мутную воду.

– С добрым утром, ребятки, – приговаривал он, швыряя все новые пригоршни. – Вот, глядите, что папочка вам принес.

Судя по всему, то был его ежеутренний ритуал, который не могло нарушить никакое наше присутствие. Покормив своих подопечных, Сальвини протянул кусок хлеба Холмсу, и на лице у него появилась загадочная улыбка.

– Посмотрим, сможете ли вы уловить сходство, мистер Холмс. Утки мистическим образом отреагировали на мое появление. Отреагировали потому, что я обладаю над ними некоторой властью: у меня есть хлеб, предмет их сильнейшего желания. Если я перемещусь на другой конец пруда, они, ни на миг не задумавшись, последуют за мной и туда. В этом и состоит часть тайны гипноза. Гипнотическое влияние заставляет повиноваться, не задавая вопросов. Вы, хвала Небесам, уже задаете вопросы, отказываетесь полностью подчиняться. Именно поэтому вы способны были оказать сопротивление этой женщине, когда она явилась к вам во сне. Вы тоже обладаете определенной силой.

– Но очень слабой. Я не уверен, что справлюсь и в следующий раз.

– Возможно. Однако мозг ваш инстинктивно отторгает ее воздействие, и в следующий раз ей придется значительно усилить напор. А если до того мы объединим силу наших умов, ваш интеллект и вашу сопротивляемость с моими возможностями, возможно, мы и сможем, как вы того хотите, проникнуть в ее мысли и что-то узнать.

Холмс усмехнулся.

– Это нам и нужно.

Маленький гипнотизер швырнул последний кусок хлеба – еще до того, как тот коснулся воды, его подхватил чей-то голодный клюв. Потом Сальвини повернулся и строго посмотрел на Холмса:

– Я полагаю, что это возможно. Но этого еще никогда не пробовал даже я, Великий Сальвини. Полагаю, что это далеко не безопасно. Однако я готов попытаться, мистер Холмс, – если и вы готовы.

* * *

Сальвини задернул занавески в своем гостиничном номере; лишь тонкая полоска света проникала в затемненное помещение. Холмс лежал на кровати, освещенный пламенем единственной свечи, стоявшей на прикроватном столике. Сальвини встал с ним рядом, глубоко дыша, он как будто выполнял какие-то подготовительные упражнения. Лицо его было сосредоточенно, лоб нахмурен.

– Вы готовы, мистер Холмс? Готовы к странствию по темному туннелю подсознания, к соприкосновению с врагом?

– Готов.

– Прекрасно, тогда начнем. А вы, доктор Уотсон, не шевелитесь и, что бы ни произошло, не произносите ни звука, если я не попрошу вас об обратном. Поняли вы меня?

Я кивнул.

– Да, сэр. Однако я буду записывать все, что Холмс скажет в состоянии гипноза.

– Мудрая мысль, доктор, – согласился Сальвини. – Скорее всего, выйдя из транса, мистер Холмс не сможет ничего вспомнить. Ладно, приступим.

Он поднес к лицу Холмса свои карманные часы, покачивая золотой диск.

– Следите взглядом за часами, следите за часами. Видите, как ярко светит свеча? Следите за часами. Если веки отяжелеют, не сопротивляйтесь. Просто следите за часами, пока будете в силах. Следите за часами, пока не наступит темнота. Пока не придет сон.

Даже меня чуть не усыпили заклинания Сальвини. Совсем скоро веки Холмса отяжелели. А еще я заметил, что его стиснутые руки расслабились, кулаки разжались.

Сальвини некоторое время говорил тихим, убаюкивающим голосом. Глаза моего друга закрылись, дыхание сделалось размеренным, сонным. Потом Сальвини умолк и взял с прикроватного столика булавку.

– Холмс, вы погрузились в сон, и вы в моей власти. Я подчинил себе ваш разум и ваше тело. Доверьтесь мне на некоторое время. Вы согласны сделать это? Если согласны, кивните.

Холмс медленно кивнул.

– Вот и хорошо. Очень хорошо. Итак, вы в моей воле, и я говорю вам, что, пока не прикажу иного, вы не будете чувствовать боли. Вы поняли? Вы не будете чувствовать боли.

Холмс снова кивнул.

Сальвини взял булавку и всадил ее Холмсу в тыльную сторону ладони. Я вздрогнул, когда острие вонзилось в нежную кожу, однако друг мой никак не отреагировал. Лицо его было неподвижно, словно маска, рука даже не шевельнулась, будто рука манекена.

– Пока все идет хорошо, – обратился ко мне Сальвини. – А теперь приступим к самому сложному.

Глава пятнадцатая

Дичь на крыле

Гипнотизер возвел глаза к небу, осенил себя крестным знамением и только после этого склонился над Шерлоком Холмсом и тихо прошептал ему на ухо:

– Пора в путь, друг мой. Освободите свой разум, откройте свое подсознание, и в путь.

Веки Холмса дрогнули, язык прошелся по пересохшим губам.

– Я хочу, чтобы вы мысленно дотянулись до баронессы. Зовите ее. Тянитесь к ней всеми чувствами. Ступайте по темному коридору, который она создала. Проникните в ее мысли. Увидьте то, что видит она. Услышьте то, что она слышит. Зовите! Мысленно зовите ее.

Лицо моего друга отразило величайшую сосредоточенность, губы вытянулись, лоб нахмурился. Все его тело напряглось от волевого усилия.

– Дышите глубже, дышите глубже, – мягко подсказывал Сальвини. – А теперь скажите мне, чт́о видите.

Холмс покачал головой.

– Ничего. – Голос его был хриплым и чуть слышным. – Тьма… тьма.

– Попытайтесь еще раз, друг мой, нужно приложить усилие. Сильнее напрягите чувства. Сильнее толкните дверь.

Холмс покачал головой.

– Слишком темно.

Сальвини мрачно глянул на меня.

– Слишком она сильна. Слишком могущественна.

Но тут Холмс вдруг зашевелился. Приподняв голову на подушке – шейные мускулы напряглись, точно натянутые канаты, – он сел на кровати и заговорил. Голос его звучал все громче и настойчивее.

– Башня… там башня. Я вижу…

– Какая башня?

– Не знаю. Слишком темно…

– Попытайтесь разглядеть. Пытайтесь!

– Стертые ступени… вода… белые буквы на стенах.

– Какие буквы?

– Какие буквы? – Последовала долгая пауза. – Большое «е» и большое «эль».

– Расскажите подробнее.

– Не могу. Слишком темно. Цепь, звенья ржавые. Птица… хищная птица.

Тут мой друг внезапно умолк. Голова его упала на подушку, руки безвольно вытянулись.

– Расскажите еще. Пожалуйста, подробнее, – требовал Сальвини, ниже наклоняясь к пациенту.

– Становится темнее. Становится… темнее…

Лоб моего друга был мокрым от испарины, костяшки пальцев побелели – пытаясь справиться с волнением, он сжимал и разжимал кулаки. Потом он вдруг отчаянно вскрикнул, по телу прошла судорога, лицо исказилось от боли.

– Господи! – не сдержавшись, вскрикнул я. – Что случилось?

– Доктор Уотсон! – зашипел Сальвини, жестом приказывая мне молчать.

– Она заметила меня, – пробормотал Холмс. – Она знает, что рядом кто-то есть.

– Она не должна узнать, что это вы. Отойдите подальше. Отойдите подальше.

Сальвини склонился над моим другом и стал нашептывать что-то ему на ухо, что именно – я не мог разобрать, но было ясно, что он помогает Холмсу постепенно вернуться в сознание. Наконец тело Холмса расслабилось, дыхание стало ровнее. Гипнотизер успокаивающе провел ладонью по мокрому лбу Холмса, потом обернулся ко мне:

– Простите за резкость, доктор Уотсон, но я ведь предупредил вас: ни звука.

Я покаянно покачал головой.

– Виноват, – сказал я. – Надеюсь, моя реплика не нанесла особого вреда.

– И я надеюсь. Я успел вытащить его прежде, чем баронессе удалось полностью его подчинить. – Он посмотрел на Холмса, лицо которого теперь сделалось совершенно безмятежным, и слегка улыбнулся. – Скоро наш друг вновь будет с нами. Он сейчас в пути, к нему постепенно возвращаются его обычные чувства. Вот только боюсь, мы немногое узнали от баронессы и больше не выведаем ничего. Она очень сильный противник. Ей удалось прорвать мой защитный барьер и причинить Холмсу боль. Именно поэтому я и отозвал его обратно. Если бы он остался, она могла бы нанести непоправимый урон его рассудку.

При этой мысли я невольно содрогнулся.

– Эта женщина – пособница самого дьявола.

– Когда бы все было так просто, доктор. Да, она развила свои мыслительные и гипнотические способности до степени необычайной, но это само по себе еще не зло. А вот то, для чего она использует свою великую силу, уже от дьявола. Да, она так сильна, что, похоже, заранее подготовилась, отточила свои возможности, чтобы противостоять воздействию вроде того, которое мы к ней сегодня применили. Баронесса обнесла свой мозг незримым барьером, проникнуть за который не в силах никто. Хотя мистер Холмс показал себя с самой лучшей стороны.

Я глянул на свои записи.

– Увы, ваши совместные усилия принесли скудный урожай. Какая-то черная башня, вода, ржавая цепь, хищная птица и две большие белые буквы на кирпичной стене – все это совершенно невнятно. Боюсь, даже Шерлок Холмс вряд ли выстроит стройную гипотезу из этих фрагментов.

Сальвини пожал плечами.

– Мы оба сделали все, что могли. Кто знает, может, у него в результате и родятся какие-то мысли? – Он обернулся к своему пациенту и вновь заговорил с ним: – Вы сейчас отдыхаете после странствия, мистер Холмс. Через несколько секунд я верну вас в сознание. Вы меня поняли?

Холмс устало кивнул, не открывая глаз.

Сальвини тяжело вздохнул. Отойдя от кровати, он вскинул руки и потянулся всем телом, снимая накопившееся напряжение. Потом двумя отточенными движениями распахнул шторы, впустив в комнату неяркий дневной свет.

– Доктор, будьте так любезны, позовите горничную, пусть принесет чаю. Нашему другу нужно подкрепиться после изнурительного странствия.

Через двадцать минут мы с Холмсом и Сальвини сидели возле уютного камина в гостиной гипнотизера и попивали чай, будто трое друзей, встретившихся после долгой разлуки. На деле же все, разумеется, было куда серьезнее. По счастью, сеанс гипноза вроде бы не оставил никаких заметных следов, однако Холмс почти ничего не мог вспомнить.

– Смутно припоминаю какую-то черную башню. Тонкий черный силуэт до самого неба, – произнес он медленно, глядя перед собой, будто видение все еще стояло перед глазами. – Я помню, что никогда раньше ее не видел, однако если увижу, обязательно узнаю.

– А при чем тут вода, ржавая цепь и большие белые буквы «е» и «эль» на стене? – спросил я.

– И вы еще упомянули какую-то хищную птицу, – напомнил Сальвини.

Холмс безнадежно передернул плечами.

– Пока я понятия не имею. И уж всяко не помню, в чем их особая важность.

– Скажите, Холмс, – обратился к нему Сальвини, подавшись вперед, – а у вас остались какие-то периферические воспоминания, например запах?

Сыщик задумался, взгляд его потускнел, потом он наморщил нос.

– Запах горького миндаля, – выговорил он наконец. – И… да, еще застоявшейся воды. Вернее, мне так кажется. – Он поднес руки к вискам. – У меня мысли путаются. Ужасно болит голова. Будто в мозгу разразилось второе сражение при Майванде.

Он глянул на меня с хмурой улыбкой.

– Это было совершенно необычайное переживание, – напомнил Сальвини. – Вы измотаны, как телесно, так и умственно. Мой диван в вашем распоряжении, вам надо бы несколько часов поспать без всякого гипноза, тогда вы вновь станете самим собой.

– Я не привык отдыхать среди дня, но вы, похоже, правы. Если вы считаете, что для меня это не опасно.

– Не опасно. Мы останемся здесь, и если заметим, что вам плохо или вас что-то мучает, мы вас разбудим.

– Отлично. Тогда прошу прощения, я действительно прилягу и несколько часов отдохну.

Пока Холмс спал, Сальвини расспрашивал меня о сути нашего расследования. Его, понятно, заинтересовала баронесса Эммуска Дюбейк, а также то, какую угрозу она представляет для Холмса и всех остальных. Я понял, что после их, так сказать, умственного поединка Сальвини проникся большим уважением к этой женщине и ее таланту – а может, то была обычная зависть. Я знал, что не могу рассказать ему всю правду, однако плести лживые небылицы перед человеком, оказавшим нам столь неоценимую помощь, мне тоже не хотелось. Я объяснил, что дело носит чрезвычайно деликатный и конфиденциальный характер, однако сообщил все немногие известные мне подробности, касавшиеся баронессы, добавил, что нам совершенно необходимо в ближайшие же дни установить, где она находится. Мой рассказ совершенно заворожил гипнотизера, и хотя я видел, что ему страшно хочется узнать и все остальное, он из природной деликатности не стал больше ничего из меня вытягивать.

Вскоре после полудня Холмс пробудился от крепкого, непрерывного сна. Явно отдохнувший, с просветлевшим, оживленным лицом, он потребовал, чтобы я еще раз во всех подробностях пересказал ему, чт́о произошло во время его гипнотического транса, а главное – чтобы я в точности повторил его слова. Пыхтя старой вересковой трубкой, он слушал мой рассказ – я сверялся со своими заметками, воспроизводя все дословно.

– Смутные, мелкие детали общей картины, – заметил он, когда я закончил. – На первой взгляд, между ними нет никакой связи, однако связь должна быть. Черная башня, стертые ступени, вода, ржавая цепь, большие буквы «е» и «эль».

– У нас нет никакого доказательства, что все это связано с баронессой. Возможно, это просто мысли и образы, промелькнувшие в вашем мозгу, – предположил я.

Сальвини покачал головой.

– Нет, доктор. Мистер Холмс шел по коридору, который ведет к этой темной даме. То, что он увидел, напрямую связано с баронессой и с тем местом, где она сейчас находится. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

– Для начала, – проговорил Холмс, вставая с дивана и принимаясь ходить по комнате с низко опущенной в задумчивости головой, – нужно выдвинуть некоторые обоснованные предположения и посмотреть, куда они нас приведут. Вряд ли баронесса уехала далеко. Она должна находиться неподалеку от места событий и от гигантской крысы.

При упоминании «гигантской крысы» Сальвини удивленно поднял брови, на языке у него так и вертелся вопрос, однако я бросил на него строгий взгляд, и вопрос остался невысказанным.

– Кроме того, она должна была оставить себе пути к отступлению.

– То есть к воде! – воскликнул я.

– Возможно.

– Итак, нужно искать большой дом, напоминающий черную башню, неподалеку от Лондона, скорее всего на побережье.

– Вроде как все логично, – медленно проговорил мой друг, – однако вода – это не обязательно море, да и черная башня не обязательно жилой дом.

– Ей нужно большое помещение, чтобы вместить всю шайку, и…

– Ну конечно! – воскликнул Холмс, хлопнув в ладоши. – Конечно!

Мысль, пронесшаяся в мозгу, мгновенно его преобразила. Он весь напрягся, как гончая, готовая броситься по следу, глаза засияли еще ярче.

– Нужно возвращаться в Лондон, Уотсон, – проговорил он настойчиво, берясь за пальто и шляпу. – Необходимо проверить одну теорию.

Я не успел ничего ответить, а он уже подскочил к миниатюрному гипнотизеру, схватил его руку и горячо пожал.

– Я чрезвычайно вам благодарен, дорогой сэр, за вашу неоценимую помощь. Вы меня просто спасли, и я этого никогда не забуду.

– Мистер Холмс, – произнес, запинаясь, Сальвини, явно пораженный горячностью Холмса.

– Только, пожалуйста, больше ни слова. Умоляю вас. Если мне удастся довести это дело до успешного завершения, уверяю, благодарить вас будут из самых высших сфер, а не с какой-то там Бейкер-стрит. А сейчас, сэр, дорог каждый миг. Идемте, Уотсон, дичь на крыле.

Глава шестнадцатая

Отыскать даму

Мы с Холмсом устроились в экипаже, и он понес нас обратно к центру города. Тогда Холмс и растолковал мне, какая мысль внезапно парализовала его действия:

– Вы наверняка думаете про себя, что в этом деле я отказался от своего гордого принципа никогда не гадать. Полагаю, вы правы, но в свою защиту могу сказать, что некоторые догадки скорее подходят под определение обоснованных предположений, а при том, что фактов у нас совсем мало, волей-неволей приходится прибегать и к ним. Соберите воедино обрывки знания и свяжите их при помощи опыта и интуиции в правдоподобное целое. Подобные игры с отдельными элементами вполне могут привести вас к истине.

– И каковы ваши предположения?

– Так я их только что изложил. Баронесса должна оставаться неподалеку от Лондона и вблизи путей отступления, при этом логово ее должно быть хорошо защищенным, тайным и скрытым от глаз. На ум немедленно приходит какой-нибудь большой дом между городом и побережьем, что-то вроде Кресент-лодж.

– Безусловно. И ведь Майкрофт сказал, что за последние пять лет она сменила несколько подобных домов.

Холмс кивнул.

– Однако логика мне подсказывает: узнав, что полиция начала на нее охоту, она сменит привычный стиль. Привычное всегда проще отследить. Я представляю себе ход ее мысли и совершенно убежден, что у нее было заранее подготовлено укрытие на случай всяких неожиданных осложнений – вроде нашего с вами побега. Так что мы всего лишь заставили ее поторопиться с тем, что она в любом случае собиралась совершить.

– Вы хотите сказать: уйти в подполье?

– Вот именно, Уотсон. Наша дама прекрасно знала, что как только замысленный ею коварный план начнет осуществляться, ее положение станет опасным. Знала, что вся мощь Скотленд-Ярда и британского правительства будет направлена на то, чтобы обнаружить ее местопребывание, а следовательно, ей будет грозить серьезная опасность.

– Итак, она не в большом пригородном особняке. Тогда где?

– Точно не знаю, но, как говорится в детской игре, становится все теплее. Уж точно теплее, чем было сегодня утром, – и все благодаря нашему приятелю Сальвини.

Я покачал головой.

– Все равно не понимаю.

– Давайте вернемся к нашим обоснованным предположениям. Фактов у нас немного, и все же нужно пустить в ход те фрагменты, которые я извлек из гипнотического транса. Попробуем придать им смысл. Итак, вода, причем вода застойная, а также ржавые цепи наводят на мысль о причале или некоем канале. Я склоняюсь с каналу.

– Почему?

– Потому что, по моим представлениям, речь идет о складском или фабричном здании прямо в Лондоне.

– О фабричном здании?

– Разумеется, заброшенном. Принадлежащем некоей обанкротившейся фирме.

– А почему именно фабричном?

Холмс подался вперед, в тусклом свете фонаря, освещавшего салон кэба, глаза его засверкали от возбуждения.

– Сами подумайте, Уотсон: черная башня до самого неба, круглая черная башня. – Он поднял вверх палец затянутой в перчатку руки и поднес к моему лицу. – Представьте себе силуэт, друг мой.

– Господи помилуй, Холмс! Я, кажется, понял: труба, фабричная труба.

Холмс негромко фыркнул от удовольствия и откинулся на спинку сиденья.

– И фабрика эта принадлежит некоей фирме, название которой начинается на буквы «е» и «эль». Или, возможно, это аббревиатура названия.

– Великолепно! – воскликнул я, не сдержав восторга.

– Скажем так: великолепное предположение. Не исключено, что мы строим замок на зыбучем песке. Но другого нам пока в любом случае не дано. И я еще не понял, как включить в эту зыбкую картину хищную птицу.

– Что мы будем делать дальше?

– Вернемся на временную базу, в клуб «Диоген», проверим, нет ли каких новостей от Майкрофта или Лестрейда. После этого предлагаю пообедать. Утро выдалось долгим, а позавтракать мы не успели.

Он улыбнулся и выглянул в окно экипажа.

– Холмс, не раздражайте меня. А что потом?

Улыбка его сделалась еще шире.

– А потом предпримем некоторые разыскания в Реестре компаний.

Нас ждали сообщения и от Майкрофта, и от Лестрейда. Послание Майкрофта было кратким: премьер-министр проинформирован о нашем участии в расследовании и выразил свое одобрение. Кроме того, Майкрофт напоминал брату о необходимости регулярно докладывать о развитии событий.

– Буду, – буркнул мой друг себе под нос. – Как появится что доложить, сразу и доложу.

Послание Лестрейда было более содержательным. Полицейские на рассвете ворвались в Кресент-лодж и не обнаружили там никого, кроме мертвого негра, которого, судя по всему, «разорвал какой-то хищник». Элис обеспечили полицейскую защиту, а доктор Карсуэл исчез.

Холмс молча прочитал оба сообщения, а потом передал их мне.

– Этот разорванный хищником, вне всякого сомнения, Джосайя Бартон, – заметил я.

Холмс кивнул.

– Заслуженный конец для того, кто наживался и получал удовольствие, мучая животных. В мире и так достаточно варварства, незачем умножать его на потеху ущербным представителям человеческого рода.

На миг перед глазами у меня встала арена, залитая крысиной кровью.

– Впрочем, вряд ли его смерть стала для баронессы тяжкой утратой, – продолжал Холмс. – Она в нем больше не нуждалась. Все, что от него требовалось, – предоставлять полигон для изучения новой породы крыс, которые с каждым поколением становились все крупнее и свирепее. Но исследования завершены, и теперь самый опасный человек – Карсуэл. Это он обладает обширными познаниями о свойствах чумной бациллы, которой и будут заражены крысы перед тем, как их выпустят на свободу.

– И сколько там этих тварей?

– Не знаю. Наверняка среди них гигантская матка, та, которую вы видели на «Матильде Бригс». Очевидно, через несколько дней она принесет свое чудовищное потомство. У обычной крысы, как правило, рождается пять-шесть детенышей, но с этим видом все может быть иначе. А уже через несколько дней после рождения они будут готовы разбежаться по улицам Лондона, неся в себе смерть.

– А сейчас они находятся на том складе, где укрылась баронесса?

– Будем надеяться, что так.

– Вы вот предлагали пообедать, но этот разговор совсем лишил меня аппетита, – пожаловался я уныло. Сердце сжималось от тяжких предчувствий.

Холмс усмехнулся:

– Пустое, друг мой. До дверей «Марцини» я вас как-нибудь дотащу, а там, как только вы унюхаете их восхитительные спагетти по-болонски, голод вернется с удвоенной силой. Уж вы мне поверьте.

Я, как всегда, поверил Холмсу, хотя в мозгу моем по-прежнему теснились мрачные предчувствия. Впрочем, едва мы уселись в ресторане за столик и предварили трапезу бокалом шерри, настроение у меня поднялось, как и предсказывал мой друг. Холмс же приходил в себя прямо на глазах. Следы перенапряжения и темные круги под глазами почти исчезли, он непринужденно и оживленно болтал на самые разные темы, ни разу не упомянув о страшном деле, расследованием которого мы занимались.

Под конец обеда, по ходу которого мы выпили полбутылки кьянти, я почувствовал прилив бодрости, но тут мне пришло в голову, что жизнерадостное настроение Холмса, скорее всего, искусно разыграно им, причем разыграно ради меня. Он пытался поднять мой дух, чтобы отвлечь от мыслей о той безнадежной задаче, которая стояла перед нами, – и почти преуспел. Когда официант принес нам кофе, я улыбнулся и похлопал Холмса по руке.

– Как замечательно, что вы опять стали самим собой, – произнес я от всей души.

Мой друг закурил сигарету и улыбнулся в ответ.

– Я и сам рад, что вернулся. – А потом лицо его вдруг посерьезнело, и он заглянул мне в глаза: – Положение тяжелое, Уотсон. Тяжелее некуда. Но мы прорвемся, не сомневайтесь. Сумеем выкарабкаться. А что нам еще остается?

Отобедав, мы сели в кэб и доехали до Сити-роуд в районе Мургейта, где располагался Реестр компаний. То был один из мрачных районов Лондона, где и экипажи, и пешеходы попадались нечасто, а на улицах царило странное уныние. Войдя в обшарпанную контору, мы запросили сведения о фирмах, которые обанкротились за последние двадцать лет. Бодрый, против ожидания, молодой клерк отвел нас в мрачную комнатушку и снял с провисшей полки огромную конторскую книгу. Сдув пыль, клерк водрузил ее на стол у полуслепого окошка – за исключением слабосильного одинокого газового рожка, оно было единственным источником света.

– Здесь отчеты с тысяча восемьсот пятидесятого по пятьдесят девятый год, – произнес клерк негромко, будто мы находились в церкви или ином святилище. – Материалы за другие годы – в следующих томах на той же полке. – Он указал пальцем. – Попрошу по окончании работы аккуратно поставить их на место. Удачной охоты, джентльмены.

Сверкнув механической улыбкой, он оставил нас наедине.

Мы подтащили к столу пару колченогих стульев, приготовившись к поискам.

– Запомните, – сказал Холмс, – нужно искать фирму, чье название либо начинается на «ел», либо сокращается до такой аббревиатуры. Две пары глаз лучше одной, Уотсон, особенно в этаком полумраке. Так что все тома будем просматривать вместе. Вряд ли это займет так уж много времени.

Он раскрыл первую книгу и застонал. Всмотревшись в убористый почерк на первой странице, я понял причину его отчаяния. Список был составлен не в алфавитном, а в хронологическом порядке – по датам, когда фирмы прекратили свою деятельность. Сократить поиски не удастся. Холмс поставил указательный палец на верхнюю строку первой страницы и медленно повел его вниз: «Новая молодость вашей обуви» Пейджа; «Каретная компания Тейлора»; «Эмброз из Хаундсдитча, поставщик медикаментов»; «Королевская пуговица»; «Фруктовые соли Сэквилла»; «Джеркинс, производитель короткоствольного и длинноствольного оружия». Так список и тянулся. Все названия были выведены одинаковым крючковатым почерком.

– Мы тут ослепнем, прежде чем что-то найдем, – проворчал я.

– Nil desperandum[9], Уотсон, – откликнулся мой друг, победоносным жестом переворачивая страницу.

За ней обнаружилась следующая, очень похожая: «Шинная мастерская Конноли»; «Мыловарня Баррингтона»; «Колдикот, поставщик пеньки и джута»; «Ислингтонская керамика Харви». Названий были сотни – список фирм, которые по тем или иным причинам оказались на обочине широкого пути успеха и извлечения прибыли, – но нигде нам не попадались заветные буквы «е» и «эль». Через час мы покончили с первым томом и перешли ко второму. Почерк переменился, и, на наше счастье, клерк писал названия фирм с заглавной буквы. Это нам помогло, мы несколько приноровились и стали читать быстрее, так что минут через сорок добрались до семидесятых годов.

И двинулись дальше, строка за строкой, страница за страницей. Почерк сменялся примерно каждые семь лет, список жертв становился все разнообразнее; однако среди них не было ни одной фирмы с необходимыми нам «е» и «эль». Через три часа мы подобрались к концу последнего тома; тяжело вздохнув, я перевернул последнюю страницу. Дневной свет почти полностью угас, и мы продолжали поиск при тусклом неверном свете газового рожка. Примерно на середине страницы список обрывался – последней в нем стояла «Компания по производству матрасов Бенсона (Клэпем)».

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку стула.

– Видимо, мы что-то перепутали. Либо «е» и «эль» не часть аббревиатуры, либо склад у них находится не у канала и не у пристани.

Холмс не ответил. Будто загипнотизированный, он смотрел на пламя газового рожка.

– Тот факт, что буквы были выведены краской на кирпичной стене, вроде как поддерживает эту гипотезу. Все дело в том, что нам не хватает какого-то звена, – произнес он негромко. – Единственного звена. Причем оно где-то совсем рядом.

– Может, оттолкнемся от хищной птицы? – предложил я. – Что это была за птица? Ястреб, орел, может, сокол?

Холмс покачал головой.

– Картинка была расплывчатой, один только силуэт. Однако постойте… – Голос его внезапно зазвенел от волнения. – Конечно же, это был орел!

– Откуда такая уверенность?

– Потому что истина была у меня перед глазами, а я смотрел и не видел! Орел. Ну разумеется! Две последних буквы слова – «е» и «эль». Мы ищем фирму, в названии которой есть слово «орел». Господи, Уотсон, какой же я идиот. Почему я вбил себе в голову, что «е» и «эль» – это первые буквы названия? А на деле они последние!

Я посмотрел на стопку томов.

– Значит, все сначала?

– Все сначала.

По счастью, на сей раз поиск не затянулся. Мы решили пойти в обратном направлении и начали с самого последнего тома. Склад наш обнаружился в 1876 году.

– Вот оно, дружище, вот оно! – победоносно воскликнул Холмс. Он провел длинным указательным пальцем по строчке: «Типографская компания „Орел“, причал Соломона, Соломон-роуд, Дептфорд».

– Это неподалеку от Ротерхита, рядом с Дептфорд-Рич.

– Прямо на Темзе, в нескольких милях от причала Христофора. – Холмс отрывисто засмеялся. – Ха! Ума нашей противнице не занимать. Она, считайте, перебралась в дом по соседству, тогда как полиция ищет ее по всей стране, даже и не заподозрив, что она могла остаться поблизости.

Тут открылась дверь и вошел молодой клерк. Негромко кашлянул, привлекая наше внимание.

– Боюсь, джентльмены, что вынужден попросить вас на выход. Мы закрываемся.

– Разумеется! – сказал я, вставая.

– Надеюсь, вы нашли всю необходимую информацию.

– Нашли, – подтвердил Холмс, театральным жестом возвращая книгу на полку. – Да, безусловно, нашли.

Глава семнадцатая

Бейкер-стрит, 221-b

Я был уверен, что друг мой направится прямо в Скотленд-Ярд – сообщить новые сведения касательно баронессы, но я, видимо, забыл, что от Холмса можно ожидать только неожиданного. Тем не менее даже я, с моей давней привычкой к сюрпризам, изумился, когда, остановив кэб, Холмс четко и звонко сообщил кэбмену адрес:

– Бейкер-стрит, двести двадцать один «бэ», и давайте-ка поживее!

– Вы с ума сошли? – воскликнул я. – Уж куда-куда, а туда нам точно не надо!

– Знаете, Уотсон, я устал от бродячей жизни, и носить чужую одежду мне тоже надоело. Потянуло к домашнему очагу.

– А если возле этого самого очага вас пристрелят? И меня за компанию.

– Не исключено, – согласился он с самоуверенностью, которая привела меня в ярость. – Однако мне представляется, что вы слишком драматизируете ситуацию. Баронесса, видимо, убедилась, что дома меня нет – что я не решаюсь вернуться домой именно в силу названной вами причины, – и, скорее всего, отозвала большинство, а может, и всех своих громил, которые держали дом под наблюдением. В любом случае я намерен сыграть с ней в ее же собственную игру. Уж если где наша темная леди меня не ждет, так это на Бейкер-стрит, а значит, там-то мне самое место. Словом, дома безопаснее всего.

– Вы меня не убедили.

– Что же, дабы умерить ваши страхи и обеспечить нашу неприкосновенность, не станем заходить в дом открыто.

Холмс велел кэбмену высадить нас на углу Бейкер-стрит и Мэрилебоун-роуд. Мы шагнули на запруженный пешеходами тротуар, и Холмс шепнул мне на ухо:

– А теперь, Уотсон, ступайте пешком к нашему дому. Идите как можно беспечнее. Никакой скрытности: посвистывайте, помахивайте тростью – и все в том же роде. Постарайтесь привлечь к себе внимание. А я пойду следом и погляжу, не окажется ли вокруг подозрительных личностей, которых заинтересует ваша персона. А потом, если все в порядке, я скоро вас догоню. – С этими словами он подтолкнул меня вперед, а сам смешался с толпой прохожих и исчез из виду.

Я сделал так, как мне было сказано. Я шел, насвистывая мотив из «Иоланты», помахивая тростью и поглядывая по сторонам с беспечной улыбкой. При этом я пристально вглядывался в лица всех прохожих. Ни одно из них не показалось мне подозрительным или опасным. Да и ко мне никто не проявил особого интереса. Возможно, подумалось мне, я переоценил опасность нашего возвращения на Бейкер-стрит, а Холмс затеял эту шараду, чтобы наглядно продемонстрировать этот факт.

Я подошел к дому номер 221-b, и на душе у меня потеплело, когда я коснулся рукой молотка у знакомой двери. Да, тепло было признаком сентиментальности, и все же оно согрело меня и подняло мой дух. Через несколько секунд взволнованная миссис Хадсон впустила меня в дом.

– Уж как я рада вас видеть, доктор Уотсон, – запричитала она, захлопывая дверь и тем самым заглушая уличный шум. – Господи, а какие глаза-то у вас красные! – Она ласково усмехнулась. – Никогда я не привыкну к тому, как вы с мистером Холмсом исчезаете на Бог весть сколько дней, когда ведете расследование, а я сиди тут и думай, скоро ли увижу вас снова, – если вообще увижу. А уж как я надеялась, что мистер Холмс вернется вместе с вами.

– Он очень скоро вернется, – заверил я нашу домохозяйку.

– Вот и слава Богу. Тут в последнее время прямо какой-то цирк. От посетителей отбою нет. То полиция, то брат мистера Холмса, то клиенты один за другим, то какие-то странные типы, которые не хотели сказать, зачем пришли, – и всем им нужен мистер Холмс.

– Не надо больше волноваться. Мы вернулись.

– Да, вернулись, – подтвердил голос с верхней площадки лестницы.

Мы с миссис Хадсон разом обернулись: там, прямо перед нами, частично скрытый в тени, стоял Шерлок Холмс. Потом он спустился к нам – на лице улыбка от уха до уха.

– Ох, уж вечно вы с вашими выкрутасами, мистер Холмс. Да как же вы туда попали?

– Через черный ход. – В глазах Холмса блеснул озорной огонек.

– У нас нет черного хода, – заметила наша домохозяйка.

– Ну, скажем так: я использовал свое умение лазать по водосточным трубам и открывать запертые окна.

– Господи, мистер Холмс. Вы там ничего не попортили?

– Ничего существенного.

Миссис Хадсон неодобрительно щелкнула языком, однако на лице ее играла счастливая улыбка.

– Оно, надо думать, потому, что вы опять что-то расследуете.

– Да, как обычно. А теперь, миссис Хадсон, возвращайтесь, пожалуйста, к себе, потому что к нам в любой момент может явиться довольно неприятный посетитель – и мы с Уотсоном вынуждены будем обойтись с ним не слишком любезно. А, вот, видимо, и он.

Холмса оборвал громкий стук.

– Ступайте, ступайте, – проговорил мой друг, мягко выпроваживая миссис Хадсон в ее гостиную.

– Делайте что хотите, только фарфор мой не перебейте, – попросила она в слабой надежде и скрылась за своей дверью.

Стук повторился, отскакивая от высоких стен прихожей.

– Экий он нетерпеливый, – томно проговорил Холмс, а потом ловким, выверенным движением обернулся ко мне – ласковое выражение стремительно истаивало. – Так, Уотсон, – проговорил он хриплым шепотом, – если не ошибаюсь, к нам пожаловал Гансон, один из приспешников баронессы, и ему не терпится выяснить, почему вы здесь и где нахожусь я. Впустите его, а я спрячусь с револьвером за дверью.

Настойчивый стук раздался вновь, громче и грубее прежнего.

Я кивнул в знак того, что понял, и крикнул нашему нетерпеливому посетителю:

– Входите!

Холмс проскользнул в угол и распластался у стены, а я отворил дверь. Передо мной стоял высокий светловолосый здоровяк в моряцкой одежде. Я его уже видел. Это был тот самый матрос с причала Христофора.

– Здравствуйте, доктор Уотсон, – произнес он с холодным высокомерием. Голубые глаза смотрели на меня не мигая.

– Что вам угодно?

– Для начала мне угодно войти.

– С какой целью?

– Я не собираюсь ничего обсуждать через порог, – рявкнул он, выхватывая из-за пояса пистолет и приставляя его к моему животу. – Как, пройдем?

Я шагнул в сторону, пропуская его в дом. Он захлопнул за собой дверь и прислонился к ней. В тот же миг Холмс шагнул ближе и приставил револьвер к голове негодяя.

– Бросьте пистолет, и попрошу без лишних движений. Спусковой крючок у меня чувствительный, да и сам я сегодня на взводе.

Негодяй без лишних слов разжал пальцы.

– А теперь ступайте вслед за Уотсоном в нашу гостиную, и там поболтаем, как вы и просили – только на моих, не на ваших условиях.

Очень было приятно вернуться в нашу гостиную. После жутких событий последних сорока восьми часов обтерханная, но уютная комнатка показалась мне королевским дворцом. Причем впечатление было такое, будто мы ее и не покидали. Все на своих местах, и даже в камине тихо потрескивает огонь.

Холмс толкнул нашего пленника за порог и приказал сесть у огня, сам же он остался стоять.

– Мне нужно знать ответы на некоторые крайне важные вопросы, Гансон. Где находится ваша хозяйка, баронесса Дюбейк? И где гигантская крыса?

– Вы действительно думаете, что я прямо так вам все и выложу? – невыразительно откликнулся наш пленник. Голос его звучал будто голос какого-то автомата.

– Мне почему-то кажется, что нам удастся вас переубедить, – ответил Холмс, наводя на него револьвер.

Пленник безрадостно рассмеялся.

– Хотите – стреляйте. Если посмеете.

Я заметил во взгляде Холмса проблеск неуверенности. Я знал, что он не сможет, не станет хладнокровно стрелять в человека – ни чтобы убить, ни чтобы даже ранить. Это противоречило его нравственным принципам, в какой бы отчаянной ситуации мы ни находились.

– Не скажете добровольно, придется прибегнуть к иным средствам. Например, к гипнозу.

При этих словах нахальную улыбку будто стерло с физиономии Гансона. Он заерзал в кресле.

– Да что вы понимаете в гипнозе? – проговорил он, пытаясь придать словам издевательский оттенок.

– Достаточно.

– Тогда вам должно быть известно, что загипнотизированный никогда не откроет вам того, чего открывать не хочет.

– Разумеется. Если не ослабить его волю наркотиками.

– Наркотиками?

– Наркотиками.

Вид у моряка сделался совсем затравленный. Кто бы мог подумать, что Холмс с такой точностью отыщет его ахиллесову пяту – гипноз. Видимо, будучи приближенным баронессы, он знал о силе гипнотического воздействия. Тут до меня вдруг дошло: расширенные зрачки и монотонная речь, а также совершенно безразличное отношение к револьверу Холмса, возможно, свидетельствуют о том, что он уже находится под гипнотическим воздействием и в голову ему вложен приказ не сотрудничать с врагом. Я сразу же понял, что догадка моя верна. Гансон, собственно, был марионеткой в руках баронессы, она управляла им на расстоянии, точно автоматом.

– Не думаете же вы, что я поддамся на ваш шантаж? – рявкнул моряк с неожиданной, но явно напускной бравадой, я же заметил, что из-под его бакенбард по щекам побежали струйки пота. Ему было страшно.

Холмс равнодушно пожал плечами и передал револьвер мне.

– Присмотрите за нашим гостем, Уотсон, а я сделаю необходимые приготовления к «шантажу».

Он шагнул к столику с химикалиями, сбросил сюртук и склонился над батареей пузырьков, каждый из которых был снабжен ярлычком с надписью, сделанной его собственным четким почерком. На лице его читалась крайняя сосредоточенность.

– Концентрацию возьмем побольше, – пробормотал он себе под нос, доставая шприц для подкожных инъекций. – Это ускорит развитие событий и быстро сломит нежелание нашего друга откровенничать с нами.

Взяв пузырек с кокаином, он поднял повыше шприц – тонкая игла поблескивала в газовом свете – и встретился взглядом с нашим пленником.

– Как видите, это не просто шантаж. Скоро мы вытянем из вас всю правду.

При виде шприца моряк в отчаянии застонал, вцепившись в подлокотники кресла. А потом, без всякого предупреждения, вскочил, отбросив кресло назад. Глаза расширились от ужаса, будто у загнанного в ловушку животного.

– Осторожнее, Уотсон, – предупредил Холмс, ставя пузырек на стол и делая шаг вперед.

Будто в пьяном угаре, моряк отскочил к камину, а потом развернулся к нам лицом. Глядя на нас застывшими, немигающими глазами, он заговорил:

– Вы ничего не узнаете. От меня вы ничего не узнаете. – С этими словами он сунул руку в карман бушлата.

Мне показалось, что он сейчас выхватит спрятанное оружие, поэтому я выстрелил – пуля попала ему в плечо. На грубой ткани бушлата расплылось красное пятно, указывая на пулевое отверстие. Вскрикнув от боли, Гансон пошатнулся и взмахнул левой рукой, чтобы восстановить равновесие. Рука его задела каминную полку, с которой посыпались листы бумаги и мелкие предметы. В правой руке моряка оказалось не оружие, а белая таблетка. Метнув победоносный взгляд в мою сторону, он бросил ее в рот.

– Остановите его! – вскричал Холмс.

Он кинулся к пленнику и резким захватом, как в регби, повалил его на ковер. Потянулся к челюсти, раскрыл рот, лихорадочно пытаясь извлечь таблетку, но опоздал. Крупное тело Гансона уже билось в предсмертных конвульсиях. Через минуту он затих, жизнь покинула его.

Холмс в ярости вскрикнул и поднялся с пола. Лицо его побелело от гнева – он злился на самого себя.

– Я должен был это заподозрить заранее!

– Он покончил с собой? – спросил я. Растерянность и непонимание окончательно спутали мои мысли.

Вместо ответа Холмс встал на колени рядом с телом и вытащил из кармана бушлата еще одну таблетку. Потом протянул мне ее на ладони для осмотра.

– На крайний случай, – сказал он голосом, исполненным чувства. – А с виду совсем безобидная, верно? Скорее всего, это цианистый калий. Вот какова власть этой женщины.

– Вы хотите сказать, страх перед ней так велик, что он предпочел умереть, только бы не раскрыть ее тайну?

– Страх вызван искусственным путем. Эту мысль внедрили ему в голову.

– Посредством гипноза?

– Да.

Холмса прервал частый отрывистый стук в дверь, а потом – приглушенный горестный вопль, который издала наша домохозяйка: ее, видимо, всполошил звук выстрела.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, вы целы? Что у вас, Господи прости, происходит?

Друг мой подошел к двери и, не открывая ее, ответил:

– Вам не о чем тревожиться, миссис Хадсон. Мы с Уотсоном просто проводим небольшой эксперимент.

– Эксперимент! – Волнение в голосе сменилось негодованием. – Я же слышала выстрел! Могли бы сказать заранее!

– Мы просим прощения. И рады сообщить, что эксперимент успешно завершился.

– Очень надеюсь, что вы уберете за собой, – ответствовала миссис Хадсон, а потом я услышал на лестнице звук ее удаляющихся шагов – она шествовала в свои покои.

Холмс смущенно улыбнулся, однако потом взгляд его упал на мертвое тело на ковре перед камином, и лицо потемнело.

– Из-за моей нерасторопности мы упустили великолепную возможность не только подтвердить свои догадки касательно местонахождения баронессы и выведенного ею мерзкого создания, но и узнать побольше о ее планах.

– Вам не в чем себя винить. Мы стали свидетелями удивительной силы страха и гипнотического воздействия. Полагаю, в анналах преступлений такого еще нет.

Холмс кивнул:

– Кажется, нет. Но я должен был предвидеть подобное развитие событий. Я же на себе испытал невероятное могущество этой женщины. Мог бы получше оценить мощь ее гипнотического воздействия. – Он тяжело вздохнул и потер висок длинными тонкими пальцами. Казалось, он пытается прояснить мысли, стереть угрызения совести, забыть об упущенных возможностях. – Остается надеяться, говоря словами Теннисона, что «мы в скорби мудрость обретаем».

– И что дальше?

Холмс взглянул на труп.

– С похоронами придется повременить. Сейчас у нас есть дела поважнее.

– Согласен, но не оставлять же его здесь. А если миссис Хадсон войдет?

Холмс неуверенно усмехнулся.

– Да уж. Нам в любом случае придется поискать другое пристанище. Так что он пока может полежать в моей спальне. Уж мне-то она нынче ночью точно не понадобится. Ладно, давайте «оттащим подальше потроха».

Мы перенесли труп в спальню Холмса, после чего я налил нам по бокалу бренди. Выпили мы его быстро и в молчании.

– А теперь составим план на вечер, – проговорил наконец Холмс. – Я должен убедиться, что мы взяли верный след и что наш противник действительно расположился в пустующем помещении типографской компании «Орел». Так что придется посетить Ротерхит.

– Одному вам нельзя. Слишком опасно, да и времени у нас мало.

– Я рад, что вы это предложили, Уотсон. Лишняя пара глаз и второй пистолет не помешают. Конечно, пойдем вместе. Я не стал сам вам этого предлагать, потому что затея обещает быть чрезвычайно опасной, а вы и так уже столько раз рисковали жизнью по ходу этого расследования. Однако, говоря по правде, ваша помощь сегодня вечером может оказаться неоценимой.

– А я не о себе говорил. Вы должны поставить в известность Лестрейда. Он отрядит своих людей, чтобы они окружили их логово. Вдвоем же мы слишком уязвимы.

– А если я ошибся и мы никого не обнаружим на этой фабрике?

Я покачал головой.

– Но вы сам-то не верите, что могли ошибиться?

Холмс чуть помедлил, однако я слишком хорошо его знал, чтобы сомневаться в ответе.

– Разумеется, не верите, – продолжал я торопливо. – Сейчас не время для схватки один на один, Холмс. А если вас снова возьмут в плен, а если убьют? Что тогда? Нужно задействовать официальную полицию. Вы же обещали держать инспектора в курсе всех новостей.

Холмс покачал головой.

– Я ничего не обещал. Я просто кивнул, когда Лестрейд озвучил свою просьбу – или приказ.

Его ребячливый ответ вызвал у меня приступ гнева:

– Сейчас не до копания в словах, Холмс. Я понимаю, вы хотите действовать самостоятельно, но дело слишком серьезное, и слишком многое поставлено на кон, сейчас не до ваших капризов.

– Уотсон, вы просто не понимаете, что сейчас главное – скрытность. Если к дому явится толпа констеблей, воспоследуют хаос и сумятица – и за этой дымовой завесой наша главная противница обязательно сбежит. Один лазутчик – или два, если вы согласитесь, – могут достичь куда большего. Скрытность и осмотрительность – вот залог успеха, а не грубая сила, помноженная на невежество.

Я понимал разумность доводов Холмса, но мне было совершенно ясно, что, собираясь действовать в одиночестве, он идет на огромный риск. Я осторожно объяснил ему это, указав на опасность того, что баронесса, возможно, еще имеет над ним некую гипнотическую власть, которая усилится при сближении в пространстве. Я понял, что этот довод произвел впечатление. Сам Холмс об этом явно не подумал. Он прикрыл глаза, опустил подбородок на грудь и минут пять пребывал в глубокой задумчивости. Потом наконец встал, дошел до окна, выглянул на улицу. А затем посмотрел на карманные часы.

– Холмс? – окликнул его я.

Он бросил на меня резкий взгляд, будто успел забыть о моем присутствии.

– Некоторые ваши соображения, Уотсон, безусловно, очень ценны, – заметил он, не повышая тона, – но я все-таки глубоко убежден, что пока не нужно подключать полицию. И все же… – Он вытянул руку, останавливая мою попытку перебить его. – И все же, мне представляется, тут будет нелишним компромисс.

– Компромисс? Что вы имеете в виду?

– Вот что: в Ротерхит я поеду один, а вы останетесь здесь, однако в оговоренное время свяжетесь с Лестрейдом. Вы расскажете ему все, от начала до конца, отойдете на безопасное расстояние, пока он не перестанет изрыгать пламя, а потом сопроводите его и его войско констеблей на причал Соломона в Ротерхите.

– Я по-прежнему считаю, что одному вам идти нельзя. Слишком опасно.

– Опасность – часть моего ремесла, – резко парировал Холмс. – Ну как, устраивает вас такой компромисс?

– Да уж, похоже, выбора у меня нет.

Холмс приподнял бровь:

– Похоже?

Поколебавшись, я кивнул:

– Хорошо.

– Вот и умница, – похвалил мой друг, хлопнув меня по плечу. – Я знал, что смогу на вас положиться. Ну, время к восьми. Мне нужно переодеться и доехать до Ротерхита, то есть в цеху типографской компании «Орел» я окажусь вскоре после девяти. Свяжитесь с Лестрейдом около десяти – тогда у меня будет пара часов до вашего прибытия вместе с подкреплением.

– Не подведу.

– Спасибо.

Через десять минут я пожимал руку Холмса – он стоял в дверях нашей гостиной, готовый к отбытию.

– Только заклинаю, будьте сегодня особенно осторожны, – попросил я, крепче стискивая его ладонь.

Он кивнул.

– Буду. Буду.

На лице его промелькнула хмурая улыбка, а потом он исчез.

Я вернулся в кресло у камина, и меня объяло чувство всепоглощающей тоски. В дальнем уголке мозга зашевелилась мысль: напрасно я отпустил Холмса в эту опасную экспедицию, согласиться на компромисс было с моей стороны глупостью и слабостью. Я завел часы, глянул на них. Четверть девятого. Может, плюнуть на все слова Холмса, сесть в кэб и отправиться прямиком в Скотленд-Ярд? Побуждение было едва преодолимым, но я знал, что не поддамся ему. Я дал Холмсу слово, а за все годы нашей дружбы я еще ни разу не нарушил обещания. И не время сейчас начинать.

Я попытался отвлечься – полистал роман, но слова стояли перед глазами, отказываясь складываться во что-то осмысленное. Мысли мои то и дело возвращались к баронессе и к гигантской крысе. Все попытки возвести стену и огородить мозг от этих безрадостных мыслей заканчивались тем, что стена рушилась. Я в раздражении отбросил книгу. Рука потянулась к графину, но я тут же ее отдернул. Сегодня мне как никогда понадобится ясная голова.

Я принялся расхаживать по комнате, время от времени выглядывая в окно. На Бейкер-стрит зажглись фонари, лужицы неяркого янтарного света растеклись по тротуарам. Я еще раз посмотрел на часы. Стрелка едва переползла за половину девятого. Возникло искушение их потрясти – а вдруг остановились? – однако тут я заметил, как секундная стрелка неустанно движется по кругу. Итак, Холмс ушел всего каких-то четверть часа назад!

Я снова сел – нервы так и трепетали – и стал ждать.

Через некоторое время усталость все-таки взяла свое, да и тепло от камина оказало ей содействие: я задремал. К реальности и к полной ясности мыслей меня вернул внезапно раздавшийся за дверью стук тяжелых шагов – кто-то стремительно поднимался по ступеням. Я едва успел встать, как дверь распахнулась и вошел Майкрофт Холмс. Лицо его было красным и мокрым от пота, грудь вздымалась как кузнечные мехи. В левой руке он сжимал газету. Лишь через несколько секунд он отдышался и смог заговорить.

– Где он? – воскликнул Майкрофт, бухнувшись в ближайшее кресло. – Господи, Твоя воля, где?

Глава восемнадцатая

Логово врага

Майкрофт Холмс устремил на меня взгляд проницательных голубоватых глаз.

– Ну же, Уотсон, я задал вам очень простой вопрос, – проговорил он ворчливо, все еще отдуваясь.

– Отправился на поиски баронессы, – ответил я напрямую, тем не менее все еще не понимая, чт́о открыть, а чт́о сохранить в тайне.

Майкрофт гневно вытаращил глаза.

– Я знал! Я так и знал! Мой братец вечно играет по одним правилам – своим собственным. Я же просил его сообщать обо всех новостях, связанных с этим делом. – Он в отчаянии воздел руки. – И что? Ничего он мне не сообщил. А вместо этого отправился неизвестно куда, рискуя жизнью и ставя под удар всю страну, – и все лишь потому, что он закоренелый индивидуалист.

– Он хотел как лучше.

– Ну еще бы! Как лучше для него. Знаете, Уотсон, вы тоже в этом виноваты. Вы его ближайший друг. Вы могли его переупрямить, убедить в его неправоте…

– Я, честное слово, пытался… – начал я смущенно.

Никогда еще не видел Майкрофта в состоянии подобной ажитации. Обычно-то он был уравновешенным, собранным человеком, источавшим спокойную уверенность в себе, сейчас же было видно, как он потрясен и растерян.

Несколько секунд он не спускал с меня пристального взгляда; потом черты его смягчились, к нему, по крайней мере частично, вернулось прежнее самообладание.

– Ну конечно же пытались, Уотсон. Примите мои извинения. Уж кто-кто, а я должен знать: если Шерлоку что взбрело в голову, его не переупрямит и всемогущий Иегова. И я совершенно уверен: сам-то он считает, что действует во всеобщих интересах. Я всего лишь сожалею о том, что он не сообщил мне о последних событиях. Вместо этого я вынужден узнавать от одного из наших агентов, что «мистер Холмс вернулся домой». Дело в том, что у нас есть новость. – Он протянул мне газету, которую с самого прихода так и сжимал в руке. – Она вышла на связь.

При этих словах я похолодел, в сердце заполз липкий, мучительный страх.

– Можно взглянуть?

Майкрофт развернул газету и протянул ее мне.

– В середине колонки объявлений, за подписью Крысолова, – сказал он без всяких эмоций, голос его успел вернуться к обычному тону и тембру.

Нужное объявление я отыскал почти сразу. Оно гласило:

В связи с преждевременным отбытием из-под нашего попечительства известного лица мы считаем необходимым приступить к действиям раньше, чем предполагали. Плата, в золотых слитках, должна быть готова к передаче завтра вечером. Время и место сообщим дополнительно. В целях обеспечения безопасности не предпринимать никаких действий в течение двадцати четырех часов после передачи.

Крысолов

– Она приковала нас цепью к столбу, будто медведя, Уотсон. Теперь любая попытка перечить ей приведет к катастрофе.

– То есть вы все-таки решили платить?

Майкрофт провел большим платком по влажному лбу.

– Я только что провел два часа на Даунинг-стрит, обсуждая ситуацию с премьер-министром и некоторыми членами кабинета. Отмахнуться от ее требований – слишком большой риск. Мы пока не сумели установить ее местонахождение, мы ничего не слышали от Шерлока. При сложившихся обстоятельствах правительство не видит иного выхода.

– Но это же чудовищно! У вас нет никаких гарантий, что, получив выкуп, баронесса откажется от мысли осуществить свою угрозу.

Майкрофт мрачно кивнул.

– Знаю. Если бы у Шерлока появилась хоть одна реальная зацепка…

– Она появилась.

– Как?!

– Он выяснил, где находится ее штаб-квартира.

– Тогда пусть великие боги попытаются ответить, почему он молчит. – Майкрофт сардонически усмехнулся и ответил сам: – Понятно почему. Собрался действовать самостоятельно.

Я кивнул.

– Но в десять часов я должен уведомить обо всем Лестрейда.

– Знаете что, доктор, расскажите-ка мне все от начала до конца.

Пока я пересказывал Майкрофту наши последние приключения, Шерлок Холмс добрался до Соломон-роуд в Ротерхите. Расплатившись с кэбменом, он сделал вид, будто направляется в паб на углу, однако просто слился с тенью у входа и стоял там, пока цоканье лошадиных копыт не затихло вдали. Только после этого он вышел на улицу и направился к своей цели.

Соломон-роуд – длинная мрачная улица в фабричном районе, вокруг ни жилых домов, ни магазинов, ни пешеходов. Стояла темная ночь, бледная луна изнывала в темнице тяжелых туч с рваными краями, в воздухе висела завеса мороси.

Через пять минут Холмс оказался рядом с типографской компанией «Орел» – ее окружал высокий деревянный забор, увенчанный спиралью из колючей проволоки. Забор был увешан объявлениями – рекламой всевозможной продукции, в центральной части находились крепкие глухие железные ворота, над которыми красовалась вывеска с названием фирмы, выведенным причудливой вязью. Холмс вытащил из кармана пальто фонарик и осмотрел замок: тот был покрыт ржавчиной. Стало ясно, что воротами не пользовались с тех пор, как типография закрылась, а это заставляло предположить существование другого входа, возможно потайного.

Холмс прошел дальше, до самого конца забора, который упирался в склад зерна, тоже окутанный тьмой. Оглянулся, окинул весь забор взглядом – никаких намеков на какой бы то ни было вход. Медленно, осторожно он двинулся обратно. Когда миновал ворота, внимание его привлек тротуар, блестевший под мелким дождем. В сточной канаве скопилась грязь, образовав мягкий спуск с проезжей части на тротуар. В одном месте, под прямым углом к тротуару, в грязи отпечатались две узкие колеи, разделенные промежутком примерно в пять футов. Холмс позволил себе улыбнуться. То были следы колес экипажа, и они, судя по всему, вели к забору. Хотя предположение, будто экипаж может преодолеть глухой деревянный барьер, выглядело совершенно неправдоподобным, Холмс пришел к выводу, что следы эти что-нибудь да значат.

Он вновь вытащил фонарик и осмотрел забор. На вид тот был вполне обыкновенным и безобидным, однако когда Холмс оперся на него всем весом, грубые доски чуть дрогнули и подались. Холмс посветил фонариком вдоль забора, луч упал на рекламу «Омолаживающего элексира Хорнунга». Холмс тут же заметил, что этот плакат куда новее остальных. Он не был заляпан грязью, типографская краска не выцвела. Его стоило осмотреть внимательнее. Однако висел плакат немного выше человеческого роста, добраться до него было непросто. Холмс огляделся и заметил деревянный ящик на другой стороне дороги. Подобрал его, приставил его к забору. Ящик добавил ему примерно два фута росту. Теперь глаза его оказались почти на уровне плаката. Даже без помощи фонарика он рассмотрел, что в уголке плаката расположена дверца, примерно шесть на шесть дюймов, достаточно большая, чтобы просунуть руку. Ее края и крошечные петли были ловко замаскированы узором на плакате.

Холмс осторожно нажал, дверца распахнулась. Он заглянул внутрь. Там царила тьма, он с трудом разглядел очертания большой кирпичной постройки с белой надписью «Типографская компания „Орел“». Холмс не без удовольствия отметил, что эту самую надпись он и увидел под гипнозом. Он позволил себе улыбнуться, но улыбка тут же погасла, когда он сообразил, что здание погружено в молчание и мрак. Разумеется, баронесса могла перенести свою штаб-квартиру в какое-то другое место. В любом случае нужно было разбираться дальше.

Холмс просунул в отверстие руку и вскоре обнаружил то, что и ожидал обнаружить. Он нащупал две металлические цепочки и систему подъемных блоков. Через несколько минут он определил, которая из цепочек имеет слабину, и стал тянуть за нее. Часть забора медленно подалась и раздвинулась, будто створки ворот. Холмс перестал тянуть, когда образовалась небольшая щель – достаточная, чтобы проникнуть на территорию. Оказавшись внутри, он заколебался. Оставить тайный проход приоткрытым, чтобы при необходимости облегчить себе отступление, а также предоставить Лестрейду и его подручным свидетельство, как именно он проник в эту крепость? Но щель может заметить кто-то из охранников баронессы, и тогда противник будет упрежден, что в стан его проник лазутчик. Это значительно сократит шансы на успех. Взвесив все, Холмс решил закрыть ворота.

Он пошел на риск и не выключил фонарика, чтобы осветить себе путь к главному зданию. Фонарик помогал пробираться через пустырь, заросший сорняками, заваленный барабанами из-под рулонов типографской бумаги и прочим мусором. Он заметил на боковой стене здания пожарную лестницу, которая вела на крышу. Без колебаний полез по ней и, подтянувшись, оказался на плоской кровле. Отсюда открывался прекрасный вид. За зданием виднелся изгиб Темзы, и тут же, совсем рядом, стояло у причала судно. Холмс лег, свесив голову с края крыши, чтобы получше рассмотреть это судно. У него не осталось почти никаких сомнений, что перед ним «Матильда Бригс», хотя название на борту стояло другое. Не без труда он разобрал свежевыведенные буквы: «Цыганская душа». На борту горело несколько фонарей, но никаких признаков жизни не наблюдалось.

Холмс отодвинулся от края, осмотрел крышу. В центре нее находился приподнятый над общим уровнем ход, через который, очевидно, можно было попасть в здание. Обследовав дверь, Холмс убедился, что она, как он и полагал, заперта. Однако древесина была трухлявой и отсыревшей и после двух ударов башмаком по замку раскололась; дверь удалось открыть.

Холмс подождал – сердце стучало от возбуждения, – он должен был убедиться, что шум не привлек ничьего внимания. А потом, вытащив пистолет из кармана пальто, Шерлок Холмс начал спускаться по шаткой лесенке в логово врага.

Глава девятнадцатая

Гигантская крыса с Суматры

Сдерживая дыхание, Шерлок Холмс соскользнул по короткой деревянной лесенке и ловко приземлился на шаткой металлической галерее, не слишком надежно прикрепленной к стенам фабрики: галерея шла по периметру главного помещения примерно в двадцати пяти футах над землей. В углу, справа от Холмса, виднелась узкая лестница, которая вела на первый этаж.

Перевесившись через перила, Холмс увидел прямо под собой огромный заржавевший паровой двигатель – когда-то именно он приводил в движение огромные печатные станки. Станков уже не было, лишь темные отметины на каменном полу указывали, где они раньше стояли. Толстый шланг отходил от основания двигателя и исчезал в дальней стене – по всей видимости, он соединялся с фабричной трубой. Освещал эту темную каверну ряд электрических лампочек, привешенных на самодельных крюках к балкам, проходившим крест-накрест чуть пониже галереи. В тени, у входной двери, тихо урчал небольшой генератор. Если не считать электрического освещения, выглядело помещение полуразрушенным и заброшенным. Однако внимание Шерлока Холмса сразу же приковал большой прямоугольный предмет в самом центре бывшего цеха. Сердце забилось сильнее. Он уже видел этот предмет. То была большая, футов шесть в высоту и восемь в длину, клетка, накрытая куском парусины, явно чтобы утаить содержимое. Однако Холмс знал с безжалостной точностью, чт́о находится под неприметным куском грубой ткани – крыса, гигантская крыса с острова Суматра.

Итак, свершилось. Выходит, он не ошибся в своих выводах. Искусственно выведенная тварь, чье существование ставит под угрозу тысячи жизней, да и покой во всем этом городе, находилась всего в нескольких футах от него. Так невероятно близко и все же так далеко. Клетку охраняли двое мужчин – они сидели на деревянном ящике, баюкая на коленях винтовки. Оба курили сигареты и болтали вполголоса, не обращая никакого внимания на вверенную им ценность. Холмс знал, что, прежде чем двинуться дальше, придется так или иначе разобраться с обоими. Если ему удастся беспрепятственно добраться до клетки, он всадит пулю в лоб чудовищному грызуну. Сначала нужно уничтожить крысу, а уж там разбираться со стражами.

Холмс перебрал все варианты, внимательно осмотрелся. Уже через несколько секунд в голове у него сложился план действий. Замысел его был дерзок и опасен, но все же выполним – если только судьба окажется благосклонна. В конце концов, рисковать – в том числе и собственной жизнью – рутинная часть работы сыщика-консультанта. Сбросив пальто, Холмс прокрался по галерее. Ржавая конструкция шаталась и скрипела, готовая подломиться под его весом. Каждый раз, когда металлические балки протестующе стонали, он останавливался и прижимался к стене – на случай, если звук привлечет внимание стражей; однако они, судя по всему, и понятия не имели о том, что в тени у них над головами затаился незваный гость.

Оказавшись под балкой, которая, пересекая помещение с севера на юг, проходила в одной точке футах в двенадцати над клеткой, Холмс испытал облегчение. Он снял башмаки, засунул их в карманы сюртука, перелез через перила и осторожно распластался на балке. От этого движения взметнулся столб пыли и частиц ржавчины, выпавший безмолвным дождем на пол. Холмс замер, затаив дыхание и не спуская глаз с лиц стражей, однако те по-прежнему были увлечены беседой и явно не подозревали о его присутствии.

Шириной балка была чуть меньше фута. Скорчившись, будто шимпанзе, впечатывая в дерево пальцы ног, чтобы удержать равновесие, и крепко цепляясь пальцами рук за шершавые края балки, Холмс осторожно пополз вперед, медленно и бесшумно, не отрывая глаз от стражей. На то, чтобы оказаться прямо над клеткой, у него ушло не меньше пяти минут. И тут один из стражей неожиданно встал. Раскинув руки, он шумно зевнул. И при этом запрокинул голову – рот разинут, глаза подняты к потолку. Произошло это так внезапно, что Холмс не успел отреагировать. Поздно было бросаться на балку ничком: внезапное движение наверняка привлекло бы внимание стража. Вместо этого Холмс замер, обездвижив каждый мускул, уповая на то, что сможет слиться с тенями.

Завершив зевок, страж еще раз потянулся, взъерошил волосы. Судя по реакции, он ничего не заметил. А через некоторое время сел обратно и вытащил из кармана плоскую фляжку. Щедро отхлебнув, передал ее своему товарищу. Холмс выждал несколько минут, пока оба вновь не погрузились в беседу, а потом двинулся дальше. Задержав дыхание, дабы успокоились нервы, он соскользнул с балки и повис на ней, будто акробат в цирке. Он крепко вцепился в верхний край балки, однако чувствовал, что пальцы постепенно соскальзывают с пыльной поверхности. На лицо ему посыпались хлопья ржавчины. Теперь он был уязвим как никогда: он висел в воздухе над клеткой, на верхнюю часть тела падал свет электрических ламп. Он прекрасно понимал, что представляет собой до смешного удобную мишень. Стоит одному из стражей поднять глаза – и его обнаружат. А после этого достаточно будет вскинуть к плечу винтовку и нажать на спусковой крючок. Даже самый скверный стрелок не промахнется по такой цели, на таком расстоянии. По лицу сыщика ручейками бежал пот. Он чувствовал, что тело его постепенно сковывает парализующий страх. Действовать нужно было быстро – иначе нервы не выдержат.

И тут один из стражей зашелся пронзительным хохотом, который гулким эхом заскакал по огромному цеху. Холмс понял: пора. Отпустив балку, он спрыгнул с высоты футов в шесть на крышу клетки. Хотя на ногах у него были только носки, звук падения глухо разнесся по помещению, будто далекий удар большого барабана. В тот же миг оба стража вскочили на ноги, взяв винтовки наизготовку. От их расслабленности не осталось и следа; оба подобрались и заозирались в тревоге, но было ясно, что они не могут обнаружить источник звука.

– Что за чертовщина, Джордж? – воскликнул один.

– Без понятия. А где стукнуло-то? – отозвался второй.

– Да вроде где-то там, у двери.

– Может, и так. Пошли посмотрим.

Холмс лежал ничком на клетке, и тут его подстерегала новая опасность. От удара подгнившее дерево стало проминаться и трескаться. Холмс давил на него своим телом, крышка клетки начала разламываться и в конце концов раскололась. Холмс неудержимо заскользил внутрь – его будто бы засасывало в зыбучие пески. Через несколько секунд он рухнул в клетку. Слегка оглушенный, но невредимый, он приземлился на устланный соломой пол. Рядом, в темноте, находилось что-то живое, но неподвижное. Холмс рефлекторным движением выхватил из внутреннего кармана револьвер.

Снаружи, за пределами поля его зрения, стражи заслышали шум и бросились обратно к клетке. Несколько секунд спустя тот, что был повыше, сорвал парусину. Внутрь хлынул свет. Увидев Холмса, скорчившегося в углу, будто загнанный зверь, страж расхохотался:

– Ты глянь-ка, Джордж. Эк нам привалило: еще один экспонат! – воскликнул он радостно.

А потом улыбка разом исчезла с его лица, ее сменило выражение крайнего недоумения. Лицо перекосилось от боли, глаза завращались. Придушенно вскрикнув, он схватился рукой за грудь, за то место, куда вошла выпущенная Холмсом пуля. Секунду он раскачивался как пьяный, в тускнеющих глазах отражалась смесь недоумения и недоверия, а потом рухнул на пол, винтовка с лязгом покатилась по каменным плитам.

Его товарищ упал на колени, однако вскинуть винтовку не успел – Холмс выстрелил снова. Второго противника он только задел, однако тот сдавленно застонал, крутанулся и в глубоком обмороке рухнул ничком к ногам своего приятеля.

С сильно бьющимся сердцем Холмс посмотрел в дальний угол клетки, где лежал гигантский грызун. Зрелище было отталкивающее: тучное тело, покрытое спутанной рыжеватой шерстью; пасть широко раскрыта; огромные зловещие желтые зубы торчат наружу в молчаливом оскале. Да и вообще крысу окутывало странное безмолвие; злобные красноватые глаза навыкате таращились на Холмса пустым, невидящим взглядом. Крыса не шевелилась. Мощные бока были неподвижны. Сердце в огромном теле уже не билось. Шерлок Холмс придвинулся ближе, и ему стало ясно, что гигантская крыса с острова Суматра мертва.

Глава двадцатая

Встреча на Соломон-роуд

– Как это похоже на Шерлока Холмса! А мы-то дураки, взяли да позволили ему самостоятельно заниматься этим делом!

Лицо инспектора Джайлса Лестрейда было бледным и угрюмым, глаза же горели праведным гневом.

Все мы на огромной скорости неслись по темным городским улицам, направляясь на Соломон-роуд в Ротерхите. Кэб наш был головным в длинной веренице, в которой имелось также два полицейских фургона, набитых констеблями и агентами в штатском. Помимо Лестрейда, Майкрофта и меня в нашем кэбе сидел четвертый, молодой инспектор по фамилии Лэньон. Он всю дорогу молчал, однако по лицу было совсем нетрудно прочесть его чувства.

– Я знаю, что с моим братом бывает непросто, – заметил Майкрофт виноватым голосом, – однако интересы дела для него всегда превыше всего.

– Если они совпадают с его собственными, – буркнул Лестрейд.

Напряжение последних дней давало о себе знать – куда девались его природные вежливость и почтительность. Было ясно: искать смягчающие обстоятельства, которые оправдывали бы действия Шерлока Холмса, бессмысленно. Лестрейд разбушевался, как только мы с Майкрофтом прибыли в Скотленд-Ярд и доложили ему о последних событиях, и гнев его не остывал. Я взял на себя обязанность растолковать, что именно толкнуло моего друга на партизанскую вылазку, но ответом мне стал лишь новый взрыв ярости. Голосом, который так и отскакивал от стен кабинета, Лестрейд поведал, что, по его личному мнению, «всемогущий задавака мистер Холмс» предал его и вообще поступил с ним крайне подло. Честно говоря, мне нечего было сказать в защиту своего друга. Потом Лестрейд выскочил из кабинета, чтобы собрать подчиненных и подготовиться к рейду. И с тех пор, видимо боясь сорваться, он не обращался ко мне напрямую, а когда я заговаривал с ним, упорно избегал моего взгляда. Я понял, что мудрее всего будет просто сидеть тихо в надежде, что, когда мы доберемся до цели, чувство долга все-таки умерит гнев инспектора. Глядя на Майкрофта, который сидел поджав губы и глядя в одну точку, я понял, что он решил придерживаться той же тактики.

Экипаж с головокружительной скоростью мчался по мокрым магистралям южного Лондона, и до места мы добрались быстрее, чем то, по моим понятиям, было мыслимо. Лестрейд велел кучеру остановиться, мы вышли.

Я глянул на часы. Чуть больше одиннадцати. Холмс уже два часа как проник в логово врага. Оставалось только надеяться, что все прошло успешно, что он цел и невредим.

– Лэньон, – рявкнул на коллегу Лестрейд, – прикажите остальным дожидаться моего сигнала – трех коротких свистков. Как услышат, пусть бегут с оружием наготове.

Лэньон без лишних слов бросился к переднему фургону, который стоял ярдах в шести за нами, и передал распоряжение начальника.

Как только он удалился, Лестрейд обернулся к нам:

– Что же, прогуляемся по Соломон-роуд, разнюхаем, что тут и как?

Мы с Майкрофтом что-то промычали в знак согласия и вместе с инспектором зашагали по темной и мрачной Соломон-роуд. На всем ее протяжении горели два-три фонаря, но тусклые конусы света едва рассеивали мглу возле самых столбов. Мы продвигались вперед размеренным шагом и вдруг заметили какую-то фигуру – человек стоял, прислонившись к фонарному столбу немного впереди, и вроде как курил сигарету. Красный кончик ярко выделялся в полутьме. Хотя виден нам был один лишь силуэт, сама поза и неподвижность выказывали, что настроен незнакомец вполне беспечно и совершенно не взволнован нашим приближением.

– Следите за этим типом, – прошептал Лестрейд. – Возможно, это западня.

Мы подошли поближе, и я уже начал подозревать, что догадка инспектора верна. Мне даже показалось, что незнакомец – а теперь было отчетливо видно, что это мужчина, – дожидается нас. Когда мы приблизились, он закурил новую сигарету. Спичка вспыхнула у самого лица, и я сумел его разглядеть. Средних лет, скорее даже пожилой, с седыми моржовыми усами, густыми бровями того же цвета, нездоровой кожей и острым, проницательным взглядом. Засаленная фуражка низко надвинута на лоб. Он смотрел на нас со смесью презрения и иронии.

– Вечер добрый, джентльмены, – каркнул он хрипло, поворачиваясь к нам лицом. Судя по акценту, типичный кокни.

– Добрый вечер, сэр, – настороженно откликнулся Лестрейд.

– А я тут вас поджидаю – это ежели вы пытаетесь понять, чего я торчу один-одинешенек на пустой улице.

– Поджидаете нас? – Лестрейд не смог скрыть удивления.

– Мистер Холмс мне сказал…

– Холмс! – вскричал полицейский. – Ну разумеется, без Холмса тут не обошлось. И что он вам сказал?

– А велел показать вам, как пробраться в цех. Решил, без провожатого-то вам туго придется. Вот я и есть провожатый.

Он вроде как даже поклонился.

– Где Шерлок Холмс? – спросил я.

Незнакомец задрал голову повыше и, прежде чем ответить, смерил меня взглядом.

– Хотите – обыщите меня, авось отыщете. Хотя, пожалуй, лучше не стоит. – Он засмеялся отрывистым, похожим на кашель смехом. – Вот что, господа хорошие, я тут по делу. Мне соверен уплачен, так что обещанное выполню, но только допрашивать меня не надо. С этим самым Холмсом я познакомился в «Ангеле», он меня и попросил встретить вас да проводить. Ну как, идете со мной, джентльмены?

Лестрейд обернулся к Майкрофту, на лице которого отражались сложные чувства.

– Пожалуй, стоит пойти с ним, – решил полицейский.

– Выбора у нас особого нет, – прозвучало в ответ.

– Вот оно и славно, – прокаркал незнакомец. – Тогда за дело.

С этими словами он прошаркал к забору, тяжело навалился на него плечом, подтолкнул. Часть забора качнулась в сторону, образовался проем фута в три.

– Ну вот. Ступайте. Мистер Холмс ждет там, в здании.

– Кто вы такой? – подступился к нему я. Не нравилась мне эта затея.

– Так я вам уже все сказал, – откликнулся он с ухмылкой. – Я свое дело сделал, так что добренькой вам всем ночи, джентльмены. Мистер Холмс обещал, что от меня сразу отстанет, а уж он человек слова.

– Отпустим его, – негромко проговорил Майкрофт, кладя руку Лестрейду на плечо.

– Ну, пожалуй, – решил инспектор и добавил не без сарказма: – Ради вашего разлюбезного братца.

Странный проводник уже шагал по улице, заметно прихрамывая.

– Не похож он на злодея, – заметил я, глядя, как он удаляется во тьму.

– Меня не удивит, если окажется, что это был сам Холмс в очередном маскарадном обличье, – пробормотал Лестрейд, которого по-прежнему распирал сдерживаемый гнев.

– Вряд ли, – откликнулся Майкрофт, зажигая фонарик.

Мы с полицейским последовали его примеру, а потом без лишних слов шагнули через проем в заборе и оказались во владениях типографской компании «Орел». Там стояла непроглядная тьма, тишина будто придавливала к земле. Однако ее почти сразу разорвал жалобный вой сирены, долетевший со стороны реки.

Мы зашагали по захламленному двору и вскоре добрались до главного входа на мертвую фабрику. В глубоком арочном проеме находилась большая двустворчатая дверь, украшенная названием компании. Как выяснилось, она была закрыта и заперта на засов.

– Как это Холмс ждет нас внутри, если дверь заперта? – подозрительно осведомился Лестрейд.

– Видимо, здесь есть другой вход, – заметил Майкрофт. – Возможно, боковой.

– Может, и есть, – сказал Лестрейд, – только некогда нам полночи выискивать его в потемках. Думаю, пора вызывать сюда моих людей. Полдюжины крепких констеблей быстро разнесут эту дверь в щепки. Подождите здесь, джентльмены, а я кликну подмогу.

Майкрофт кивнул, а потом предупреждающе поднял руку:

– Осмелюсь предложить, инспектор, чтобы вы воздержались от использования полицейского свистка, который сейчас нашариваете в кармане. Если в здании затаились преступники, то чем позднее мы обнаружим свое присутствие, тем лучше.

Лестрейд ничего не сказал, просто вытащил руку из кармана – она свободно повисла вдоль тела. Коротко кивнув Майкрофту, он зашагал вдоль забора обратно на Соломон-роуд за своими подчиненными.

– Господи, как же Холмс проник в это здание – если он туда все-таки проник?

– Вы не хуже моего знаете, что сметки и изобретательности ему не занимать. Проникать в расположение врага через главные ворота вообще не рекомендуется – если, конечно, за спиной у вас не стоит целый взвод дюжих констеблей. Я уверен, здесь есть боковая дверь или черный ход, а может, окно с непрочной рамой; впрочем, я бы, скорее, сделал ставку на пожарную лестницу, которую заметил, пока мы обходили здание. Полагаю, именно этот ход и предпочел мой братец.

– А нам не стоит попробовать?

Майкрофт усмехнулся.

– Вообразите, как взбесится Лестрейд, если вернется и обнаружит, что мы исчезли. Нет-нет. Придется нам воевать в составе Лестрейдовой бригады. Преуспел ли Шерлок со своей затеей – это мы скоро выясним, но в одном уверен: карабкаться в одиночестве по шаткой и ржавой пожарной лестнице не лучший выход из положения, каким бы это положение ни было.

– Да, вы совершенно правы. Но, полагаю, будет нелишне держать револьвер наготове.

– А я и держу с того самого момента, как мы вышли из кэба. Вот только не путайте меня с моим братом, Уотсон. В том, что касается умственных способностей, я готов с ним помериться, и еще неизвестно, кто победит. Но я, в отличие от него, человек созерцательный и не наделен его безрассудной храбростью. Мне не стыдно сознаться, что в данный момент я испытываю сильнейший страх.

Я глянул на своего спутника, и хотя его широкое лицо наполовину оставалось в тени, по морщинам на лбу и частому морганию я понял, что он сказал правду: ему действительно было страшно. Я так и не придумал, какими словами его подбодрить. Мы оказались в ситуации, в которой ничего нельзя было сказать наверняка. Собственно, испытывать в такой момент страх – признак развитого интеллекта.

Повисло молчание.

Впрочем, тишина длилась недолго – мы услышали топот ног констеблей. Лестрейд и Лэньон согнали в круг тусклого света дюжину молодых полицейских в форме.

– Разберитесь-ка с этой дверью, ребята, – распорядился Лестрейд.

Человек шесть вышли вперед и, образовав нечто вроде живого тарана, ринулись на дверь. С первого раза она не поддалась.

– Давай еще! – крикнул их старший, краснолицый здоровяк с сильным валлийским акцентом и сержантскими нашивками на мундире.

Констебли снова обрушились на дверь, с еще большим усердием, и на сей раз дерево затрещало и застонало в ответ.

– Пошло дело! – заявил сержант и возглавил силы атакующих.

Каждый следующий приступ оказывался все успешнее, и вот наконец, после пятого удара, раздался оглушительный треск и дверь свободно качнулась внутрь, повергнув констеблей в такое изумление, что они чуть не попадали, а сержант-валлиец рухнул-таки на пол в самом основании кучи-малы.

Лестрейд обернулся к нам с Майкрофтом:

– Вам, джентльмены, нет никакого смысла идти дальше. В конце концов, это дело полиции, так что если вы соблаговолите подождать здесь…

– Ну уж нет, Лестрейд, – воспротивился я. – Я такой же участник этого расследования, как и вы, а то и в большей степени. Так что лично я намерен идти до конца.

Майкрофт ответил в том же духе:

– Вряд ли мне нужно напоминать вам, инспектор, что я представляю здесь британское правительство. И не намерен уклоняться от выполнения своего долга.

Тут, впервые за этот вечер, напряженные черты Лестрейда внезапно смягчились, на губах промелькнула улыбка.

– Ну что же, джентльмены, посмотрим, что там.

И он картинным жестом указал на дверь.

Мы двинулись вперед, Лестрейд отдал новые распоряжения Лэньону:

– Прикройте нас сзади, ведите остальных следом. Оружие всем держать наготове. Но в ход его не пускать – только если нам будет грозить серьезная опасность.

Мы прошли через арочный проем, осторожно перешагнули обломки двери и оказались в главном помещении – просторном цеху, освещенном электрическими лампочками, которые цепью свисали с балок. Я замер на месте, когда увидел в центре цеха большую деревянную клетку. Я признал ее в тот же миг – именно ее я в свое время обнаружил на «Матильде Бригс». Шагнув чуть ближе, я заглянул сквозь прутья. И сердце у меня чуть не остановилось. Да, то была гигантская крыса. Мы добрались до ее логова. Холмс оказался прав.

А внимание Лестрейда было сосредоточено на двух неподвижных фигурах, распростертых ничком неподалеку от клетки.

– А это еще что такое? – пробормотал он, скорее самому себе, чем нам. Потом стремительно обернулся к своему коллеге: – Лэньон, осмотрите эти два тела, только к клетке не приближайтесь.

Молодой сыщик бросился к лежащим, держа в руке пистолет, и опустился на колени, проверяя пульс. При этом он то и дело бросал взгляды в сторону клетки и ее содержимого. Мрачное выражение лица выдавало его чувства.

– Вот этот еще жив, сэр, – доложил он, склонившись над ближним телом. – А второй мертв. У обоих пулевые ранения.

Я оглядел пустой цех в поисках хоть каких-то признаков жизни, но не обнаружил их. Успел ли Холмс побывать здесь? Его ли рукой выпущены эти пули? И что с крысой?

Пока я над этим раздумывал, Лестрейд обратился к подчиненным:

– Так, джентльмены, рассредоточиться. Прочесать все здание. Работаем парами, как только что-то заметите, немедленно докладывать.

Повторять констеблям не пришлось. Они тут же разбежались и взялись за работу. Удовлетворенно вздохнув, Лестрейд вновь обратился к нам:

– Ну что же, мистер Холмс, доктор Уотсон, заглянем в клетку, да?

Зрелище было устрашающее: гигантская тварь лежала в углу клетки, крошечные красные глазки посверкивали в темноте, острые желтые резцы торчали в застывшем оскале. Я не сразу сообразил, что чудище мертво. Я подумал, может, она спит или находится под действием наркотиков. Однако, осмотрев зверюгу целиком, я понял: она неподвижна. Она не дышит.

– Что это такое? Господи прости! – выдохнул Лэньон, который успел тоже подойти к клетке.

Я ответил на его вопрос:

– Это гигантская крыса с острова Суматра. Но она мертва.

– За что остается лишь возблагодарить Господа, – заметил Майкрофт. – Я успел внутренне подготовиться к этому зрелищу, но, должен сказать, монстр превзошел все потуги моего воображения.

– Интересно, что стало причиной смерти? – спросил Лестрейд. – Я не вижу на теле никаких повреждений.

– Когда мы здесь закончим, нужно будет опечатать здание и прислать сюда правительственную медицинскую комиссию, чтобы произвели вскрытие, – сказал Майкрофт, поворачиваясь спиной к клетке.

Тут я заметил, что черты его исказил внезапный ужас, он лихорадочным движением попытался выхватить из кармана револьвер. Я резко развернулся и понял, в чем причина его замешательства. Раненый, о котором мы попросту забыли, пришел в себя и целился в нас из винтовки. Майкрофт выпростал из кармана револьвер, но оружие тут же выпало из его неловких пальцев. Страж радостно ухмыльнулся и взвел курок. На наше счастье, рана замедлила его движения.

– Ложитесь! – крикнул я своим спутникам, прицелился и выстрелил.

Моя пуля вошла раненому в плечо, заставив его вскрикнуть и вскинуть руки. Он в свою очередь выстрелил, пуля отскочила от клетки и разбила одну из электрических лампочек; на пол дождем посыпались осколки стекла.

– Великолепно сработано, Уотсон! – воскликнул Майкрофт, поднимая с пола свой револьвер. – Вы спасли нас от верной смерти.

– И правда, доктор, – проговорил Лестрейд, – отличная реакция. А я и понятия не имел, что вы так замечательно стреляете.

Ответить на этот комплимент я не успел – к нам подбежал сержант-валлиец.

– Сэр, мы открыли двери в задней стене здания – тем же манером. Выбрались на причал. Там стоит судно, и, похоже, на борту пожар. Один из членов экипажа прыгнул в воду.

– Если не ошибаюсь, это «Матильда Бригс», – сказал я.

– Разделяю ваше предположение, Уотсон. Скорее, сержант, ведите нас туда! – воскликнул Лестрейд.

Мы вновь вдохнули холодный ночной воздух; темно-синее небо окрасилось в оранжевые тона. У дальнего конца причала кучкой стояли полицейские – их силуэты вырисовывались на изменчивом фоне пляшущих языков пламени; там же я увидел судно, которое признал немедленно: то была «Матильда Бригс». Пламя уже охватило его, заливая причал и окружающие постройки розоватым светом. Подойдя ближе, мы почувствовали, как на нас накатывает волна жара. Несколько матросов, спрыгнувших с борта, плыли по темной воде к причалу – их вылавливали полицейские. Матросы без лишних слов позволяли надеть на себя наручники, и на их блестящих лицах отражалось большее или меньшее облегчение – ведь им удалось спастись с горящего судна.

Мы протолкались к краю причала и встали футах в пятнадцати от судна баронессы, которое начало понемногу крениться, – огонь, видимо, добрался до просмоленной обшивки. Я гадал, на борту ли его владелица – возможно, она где-то в трюме, отданная на милость бушующего пламени. Если это так, стоит ли ее жалеть? У меня не было ответа на этот вопрос.

Раздался громкий треск, сноп искр взмыл в воздух – подобно гигантскому пылающему кресту, грот-мачта надломилась и рухнула в воду. Облако пара смешалось со столбом дыма, который начало относить в нашу сторону. Палуба почти полностью была объята огнем. Точно зачарованные, мы следили, как ненасытное пламя постепенно охватывает все судно.

А потом я вдруг увидел, что из плотной стены огня выскочил человек и начал пробираться к носу. Часто спотыкаясь, он продвигался вперед, отчаянно лавируя между ярыми желтыми языками огня, которые так и норовили лизнуть его. Он замахал руками и что-то крикнул, но крик потонул в треске и глухом реве пожара. Однако я узнал этого безумца, который тщетно пытался обогнать ревущее пламя. Это был Шерлок Холмс.

Глава двадцать первая

В пекле

Холмс поспешно надел башмаки и, воспользовавшись трупом гигантской крысы как чудовищной ступенькой, дотянулся до крыши клетки и выбрался наверх по сломанным прутьям. Легко соскочил на пол. Все это он проделал механически – мозг был занят мыслями, вопросами, переживаниями.

Да, тот факт, что гигантская крыса мертва, вызвал у него понятное облегчение, однако к облегчению примешивались новые тревоги. Как погибла эта тварь? Произошло это случайно или то была часть плана баронессы? И где теперь ее выводок, который, по сути, представляет собой б́ольшую опасность, чем матка? А кроме того, Холмс так и не приучился убивать не терзаясь, даже если убивал в целях самозащиты. Он предпочитал, чтобы преступников настигало естественное правосудие, и верил, что в итоге оно настигает каждого.

Сыщик осмотрел оба тела. Один страж был мертв. По расположению раны Холмс заключил, что пуля попала в сердце и смерть наступила мгновенно. Второй был ранен в живот, лежал без чувств, однако дыхание его было ровным. Придется ему положиться на милость судьбы и на крепость своего организма. У Холмса не было времени залечивать раны врагов.

В первый момент он удивился тому, что на звуки выстрелов не сбежались другие приспешники баронессы, однако, поразмыслив, сообразил, что толстые стены и заколоченные досками окна просто заглушили шум. Второй вывод заключался в том, что, помимо двух стражей, других людей в здании не было. Остальные, по всей видимости, находились на борту «Матильды Бригс». Холмс понимал: чтобы подобраться к сердцу тайны, ему придется попасть на это проклятое судно. Обыскав стражей, он обнаружил на поясе убитого кольцо с двумя крупными ржавыми ключами.

Потом он сунул в карман револьвер, подобрал откатившуюся в сторону винтовку и направился в дальнюю часть помещения. Ему довольно скоро удалось отыскать дверь, которая вела на пристань. Как Холмс и предполагал, она оказалась заперта, но один из ключей помог ему вновь выбраться во внешний мир. Выскользнув за дверь, Холмс запер ее за собой.

Немного постоял неподвижно, вдыхая ночную прохладу, свежий, почти не загрязненный воздух. Это помогло вернуть бодрость телу и изгнать из мыслей мрак, навеянный последними событиями в фабричном цеху. А потом, держась в тени, он прокрался до края причала, где на серых волнах Темзы покачивалась «Матильда Бригс», переименованная в «Цыганскую душу». Сперва ему показалось, что единственными источниками света являются два фонаря на главной палубе, однако, присмотревшись, Холмс заметил, что иллюминатор одной из кают светится тусклым янтарным светом.

По-прежнему держась в тени, Холмс добрался по причалу до борта. Приметил могучего стража. Тот стоял, привалившись к трапу, и курил трубку; весь его вид говорил о скуке и рассеянности. Холмс бесшумно скользнул ему за спину и опустил приклад винтовки на затылок. С тихим, жалобным стоном оглушенный моряк осел на палубу – трубка выпала из пальцев и скатилась с пристани в воду. Когда она коснулась поверхности, раздался тихий всплеск. Холмс оттащил тело подальше от круга света, набросил сверху брезент, чтобы скрыть его от глаз. Через несколько секунд он уже стоял на палубе «Матильды Бригс». Сильно было искушение начать с каюты, где горел свет, однако сперва требовалось осмотреть другую часть судна: трюм, где когда-то держали гигантскую крысу. Молодняк, скорее всего, находился именно там.

Планировку «Матильды Бригс» он изучил довольно неплохо – ведь именно здесь, на борту, он впервые увидел баронессу Дюбейк; было это после того, как его похитили. На судно он попал, находясь под воздействием наркотиков, а потом его загипнотизировали. Он помнил, как сидел напротив баронессы в каюте, ум туманили изнеможение, боль, а потом еще и наркотики; тогда-то он и оказался в ее власти. Ее мелодичный голос и завораживающие темные глаза лишили его способности к сопротивлению. Она погрузила его в глубокий гипнотический транс. Отчужденность всегда была барьером, которым он отгораживался от мира чувств и человеческих взаимосвязей, и барьер этот пал под мощным натиском этой женщины. Он поддался ее наущениям – наущениям, которые стали его убеждениями. Привычная система ценностей пала. Его будто бы подвели к окну, открытому в мир, и показали новый дивный вид, исполненный свежих и ярких красок. Даже сейчас он содрогался, вспоминая об этом. Эта женщина одержала над ним победу, и не приди Уотсон с синьором Сальвини ему на помощь, он бы и по сей день оставался в ее власти. От одной этой мысли на лбу выступил холодный липкий пот. На миг голова поплыла, в мозгу закружились опасные, неоформленные мысли. Он чувствовал себя выздоравливающим, к которому внезапно вернулась прежняя болезнь. Неужели причина неожиданной слабости – то, что она опять где-то поблизости? Немыслимо! Он этого не позволит. Холмс нетвердым шагом подошел к лееру и принялся отчаянно хватать ртом холодный ночной воздух, изгоняя из головы все мысли о баронессе и о своей неудаче.

Потом он решительным шагом направился к трюму. Люк был зазывно открыт. Может, его уже ждут? Холмс крадучись спустился по узкому трапу и через двойную дверь вошел в трюм. Внутреннее пространство было освещено единственным фонарем, свисавшим с потолочной балки в дальнем конце тесного, неуютного помещения. В свете фонаря ему удалось разглядеть клетку. Он подошел ближе, задыхаясь от исходившей оттуда вони. Увидел и обитателей клетки, помет гигантской крысы. Клетка была набита крысятами, каждый размером с небольшую собаку. Они были крупнее крыс, которых он наблюдал в «Мосту мечтаний», – те, по всей видимости, были первым, пробным выводком. Этот же выводок оказался, так сказать, полновесным. Всего в клетке находилось с полдюжины зверьков, однако, всмотревшись, Холмс понял, что по большей части они лежат неподвижно, раззявив пасти в беззвучном крике. Те крысы, что еще оставались в сознании, корчились и повизгивали, медленно агонизируя, из глаз их сочилась слизь, а мерзкие тела были покрыты пустулами. Холмс понял: чума набросилась на ее переносчиков. Природа совершила очередной кульбит, и болезнь теперь уничтожала тех, кто ее распространял.

Несколько секунд Холмс стоял, завороженный этой сценой, будто сошедшей с полотна Иеронима Босха. Он в полной мере сознавал горькую иронию случившегося. Вмешательства не потребовалось – естественные силы разрушили планы баронессы, а вернее, пути ее пересеклись с потайными путями природы, которая, если жизни на Земле грозит уничтожение, всегда вступает в игру, дабы не дать живому исчезнуть. Гигантская крыса больше не грозит Лондону чумой; бедствие обрушилось на ту, что вынашивала чудовищный план. На ту или на тех – ведь и отвратительные твари, и страшная болезнь, переносчиками которой они являлись, были созданы искусственным путем, чтобы осуществить дерзкое преступное намерение. Однако творение преступников вышло из-под их контроля.

Шерлок Холмс стоял у клетки, в голове лихорадочно проносились все эти озарения, и он вдруг заметил, что смеется. Тело сотрясалось от внезапного приступа веселья. Он знал, что причина тому – усталость, звон в голове и внезапное облегчение, но другим источником этого смеха было острое сознание горького комизма ситуации.

Отрывистый, пронзительный смех отскакивал от стен трюма.

– Я был бы премного обязан, если бы вы поделились со мной причиной вашего веселья.

Резкий настойчивый голос раздался из угла трюма, оттуда, где висела масляная лампа. Услышав его, Холмс немедленно смолк, палец сам собою лег на спусковой крючок винтовки. Он узнал этот голос, хотя с обладателем его виделся лишь однажды.

– Да полно, будет вам стесняться. Поделитесь. – Голос прозвучал снова, приглушенный и равнодушный, можно было подумать, что обладатель его пьян или смертельно устал.

Холмс медленно повернулся лицом к говорившему: теперь он различал его силуэт в густой тени за масляной лампой. Тот, похоже, сидел на высоком табурете.

– Полагаю, вы вполне в состоянии постигнуть причины моей радости, Карсуэл. Несмотря на все уловки – ваши и вашей повелительницы, – силы, что превосходят вас своим могуществом, расстроили все козни, – проговорил Холмс спокойно, делая шаг в сторону скрытой тенью фигуры доктора Саймона Карсуэла.

Тот, в свою очередь, тоже рассмеялся. То был высокий, дребезжащий, безрадостный звук.

– Как возвышенно, – хмыкнул он саркастически. – Силы, что превосходят нас своим могуществом? Не надо втягивать в это Господа Бога, Холмс. Он ни при чем. Он там посиживает у себя на облаке и наблюдает, как мы, смертные, творим всяческие безобразия. Нет-нет. Не нужно поминать силы, что превосходят… что бы они там ни превосходили. Нас – и баронессу, и меня – сгубили невежество и профессиональная некомпетентность. Есть добрая старая поговорка: не играй с огнем… – Он хрипло, горько расхохотался. – Да, уж я-то точно обжегся.

Карсуэл подался вперед, свет лампы упал ему на лицо.

Увидев его черты, Холмс резко втянул воздух. Кожу покрывали темные волдыри, некоторые уже лопнули. Рот расширился за счет распухших десен – именно поэтому голос и звучал так странно. В глазах доктора стояли слезы.

– Вам не понадобится оружие, мистер сыщик. Через восемь часов я и так умру. Моих познаний достаточно, чтобы поставить диагноз. У меня, видите ли, чума. Я заражен чумой. – Он издал странный, диковатый смешок, говоривший об умственном расстройстве. – Боюсь, я утратил осторожность, – продолжал он. – Подошел слишком близко, и одна из этих тварей меня укусила. А я-то думал, она уже сдохла. Так нет, издыхая, набралась сил и отомстила. Я тут же принял меры, однако было уже поздно. – Он прикрыл глаза, слезы хлынули по исковерканному лицу. – Слишком поздно.

Холмс не находил слов. Он знал, что этот человек поставил свои знания и опыт на службу баронессе и ее дьявольским планам, но подобной напасти нельзя было пожелать даже ему.

– Вы, надо думать, назовете это божественным вмешательством. А на мой взгляд, виной всем чертовская неосторожность! Так что всем нам конец: и мне, и гигантской крысе, и ее многочисленному потомству.

– А баронессе?

– А вот на это даже не надейтесь, мистер Холмс. Я-то думал, что вы, с вашим умом, уже догадались, что баронесса у нас неуязвима, как заколдованная. Она вышла из переделки, даже не запачкав платья.

– Вы были соратниками?

Карсуэл качнул головой.

– Я был для нее мелкой сошкой. Я понадобился ей, потому что обладал необходимыми познаниями. Я хорошо разбираюсь в инфекционных болезнях, а кроме того, у меня была слабость – азартные игры. Заманить меня в ловушку, не оставив иного выхода, кроме как выполнять все ее указания, не составило ни малейшего труда.

– Вам поручили вывести этих чудовищных тварей и заразить их чумной бациллой.

– Умеете вы выражать свои мысли, мистер Холмс. Да, это сжатая, хотя довольно грубая и упрощенная версия истины.

– Но вы же могли отказаться. Финансовый крах – пустяк рядом с уничтожением тысяч ни в чем не повинных людей. И, Небо свидетель, вы же врач. Вы дали клятву Гиппократа. Ваш нравственный долг – спасать жизни, а не губить.

– Мог ли я отказаться? А сами-то вы смогли ей отказать?

Холмсу нечем было ответить на этот выпад. Уж кому-кому, а ему следовало понимать, что любой, кто попадал в орбиту влияния баронессы, переставал быть себе хозяином. Все эти несчастные делались марионетками в ее руках. Он подумал о Стэмфорде, как тот изменился, как мало в нем осталось человеческого. Карсуэл завербовал его в качестве помощника для экспериментов над крысами, пообещав, что погасит все его долги и станет щедро платить за услуги. Стэмфорд, плохо понимая, во что ввязывается, согласился. А потом познакомился с баронессой, и воля его больше ему не принадлежала. По сути, в этой истории не было ни единого злоумышленника, кроме самой баронессы. Остальные же были ее рабами – включая, на некоторое время, и самого Холмса.

Мысли его прервал Карсуэл: попытавшись встать на ноги, он вскрикнул от боли. Холмс инстинктивно рванулся к нему.

– Не приближайтесь! – вскричал умирающий. – Я несу смерть, как и эти крысы! – Он снова усмехнулся, звук вышел булькающий, со всхлипом, он сотряс всю грудную клетку. – Я теперь последняя угроза, Холмс. Гигантская крыса и ее отпрыски мертвы, из всей когорты ваших врагов остался я один. Так что особо вам тревожиться не о чем: всего лишь зараженный, умирающий человек. Вот, взгляните.

С этими словами Карсуэл качнулся вперед и схватил масляную лампу, чтобы поднести к лицу, однако рука соскользнула, лампа упала на пол. Она тут же разлетелась вдребезги у его ног, масло и пламя вырвались на свободу, разбежались по полу, пожирая все на своем пути. Сухие балки стали легкой добычей огня, и через несколько секунд все вокруг запылало. В самом сердце ревущего пламени стоял Карсуэл. Холмс увидел его застывший силуэт в обрамлении трепещущих желтых языков. Затем, издав последний булькающий звук, Карсуэл рухнул на пол и исчез в снопе искр, его скрыла оранжевая завеса жара.

Холмс не успел заметить, как пламя окружило его. Дверь, ведущая наружу, уже пылала. Холмс понимал: действовать нужно быстро, иначе он разделит судьбу Карсуэла. Бросив винтовку и обмотав голову пальто, Холмс помчался по огненному туннелю и выкарабкался на палубу. Хватив ртом воздуха, сыщик почувствовал, что за спиной кто-то есть. Он быстро обернулся и едва успел разглядеть кулак моряка, летевший ему навстречу. Отреагировать было уже невозможно. Кулак въехал ему в подбородок, в голове вспыхнул яркий свет. Покачнувшись назад, Холмс упал на палубу и ударился головой обо что-то твердое. Виски сжала тупая боль, перед глазами все поплыло. А потом Шерлок Холмс потерял сознание. Огонь же уже выбирался из трюма, дабы полностью завладеть «Матильдой Бригс».

Когда через несколько секунд Холмс пришел в себя, судно пылало. Языки пламени не успели добраться лишь до носа. По возможности обороняя от огня открытые участки кожи, Холмс отчаянными зигзагами помчался по палубе к своей цели. Стремительность бега позволяла ему прорываться сквозь обжигающие языки пламени. Взмыв по уже занявшимся ступеням, он достиг носа – и тут же перед ним встала огненная стена. Ни на миг не заколебавшись, он прыгнул сквозь нее, как прыгают, прорывая завесу.

Оказавшись у леера на самом носу, Холмс увидел внизу, на причале, какие-то смутные фигуры. Может, это ему кажется? Кто это? Уотсон? Майкрофт? Лестрейд? Жар застил зрение. Холмс крикнул, помахал им. Потом за спиной с грохотом рухнула горящая балка, напоминая, что медлить нельзя. И тогда он прыгнул с носа судна в темные речные воды.

Глава двадцать вторая

Последний обман

– Дорогой Уотсон, я, право же, в цел и невредим. Не переживайте вы так. Да, я промок и слегка обжег ладони. Всего-то. Сухая одежда, добрая порция спиртного – и я буду в полном порядке. – С этими словами Шерлок Холмс развернулся и направился к себе в спальню. – Я скоро вернусь! – крикнул он через плечо. – А вы, Уотсон, тем временем предложите нашим гостям что-нибудь подкрепляющее, а мне налейте бренди, да побольше, очень вас прошу.

После того как мы вытащили Холмса из воды и «Матильда Бригс» прямо у нас на глазах, все еще пылая, бесславно пошла ко дну, мы вместе с Майкрофтом и Лестрейдом вернулись на Бейкер-стрит – инспектор оставил Лэньона руководить завершающей стадией операции. Холмс наотрез отказался рассказывать о своих приключениях до того, как он «сядет у собственного камина и переоденется в сухое».

Когда за моим другом захлопнулась дверь, Лестрейд – куда менее гневливый, чем в начале нашей экспедиции, – позволил себе суховато усмехнуться.

– Удивительный он человек! – воскликнул инспектор, недоуменно покачивая головой. – Не буду скрывать, иногда его поведение доводит меня до полного бешенства, однако он все-таки изумителен.

Майкрофт исподтишка заговорщицки подмигнул мне, отмечая эту внезапную перемену взглядов.

– Кажется, кто-то тут говорил про бренди, – произнес он бодро, чтобы прервать неловкое молчание, которое повисло после внезапного панегирика Лестрейда.

– Да-да, конечно, – сказал я, доставая графин и бокалы.

Холмс вернулся минут через десять. Волосы его были аккуратно зачесаны назад, лицо спокойно, и вообще у него был вид человека, у которого нет никаких забот. Он завернулся в свой старый халат мышиного цвета, взял бокал с бренди, который я поставил для него на стол, и, удовлетворенно вздохнув, опустился в кресло у камина. Мы ждали, когда он заговорит.

– Как вы, наверное, уже поняли, джентльмены, – начал он наконец, но не раньше, чем зажег свою трубку, – угрозы, которую представляла собой гигантская крыса, более не существует. Опасность Лондону более не грозит.

– Аминь, – откликнулся Лестрейд.

– Мне кажется, Шерлок, пора бы тебе нам рассказать, что приключилось нынешней ночью, – сказал Майкрофт.

– Разумеется. История странная, но рассказывать ее легко. Уотсон, а вы бы записали подробности, пока они еще свежи в моей памяти.

Я кивнул и потянулся за карандашом и записной книжкой.

– Полагаю, Уотсон уже поведал вам, как нам удалось обнаружить, где прячут гигантскую крысу.

Наши посетители согласно кивнули.

– Тогда я начну с того момента, когда сегодня вечером добрался до Соломон-роуд.

Примерно полчаса мы сидели с открытыми ртами, пока друг мой пересказывал свои приключения – с момента, когда он обнаружил тайный вход во владения типографской компании «Орел», до своего разговора с Саймоном Карсуэлом и спасения с горящего судна.

Закончив рассказ, Холмс заново наполнил свой бокал, а мы же остались сидеть, переваривая услышанное и пытаясь понять, какие последствия из него проистекают.

– Ты уверен, что это был единственный выводок гигантских крыс в столице? – спросил Майкрофт.

Холмс кивнул.

– Уверен. Нет ничего, что свидетельствовало бы об обратном. И убежден: в противном случае Карсуэл бы обязательно про них упомянул. Да если они и существуют, все равно уже погибли.

– Так опасность миновала?

– Да.

Когда Холмс произнес это слово, на лице его брата засияла улыбка.

– А баронесса? Нам что, смириться с тем, что она ушла от наказания?

Этот нелицеприятный вопрос задал Лестрейд.

Прежде чем ответить, Холмс несколько секунд смотрел в огонь.

– Можете, конечно, расставить посты в портах, однако я полагаю, что она уже покинула страну. В Англии у нее теперь земля горит под ногами. Полагаю, она перекочевала на новые пастбища.

– Выходит, мы ее упустили!

– Боюсь, что пока да.

– Ну так для меня получается, что пряник-то несладкий, мистер Холмс. Знать, что эта женщина остается на свободе, пусть даже и где-то далеко, что она станет по-прежнему строить свои дьявольские козни… – Инспектор уныло покачал головой.

– Да, было бы куда приятнее, если бы она попалась в наши сети. Такой финал был бы куда предпочтительнее. Но увы, – ответил Холмс.

– Попадись она мне в руки…

– Так нынче вечером она, почитай, и попалась, Лестрейд, а вы ее отпустили.

– Это вы о чем?

На губах Холмса показалась легкая улыбка.

– Когда мы возвращались на Бейкер-стрит, вы упомянули старика, которого я послал показать вам, где находится потайной вход в типографию.

– Ну, верно.

Холмс наклонился к Лестрейду:

– А я никого не посылал.

Лицо Лестрейда озадаченно сморщилось, а потом челюсть буквально отвалилась от изумления.

– Вы хотите сказать, что этот старикан…

– Был баронессой. Вот именно. Не забывайте, она когда-то подвизалась на сцене. Бежать, переодевшись в мужское платье, – что может быть удобнее? Она знала, что я напал на ее след и что рано или поздно явится и полиция.

– Но что заставило ее помочь нам? – удивился я.

– Полагаю, она просто решила позабавиться, а кроме того, выгадала бесценное время. Пока вы с констеблями штурмовали типографию, она сумела ускользнуть.

– Чтоб я провалился! Мне стоило только руку протянуть и защелкнуть наручники на этом… на ней.

– Она женщина умная и находчивая, однако, по счастью, нашими усилиями и стараниями матушки-природы все ее махинации завершились ничем.

– Да, тут есть за что быть благодарными, – заметил Майкрофт, поднимая свое грузное тело из кресла и потягиваясь. – Ну, лично я более чем готов отойти ко сну. День выдался долгим и суетным, однако, по счастью – и по большей части благодаря тебе, Шерлок, – все кончилось как нельзя более удачно. – Он схватил руку брата и горячо ее пожал.

Потом свое слово сказал и Лестрейд:

– В начале сегодняшнего вечера я какими только словами вас не поминал, мистер Холмс. А вы, надо же, опять вышли победителем.

Холмс улыбнулся Лестрейду, тепло и дружественно.

Через несколько минут мы с Холмсом остались вдвоем в своей квартире на Бейкер-стрит. Он выколотил трубку в камин, положил на каминную полку. Отодвинув занавеску, выглянул на улицу, поднял глаза к небу.

– Заря занимается, Уотсон. На востоке проглянул свет. Вы как, обойдетесь без сна еще несколько часов? Прежде чем закрывать это дело, осталось дописать последнюю главу.

Минут через пятнадцать мы вышли из дома на объятую тишиной Бейкер-стрит. По небу уже разливался румянец зари.

– Кэбы в такую рань редкость. Боюсь, придется прогуляться до Оксфорд-стрит, там нам, может, и повезет, – сказал Холмс, беря меня под руку.

Его предсказание сбылось. Мы почти дошагали до Мраморной арки, и только там нам попался свободный экипаж.

– Поездка предстоит дальняя и выгодная, – заявил Холмс сонному кэбмену, доставая из кармана пригоршню соверенов.

Завидев золотые монеты, возница встрепенулся. Одной рукой учтиво дотронулся до своего потертого цилиндра.

– Куда едем, сэр?

– В Кент, в окрестности Бекнема.

– Ого!

– Согласны?

Кэбмен покосился на монеты, которые Холмс по-прежнему держал на виду.

– Поехали, сэр.

– Это нельзя назвать неопровержимым дедуктивным выводом, – объяснил Холмс, когда мы тронулись в путь. – Однако теория моя основана на всех тех уликах, которые имеются в моем распоряжении, а также на том немногом, что я знаю о характере баронессы. Я много раз говорил вам, что никогда не гадаю, и в данном случае это тоже не догадка. Однако очень на нее похоже. – Он сухо усмехнулся.

– Так вы знаете, где находится баронесса?

Холмс пожал плечами.

– Поживем – увидим.

– А куда мы едем?

– За время моего краткого, но поучительного знакомства с баронессой я успел понять, что она холодная женщина, не способная к любви. В ее ледяном сердце нет места для сострадания, дружбы, симпатии, привязанности. Люди для нее пешки, которые она перемещает по доске, повинуясь единственно своей прихоти. Этот шантаж при помощи гигантской крысы доставлял ей удовольствие прежде всего тем, что давал возможность подчинить себе не просто группу людей, но все британское правительство и все население огромного города. Деньги, которые можно было из этого извлечь, не так уж много для нее значили. И все же, все же… даже в самом каменном сердце есть слабое место. Было одно существо, которое она любила, даже обожала, верно, Уотсон?

– Пантера!

– Пантера, ее любимая ручная пантера, которую она похоронила с любовью и со всеми почестями, с какими погребла бы собственное дитя. Пантера была диким опасным существом – как и сама баронесса. И ее баронесса любила.

– Так мы возвращаемся в Кресент-лодж.

– В Суррее.

Оказалось, что двери Кресент-лодж не заперты. Сжимая в руках револьверы, мы вошли в дом – шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

– Кто-то здесь недавно побывал, – прошептал Холмс, указывая на следы влажной грязи на полу коридора. – И уж полиция бы точно не оставила дверь открытой после вчерашнего налета.

Мы продвигались по дому. Было ясно, что Холмс направляется в оранжерею. В здании стояла жутковатая тишина. Казалось, сам дом затаил дыхание. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был шум наших шагов и шорох одежды. Когда мы дошли до дверей оранжереи, я заметил, что Холмс замялся – раньше с ним такого никогда не случалось. И я догадывался, в чем дело. Он прекрасно понимал, что, если баронесса там, ему снова придется сопротивляться ее непреодолимой силе, и даже сейчас у него не было уверенности, что он выйдет победителем. Потом, с мрачной решимостью на лице, он отворил дверь, и мы вошли.

В дальнем конце оранжереи, у окна, выходившего на лужайку, где была похоронена пантера, спиной к нам сидела женщина. При нашем появлении она не двинулась с места. Не пошевелилась и когда мы приблизились, продолжая смотреть на могилу огромной кошки.

Холмс мягко положил руку ей на плечо, и она медленно обернулась. Мы оба опешили: то была не баронесса. Собственно, я никогда раньше не видел эту женщину. Она была молода, лет двадцати пяти, со свежим цветом лица. В глазах Холмса мелькнули удивление и разочарование, но он сразу же овладел собой.

– Мистер Холмс? – произнесла юная дама нежнейшим голосом.

– Да, это я, – ответил мой друг.

– У меня для вас письмо.

Она достала из складок платья длинный белый конверт, на котором стояло имя Шерлока Холмса.

Холмс взял конверт, вскрыл, прочитал записку. У него вырвался странный полувздох-полустон. Дочитав, он еще долго держал письмо в пальцах, разглядывая четкий почерк, – будто ожидал узнать по нему что-то еще. Потом передал письмо мне. Я прочел:

Дорогой мистер Шерлок Холмс,

прежде всего позвольте извиниться за то разочарование, которое, полагаю, Вы испытали, когда выяснили, что я Вас тут не жду. Но перспектива подобной встречи представилась мне слишком рискованной и небезопасной. За время нашего знакомства я поняла, что Вы – слишком опасный и умный противник и мне с Вами не справиться. Вот почему в тот момент, когда Вы будете читать эти строки, – утром, после Вашего визита в типографскую фирму «Орел», если соображения мои верны, – я уже буду вне досягаемости, на континенте, на пути в… Кто знает куда? Я была уверена, что методом дедукции, как Вы это называете, Вы придете к выводу, что я вернусь для последнего прощания с Бабашкой. Однако Вы не оставили мне времени для подобной роскоши. Практические соображения всегда были для меня важнее сантиментов. И вот я устроила так, чтобы эта девушка передала Вам мой последний цветочный поклон и это послание. (Девушка – ни в чем не повинная безработная актриса, она ничего не знает ни обо мне, ни об истинной подоплеке своего задания. Для нее это всего лишь очередная роль.)

Не беспокойтесь, я больше никогда не вернусь в Вашу страну. Успехов я здесь не добилась. Вы видели меня в последний раз. Вы удивительный человек, Шерлок Холмс. Какая жалость, что мы – игроки противных сторон. Вдвоем мы переиграли бы кого угодно.

Искренне Ваша

Эммуска Дюбейк

– Какая поразительная женщина! – пробормотал я, подходя к своему другу, который стоял у окна, устремив взгляд на могилу пантеры.

На могиле лежал огромный букет красных роз, на нежных лепестках все еще блестела утренняя роса.

– Согласен. Могу лишь повторить ее слова: «Какая жалость, что мы – игроки противных сторон».

– Какое невероятное дело, Холмс.

Эпилог

Несмотря на все усилия Скотленд-Ярда, который привлек к расследованию своих коллег на континенте, обнаружить следы баронессы так и не удалось. Можно подумать, она просто растаяла в воздухе.

Через неделю после нашего последнего визита в Кресент-лодж нас с Холмсом пригласили отужинать на Даунинг-стрит, где премьер-министр лично выразил нам благодарность за ту роль, которую мы сыграли в расследовании. К этому моменту Холмс уже был занят другим делом и весь вечер вел себя чрезвычайно рассеянно.

С Элис Меллор мы виделись еще лишь один раз. После этой истории она взяла месячный отпуск, а потом вернулась на работу в Барт. И вот однажды мы встретились в кафе неподалеку от лечебницы выпить по чашке чая. Элис по-прежнему казалась усталой и нервной – было ясно, что участие в нашем расследовании стало тяжелым испытанием для ее нервов. Ей, похоже, было со мной неловко, а я чувствовал свою вину – ведь я, пусть и косвенно, стал причиной того, что на ее жизнь упала страшная тень. Элис сказала, что подумывает оставить работу и перебраться к дочери. Впоследствии я узнал, что она все же осталась в лечебнице и продолжала с прежней добросовестностью и беззаветностью выполнять свои обязанности.

Я, как мог, пытался вытеснить эту историю на периферию сознания. Однако я знал, что рано или поздно все-таки изложу ее на бумаге, хотя бы даже для того, чтобы изгнать из сердца темные страхи, которые время от времени все еще посещают меня по ночам. И в этих кошмарах я вновь оказываюсь в жарком, темном, душном трюме; я слышу клацанье когтей, ощущаю зловонное дыхание; вновь и вновь я оказываюсь один на один с гигантской крысой с острова Суматра.

Сноски

1

Отвращение к жизни (лат.).

2

Понравился ли вам завтрак?(фр.)

3

Весьма (фр.).

4

Держи вора! (нем.)

5

Цитата из «Короля Ричарда II» Уильяма Шекспира.

6

Совершившийся факт (фр.).

7

Так себе, понемножку (фр.).

8

Пиратский берег – портовый район Сан-Франциско, обязанный своим названием буйным нравам его обитателей.

9

Никогда не отчаивайтесь (лат.).

Content

Дэвид Дэвис
Шерлок Холмс и Дело о крысе (сборник)

Шерлок Холмс и Хентзосское дело

Предисловие

Глава первая Полковник Сапт

Глава вторая Королевская подмена

Глава третья Синие

Глава четвертая Пропавший двойник

Глава пятая Отель «Чаринг-Кросс»

Глава шестая Лондонский рассвет

Глава седьмая Воссоединение семьи

Глава восьмая Клуб «Диоген»

Глава девятая Путешествие

Глава десятая «Кабанья голова»

Глава одиннадцатая Руперт Хентзосский

Глава двенадцатая Королева Флавия

Глава тринадцатая Рыбачья хижина на озере Тойфель

Глава четырнадцатая Рассендил

Глава пятнадцатая И снова Руперт

Глава шестнадцатая Зендский лес

Глава семнадцатая Королевский поезд

Глава восемнадцатая Развязка

Глава девятнадцатая Объяснения

Шерлок Холмс и дело о крысе

Глава первая Старый приятель

Глава вторая Труп в реке

Глава третья Тайна исчезнувшего врача

Глава четвертая Нежданная встреча

Глава пятая «Мост мечтаний»

Глава шестая Нападение

Глава седьмая Прожорливый дракон

Глава восьмая В трюме

Глава девятая Кресент-лодж

Глава десятая Человек действия

Глава одиннадцатая Человек-загадка

Глава двенадцатая Угроза

Глава тринадцатая Военный совет

Глава четырнадцатая Соприкосновение

Глава пятнадцатая Дичь на крыле

Глава шестнадцатая Отыскать даму

Глава семнадцатая Бейкер-стрит, 221-b

Глава восемнадцатая Логово врага

Глава девятнадцатая Гигантская крыса с Суматры

Глава двадцатая Встреча на Соломон-роуд

Глава двадцать первая В пекле

Глава двадцать вторая Последний обман

Эпилог

Сноски