Тим Саймондс

Шерлок Холмс и болгарский кодекс (сборник)

Tim Symonds

Sherlock Holmes and the Case of the Bulgarian Codex

David Ruffle

Holmes and Watson: End Peace

Издательство выражает благодарность MX Publishing Limited за содействие в приобретении прав

© Tim Symonds and Lesley Abdela, 2012

© David Ruffle, 2012

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

Тим Саймондс, автор романа «Шерлок Холмс и болгарский кодекс», долгие годы проработал журналистом, освещая события большой политики, а потом осел на маленькой ферме в идиллическом английском графстве Суссекс, где и написал два романа про Шерлока Холмса. Уютная деревенская глубинка на юге Англии (просто край света – до Лондона, по нынешним временам, целых два с половиной часа дороги, а если застрянешь в пробке, то даже и больше) самое подходящее место для писательского труда. Здесь творили Киплинг, Конан Дойл и многие другие. Поэтому в том, что касается условий для работы, Тиму Саймондсу можно только позавидовать.

И уж кому, как не человеку, всю жизнь писавшему о политике, знать, как она была устроена во все времена. Особенно если речь идет о загадочной восточноевропейской стране, например Болгарии. Сложный спектакль в пышных, зачастую громоздких декорациях, который разыгрывается ради того, чтобы привести в действие некие странные и зачастую внешне никак с ним не связанные пружины, в политике, надо думать, дело обычное. Именно так и устроен роман Саймондса: все в нем замысловато, драматично, запутанно; заинтригует и собьет с толку любого читателя – но, разумеется, не Шерлока Холмса.

Один из самых причудливых элементов этой феерической декорации – конкурс Шерлоков Холмсов, который экзотический монарх устраивает в столице Болгарии Софии. Затея вроде бы странноватая, однако, если подумать, подобный конкурс происходит уже давно.

Первым этапом его, безусловно, стало состязание между Холмсами, созданными воображением двух художников – хорошо знакомого нам британца Сидни Пейджета, который рисовал иллюстрации для лондонского «Стрэнда», и его американского коллеги Фредерика Дорра Стила. Два изображенных ими сыщика сильно отличаются друг от друга: у британского Холмса внешность неброская, однако по всему сразу видно, что это джентльмен до мозга костей. Американский Холмс элегантнее, романтичнее, богемнее – популярность среди читательниц ему обеспечена. Интересно, что оба образа имели прототипы: Пейджет рисовал Холмса со своего брата Уолтера, Стил – с американского актера Уильяма Джиллета.

Джиллет тоже участвовал в своего рода соревновании – конкурсе сценических воплощений легендарного детектива, который выиграл с блеском, отобрав пальму первенства у англичанина Гарри Сейнтсбери, первым представившего Холмса на театральных подмостках. Конан Дойл считал, что оба чрезвычайно хороши и прекрасно соответствуют его представлениям о великом сыщике, однако именно Джиллет развил тему Холмса в театре, написав и поставив несколько пьес, где сыграл, разумеется, главного героя.

А потом началась эпоха кинематографа, а вместе с ней – и еще одно состязание. Первым кинематографическим Холмсом стал, по сути, датчанин Вигго Ларсен, создатель целой серии фильмов о гении дедукции, в том числе о его противоборстве с «благородным вором» Арсеном Люпеном; в этих лентах Ларсен выступал режиссером и играл главную роль. В 1939 году в борьбу включился перебравшийся за океан англичанин Бэзил Рэтбоун, снимавшийся в роли великого сыщика до 1946 года; в картинах с его участием действие Канона было впервые перенесено из Викторианской эпохи в современную зрителям Англию. В 1959 году эстафету принял Питер Кашинг, известный своими ролями в фильмах ужасов. Потом было множество экранизаций по всему миру, пока на рубеже 1970–1980-х годов из толпы конкурсантов не выделились двое лидеров, достойных занять верхнюю ступеньку пьедестала, – англичанин Джереми Бретт и, разумеется, всеми любимый в России Василий Ливанов. Теперь, правда, на пятки им наступает Роберт Дауни-младший, а к нему вот-вот присоединится Алексей Петренко.

Назревает логичный вопрос: а судьи кто? Как выглядит жюри этого странного конкурса? Без сомнения, это публика, неизменно откликающаяся на него бурными дискуссиями, воплями восторга и отчаяния – словом, демонстрирующая весь диапазон эмоций, от скептического хмыканья до восхищенного закатывания глаз. Разумеется, с наступлением эры Интернета неутихающий шквал переместился туда. Можно ли поставить в конкурсе окончательную точку? Конечно нет. Как выразился – чрезвычайно метко – один из почтенных членов жюри, «нет повести печальнее в Рунете, чем споры о Ливанове и Бретте». Почему? Это понятно.

Если, допустим, мы могли бы выстроить всех Шерлоков Холмсов в один ряд, как и положено на любом уважающем себя конкурсе, выяснилось бы, что внешне ни один из них не вписывается полностью в те параметры, которые четко задал нам Артур Конан Дойл. Можно сколь угодно трепетно любить Василия Ливанова, но внешне он совсем не похож на того Холмса, который описан в Каноне. То же самое можно сказать почти обо всех остальных исполнителях. В чем же дело? Да в общем-то в том, что это не слишком важно. Режиссер смотрит не на внешность. Он смотрит в суть. А суть не зависит от цвета глаз и роста.

Возвращаясь к тому, о чем мы уже говорили раньше, хочу напомнить: главная «уловка» Артура Конан Дойла, которой он пользовался с великой виртуозностью, состоит в том, чтобы оставить достаточно пространства для читательского воображения. В Каноне воображению есть чем дышать и где парить. Отсюда и разнообразие экранных обликов. Отсюда множество пастишей, и вот перед нами – еще два. Совсем не похожих друг на друга.

Александра Глебовская

Тим Саймондс

Шерлок Холмс и болгарский кодекс

Посвящается моему замечательному коллеге Лесли Абделе

От автора

Описанные в повести «Шерлок Холмс и болгарский кодекс» события не происходили в действительности, однако прототипом главного героя, принца-регента Фердинанда, послужила историческая личность – великий князь, а затем (с 1909 года) царь Болгарии Фердинанд I, правивший этой страной с 1887 года до момента своего вынужденного отречения в 1918 году.

Все прочие персонажи являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или ныне покойными, случайно.

Глава первая,

в которой мы ужинаем у Симпсона

Фыркая, словно нетерпеливая лошадь, готовая вот-вот сорваться с места, «Восточный экспресс» ждал отправления. Мы с Холмсом, выскочив из четырехколесного ландо, поторопились занять свои места в персональном вагоне болгарского принца-регента. Следом за нами в поезд загрузили наш багаж.

В ту апрельскую пятницу 1900 года мы начинали расследовать дело о болгарском кодексе. Со страшным скрежетом огромный состав тронулся в долгий путь до Стамбула. Вскоре мы оставили позади Париж, и поезд, разогнавшись до пятидесяти миль в час, стал двигаться почти бесшумно и плавно, без толчков, так что казалось, будто мы стоим на месте.

За два дня до описываемых событий нашу скромную квартиру на Бейкер-стрит посетила важная персона, известная всей Европе. Характер и склад ума нашего гостя были столь необычными, что я помню мельчайшие подробности того визита, хотя с тех пор прошло уже много лет, заполненных необыкновенными и опасными приключениями.

Я сидел за своим письменным столом в доме 221-b по Бейкер-стрит, заканчивая отчет о нашем последнем деле для журнала «Стрэнд». Мысли мои в тот момент были столь же далеки от событий, происходящих в одном беспокойном балканском государстве, как и от марсианских каналов, проложенных некими трудолюбивыми ирригаторами[1].

Лондон, где зима и так не слишком сурова, стоял на пороге волнующей весны. Я бросил взгляд через скверик на заднюю стену, за которой лежала Мортимер-стрит. Не единожды, опасаясь подвергнуться нападению на Бейкер-стрит, мы выбирались из дома этим путем. Глядя, как разворачиваются листья на могучих лондонских платанах, я и не подозревал, что вскоре мы будем рисковать головой в далекой стране, малознакомой и не слишком интересной большей части цивилизованного мира.

Ближе к вечеру я закончил рукопись и по старой привычке запустил ручку в стену. Это означало, что очередной рассказ завершен и я могу прогуляться до редакции, располагавшейся на Саутгемптон-стрит. А там уж редактор журнала «Стрэнд» поручит иллюстратору Сидни Пейджету сделать несколько зарисовок к моему очерку.

Между тем по лестнице, привычно перемахивая сразу через три ступеньки, поднимался Холмс. Прислонившись к двери, он победно помахал чеком, выписанным на банк «Коуттс», весьма почтенный по возрасту и репутации.

– Мой дорогой Уотсон, – сказал он весело, – с дневной почтой пришел наконец выписанный герцогиней Тимау чек. Приглашаю вас отужинать сегодня в любом ресторане Лондона по вашему выбору. Может, отправимся в Гринвич и отведаем рыбных блюд в «Корабле»?

Это был приятный сюрприз. Когда судьба улыбается мне, я позволяю себе угоститься в клубе куропаткой или упитанным фазаном, что вырывает двухдневное содержание из моей военной пенсии. В особых случаях я заказываю кролика с брокколи и пирожные «Леди Петтус». Холмс же, даже обедая за счет состоятельного клиента, непременно просит подать его любимую солонину «Бенитес» из консервной банки.

– Я готов, Холмс, хоть сейчас.

– А если все-таки не «Корабль»… Где бы нам отпраздновать свою удачу? – продолжал мой друг.

– Ну, если вас действительно устроит любой лондонский ресторан, предлагаю отужинать у Симпсона, в «Большом сигарном диване».

– Прекрасный выбор, – одобрил Холмс.

В семь часов того же вечера метрдотель упомянутого заведения усадил нас за столик у окна, откуда открывался чудесный вид на театры «Водевиль» и «Стрэнд», охваченные в этот час особым оживлением. У Симпсона появлялось немало знаменитостей, среди которых были британский премьер Уильям Гладстон и большинство величайших писателей нашего времени. Сам Чарльз Диккенс в День всех усопших верных[2] занимал здесь столик – всегда один и тот же, – чтобы потолковать с единомышленниками из «Клуба призраков»[3] об оккультизме, египетской магии и ясновидении.

Нам вручили роскошное меню, а через некоторое время появился шеф-повар, величаво вышагивающий рядом с официантом, который катил перед собой серебристый сервировочный столик. Холмс заказал ростбиф, и ему отрезали несколько ломтиков от большого куска запеченной говядины. Я же, превысив свои обычные траты, отведал копченой лососины, которую обычно заказывают состоятельные клиенты. На десерт мы выбрали фирменное блюдо – воздушный бисквит с нежным ванильным кремом.

Холмс вдруг погрустнел и задумался. Я поинтересовался, чем вызвана такая перемена в его настроении. На что мой друг со вздохом ответил:

– Уотсон, я жажду перемен. Пока вы строчите свои леденящие кровь рассказы, я сижу в одиночестве и с нетерпением ожидаю звонка в дверь. В последнее время наши расследования ограничивались недолгими вылазками на какую-нибудь шикарную виллу в пригороде Лондона или в сельскую глушь. Конечно, я мог бы заняться химическими опытами с недавно открытыми газами, но мне этого мало. Я нуждаюсь в чем-то более необычном, если хотите, экзотическом.

– Быть может, на вас так влияет наступление нового века или эта чудесная весенняя погода? – предположил я. – Весна несет с собой смутные ожидания и жажду перемен. Даже в природе ощущается какое-то волнение.

– И подумать только, какая бездна событий происходит за пределами Бейкер-стрит, где жизнь так однообразна! – продолжал Холмс, не обращая внимания на мои слова. – В Париже и Вене, где царят Ротшильды, публика кружит в котильонах и развлекается постановкой «живых картин». Сам Штраус дирижирует на придворных балах. В моду входят полеты на воздушном шаре. Придворная актриса Катарина Шратт[4] поднималась в воздух уже три раза.

Сейчас, одетый на выход, в черном пиджаке свободного кроя и крахмальном воротничке, Холмс выглядел в высшей степени респектабельным. Но послушали бы вы, как вздыхала наша квартирная хозяйка, когда вытирала от пыли, начищала щеткой и намывала разные милые пустячки в его комнате. Огромное остроконечное копье. Медвежий череп. Настенную тарелку с изображением великого английского боксера еврейского происхождения Даниеля Мендозы – по мнению Холмса, отца кулачного боя. Резную деревянную фигуру полубога Мауи. Гарпун с гравировкой на ручке: «Пароход „Морской единорог“. Данди»[5]. Ласты тюленя. Теннисные ракетки и биты для игры в крикет, к которому Холмс пристрастился за время короткого пребывания в Оксфорде и Кембридже. Да, я бы не назвал своего друга аккуратным. Для химических опытов он запросто мог использовать большое треснутое бело-синее блюдо, добытое во время осады Александрии в 1882 году сыном одного моего пожилого пациента, а то и подаваемую на стол масленку.

– Вам ли жаловаться на скуку, Холмс? – попенял я ему, улыбаясь и отложив в сторону салфетку. – К вашим услугам прибегают самые важные персоны, приглашая разделить с ними трапезу. Всего две недели назад вы раскрыли случай, который я назвал бы «Делом о великане». Вам удалось доказать, что следы под окном оставлены ходулями, а не приставной лестницей.

– Уотсон, я ценю ваши усилия утешить меня и примирить с моей так называемой славой. Тем не менее я настаиваю на том, что каждое утро должно начинаться хотя бы с маленькой, но победы, а каждый вечер должен заканчиваться добрым сражением, если хочешь быть всегда на коне. Но рано или поздно кульминация минует, актеры сходят со сцены, и будущее предстает перед нами еще более неопределенным, чем когда-либо прежде.

Желая поддержать друга, я ответил:

– Как знать… Может быть, совсем скоро мы снова услышим стук в дверь или получим телеграмму с известием о новом таинственном преступлении?

Неожиданно внимание Холмса привлекла небольшая супница, стоящая на нашем столе несколько в стороне от серебряных приборов. Мы позвали официанта, который, однако, заявил, что ему ничего не известно об этом предмете сервировки. Затем он придвинул супницу ко мне и снял крышку. Внутри лежал конверт с надписью: «Шерлоку Холмсу, эсквайру». Внутри обнаружился лист розоватой бумаги, на котором было небрежно написано от руки:

Я буду у Вас в пять часов. К этому меня вынуждают обстоятельства, серьезность которых вряд ли можно преувеличить.

Я передал записку Холмсу.

– Недавние успехи совсем лишили нас бдительности, – заметил он с грустью. – В эту супницу нам легко могли подложить болотную гадюку. – И добавил довольным тоном: – Справедливости ради следует заметить, что автор записки, хоть он изобретателен и хитер, не питает к нам вражды. Судя по слогу, он категоричен и всегда имеет собственное мнение по любому вопросу. Бумага дорогая, что говорит о его достатке. Одна ее пачка стоит не меньше чем полкроны. – Холмс протянул мне листок: – Обратите внимание на ее плотность, а также на водяные знаки. Ее произвели не в Англии. Ваши предположения, Уотсон, кажется, начинают сбываться.

Глава вторая,

в которой мы знакомимся с королевской особой

Вернувшись домой на Бейкер-стрит после чудесного ужина у Симпсона и приятной беседы, приведшей меня в самое благодушное настроение, я предоставил Холмсу колдовать над ретортами и пробирками, а сам отправился в постель и моментально погрузился в тихий спокойный сон. Но долго им наслаждаться мне не пришлось.

Казалось, не прошло и минуты, как в дверь тихо постучали и Холмс воззвал ко мне, стараясь говорить тихо, но тон избрав достаточно требовательный:

– Уотсон, я буду очень рад, если вы присоединитесь ко мне и уделите мне немного вашего времени.

Было еще темно, и я не сразу понял смысл его слов. Я посмотрел на дверь, из-за которой доносился его голос, и недовольно спросил:

– Мы что, горим? – Я взглянул на часы. – Это безбожно, Холмс! Всего половина пятого утра!

– Я жду вас внизу через десять минут. Помните записку? Клиент обещал быть у нас в пять часов.

– Кто бы это ни был, полагаю, он, как человек воспитанный, явится к пяти часам вечера! – возразил я.

– Друг мой, – шутливо ответил Холмс, – человек, доверивший доставку своей почты Ариэлю[6], никак не может пожаловать к нам в пять вечера! В это время на Бейкер-стрит полным-полно народу, а наш аноним явно вынужден посетить нас под покровом темноты.

Едва я успел присоединиться к Холмсу и последовал за ним, двигаясь на свет, как он поднял руку вверх и весь напрягся, словно афганская борзая:

– Прислушайтесь! Если не ошибаюсь, это прибыл наш клиент. L'exactitude est la politesse des rois[7]. Почти у самой нашей двери остановилось моторизованное ландо.

Крайне заинтригованные, мы метнулись к окну и раздвинули шторы. К тротуару подъехало такси марки «Панар-Левассор», откидной верх которого был поднят из-за сильного ливня. Дверца автомобиля распахнулась, едва машина успела остановиться. Перед нашими глазами предстал субъект самого невероятного вида.

Начать с того, что роста он был преизрядного. Но меня больше заинтриговал его диковинный наряд. Черная маска скрывала верхнюю часть лица до самых скул, а рукава и лацканы двубортного пиджака были оторочены черным каракулем. С богатырских плеч волнами спадал васильковый плащ, подбитый огненно-красным шелком. Сапоги, доходящие до середины икры, с отворотами из дорогого бурого меха, довершали впечатление варварской роскоши.

Возможно, читатель знаком с моим рассказом «Скандал в Богемии», который был первым опубликован в журнале «Стрэнд»? Тогда он наверняка вспомнит королевскую персону, которая таким же эффектным манером нагрянула в наше скромное жилище, словно пума, спрыгнувшая с бразильского ореха, где-нибудь в штате Мату-Гросу.

Приятным напоминанием о том благополучно завершившемся деле служила великолепная старинная табакерка из золота с крупным аметистом, на которую сейчас случайно упал мой взгляд. Королевский дар великому сыщику.

– Холмс, – воскликнул я, – король Богемии вернулся!

Мой друг оторвал свой взгляд от авто и ухмыльнулся:

– Надо же, Уотсон, как глубоко засела у вас в голове та история! Наш гость действительно довольно высок, но в нем не больше шести футов и одного дюйма. Рост же короля Богемии достигал шести футов и шести дюймов. Его грудной клетке и конечностям мог позавидовать Геракл. Очевидно, наш посетитель знаком с вашими рассказами. Подозреваю, его мистификации не ограничатся этим маскарадом. И появился он у наших дверей ненастным апрельским утром совсем не случайно.

Пока Холмс говорил это, внизу произошел короткий обмен репликами между нашей ошеломленной хозяйкой и гостем. Мы поспешили устроиться в креслах у огня.

Раздался знакомый стук миссис Хадсон, и дверь отворилась. Посетитель шагнул в комнату. Его плащ был скреплен на груди камеей-абиль: вырезанный из камня женский профиль украшало миниатюрное бриллиантовое колье. К замешательству миссис Хадсон, гость быстрым движением развернул ее и закрыл за ней дверь. Меня словно что-то подбросило с кресла.

– Ну как же, Холмс? – воскликнул я, указывая на него с деланым удивлением. – Неужели вы и теперь не видите? Я решительно настаиваю на том, что не кто иной, как сам король Богемии, снова оказал нам честь своим посещением.

Посетитель между тем сорвал с лица маску, жестом отклонив мое предложение выпить бренди. Помимо светлых вьющихся волос, холеных и аккуратно уложенных, а также красивых высоких бровей самой заметной чертой его были экстравагантные усы, необычно длинные и пышные. Он смотрел, прищурившись, на Холмса, который оставался неподвижен и нем.

– Вы заблуждаетесь, доктор Уотсон, – ответил гость. – Нет, я отнюдь не его величество Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Иначе мистер Холмс, который давно уже об этом догадался, не преминул бы приветствовать давнего клиента. – Голос посетителя был гнусавым, но решительным. Он продолжал: – Дело мое настолько деликатно, что я, подобно королю Богемии, не мог доверить его кому бы то ни было, не рискуя оказаться во власти посредника. Я прибыл инкогнито из Софии. Я – Фердинанд, принц-регент Болгарии. Мне нужна ваша помощь. Нужна немедленно. Речь идет о деле крайней важности.

– Из Болгарии? – переспросил я.

– Да, доктор Уотсон. Вы, конечно же, слышали о Болгарии, этом пороховом погребе Европы? Об этой загадочной страна мечетей и минаретов, кипящем котле, где перемешаны представители множества наций и религий: курды, друзы, евреи, исмаилиты.

Принц сделал паузу, вопросительно глядя на меня.

Я молчал, а он продолжил:

– Люди в фесках и шароварах, носящие за поясом старомодные пистолеты и кривые ножи. Моя столица София наводнена тучными персидскими торговцами, турками, парсами из Бомбея, раввинами, которых там великое множество, и даже желтолицыми выходцами из Страны дракона. Ваши соотечественники, должно быть, жаждут познакомиться с такой необыкновенной землей, окруженной горами. Ведь англичане прямо-таки наслаждаются подобными вещами. Вспомните хотя бы вот это:

Я встретил путника; он шел из стран далеких

И мне сказал: вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустертых черт сквозит надменный пламень –

Желанье заставлять весь мир себе служить[8].

Он поднес руку к лицу, пристально глядя на меня через просвет между пальцами.

– Женщины в чадрах с завораживающими глазами. Мужчины в кафтанах малинового бархата, расшитых золотом и серебром, верхом на резвых арабских скакунах, чьи копыта высекают искры из мостовой. Базары не хуже, чем в Багдаде. Черт возьми! Да, вы сможете порадовать своих читателей такими же яркими необычными приключениями, какие описаны в «Сказках тысячи и одной ночи».

Я указал на его наряд:

– Но как вы могли…

– Принять облик другой королевской персоны? Дорогой доктор, я не просто читаю ваши сочинения – я пожираю их, как медведь, который ловит рыбу на стремнине и вонзает зубы в трепещущего лосося. Я выучил все ваши рассказы наизусть, слово в слово. Они могли бы стать учебником для болгарской полиции. Однако, уж поверьте, на сей раз вам не придется добывать неподобающую фотографию, запечатлевшую меня вместе с недоброй памяти Ирен Адлер, ныне покойной, вроде снимка, вызвавшего «скандал в Богемии».

Холмс приоткрыл глаза и пронзил взглядом нашего гостя.

– Вы сказали, что вам требуется наша помощь? – внезапно вступил он в разговор, взяв курительную трубку из верескового корня.

Наш странный посетитель запустил руку под полу плаща и вытащил оттуда тяжелый кожаный кошелек. Он бросил его на стол со словами:

– Здесь ровно триста фунтов в соверенах и семьсот в банкнотах, плюс к тому еще сто левов на расходы, которые могут у вас возникнуть в Болгарии. Примите это как знак моего уважения. Вы же не ожидали, – присовокупил он, – что принц-регент Болгарии заплатит вам хотя бы фунтом меньше короля Богемии?

Увесистый кожаный кошелек подействовал на меня гипнотически.

– Ваше королевское высочество, – выдохнул я, – это очень внушительная сумма. Мы, без сомнения, должны отнестись к вашему делу как к особо важному.

Наш гость сел на диван.

– Достаточно важному, чтобы оно выгнало принца крови в ночь в такую непогоду, – ответил он и оглянулся на дверь. А затем, повернувшись к моему другу, прошептал: – Мистер Холмс, я хотел бы возложить на вас поручение, имеющее небывалую важность для всего мира. Но прежде чем объяснить суть дела, могу ли я получить от вас заверения, что оно останется сугубо конфиденциальным?

Холмс успокоил его, ответив:

– Разумеется, – и проговорил, глядя на меня: – Но должен предупредить ваше высочество, что и шагу не сделаю без моего верного друга и биографа.

– «Для всего мира», вы сказали? – не удержался я от вопроса.

Принц поморщился, раздраженный моим недоверием.

– Для всего мира, – повторил он с нажимом, выказывая нетерпение. – Дело касается исчезновения рукописи, возраст которой насчитывает много веков. Это священный манускрипт, известный как Зографский кодекс, или Зографское евангелие, и написанный на древнеболгарском языке. С тех пор как меня известили, что он пропал из тайника, который считался вполне надежным, я не могу сомкнуть глаз.

– Расскажите нам подробнее об этом евангелии, – попросил Холмс. – Почему вы придаете ему такую важность? Что заставило вас преодолеть весь этот путь от Софии до «Большого сигарного дивана» и прибыть к нам под утро в такую непогоду?

– Зографский кодекс представляет собой украшенное миниатюрами рукописное евангелие, насчитывающее более тысячи лет, – начал рассказывать гость. – В течение многих веков считалось, что он то ли утрачен, то ли уничтожен. Шестьдесят лет назад, вновь обретенное в Зографском монастыре на горе Афон, евангелие возвратилось в Болгарию[9]. С этого момента рукопись приобрела для моей страны мистическую важность, стала воплощением судьбы нации, как Золотой Трон ашанти или Скунский камень[10].

Холмс слушал с закрытыми глазами, вытянув перед собой ноги. Неожиданно он открыл глаза и спросил:

– А вы сообщили об этом в полицию?

– Дорогой мистер Холмс, сообщить в полицию – значит известить о пропаже весь мир. А именно этого мне очень хочется избежать.

Холмс, кивком указав на большой кожаный кошель, сказал:

– Вы объяснили нам всю важность утраченной рукописи, но не обосновали, почему так важно вернуть ее как можно быстрее.

– Я могу лишь только намекнуть, – последовал краткий ответ.

– На данный момент этого будет достаточно.

– Все дело в моем старшем сыне Борисе.

– Сколько ему лет? – поинтересовался Холмс.

– Шесть.

– Пожалуйста, поясните! Очевидно, евангелие требуется для совершения какого-то обряда, ну, скажем, религиозного, или церемонии с участием вашего сына?

Принц кивнул.

– Повторяю, мистер Холмс, евангелие должно быть непременно найдено и возвращено народу. Иначе… – Его голос стих.

– Ваше королевское высочество, – вмешался я в разговор, – если вы и впрямь знакомы с моими рассказами, то должны бы знать, что Шерлок Холмс – за редким исключением – занимается в основном расследованием уголовных преступлений, а никак не международной политикой.

– А вы отнеситесь к этому делу как к простой краже, – последовал ответ. – А политику оставьте мне.

Он встал, посмотрел на нас сверху вниз и объявил взволнованным голосом:

– Джентльмены, дело не терпит отлагательств. Мою страну окружает множество враждующих народов и политических группировок: младочехов, итальянских ирредентистов, панславистов, македонских националистов, сербских четников. Но страшнее всех рычащий из своей берлоги русский медведь, только и ждущий удобного момента, чтобы напасть на меня. Судьбы миллионов людей зависят от скорейшего возвращения национальной святыни.

– Так вы подозреваете русского царя? Именно он стоит за кражей? – спросил Холмс.

На мгновение наш гость помрачнел.

– Я склонен думать, что он стоит за всем, куда ни посмотри, – ответил он гневно. – И вы в этом сами убедитесь. Он вершит свою месть с варварской жестокостью. Этот негодяй выделил миллион франков, чтобы разделаться со мной. Русское золото и русские бомбы грозят мне отовсюду. Чего ему бояться в его берлоге из вечного льда и снега под охраной четырехмиллионной армии, готовой умереть за него в любой момент?

– Вы думаете, сэр, что, если рукопись не будет найдена, начнется война? – спросил я, даже теперь не в силах скрыть свое недоверие.

– Когда я говорю о судьбе миллионов, доктор Уотсон, – ответил принц с досадой, – то имею в виду не горстку крестьян и одного балканского принца, а весь цивилизованный мир, целые империи. – Немного поуспокоившись, он перевел разговор на другое: – Агентство Томаса Кука с Риджент-стрит возьмет на себя все приготовления к вашему отъезду, который должен произойти как можно быстрее. По прибытии в Париж в ваше распоряжение поступит мой личный вагон в «Восточном экспрессе».

С этими словами наш гость направился к выходу, но приостановился на пороге:

– Умоляю вас быть на Восточном вокзале в пятницу вечером. Там вы получите билеты до Сиркеджи. Это рядом с Золотым Рогом. Затем вы пересядете в вагон второго класса в поезд, следующий до австрийского города Мархег. За вами могут следить, поэтому ранним утром вам стоит сойти в румынском городе Оршова на Дунае. Через три часа вас будет ждать в доке пароход «Восток» Австрийско-Дунайской пароходной компании. Вы сядете на него, пересечете Дунай и прибудете в болгарский город Свиштов, в мою страну. И главным испытанием для вас станет конкурс Шерлоков Холмсов. Для того чтобы вы могли проявить все свои способности, вам сразу же по прибытии надо побывать на месте этого гнусного преступления. Даже дело о чертежах Брюса-Партингтона не предоставляло вам такого шанса послужить вашему отечеству.

– Что же это за место, где хранилось евангелие? – спросил я, бросив взгляд на полку с путеводителями Бедекера.

Глаза нашего гостя округлились. Отпрянув назад и картинно подняв руки вверх, он очень тихо произнес:

– Помилуйте, доктор. Я знаю, что квартирные хозяйки нередко проявляют излишнее любопытство к делам своих постояльцев. Вы можете мне гарантировать, что миссис Хадсон не разгласит эту секретную информацию за пятьсот граммов чистейшего русского золота? Так ли она богата?

Мы промолчали, а принц ответил за нас:

– Конечно, вы не можете этого обещать. Единственное, что я рискую сообщить: место это находится в одном-двух днях езды от Софии. Я сам отвезу вас туда, но для этого нам придется ускользнуть из моего дворца незамеченными.

Холмс нахмурился и, пристально глядя на огонь, несколько минут хранил молчание, а затем кивнул в знак согласия. Заметив это, я поднялся, подошел к нашему гостю и протянул ему руку:

– Ваше королевское высочество, вы можете полностью нам доверять. Во всяком случае, мы гарантируем, что приложим все усилия, чтобы вернуть вашу святыню. – Тут я решил прояснить некоторые моменты: – Всего один вопрос. Я никогда не слышал об упомянутом вами конкурсе. Давно ли он проводится в вашей стране?

– Это произойдет впервые, – ответил наш гость. – По правде говоря, я придумал его только что. Мы, балканские принцы, можем себе такое позволить.

Я ощутил некоторое беспокойство:

– Но наши имена останутся тайной, не правда ли?

– Доктор Уотсон, вы что, предпочли бы прибыть в мою страну под видом странствующих суфиев? Может, мои враги и не разглядят леса за деревьями, но, увидев мистера Холмса, сразу поймут, что перед ними прославленный гений дедукции, самый талантливый сыщик во всей Европе, изобретательный актер, сыгравший сотни ролей и достойный великой награды.

Заметив, что занимается рассвет, наш гость поспешил откланяться:

– Ну а теперь, джентльмены, словно вампир, которых немало развелось в моей стране, я вынужден вас покинуть. А то как бы солнечный свет не убил меня. Ego mortuus sum[11].

Унизанная перстнями рука взметнулась вверх, так что синяя мантия взмыла птичьим крылом, и наш гость отбыл тем же театральным манером, каким и вошел. За ним шлейфом потянулся слабый запах мокрого меха. Мы поспешили к окну, чтобы понаблюдать за отъездом посетителя в этот предрассветный час. Мимо него с грохотом проехал одноместный кэб, двигавшийся со стороны Оксфорд-стрит. С наступлением утра все громче хрипела уличная шарманка, исполнявшая бравурные марши «Солдат королевы» и «Британские гренадеры».

Холмс отвернулся от окна с недовольным выражением:

– Ну, Уотсон, и как вам это понравится? Что же получается: я постепенно скатываюсь до того, чтобы ублажать суеверия рядящихся в овчину правителей, обеспокоенных пропажей каких-то древних каракулей?

В этот момент я даже испугался, как бы он не передумал.

– Друг мой, – поспешно перебил я, – смею напомнить, что и случай с голубым карбункулом, и происшествие в усадьбе «Медные буки» тоже поначалу казались не стоящими внимания, но какими захватывающими криминальными драмами они обернулись.

Не в обычаях Холмса тратить время на пустые приготовления или усаживаться за трапезу в самый горячий момент. Как-то он признался мне, что до переезда к миссис Хадсон единственную пищу его составляли хлеб, мясные консервы и бекон, разогретые на газовой горелке. В день отъезда в Париж, едва встав с постели, мой друг взял свою шляпу и направился куда-то вниз по улице.

Не желая следовать его привычкам, я позвонил в колокольчик, извещая миссис Хадсон, что хотел бы позавтракать. Но стоило мне приступить к трапезе, как раздался голос Холмса, просившего нашу хозяйку вызвать кэб. Войдя в комнату и бросив быстрый взгляд на мою тарелку, он объявил:

– Увы, старина, вам не суждено отведать эти восхитительные почки под острым соусом, равно как и прочие лакомые блюда из рыбы, риса и яиц, которые готовит наша хозяйка. Мой брат Майкрофт ожидает нас на Даунинг-стрит, десять. Собирайте вещи, да поживее! Мы выезжаем через полчаса, чтобы поспеть на поезд, а затем на пароход.

Я вскочил, сдергивая салфетку с шеи.

– А для чего Майкрофт хочет нас видеть? И почему на Даунинг-стрит, а не в клубе «Диоген» или у себя на Пэлл-Мэлл?

– Майкрофт входит в число негласных советников премьера и является одним из самых ценных конфидентов министра иностранных дел. Нам надлежит передать балканскому принцу небольшой презент, а также послание, в котором британское правительство выражает свое особое к нему расположение. Но, может, вы, Уотсон, не настроены отправляться в путь? Может, вам лучше остаться?

– Ни в коем случае, Холмс!

– Ну и отлично!

Я направился собирать багаж. Будучи не уверен, не затянется ли наше расследование до жаркого балканского лета, я все же решил слазить на чердак и поискать там что-нибудь подходящее среди своего тропического гардероба. Когда-то, отправляясь в Индию, я сшил у портного с Олд-Бонд-стрит парусиновые брюки и два пляжных костюма. Их-то – вместе с пробковым тропическим шлемом – я и нашел на чердаке. Шлем я отправил обратно в жестяную коробку, а тропический костюм из чесучи – в шкаф-кофр для верхней одежды. В свое время коричневый цвет этого костюма из очень плотного индийского шелка был ярким и насыщенным. Со временем он пожелтел и превратился в объект насмешек для завсегдатаев Пенджаб-клуба, что заставило меня забросить сей великолепный наряд. Я решил не брать его на Балканы, опасаясь выглядеть бледно среди курдов, друзов, евреев и исмаилитов.

Между тем Холмс обратился ко мне с таким напутствием:

– Уотсон, наверное, кроме зубной щетки и полфунта приправленного патокой табаку вам стоит захватить инструменты, которые так пригодились в Кандагаре. Майкрофт беспокоится, как бы пуля, предназначенная для принца, не досталась кому-то из его приближенных.

Глава третья,

в которой мы поступаем на службу ее величества

Я снял с полки, где стояли непрочитанные книги, роман Энтони Хоупа «Руперт из Хенцау»[12].

Памятуя о беззакониях, которые чинились в Шотландии восемнадцатого века, когда на побережье орудовали контрабандисты, а на проселочных дорогах – разбойники, я решил прихватить с собой еще и роман Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг, или Астролог».

Мы попрощались с миссис Хадсон и вышли на улицу, где после дождливой ночи стоял туман. Комфортабельный одноконный экипаж-брогам тронулся с места, чтобы доставить нас по назначению.

По пути мы заглянули в мастерскую «У. Э. Хилл и сыновья» на Нью-Бонд-стрит, чтобы перетянуть струны на скрипке Холмса. Мой друг был постоянным клиентом этой фирмы, поскольку играл на своем инструменте с особым старанием.

Миновав Трафальгарскую площадь и оживленную улицу Уайт-холл, мы оказались на Даунинг-стрит. Служитель провел нас длинным лабиринтом коридоров и лестниц к небольшому кабинету.

Майкрофт, отличавшийся довольно плотным телосложением (чего нельзя сказать о его брате), радушно поприветствовал нас и, позвонив в колокольчик, попросил подать чаю.

– Джентльмены, должен сказать, что пригласить вас сюда меня попросил сам премьер-министр.

– И почему же маркиз Солсбери заинтересовался нашими скромными персонами? – съязвил Шерлок.

Майкрофт посерьезнел:

– Он просил передать, что ситуация в Болгарии вызывает у него особое беспокойство. Признаться, исчезновение Зографского евангелия пришлось весьма кстати. И это большая удача, что его поиски поручили именно вам. Премьер убедительно просит вас отнестись к своей миссии со всей серьезностью.

– Как же вышло, что Болгария потеснила буров в списке ваших приоритетов? – осведомился я.

– Европа – военный лагерь, а Болгария – пороховой погреб. Русский царь жаждет сместить с болгарского престола принца-католика и усадить на трон православного правителя. Его войска, бряцая оружием, уже заняли позиции на болгарской границе. Стоит всего двум дунайским городам принять сторону России, как русские сразу же перейдут в наступление.

Майкрофт жестом предложил нам сесть, не прерывая своего рассказа.

– Это, в свою очередь, спровоцирует Австро-Венгрию, которая незамедлительно вторгнется на территорию России. Франция же, заключившая договор с русским царем, примкнет к нему, а немцы, наоборот, выступят против. Русские легко смогут уничтожить турецкий и болгарский флот на Черном море. Для этого им будет достаточно всего одного сражения. Тогда, пройдя через Дарданеллы и Босфор, русские корабли преградят английским судам путь в Индию. Нарушится равновесие сил, которого мы добились с таким трудом после победы над Наполеоном. Над Британской империей нависла страшная угроза. – Майкрофт указал на карту, висевшую на стене. – Ступив на болгарскую землю, вы окажетесь в стране, где все перевернуто с ног на голову. Тамошняя география сложна, история замысловата, а политика необъяснима. Уверенность перерастает там в неопределенность, а непредвиденное становится предсказуемым и даже обыденным. В этой стране вы не увидите ничего, что вам кажется естественным в Англии. Болгария – это опасность, чума, измена, внезапная смерть. Вы будете постоянно чувствовать себя на краю опасности. Принц-регент управляет государством, которое пробудилось от спячки, длившейся пятьсот лет. София немногим больше провинциального городка где-нибудь в Турции. Ее население – всего несколько тысяч жителей – ютится в ветхих одноэтажных деревянных домишках. И она буквально кишит шпионами всех великих держав. Это страшное наследие Оттоманской империи, где пять веков под гнетом жуткого правления множились нищета и моральное убожество, несколько сглаженные, правда, красотой горы Витоша.

– А что вам известно о нашем клиенте? – спросил я.

– При всем его увлечении спиритическими сеансами, хиромантией и гаданиями посредством магического кристалла, это человек, с которым стоит считаться, – последовал ответ. – Своим бурбонским носом и гигантскими ушами он напоминает легендарного белого слона махараджи Майсура, а хитростью – коварную лису. В министерстве иностранных дел полагают, что евангелие ему необходимо не только ради проведения церемоний и ритуалов.

– А для чего еще? – заинтересовался я.

– Для победы Креста над Полумесяцем. Он стремится свергнуть оттоманское рабство и возродить древний титул болгарского царя. – Майкрофт поднялся со своего места. – Да, чуть не забыл.

Он взял со стола трость-шпагу с рукояткой из эбенового дерева и обнажил тонкое трехгранное лезвие длиной примерно три фута. На серебристом ободке, ограничивающем рукоять с одного конца, стояло ромбовидное клеймо, указывающее, что шпага изготовлена во Франции. Майкрофт вложил клинок обратно в трость и вручил ее брату.

– Мы были бы очень признательны, мой мальчик, если бы ты передал этот подарок принцу Фердинанду. Премьер получил его от французского президента. Но принцу в Болгарии трость с вкладной шпагой явно нужнее, чем маркизу в Лондоне. – Взгляд его сделался строгим. – И прошу тебя, Шерлок, оставь это свое насмешливое отношение к королевской власти и аристократии. Да, этот младший отпрыск династии Кобургов правит буффонным княжеством, но его окружают глубокие тылы леденящего ужаса. Подобно Генриху Восьмому, этот правитель спит на восьми матрасах, ежедневно проверяемых его постельничим на предмет того, не проткнули ли их наемные убийцы отравленными кинжалами. Если он до сих пор жив, то только благодаря умеренному абсолютизму.

В других балканских государствах разоблачают тайные заговоры, выявляют подозреваемых, которых хватают и судят без каких-либо на то оснований, а затем отправляют в тюрьму до конца жизни. А вот такие правители, как Фердинанд, избавляются от своих врагов иными, менее заметными способами: взбесившаяся лошадь понесла, случайный выстрел прогремел на темной безлюдной улице.

Ходят слухи, что Фердинанд тяготеет к самым разным диковинным «-измам»: оккультизму, кабализму и спиритуализму. Днем и ночью во дворце и вокруг него шныряют черные маги. Говорят, Фердинанд ежедневно закапывает в землю возле дворца перчатки и галстуки, которые надевал в тот день, произнося нараспев с самым загадочным выражением какие-то странные фразы. Однако угроза исходит не от мистики, а от куда более мрачных «-измов», коих наберется великое множество: милитаризм, империализм, национализм.

Майкрофт направился к двери, но, припомнив еще что-то, обернулся к нам:

– Я попрошу британского посла в Софии принять вас при первом удобном случае. Его зовут сэр Пендерел Мун. Он предоставит вам наиболее полную информацию о принце. Есть еще одна персона, о которой вы должны знать. Полковник Калчев, военный министр, человек очень опасный. Мы перехватываем его телеграммы. Он возлагает очень большие надежды на Берлин. Если возникнет угроза войны между Англией и Германией, Калчев сможет убедить Фердинанда принять сторону кайзера.

Тут серьезная мина сошла с лица Майкрофта, сменившись благодушной насмешливостью.

– Джентльмены, прошу прощения, что вы так и не дождались чая. Вся Даунинг-стрит, десять усыпана костями прислуги, которая умерла с голоду, пытаясь отыскать сие укромное местечко. Доктор Уотсон, надеюсь, вы не забыли взять с собой в дорогу свою широкую куртку с поясом, бриджи и матерчатую кепку, которая укроет вас от жаркого балканского солнца? Кстати, там чудесная рыбалка и полно диких уток. Может быть, вам даже посчастливится подбить глухаря. Сам принц не прочь пострелять из ружья. В октябре прошлого года во время королевской охоты, по мнению одного корреспондента «Таймс», он проявил себя, прямо скажем, не очень способным наездником, но вот стрелок он отменный. Во время охоты на шотландских куропаток он оказался вторым среди всех присутствовавших там королевских особ. Первым был, конечно же, принц Уэльский.

Майкрофт открыл дверь.

– Как я завидую вам обоим! Несколько дней путешествия в личном вагоне принца в «Восточном экспрессе» и целый час на борту парома, плывущего через Дунай. Кстати, в настоящее время на Балканах не наблюдается случаев заболевания брюшным тифом.

Когда служитель уже вел нас к выходу, Майкрофт окликнул брата:

– Шерлок, у меня есть к тебе одна личная просьба. Фердинанд просто обожает генеральскую форму. У него целая коллекция мундиров. Привези мне один, в подарок от благодарного клиента. Он будет иметь успех в клубе «Диоген».

Глава четвертая,

в которой мы отправляемся в Болгарию

Покинув Даунинг-стрит, мы сели в вагон поезда, следующего в Дувр. Настроение у нас было приподнятое. Холмс надел в дорогу длинное пальто с множеством клапанов и карманов, наводившее на мысль о заманчивых странствиях по горам. За окнами поезда становилось все темнее и темнее. Мимо нас проплыли едва заметные в слабом свете фонарей остроконечные башенки Хоксмура. Хоровод автомобилей и конок, пробирающихся сквозь волны лондонского тумана, вскоре тоже остался позади. Постепенно из виду стала пропадать Темза с ее излучинами и берегами, неизменно навевающими воспоминания о погоне за беглым каторжником с Андаманских островов.

Примерно через полчаса поезд остановился, чтобы пропустить приближающийся к узкому туннелю состав. Цветы на залитой солнцем насыпи тоже остановили свой бег, и теперь их можно было рассмотреть. Окопник с желтовато-кремовыми колокольчатыми цветками возвышался над фиалками Ривиниуса. Золотистый чистотел и лакричник, не уступающие друг другу пышностью листьев, соседствовали с норичником и розовыми, синими и пурпурными островками истода.

Я вспомнил кошелек с золотом и банкнотами, оставленный безопасности ради в нашем сейфе. Королевская щедрость вознаграждения наводила, как ни странно, на мысль о равнодушии Холмса к деньгам. К неудовольствию сборщиков налогов, он с легкостью отклонял самые заманчивые коммерческие предложения.

Недавно немецкий табачный фабрикант предложил ему солидную сумму за разрешение выпустить пенковую курительную трубку с чашкой в форме головы великого сыщика (акцентирующей на его орлиный нос).

А власти городка Роял-Танбридж-Уэллс сулили огромные деньги за позволение установить бронзовое изваяние Холмса, пьющего железистую минеральную воду этого курорта, рядом с точно такой же статуей Даниеля Дефо. Солидная латунная табличка на памятнике должна была подтвердить, что минеральный источник помогает Шерлоку Холмсу поддерживать дедуктивные способности. Не говоря уже о том, что целебная вода излечивает от колик, устраняет хандру, облегчает усвоение жирного мяса и повышает питательность постного, изгоняет глистов, разжижает кровь, избавляет от водянки головного мозга.

Наконец, одна предприимчивая киностудия обещала прославить Холмса на весь мир, от Черного континента до пустынных районов Месопотамии, при условии, что он покроет расходы на съемки фильма «Шерлок Холмс – лучший сыщик в мире».

В Дувре мы взошли на борт изящного парохода «Виктория», построенного на заказ верфями Абделы и Митчела на Манчестерском судовом канале («Наши суда плавают по Нилу, Нигеру и перуанской Амазонке»). В плавании нам сопутствовали в основном иностранцы, возвращающиеся на континент. Англичан среди пассажиров попадалось совсем немного.

После недавнего волнения волны почти улеглись, но меня все равно укачивало. Я решил отвлечься и занялся бумагами, содержание которых очень тревожило нас с того самого момента, как мы покинули Даунинг-стрит. На полях рукой Майкрофта было написано небрежным почерком:

Мы с тревогой наблюдаем за событиями, разворачивающимися на этой территории. Болгария является их эпицентром. На наших глазах империи, словно солнца, доживающие свой век, распадаются на огромные части.

Конечно, мы надеемся, что, ко всеобщему благу, старые империи уйдут в небытие во сне, тихо и мирно. Но все же нас не оставляет страх перед самым худшим, что может произойти.

И хотя, возможно, Болгарии будет отведен лишь один параграф в многостраничной истории Англии, эта балканская страна имеет немаловажное значение для стареющих империй.

Наша страна пытается сохранять равновесие сил. И вопреки протестам сторонников «Малой Англии», выступающих против расширения наших колониальных владений, Британская империя должна показать зубы, а в случае необходимости – и укусить.

К моему облегчению, паром, чей ход был замедлен волнением на море, достиг наконец тихой французской гавани. Сев на парижский поезд, мы к вечеру добрались до вокзала, откуда отправлялся «Восточный экспресс».

Носильщик поспешил перенести наш багаж из ландо в личный вагон принца Фердинанда. Именуемый в дипломатических кругах болгарским министерством иностранных дел на колесах, он был отделан с почти вызывающей роскошью.

Комфортабельные купе ничем не уступали тем, которыми по праву гордилась Пенсильванская железная дорога. Уютные гнездышки для самых изнеженных путешественников.

Надпись на табличке свидетельствовала, что вагон изготовлен Лондонской и Северо-Восточной железнодорожной компанией, выпускающей вагоны для поездок королевы на отдых в Шотландию, в замок Балморал. Но на дверных ручках туалетных комнат стоял герб принца.

Мебель, купленная в Вене при распродаже имущества разорившейся оперной дивы, носила отпечаток стиля бидермейер и невзыскательного дамского вкуса.

Через несколько минут мы уже сидели в ресторане. Метрдотель принес нам меню, в котором значились устрицы, суп с итальянской пастой, тюрбо под зеленым соусом, цыпленок по-охотничьи, говяжье филе с запеченным картофелем, заливное из дичи, салат-латук, шоколадный пудинг и огромный выбор десертов.

В такой небывалой роскоши мы провели весь вечер, погруженные в глубокую задумчивость, но в силу давней дружбы не тяготящиеся молчанием.

Нечасто мне доводилось выезжать по делам за границу вместе с Холмсом. Несколько громких преступлений он раскрыл без меня и моего револьвера. В том числе покушение на генерала Трепова в Одессе и внезапную смерть кардинала Тоски, которую мой друг расследовал по личной просьбе его святейшества папы римского.

Меня не было рядом с ним ни в Нарбонне, ни в Ниме, где он оказал щедро вознагражденные услуги Французской Республике, ни в Тринкомали, на Цейлоне, где неожиданная трагедия произошла с братьями Аткинсонами.

Было, впрочем, одно незабываемое путешествие, которое мы совершили вместе, – в швейцарскую деревушку Майринген, где мы остановились в гостинице «Англия» и куда привели нас происки профессора Мориарти. Самые преданные читатели помнят о трагических событиях у Рейхенбахского водопада, приведших к смерти «Наполеона преступного мира» и исчезновению Шерлока Холмса, которого посчитали погибшим.

Беспокойство овладело мной, когда я вспомнил предостережение Майкрофта: «Не забывайте, что Болгария – такое место, где, выйдя на улицу, вы можете в любой момент подорваться на мине, заложенной для другого».

Охваченный тревожными воспоминаниями о Мориарти и мыслями о терроре, я поймал взгляд моего задумавшегося друга и сказал:

– Холмс, я хочу взять с вас одно обещание.

Мой друг, весь внимание, отложил трубку в сторону:

– Какое обещание, старина?

– Мне хочется, чтобы мои бренные останки, когда я отойду в Страну Безмолвия, были погребены рядом с вашими.

Холмс внимательно посмотрел на меня:

– Вы затронули очень интересную тему, мой дорогой Уотсон. Я должен признать, что осознание надвигающейся опасности – это скорее проявление смелости, а не глупости. Но следует помнить, что все мы в конечном счете смертны.

Я уточнил:

– Если к тому времени вы не обзаведетесь пасекой в Суссексе…

– Как я понимаю, вас пугает соседство моих итальянских пчел?

– Дистанция в четверть мили меня бы вполне устроила.

– Ну а если вы покинете этот мир раньше меня, поклянитесь могилой вашей дорогой матушки не восставать и не наведываться ко мне в гости.

Я протянул руку:

– Ну что, договорились, Холмс?

– Пока не могу дать вам такого обещания, Уотсон, но мы еще вернемся к этому, чтобы все обдумать, прежде чем возникнет реальная опасность. А сейчас, старина, я хотел бы поговорить о другом. Надо сказать, что сплю я очень чутко, и, скорее всего, даже уснув навеки, сохраню эту способность. Надеюсь, ваш храп, Уотсон, будет для меня наказанием лишь в этой жизни. Если же он станет преследовать меня и после смерти, то я этого точно не вынесу.

– Ладно, ладно, я все понял, – поспешил я дать ответ.

– А в каком облачении вы хотели бы упокоиться? В колониальном шлеме, военной форме цвета хаки и крагах?

– Именно так, Холмс.

– А надпись на надгробии? Вы ее уже придумали?

– Предоставляю сделать это вам, мой дорогой друг. Единственное пожелание: упомяните о моих писаниях и врачебной миссии в Афганистане. Кстати, Холмс, а вы ведь моложе меня всего на год или два.

– Думаю, для вашей эпитафии как нельзя лучше подошли бы слова: «Верен как сталь, прям как клинок». – Неожиданно в голосе его зазвучала грусть. – В день ваших похорон молодые люди в стоячих воротничках из Уэст-Энда, отправляясь в офис, не забудут повязать траурную ленточку на свои цилиндры. Для них ваш уход станет невосполнимой утратой.

Так, шутя и поддразнивая друг друга, мы уладили все вопросы, касающиеся места моего захоронения и эпитафии.

Глава пятая,

в которой продолжается наше путешествие на «Восточном экспрессе»

На следующий день я встал достаточно рано. Ночь прошла спокойно под убаюкивающее шипение и покачивание быстро идущего поезда. Наступившее утро было просто великолепно, без единого облачка на небе. По мере продвижения экспресса мимо нас проносились, сменяя друг друга, разные города и страны. И везде был свой язык и своя письменность. Я направился в вагон-ресторан, где застал Холмса за изучением большой кипы бумаг.

Увидев меня, он сказал:

– Уотсон, я специально занялся изучением родословной нашего клиента. И вот что выяснил: похоже, принц связан узами крови едва ли не с каждой легендарной фигурой из европейского прошлого. Закажите завтрак. Рекомендую омлет с луком, шалотом и резанцем. Хотя вполне возможно, что здесь вам не хуже миссис Хадсон приготовят жареные почки и курицу в остром соусе или даже подадут блюдо холодной ветчины и заливное.

– А что известно о его жене? Он ничего о ней не рассказывал.

– Он вступил в династический брак с принцессой Марией Луизой Бурбон-Пармской, дочерью Роберта I Пармского и принцессы Марии Пии Бурбон-Сицилийской. Она подарила ему четырех детей: Бориса, Кирилла, Евдоксию и Надежду.

– И?..

– И умерла вскоре после рождения Надежды.

– Так он вдовец?

– Я вижу, вы прекрасно выспались! Да, он вдовец. Принц обладает завидными познаниями в области естественных наук. Он известный ботаник и энтомолог. А кроме того, разбирается в лингвистике, алхимии, филателии, широко известен как художник. Короче, может поддержать разговор на любую тему. Тут вам и политика, и музыка, и архитектура, дарвинизм, спиритуализм, возможно, даже кулинария.

Проводник принес нам целую стопку разных периодических изданий, среди которых была «Женевская газета», в свое время первой опубликовавшая сообщение информационного агентства «Рейтер» о смерти Холмса и профессора Мориарти в тот злополучный день девять лет назад.

Единственной газетой, выходившей с переводом на английский, оказалась румынская «Adevărul de Cluj» («Клужская правда»).

– Холмс, – сказал я со смешком, – послушайте-ка, что тут пишут. «Странные происшествия в Восточной Богемии».

Статья начиналась так:

Человеческий скелет, обнаруженный во время рытья глубокого колодца в деревне Микуловице, может указывать на место сборищ вампиров. Боясь, как бы покойник не восстал из могилы, голову и грудь его придавили огромными камнями. «Такого обращения удостаивались только вурдалаки», – сообщает местный священник.

Нельзя исключать, что означенное место служило единственным в своем роде кладбищем восстающих из мертвых, которые, выйдя из могилы, охотятся на людей. Все найденные там останки свидетельствуют о том, что над вампирами совершались ритуальные действия. Одних придавили гнетом, другим вбили гвоздь в висок, третьим отрезали головы, уложив их затем лицом вниз, чтобы они не могли отыскать дорогу назад в мир живых. Эти погребальные обычаи доказывают, что в глазах местных жителей усопшие были revenants[13], а не обычными людьми.

Самым ужасным из всех описываемых мне показался следующий факт:

Некоторые тела были захоронены лицом вниз, чтобы пробудившийся вампир не смог выбраться наружу, а, наоборот, ушел еще глубже под землю.

Далее в статье описывался случай, произошедший совсем недавно в румынской деревне Маротинул-де-Сус. Когда одну женщину поразил странный недуг, жители той деревни заподозрили, что она вампир. Около полуночи несколько родственников недавно умершего мужчины, считавшегося вампиром, выкопали его останки, вынули сердце, которое затем сожгли. То, что от него осталось, всыпали в воду и дали выпить заболевшей женщине, чтобы изгнать из нее вампира.

– Холмс, и что вы думаете по поводу всего этого? – спросил я, нервно хихикая.

Мой друг оставил вопрос без ответа. Вместо этого он уставился в окно поезда, за которым мелькал быстро меняющийся пейзаж.

Глава шестая,

в которой нам назначают встречу у Железных Ворот

На второй день пути, ближе к вечеру, поезд оказался в гористой местности. Величественные хвойные леса спускались к самой кромке возделываемых полей в долинах. Мы ощущали пряный и в то же время тонкий аромат сосновой смолы. По мере нашего продвижения сочные тона зелени потихоньку размывались.

Над нами вставали остроконечные вершины гор, прорезанных руслами полноводных быстрых рек, и грозящие сходом лавин горные перевалы, которые, казалось, никогда и никому не удастся преодолеть.

В одном месте подтаявший снег с ревом обрушился в гигантскую расщелину, напомнив нам о недоброй памяти Рейхенбахском водопаде, от подножия которого из черных глубин поднимаются вверх бесчисленные клочья тумана.

Мы любовались пышной весенней зеленью горных лугов, особенно яркой рядом с нетронутой белизной горных пиков, постепенно краснеющих под лучами солнца, которое опускалось в ущелье.

Наступившая в Европе весна прогревала гранит под скудным слоем почвы. Заросли цветов ложились заплатами на замшелые скалы. Вероника, огненно-красный водосбор, костенец, дикая примула и луговой сердечник соседствовали с островками белого клевера, который курчавился по берегам сверкающих горных потоков.

Прошла еще одна ночь. Мерно покачивающийся вагон доставил нас в речной порт Оршову. Путешествие в «Восточном экспрессе» подошло к концу.

Наш багаж ждал своей очереди, пока из вагонов выгружали живого медведя и несколько огромных панно с видами Санкт-Петербурга. К нам подошел начальник станции и, спросив, не англичане ли мы, передал записку от сэра Пендерела Муна. Британский посол, находившийся неподалеку, справлялся, не выберем ли мы время увидеться с ним в течение ближайшего часа возле Железных Ворот, как назывались лежащие неподалеку дунайские пороги.

Я отправился искать экипаж, а Холмс велел носильщику доставить наши вещи в контору Австрийско-Дунайской пароходной компании.

Через тридцать минут нас высадили у легендарных Железных Ворот, столь же восхитительно-грозного создания природы, как и Рейхенбахский водопад. Вода рушилась сквозь гранитную теснину стеклянными листами, и шум ее напоминал звуки далекого фортепиано, то и дело наигрывающего одну и ту же приятную мелодию в тональности соль мажор. Брызги разлетались в воздухе, словно дым над горящим домом.

Странно было видеть в таком первозданно диком месте группу мужчин, как будто выбравшихся на пикник, в коротких черных пиджаках с широкими лацканами, соломенных шляпах канотье и жемчужно-серых перчатках. Они скакали по сырым камням, словно дикие козы на Хайберском перевале. Двое или трое из них несли в руках подзорные трубы. Ветерок доносил до нас их голоса, приглушенные расстоянием.

Какой-то человек, сидевший в одиночестве на краю каменного карниза и как будто завороженный мерцанием кипящей внизу воды, при виде нас поднялся и стал карабкаться вверх, нам навстречу, неуверенными движениями выдавая свой не юный уже возраст.

– Мистер Холмс и доктор Уотсон, я полагаю? – осведомился он с приятной улыбкой.

– А вы, надо думать, его превосходительство британский посол? – ответил я вопросом на вопрос.

Он протянул руку:

– Совершенно верно. Простите, что прервал ваше путешествие, но я хотел переговорить с вами до того, как вы отправитесь в Софию. Я так понимаю, что вы взялись исполнить поручение принца Фердинанда, – тут он понизил голос и продолжил совсем тихо, – в надежде вернуть некое пропавшее сокровище, как мне кажется?

Я опустил голову, невольно насторожившись. Вряд ли нашему расследованию пойдет на пользу то обстоятельство, что некоторые его подробности уже известны дипломатическому корпусу.

Посол испытующе посмотрел на меня:

– Могу ли я спросить, доктор Уотсон, взяли вы с собой ваш знаменитый армейский револьвер?

– Конечно, сэр Пендерел, – ответил я. – Но, как вы знаете, мы здесь для того, чтобы вернуть Зографское евангелие, а не состязаться в стрельбе.

– Возможно, поиски древней рукописи представляются вам делом простым и неопасным, но вы на Балканах, – парировал посол. – Хотя вооружение местных убийц скорее представляет интерес для археологов и хранителей Британского музея, оно способно наносить нешуточные раны. Вон там, – он указал в сторону Болгарии, за Дунай, – вот-вот закончится смертельная игра. Принц постоянно рискует пасть от руки наймитов, подосланных русскими. Вам предстоит отправиться вместе с ним в самые глухие и отдаленные уголки Европы.

– Принц предупреждал нас об этом, – отмахнулся я.

– А вы приняли это за шутку? – строго вопросил сэр Пендерел. – Я прошу вас отказаться от этого заблуждения. Опасность слишком велика. Политические убийства входят в моду по всей Европе. Их жертвой стали русский царь и французский президент[14]. Почему болгарский великий князь должен быть исключением?

Британский посол придвинулся ближе:

– Год назад, во время поминальной службы по болгарскому генералу, кстати также убитому, в церкви сработала адская машина, обрушив кровлю. А совсем недавно дворцовый повар приправил суп бактериями, возбуждающими сыпной тиф. И Фердинанд серьезно заболел. В этом месяце, по возвращении принца в Софию, глава русской тайной полиции ознаменовал это событие отправкой Фердинанду бомбы, упакованной в коробку из-под превосходных сигар. Впрочем, принц был не в претензии, поскольку использовал это подношение против одного из своих врагов.

– И какой же из всего этого выход? – спросил Холмс.

– Принц должен получить гарантии наследования престола. Ему надо жениться вторично. Кронпринцу Фердинанду нужна супруга, которая станет ему надежной поддержкой и склонит мнение общества в его пользу. Кроме всего прочего, она должна замещать принца во время публичных церемоний, подвергающих его жизнь особой опасности. – Сэр Пендерел улыбнулся, подумав о чем-то своем. – Принц Фердинанд однажды спросил меня, может ли он надеяться на брак с одной из внучек нашей королевы. «Подумайте над этим, – попросил он. – С внучкой английской королевы! С внучкой Царя-освободителя! С кузиной германского кайзера! Она станет царицей Болгарии!»

– И как же вы ему ответили? – спросил я.

– В лучших традициях британского министерства иностранных дел. Я ушел от прямого ответа. Лучше предупредить болезнь, чем потом ее лечить. Любой королевский дом, отдавший ему в жены свою принцессу, неминуемо заполучит серьезного врага в лице Санкт-Петербурга.

Многие страны считают Болгарию опереточным государством, на правителя которого мало воздействуют дипломатические усилия великих держав, увязающие в здешней неповоротливости, как в глубоком снегу. В реальности все обстоит иначе. Русские довлеют над этой страной как неминуемая опасность. Царь желает видеть в софийском дворце одного из своих великих князей, чтобы сделать Болгарию подобием кошачьей лапы, от которой без его разрешения не увернется ни одна мышь на Балканах.

Англия более других великих держав заинтересована в том, чтобы сдерживать экспансию русских. Мистер Холмс, если способности, которые за вами признают, позволят разыскать евангелие, вы послужите на благо своей стране. Как посол ее величества, я считаю, что, сохранив жизнь принцу и будущему царю Болгарии, мы избежим ужасной катастрофы, мировой войны, которая распространится от Москвы до Пиренеев, от Северного моря до Палермо и унесет миллионы жизней. Я не могу представить себе большей беды для всего человечества, чем провал вашей миссии.

Вдалеке показался большой паром, который, тяжело пыхтя, плыл к нам от болгарского берега.

Мы уже направились к ожидавшему нас экипажу, когда в нескольких ярдах от него нас остановили слова сэра Пендерела:

– Буду признателен, если вы присоединитесь ко мне через несколько дней на представлении «Саломеи», которое дает в «Альгамбре» королевская труппа. Говорят, это будет первая постановка на английском языке. Это Оскар Уайльд, а значит, шок, однако наш принц, пользующийся дурной славой, редко упускает случай шокировать.

Посол подал нам руку для прощального пожатия.

– И еще кое-что о Фердинанде. Как все корыстолюбцы, он заботится только о собственных интересах. Он придерживается politique de bascule[15]. Сначала кокетничает с одной державой, затем заигрывает с другой. Вы убедитесь, что это великий актер. Вставая с постели, он всякий раз создает себя заново. Мгновенно меняет маски. Может быть любезным, щедрым, обходительным, саркастичным homme du monde[16], всегда улыбающимся и дружелюбным. Эту личину он предъявит вам. Ну а в моем присутствии предстанет хитрым политиком. Или обернется фигурой почти трагической, тираном загадочной страны, уязвимым для оскорблений правителем, чью чувствительность следует уважать. Таков его образ в глазах европейских держав. Но есть одно качество, объединяющее в целое его многоликую натуру.

– И какое же? – заинтересовался я.

– Совершенная неискренность.

Мы сели в экипаж, а сэр Пендерел отступил назад.

– Для вас забронированы номера в отеле «Паначев», – крикнул он. – Когда вы отправитесь на поиски Зографского евангелия, Софию накроет волна страха. Каждый раз, когда принц уезжает из столицы, кому-нибудь из его противников обязательно перерезают глотку. Принц пользуется своими отлучками, чтобы рассчитаться с врагами. И последнее: когда мы встретимся во дворце и нас будут представлять друг другу, пожалуйста, ведите себя так, как будто мы не знакомы.

– Вы можете на нас положиться, – ответил я решительно.

Глава седьмая,

в которой мы прибываем во дворец

«Восток» поднял бело-зелено-красный флаг Болгарии и оглушил всех ревом своего гудка. Мы подплывали к Железным Воротам. Вспенивая лопастями гребного колеса воду цвета кофе с молоком, паром направился к правому крутому берегу Дуная, несколько задержанный в своем продвижении огромным плотом, сплавляемым вниз по ленивому течению к Черному морю и несущим на себе дюжину хижин. На берегу нас ожидал шофер, вручивший нам визитку с надписью: «Ревицкий, личный водитель Его Королевского Высочества принца Фердинанда Болгарского».

Начинался последний этап нашего путешествия. Мимо нас проносились ухоженные грядки с огурцами, томатами, капустой и сладким перцем. Аисты, вьющие гнезда на крышах монастырей, при нашем появлении взмахивали крыльями и щелкали длинными желтыми клювами. Все вокруг безмолвствовало. Издалека доносился дымок очага, в котором горят дрова, самый чудесный из всех запахов.

Меня клонило в сон, и, задремывая, я видел Дели и худых лошадей из конной артиллерии, которые перескакивали заполненные жидкой грязью рвы во время скачек с препятствиями. Я снова очутился в маленькой индийской деревушке на исходе дня, когда наступают сумерки, переходящие в полумрак, и голубая дымка стелется над полями, и почувствовал странный кисло-сладкий запах, какой исходит от покрывал кормящих грудью крестьянских женщин.

Через несколько часов мы оказались в Софии. Сначала нашему взгляду открылись заводики и мастерские, производящие одежду из шерсти, льна и хлопка, изготовляющие бумагу, мыло, поташ, изделия из меди и железа. Шины нашего автомобиля вместе с дорожной пылью вздымали вверх тысячи разнообразных запахов. Ближе к центру города машина стала петлять узкими улочками с дощатыми и бревенчатыми тротуарами.

Мы прибыли во дворец. На высокой мачте рядом с болгарским флагом развевался королевский штандарт. Это было самое красивое из всех виденных мною зданий, за исключением Тадж-Махала. Огромные окна обрамлялись кретоновыми занавесями, слегка покачивающимися на ветру. Неяркий свет, зажженный в залах, чтобы прогнать сумрак, заставлял сотни стекол сверкать, как в Пале-Рояле.

От дворца ступенями спускались широкие террасы с клумбами ярко-красной герани, обсаженные рядами белых олеандров и багряников, между которыми мелькали статуи наяд, дриады, нимфы, сатиры и бронзовый олень из Геркуланума. Стену, обращенную к террасам, венчал фронтон, изображавший сцену охоты на кабана. Под карнизами гнездились сотни ласточек, которые то и дело вылетали оттуда, устремляясь ввысь.

Составляющие причудливые орнаменты партерные цветники, прорезанные сетью дорожек, расстилались ковром к огромному озеру, которое сверкало, как сапфир. По его темной глади скользили роскошные лодки. Всю ночь сады и оранжерея освещались электромобилями, спрятанными в зарослях.

Завидев нашу машину, личная охрана принца под предводительством бравого майора выступила из тени, чтобы занять позицию на ступенях широкой лестницы. Эти лихие вояки были просто великолепны в своих алых, шитых серебром мундирах и серых каракулевых папахах, украшенных орлиными перьями в драгоценных пряжках.

А рядом, искоса поглядывая на них, высоченный и длинноногий индийский журавль замер почти в полной неподвижности. Лишь слегка подрагивала его ярко-красная голова с похожим на штык восемнадцатидюймовым клювом.

Водитель оставил нас у подножия парадной лестницы, точной копии Красного крыльца в Грановитой палате Московского Кремля, где четыреста лет назад Иван Грозный убил гонца, принесшего ему дурные вести[17]. С другой стороны, перед входом в кухню, ждали своего часа горы гранатов, ананасов и зимних дынь сорта «кассаба».

Принимая почести, мы преодолели пятьдесят восемь ступеней. Наверху дворцовая прислуга сновала туда-сюда по передней зале, распыляя хвойную эссенцию. Один из слуг предложил нам окунуть пальцы в святую воду с лепестками фиалок.

Проделав эту несложную операцию, я взглянул на Холмса. Распахнувшиеся полы длинного пальто открывали взгляду его швейцарские сверхточные золотые часы. Насколько мне было известно, этот карманный брегет с двойной цепочкой «Альберт»[18] вкупе с обшарпанным секретером, двумя-тремя булавками для галстука и старинной золотой табакеркой были единственными фамильными ценностями Холмса. Он поймал мой взгляд, и улыбка насмешливого предвкушения промелькнула на его лице. «Мы должны помнить о приличиях, Уотсон, – прошептал он. – Плевательниц, во всяком случае, я здесь не наблюдаю».

Нас провели в большую комнату, похожую на столовую, где нашим глазам открылась сцена столь живописная, что она могла бы послужить сюжетом для версальских росписей. Зала эта выдавалась вперед над террасой, создавая эффект парения в воздухе над белесым морем. К самым разным оттенкам красного и синего примешивалось золото. Вдоль стен выстроились воины в ярких албанско-турецких одеяниях – алых вышитых туниках и алых же шелковых шароварах, перепоясанных широкими пестрыми шелковыми кушаками, из-за которых торчали рукояти ятаганов.

В комнате стояли орган и несколько фортепиано, отделенных друг от друга некоторым расстоянием. За одним из них сидел музыкант и исполнял сонату Гайдна, которую Холмс частенько вымучивал из своей скрипки. Портьеры и обивка кресел были из розовато-лилового и зеленого, словно мох, бархата.

Ровно в центре комнаты за антикварным письменным столом восседал наш клиент в генеральской форме, дополненной белой меховой шапкой. Его крупный нос, наследие Бурбонов, изгибался плавной дугой. Пышные усы выглядели холеными, борода была взбита и причесана как у принцев из династии Валуа. К мундиру приколоты орден Вюртембергской Короны и Большой Крест. Над ними виднелась блестящая красная лента ордена Почетного легиона, некогда принадлежавшая предку по материнской линии, Луи-Филиппу, последнему королю Франции, еще выше – болгарский орден Святого Александра.

Над принцем с лепного потолка свисала гигантская хрустальная люстра с подвесками-сталактитами, дар династии Бурбонов.

Рядом с Фердинандом стоял настороженный царедворец, в котором мы по описанию Майкрофта узнали военного министра Константина Калчева.

Он почти терялся в толпе своих щеголеватых помощников, сплошь с аккуратными короткими черными бородками, блистающих дорогим шитьем мундиров самых разных цветов и покроев, россыпями орденов и знаков отличия.

В отличие от приближенных, Калчев был гладко выбрит. Глубокие черные глаза, пронизывающий взгляд, туго натянутая на выступающих скулах кожа и удлиненное лицо намекали на его татарское происхождение.

Помощники переговаривались тихими голосами, порой переходя на шепот.

Вокруг них, словно стены Марракеша, стояли те, кто входил в свиту принца, его «глаза» и «уши»: конюшие, адъютанты и офицеры личной охраны. Один-два человека были одеты во фраки и цилиндры.

Скользящие относительно этих кругов, подобно фигурной решетке астролябии, официанты разносили на подносах коварную f́ee verte[19].

Принц поднялся из-за стола и подошел к нам. Запах каракуля на этот раз уступил место слабому аромату пармской фиалки. К моему ужасу, он поприветствовал нас совершенно открыто как ́etrangers de distinction[20], чтобы произвести впечатление на собравшихся.

Теперь, когда он не был облачен в потешный маскарадный костюм короля Богемии, я смог рассмотреть его хорошенько. Бремя противостояния враждебному государству сказалось на нем не лучшим образом. Фердинанду не было еще и сорока, а он уже мало походил на того стройного, подтянутого блондина, который вступил на болгарский престол немногим более десяти лет назад. Единственное, что от него сохранилось, так это высокий пронзительный голос.

Неподалеку стоял сэр Пендерел. Принц подвел нас к нему.

– А это, – сказал он, – британский посол. Но представлять вас друг другу нет нужды. Вы ведь уже встречались.

– Не думаю, – промямлил я, вспомнив о настоятельной просьбе дипломата.

– Конечно встречались, – загнусавил принц. – У Железных Ворот. Разве вы не заметили там моих людей с подзорными трубами, читающих по губам? Спасибо за добрые слова в мой адрес, сэр Пендерел. Как это вы сказали? «Великий актер»? О да, без сомнения!

Через минуту нас оставили наедине с Константином Калчевым. Холодно улыбаясь, он обратился ко мне.

– Доктор Уотсон, – начал министр, – как военного медика, вас наверняка часто вызывают лечить военную лихорадку у гвардии, а может быть, даже и на Даунинг-стрит, не так ли? А не случается ли такого, что в клубах, где вы бываете, почтенным джентльменам кровь бросается в лицо, когда они обсуждают войну с Германией?

– Отчего же? – растерялся я. – О чем это вы?

Он скупо улыбнулся:

– Спешу заверить, что мы придаем большую важность вашей стране, хотя для большинства англичан Болгария остается далекой землей, населенной людьми, о которых они ничего не знают да и знать не хотят. – Он сделал паузу, ожидая моей реакции.

– В Европе поговаривают о войне, – заметил я.

– Какой вздор! – последовал мгновенный ответ. – Современная артиллерия делает войну бессмысленной. Представьте, какой вред может нанести всего лишь одна скорострельная малокалиберная пушка, не говоря уже о тяжелых орудиях «Крезо», стреляющих снарядами весом девяносто шесть фунтов.

– А что же кайзер? Каково его мнение? – вставил я.

– Что касается кайзера, то некоторые уступки в отношении Марокко могли бы сделать мир в Европе долгим. Кайзер сам заверил меня, что Германия не питает никаких территориальных амбиций. – Тут полковник указал на Фердинанда и спросил: – А что вы думаете о нашем принце-регенте?

Я не стал торопиться с ответом и попытался направить беседу в другое русло.

– А как давно вы друг друга знаете? – нанес я встречный удар.

– Мы познакомились в Австрии, в Терезианской военной академии, где нам читали курс по артиллерии, еще задолго до того, как мать отвоевала для Фердинанда болгарский престол. Я состоял у него на службе и неизменно оставался на его стороне.

– А правда ли, что принц довольно суеверен, как говорят? – свернул я в другую сторону.

Калчев расхохотался:

– Посмотрите вокруг! Видите ли вы хоть один каббалистический знак? А может, принц стреляет в каждую попавшуюся сову? Или усматривает в черной кошке, перебежавшей ему дорогу, предзнаменование столь зловещее, что не может говорить о нем без дрожи в голосе? Или вздыхает с облегчением, повстречав трубочиста? И уж не носит ли он под мундиром дюжину, а то и сотню амулетов? – Полковник понизил голос: – А ведь мог бы… Мне стало известно, что два его домочадца поклялись, если потребуется, убить его. Ежедневно мы в военном министерстве расшифровываем телеграммы самого что ни на есть компрометирующего характера. А на этой неделе к нам поступила информация, что среди нас, в самой Софии, может быть даже во дворце, находится русский взрывник с самой современной бомбой, разработанной в Париже.

– Почему же тогда принц остается здесь? – спросил я недоверчиво. – Почему бы ему не упаковать свои сокровища и не уехать обратно в Кобург, чтобы быть полезным своей родине? Или отдаться модным развлечениям Вены, Лондона и Парижа?

Калчев улыбнулся:

– Да, действительно, он мог бы бросить якорь в любой гавани.

– И что же? – настаивал я.

– А вы знаете его любимую поговорку? – ответил Калчев вопросом на вопрос. – Лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах.

Между тем принц делал нам знаки, стоя у сервировочного столика. Хрустальные, в форме тюльпана, стаканы с чаем и резные чаши с щербетом выдавали турецкое влияние. Принц похлопал Калчева по плечу и приобнял его. Глядя полковнику прямо в глаза, он дружелюбно произнес:

– Джентльмены, перед вами мой военный министр, мой дорогой и преданный товарищ. Он умеет сохранять присутствие духа в самой отчаянной ситуации. К тому же это человек дела: ради Болгарии он оставил Вену, город развлечений и удовольствий, куда под чужим обличьем устремляются даже олимпийские божества в поисках Гебы. Константин, словно римский центурион, день и ночь стоит на моей защите не смыкая глаз.

Кстати, если вы уже отдохнули после долгого путешествия, мы можем отправиться в путь завтра же утром. Дорога займет у нас несколько дней. Мы будем странствовать инкогнито. Конечно, путешествовать без кирасиров или отряда кавалерии небезопасно, но мы постараемся быть осторожными.

К счастью, доктор Уотсон, мы можем воспользоваться вашим армейским револьвером. Вы станете единственной преградой между мною и врагами, жаждущими моей смерти. Без вашей защиты моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

Как вам уже сообщил военный министр, за время моего недолгого правления меня уже пять раз пытались убить. Причем несколько попыток было предпринято царской охранкой, русской тайной полицией. Петр Рачковский, ее глава, питает к динамиту страсть, какую люди более здравомыслящие испытывают к опере.

Он замолчал и внимательно оглядел комнату.

– Теперь я знаю Рачковского лучше, чем улицы моей столицы или собственного полицмейстера. Я вижу этого русского повсюду. На каждом углу. В каждом закоулке. – Тут он добавил с самым зловещим выражением: – Наступит день, когда я устраню его со своего пути, и сделаю это на его же деньги и его же средствами. Очень скоро он сам и его царь испытают на себе все ужасы террора. Советую вам, господа, никогда не связываться с русской тайной полицией.

Глава восьмая,

в которой мы посещаем пещерные церкви

На следующий день, рано утром, мы покинули отель «Паначев» и прибыли во дворец. Принц спустился к нам навстречу по парадной Красной лестнице. В руках он держал замшевые перчатки с крагами, с шеи его свисали защитные очки. На голове красовалась белая меховая шапка с белым пером длиной больше фута. В петлицу принц воткнул цветок моей любимой мальмезонской гвоздики, бледно-розовой и очень ароматной. Огромный носовой платок из тончайшего шелка всех цветов радуги ниспадал каскадом из верхнего кармана. На крупных пальцах холеных рук сверкали перстни с дорогими камнями.

Белое перо на голове смотрелось так нелепо в сочетании с элегантными бриджами и аккуратными желтыми сапогами, что это даже тронуло меня. Мой товарищ окинул принца сардоническим взглядом. «И это называется ускользнуть из дворца незамеченным», – прокомментировал Холмс, намекая на страусиное перо.

Обменявшись приветствиями, мы отправились на конюшни, достаточно просторные для содержания целой сотни лошадей. Огромные двери распахнулись перед нами, и мы оказались в еще одном сказочном чертоге.

Это был самый настоящий гарем чистокровных автомобилей. Перед нами стояли шесть наисовременнейших машин, единственных во всей Софии. У каждой из этих красавиц был собственный водитель.

Сначала мы получили исчерпывающую информацию о «даймлере» с высокими амортизаторами, короткой рамой и пятилитровым двигателем. Затем обозрели «олдсмобиль» с движком мощностью в три лошадиные силы и изогнутой приборной панелью – именно он ожидал нас на берегу Дуная.

Потом нам рассказали о королевском «мерседесе», имеющем двигатель цеппелина и электрический привод. Салон этого автомобиля был спроектирован самим кайзером: шикарные дверцы красного дерева украшал цветочный орнамент – инкрустация из золота и слоновой кости. Дверная ручка со стороны водителя несла на себе профиль принца-регента, вырезанный из слоновой кости. На ручке с другой стороны было изображение его покойной жены.

Раз в неделю водители устраивали тренировочные заезды, как будто объезжали кобыл-трехлеток. Раскатывали по Стамбульской дороге до поместья принца во Вране или до его летней резиденции в Чамкории, которая находилась чуть дальше. Эта дорога, проложенная среди неприступных гор, была одной из двух или трех магистралей, более-менее подходящих для передвижения на машине.

Наш хозяин проговорил с ностальгической грустью:

– Как видите, даже здесь, на задворках Европы, автомобили оккупируют наши конюшни. Топливный бак заменил торбу с овсом. В прошлом месяце только я уволил четырех кучеров, двух конюхов и семерых помощников конюха. Глядишь, через двадцать лет Болгария останется без кавалерии. – Он пожал плечами. – Вымпелы, реющие на верхушках пик, лошади, которые храпят и вздергивают головы, сверкающие на солнце сабли… Скоро все эти лихие молодцы будут горбиться за баранкой машин, с жутким скрежетом срывающихся с места.

Против ожидания, для нашей поездки принц выбрал не самый шикарный в его коллекции автомобиль – рассчитанный на четырнадцать мест фургон марки «Лифу» с паровым котлом, расположенным между креслом водителя и пассажирскими сиденьями.

В задней части салона размещались сачки для ловли бабочек и морилки для насекомых. Сверху на багажнике слуга закрепил цветущие ветки яблони, которые ему передал садовник.

Затем на крышу фургона водрузили клеть с продуктами. Страсть принца к изысканным острым блюдам была очевидна. Среди прочих деликатесов мы обнаружили там рагу из дичи, соус шантильи, запеченную в горшочке свинину из Тура, вафельные шарики с миндалем. В дополнение к ним шел ящик кальвадоса урожая 1804 года.

– Мои дорогие гости, вашим водителем буду я, – радостно объявил принц, натягивая перчатки с крагами. – Цель нашего путешествия – знаменитая Красная церковь недалеко от города Перуштица. – Он понизил голос. – На самом деле я назову пункт нашего назначения, только когда мы покинем город.

Принц вручил нам элегантные соломенные шляпы, которые как нельзя лучше подходили для путешествия.

Машина сорвалась с места, и наше путешествие началось. Мимо нас за окном автомобиля мелькали витрины парикмахерских, мануфактурных и галантерейных лавок. Не привлекая особого внимания, мы промчались мимо текстильных фабрик, где вырабатывали парусину и грубое полотно.

Паровой двигатель работал тихо, и мы практически бесшумно продвигались навстречу стремящемуся к рынку потоку деревенских телег, тяжело нагруженных плодами крестьянского труда и запряженных длиннорогими быками либо черными буйволами, которые посверкивали зеленовато-синими глазами. Хозяин телеги обыкновенно шагал рядом, ведя животных в поводу и покрикивая на них.

Кавалеристы в серебристо-синих мундирах, отдыхавшие в тени старых городских стен, вскочили, гремя шпорами, чтобы отсалютовать нашему водителю винтовками с примкнутыми штыками.

Проезжая вдоль городской стены, принц неожиданно обернулся к нам:

– Джентльмены, мы направляемся на северо-восток, к монастырскому подворью в Иванове, в долине реки Русенски-Лом.

Через несколько минут мы оказались в очень странном, несколько мрачноватом месте, совсем не похожем на зеленый и плодородный Суссекс, где Холмс собирался разводить пчел.

Справа от нас, на крутой скале, среди безмолвных в своем одиночестве гор возвышались мощные стены монастыря, которые, как гласит история, не раз выдерживали ожесточенные атаки турок.

Спустя час или около того брусчатка перешла в неровную проселочную дорогу. Шипение двигателя стало более отчетливым. Вдоль проселка попадались одиночные деревянные двухэтажные домики, с амбарами на первом этаже. Теперь возле человеческого жилища стояли уже не дикие груши, вишни и яблони, а сосны. Ощущение заброшенности становилось все более гнетущим. Правда, оно несколько смягчалось зрелищем разнаряженных лошадей, украшенных синими бусами, бубенчиками и амулетами.

– Я вижу, эта дикая пустыня наводит на вас страх, – сказал принц, как будто прочитав мои мысли, – но болгары, подобно мне, предпочитают селиться среди голых скал, а не в плодородных долинах и питаться плодами дичков и черствым хлебом, лишь бы не пресмыкаться перед завоевателями. Вон там, – он показал на вздымающуюся вдали грозную вершину, – похоронен Василь Лечков, болгарский борислав, великий воин. Он сражался, держа в одной руке крест, а в другой – меч, и погиб от рук оттоманских турок, срубив перед тем пятнадцать голов. Согласно преданию, его люди играли ими в кегли. – Немного подумав, принц добавил: – Хотя, как я понимаю, для этого больше подошли бы черепа французов: они более округлые.

Проехав еще несколько миль, принц заговорил с нами снова:

– Горы способны возбуждать в людях не только страх, но и алчность. Здесь видимо-невидимо топазов, аметистов, горного хрусталя, яшмы.

И снова установилось молчание. Затем он сказал:

– Вы, наверное, знаете, что я вдовец. Моя жена умерла в прошлом году, через сутки после рождения нашего четвертого ребенка.

– Принцесса, наверное, была очень молода, – отозвался я сочувственно.

– Не так чтобы очень. Ей было двадцать девять. Я похоронил ее в католическом соборе Святого Людовика в Пловдиве.

В своей обычной, прямой манере Холмс спросил:

– Вы тоже будете там погребены, когда придет ваше время?

– Я рассчитываю упокоиться в церкви Сорока Великомучеников, в Велико-Тырнове. В такой же величественной гробнице, как и мой предок Людовик Четырнадцатый. К сожалению, среди Кобургов не было ни одного папы, а то бы я подготовил себе место на Ватиканском холме. Как и преподобный Иоанн Рыльский, я позабочусь о том, чтобы меня забальзамировали в настоях пижмы и других лекарственных трав. Люди будут совершать паломничество к моей гробнице, веря, что мои нетленные мощи обладают чудодейственной силой.

Однако прежде я должен подумать о вступлении в новый брак. Сэр Пендерел, как и многие другие, поведает вам о том, что охота на лисицу уже началась. Моя дорогая матушка, Клементина Орлеанская, никогда не забывает о том, что она дочь Луи-Филиппа, короля Франции. Вы должны обязательно встретиться с ней после ее возвращения из Кобурга вместе с моими детьми. С недостойной поспешностью она готовит мою грядущую свадьбу. Придумала даже диадему для моей невесты, украшенную геральдической лилией французских королей и, естественно, изображениями минаретов, башенок и колоколен. Что касается моего свадебного венца, то матушка освятила его в Лурде[21]. Он изготовлен из чеканного золота, украшен драгоценными камнями и может соперничать с короной русского царя. – Принц оглянулся и бросил через плечо: – Дело за малым: осталось найти невесту.

– Неужели это составляет проблему для такой богатой и влиятельной персоны, как вы? – усомнился я. – Наверное, это всего лишь вопрос времени. Ведь вы должны соблюдать траур после смерти жены, не так ли?

Ответом мне был зловещий смех.

– Вопрос времени, вы говорите? Хотелось бы в это верить. Вот только женщин с положением такой брак не прельщает. Что он может дать? Вспомните, чт́о случилось с австрийской императрицей Елизаветой два года назад в Женеве. Какой-то анархист заколол ее заточкой.

Ночь быстро приближалась. Было уже почти совсем темно, когда мы увидели впереди огромное подворье. На небе показался большой полумесяц. Наш «Лифу» остановился у ворот Казанлыкского монастыря, окруженного горами. Именно здесь нас ожидал ночлег. Монахини принесли нам кофе, маленькие розетки с вареньем из лепестков роз и воду в стаканах. Самые молодые из них уступили нам свои кельи.

Принц долго гулял пешком и вернулся отдохнувшим с несколькими экземплярами редких растений, которые он выкопал в наступающей темноте для своего ботанического сада в Софии.

Мать-настоятельница, смуглая пожилая женщина из крестьянской семьи, предложила нам оставить подношения у чудотворной иконы Святой Троицы, прежде чем проводила нас через внутренний мощенный камнем дворик к месту ночлега. Принц велел нам выйти к завтраку в шесть часов утра, чтобы снова отправиться в дорогу. Нас ждал заключительный этап пути.

Я спал урывками. В голове моей мелькали какие-то диковинные образы, картины и искаженные лица. Судьба занесла нас в землю столь враждебную, безжизненную и мрачную, что мне вспомнился Афганистан, где я воевал когда-то. В ту пору кровь быстрее текла в моих жилах. На меня нахлынули воспоминания. Я отчетливо увидел скалы и блеск винтовок во время страшного боя.

Глава девятая,

в которой нас ожидает Каменная Свадьба

Когда наступило утро, нашему взору открылся изумительный, хотя и суровый пейзаж. Восходящее солнце постепенно окрашивало в свой цвет вершины величественных гор. Вскоре мы уже были в пути. Погода благоволила нам, и путешествие обещало оказаться незабываемым.

Принц сменил свою шапку с белым пером на новый головной убор – низкую папаху из белого каракуля с синим верхом.

Мы покидали обитель при ярком свете раннего утра, проезжая мимо старых серых храмов и монастырей. Долины, перегороженные ущельями, походили одна на другую. То здесь, то там виднелись низкие беленые домики с подслеповатыми окнами, охраняемые свирепыми лохматыми псами.

Прошло три часа. Повисшее в фургоне молчание становилось тягостным. Нежелание Холмса поддерживать светскую беседу вынуждало меня брать инициативу в свои руки. Я слегка наклонился вперед и спросил:

– Как я понимаю, в здешних местах нередки землетрясения?

Мне повезло: я выбрал подходящую тему.

– Именно так, – с готовностью откликнулся принц. – Скажу вам по секрету, доктор, я обожаю землетрясения!

– Что ж, сэр, тогда вы единственный, кто их любит, среди встречавшихся мне людей, – ответил я. – Несколько странный вкус, должен заметить.

– Уверяю вас, это истинная страсть. Только представьте: земля разверзается и обжигает все вокруг своим горячим дыханием. Целые горные долины, вроде той, которую мы сейчас проезжаем, рискуют исчезнуть. Однажды, когда я очутился вон там, – он показал на Восточные Родопы, – мы каждый день на протяжении недели ощущали подземные толчки. Вы не можете не чувствовать их приближение. Сначала слышится отдаленный свист и шипение. Затем поднимается шквалистый ветер. Огромные валуны с чудовищным грохотом скатываются вниз. Они мчатся все быстрее и быстрее, как будто их толкает какая-то гигантская рука. Все живое, даже деревья содрогались от ужаса – но только не я.

Еще один час или около того минул в молчании. Солнце разогрелось и поднялось высоко в ослепительно-голубом небе. После скромного завтрака в монастыре я все чаще и чаще вспоминал о добрых припасах, которые ехали на крыше нашего фургона.

– Нам туда! – неожиданно воскликнул принц, показывая вперед, и остановил машину. – Каменная Свадьба. Вот там мы и пообедаем.

Он снова нажал на сцепление, и фургон, отклонившись от прежнего курса, медленно двинулся вперед по неровной проселочной дороге, словно паром, пересекающий Ла-Манш во время шторма.

– Сорок миллионов лет тому назад эта местность была дном теплого неглубокого моря, – рассказывал наш хозяин. – Эти камни – порождение вулканов. Согласно легенде, одна молодая пара изъявила желание сыграть в этих краях свадьбу. По обычаю никто не должен был видеть лица невесты, но поднялся сильный ветер и сорвал свадебную фату. Все, кто был там, увидели ее лицо. Невеста оказалась столь красива, что даже отец жениха возжелал ее. За это гостей постигла жестокая кара: они обратились в белые камни.

Стоило принцу произнести последние слова, как раздался страшный грохот. Впереди, шагах в тридцати от машины, полыхнула сильная вспышка. Обломки камней вместе с обрывками дерна взметнулись вверх, а затем обрушились на крышу нашего фургона. Позади нас раздавались злобные крики, сопровождаемые залпами и красновато-желтыми всполохами револьверных выстрелов.

Крикнув Холмсу, чтобы следовал за мной, я выскочил из машины и стал медленно отползать назад, рассчитывая укрыться за фургоном и лихорадочно пытаясь вытащить револьвер. А наш хозяин, еще до того как на машину рухнули последние осколки, достал инкрустированный серебром пистолет, умещавшийся у него на ладони. Демонстрируя дерзкое безрассудство перед лицом смерти, он сделал несколько выстрелов, как будто не сознавал, какую удобную мишень представляет собой для нападавших.

Стрельба прекратилась. Двое мужчин выскочили из укрытия и, пригибаясь к земле, проворно помчались прочь между валунами. Фердинанд, выказав беглецам жестом глубочайшее презрение, обрушил на них целый поток брани.

– Ваше королевское высочество, – выкрикнул я, выбираясь из укрытия, – вы проявили такую храбрость…

Принц прервал меня небрежным движением руки:

– О, я уже привык к подобным вещам. – И, помахав разряженным пистолетом, он добавил: – Un des risques du ḿetier[22]. – Затем Фердинанд указал на клеть с припасами: – Ну что же, раз эти трусы бежали с поля боя, мы можем заняться более серьезным делом.

– А что они выкрикивали? – спросил я.

Последовал лаконичный ответ:

– Tirani zai tooka ste luidi grabot ne Ferdinand!

Я недоуменно уставился на него.

– Это по-македонски. «Тиран, знай, что здесь приготовлена могила для Фердинанда!»

– А что вы им ответили?

– Я крикнул: «Подлые убийцы, прислужники русского царя, вы еще поплатитесь своими жизнями».

– Что же заставило их покинуть такую выгодную позицию? – продолжил я. – Ведь они могли легко перестрелять нас, одного за другим.

– Просто я добавил, что прибыл сюда не один, а вместе с мистером Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном, и пригрозил: «Если вы немедленно не уберетесь отсюда, то вас настигнет меткий выстрел доктора Уотсона. Его револьвер „Адамс марк три“ четыреста пятидесятого калибра показал себя наилучшим образом во время расследования, описанного в повести „Собака Баскервилей“». – Фердинанд протянул мне свое оружие и спросил: – Кстати, вам знакома эта штучка?

– Это пистолет небольшого калибра марки «Филадельфия Деринджер», – ответил я. – Правда, немного старомодный, но очень на него похожий.

– Это не просто какой-то «деринджер», – последовал ответ, – а тот самый, из которого Джон Уилкс Бут смертельно ранил президента Авраама Линкольна вечером четырнадцатого апреля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года.

Принц взял пистолет за дуло и протянул мне:

– Буду очень признателен, если вы окажете мне честь, приняв его в качестве скромного подарка, в знак моего глубокого уважения и в память об опасности, с которой мы здесь столкнулись лицом к лицу.

Я оглянулся на Холмса. Он так и не покинул фургон и все то время, что длился переполох, преспокойно сидел на своем месте.

Прикончив паштет из мяса садовой овсянки, принц привалился спиной к камню, в который, если верить легенде, превратились жених с невестой. Он явно пребывал в прекрасном расположении духа.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, хочу напомнить, что именно от ваших усилий зависит благополучное возвращение Зографского евангелия. Или Балканы подпалят Европу с четырех углов, или наступят всеобщий мир и благоденствие. В последнем случае… – Тут он остановился, подбадривая нас взглядом, а затем повторил: – В последнем случае я приспособлю шпагу-трость маркиза Солсбери для рыхления почвы в саду, как предписывает Книга пророка Исайи, стих четвертый во второй главе[23]. И будет пир на весь мир: oeufs à la turque, fillet de sole à la greque, faisan bulgare au blanc, pâtisserie Serbe, crême cardinal Mont́eńegre[24], а в конце торжества, – принц лукаво улыбнулся, – подадут бисквитный английский торт «Холмс и Уотсон» со взбитыми сливками как свидетельство наступившего мира. Ради такого случая я снова приглашу вас в Софию. А пока, – добавил он, нервно усмехаясь, – молитесь за меня.

Глава десятая,

в которой евангелие обретается вновь

Мы приближались к месту преступления. В каждой самой крошечной деревушке, которую мы проезжали, за автомобилем обязательно увязывались дети и бросали нам вслед пригоршни душистых розовых лепестков. А при любой остановке, даже самой непродолжительной, откуда ни возьмись появлялся сельский староста с кувшинчиком розового масла или ароматным вареньем.

Когда же Розовая долина осталась позади, на смену этим подношениям пришли букеты редких местных цветов. В одном селении принцу даже предложили купить молодого петушка, у которого выросла пара рожек. Будучи страстным любителем разных диковин, он щедро заплатил за необычную птицу и велел погрузить клетку с ней на крышу автомобиля.

Дорога теперь бежала через долину, которая становилась все уже и уже. По ней протекала, как извещал путеводитель Бедекера, речка Рилска, весьма бурная из-за питающих ее бесчисленных ключей, которые бьют в прибрежных буковых и сосновых рощах. Вдали мы разглядели валивших лес дровосеков. Срубленные ими стволы шли на опоры для соляных шахт, а также на дрова или пережигались в уголь, необходимый для плавки и ковки железа. Именно лесорубов пришлось бы призвать на помощь, если бы в бездну Рейхенбахского водопада канул не коварный профессор Мориарти, а Холмс. Только майрингенские вальщики леса и смогли бы поднять его тело, спустившись по веревкам с отвесных скал.

Горную дорогу развезло после недавнего дождя. Пренебрегая осторожностью, принц продолжал вести тяжелую машину, хотя из-под колес взмывали стены грязной воды и руль предательски дрожал в его руках. Внезапно фургон съехал на обочину и увяз. Сколько наш водитель ни давил на педаль газа, выбраться из грязи нам не удавалось. Мы застряли так основательно, что двигателю «Лифу» оказалось не под силу преодолеть сопротивление вязкого грунта. Выбравшись из фургона, я стоял рядом с ним и с тревогой поглядывал вперед. Изломанные скалы и нависающие карнизы навевали тревожные воспоминания о том, как я неделю плутал в горах с горсткой британских пехотинцев.

Солнце достигло зенита, и тут бы пришлась весьма кстати элегантная соломенная шляпа, подарок любезного хозяина. Она отлично дополнила бы мой костюм. Но, выяснив, что принц отдает особое предпочтение этим головным уборам, я благоразумно спрятал панаму под сиденье, опасаясь стать мишенью меткого стрелка. Сейчас снайпер запросто достал бы нас из винтовки «Мартини-Генри».

В конце концов Фердинанд потерял всякую надежду вызволить автомобиль из грязи. Покинув фургон, он направился к стоявшему поодаль человеку в крестьянской одежде, который невозмутимо наблюдал за нами. Приказ, подкрепленный золотой монетой, заставил селянина поспешно удалиться.

Спустя минут двадцать неловкого молчания на дороге появилась повозка, которую тащила, хлюпая в грязи, упряжка из двух гнедых. Принц принялся нервно жестикулировать, указывая то на лошадей, то на заполненные грязью глубокие рытвины.

После пятнадцатиминутного вялого обмена репликами на дороге показались два белых вола с оранжевыми челками, выкрашенными для защиты от злых сил. Несколько могучих рывков – и наш фургон вновь оказался на твердой почве. Теперь мы могли продолжать свой путь.

Вскоре над нами стали возноситься известняковые скалы, встающие над лесной чащей. В подзорную трубу были хорошо видны каждая расщелина и каждый выступ. Если бы там затаились убийцы, мы стали бы для них легкой добычей. Я как будто перенесся на полжизни назад, в свое афганское прошлое, и был этим потрясен. Как и в прочих горных пустынях, ничто не нарушало безмолвия этих диких просторов. Холмс всматривался вдаль, приставив руку козырьком ко лбу.

Наконец дорога стала непроходимой для автомобиля. Наш водитель вылез из фургона и, сняв с багажника три яблоневые ветви, две из них вручил нам с Холмсом, а третью взял себе. Размахивая ею, как указкой, он повел нас вперед.

Сквозь небольшой, с трудом различимый просвет в скале мы проникли в поистине древний мир. Много веков назад православные монахи стали селиться в здешних пещерах, отыскав упоминания о них в чудом уцелевших старинных рукописях.

Пройдя через монашеские кельи, общие помещения обители и церковь Михаила Архангела, мы углубились в недра скалы. Со стен на нас молча взирали фрески. На одной из них в ужасных подробностях была представлена сцена самоубийства Иуды. Мы двинулись дальше через церковь Святого Феодора и часовню Господев Дол, где сохранились изображения святых Власия, Соридона и Модеста.

Наконец принц остановился возле небольшого каменного знака, вделанного в пол.

– Нам туда, – произнес он взволнованно. – Он указывает путь к Высокому Алтарю. Идемте, я вам сейчас все покажу. В этом месте испокон веков хранились ценные реликвии и мощи.

Подойдя к каменному алтарю, принц положил яблоневую ветвь на землю и с силой надавил на высеченный в камне крест. Стена напротив медленно отошла в сторону.

– Видите, джентльмены, – начал он, кивком указывая в ту сторону, – вот где рукопись…

Тут он вдруг резко переменился в лице, отшатнулся назад и в недоумении уставился на открытую, богато украшенную, круглую шкатулку. Глаза его широко распахнулись от удивления. Мы с Холмсом подались вперед, следуя за направлением его взгляда. Перед нами лежал толстый фолиант, искусно переплетенный в коленкор и шелк.

– Евангелие! – вскрикнул принц. – Они вернули Зографское евангелие! Мистер Холмс, несмотря на все мои усилия, слухи о вашем приезде распространились по стране, посеяв панику среди похитителей.

Некоторое время принц молча смотрел на тайник, как будто нахлынувшие чувства лишили его дара речи. Затем голосом исполненным глубокого чувства он проговорил:

– Благодаря вам темные тучи над моей головой начинают рассеиваться. Впору давать feu de joie[25].

Глава одиннадцатая,

в которой Холмс допрашивает принца

Забрав из ларца древнюю рукопись, принц повел нас обратно к автомобилю. Мы возвращались в Софию. Чтобы успокоить общество и положить конец недобрым слухам, следовало выставить евангелие в синем шелковом чехле на всеобщее обозрение, разумеется под охраной.

Почти час Холмс, устроившийся позади, хранил молчание. Оглянувшись на него, я понял, что он обдумывает этот неожиданный поворот событий. Наконец сыщик нарушил тишину:

– Ваше высочество, я хотел бы задать вам один вопрос и получить на него более-менее исчерпывающий ответ. Почему вы хранили евангелие в пещерной церкви, так далеко от Софии?

Принц глянул через плечо с конфузливой улыбкой:

– В народе верят, что демонический дух из преисподней, именуемый папой римским, изгнал из пещер православных монахов и присвоил себе их обитель. Даже я, как вы видели, не посмел войти в пещеру без цветущей ветви священной яблони. Местные жители убеждены, что подземный мир, куда можно проникнуть через пещеры, где-нибудь в горах или на холмах, населен невидимыми сущностями, бесплотными духами: феями, эльфами и особенно демонами. Три птицы живут в пещерах, и своим пением они воскрешают мертвых, а живых отправляют в мир теней. Вся моя страна окутана плотным туманом суеверий. Даже если бы воры прослышали, что я храню в Каменном Алтаре слитки чистейшего золота, они и тогда шагу не сделали бы внутрь пещеры.

– Это единственная причина? – не отставал мой друг.

– Кроме всего прочего, эксперты – ни больше ни меньше как хранители Британского музея – заверили меня, что подобные пещеры – идеальное хранилище для древних пергаментов.

– И почему же? – спросил Холмс с интересом.

– Как вы с доктором, должно быть, заметили, воздух здесь чистейший, без единой пылинки. Внутри всегда царит полумрак, а температура воздуха на такой глубине остается достаточно низкой в любое время года, – закончил принц.

– А какая здесь температура? – полюбопытствовал я.

– Градусов одиннадцать-двенадцать по Цельсию, причем всегда.

Холмс продолжил расспросы:

– Как давно здесь хранилось евангелие?

– С моего восшествия на престол.

– Напомните, пожалуйста, сколько лет?

– Двенадцать.

– Понятно, – изрек сыщик с загадочным видом.

В последующие два часа никто из нас не проронил ни слова. Наконец принц объявил, что пора бы сделать привал и немного передохнуть. Он остановил машину на берегу прозрачного холодного ручья, чье журчание напоминало песни ласточки. Выбравшись из авто, принц подал кому-то знак, и тотчас же из кустов навстречу нам двинулась вереница слуг. Двое установили большой зеленый зонт, остальные проворно извлекли из ящиков богато украшенное ведерко со льдом для вина, три мелкие тарелки позолоченного серебра эпохи Регентства и такие же щипцы для салата. Еще один ожидавший своей очереди слуга поставил на стол несколько серебряных глубоких блюд с крышками.

– Для вас, мистер Холмс, – сказал гостеприимный хозяин, – ломтики ростбифа, а еще политый патокой бисквит с ванильным заварным кремом. А вы, доктор Уотсон, надеюсь, отдадите должное копченому шотландскому лососю. Кажется, именно эти блюда вы заказывали у Симпсона, в «Большом сигарном диване»? – Он вздохнул и с ностальгической ноткой в голосе проговорил: – Как сейчас вижу… Хрустальные люстры, стены обшиты лаковыми панелями, подвергнутыми французской полировке, на сервировочном столике развозят ростбиф, нарезаемый на ломтики. – Он указал рукой на макушку горы Витоша, возвышающуюся вдали. Солнце медленно заходило за горизонт, и ее белые вершины окрашивались в розовые и оранжевые тона: – Когда я там, меня тянет сюда. Когда я здесь, мне не терпится оказаться там. Нигде я не знаю покоя.

Глава двенадцатая,

в которой допросу подвергаюсь я

Принц довез нас до отеля «Паначев» и простился, попросив:

– Доктор Уотсон, когда станете описывать наши приключения, не забудьте уделить несколько строк моей персоне, хоть я и понимаю, что лучшие страницы должны быть посвящены вашему другу. Надеюсь, я вам не наскучил.

С этими словами он удалился под недовольное кукареканье рогатого петушка, который все это время маялся на багажнике.

«Паначев» представлял собой ветхое желтое четырехэтажное здание посреди живописных садов в самом конце длинного бульвара. Жарким днем в комнатах сохранялась прохлада благодаря плотно закрытым ставням. Глубокие трещины на фундаменте напоминали о нередких землетрясениях. Хотя эта гостиница считалась лучшей среди немногочисленных отелей Софии, при строительстве ее использовали недостаточно хорошо выдержанное дерево, и здесь кишели неприятные насекомые, мешавшие нам спать.

Мы решили задержаться в Софии на день-два, чтобы мой друг мог поучаствовать в первом конкурсе Шерлоков Холмсов. Кроме того, мы были приглашены британским послом в театр «Альгамбра» на спектакль королевской труппы.

Несмотря на неожиданное возвращение евангелия, принц настоял на том, чтобы мы оставили себе солидный гонорар. Кроме того, наш щедрый клиент подарил мне фотокамеру фирмы «Сандерсон», красного дерева, с мехами, которая путешествовала с нами в пещеры, но так и не покинула пыленепроницаемый футляр, оставшись на крыше фургона.

Я решил воспользоваться ею на обратном пути, дабы запечатлеть для потомства альпийские пейзажи, на фоне которых Холмс одержал великую победу над злом, иначе говоря – окрестности Рейхенбахского водопада, ставшего могилой профессора Джеймса Мориарти.

Переодевшись к обеду, я нашел Холмса сидящим у окна. Он глядел на улицу с самым суровым видом. Посреди стола лежала раскрытая газета на английском языке. Сыщик указал на нее:

– Уотсон, это нам оставил сэр Пендерел. Он отметил кусок на второй странице.

Мой взгляд упал на набранный жирным шрифтом заголовок:

Еще одно покушение на жизнь князя. Жестокое противостояние

Далее говорилось следующее:

Два дня назад, когда принц-регент показывал почетным иностранным гостям нашу чудесную страну, произошло возмутительное и жестокое покушение на жизнь Его Королевского Высочества, сопровождавшееся мощным взрывом динамита. К несчастью для нападавших и их нанимателей, принц не проявил и тени страха. Как сообщает очевидец нападения, королевский водитель, Его Королевское Высочество выпрыгнул из автомобиля и ринулся на врага. Испугавшись такого напора со стороны нашего любимого правителя, террористы, засевшие за огромным валуном, бежали от него как черт от ладана в сторону леса. Осыпав их словами презрения, принц-регент сделал несколько выстрелов, убив нападавших и ранив еще двух злоумышленников.

Статью сопровождала нелепая фотография: к невысокой иве были прислонены два трупа в русских армейских мундирах.

Все знали, что во дворце держат про запас трупы схваченных террористов, которые хранят в морозильных камерах, чтобы при необходимости выставить перед фотокамерой, переодев сообразно случаю. Особенно часто публике предъявляли труп русского агента капитана Нелидова, казненного несколькими месяцами ранее за шпионаж. Это позволяло больно уколоть Санкт-Петербург.

Я отложил газету в полном недоумении:

– Холмс, но ведь за рулем сидел сам принц. Никакого другого водителя у нас не было. И я не видел, чтобы он в кого-нибудь попал из своего крошечного пистолета. Что касается фотографии…

Холмс пристально смотрел в окно, настолько поглощенный своими мыслями, что едва отреагировал на мои замечания.

– Это явно было написано до того, как мы покинули Софию, – ответил он рассеянно.

Сыщик встал, отошел от окна и принялся расхаживать по комнате, опустив голову на грудь и сомкнув за спиной руки. Наконец он переключился на меня:

– Уотсон, попробуйте вспомнить: когда мы с принцем отправились в путь, какое место назначения он назвал?

– Монастырское подворье в Иванове, в долине реки Русенски-Лом.

– Да, именно. А какое это направление?

– Он сказал – северо-восток.

– Но мы съехали с основной дороги и направились строго на восток, к Восточным Родопам. Зачем?

– Чтобы сбить с толку злоумышленников? – предположил я. – И все равно нам это не удалось, если вспомнить случившееся возле Каменной Свадьбы.

Мой друг застыл в задумчивости.

– Возможно, – промолвил он, а спустя некоторое время продолжил: – А что вы скажете о нашей прогулке по пещерам?

– Это было незабываемо, Холмс.

– Да, незабываемо. А еще?

– Принц был очень общителен.

– Да, очень. А кроме этого, мой дорогой Босуэлл?[26]

– Это было очень познавательно! Я узнал так много интересного о вулканах. Фреатические извержения, вулканические бомбы, эти крошечные выбросы-лапилли! Что касается бабочек…

– Ну конечно, бабочки, – процедил сквозь зубы Холмс. – Мне понадобится не одна неделя, чтобы выбросить из головы голубянку малинную и чернушку эфиопку.

– Так вот, бабочка, которую принц открыл в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году, голубянка блеклая…

– И голубянку блеклую тоже, – скривился Холмс. – А эти его рассказы о ботанических экспедициях в поисках золотисто-желтого очного цвета?

– А жуки, Холмс? А его преданность зоологии? Помните, как, рассказывая нам об этой науке, он признался, что более всего увлечен изучением насекомых, а среди них лучше всего разбирается в жуках? А его кумир Христо Ботев?[27] С каким чувством принц читал его стихотворение «Моей матери».

– Добавьте почтовые марки! – буркнул Холмс, давая понять, что я совершенно забыл, о чем он спрашивал. – Удастся ли нам когда-нибудь забыть те несколько часов на привале, проведенных за просмотром его коллекции марок?

– Ну, раз уж вы сами об этом заговорили, – откликнулся я с восторгом, – коллекция у него просто чудесная. Чего стоит одна «Базельская голубка» тысяча восемьсот сорок пятого года выпуска! А ведь там была еще бермудская марка почтмейстера Перо выпуска тысяча восемьсот сорок восьмого года! Что за удовольствие! Вы же не станете отрицать, что никто не сравнится с принцем в гостеприимстве и радушии?

– Никто, Уотсон. Это вы правильно заметили. Надо ли понимать так, что вы сверх того собираетесь снабдить читателей подробными сведениями о тех часах, на протяжении которых принц потчевал нас обстоятельствами своего рождения?

– Надо это учесть, Холмс, – ответил я удивленно, зная, какое презрение мой друг питает к такого рода вещам.

– На случай, если вы не сделали записей, напоминаю: «Я родился в Вене и принадлежу к герцогскому семейству Саксен-Кобур-Гота, к его венгерской ветви Кохари. Род Кохари восходит к богатейшим и благороднейшим венгерским фамилиям, владевшим землями в словацких Чабраде и Ситно и многих других местах».

– Браво, Холмс! Не беспокойтесь, я буду держать в уме все ваши подсказки и советы, когда стану описывать эти события.

– «В день моего рождения, двадцать шестого февраля тысяча восемьсот шестьдесят первого года, – издевательски продолжал Холмс, – меня нарекли Фердинандом Максимилианом Карлом Леопольдом Марией Саксен-Кобург-Готским».

– Постойте! Как бы мне чего-нибудь не упустить, – всполошился я, потянувшись за своей записной книжкой.

Услышав это, мой друг разразился пронзительным хохотом:

– Перестаньте, Уотсон! Когда я попросил вас описать наше путешествие в пещеры, то имел в виду не предмет наших, а точнее, его разговоров.

– А что тогда? – растерялся я.

– Средства нашего передвижения.

– Мы путешествовали на автомобиле «Лифу» с паровым двигателем.

– Это транспортное средство способно перемещаться со скоростью тридцать пять миль в час, не так ли?

– И даже больше.

– Тогда я спрошу иначе. Как бы вы охарактеризовали нашу езду, манеру вождения принца? Была ли она чертовски бесшабашной?

– Нет, Холмс, – ответил я. – Не была.

– Головокружительной?

– Совсем нет, – ответил я, наморщив лоб.

– Возможно, безрассудной?

– Конечно нет.

– Может, чересчур быстрой?

Я снова нахмурился. К чему он клонит?

– Ничуть, Холмс. Мы ехали спокойно, никуда не торопясь.

– Значит, в своем очерке вы назовете наше путешествие неспешным, неторопливым?

– Скорее всего, – сердито признал я. – Спасибо за подсказку.

– Когда будете описывать остановку у озера Сребырна, где мы заправлялись водой, непременно вспомните его лекцию о тридцати девяти видах млекопитающих, рептилиях, амфибиях, а также рыбах, которые там встречаются. Не забудьте о кудрявом пеликане, сером гусе, беркуте, стервятнике, курганнике и красной утке.

– Не забуду, Холмс, но постараюсь обойтись без лишних подробностей.

– А запечатлелись ли в вашей памяти те счастливые часы в крестьянском доме, в обществе кур и двух свиней, когда принц излагал нам свою родословную на болгарском языке?

– Я отлично помню, Холмс, и кур, и свиней, – ответил я, начиная терять терпение.

– А еще там нас осведомили, сделав несколько блистательных отступлений, что отец принца Август является братом Фердинанда Второго, короля Португалии, а также двоюродным братом королевы Виктории и ее супруга принца-консорта Альберта.

– Холмс! – возопил я, уже не пытаясь сдерживать раздражение. – Ну все, сдаюсь. Да, вы правы, на пути к пещерам принц никуда не торопился и совсем не гнал автомобиль. Но мы гости его страны. Ради всего святого, к чему вы клоните?

Мой друг неожиданно помрачнел:

– Дело вот в чем, Уотсон. Как вы помните, заявившись к нам на Бейкер-стрит рано утром, в начале шестого, принц сообщил, что глаз не сомкнул после исчезновения Зографского евангелия.

– Да.

– От него мы узнали, что судьба его страны и миллионы жизней зависят от скорейшего возвращения древней рукописи, так?

– Да, слово в слово.

– Более того, царь в Петербурге давно вынашивает планы нападения, которое станет неизбежным, если просочатся слухи о пропаже евангелия. И только возвращение древнего манускрипта способно остановить массированное наступление со стороны Дуная.

– Да, именно об этом принц и предупреждал.

– А еще он намекал на какую-то церемонию, имеющую отношение к его сыну?

– Да, Холмс. Он делал особый упор на этом.

– Вам не показалось, что все это выдумки?

– Вовсе нет! – выкрикнул я. – И ваш брат Майкрофт, и сэр Пендерел убеждали нас в том, что опасность свержения Фердинанда более чем реальна.

– Если угроза трону и династии столь велика и близка, почему же мы не отправились прямиком в пещеры? Почему? Почему было столько отклонений от маршрута? Разве главная цель принца заключалась в том, чтобы познакомить нас с флорой и фауной Болгарии, историей ее монастырей, почтовыми марками «Черный пенни» тысяча восемьсот восемьдесят пятого года выпуска и «Желтый трехскиллинговик», который был вовсе и не желтым, с родословной Кобургов по Евангелию от Луки, курганником и красной уткой? Разве не о спасении трона и династии он должен был думать? Свернув к Каменной Свадьбе, мы отклонились от курса самое меньшее градусов на сорок. А озеро Сребырна отняло у нас полдня пути. К чему была вся эта чехарда по пути следования к месту преступления? Вы в состоянии мне это объяснить?

Холмс отвернулся. Было ясно, что он хочет остаться наедине со своими мыслями. Я уже намеревался отложить в сторону газету, которую все это время держал в руке, как взгляд мой упал на заметку, где упоминалось имя моего друга. Это была перепечатка из «Чикаго сан», сообщавшая о кончине Элмера М. Андерсона, самого известного детектива Пинкертоновского агентства, который за двадцать три года своей деятельности разоблачил преступников без счета. В некрологе описывались его последние часы:

Умирающему читали вслух захватывающий детективный рассказ «Рейгетские сквайры», опубликованный в журнале «Стрэнд». Он лежал совершенно спокойно, очевидно пребывая в забытьи, пока речь не зашла о всемирно известном детективе Шерлоке Холмсе и его дедуктивном методе. Тут умирающий словно пришел в неистовство. «Ну что, получили! – вскричал он с восторгом. – Клянусь Небом, Холмс снова их сделал!» С этими словами на устах Андерсон почил. Он ушел со счастливой улыбкой на лице. Его кумир снова стяжал заслуженные лавры.

Глава тринадцатая,

в которой речь пойдет о конкурсе Шерлоков Холмсов

Пришло время отправляться во дворец на конкурс Шерлоков Холмсов. Экипаж провез нас по городским улицам. Дворцовые коридоры гудели, охваченные суетой. По мере приближения к месту проведения конкурса все явнее становились шорох шелка и жужжание голосов.

Лакей распахнул огромные двери, и перед нами предстало завораживающее зрелище. Вся зала, от края до края, была заполнена людьми в униформе всех цветов радуги. Почти на каждом столе лежал складной фотоаппарат фирмы «Кодак».

Мы увидели армейских чинов и офицеров дворцовой стражи в полном обмундировании, а также дам, чьи наряды копировали новинки парижских домов моды с Рю де ля Пэ. Модным дополнением к их туалетам служили сверкающие опаловые кабошоны, манто из выдры и болеро из обезьяньего меха. Красный, зеленый, ярко-синий, фиолетовый – ни один цвет, ни один оттенок не был оставлен без внимания.

Разодетые слуги суетились возле столов, ожидающих болгарскую знать.

И словно Солнце, доминирующее над небесными телами, которых гравитация вынуждает обращаться по орбите вокруг него, Фердинанд стоял ослепительный и нелепый в форме генерала болгарской армии и с золотыми шпорами.

Внешнее, суетливо-беспокойное, кольцо «планет» составляли приближенные, конюшие, канцлеры, увешанные наградами.

Элегантные дамы в атласе и тафте, отделанных тюлем и кружевами, вращались среди маршалов, великого раздатчика милостыни, казначея и дворцового коменданта. Шуршащие юбки, под которыми скрывались сафьяновые башмачки, мели навощенный паркет.

Еще больше дам в ярких мехах и страусовых перьях стояло у окон, окаймленных красными портьерами. У каждой обязательно было украшение с желтым бериллом, какие добывают исключительно на Урале, – реверанс в сторону Холмса, раскрывшего дело о берилловой диадеме.

Нас проводили к столу, за которым сидел сэр Пендерел. Он встал, чтобы поприветствовать нас. Я спросил в шутку:

– И сколько же врагов принца обнаружено за время нашего недолгого отсутствия в реке Искыр с перерезанным горлом?

На что посол ответил:

– Как ни странно, ни одного!

На маленькой сцене вовсю шло действо, призванное разогреть публику, что считалось очень модным. Оккультист Яннес стоял рядом с молодой женщиной, накрытой покрывалом. Как только покров был сорван, женщина исчезла, хотя за минуту до этого разговаривала со зрителями.

Мой друг оставил нас, чтобы присоединиться к четырем финалистам из Болгарии. Принц, как выяснилось, был в курсе самых последних наших расследований. Победителю причиталась точная копия гипсового бюста, который фигурировал в деле шести Наполеонов. Награда уже стояла на видном месте, водруженная на пьедестал.

Некоторые конкурсанты в войлочных шляпах охотника за оленями эффектно дымили пенковыми трубками. Настоящий же Холмс отдал предпочтение дорожному картузу и трубке из верескового корня, которую он любил выкуривать перед завтраком, заправляя остатками употребленного накануне табака, тщательно собранного и высушенного. При себе у него был внушительный охотничий хлыст, его любимое оружие.

Шерлок Холмс из Бургаса играл моноклем, явно напоказ. Его соперник из древней болгарской столицы, Велико-Тырнова, украсил себя орденом Льва и Солнца на зеленой ленте, точной копией награды, которую мой друг получил от персидского принца. Участник конкурса, представлявший новую столицу, одного роста с Холмсом (чуть выше шести футов), в точности повторил одеяние, в котором заявился на Бейкер-стрит наш клиент. На нем был васильковый плащ, скрепленный на шее брошью. Чудесные черные шелковистые усики подчеркивали блеск агатовых глаз. Очевидно, он желал быть оригинальным и отдал дань страсти моего друга к переодеваниям и маскарадным личинам.

Цыганский оркестр из пяти музыкантов заиграл государственный гимн Болгарии, а затем первые шесть тактов британского «Боже, храни королеву» – в честь родины Холмса.

Принц произнес короткую, но яркую речь, в которой вспомнил о своей покойной жене, а также упомянул, что все пожертвования, собранные этим вечером, пойдут на школу для слепых, основанную его супругой.

Оркестр грянул польку, и пять Шерлоков Холмсов, резво взбежав по лесенке на сцену, выстроились в шеренгу. У каждого в руке был номер от I до V. Участник с моноклем под номером III встал по одну сторону от моего друга, а усатый господин с номером V – по другую. Последний, сопя, выпускал клубы табачного дыма из чудесной пенковой трубки с резной чашкой в виде черепа. Все конкурсанты должны были общаться с публикой только на английском, языке Холмса.

Под номером I выступал коротышка из Пловдива в широком тренче и с огромной, дающей десятикратное увеличение лупой в хромированной оправе. Он спрыгнул со сцены и устремился к столикам. Пристально вглядываясь в сидящих за ними гостей, он бормотал без остановки: «Боже мой! Вот те на! Гм! Привет!» При этом его левый глаз, гротескно искаженный увеличительным стеклом, принял зловещий, угрожающий вид. Послышались вежливые аплодисменты, но голосов этот участник получил самую малость.

Следующий конкурсант, из Созополя, с персидским орденом, в подражание американскому актеру Уильяму Джиллетту, сыгравшему Холмса на театральной сцене, облачился в длинную серую накидку с пелериной. Выкатив из-за занавеса так называемый пенни-фартинг – велосипед с огромным передним и маленьким задним колесами и рулем, по форме напоминающим усы, он неуверенно прокатился между столиками, чем стяжал жидкие хлопки и всего один голос.

Номер третий, низенький, плотный, сужающийся книзу, как яблоко сорта «пепин-рибстон», вставив монокль в глазную впадину, а затем убрав, помахал им профессорским жестом и объявил, комично растягивая слова: «Меня зовут Шерлок Холмс. Применив мой дедуктивный метод, вы поймете, что все остальные не более чем самозванцы, которых должна немедленно арестовать доблестная болгарская полиция».

Мы с сэром Пендерелом вскочили со своих мест и начали громко аплодировать, выражая тем самым свой восторг. Несмотря на это, конкурсанту достались только два наших голоса.

Настоящий Шерлок Холмс, выступавший под номером IV, сделал шаг вперед. Его взметнувшийся вверх охотничий хлыст со свистом рассек воздух тем самым манером, который когда-то заставил выронить пистолет Джона Клея, придумавшего Союз рыжих, и прогнал индийскую гадюку, пресловутую «пеструю ленту».

Засим последовал захватывающий рассказ о том, как, расследуя дело о собаке Баскервилей, мой друг, словно собака-ищейка, взял след, сумев при помощи дедукции верно истолковать любопытное наблюдение дворецкого Бэрримора. Тот показал на дознании, что его хозяин, отправившийся вечером на прогулку, сначала, судя по следам, шел обычным шагом, а завернув назад от калитки к дому, как будто двигался на цыпочках. Холмс же сделал вывод, что покойный сэр Чарльз не шел, а бежал сломя голову, пока сердце его не разорвалось.

Это был tour de force[28]. Но ни увлекательный рассказ, ни высокий рост и выдающаяся вперед квадратная челюсть, знакомая всем по иллюстрациям Сидни Пейджета в журнале «Стрэнд», не принесли настоящему гению дедукции ни одного голоса.

Участник под номером V из Софии был встречен шквалом аплодисментов. В отличие от конкурсантов в дирстокере, он надел соломенную шляпу с невысокой тульей и плоскими полями, которую ввел в моду австрийский тенор Жирарди, и головной убор этот залихватски сидел у него на макушке.

Изъясняясь на чистейшем английском, он принял эстафету от моего друга и вспомнил еще один пример использования дедукции – дело о жеребце по кличке Серебряный.

Он поведал о том, как мы с Холмсом отправились в Кингс-Пайленд, в Дартмур, по приглашению незадачливого инспектора Грегори. Накануне ответственных скачек из конюшни, охраняемой сторожевым псом, пропал породистый скакун. Двое конюхов, спавших на чердаке, не слышали собачьего лая.

Конкурсант процитировал слово в слово диалог между Холмсом и инспектором Скотленд-Ярда, когда на вопрос последнего: «Есть еще какие-то моменты, на которые вы посоветовали бы мне обратить внимание?» – детектив-консультант ответил: «Странное поведение собаки в ночь преступления». «Собаки? – удивился инспектор. – Но она никак себя не вела!»

И тут публика хором подхватила: «Это-то и странно».

Удача явно была на стороне пятого номера. Он сделал шаг вперед и низко поклонился. Впервые настоящий Холмс, никому не уступавший пальму первенства, проиграл на своем поле какому-то самозванцу.

Принц крикнул победителю:

– Пожалуйста, представьтесь и заберите приз!

Номер пятый снял канотье и бросил его в ликующую толпу. Аплодисменты усилились, а одобрительные возгласы перешли в громкий хохот, когда он отклеил блестящие усы и все увидели, что это некто иной, как военный министр Константин Калчев, насмешливо улыбающийся зрителям.

Проворно выхватив из руки моего друга охотничий хлыст, он, к ужасу гостей, незнакомых с делом шести Наполеонов, приемом, принятым в canne de combat[29], с силой опустил тяжелую рукоять на голову гипсового императора, разбив его на части. Когда же он отыскал среди обломков черную жемчужину и предъявил ее зрителям, все открыли рты от удивления.

– О Боже, – прошептал я, обращаясь к сэру Пендерелу. – Если не ошибаюсь, это самый известный перл во всем мире. Эта черная таитянская жемчужина когда-то принадлежала Родриго Борджиа, папе Александру Шестому. Говорят, она приносит смерть своему хозяину.

Все приступили к праздничному ужину в честь Шерлоков Холмсов. Цыганский оркестр с воодушевлением заиграл балладу «Ростбиф Старой Англии». Между столиками забегали официанты в белых ливреях и белых же перчатках. На сцене маленькая индийская танцовщица Дурга сменила Яннеса-оккультиста.

Нам как раз подали шкембе-чорбу – острую похлебку из рубца, обильно приправленную чесноком, уксусом и жгучим красным перцем, когда к нашему столику подошел курьер и стал что-то нашептывать сэру Пендерелу на ухо.

В свою очередь британский посол наклонился к нам и прошептал:

– Мистер Холмс, срочно нужна ваша помощь. Пропал живущий здесь капитан Бэррингтон. Он женат на красивой болгарке. Вчера он уехал из дому верхом по какому-то загадочному делу, предупредив, что вернется на рассвете, но до сих пор не возвратился. Не навестите ли вы с доктором миссис Бэррингтон? Боюсь, как бы с капитаном не приключилось беды. Бэррингтоны – мои давние и добрые друзья.

Холмс кивнул, выражая согласие, и попросил:

– Не могли бы вы рассказать все, что знаете о капитане Бэррингтоне?

– Он живет здесь уже около двух лет, тихо и уединенно. Он невысок, строен, можно сказать, с осиной талией. А пышными усами сходен с принцем. В седле держится как парфянин. И мне трудно поверить в то, что он мог упасть с лошади.

Глава четырнадцатая,

в которой повествуется о странном исчезновении капитана Бэррингтона

На следующее утро британское посольство прислало за нами фаэтон на огромных колесах. Капитан Бэррингтон так и не вернулся. Нас доставили к прекрасному особняку недалеко от Епископского дворца. Горничная забрала наши визитные карточки и удалилась. Через некоторое время она появилась снова и проводила нас в восхитительную гостиную, меблированную в английском стиле.

Миссис Бэррингтон поднялась при нашем появлении. Приблизившись к ней, мы ощутили легкий аромат английской лаванды. Перед нами была стройная хрупкая женщина с изящными ножками и маленькими ручками. Способная к языкам не меньше принца-регента, она говорила на чистейшем певучем английском. Глаза ее, большие и прозрачные, оттенка аквамарина, что нехарактерно для болгарок, смотрели на нас пристально. Туалет ее был скромным: простого кроя юбка, явно от хорошего портного, и белая муслиновая блузка с высоким стоячим воротником на китовом усе. Волосы она причесывала по последней моде, сворачивая их валиком на затылке и высоко взбивая надо лбом, а-ля Помпадур.

Нас усадили на диван. Сама же хозяйка расположилась в кресле напротив.

Знакомая горничная, которая встретила нас при входе, внесла поднос с хрустальными бокалами. В каждый из них была налита вода. К бокалу прилагалась ложка с длинной ручкой.

– Вы обязательно должны попробовать местную диковинку, – сказала миссис Бэррингтон, – мастику. Ее готовят из смолы мастикового дерева, которое произрастает главным образом на острове Хиос в Эгейском море. У нас говорят, что она делает беседу непринужденней.

Следуя наставлениям хозяйки, мы опустили ложки в белую пасту и запили ее водой. Я показал на фотографию кабинетного формата, которую миссис Бэррингтон держала на коленях, и спросил:

– Это должно помочь нам в расследовании, мадам?

Она кивнула:

– Снимок сделан в день нашей свадьбы.

Вынув фото из рамки красного дерева, хозяйка протянула его Холмсу.

Мой друг внимательно изучил портрет и передал мне. Фото искусно раскрасили – тут чувствовалась рука художника. Улыбающаяся невеста была одета в пышный наряд а-ля рюс: поверх расшитого золотом атласного розовато-лилового платья надето еще одно, распашное, из золотой парчи, с длинными бархатными рукавами того же розовато-лилового цвета. Волосы заплетены в косу, на голове высокий золотой кокошник, усыпанный жемчугом. Она глядела на нас с фотографии, кокетливо наклонив головку, как Долли Варден[30]. Новобрачных запечатлели на фоне романтичного средневекового замка Бодиам, в Суссексе. Темные усы жениха, очень похожие на те, что носил принц-регент, действительно были такими, как их описывал сэр Пендерел, – чрезвычайно впечатляющими.

Я вернул фотографию Холмсу. По привычке своей, он остановил на миссис Бэррингтон пристальный и в то же время отрешенный взгляд, столь характерный для него. Я уже не раз замечал, что Холмс, когда дает себе труд, применяет в общении с женщинами обезоруживающую манеру, которая позволяет ему быстро установить доверительные отношения.

Пришло время получить обстоятельные сведения об исчезновении капитана. Миссис Бэррингтон поднялась. Через внушительные двойные двери она провела нас в библиотеку, а может, кабинет супруга, закрытый от чужих глаз и ушей. Грациозным жестом она указала нам на типично английские кожаные кресла честерфилд. На расстоянии вытянутой руки от них лежала жестяная коробка с сигаретами. Холмс наклонился и взял одну. Миссис Бэррингтон устремила на меня свои лучистые глаза:

– А вы, сэр, не желаете сигарету? Рекомендую попробовать. Муж заказывает их у Ионидеса, в Александрии. Мы держим их для ценителей, вроде мистера Холмса, хотя капитан Бэррингтон вряд ли мог ожидать у себя такого знаменитого…

Ее глаза увлажнились, а нежный певучий голос затих в прелестной каденции. Она умоляюще заломила руки.

Эта женщина вызывала во мне восхищение. Несмотря на все отчаяние, в ее осанке чувствовалось благородство, а гордо вздернутый подбородок говорил о мужестве и стойкости.

Напряженное внимание, написанное на наших лицах, подсказало миссис Бэррингтон, что пора приступить к рассказу. И мы узнали, что капитан часто вставал на утренней заре, чтобы объезжать любимую лошадь в лесах на нижних склонах горы Витоша, и всегда возвращался до наступления сумерек.

Миссис Бэррингтон повернулась ко мне:

– Полагаю, доктор Уотсон, вы прекрасно разбираетесь в лошадях. Вот фотография этого жеребца. Его зовут Бригадир. Мы привезли его из Англии. Именно на нем мой муж ускакал в день исчезновения.

Я всмотрелся в снимок Бригадира. Это была лошадь недавно выведенной породы хафлингер, красивой золотисто-каштановой масти, с сильными мышцами и изящной головой. В ней чувствовалась арабская кровь.

– Прекрасный выбор для горной местности, – одобрил я.

Тут мое внимание привлекла большая картина, написанная маслом на покрытой левкасом тополевой доске. Это была работа великого портретиста нашего времени, американца Джона Сингера Сарджента.

Миссис Бэррингтон перехватила мой взгляд.

– И здесь тоже изображены мы с мужем. – Она указала рукой на картину. – И Бригадир.

С разрешения хозяйки дома мы с Холмсом встали со своих мест и подошли к картине. Миссис Бэррингтон стояла на траве в кремово-белом персидском платье и бело-зеленом кафтане. Свободно рассыпавшиеся волосы спадали на спину из-под перевитого нитками жемчуга тюрбана. На губах играла улыбка, которая теперь появлялась редко. У ног ее лежал как будто только что отложенный в сторону сарод – музыкальный инструмент, звучание которого я в последний раз слышал в кашмирской деревне. Рядом с ней стоял ее пропавший муж, худой, невысокий, но с патрицианской осанкой, в красном капитанском мундире. Его пышные черные усы казались такими объемными, что хотелось до них дотронуться.

Мой друг достал мощную лупу и приблизился к картине, чтобы рассмотреть лицо капитана во всех подробностях. Я же задумался над тем, чт́о могло привлечь столь пристальное внимание.

– А когда написана эта картина? – спросил Холмс.

– Меньше года назад. Это подарок принца к годовщине нашей свадьбы.

Мой друг отступил назад и указал хозяйке на картину:

– А что это за пара изящных бриллиантовых ласточек у вас в волосах? Фамильная драгоценность, я полагаю?

– Совсем нет, – возразила она.

– А что же тогда, позвольте осведомиться? – настаивал Холмс.

– Еще один подарок принца. Я слышала, он получил его от Катарины Шратт, актрисы из Вены.

Мы с Холмсом вернулись в свои кресла. Сыщик ободряюще посмотрел на миссис Бэррингтон:

– Не могли бы вы во всех подробностях описать события, предшествовавшие отъезду вашего мужа?

– Во время завтрака – мы пили кофе с тостами – мальчик, помощник конюха, принес записку, адресованную «Капитану Бэррингтону. Лично в руки». Паренек не знал, от кого она.

Муж прочитал записку и расхохотался. Затем сунул записку в карман и пояснил: «Мне предлагают рискованное предприятие, от которого я не в силах отказаться. Я все расскажу тебе позже, а сейчас мне надо спешить».

Я спросила: «Когда ты вернешься?»

«На рассвете», – ответил он.

Тогда я воскликнула: «На рассвете?! По крайней мере, скажи, о чем говорится в записке».

Он снова рассмеялся: «Не волнуйся. Ты обо всем узнаешь завтра, обещаю» – и добавил, что вернется с букетом цикламенов, которые соберет в лесу на горе Витоша. Звонко щелкнул каблуками, вскинул руку к виску, как будто отдавая честь, и ушел в прекрасном расположении духа.

Через некоторое время я в окно увидела мужа верхом на Бригадире. В руках он вертел ту записку. Вскоре он ускакал. – Голос ее осекся, а потом она вздохнула. – С тех пор я его больше не видела.

– Капитан Бэррингтон часто проводил ночь вне дома? – поинтересовался мой друг.

– Нет, раньше такого не было никогда, – ответила миссис Бэррингтон.

Не в силах сдержать любопытство, я вставил:

– А что, все красивые болгарские девушки выходят замуж за офицеров британской армии?

Миссис Бэррингтон зарделась:

– Я бы так не сказала.

Тут я сам засмущался и поспешил перевести взгляд моего друга. Против ожидания, Холмс не выказывал нетерпения, слушая сумбурный рассказ, а, наоборот, внимал ему спокойно и вдумчиво.

– Возможно, ваш брак с англичанином имеет какое-то отношение к его исчезновению. Не могли бы вы рассказать нам, как был заключен ваш брачный союз? – попросил Холмс.

– Для этого нужно вернуться на несколько лет назад, когда еще был жив мой отец, – ответила миссис Бэррингтон и добавила, явно обеспокоившись: – В этой истории много непонятного. Я… я даже не знаю…

– Мы в полном вашем распоряжении, – заверил Холмс с успокоительной улыбкой.

– Наши родовые владения огромны. Как у нас говорят, из окон одной фермы не увидишь дым, который валит из труб другой. Мой отец владел сотнями тысяч гектаров плодородных земель и лесных угодий здесь, в Болгарии, а также во Франции, Венгрии и где-то еще, как мне объясняли. Но там я никогда не бывала и не знаю, чт́о они собой представляют. – Она замялась. – Но дело не в этом, а в одном моем родственнике, с которым, как мне кажется, вы уже встречались.

– И кто же это? – уточнил Холмс.

– Одна из самых важных персон в окружении принца. Военный министр.

– Полковник Калчев! – воскликнул я, вспомнив предостережения Майкрофта.

– Да. Моя семья носит ту же фамилию. Константин – мой кузен. Он делает все возможное, чтобы лишить меня моих поместий.

– А какое отношение ваш кузен имеет к этим землям, позвольте спросить? – поинтересовался Холмс.

– Наши отцы были родными братьями. Причем отец Константина, старший из них двоих, умер на несколько лет раньше моего отца. Если бы Константин не был внебрачным ребенком, то унаследовал бы все земли Калчевых. Его страстное желание завладеть ими переросло в навязчивую идею. Вы не можете себе представить, с каким облегчением вздохнул мой отец, когда Константин уехал в Вену, чтобы вступить в австро-венгерскую армию. Именно там он и свел самую тесную дружбу с неким лейтенантом.

– Вы имеете в виду принца Фердинанда? – догадалась я.

Миссис Бэррингтон кивнула.

– Какое-то время ничто не предвещало беды. Как вдруг агенты русского царя похитили предшественника Фердинанда и отправили в ссылку. Это было как гром среди ясного неба. Каково же оказалось наше удивление, когда мы узнали, что Константин предложил кандидатуру Фердинанда Великому народному собранию Болгарии и его предложение принято. Мой кузен вернулся в Софию победителем вместе с новым принцем-регентом.

– Но при чем тут ваш брак с англичанином? – озадачился я.

– Мой отец был дружен с британским послом. Сэр Пендерел и подал нам мысль, что мы должны искать такой же защиты от чужих притязаний на наши владения, какой для Болгарии послужит родство Фердинанда с королевой Викторией. Мой отец и сэр Пендерел были убеждены, что… – Она запнулась. – Мой отец был уверен, что кузен начнет мстить, причем жестоко, как каждый македонец, жаждущий вернуть себе земли, которые считает своими по праву рождения. Если только я…

– Если только вы не станете женой англичанина? – продолжил я, как бы невзначай.

Она кивнула.

– Моя мать умерла много лет назад. Отец понимал, что у него уже никогда не будет сына, который мог бы унаследовать все наши владения, и был очень этим обеспокоен. «Дочь моя, твой пол делает тебя очень уязвимой, – сказал он мне однажды. – Ты должна отправиться в Англию. Сейчас более всего меня беспокоит твое замужество. Я уже стар, и жить мне осталось недолго. Если ты не выйдешь замуж за англичанина, до того как я умру, твой кузен отберет у тебя все наши поместья. Не надейся, что принц-регент встанет на твою защиту. Наоборот, он будет только содействовать Константину и всячески поощрять его».

Миссис Бэррингтон обернулась и своей изящной ручкой указала на полочку с одиноко стоящим «Справочником титулованных особ, землевладельцев и государственных служащих» Келли.

– Каждый вечер я наблюдала, как отец перелистывает эту книгу и отмечает имена потенциальных женихов. К тому времени стало ясно, что он смертельно болен.

– Полагаю, капитан Бэррингтон оказался среди претендентов на вашу руку и сердце, – заметил Холмс. – И как же вы добились желаемого?

– За это я снова должна благодарить британского посла, – продолжала миссис Бэррингтон. – В Англии наступил сезон охоты. Сэр Пендерел объяснил нам, что для молодого честолюбивого офицера вроде капитана Бэррингтона нет более верного способа возвыситься в обществе и даже быть представленным ко двору, чем отличиться на охоте. Он добавил, что многие готовы свести небо с землею, лишь бы поохотиться на лис в Маркет-Харборо, ибо эта охота, которую устраивает мистер Ферни Биллесдон, самая престижная из всех. Сэр Пендерел заверил нас, что запросто добьется для меня приглашения от самого мистера Ферни.

Миссис Бэррингтон ненадолго задумалась.

– Отец принял решение, и я должна была ехать в Англию, как только обзаведусь подходящим гардеробом.

Впервые за все время нашего разговора она рассмеялась.

– Как вы могли заметить, в Софии нет собственной моды. Мы можем лишь подражать модницам Парижа, Будапешта или Вены, не более того. Я полистала свежие выпуски парижской «Ля мод иллюстрэ» и лондонской «Ледиз рилм» и обратилась к портнихе, обшивавшей жену султана.

– Итак, вы приготовились к поездке в Англию, в Маркет-Харборо, – прервал ее Холмс, возвращая разговор в прежнее русло.

– Сэр Пендерел очень серьезно к этому подошел. Он снял номер в отеле «Ритц» и вверил меня попечению некоей миссис Уитли, своей овдовевшей дальней родственницы. Она повсюду меня сопровождала и поддерживала. Мне пришлось провести несколько дней в Лондоне, чтобы привыкнуть к езде в амазонке, на тот случай, если я все-таки появлюсь на охоте. Как часто меня охватывало жгучее желание вернуться в Софию! Но я понимала, что не могу пренебречь последней волей самого дорогого для меня человека, моего отца. Единственной отдушиной для меня служили вечера в обществе моей компаньонки и ее кузена, сэра Пендерела. Они сопровождали меня в театр и на концерты, где я ненадолго забывала о своих заботах и тревогах.

Губы миссис Бэррингтон снова тронула слабая улыбка.

– Правда, когда я захотела сходить в какой-нибудь из мюзик-холлов, о которых много слышала, сэр Пендерел сразу же отклонил мою просьбу.

Примерно представляя, чт́о услышу, я все же осведомился:

– А как он объяснил свой отказ?

– Сказал, что это недостойно женщины… – Краска смущения залила ее лицо. – Женщины моего положения, хоть я и иностранка!

Холмс оживился:

– А вы хотели побывать в каком-то определенном мюзик-холле?

– А почему вас это интересует, мистер Холмс? – искренне удивилась миссис Бэррингтон.

Мой друг не смог сдержать смешок, заметив ее смущение.

– Меня всегда интересуют детали, – пояснил сыщик, – существенны они или нет. – Холмс махнул рукой в мою сторону. – В лице доктора Уотсона вы можете найти себе спутника. Он ходит на все представления мюзик-холла.

– Я хотела посетить «Тиволи», – ответила она.

– И когда же наконец все случилось? – спросил Холмс.

– Два года назад.

– В начале апреля?

– Да.

Холмс кивнул:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Чтобы выглядеть привлекательно, – она снова покраснела, – мне посоветовали собрать волосы на затылке и обнажить шею, а лицо закрыть вуалью и обязательно накрасить губы красной помадой. Вместо цилиндра я надела на охоту тюрбан, что выглядело очень необычно. Он плотно охватывал голову на тот случай, если вдруг на скаку я задену какую-нибудь ветку. Закончив сборы, я взяла двуколку и отправилась в охотничий домик на Боуден-роуд. Меня сопровождал сэр Пендерел, прекрасный наездник и знаток псовой охоты. Меня представили мистеру Ферни, и моя охота началась.

– И вот там-то вы встретили капитана Бэррингтона, а затем вышли за него замуж, не так ли? – подытожил я.

Она опустила голову.

– Простите, – извинился я, – если мой вопрос покажется вам неделикатным, но не пытались ли вы выяснить, не поступало ли в полицейские морги похожее тело?

Голова нашей хозяйки поникла еще ниже.

– Весь вчерашний день, – еле слышно проговорила она. И слеза покатилась по ее лицу.

Мы с Холмсом поднялись.

– И последнее, – произнес я. – Бэррингтон не слишком редкая фамилия. Насколько мне известно, в Англии проживает по крайней мере дюжина капитанов Бэррингтонов. В каком именно полку он служил?

– Коннаутских рейнджеров.

С большим трудом мне удалось скрыть крайнее удивление. Я пристально посмотрел в ее скорбное лицо.

– Коннаутских рейнджеров? – воскликнул я. – Но…

Холмс резким движением руки остановил меня:

– Уотсон, думаю, мы уже располагаем достаточными сведениями. Миссис Бэррингтон больше не в силах продолжать беседу. – Он повернулся к ней и поклонился: – Мадам, уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы отыскать вашего мужа.

Она встала. На лице ее проступила тревога. А Холмс продолжил:

– Как вы и советовали, мы заберем с собой свадебную фотографию. Но я должен просить вас о небольшом одолжении.

– Одолжении? Для вас – все что угодно.

– По пути сюда мы с другом побились об заклад. Я абсолютно уверен, что наш великий государственный деятель Уильям Юарт Гладстон родился в тысяча восемьсот десятом году. Уотсон же опрометчиво утверждает, будто это произошло годом раньше. Нельзя ли мне заглянуть в ваш справочник, чтобы определить, кому из нас достанутся пять гиней?

Миссис Бэррингтон вручила Холмсу книгу, а тот, грустно покачав головой, посмотрел на меня:

– Уотсон, вы счастливчик. Он действительно родился в тысяча восемьсот девятом году.

Мы направились к выходу и, когда уже подошли к двери, миссис Бэррингтон призналась:

– Вот я поделилась с вами моим горем, и стало немного легче на душе.

Холмс повернулся, словно хотел еще раз поклониться, но вместо этого спросил:

– Миссис Бэррингтон, поскольку ваш отец по понятным причинам не мог присутствовать на свадьбе, кто стал посаженым отцом?

– Хотя срок оглашения был совсем коротким, к счастью, мы нашли посаженого отца среди офицеров третьего батальона Колдстримского гвардейского полка.

– Как его имя?

– Подполковник Джеймс Грант.

Пока слуга подгонял наш экипаж, мы ждали снаружи. Я схватил друга за руку и решительно сказал, понизив голос:

– Холмс, во имя Неба, что происходит? Человек, за которого она якобы вышла замуж, капитан Бэррингтон из полка Коннаутских рейнджеров, погиб в результате несчастного случая на охоте около четырех лет назад. А что касается посаженого отца, то, если верить «Военной газете», подполковник Джеймс Грант из Колдстримского гвардейского полка был первым британским офицером, павшим в сражении при Краайпанде.

Холмс помрачнел.

– Да, это была странная свадьба. Даже здесь, в Болгарии, вряд ли бывает, чтобы мертвый посаженый отец вручал невесту мертвому жениху. – Брови его сошлись к переносице. – Столько разных ниточек ведет к разгадке случившегося, но я никак не могу ухватиться за главную. Скажите, Уотсон, почему там была коробка с сигаретами, но никакого запираемого на ключ поставца с графинами для виски или бренди?

– Холмс, – ответил я, – вы на ложном пути. Возможно, в этом доме не держат графинов с виски и бренди.

– А как насчет джина, вермута или шерри в хрустальном кувшине?

Я снова покачал головой:

– Мне на глаза попались только лакричный и миндальный ликеры. И еще что-то похожее по цвету на гренадин и горькую настойку Гарнетта.

– Да, и никаких тебе длинногорлых сосудов, наполненных загадочными и грешными напитками, столь популярными в офицерских столовых. Судя по пятнам на вашем парадном мундире, армейские офицеры ведут разгульную жизнь.

– Мой дорогой Холмс, – возразил я, – этот мундир я сторговал у великого исследователя неведомых земель Артура Конолли[31] из Шестого Бенгальского полка легкой кавалерии. А пятна, о которых вы так пренебрежительно отозвались, оставлены превосходным шампанским!

– Вы придаете слишком большое значение моим словам, Уотсон. Скажите, а не приметили вы там какого-нибудь дьявольского зелья?

– Кроме яичного ликера, больше ничего. А что вы имеете в виду, Холмс? – насторожился я.

– Только одно: где есть конура, там есть собака, где держат поставец с крепким спиртным, там бывают полковые товарищи, и наоборот. – Он задумчиво посмотрел на меня: – А что вы думаете по поводу ее интереса к мюзик-холлу?

– Что думаю? – переспросил я. – Она не англичанка и может просто не знать, куда леди позволительно пойти, не нарушая приличий, а куда – нет.

– Мне трудно поверить, что это могло бы ее заинтересовать. Такого рода зрелища вряд ли прижились бы в Софии. Все эти пьяницы, долги, неурядицы, докучливые соседи, просроченная арендная плата и судебные приставы, тещи, мужья-подкаблучники и неверные жены. Это так пошло и примитивно.

Подъехал наш экипаж. Устроившись поудобнее, я спросил:

– А что это за дурацкая история с пари по поводу даты рождения Гладстона, которое мы якобы заключили?

– Маленькая хитрость. Просто мне требовался предлог, чтобы взять в руки справочник Келли и уточнить, каким изданием пользовался ее отец.

– И каким же?

– Тысяча восемьсот девяносто пятого года.

– Значит…

– Значит, руководствуясь этим справочником, и она, и ее отец могли полагать, что Бэррингтон жив.

– Так же как и посаженый отец.

– Совершенно верно.

– Так за кого же она вышла?

– По всей видимости, за мошенника. Один Бог знает, что за публика приезжает поохотиться в Маркет-Харборо – сотни хищных самцов и самок, стремящихся к наживе и выгоде.

– И откуда только берутся такие подлецы! – возмущенно воскликнул я, качая головой. – Я уже начинаю думать, что, если с этим субъектом и случилось что-нибудь неприятное, он явно заслуживает подобной участи. Предлагаю немедленно вернуться и разоблачить обман. Что вы на это скажете?

Холмс покачал головой:

– Терпение, Уотсон, вот что я скажу. Никому не понравятся бездоказательные обвинения. Это дело обещает оказаться одним из самых любопытных среди всех, что мы распутали. В нем гораздо больше интересных подробностей и ниточек, ведущих к разгадке, чем я думал вначале. Похоже, я уже немного приблизился к ней, хотя, возможно, и нет. Нередко свет, блеснувший в темноте, гаснет по мере приближения к нему. Когда я сравнил изображение капитана Бэррингтона на свадебной фотографии и на картине Сарджента, то обнаружил нечто очень странное. Полагаю, случай, к расследованию которого мы приступаем, может оказаться гораздо более запутанным, чем дело о Союзе рыжих.

Глава пятнадцатая,

в которой нам сообщают о страшной находке

Холмс уже собирался сесть вслед за мной в фаэтон, подъехавший к особняку Бэррингтонов, когда события получили новый, весьма неожиданный поворот. Мы услышали звук приближающихся быстрых шагов, громкие рыдания, всхлипывания и увидели незнакомую женщину. Не раздумывая ни минуты, я выпрыгнул из экипажа, столкнувшись с Холмсом и задев его локтем. Мой друг немедленно направился за незнакомкой.

Едва переступив порог дома, та сразу же заголосила:

– Мадам, мадам, нашли тело!

Миссис Бэррингтон, крайне встревоженная, выбежала из гостиной.

– Тело… – машинально повторила она. – Джентльмены, это моя экономка, – объяснила хозяйка, заметив нас. – Мы обучили ее английскому языку.

– Тело, мадам, – снова запричитала домоправительница.

– Где его обнаружили? – спросила миссис Бэррингтон.

– В лесу, на горе Витоша. Недалеко от оброка.

Несколько секунд миссис Бэррингтон, не говоря ни слова, пристально смотрела на экономку, принесшую ужасную весть.

– Тело опознали? – наконец осведомилась она. – Это мой муж?

– Нет, мадам, это не может быть капитан Бэррингтон.

– Почему же?

– Тело не мужское.

– Мальчика?

– И не мужчины, и не мальчика.

Мы все впились взглядами в экономку, мучительно ожидая ответа, потому что она никак не могла отдышаться.

– Она абсолютно голая. С нее сняли всю одежду!

Хозяйка дома открыла рот от удивления и, тяжело дыша, переспросила:

– Она?

– Да, мадам. Это тело женщины, причем молодой, немногим старше вас! Как она там оказалась и как погибла, до сих пор остается тайной. Но самое ужасное…

Экономка судорожно сглотнула, сделала глубокий вдох и закрыла уши руками, дрожа от страха, словно не хотела услышать то, что собиралась сказать.

– Что самое ужасное? – напустилась на нее миссис Бэррингтон. – Быстро говори!

– Углежоги видели целую стаю птиц, навлекающих несчастье, которые слетались как раз в ту часть леса. По слухам, убийство – работа недавно появившегося вампира. Старухи послали за мощами святого Иоанна Рыльского, чтобы изгнать злого духа, совершившего чудовищное злодеяние.

– Почему они считают, что это был вампир? – воскликнула хозяйка дома с дрожью в голосе.

Экономка согнула крючком средний и указательный пальцы и с силой ткнула ими себе в горло.

– Из ее тела выпита вся кровь. – В голосе женщины звучал такой ужас, что стало ясно: у нее окончательно сдали нервы. Тяжело дыша, она хватала ртом воздух. – Говорят, глаза убитой до сих пор светятся зловещим огнем. А еще…

– Что, что? Да говори же! – потребовала миссис Бэррингтон.

– Вампир остриг ее наголо, – ответила женщина хриплым голосом. – Как овцу.

Миссис Бэррингтон стала белой как полотно. Она словно окаменела, а через мгновение потеряла сознание.

Глава шестнадцатая,

в которой мы осматриваем жертву вампира

Флакон с нюхательной солью быстро привел в чувство миссис Бэррингтон. Она открыла глаза и умоляюще на меня посмотрела:

– Доктор Уотсон, вы врач. Прошу вас, ступайте с моей экономкой на гору Витоша. Потолкуйте с местными жителями. Может, эта женщина выжила. Уже несколько недель среди крестьян ходят разговоры о кровожадном вампире, который объявился в лесу на горе Витоша. Утверждают, что он пришел сюда с полуострова Истрия, но к этому следует относиться с разумным недоверием.

– Мадам, могу я узнать, что такое оброк? – спросил я.

– Святилище. Крестьяне проводят там религиозные церемонии, призывая на помощь своих святых покровителей, чтобы те изгнали из лесу злых духов. Древнее дерево, растущее в том месте, считается священным. Там, в расщелинах, поселились черный аист и летучие мыши. Но пожалуйста, поторопитесь, вдруг она еще жива!

Экономка удалилась, но быстро вернулась, уже готовая к походу в лес. На ней были плащ и боты с резинками по бокам. Следуя подсказке Холмса, я спешно нацарапал записку послу и попросил доставить ее нашего возницу. После этого мы отослали фаэтон и последовали за экономкой к конюшне. Навстречу нам выбежал младший конюх и вывел трех лошадей.

По дороге мы видели, как небольшие группы простоволосых женщин в фартуках толкутся в дверях домов. Испуганные местные жители указывали нам тропу, которая становилась все круче и круче.

Видневшаяся вдали гора Витоша, лиловая, как сутана епископа, выглядела зловещим грозовым облаком на золотом небе. Мы вступали в мир зыбких сущностей: тумана, призраков, истлевших саванов, паутины, дымки.

Я всем своим существом чувствовал животный ужас, предощущение надвигающегося кошмара. Нервы, не подводившие меня на поле битвы, трепетали.

Лошади нервно раздували ноздри, словно мощные кони Парфенона, но покорно несли нас вперед между мертвых ветвей, едва не смыкающихся и норовящих схватить за одежду. Мы углублялись все дальше и дальше в вековую чащобу, чье безмолвие нарушали лишь потрескивание разлагающейся древесины да конский храп.

Неожиданно кони вынесли нас на красивую зеленую прогалину.

Бывают зрелища, которые так глубоко врезаются в память, что оставляют в ней след, стираемый только смертью, ибо время над ними не властно. Промежуток в восемнадцать лет нисколько не ослабил впечатление.

Тело лежащей на спине мертвой женщины, казалось, произрастало из корней огромного черешчатого дуба. Как будто выточенная из алебастра фигура раскинула руки, подобные птичьим крыльям на взлете. Одежды нигде не было видно. Поза женщины придавала ей жутковатое сходство с корневищем горца, распространенного на Востоке растения, которое иногда напоминает человечка.

Трое вооруженных кремневыми ружьями мужчин, которым явно было не по себе, стояли на краю прогалины. Рядом были привязаны их лошади.

Экономка объяснила им, кто мы такие и что нам нужно, а потом перевела их ответ. Старший из троих твердо сказал:

– Передайте доктору, чтобы поторопился с осмотром. Мы должны всадить ей кол в сердце и бедро.

Второй кивнул в знак согласия:

– Она может восстать из мертвых в любой момент. Так что будьте поосторожнее.

Мой друг в ответ махнул рукой, дав понять, что предостережение принято, и принялся осматривать землю около трупа.

– Она сопротивлялась, – спокойно объявил он, указывая на следы рядом с телом.

Неизвестно куда подевавшаяся обувь жертвы взрыла почву, оставив на ней борозды, говорившие, что женщина каталась по траве, отчаянно пытаясь сбросить с себя навалившуюся на нее тяжесть. Причем каблуки врезались в землю сильнее носков.

Через несколько минут Холмс поманил меня рукой, предлагая осмотреть тело. Я встал на колени и всмотрелся в мертвое лицо. Его черты были искажены. Толстый слой косметики, наложенный на веки, окрасил в желтый цвет глазное яблоко. Приложенное к губам зеркальце не затуманилось от дыхания, указывая на отсутствие признаков жизни. Я приподнял подбородок, чтобы осмотреть шею.

– Ну что ж, Холмс, – изрек я, поднимаясь. – Боюсь, ей уже ничто не поможет. Обнюхивать рот, чтобы учуять запах яда, не вижу нужды. Мелкие кровоизлияния на лице, красные следы на шее и непроизвольное испражнение указывают на удушение. Но причиной смерти послужила кровопотеря. В теле не осталось ни капли крови. На шее, с левой стороны, почти у самого подбородка, видны следы двух проколов, словно бы оставленных клыками, и резаная рана, рассекшая сонную артерию. Для смертельного исхода хватило бы и ее одной. – Я с беспокойством взглянул на Холмса: – Мне доводилось слышать, что вампиры сначала душат жертву, а уже потом выпивают кровь. Эту бедную женщину, без сомнения, сначала душили, но артерия повреждена отнюдь не клыками, а острым лезвием.

Холмс заметил:

– Убийца очень силен, раз он так быстро одолел жертву. Я не вижу следов удара. А еще он был хорошо знаком с убитой.

– Как вы пришли к такому выводу?

– Для меня уже давно стало аксиомой, что самые незначительные детали могут оказаться крайне важными для обнаружения истины. Порой к ней приводит шнурок от ботинка. – Он указал на нижнюю часть туловища: – Обнищавшие лесные жители могли польститься на сапоги для верховой езды, охотничью одежду, в крайнем случае коробку с припасами, но я сильно сомневаюсь, что кому-нибудь из них понадобилось надеванное нижнее белье. Но ведь кто-то забрал его… Зачем? Для этого должна быть веская причина. Похоже, что одежда могла указать на личность жертвы и привести к убийце. И все-таки он оставил нам ключ. Нападавший довольно высок. В нем не меньше шести футов, судя по бороздам, оставленным на земле его обувью. Они располагаются на несколько дюймов ниже, чем следы от каблуков жертвы. А ее рост составляет около пяти футов шести дюймов.

– Могу предложить вам еще один ключ, Холмс, – вставил я.

– Какой же?

– На коже лица убитой осталось сильное раздражение. А значит, во время борьбы оно тесно соприкасалось с лицом убийцы, который был плохо выбрит или же носит бороду.

– Отлично, Уотсон, – одобрил Холмс. – А что вы думаете по поводу отсутствия волос на голове?

– Очевидно, злодей был фетишистом. На многих волосы действуют возбуждающе. Такое объяснение особенно вероятно, если шел дождь и волосы погибшей намокли.

– Все может быть, – ответил Холмс. – Я бы не исключал трихофилию, но почему на земле не осталось ни пряди волос, а на голове – ни капельки свернувшейся крови? Поскольку мы на Балканах, то будет разумным с нашей стороны прислушаться к мудрой рекомендации миссис Бэррингтон. Что там она советовала?

– Отнестись к этому с разумным недоверием, – ответил я.

– Мы должны забрать тело с собой, даже если придется расстаться с парой золотых левов. – Он показал на безмолвно застывших в ожидании мужчин.

– А каков мотив? – спросил я, пытаясь знаками привлечь внимание экономки. – Я не наблюдаю на теле погибшей характерных повреждений, указывающих на попытку изнасилования. Кроме кражи одежды – и волос, – ничего другого в голову не приходит.

Мой друг воздержался от ответа. Указав на примятую траву, он проговорил странным, рассеянным тоном:

– Убийца сидел рядом с жертвой и смотрел, как она истекает кровью. Мало кто в криминальной истории проявлял подобную расчетливую жестокость. – Он бросил на меня решительный взгляд: – Клянусь, Уотсон, он будет болтаться в петле!

Глава семнадцатая,

в которой мы созерцаем шокирующее зрелище

На следующий день столичные газеты были полны чудовищно преувеличенных крестьянских рассказов о небывалом убийстве, которые сопровождались гравюрами, изображающими вампиров, и репродукциями с картин Бёрн-Джонса[32].

Дабы вурдалак не перебрался за Дунай, в Румынию, патриарх этой страны собрался отслужить божественную литургию в архиепископском кафедральном соборе города Галаца и призвать на помощь апостола Андрея Первозванного, имеющего власть над волками и дарующего чеснок.

В Софии трое селян, обнаруживших нагое тело на лесной опушке, дали показания, принятые за бесспорные доказательства. Они показали под присягой, что прямо у них на глазах полумесяц в считаные секунды вырос до полной луны и налился кровью. Они поклялись, что, перед тем как появились двое незнакомцев и увезли тело, оно дважды воспаряло на высоту восьми футов и носилось над землей, явно пытаясь впиться им в глотки, чтобы вернуть себе выпитую из него кровь. Во время полета вокруг тела наблюдалось свечение, а глаза жертвы излучали желтый свет.

Вся болгарская знать пребывала в крайнем возбуждении. Местным аристократам пришлось даже отказаться от привычных утренних прогулок верхом по лесистым холмам у подножия горы Витоша.

Массовая истерия охватила и сельских жителей. Крыши домов густо посыпали семенами горчицы. Стремительно вырос и без того высокий спрос на обереги. Выставленный на продажу чеснок раскупали уже к полудню.

Как и всегда во время внезапного появления вампиров, местные жители спешно покидали свои жилища и селились в одном доме, где спали вповалку, натерев окна и двери чесноком.

Хотя вскрытие показало, что погибшая была девственницей, болгар не покидало опасение, что вампир оплодотворил свою жертву и что после похорон на свет может появиться джададжия, дитя вампира и обычной женщины.

Беспокоясь, как бы случившееся на горе Витоша не вызвало нового нашествия вампиров, местные жители объединялись в отряды, призванные бороться с восставшими из мертвых, которые, воодушевившись последними событиями, начнут точить клыки и попытаются выбраться из могил, копошась и барахтаясь в них, как оперившиеся воронята в гнезде.

Чтобы успокоить подданных, принц распорядился обтянуть гроб траурным шелковым крепом и, пока труп не будет опознан, держать его под охраной в софийском мавзолее Кобургов, а если тело не опознают, предать его огненному погребению на очистительном костре из шиповника и боярышника и захоронить прах в Пловдиве (или Филиппополе, как назвал этот город в свою честь захвативший его отец Александра Македонского), где он обретет вечный покой в церкви Людовика Святого.

Ближе к вечеру к отелю «Паначев» подкатило изящное ландо, запряженное парой серых лошадей. Его прислал британский посол, чтобы нас отвезли в Королевский театр на представление «Саломеи».

Когда мы садились в экипаж, Холмс, смерив меня недоуменным взглядом, спросил не без иронии:

– Что с вами, доктор? Вы сами на себя не похожи. На вас так подействовало недавнее убийство женщины?

– По правде говоря, да, – подтвердил я. – Оно напомнило мне страшные события «Этюда в багровых тонах». И это выбило меня из колеи. Я должен бы проявить больше хладнокровия после Афганистана, где видел столько смертей. На моих глазах в битве при Майванде друзей рубили на куски. Но тогда я не боялся.

– Очень хорошо вас понимаю, – сочувственно откликнулся Холмс. – Причиной всему тайна, которая присутствует в этом деле. Она обостряет воображение. Когда наша фантазия безмолвствует, мы не знаем страха.

Экипаж резко тронулся с места, а я обратился к другу с вопросом:

– Кстати о деле, Холмс. Что же все-таки случилось с капитаном Бэррингтоном? О его местопребывании ничего не сообщают. Но я уверен, что умение делать логические выводы поможет вам очень скоро докопаться до истины.

– Я уже пришел к одному заключению, – скромно констатировал Холмс. – С ним случилась трагедия, которой он не предвидел. Что же касается истины, тут такое дело: мало ее обнаружить, надо еще убедить других в своей правоте. Для того-то и служит нам разум.

Сэр Пендерел ждал нас в здании театра, украшенном куполом и двумя башенками и выстроенном в пышном, изобилующем украшениями мавританском стиле, который почти вышел из моды в Европе. По широкой лестнице мы поднялись в посольскую ложу, расположенную рядом с королевской, где уже разместилось окружение принца, включавшее помимо прочих полковника Калчева и двух-трех молодых армейских офицеров. Между ними сидело несколько дам, блистающих ожерельями, брошами, браслетами и прочими безделушками, с затейливыми высокими сооружениями из локонов на голове. На нас веяло пряным гвоздичным ароматом их духов.

По авансцене муравьями сновали солдаты, проверяющие, не заложена ли где взрывчатка.

Небольшой оркестр, который состоял главным образом из цыган, выступавших на конкурсе Шерлоков Холмсов, настраивал инструменты.

Несколько рядов сидений в партере заменили позолоченными креслами, привезенными из дворца.

Появление Фердинанда в королевской ложе вызвало неописуемый восторг. Принц поклонился публике, затем дружеским кивком приветствовал сэра Пендерела и, наконец, кивнул нам с Холмсом, более строго и официально.

Зал затих. Произошла небольшая заминка, вызванная тем, что солдаты, спустившись с авансцены, стали ощупывать обивку кресел.

Наконец принц опустился на свое место.

Послышался тихий голос флейты и цитры, поднялся занавес, и перед нами предстали диковинные декорации, изображающие дворец Ирода. Повсюду на сцене были расставлены медные кувшины и кубки, чаши из серебра.

Появилась Саломея, бледная, почти невесомая, с алыми губами и дикими черными глазами, в которых читалась алчная мольба. Она застыла, словно заледенев в своем отливающем всеми цветами радуги наряде из шелка и страусовых перьев. Шлейф платья, украшенный бархатными бабочками и синими блестками, мерцал, как цветное стекло в лунном свете.

Прибегая то к плавным заученным жестам заклинательницы, то к хищным телодвижениям кошки, играющей с мышью, она стала дразнить и манить к себе заключенного в оковы Иоанна Крестителя, жадно вглядываясь в его лицо, на котором застыло мучительное отчаяние безумца.

– «Я в рот твой влюблена, Иоканаан. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости. Он как гранат, разрезанный ножом из слоновой кости. Цветы граната, что цветут в садах Тира, – более красные, чем розы, – не так красны. Красные крики боевых труб, возвещающие прибытие царей и внушающие страх врагам, не так красны»[33].

Обворожительная головка ее склонилась к нему, словно готовая клюнуть голова цапли.

– «Нет ничего на свете краснее твоего рта… Дай мне поцеловать твой рот…» – Она отскочила назад. – «Я поцелую твой рот, Иоканаан. Я поцелую твой рот».

Занавес опустился.

Когда он вновь поднялся, ошеломляюще юная Саломея стояла на сцене совсем одна. Вошел слуга, неся отрубленную голову Иоанна Крестителя на большом серебряном блюде, с которого капала кровь. Саломея схватила голову за черные спутанные волосы и стала размахивать ею во все стороны. Глядя в закрытые глаза, она сказала:

– «А, ты не хотел мне дать поцеловать твой рот, Иоканаан. Хорошо, теперь я поцелую его. Я укушу его зубами своими, как кусают зрелый плод».

При этих словах кровь брызнула из отсеченной головы прямо на сцену. Саломея стала растирать кровь по полу, словно выжимая сок из винограда, изгибаясь и извиваясь. Вокруг ног ее образовалось грязно-малиновое пятно.

– «Не говорила ли я тебе? Ведь говорила? Так вот! Я поцелую его теперь. Но почему ты не смотришь на меня, Иоканаан? Твои глаза, которые были так страшны, которые были полны гнева и презрения, закрыты теперь. Почему они закрыты? Открой глаза свои! Приподними свои веки, Иоканаан».

Мне стало душно, накатила тошнота, подобная той, которую я испытал во время морского путешествия во Францию. Я начал потихоньку вставать, извиняясь шепотом перед сэром Пендерелом, который был просто заворожен происходившим на сцене. Но Холмс остановил меня:

– Уотсон, держитесь! Мне кажется, в этом что-то есть, – шепнул он, внимательно глядя на сцену.

Я тоже посмотрел туда. Хрупкая прекрасная Саломея с кожей цвета чайной розы застыла на месте. Но вот она стала подносить все ближе и ближе к своему лицу истекающую кровью голову. Расстояние между ними сокращалось дюйм за дюймом, пока губы их не слились невозможным, непостижимым образом. Наступила звенящая тишина. Несколько секунд Саломея не отрывала губ ото рта Крестителя, как будто хотела возобладать над его душой. И казалось, минули столетия, прежде чем их губы разомкнулись.

– «А! – дико вскрикнула она. – Я поцеловала твой рот, Иоканаан, я поцеловала твой рот. На твоих губах был острый вкус. Был это вкус крови?.. Может быть, это вкус любви. Говорят, у любви острый вкус. Но все равно. Все равно. Я поцеловала твой рот, Иоканаан, я поцеловала твой рот».

Занавес опустился. Вслед за принцем все начали аплодировать. Холмс схватил меня за руку и заговорил, стараясь перекричать гром аплодисментов:

– Ну, а теперь, Уотсон, нам надо идти, и как можно быстрее! Сэр Пендерел, простите, но мы вынуждены вас покинуть.

Я поймал быстрый взгляд наклонившегося вперед полковника Калчева. Испуг и удивление проступили на его лице, когда он увидел, что мы поспешно уходим.

Громко топая, мы сбежали вниз по лестнице. Глаза моего друга блестели, на щеках появился лихорадочный румянец. Такое рвение и готовность к бою я наблюдал не часто, только в особые, переломные моменты расследования.

– В чем дело, Холмс? – выкрикнул я в смятении, запыхавшись от быстрой ходьбы.

Обернувшись, он выпалил:

– Я был слеп как крот. Мне следовало бы дать хорошего тумака, чтобы я долетел отсюда прямо до самого Черинг-Кросса. Саломея подсказала мне ответ, который мы искали!

Глава восемнадцатая,

в которой Холмс следует подсказке Саломеи

Выскочив из театра, мы закрутили головами, выискивая подходящее средство передвижения. Среди массы конюхов, чистивших скребницами своих лошадей, не сразу, но отыскались покачивающиеся дрожки и высокий портшез с двумя рядами желтых фонариков по бокам.

Холмс увлек меня к носилкам, пропустил вперед, сел сам, поднял с обеих сторон оконца, защищающие от холодного ночного воздуха, и тихо постучал по деревянному корпусу. В то же мгновение носильщики сорвались с места и, цокая каблуками, помчались навстречу темноте.

Вскоре они уже трусили рысцой, оставляя позади череду крытых мостов и наводящие печаль безлюдные улицы, безмолвные и безжизненные, как в городах из наших сновидений. До нас не доносилось ни звука, даже взятых на фортепиано аккордов.

– Холмс, – взмолился я, – объясните же, куда мы направляемся!

– К бульвару Васила Левского. – Он назидательно поднял указательный палец: – Предваряя неизбежный вопрос, скажу: вспомните слова Майкрофта, мой дорогой Уотсон.

– Какие же? – растерялся я.

– «В этой стране вы не увидите ничего, что вам кажется таким естественным в Англии». – Мой друг рассмеялся: – Он мог с таким же успехом процитировать «Алису в Стране чудес». Помните это место? «„На что мне безумцы?“ – сказала Алиса. „Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я“»[34].

Я продолжил хорошо знакомый текст:

– «„Откуда вы знаете, что я не в своем уме?“ – спросила Алиса».

– «Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?»

Я стал пристально всматриваться в темные улицы.

– А зачем нам бульвар Васила Левского? – спросил я наконец.

– Там находится часовня-усыпальница Кобургов, куда перевезли тело убитой женщины.

– Вы что, собираетесь его снова осматривать? Но зачем? – спросил я нерешительно.

– Если не считать очков для чтения, только труп открывает самое обширное поле для умозаключений.

– Вы говорили, что Саломея подсказала вам ответ, который вы искали. В каком смысле?

– Помните, как она поднесла к лицу отрубленную голову Иоанна Крестителя?

– Да, такое забудешь, пожалуй! – воскликнул я. – Во всей истории Тимуридов не найдешь ничего подобного…

– А как его черные спутанные волосы коснулись ее нежного лица?

– Это было ужасно! Особенно, когда кровь стала стекать по бороде! Меня чуть не вырвало.

– Это не навело вас на какую-нибудь мысль, Уотсон? Подумайте хорошенько! Когда Саломея оторвала свои губы от мертвого рта и мы снова увидели ее лицо…

Я покачал головой:

– Сдаюсь, Холмс. Уж извините.

После этого он не пожелал отвечать на мои настойчивые расспросы, сказав только:

– Нам нужно еще раз тщательно осмотреть тело, и как можно быстрее. Недостает одного, последнего доказательства. Отыскав его, мы найдем убийцу и сможем обнародовать результаты нашего расследования.

После этого драматического заявления Холмс надолго умолк. Отчаявшись чего-нибудь добиться от него, я стал изучать пейзаж за окном. Прямо над нами одна-две звезды взблескивали в просветах между облаков, плывших к нам от горы Витоша.

Ночью в городе каждый звук разносится по-особому, становится отчетливее, как сейчас цокот башмаков наших носильщиков. Одинокая коляска, пролетевшая мимо нас, производила не меньше шума, чем кавалерийский отряд на плацу перед парадом.

Через пятнадцать минут мы пересекли темную спокойную реку и выехали на большую площадь. Воздух здесь был едким от запахов конюшни и гниющих овощей. Площадь выглядела заброшенной и унылой, хоть была застроена по краям элегантными особняками шахтовладельцев и состоятельных коммерсантов, разбогатевших на экспорте льна, льняного семени, меда и сала. Похоже, к десяти вечера все в Софии, кроме дворников, убирающих конский навоз, укладывались спать.

Не желая приближаться к усыпальнице в темноте, носильщики остановились в центре площади, у обелиска, напоминающего мильный столб в Лондоне, на площади Сент-Джордж-Сёркус. Обелиск был установлен в честь предшественника нынешнего правителя, принца Александра I Баттенберга. Рядом с памятником стояла тележка, с которой торговали горячим кофе, под серым навесом с тусклым фонариком.

Мы пешком пересекли площадь и подошли к усыпальнице, охраняемой алебардщиками. Дежурный офицер посветил нам в лицо фонарем и позволил войти.

Мои чувства, и так взбудораженные зрелищем Саломеи, припадающей устами к отсеченной голове Иоанна Крестителя, расстроились еще больше, когда мы оказались внутри, в жаркой духоте, насыщенной ароматами множества цветов, горящих свеч и ладана и как будто спрессованной и сгущенной стенами из багряного императорского порфира.

Холмс, довольный, что-то мычал себе под нос.

– Слава Богу, она все еще здесь, – прошептал сыщик.

Лунный свет, проникавший сквозь верхнее окно, падал на труп молодой женщины. Ее лицо напоминало маску. Саван укрывал покойницу до самой шеи. Следы удушения попытались скрыть, насколько это было возможно, закутав шею черным газом. Рядом с телом лежали пара перчаток и веер. Пламя свечей освещало блестящий эллипс малиновых губ, обязанных насыщенным цветом и четкими контурами искусству бальзамировщика, мастерски использующего воск и кошениль. Щеки, прежде мертвенно-бледные, теперь приобрели неестественно яркий оттенок.

Прямо на полу спал вповалку сторож, одетый в поношенный темно-коричневый пиджак, почерневший воротник которого лоснился от грязи. При нашем появлении он сразу проснулся и вскочил, отдавая должное нашей презентабельной наружности. Холмс сделал ему знак подойти.

– Мы пришли почтить память покойной, – сказал он громко. – В нашей стране принято, прощаясь с усопшим, в знак глубокого уважении целовать его.

Я содрогнулся:

– Боже, Холмс… – Однако вынужден был замолчать, потому что мой друг тихо, но настойчиво проговорил:

– Не сейчас, Уотсон, умоляю вас. – Громким голосом он добавил: – Доктор, вы можете выказать свое уважение к умершей, как считаете нужным. Я же буду придерживаться нашего обычая.

Сторож, должно быть, не понял ни слова.

– Поцеловать в губы, – произнес Холмс, поднося указательный палец к своим губам и доставая из кармана золотую монету достоинством в сто левов, которая ярко блестела даже при тусклом свете.

Уступая уверенной властности Холмса, мужчина взял монету, едва заметно кивнул, прошел, шаркая подошвами по мраморному полу, к катафалку и убрал бархатный канат, которым тот был огорожен. Затем он указал на украшенную драгоценными камнями шкатулку, в которой хранился сосуд с освященным елеем, и отвернулся, позволив нам остаться наедине с покойной.

Холмс сделал шаг вперед и склонился над женщиной. На мгновение он застыл над ней, словно хищная птица. Всего лишь дюйм отделял его нос от носа покойницы. В тусклом свете он больше напоминал индейца-ирокеза, чем кельта. Вдруг его голова склонилась ниже, и Холмс коснулся ярко-красных губ. Словно бизон, сметающий ртом снег в поисках спрятанной под ним травы, он проводил тонкими губами по губам покойной. Этот энергический поцелуй, запечатленный на мертвой плоти самой совершенной в мире наблюдающей и мыслящей машиной, потряс меня до глубины души. Я почувствовал, что от ужаса у меня трясутся поджилки.

Секунд шесть Холмс оставался в том же положении, затем отпрянул от лица покойной и выпрямился. Окунув палец в елей и захватил немного благоухающего масла, он помазал им лоб покойницы между бровями. Воздух наполнился благоуханием.

Прошла еще одна минута, которая, казалось, никогда не кончится. Мой друг отступил назад и повернулся к сторожу, чтобы выразить ему свою благодарность. Глаза болгарина расширились, он издал пронзительный визг, какого мне еще не доводилось слышать. Этот звук вибрировал от безумного ужаса внутри небольшого пространства, ограниченного темно-красными порфировыми стенами, пока, отражаясь от них, не заполнил собою все и не перерос в один жуткий нечеловеческий вопль.

Холмс быстро повернулся ко мне. Ужас, охвативший сторожа, как будто перекинулся на меня. Вокруг тонких губ сыщика виднелись разводы малиновой кошенили, более чем на дюйм увеличившей рот. Казалось, он только что вкусил крови мертвой женщины, упился ею, как будто принадлежал к братству вампиров.

И много лет спустя я живо помню это мгновение, это торжество на лице Холмса и его звонкий голос, объявивший:

– Дело становится все интереснее и интереснее. Уотсон, все, что нужно, я уже увидел и сделал. Если хотите выразить свое почтение покойной, поторопитесь. Нам пора уходить.

Все еще содрогаясь от ужаса, в который повергло меня его лицо, я потянул за край савана, чтобы открыть руку женщины. Когда край полотна отогнулся, на виду оказались цепи, которыми были прикованы к катафалку запястья и лодыжки трупа. Рука, которую я намеревался поднести к губам, упала, издав металлический лязг. Власти позаботились о том, чтобы надежные чугунные оковы не дали жертве вампира восстать из мертвых и преследовать мирных граждан.

Глава девятнадцатая,

в которой наступает развязка

К моему великому облегчению, мы с Холмсом наконец вышли из мавзолея и снова оказались на пыльной площади. Алебардщики, сквозь кордон которых проломился спасающийся бегством сторож, крайне обескураженные, сами разбежались. Я же незамедлительно напустился на друга:

– Целовать в губы мертвую женщину – такого я от вас не ожидал…

Он прервал меня с мрачным самодовольством:

– Фу, Уотсон! Смею вас заверить, что соединение наших с ней губ оказалось столь же полезным, как и соединение наших с вами умов. Теперь в моих руках, – продолжил он твердо, – все нити этого спутанного клубка.

– В таком случае не бросайте меня один на один с этой путаницей! – воскликнул я. – Никогда за все годы, что мы вместе…

– Мой дорогой Уотсон, – парировал мой друг, – я не хотел бы скрывать от вас то, что знаю сам, но любой неверный шаг может сослужить нам плохую службу. И потом, мы должны торопиться, дело не терпит отлагательств. Иначе я бы уже давно избавил вас от мук неопределенности. Очень скоро я изложу вам все по порядку, объясню по пунктам, как пришел к своим выводам. Напомню только, что женщины по природе своей очень скрытны и любят придумывать себе всевозможные секреты.

Я не смог промолчать:

– Нисколько не сомневаюсь, что для логического ума самоочевидна даже связь между старыми армейскими сапогами и турецкими банями. Однако я был бы очень признателен, если бы вы объяснили мне, во имя Господа всемогущего, что именно позволил вам обнаружить тот… э… крепкий поцелуй, который вы запечатлели на губах трупа. Вот уж не ожидал…

– Мой дорогой сэр, – жестко парировал Холмс, – в свое время то, чего вы от меня ну никак не ожидали, могло заполнить куда больше жестяных коробок, чем дешевая десятишиллинговая писанина, которую вы успели накропать. – Смилостивившись, он сменил тон на более миролюбивый: – Говорю вам, мы угодили в лабиринт столь запутанный, что ничего подобного из нашей практики я и назвать не могу. Напомните, пожалуйста, как вы истолковали раздражение кожи у нее на лице.

– По всей видимости, его оставила жесткая щетина убийцы, – ответил я. – Что же еще?

– Гипотеза очень оригинальная и, кстати, вполне имеющая право на существование. Однако я хотел бы обратить ваше внимание на два момента. Первое: почему щеки жертвы явственно пахли мастикой? И второе: если ваше предположение верно, почему у нее на верхней губе нет обычного для женщин пушка? Я убедился в его отсутствии, когда сдул лавандовую пудру и стер с губ помаду крепким, как вы изволили выразиться, поцелуем. Дав объяснение этим странным обстоятельствам, вы раскрыли бы тайну исчезновения мужа миссис Бэррингтон.

– Тайну исчезновения ее мужа? – изумился я. – Но что связывает убитую с капитаном Бэррингтоном? Уж не намекаете ли вы на то, что она была его любовницей и он убил ее, опасаясь разоблачения, а затем бежал за границу?

Мой друг покачал головой:

– Будь это правдой, мы бы уже закрыли дело. Натравили бы на беглеца мистера Хораса Харкера из Центрального синдиката печати[35] или огольцов из «нерегулярной армии Бейкер-стрит». Можно было бы разместить объявление в лондонской «Дейли телеграф» и предложить щедрое вознаграждение за информацию о местонахождении капитана. – Холмс строго посмотрел на меня: – Уотсон, мы должны как можно скорее раскрыть это дело, потому что смертельная опасность угрожает человеку, которому вы симпатизируете.

– Кому же это? – не понял я.

– Миссис Бэррингтон, конечно.

– Миссис Бэррингтон? – Я изумленно уставился на друга. – Но с чего бы кому-то желать ей зла?

Холмс поморщился:

– Не сейчас, Уотсон. Скажите лучше: эта новомодная фотографическая камера, которую презентовал вам принц, – вы умеет ею пользоваться? Способны вы продемонстрировать чудеса магии?

– Пользоваться, конечно, умею, – ответил я не без гордости. – А что касается чудес…

– Тогда сегодня же вечером отправьте во дворец от моего имени письмо следующего содержания: «Ваше Высочество, после неожиданного возвращения Зографского евангелия нас больше ничего не держит в Вашей стране. В самое ближайшее время мы намерены вернуться в Англию. Перед отъездом позвольте попросить Вас о небольшом одолжении. Нельзя ли устроить, чтобы ваш военный министр позировал перед камерой, каким он запомнится нам навсегда – в маскарадном костюме победителя конкурса Шерлоков Холмсов».

– Отличная идея! – обрадовался я. – Какой чудесный сувенир на память о нашем пребывании на Балканах! Я покажу эти фотографии моему редактору. Они пригодятся для оформления новой книги, которую я назову «Дело о болгарском кодексе».

– Как вам будет угодно, Уотсон, только вместе с фотоаппаратом не забудьте прихватить свой револьвер.

Последние слова, равно как и замечание по поводу опасности, которая угрожает жизни миссис Бэррингтон, стали для меня полной неожиданностью. Я и не думал, что все обстоит настолько серьезно. До сих пор происходящее представлялось мне скорее странным, даже невероятным, нежели рискованным.

Пока я осмысливал просьбу Холмса, мой друг продолжал:

– Я приготовил для вас еще одно важное задание. Нынче же ночью поезжайте в посольство и, даже если застанете сэра Пендерела Муна в постели, заставьте его подняться и отправить срочную телеграмму с оплаченным ответом директору мюзик-холла «Тиволи». Мне требуется выяснить одно обстоятельство.

– Какое? – полюбопытствовал я, откладывая в сторону свой цанговый карандаш.

– Кто был звездой программы этого мюзик-холла два года назад, в первой половине апреля?

На следующее утро посольство переправило нам в отель ответ директора мюзик-холла. Я поспешил с телеграммой к Холмсу. Он сидел в оконной нише, попыхивая большой сигарой, в красных турецких туфлях без задников и с загнутыми носами, которыми постояльцев снабжал отель. Обращенный спиной ко мне, он смотрел на кладбище за окном, надгробия которого представляли собой лежащие на земле плиты без крестов, стел или обелисков. Между ними сидели целые семьи, пришедшие навестить покойных. Многие принесли с собой клетки с птичками.

Не оборачиваясь, Холмс указал мне через плечо на кресло, а затем на столик, где лежали сигары в фольге.

– Угощайтесь, Уотсон. Это подарок принца, самого необычного государя во всем христианском мире. Не волнуйтесь, они не начинены взрывчаткой. И пожалуйста, налейте себе чая.

Холмс развернул стул, чтобы видеть меня.

– Судя по тому, что вы явились ко мне с утра пораньше, да еще в полной растерянности, я делаю вывод, что пришел ответ из Лондона.

– Да, Холмс. Вы хотели узнать, кто был звездой мюзик-холла «Тиволи» два года назад, в начале апреля. Но, хоть убейте, я не понимаю…

– Почему я заинтересовался мисс Вестой Тилли?[36]

– Да, почему, Холмс? – спросил я, изумленно глядя на него. – Как вы…

Холмс хохотнул и крутанулся на вертящемся стуле, явно довольный. Потом вскочил.

– Позже, Уотсон, позже! А теперь допивайте чай… Или лучше бросьте его. Пора ехать к миссис Бэррингтон. Мы близки к развязке.

Устроившись в экипаже, мой друг, судя по отрешенному взгляду, опять ушел с головой в свои мысли. Это случалось всякий раз, когда он напрягал все силы для раскрытия преступления. Очевидное для Холмса с его острым умом меня часто приводило в замешательство и ставило в тупик. Уже в который раз у меня возникло ощущение, что отнюдь не обычная холодная логика помогает ему разрешать загадки. Это был дар ясновидения, не упускающего ни одной детали. Со свойственным ему самомнением, Холмс любил говорить, что из всех гигантов прошлого, на чьих плечах он стоит[37], особенно выделяет математика Урбена Леверье, который вычислил планету Нептун и ее размеры задолго до изобретения мощных телескопов, позволивших различить ее на ночном небе. Надо сказать, что на этот раз Холмс предоставил мне барахтаться в черных водах Стикса.

Он по-прежнему противился моим требованиям истолковать все происходящее («Уотсон, вы обладаете талантом хранить молчание, сейчас самое время его обнаружить»), когда мы добрались до особняка Бэррингтонов.

Мой друг колотил в дверь, пока ее не отворила обеспокоенная экономка, долго смотревшая на нас в замочную скважину.

И вот мы снова оказались в знакомой гостиной. Я ждал появления хозяйки дома со смешанным чувством тревоги и раздражения, вызванного бесстрастной неразговорчивостью Холмса.

Миссис Бэррингтон появилась в белом кашемировом костюме, опоясанном на талии полоской кружева. Кивнув нам в знак приветствия, она указала на свой наряд:

– Как видите, я все еще надеюсь, что мой муж может вернуться в любой момент.

Впрочем, скорбное выражение ее лица доказывало обратное. За один день глаза этой женщины померкли от горя. Она упала в кресло, не отрывая от нас взгляда. Смутная улыбка появилась на ее губах. На лице проступило беспокойство, вызванное нашим неожиданным появлением. Под пристальным взглядом Холмса она явно занервничала.

– Как продвигается расследование? – спросила хозяйка дома, овладев собой, уселась поудобнее и продолжила: – Каковы ваши успехи, джентльмены? Узнали ли вы что-нибудь новое об исчезновении капитана Бэррингтона?

В ответ Холмс произнес сурово:

– Мы пришли сказать вам, миссис Бэррингтон, что лучше вообще не доверять, чем доверять наполовину. Вам следует быть с нами откровенной. Вы утаили от нас, что побывали в мюзик-холле «Тиволи» в начале апреля, и ввели в заблуждение, сказав, что ваши компаньоны отказались вас туда сопровождать. Теперь я знаю почему. Мой дорогой друг доктор Уотсон навел справки относительно того, кто блистал на подмостках этого мюзик-холла в то время.

Прекрасное лицо миссис Бэррингтон вспыхнуло, она разрыдалась.

– Холмс! – вскричал я, привстав со своего места. – Побойтесь Бога! – Тут я метнул в него суровый взгляд. – Своими обвинениями и упреками вы больно ранили миссис Бэррингтон!

Пребывая в полном замешательстве, я переводил взгляд с Холмса на нашу хозяйку. Прошло несколько минут, прежде чем к ней вернулось самообладание и Холмс попросил:

– Умоляю вас поведать нам все, что способно помочь в расследовании. Вы обязаны сказать всю правду. Только это послужит залогом вашей безопасности. Должен предупредить, что утаивание любых подробностей может стоить вам жизни.

При этих словах Холмса ее дыхание сделалось неровным, грудь высоко вздымалась. И вдруг из нее, как из прорвавшейся плотины, потоком хлынули подробности, которые объясняли все произошедшее.

– Итак, вам стала известна тайна капитана Бэррингтона, – вздохнула она, вытирая глаза.

– Как видите, моему другу удалось ее разгадать, – заключил я с грустью в голосе, – но он до сих пор держит меня в неведении. Может быть, вы будете более любезны и приоткроете завесу?

– Этой ночью вы побывали в усыпальнице Кобургов, не так ли? – спросила миссис Бэррингтон.

Ничего не понимая, я утвердительно кивнул.

– Да, мы были там, но как…

– И видели тело убитой женщины?

– Да, видели.

– Тело, которое вы видели, как догадался мистер Холмс, принадлежит моему так называемому мужу, капитану Бэррингтону.

Я открыл рот, не в силах скрыть удивления.

– О Боже! – только и мог я сказать.

Миссис Бэррингтон не отрываясь смотрела на моего друга:

– Мистер Холмс, умоляю, выслушайте меня. Я ценю ваше благородство и стремление к справедливости. Если наш обман раскрыт, значит, так тому и быть. Но позвольте мне хотя бы отчасти оправдаться. Вы уже поняли, что это довольно необычная и запутанная история.

Мы слушали как зачарованные. Рассказ миссис Бэррингтон был похож на затейливую сказку. Временами ее голос падал настолько, что я едва улавливал смысл слов. Но постепенно туман в моей голове стал рассеиваться.

– Надеюсь, вы согласитесь, что все сделанное нами было продиктовано лишь желанием поддержать отца, крайне обеспокоенного дальнейшей судьбой родовых поместий. «Ты должна ехать в Англию, дочь моя, – говорил он. – Твое замужество – главная забота моих последних дней на этом свете. Если ты не выйдешь замуж за англичанина, Константин отберет наши земли, как только я умру».

Итак, я согласилась выйти за капитана Бэррингтона, которого он выбрал, изучив справочник Келли, но не стала никого в это посвящать. Как уже рассказывала, я обновила свой гардероб и отправилась на охоту в Маркет-Харборо, к мистеру Ферни Биллесдону, где стала ожидать появления молодого капитана, которого отец желал видеть моим мужем.

Голос миссис Бэррингтон пресекся, но она, собравшись с духом, продолжила:

– В Маркет-Харборо я была представлена генерал-майору, который должен был знакомить меня с приехавшими на охоту офицерами, сохраняя в тайне цель происходящего. Но никто из офицеров не носил фамилию Бэррингтон. В конце концов я упомянула ее за обедом. Генерал-майор смутился.

«Капитан Бэррингтон?»

«Да», – ответила я.

«Из Коннаутских рейнджеров?» – уточнил он.

Я подтвердила и это.

«Мне жаль, – произнес генерал-майор, – но этого человека больше нет в живых».

Можете представить себе весь ужас моего положения. Я спросила: «Он умер от ран, которые получил в Африке, на войне с племенем матабеле?»

«Нет, он остался жив после той африканской кампании и вернулся домой. Его жизнь оборвалась по несчастной случайности во время охоты верхом».

Миссис Бэррингтон посмотрела на нас умоляюще:

– Вообразите, как я переживала, что не смогу сдержать обещание, данное отцу. Я должна была как можно скорее выйти замуж за человека, которого отец избрал моим спасителем и в котором я надеялась найти сострадание и милосердие к себе. Главное, чтобы этот человек согласился жениться на мне и управлять нашими поместьями в Болгарии и в Венгрии, как того желал мой отец. Но избранник отца был мертв. И я решила покинуть Маркет-Харборо следующим же утро, проститься с миссис Уитли и вернуться в Софию. Я осталась ни с чем.

Моему отчаянию не было предела. Я подвела умирающего отца и не оправдала его надежд на сохранение фамильных владений. Теперь Константин мог завладеть абсолютно всем.

Но вернемся к тому, что происходило на охоте. Началась лисья травля. Сэр Пендерел помог мне сесть на лошадь, и я поскакала вместе со всеми. Вскоре мой спутник вырвался далеко вперед, а ко мне подъехала молодая англичанка с красивыми золотистыми волосами. Она сказала, что ее зовут Джулия и что генерал-майор попросил ее сопровождать меня на охоте, поскольку сам принужден был неожиданно уехать и знал, что сэр Пендерел, увлекшись погоней, оставит меня одну.

Миссис Бэррингтон глубоко вздохнула.

– Джулия спросила, почему у меня такой несчастный вид, и я открыла ей душу и сердце. Я объяснила, почему дело не терпит отлагательств, рассказала о Константине и его желании завладеть нашими землями. Добавила, что у меня совсем не осталось сил и что я того и гляди сойду с ума. Перевела ей на английский язык телеграмму нашего управляющего, которая пришла в то утро. Там говорилось, что моему отцу осталось жить считаные дни и что он может умереть, так и не обретя покоя, если я не потороплюсь с замужеством. Я рассказала, как отец нашел капитана Бэррингтона в справочнике Келли и как ради этого офицера, а вовсе не ради охоты на лису приехала в Маркет-Харборо, где генерал-майор буквально убил меня известием о смерти капитана.

Миссис Бэррингтон снова прервала свой рассказ, давая нам время оценить всю сложность ее положения.

– И именно тогда она предложила вам снова встретиться, но уже в Лондоне? – предположил Холмс.

Миссис Бэррингтон кивнула:

– Джулия сказала, что у нее есть идея. Она предложила мне приехать в Лондон и посетить вместе с ней мюзик-холл «Тиволи», изменив внешность и отпустив миссис Уитли. Я согласилась.

Мы встретились в фойе. Она сообщила, что тщательно обдумала мои затруднения и может познакомить меня с человеком, который готов хоть сейчас вступить со мной в брак.

«А что это за человек? – спросила я. – Он офицер?»

Джулия рассмеялась: «Вполне возможно. Но давай дождемся конца вечернего представления».

Мы заняли свои места в зале. На сцене стремительно появился красавец мужчина, Берти из Бёрлингтонского пассажа[38], который, поклонившись публике, исполнил песню «Самый модный парень на земле».

Лицо миссис Бэррингтон немного просветлело. Она подняла голову и запела ангельским голоском: «У него воротничок наимоднейший, самый модный галстук и самая модная цыпочка с голубыми-преголубыми глазами».

– И вам даже в голову не пришло, что на самом деле Берти не мужчина? – спросил я, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Нет, – ответила миссис Бэррингтон смущенно. – Его выступление не имело ничего общего с пародией. Вульгарным и пошлым я бы его тоже не назвала. К тому же я ничего не знала об актрисах, играющих мужчин, и знаменитой мисс Тилли.

– Рассказывайте дальше, – попросил я, нетерпеливо ожидая продолжения ее рассказа.

– Когда представление закончилось, я повернулась к Джулии и сказала: «Теперь выкладывай свой план. Кто же станет моим мужем? И почему ты так уверена, что этот человек пойдет на подобный шаг?»

Джулия обняла меня за плечи и посмотрела мне прямо в глаза: «Ты должна выйти замуж за меня!»

«За тебя?!» – растерялась я.

«Да, за меня. Ради твоего отца. Ради сохранения ваших владений. В Болгарии никто не знает капитана Бэррингтона. Им стану я. Я свободна, у меня нет семьи. Я собиралась в скором времени уехать в Америку на поиски счастья, поэтому никто по мне скучать не будет. Нам придется потерпеть всего лишь год или два. Этого будет достаточно, чтобы отвести беду и отбиться от твоего кузена. За это время ты возьмешь управление землями в свои руки. – И она добавила, смеясь: – Ну, а потом мы сможем развестись».

К предложению Джулии я отнеслась с недоверием и некоторой долей скептицизма. Но она показала на сцену и объявила: «Я знакома с Берти. Он пригласил нас к себе в гримерную».

Не говоря больше ни слова, она повела меня за кулисы. Берти… то есть мисс Тилли сразу же поняла, чт́о надо делать. На следующее утро она отправила нас к портному, который шил военную форму, а затем несколько дней учила Джулию мужской манере одеваться и вести себя.

Нам с Холмсом было очень забавно слушать, какие наставления получил «будущий муж» от знаменитой актрисы. Был приобретен короткий черный парик с зачесанными назад, напомаженными волосами, и Джулии пришлось расстаться со своими золотыми локонами, обрив наголо голову. Она научилась красить брови карандашом для век и тушью для ресниц, чтобы они выглядели более густыми, и пользоваться специальным клеем («У нас в Болгарии мы пользуемся мастикой») для усов и бороды, перенимала ухватки бравых офицеров.

– В довершение всего нам дали несколько адресов в Сохо, где мы смогли купить утягивающие грудь рубашки и ботинки со вкладками, а также заказали у искусного парикмахера пару выкрашенных в черный цвет усов из волос Джулии. Мы выходили из театра со стороны служебного входа и отправлялись прогуляться по Риджент-стрит и Портланд-плейс в сторону Риджентс-парка. Джулия надевала капитанский мундир или шикарный костюм, сшитый для мисс Тилли на заказ портными со знаменитой Сэвил-роу.

– И никто не усомнился в том, что вы муж и жена? – осмелился спросить я.

– Ни одна душа, – ответила миссис Бэррингтон.

– А это была ваша идея – сделать усы точно такими же, как у принца?

– Да, доктор Уотсон. У вас носят шляпы хомбург[39] в подражание принцу Уэльскому, а у нас в Болгарии все мужчины подражают Фердинанду.

– Отец видел вашу свадебную фотографию? – осведомился я с осторожностью.

– Да, перед самой смертью. Он умер успокоенным. Когда мы с Джулией приехали в Болгарию, он уже две недели как был в раю вместе с моей матерью. До настоящего момента никто ни о чем не догадывался. Мы убедительно играли свои роли, и это помешало Константину завладеть моими землями. Но теперь ее не стало, и я совершенно одна. Константин сделает все возможное, чтобы отобрать у меня родовые владения.

История миссис Бэррингтон оказалась настолько необычной, что мы с Холмсом некоторое время сидели молча. Наконец мой друг поднялся и обратился к хозяйке дома:

– Мадам, думаю, мы с доктором Уотсоном сумеем помочь вам в этом деле. Пусть груз событий ляжет на наши, а не на ваши плечи. Скоро во дворце произойдет кое-что важное.

Мое настроение заметно улучшилось. Когда Холмс переходит в нападение, он пикирует на добычу с неотвратимой стремительностью индийского ястреба.

Он продолжил деликатно:

– Если же вы пожелаете выйти замуж за офицера английской кавалерии, уверен, доктор Уотсон подберет вам жениха и с удовольствием станет шафером. Тогда вы непременно вернетесь к нам в Англию.

– Я буду помнить об этом, мистер Холмс, – прошептала миссис Бэррингтон.

Глава двадцатая,

в которой находится применение вкладному клинку

Принц очень быстро откликнулся на нашу просьбу устроить съемки с участием полковника Калчева. Нам было предложено явиться во дворец на следующий день с первыми лучами солнца. Все было готово. На Красной лестнице дворца нас ожидали двое слуг, чтобы помочь донести громоздкую фотоаппаратуру до студии.

На сей раз по длинному коридору, где пол был выложен каменными плитами, а со стен свисали оранжево-лимонные гобелены, нас проводили в маленькую комнату, похожую на монашескую келью, упрятанную в глубине дворца и укрытую от глаз рододендронами и вьющимися растениями. Здесь украшением стен служили акварели с изображением цветов, а также фрагменты римских барельефов. Над букетами сухих цветов, которых тут было в изобилии, висела большая картина, написанная, по всей видимости, совсем недавно, вид на Босфор, бухту Золотой Рог, Святую Софию и величественные стены Константинополя. Великолепный Фердинанд верхом на коне был изображен плывущим в сиянии апокалиптического неба.

Фердинанд подлинный, одетый в блузу художника, стоял у окна за мольбертом. Вокруг него на восхитительном обюссонском ковре были разложены глазурованные горшки. В одной руке принц держал кисть, в другой – трость с вкладным клинком, подарок маркиза Солсбери.

При нашем появлении он опустил кисть в банку с растворителем и повернулся к нам. Неожиданно двери позади нас резко открылись, и вошел полковник Калчев. Он был одет совсем как в тот раз, когда изображал Холмса, в тот же синий плащ на алой шелковой подкладке. На лице его лоснились черные усы. Он уже собирался поприветствовать нас с Холмсом, как принц деловито прервал его, сказав:

– Константин, пока доктор Уотсон налаживает фотоаппарат, мистер Холмс хотел бы обсудить с вами один вопрос. – Продолжал он уже другим, негодующим тоном: – Вопрос, связанный с убийством, не так ли, мистер Холмс?

– Ничего не понимаю, – пробормотал полковник. В его глазах мелькнул страх.

Мой друг выступил вперед. Лицо его помрачнело. Он устремил свой взгляд на военного министра, и его глубоко посаженные глаза вспыхнули грозным огнем, от которого становилось не по себе самым закоренелым преступникам. В руках он держал свадебную фотографию миссис Бэррингтон.

– Полковник, – произнес Холмс ледяным тоном, – не соблаговолите ли вы рассмотреть усы капитана Бэррингтона на этом снимке?

Наступила гробовая тишина.

– Хотя думаю, в этом нет никакой нужды, – продолжил мой друг безжалостно. – Ведь вы прекрасно знаете, что эти самые усы сейчас красуются на вашем лице.

Продолжая сверлить министра взглядом, Холмс обратился к принцу:

– Ваше высочество, накладные усы господина Калчева абсолютно идентичны тем, что изображены на свадебной фотографии, а также на картине Сарджента, которую вы заказали спустя год после свадьбы так называемого капитана Бэррингтона. В этом у меня нет никаких сомнений. Заполучить эти усы господин Калчев мог единственным способом – сняв их с лица женщины, которую убил в лесу в день конкурса Шерлоков Холмсов. Правда, министр почти до последней минуты не догадывался, каков истинный пол его жертвы. Отчаянно сопротивляясь, женщина, которая билась в сильных мужских руках, сдавивших ей горло, невольно обнаружила свой пол. Она надеялась, что убийца проявит милосердие и пощадит ее, но напрасно. Только ее смерть позволила бы полковнику избежать ареста и неминуемого позора.

Потрясенный до основания, Калчев отшатнулся от Холмса и бросил на своего господина полный смертного ужаса взгляд, взгляд дикого зверя, загнанного в ловушку.

– Фердинанд, – проговорил он по-немецки, – как ты мог обмануть меня? Разве они не знают, что я сделал это с твоего…

Это было последнее, что произнес полковник в своей жизни, хотя ему было отмерено еще семь минут.

Принц взмахнул рукой.

– Константин, дражайший друг мой, – произнес он по-английски, извлекая клинок из трости. – Я еще не показал тебе, какой подарок передали мне мистер Холмс и доктор Уотсон от премьер-министра Англии!

При слове «Англия» принц точным ударом матадора, сражающего быка, вонзил шпагу в горло Калчева. Голова министра резко откинулась назад, лицо его исказила страшная судорога. Министр стал задыхаться. Рука его инстинктивно вцепилась в клинок. Кровь из рассеченных пальцев окропила алую подкладку плаща. Рот раскрылся, как будто от хохота, и алая влага хлынула из него потоком. Свободная рука метнулась вниз, словно умирающий хотел что-то нащупать под плащом.

К моему великому удивлению, вместо того чтобы прийти на помощь бедному министру, Холмс поднял охотничий хлыст и ударил Калчева по руке. Из-под плаща с грохотом упал на пол стоявший на предохранителе «Апаш».

Этот складной бесствольный револьвер с рукояткой в виде кастета, имеющего отверстия для пальцев, и выкидным кинжалом под магазином для патронов, можно было использовать как холодное оружие. «Апаш», бесспорно, являл собой одно из самых опасных изобретений, которые можно запросто положить в карман. Именно его лезвие оставило на шее Джулии раны, через которые вытекла вся ее кровь.

Все это время принц внимательно наблюдал за мной с едва уловимой улыбкой.

– Доктор, – изрек он, – да на вас лица нет. Такое впечатление, что вы растерялись. Что же вы не пустили в ход свой револьвер? Если мы еще живы, то только благодаря вашему другу. Константин владел этим оружием лучше всех в Европе, не исключая даже парижских апашей.

– Но ваше королевское высочество, вы же не можете вот так просто… – попытался я возразить, показывая на умирающую жертву.

Ошеломленный министр, пошатываясь, пятился к двери и переводил гаснущий взгляд с принца на Холмса, потом на меня и опять на принца. По лицу его было видно, что смерть уже близка.

Фердинанд ответил спокойно:

– Да нет, мой дорогой Уотсон, как раз могу. Это Балканы. А я балканский принц.

Он повернулся к умирающему.

Я слово в слово занес все, что он сказал, к себе в записную книжку:

– Не беспокойся, Константин, дружище, у тебя будут великолепные похороны. Я сам положу на твою могилу золотой венок, как на похоронах царя Александра. Я не поскуплюсь ради такого случая.

В течение нескольких секунд, показавшихся мне вечностью, Калчев машинально переставлял ноги, словно танцуя. Это было жуткое зрелище. Затем он ослаб и повалился на пол.

Принц, совершенно невозмутимый, подошел к министру, опустился на одно колено и приложил руку к его сердцу. Убедившись, что Константин мертв, Фердинанд, опираясь на лицо умершего, вытащил лезвие из раны и вытер полою блузы. Затем он повернулся ко мне:

– Я так понимаю, доктор Уотсон, что вы уже не собираетесь фотографировать моего министра?

– Конечно нет, – взорвался я.

– Вы, я вижу, фраппированы тем, что монарх опустился до расправы, подобающей разве что главарю разбойничьей шайки. Хочу напомнить, что на моих плечах лежит бремя заботы о судьбах Европы. Будь я свободен от принятых на себя многочисленных обязательств, может, и оставил бы его в живых. А неплохая идея – надевать блузу живописца, когда намереваешься вогнать в кого-нибудь клинок. Мистер Холмс, непременно поблагодарите премьер-министра за чудный подарок. Передайте, что я его уже опробовал наилучшим образом.

Фердинанд снова склонился над телом Калчева и, обшарив его карманы, извлек оттуда черную жемчужину Борджиа. Поднеся ее к свету, он воскликнул с долей иронии:

– Ну нет, себе я ее не оставлю! Она и впрямь приносит несчастье своему владельцу. Кому бы ее подарить?

Все еще сильно волнуясь, я спросил нетвердым голосом:

– Мне казалось, что министр был одним из ваших наиболее преданных сторонников. Вы представили нам его как вашего самого верного друга.

– На монархах лежит особая ответственность, – парировал Фердинанд. – С молоком матери я впитал совет, который был дан императору Австрии Францу Иосифу, из династии Габсбургов, австрийским государственным деятелем князем Феликсом цу Шварценбергом.

– И какой же? – осведомился я.

– Самодержец не должен выказывать признательность и проявлять человечность. Конечно, мой поступок может быть расценен как отвратительный, если рассматривать его как частное дело, но он приобретает совсем иной смысл как дело государственной важности. Когда затрагиваются интересы моей страны, я должен помнить, что прежде всего являюсь принцем-регентом Болгарии.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату вбежала толпа слуг. Как завороженные, мы трое, я, Холмс и принц, уставились на тело Калчева, которое лакеи тащили, словно мулы убитого быка. В наступившей тишине был слышен лишь скрип его каблуков, волочащихся по полу мастерской.

На следующее утро под дверь номера Холмса просунули выпуск одной из софийских газет, выходившей на английском языке. Мой друг поднял ее, а я, встав со стула, принялся изучать ее, глядя на страницу через его плечо. На первой же полосе мы увидели статью, в которой описывались события минувшего дня.

Громкий заголовок гласил:

Еще одна попытка покушения на нашего любимого правителя расстроена. Трагическая смерть военного министра

Далее было написано следующее:

Вчера в самом сердце дворца, в будуаре нашей дорогой, ныне покойной, принцессы Марии Луизы, была совершена чудовищная попытка покушения на нашего любимого принца Фердинанда Саксен-Кобург-Готского. Ее предпринял русин, вооруженный игольчатым ружьем российского производства[40]. Инцидент произошел во время прощальной встречи князя и военного министра со знаменитым английским сыщиком Шерлоком Холмсом и его биографом доктором Уотсоном. Быстро оценив опасность, угрожающую принцу, верный и преданный министр бросился на нападавшего. Отвага стоила ему жизни. Министр получил смертельное ранение в шею. Убийца скрылся и до сих пор не найден. Принц-регент счел своим долгом почтить заслуги покойного, устроив ему всенародные похороны, какие подобают великому государственному деятелю.

Холмс опустил газету. Не проявив ни малейшего интереса к прочитанному, он сказал:

– В записке, которую доставил мнимому Бэррингтону младший конюх, капитану назначали встречу возле оброка, якобы для охоты на вампира, пришедшего из Истрии. Потому-то молодая женщина и пообещала, что вернется на рассвете.

Он посмотрел на меня, желая убедиться, что я слежу за ходом его мыслей.

– В конце концов, – пояснил он, – если вампиру не всадили в сердце осиновый кол, он на рассвете прячется в свою берлогу. Калчев поджидал жертву недалеко от места назначенной встречи. Он натянул поперек тропы веревку с таким расчетом, чтобы скачущий галопом всадник вылетел из седла. И пока упавший наездник пытался подняться, Калчев набросился на него и начал душить. Если бы все пошло по плану, через день-два тело обнаружили бы и опознали, списав убийство на лесных грабителей. Смерть мужа неизбежно ослабила бы позиции миссис Бэррингтон, и Калчеву удалось бы завладеть ее землями. Но представьте себе его изумление, когда он понял, что под мужским обличьем скрывается женщина. Нет никаких сомнений, что именно военный министр заманил жертву в лес, где расправился с ней. Но, судя по его последним словам, он сделал это с благословения Фердинанда.

– Один вопрос, Холмс, – перебил я.

– Какой же?

– Почему Калчев был уверен, что капитан Бэррингтон захватит с собой в лес записку, способную стать важной уликой? Как он пошел на такой риск? Что, если бы Бэррингтон, то есть Джулия оставила бы ее дома? Записка неизбежно вывела бы полицию на след убийцы.

– Именно поэтому Калчев назначил встречу у оброка. Вряд ли иностранцу было известно точное местонахождение святилища. Записка же содержала все необходимые указания вместе с планом местности. Помните, миссис Бэррингтон говорила, что «муж» внимательно изучил содержание записки и долго вертел ее в руках. Стало быть, жертва должна была взять записку с собой.

– Мне понятен мотив Калчева, но чем руководствовался принц?

– Cui prodest?[41] Убийство было на руку и ему. Мать Фердинанда и его народ желали, чтобы он вступил в новый брак. Несколько королевских особ отвергли его предложение руки и сердца, зная, сколь недолгой может оказаться их жизнь при болгарском дворе. Оставалось поискать пару среди местной аристократии. Полагаю, необычное подношение принца миссис Бэррингтон – две бриллиантовые ласточки, подаренные Фердинанду Катариной Шратт, которой они достались от Франца Иосифа, – было знаком безответной любви. Должно быть, после убийства Калчев утаил истину от своего господина, чтобы оттянуть королевскую свадьбу. Он опасался, что принц захочет взять в приданое земли рода Калчевых. Но, получив просьбу о съемках, Фердинанд сразу обо всем догадался. Он понял, что я собираюсь разоблачить Калчева, который может рассказать о причастности к делу своего государя. Вот почему принц и разделался с министром.

– И что за жестокая, кровожадная мысль, – передернулся я, – всадить шпагу в шею! Он мог бы прикончить Калчева ударом в сердце.

– Даже те, кто ничего не смыслит в медицине, прекрасно понимают, что человек с продырявленным дыхательным горлом не сможет говорить, – сухо разъяснил Холмс. – Помните любимую поговорку принца, которую приводил нам военный министр?

– Лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах?

– Я спросил у сэра Пендерела Муна, слышал ли он ее раньше.

– И?..

– Оказывается, это строчка из «Потерянного рая»[42]. Калчев знал, что имеет дело с дьяволом. А когда заключаешь сделку с сатаной, нужно быть осторожнее.

– А сэр Пендерел? – спросил я. – Знал ли он о маскараде Бэррингтонов?

– Скорее всего, да, – кивнул Холмс. – Дипломат, столь ревностно защищающий интересы Англии, далеко пойдет. Мы должны замолвить за него словечко Майкрофту. Думаю, очень скоро Мун станет нашим посланником в России, а может быть, даже в Ватикане.

Глава двадцать первая,

в которой Холмс пускается на уловку

Наступило утро отъезда. Наш царственный хозяин прислал своего шофера, чтобы тот отвез нас на его «мерседесе» во дворец, а затем к паромной переправе через Дунай. Словно лошадь, учуявшая запах родной конюшни, я пребывал в нетерпеливом возбуждении.

Еще три-четыре дня – и мы снова окажемся на Бейкер-стрит, с ее проплывающими за окном желтоватыми огоньками, ароматом кофе, бекона и поджаренных колбасок.

Мы снова окунемся в неумолчное тарахтение продуктовых фургонов, громыхающих, словно чумные повозки, этот грохот, составляющий самую душу Лондона, бас-профундо пробуждающегося города, как назвал его в беседе со мной Форд Герман Хюффер[43].

Следуя за носильщиком, выносящим из отеля наши вещи, я размышлял над событиями, с которыми мы столкнулись, пытаясь уловить в них некие доминантные гармонии. Наше последнее расследование можно было сравнить с трехактной пьесой. В первом действии присутствовала свежесть весеннего дождя и был ужин в «Большом сигарном диване». Во втором, мрачном, пышном и неистовом, – сказочный дворец принца Фердинанда, убийцы и леса на склоне горы Витоша, оказавшиеся в темной власти вампира. Теперь же мы готовимся выйти на поклон и уехать без лишнего шума, по-английски, и это будет как штиль в океане, наступивший после страшной бури.

Прибыв во дворец, мы в последний раз поднялись по Красной лестнице. В передней зале ожидал сэр Пендерел Мун. Он сердечно приветствовал нас:

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, я благодарен вам до глубины души за то, что вы распутали дело капитана Бэррингтона, это ужасное, грязное преступление.

– Собираетесь ли вы просить правительство ее величества выступить с официальным протестом? – поинтересовался я. – Принц причастен к убийству Джулии. Каковы бы ни были ее поступки, она являлась подданной британской короны.

Лицо посла заледенело:

– Уж не желаете ли вы, доктор, исполнить самое заветное желание Калчева, толкнув принца в объятия германских гуннов? – Он осуждающе покачал головой. – Это дело должно быть тихо спущено на тормозах. Во всей Европе у Великобритании нет ни одного союзника, не говоря уже о друзьях. Надо ли усугублять эту всеобщую неприязнь? Правительство ее величества не собирается заявлять протест. – Желая смягчить впечатление, он продолжил спокойнее, но с прежней настойчивостью в голосе: – Вы должны простить меня. Я здесь не столько для того, чтобы пожелать вам доброго пути, сколько передать настоятельную просьбу Даунинг-стрит не разглашать случившегося здесь. Обнародование всех обстоятельств дела может не лучшим образом сказаться на положении принца и подорвать его авторитет.

Представьте, на что вы сподвигнете своим обвинением великие державы. Перед лицом мировой общественности они посчитают своим долгом отреагировать на преступление. Это вызовет громкую газетную шумиху по всей Европе и за ее пределами.

Обстановка накалится, подтолкнув принца к заключению союза с кайзером и Оттоманской Портой. На Балканах не так уж много дорог и средств сообщения. А железные дороги Болгарии позволят связать между собой две империи, что немаловажно для них как с военной, так и с коммерческой точки зрения. Подобный союз негативно отразится на положении в мире.

Нет, нет и еще раз нет! Исключительный случай поставил вас перед трудной задачей. Сознание того, что вы разрешили загадку, послужит вам достаточной наградой. Самая память о капитане Бэррингтоне должна быть стерта навсегда, а дело его закрыто. Он станет еще одной балканской легендой, красивым английским офицером на великолепном скакуне, являющимся лунными ночами на склонах горы Витоша и несущим некую весть из преисподней.

Если же вы подставите ножку Фердинанду, намекнув, что он потворствовал убийству человека, к жене которого, по слухам, был неравнодушен и который оказался переодетой женщиной, носившей накладные усы, точную копию принцевых, то вся Европа просто засмеет принца.

Эта лавина насмешек сыграет на руку русскому царю, который двинет свою армию через Дунай и заменит принца русским великим князем. Дальше – больше. Скоро лето, травы тронутся в рост, и многочисленная русская кавалерия, не испытывая недостатка в фураже, достигнет стен дворца и сожжет его дотла.

Доктор Уотсон, вы же военный человек. Посмотрите в подзорную трубу, и вы увидите, чт́о творится на Дунае. Даже отсюда несложно рассмотреть сотню гелиографов[44] и тысячу поблескивающих в ночном небе шпионских аэростатов.

Спрашивается, как долго легкая полевая артиллерия Фердинанда будет выдерживать натиск пяти казачьих кавалерийских дивизий, вооруженных трехлинейными винтовками и поддерживаемыми тяжелыми полевыми орудиями?

Посол простер к нам руки:

– Вы должны быть довольны тем, что раскрыли это гнусное преступление, тем более что убийца мертв. Ради всеобщего спокойствия и мира умоляю вас никогда и никому не рассказывать об этом деле. Никогда.

Внезапно он умолк и пристально посмотрел на меня:

– Доктор Уотсон, вы способны добиться большого эффекта своим пером. Возможно, вам совершенно справедливо представляется, как имя вашего друга будет греметь по всей Европе, как он утонет в море поздравительных телеграмм. Могу ли я…

– Даю вам слово, – нехотя проговорил я.

– Никогда не упоминать об этом деле ни в беседе, ни в письмах?

– Да, я обещаю.

В этот самый момент появился принц.

Сэр Пендерел понизил голос и добавил:

– Если только этот господин не потеряет свой трон.

Фердинанд был прекрасен в своем сверкающем золотом кителе, черных бриджах и пышном черном берете, украшенном драгоценными камнями и золотым плюмажем. В правой руке он держал, словно жезл, трость-шпагу.

– Эта форма – мое собственное изобретение, – объяснил он с долей самоиронии. – Я сам себя повысил в звании. Да, доктор Уотсон, мы, балканские принцы, можем себе такое позволить. Хватит мне тянуть генеральскую лямку. С сегодняшнего дня я становлюсь первым в мировой истории болгарским фельдмаршалом.

Вчетвером мы направились по парадной лестнице вниз к автомобилю.

– Для вас будет безопаснее передвигаться по Балканам на автомобиле, а не на поезде, – сказал Фердинанд. – Железные дороги привлекают убийц и тайных агентов, которым несть числа. Они мыкаются между Веной и Стамбулом, как души умерших в Дантовом аду. Мой водитель довезет вас до парома и переправится вместе с вами через Дунай, чтобы вы успели на «Восточный экспресс», который доставит вас в Париж. Мой вагон будет снова в вашем полном распоряжении. Джентльмены, не могу выразить, какое удовольствие мне доставило принимать вас в своей стране. Надеюсь, что не в последний раз. – Принц добавил с озорной улыбкой: – Для того чтобы снова залучить вас сюда, мне придется приискать более сложную головоломку.

Холмс, следовавший за мной, из-за моей спины протянул Фердинанду телеграмму. Принц вскрыл ее, поднес к свету и прочитал. Глаза его расширились, как от испуга. Он неприязненно глянул на Холмса, но тут же лицо болгарского правителя расплылось в довольной усмешке.

– Мистер Холмс, – объявил Фердинанд, вкладывая телеграмму обратно в руку моего друга, – недаром вас называют демоном с Бейкер-стрит. Ваша проницательность превзошла все мои ожидания. Вы, несомненно, лучший в своем деле.

Холмс сунул телеграмму обратно в карман длинного пальто и легким кивком выразил признательность за комплимент. Мы развернулись и зашагали к автомобилю. И все то время, что мы шли к машине, Фердинанд давился от смеха, прикрывая лицо рукой, но в конце концов умерил свою странную веселость и, выпрямившись, отдал нам честь.

Поудобнее устроившись на мягком сиденье, я оглянулся, чтобы в последний раз обозреть великолепный дворец Фердинанда. Крайне удивленный сэр Пендерел косился на принца, который весь трясся от гомерического хохота, размахивая за спиной тростью-шпагой. Машина повернула за угол, и дворец исчез из виду.

Пользуясь тем, что водитель не может слышать меня за шумом ветра и звуком мотора, я повернулся к Холмсу и сказал:

– Друг мой, я больше не в силах сдерживать любопытство. Что это за телеграмма?

– Ее прислали из библиотеки Британского музея.

– Из библиотеки? – повторил я, как попугай, сильно удивившись. – А при чем здесь Британский музей?

– Там хранятся старинные рукописи.

Его лаконичные ответы разозлили меня.

– Холмс, я требую разъяснений! Что такого сообщили вам из библиотеки, что принц сначала обомлел от страха, а потом покатился со смеху?

– Это касается Зографского евангелия.

– Ах, евангелия, ну конечно же! – ответил я, давясь от смеха. – Вовек не забуду, какое лицо было у принца, когда он обнаружил рукопись на обычном месте. Видимо, имя Шерлока Холмса сыграло свою роль…

– Возможно, принц был не настолько этим удивлен, как вы вообразили, – перебил меня мой друг.

Я резко повернулся к нему:

– Что вы имеете в виду?

– Ваше неподдельное изумление, Уотсон, свидетельствует, что принц – недурной актер, как римский император Нерон. Помните мое утверждение о том, что все злодеяния сходны между собой и, если подробности целой тысячи дел вы знаете как свои пять пальцев, странно было бы не разгадать тысячу первое?[45] Вы не усматриваете тут отзвук дела, отчет о котором назвали «Второе пятно»? Скажите, как долго, по словам принца, Зографское евангелие хранилось в пещере?

– С момента его восшествия на престол.

– Совершенно верно. А именно?

– Двенадцать лет.

– Точнее тринадцать, с тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, – сообщил Холмс. – Принц суеверен и не любит число «тринадцать», поэтому он заменил его на «двенадцать». Но это не столь важно.

– Я не понимаю вас, Холмс.

– Фердинанд указал нам четыре причины, по которым хранил евангелие в пещере. Одна относилась к суевериям, три другие имели под собой научное обоснование. Вы помните самое последнее, что сказал принц?

– Я все записал, – ответил я.

– Не будете ли вы столь любезны освежить мою память, пока мы не добрались до Дуная? – И Холмс показал на мой кожаный саквояж.

Я потянулся к нему и достал записную книжку.

– Итак, мой дорогой друг, какова первая причина?

– Воздух в пещере очень чистый, в нем нет пыли.

– Отлично! А вторая?

– В пещеру не проникает солнечный свет.

– Третья причина?

– Низкая температура воздуха, которая практически не меняется в течение года.

– И какая же там температура?

– Одиннадцать-двенадцать градусов по Цельсию.

– А по Фаренгейту?

– Чуть больше пятидесяти градусов.

– Просто идеальное хранилище для такого древнего манускрипта, как евангелие, не так ли?

– Совершенно верно. Но почему…

– Мой дорогой друг, есть одно обстоятельство, о котором наш хитрец решил не упоминать.

– И в чем же оно заключается?

Холмс вытащил из кармана телеграмму и протянул ее мне.

– Читайте вслух, – скомандовал он. – Мои поздравления, Уотсон. Именно вы подсказали мне ключ к разгадке.

Польщенный этим замечанием, я начал читать:

– «Закладываемые на хранение древние рукописи дезинфицируют и помещают в хранилища, где воздух свободен от пыли. Важную роль играют световой и температурный режим. Манускрипты следует охранять от солнечного света. Чем ниже температура в хранилище, тем лучше». – Я насупился: – Ну что же, пока все вроде бы…

– Пожалуйста, читайте дальше, дружище.

Я продолжил:

– «Однако, как показывает опыт Британского музея, наиболее важным условием сохранности древних рукописей является низкая влажность воздуха – от тридцати до пятидесяти процентов, – которая препятствует появлению грибка (плесени и ложной мучнистой росы)». – Сильно озадаченный, я поднял глаза на друга: – Холмс, вы уверяли, что я подсказал вам ключ к разгадке. Какой?

– Влажность, – проговорил Холмс. – Четвертое и самое важное условие сохранности манускриптов. Когда мы выехали из Софии, принц рассказал нам, что в этих самых пещерах монахи когда-то выдерживали вино, очень похожее, по его словам, на то, что делают в Шампани. Вы помните его рассказ о болгарских винах?

– Конечно помню, – ответил я, – однако…

– Любой человек, столь же сведущий в алхимии, как принц, знает, что высокая влажность является важным условием производства таких вин. Для красных вин она должна превышать семьдесят пять процентов, а для белых – и все восемьдесят пять. Такая влажность идеальна для выдерживания вина и хранения его в бочках. Вы помните, как сыро было в баптистерии?

– Действительно очень сыро.

– Около восьмидесяти процентов, как мне кажется. Вы согласны со мной?

– Пожалуй, как в Юго-Восточной Азии во время приближения сезона дождей.

– Вы не раз невольно наталкивали меня на разгадку, Уотсон. Натолкнули и на сей раз. Я заметил, что вы очень сильно вспотели, хотя в пещере было нежарко. Я еще подумал, что вам пора отказаться от польки и мазурки, мой дорогой друг. Теперь ваш удел – вальс и тустеп. И никакого квикстепа под звуки дудок и барабанов. Мы еще не достигли каменного алтаря, а мне уже показалось странным, что такая древняя рукопись, к тому же наделяемая сакральной силой, хранится в подобных условиях. И тут я понял, что евангелие никогда не похищали из тайника, потому что оно там никогда не хранилось. Скорее всего, его привезли в пещеры за несколько дней, а может, и за несколько часов до нашего появления.

– Но принц говорил, что обращался за консультацией как раз в Британский музей.

– Говорил, хотя это и маловероятно. А если и обращался, то не последовал рекомендациям, – ответил Холмс и рассмеялся.

– Тогда почему…

– Нашему другу нужно было покинуть Софию в момент готовящегося убийства капитана Бэррингтона. Придумав кражу евангелия, принц получил предлог, чтобы пригласить нас в свою страну. Уверив, будто пропавшая рукопись хранилась в пещерах, он смог отправиться с нами в путешествие, длившееся целых три дня. Его алиби должны были подтвердить свидетели из чужой страны, причем самые авторитетные – он привык выбирать лучшее.

– Наверное, Фердинанд не принял в расчет ваших познаний в химии, пока вы не вручили ему телеграмму. Тут-то он понял, что вы все это время знали об обмане.

– Да, он сразу все уразумел.

– Это объясняет, почему он…

– Разозлился? Да. Сперва он решил, что я собираюсь разоблачить его аферу. Но потом догадался, что нам заткнули рот. Иначе почему я предъявил доказательство того, что исчезновение Зографского евангелия всего лишь часть кровавого плана, самому принцу? Почему не передал его агентству Рейтер или балканскому корреспонденту газеты «Пэлл-Мэлл», вызвав громкий скандал в прессе? Принц понял, что собственное правительство связало нам руки. Это и послужило причиной его гомерического хохота.

Холмс затряс головой, изображая всем своим видом смиренную покорность, и саркастически рассмеялся.

– Никогда не было и, наверное, уже не будет на свете принца коварнее Фердинанда. Будем надеяться, что судьба когда-нибудь снова сведет нас.

Я задумался, а потом признал:

– И все-таки некоторые стороны этого дела остаются для меня непонятными и даже ставят в тупик.

– Спрашивайте, дорогой друг. Я в вашем полном распоряжении на ближайшие несколько часов, что мы проведем в пути. Готов ответить на все интересующие вас вопросы.

– Первый и, уверен, самый простой, возможно даже несущественный, уже не ругайтесь, касается поставца для графинов со спиртным. Когда мы покинули дом Бэррингтонов после первого посещения, вы спросили, не видел ли я его. Я ответил, что не видел, равно как и кувшинов с джином, вермутом или шерри. Почему вы придали такое значение отсутствию в доме крепких алкогольных напитков?

– Да, это мне показалось очень странным, как и другое мое наблюдение, сделанное раньше. Усы мнимого Бэррингтона ни чуточки не изменились за тот год, что разделяет свадебную фотографию и картину Сарджента. Я мог допустить, что капитан Коннаутских рейнджеров бросил пить после свадьбы – я припоминаю, что вы тоже отказались от этой привычки, когда женились на мисс Морстен, – но вряд ли вместе с ним на путь воздержания вступили все, кто приходил к нему в гости, – старые друзья, полковые офицеры. Что бы они ответили на предложение выпить яичного ликера?

– И как же вы объяснили эту странность?

– Очень просто. Я сделал вывод, что Бэррингтоны не приглашали к себе любителей кутежей, особенно тех, кто мог обсуждать с ними военные вопросы, и тех, кто мог завести разговор о военной службе или проходил ее в Африке с настоящим капитаном Бэррингтоном. Сами же хозяева довольствовались ликерами.

Несколько минут я обдумывал ответ Холмса, а затем возобновил свои вопросы:

– Когда мы были в лесу, вы поклялись, что убийца Джулии будет вздернут на виселицу.

– Верно. Этот хладнокровный дьявол заслуживал пенькового воротника больше, чем сорок самых страшных убийц, каких я знал. Самый хладнокровный и отчаянный из всех.

– Однако, вычислив полковника Калчева, вы изобрели предлог, чтобы завлечь его в покои принца и изобличить перед ним. Почему вы избрали для этого Фердинанда, а не полицейские или судебные власти? Выслушав ваши доводы, никто бы не усомнился в его вине!

– А где они, доказательства? Разве он питал жуткую неприязнь к убитой женщине, с которой был даже не знаком, или к кому-нибудь вообще? И где записка, в которой капитану Бэррингтону назначалась встреча у оброка? Или, может быть, у нас был платок Калчева с его монограммой, который он уронил на месте убийства? – Холмс язвительно рассмеялся. – Нет, мой друг, виселица ему не угрожала. Даже лондонский уголовный суд и его присяжные, добропорядочные англичане, отпустили бы полковника на свободу за недоказанностью его вины.

И вдруг я понял все и, ошеломленный своим открытием, уставился на друга:

– Холмс, так вы затеяли эти съемки во дворце только для того, чтобы завлечь туда Калчева…

– На смерть? Да! Я расставил эту западню, чтобы совершить свой собственный суд над убийцей. Как еще можно было устранить этого страшного человека, настоящую угрозу для Англии? Был ли иной способ отомстить за смерть одной молодой женщины и избавить другую от кузена, который, по всей видимости, лишил бы ее не только поместий, но и жизни? Это решение пришло ко мне само собой, когда я вспомнил о подаренном вам фотоаппарате «Сандерсон». Для Калчева не остался незамеченным наш побег из театра. Не прошло бы и дня, как он узнал бы, что мы торопились не на полночный парижский поезд, а в мавзолей, где находилось тело убитой женщины. Наверняка Саломея и ему подсказала, что он допустил промах, дерзко использовав накладные усы, когда участвовал в конкурсе Шерлоков Холмсов. Должно быть, он находил извращенное удовольствие в том, чтобы появиться в них на публике, особенно рядом со мной.

– Холмс, – не отставал я, – но не могли ли же вы заранее знать, что принц вонзит шпагу в горло своему министру, услышав, что такие усы…

– Могли быть только у Джулии, выдававшей себя за капитана Бэррингтона? Знать не мог, но очень на это рассчитывал. Любая проволочка грозила привести к еще одному жестокому преступлению. Признаться, я очень обрадовался, когда увидел, что принц в одной руке держит кисть, а в другой – трость с вкладной шпагой. Наш клиент понимал, что даже он не защищен от навязчивого честолюбия своего военного министра, который знал о намерениях принца в отношении миссис Бэррингтон.

– А как же быть с вашими собственными утверждениям, что справедливость должна восторжествовать, а порочность жертвы не является оправданием в глазах закона?

– Дружище, – ответствовал Холмс невозмутимо, – время от времени нам приходится апеллировать к высшему закону, закону совести. Помните, что вы написали по поводу убийства Чарльза Огастеса Милвертона? «Это не наше дело, правосудие наконец настигло мерзавца». Могу сослаться также на мои слова, которые вы сочли нужным привести, рассказывая о «Пестрой ленте». Я сказал тогда, что стал косвенным виновником ужасной смерти доктора Гримсби Ройлотта, но эта вина не ляжет тяжким бременем на мою совесть.

Не в первый раз за время нашего сотрудничества я понял: именно противоречивая натура Холмса, его кельтское прозрение, что вера в здравый смысл не может быть абсолютной, были и остаются тем двигателем, который направлял его быстро и неотвратимо по пути от простого смертного к человеку-легенде.

Мысли мои вернулись к болгарским красавицам, которые остались позади. Мы, увы, не становимся моложе, думал я с сожалением, а легкомысленное предложение Холмса подыскать удачную партию для миссис Бэррингтон и выступить в роли шафера на ее свадьбе напомнило мне об уходящих годах. Что же теперь с ней будет?

Мы выехали на довольно длинный прямой участок дороги. Водитель перегнулся к соседнему сиденью и подал нам через спинку громоздкий сверток. Развернув французскую саржу, мы обнаружили внутри серо-голубой китель с высоким воротником и тремя звездами, а также шляпу, украшенную бледно-зелеными перьями. Это была форма австрийского генерала кавалерии. Под кителем лежали черные брюки с красными лампасами и обшитый золотой тесьмой пояс с кистями. Из одного кармана выглядывал розовый листок почтовой бумаги отменного качества. Я явственно слышал вкрадчивый голос Фердинанда, когда читал его записку моему другу:

Дорогой мистер Холмс, мой портной Хаммонд с Вандомской площади сшил эту форму специально для Вашего брата. Когда я в следующий раз буду в Лондоне, мне бы хотелось, чтобы Ваш брат встречал меня в ней на железнодорожном вокзале Виктория, где нас снимет на камеру доктор Уотсон. Я приколол к кителю Большой Крест учрежденного мною нового ордена «За военные заслуги». Дайте знать, если захотите, чтобы я придумал еще одну награду, уже для Вас, в знак благодарности за помощь моей стране в поисках Зографского евангелия.

Далее шел постскриптум, написанный небрежным почерком:

Если Вы не хотите получить от меня военный орден, я выведу новый сорт розы с четырьмя прелестными алыми лепестками и дам ей название Rosa sherlockholmesia.

А еще ниже принц приписал:

Забыл сообщить Вам, что Его Императорское Величество Абдул-Хамид II, султан Османской империи, Халиф и Предводитель правоверных (известный так же как Кровавый Султан), хотел бы дать Вам аудиенцию в Высокой Порте, так как уже давно является почитателем Вашего таланта. Прошу извинить за то, что не передал его приглашение вовремя. Я совершенно об этом забыл.

Глава двадцать вторая,

в которой мы возвращаемся домой

Ближе к вечеру мы расположились в уютном вагоне принца в «Восточном экспрессе» и с огромным аппетитом поглощали сначала оленину, затем говядину, маринованную в красном вине и запеченную в тесте, а после апельсиново-карамельный крем с ломтиками апельсина в сиропе, сдобренном ликером «Куантро». После обеда Холмс достал коробок спичек и закурил трубку «дублин» из белой ирландской глины, набитую крепким табаком, который он купил в Софии. Большие сизые клубы дыма стали подниматься вверх, и его глаза заметно оживились.

– Какая жалость, Уотсон, – проговорил он, – что история самого необычного нашего расследования никогда не ляжет на стол редактора. Мы можем утешать себя тем, что тайная история любой страны намного интереснее официальных хроник, ставших достоянием общественности. Вы помните странный прием, который нам оказали у Каменной Свадьбы?

– Еще бы! – воскликнул я.

– И как вам это, если оглянуться назад?

– Ужасно. Мы были на волосок от смерти. Еще несколько ярдов – и взрыв разнес бы нас на мелкие ку…

– Верно, несколько лишних ярдов вполне могли стоить нам жизни, – оборвал меня мой друг, – но это была бы чистая случайность.

Я удивленно воззрился на него:

– О чем это вы?

– Такой финал не предусматривался планом постановки.

– Окажите любезность – объясните, о какой постановке речь?

– Помните, что нам рассказывал сэр Пендерел Мун по поводу лингвистических талантов принца?

– Помню, и очень хорошо. Я преклоняюсь перед теми, кто говорит на многих языках, да к тому же бегло и свободно.

– Напомните мне его слова.

– Он сказал: «Принц невероятно способен к языкам. Со своей матушкой и иностранными дипломатами он общается на блестящем французском. К Великому народному собранию обращается на великолепном болгарском. Хвастается на безупречном английском и итальянском. Непристойно бранится на венгерском, македонском и русском. А на родном диалекте немецкого изъясняется со слугами, которых он привез с собой из Кобурга».

– Великолепно, Уотсон! Скажите, а сумели ли вы разобрать, на каком языке он обращался к нападавшим? Если, конечно, могли что-то слышать после оглушившего нас грохота взрыва.

– Я только заметил, то это какой-то гортанный язык.

– Это был Ostfränkisch – восточнофранкский диалект немецкого языка, который мне довелось изучать. Но почему такой полиглот, как Фердинанд, избрал язык родных мест, чтобы изъявить свое презрение русским или македонским террористам, если он ругается как сапожник на их языке?

– Не имею понятия, Холмс, – пожал я плечами. – Почему же он так поступил?

– Он ни за что бы этого не сделал, если бы не одно «но».

– Какое?

– Оказанный нам возле Каменной Свадьбы неласковый прием был частью спектакля, затеянного для нашего увеселения. Вот только из-за оплошности дворцовых слуг нас едва не разнесло на куски.

– Так что же он им кричал? – Я заглянул в свою записную книжку: – Нам он перевел это следующим образом: «Подлые убийцы, прислужники русского царя, вы еще поплатитесь своими жизнями. Если вы немедленно не уберетесь отсюда, то вас настигнет меткий выстрел доктора Уотсона».

– На самом деле, – усмехнулся Холмс, – он крикнул: «Кровожадные идиоты, вы чуть не убили Шерлока Холмса и доктора Уотсона. Вон отсюда! А то я надеру как следует ваши задницы. Я же приказал взорвать эту штуковину после пикника, а не сейчас!»

Нас с Холмсом разобрал смех. Я похлопал себя по карману, где лежал крошечный «дерринджер», из которого Джон Уилкс Бут застрелил Авраама Линкольна. Ему предстояло пополнить мою коллекции точно таких же пистолетиков, выдаваемых за роковое оружие, которое смертельно ранило американского президента ужасным апрельским вечером, когда мне было всего двенадцать лет.

Эпилог

Через несколько недель после нашего возвращения из Болгарии мне доставили посылку с острова Капри. В ней находились великолепный камень, кошачий глаз, и бриллиантовая булавка для галстука. Там же мы нашли записку от принца:

Моему большому другу доктору Уотсону скромный сувенир на память о путешествии в мою страну. Я уверен, что в Ваших венах течет кровь крестоносца. Я чувствую, что, если этого потребуют обстоятельства, Вы сядете на коня и будете разить неверных булавой, которая нанесет им немалый урон.

На отдельной карточке значилось:

Эта булавка приобретена в Константинополе в 1890 году. В течение 10 лет ее носил принц-регент и будущий царь Болгарии.

В посылке мы также нашли алую рубашку стрелка королевской гвардии, предназначенную для Холмса («В знак глубокого уважения – и чтобы разнообразить Ваш гардероб»).

А спустя шесть месяцев на Бейкер-стрит принесли записку, явно написанную женской рукой. В ней сообщалось:

Надеюсь, вам будет приятно узнать, что прах молодой особы, найденной мертвой на горе Витоша, перевезен из церкви Святого Людовика в Филиппополе в имение Калчевых и захоронен на тихой поляне.

Хитрый лис Фердинанд в конце концов снова сочетался браком в феврале 1908 года с принцессой Элеонорой Каролиной Гаспариной Луизой Рёйсс цу Кёстриц. Она слыла простой, но практичной и добросердечной женщиной. Это был чисто династический брак.

В октябре 1908 года Фердинанд провозгласил де-юре независимость Болгарии от Османской империи и получил титул царя. Спустя несколько лет он вовлек свою страну в мировую войну на стороне кайзера Вильгельма, совершив роковую ошибку. В 1918 году Фердинанд снова овдовел, покинул Болгарию и отправился в роскошную ссылку в Кобург, где провел последние тридцать лет своей примечательной во всех отношениях жизни. Бывший царь Болгарии умер спокойно, во сне, в возрасте восьмидесяти семи лет, 10 сентября 1948 года. Дочери Евдоксия и Надежда до конца дежурили у его постели. Таких колоритных политиков, как Фердинанд, с момента его вступления на престол в 1887 году и до конца правления в 1918 году, в Европе больше не было.

Сэр Пендерел Мун еще некоторое время оставался на посту британского посла в Болгарии. В момент его отъезда из Софии он получил официальную депешу от сэра Эдварда Грея, в которой было написано следующее:

Пользуясь предоставленной мне возможностью, хочу передать Вам слова признательности от членов правительства Его Величества за Вашу безупречную службу на посту британского посла в Софии. Ваши отчеты о сложившейся политической обстановке оказали неоценимую помощь в деле поддержания мира, к чему Вы сами приложили немало усилий.

Спустя десять лет после описываемых событий сэр Пендерел Мун был награжден орденами Святого Михаила и Святого Георгия за заслуги на посту посла Великобритании в Санкт-Петербурге в период революции 1917 года. Его автобиография, изданная в 1923 году, озаглавлена так: «Моя миссия в Болгарии: Воспоминания на досуге».

Дэвид Раффл

Холмс и Уотсон: Конец

Посвящается Дункану, который оставил нас слишком рано

Вступление

В последние три-четыре года я увлекся написанием небольших повестей о Шерлоке Холмсе и докторе Уотсоне, и особенно мне нравится изображать этих героев в преклонных годах. Темы могут быть самые разные, от жизнерадостных рождественских историй в духе Викторианской и Эдвардианской эпох до таких, где один или оба этих достойных джентльмена умирают.

Мне было любопытно взглянуть на этих героев в зрелом возрасте, когда позади осталась целая жизнь, годы и годы совместных приключений и дружбы. Изменились ли они с годами? А если да, то как? Смягчились ли душой?

Наибольшее удовольствие мне доставляет сочинение диалогов между Холмсом и Уотсоном. Я стараюсь как можно точнее воспроизвести ритм и темп речи, которой наделил своих персонажей Конан Дойл. И однажды мне в голову пришла идея написать повесть о Холмсе и Уотсоне, которая будет состоять из одного только диалога.

Я вас предупредил!

В рассказе «Его прощальный поклон», действие которого происходит в 1914 году, Холмс обращается к Уотсону с просьбой: «Давайте постоим вон там на террасе. Может, это последняя спокойная беседа, которой нам с вами суждено насладиться». Вскоре после этого Холмс провозглашает: Уотсон – единственное, что не меняется «в этот переменчивый век». А перемены происходили разительные. Ужасы Великой войны смели последнее эдвардианское лето. Безмятежные дни никогда уже не вернутся.

И вот мы видим наших героев снова, только пятнадцатью годами позже, и ту террасу сменила тишина больничной палаты, неподвижная ночь. Рассвет уже недалек, времени почти не остается, но его еще достаточно для «последней спокойной беседы».

Дэвид Раффл, март 2012 года

Конец

1929 год. Маленькая больница где-то в Дорсете. По тускло освещенному коридору попадаем в палату. Ночь, за окном стоит непроницаемая тьма. В самой палате приглушенный свет позволяет увидеть, что на кровати лежит человек. Трубочки, провода и прочие приспособления, которые ассоциируются у нас с поддержанием угасающей жизни, удалены. Мужчина, ибо это мужчина, вытянулся во весь рост и лежит неподвижно. Неподвижно, но не молча…

– Холмс!

– Да, Уотсон, я здесь.

– Простите, должно быть, я опять вздремнул. Ничего не могу с собой поделать. Но так хорошо снова видеть вас.

– Если вам требуется поспать, то не противьтесь природе, поспите.

– Это и вправду вы, Холмс? Здесь так темно, что я подумал…

– Да, друг мой, это я. Ночь еще не закончилась, и освещение здесь не соответствует времени суток, но его вполне достаточно для нас с вами.

– Этот неяркий свет напоминает мне о самой первой нашей встрече в больничной лаборатории. Там тоже было темновато, но это не помешало вам сделать потрясающие заключения обо мне.

– А, да, то был первый из тех трюков, что я любил разыгрывать перед вами. Однако готов спорить, ваше удивление отчасти бывало наигранным.

– Может, позднее я и научился разгадывать ваши уловки, Холмс, но поначалу мое недоумение было вполне искренним. Знаете, я часто думаю: не сама ли судьба свела нас в тот день?

– Как вам известно, я не из тех, кто верит в судьбу. Я держусь того мнения, что это мы создаем события, а не события создают нас. Определенно нас свел счастливый случай, и в самое подходящее время. По правде говоря, я испытывал такой недостаток в деньгах, что согласен был на любого соседа, лишь бы снизить квартирную плату, но тогда бы я остался без верного хроникера.

– Должен признаться, вначале я отнесся к вам настороженно. Стэмфорд, который нас познакомил, считал вас, мягко говоря, немного эксцентричным, и я тоже – пока не понял, чем вы зарабатываете на жизнь.

– Да уж, моя скрытность и все эти таинственные гости не упрощали дела.

– Меня крайне озадачивали и ваши посетители, и странные манеры. Я даже придумал им несколько объяснений, но все мои дедуктивные построения были ошибочны. И такое случалось со мной еще не раз.

– Не судите себя слишком строго. Вы всегда были склонны превозносить мои способности в ущерб собственным талантам. А я слишком часто был с вами нетерпелив. Таков уж мой характер. Я никак не хотел вас обидеть, не хотел принижать значение вашей дружбы и поддержки. Но скажите мне, Уотсон: вы бы повторили все снова, если бы представился шанс?

– Несомненно. Я никогда не сожалел о том, что связал свою судьбу с вашей. Моя жизнь обогатилась во многих смыслах. Я убежден, что никогда бы не встретил мою дорогую Мэри, если бы не одно из наших расследований – хотя слово «наших» я использую здесь не без колебаний.

– И напрасно, Уотсон. Я остро ощущал ваше отсутствие, когда вы не могли меня сопровождать. В частности, когда вас захватило семейное блаженство.

– Кажется, Холмс, вы до сих пор не простили мне счастья, которое я познал в супружестве. Может, вы были бы снисходительнее, доведись вам испытать любовь самому.

– Я познал любовь, Уотсон. Не ту романтическую склонность сердца, под чары которой подпадали вы, но чувство столь же сильное и непреодолимое.

– Может, просветите меня, коли уж нам довелось увидеться на исходе нашего земного пути? Большая часть вашей жизни по-прежнему скрыта для меня.

– Я подумаю над этим. Да, у меня было много секретов от вас, многие стороны своей жизни я вам не раскрыл, но таков уж я есть. Моя скрытность уходит корнями в детство, о котором вам также почти ничего неизвестно. И это она привела меня из тех лет к сегодняшнему дню. Но поверьте мне, Уотсон, вам лучше всех других, включая Майкрофта, известен «настоящий» Шерлок Холмс.

– Я польщен, мой друг. Это честь. Невероятно, но я помню все наши приключения до последней детали. Я с наслаждением перебираю эти воспоминания. А между тем недавние события словно подернуты туманом, который мой мозг бессилен развеять. Боюсь, разум покидает меня. Я больше не властен над собственной жизнью. Эта мысль пугает меня, хотя я всегда считал себя храбрым.

– Вы храбрый человек. За всю свою жизнь я не встречал никого храбрее. А этот ваш страх вызван неизвестностью. Вот если перед вами поставить злодея с дубиной, всякие сомнения относительно вашей отваги отпадут тотчас же. Но теперь вы столкнулись с противником, о котором не знаете ничего. Любой на вашем месте растерялся бы. Послушайте, Уотсон, если хотите поспать, не стесняйтесь, спите. Я буду здесь, когда вы проснетесь.

– Признаюсь, я утомлен, и все равно мне хочется поговорить с вами, тем более что вы проделали такой долгий путь, чтобы увидеться со мною.

– Вы уверены, что в состоянии вести беседу?

– Уверен.

– Старый добрый Уотсон. Даже спустя столько лет вы продолжаете игру. Вы обладаете множеством качеств, которые меня восхищают, и в особенности терпением.

– Терпением? Вот уж не сказал бы. По этой части вы мне дадите фору. Только вспомните, сколько терпения вы обнаруживали, когда ставили свои химические опыты или разгадывали шифры. Вот что я называю терпением. Хотя если вспомнить погони… Тут вы становились самым нетерпеливым человеком на свете.

– Допустим. Но я говорил о другом терпении. Если хотите, о вашей терпимости ко мне. А вот я не могу похвастаться тем же. Наверняка я был ужасным соседом, не раз приводил вас в отчаяние своими выходками.

– Порой мне хотелось вас придушить, Холмс. И я сделал бы это с улыбкой. Взять хотя бы одно ваше обыкновение палить в стену. Мало кого приведет в восторг такая милая привычка. Да и наша квартирная хозяйка, святая женщина, порядком натерпелась от вас. Славная миссис Хадсон… Жаль, что я не смог присутствовать на ее похоронах. Увы, тело подводит меня.

– Она бы это поняла, мой дорогой друг. Душой вы были там. Мне выпала честь попрощаться с ней за нас обоих.

– Да, если кто и приходил от вас в отчаяние, так это миссис Хадсон. Все эти малоприятные посетители. Визиты в неурочное время. Бесконечный поток странных личностей, которым ей приходилось открывать дверь. Кулачные бои, угрозы оружием, стрельба в комнате и клубы табачного дыма в ее уютной гостиной. Чудо, что нам обоим не указали на дверь. Ведь миссис Хадсон могла бы сдать комнаты двум смирным школьным учителям и жить спокойно.

– Все это верно, но я подозреваю, что она очень быстро к нам привязалась, несмотря на все наши странности. Между нами было невысказанное уважение.

– Наши странности, Холмс? Ведь это вы порой вели себя с ней просто возмутительно.

– Вынужден с вами согласиться. Нередко я мыслил и действовал слишком опрометчиво. Оглядываясь назад, я признаю это безоговорочно. Возможно, это главный мой недостаток, с которым мне не справиться. Как знать… Признаю, что причинял боль и вам, Уотсон.

– Знаете, Холмс, порой у меня возникало ощущение, что вы меня используете. Иногда, по правде сказать, вы обращались со мной не слишком красиво. Когда в девяносто четвертом вы «воскресли из мертвых», моя бесконечная радость существенно умерялась чувством, что вы меня позабыли. Даже сейчас я негодую при мысли, что целых три года вы жили как заблагорассудится, путешествовали по миру, оставляя меня в убеждении, будто вы мертвы. Можете представить себе мои чувства? Но наша дружба пережила и это.

– Эх, Уотсон, если бы я действительно был тем «великим умом», каким вы меня изображали, непременно задумался бы об этом и повел себя как подобает настоящему другу. Увы, я был крайне слаб и эгоистичен. Хотя я много раз порывался послать вам весточку, подать знак, что я еще жив, но всегда удерживался в последний момент.

– Вы тогда сказали, что я мог совершить какой-нибудь промах, что притворство не входит в число моих талантов. И то и другое оскорбительно в отношении человека, который всегда выказывал вам величайшую преданность и уважение. Какой такой неверный шаг я мог, по-вашему, совершить? Дать объявление во все газеты о том, что вы живы? Выскочить на Бейкер-стрит и вопить от счастья? Знаю, сейчас не время и не место для упреков, но вам следовало больше мне доверять.

– Вы правы, Уотсон. Я должен был довериться тем вашим качествам, которыми восхищался. Все эти годы я корил себя за то, что не сделал этого.

– Оставим в прошлом прошлые обиды, Холмс. Простите, что разбередил старую рану.

– Вам не за что просить прощения. Это я должен извиниться.

– Ладно, оставим все эти огорчительные моменты, ведь было и много приятного.

– Значит, никаких сожалений, Уотсон?

– Скажем так – мало. Знакомство с вами подарило мне Мэри, как я уже говорил. Оно принесло мне радость и цель жизни. И литературную известность – столь же неожиданную, сколь и полезную для нас обоих.

– О да, ваши книги!

– Повторю то, что говорил раньше: вопреки отдельным вашим критическим высказываниям относительно моих писаний я уверен, что сумел воздать вам должное.

– Не думаю, что вы принимали близко к сердцу мое брюзжание. Если бы оно вас задевало, вы бы не навязывали доверчивой публике с таким усердием жуткие повествования, к которым у нее развился неутолимый аппетит. Ну-ну, Уотсон! Я шучу, конечно же. Со временем я осознал, сколько мастерства вы вкладываете в свои литературные опыты. Я ведь и сам пробовал писать, знаете ли!

– Как жаль, что у меня нет уже ни сил, ни времени, чтобы представить публике новые расследования. Вместо этого ей приходится довольствоваться разжигающими любопытство намеками. Кто знает, возможно, мои неопубликованные записки беллетризуют другие писатели, и даже талантливее меня?

– Боже упаси, Уотсон! Я уже видел, как мою персону воплощают на сцене и в кинематографе, и с меня довольно, уверяю вас! Вся эта слава и шумиха меня утомляют.

– И все-таки, Холмс, я делаю вывод, что вам льстит внимание публики. Вы весьма восприимчивы к лести, что входит в противоречие с другими чертами вашего характера.

– Хм, должен признаться, во всем этом есть нечто приятное, Уотсон. Ваше наблюдение точно, но вы всегда были проницательнее, чем готовы признать. Я уже отмечал, что, восхваляя мои скромные возможности, вы обходили молчанием собственные задатки. Да, порой я заявлял обратное, но на самом деле всегда ценил ваш острый природный ум и помощь в делах, над которыми мы работали сообща.

– Рад слышать это из ваших уст, Холмс… после стольких лет!

– Намек! Это явный намек, Уотсон! Но у вас усталый вид, мой друг. Я утомил вас?

– Немного. Вы не будете возражать, если я вздремну несколько минут?

– Разумеется, не буду. Не забывайте, я знаком с вашими привычками.

– Вы будете здесь, когда я проснусь?

– Да, Уотсон, я буду здесь. Отдыхайте.

Интерлюдия

– Сестра Харрисон, что за смешки? Вы в больнице, а не на вечеринке.

– Прошу прощения, старшая сестра. Просто Люси рассказывала мне о мистере Трэверсе и о том, как она стала обтирать его губкой…

– Достаточно! Сестра Поллетт, вы добьетесь успеха в жизни, только если будете уделять внимание своей работе, а не сплетням и упражнениям в юморе низшего сорта.

– Да, старшая сестра. Простите, старшая сестра.

– Итак, в вашем отделении все спокойно и все в порядке, сестра Харрисон?

– Да, старшая сестра.

– А в вашем, сестра Поллетт?

– Да, хотя доктор Уотсон опять разговаривает во сне, без остановки на этот раз, все болтает и болтает.

– Спасибо, девочки, идите занимайтесь своими обязанностями… и больше не хихикайте, как гиены!

– Да, старшая сестра.

– Вечно у меня из-за тебя неприятности, Люси!

– Это же ты хихикала, а не я. Ну ладно, слушай дальше…

– Ага, вы проснулись!

– Простите, Холмс, я, по-видимому, дьявольски устал.

– Если вам нужно поспать, то пусть вас не смущает мое присутствие, спите, Уотсон.

– Я заставляю себя бодрствовать, Холмс. Этот неожиданный визит и наш разговор меня взбодрили, хотя как врач я понимаю, что это ненадолго.

– Значит, мой визит удался, ибо этого самого я и добивался. Скажите, друг мой, когда вы вспоминаете наш многолетний союз, какие случаи кажутся вам самыми интересными или имеют для вас особое значение?

– Мои мысли сразу обращаются к ужасному делу о гигантской крысе с Суматры.

– Вижу, чувство юмора вас не покинуло. Вы прекрасно знаете, что такого дела мы никогда не расследовали. Сами же выдумали его, заставив преданных читателей мучиться в догадках. И, смею добавить, эта выдумка была не единственной!

– Но ведь сработало. Сколько раз у меня допытывались, что это за дело такое. Какие круглые суммы предлагали, лишь бы я изложил его на бумаге. Пожалуй, стоило принять предложение и состряпать историю под стать заголовку.

– Ну, вы-то слишком честны, чтобы поступить таким образом. Однако я предвижу, что найдется немало охотников подхватить выпавшее из ваших рук перо и осчастливить публику, которая становится все неразборчивей. Меня бы это не удивило.

– В ваших словах есть доля истины, Холмс. Сдается мне, скоро и мы с вами сделаемся литературными персонажами.

– Боюсь, это уже случилось. Но мы знаем, на кого возложить вину за это, не так ли? Однако вы оставили мой вопрос без ответа.

– Да, среди множества дорогих мне воспоминаний есть расследования, к которым я мысленно обращаюсь с особым удовольствием.

– Между тем как другие случаи в той или иной степени повторяют друг друга? В конце концов, ничто не ново под луной. Колесо повернется, и мы увидим все ту же спицу. Но в известном смысле все дела были уникальными.

– И какой диапазон! От фарса до трагедии. И даже ужасов. Я не боязлив по природе, но мне было не по себе на болоте, где рыскала собака Баскервилей. Впрочем, мне трудно судить о том деле беспристрастно. Мешает гордость, которую я испытывал, когда вы сочли возможным послать меня на место событий в роли наблюдателя и детектива. Даже когда я узнал, что сами вы находились неподалеку, это ничуть ее не умерило.

– И вы отлично справились с поручением. Хотя дело на поверку оказалось не слишком сложным. Старая как мир история о жадности и мести. Расследование не потребовало больших умственных усилий. И меня удивляет, что о нем трубят по всему миру как об одном из моих величайших триумфов. Все дело в силе письменного слова, я полагаю. Вашего слова, Уотсон.

– Я более чем доволен той повестью. Мне пришлось немало потрудиться, воссоздавая атмосферу, фон, которые делают необыкновенно живучими подобные предания. Гибельные топи, искореженные ветром деревья, потаенные долины, древние поселения времен неолита. Повесть была недурно принята критикой.

– Ну, если считать достоинствами приукрашивание и сенсационность, то да, повесть получилась превосходной.

– Вы верны себе, Холмс. Хотя бы одна моя книга заслужила ваше одобрение?

– Все они – в той или иной степени. Однако, с моей точки зрения, сыск как наука остается за рамками ваших хроник. Оттого-то, боюсь, мои умозаключения многим вашим читателям представлялись неожиданными, а сам я выглядел в их глазах каким-то чародеем.

– Именно такое мнение сложилось у меня, когда я наблюдал за вами в первые дни нашего соседства. Нередко мне случалось думать, что в ушедшие, менее просвещенные века вас сожгли бы на костре, такова была глубина ваших молниеносных суждений. Конечно, с течением времени я научился следить за ходом ваших мыслей и даже сам порой применял дедуктивный метод.

– О да, припоминаю. Правда, частенько попадали пальцем в небо. Однако будем справедливы, не всегда… Вы проявляли задатки недурного детектива, Уотсон.

– Еще раз спасибо. По-моему, я высказал несколько остроумных догадок относительно шляпы мистера Генри Бейкера, и, если помните, на это мне потребовалось всего несколько секунд, тогда как вы долго изучали его котелок.

– Ах да! Та оригинальная проблема, которую подбросил нам случай. Дело о пропавшем голубом карбункуле графини Моркар. Оно определенно скрасило нам Рождество. Мы нашли камень, добились того, что ложно обвиненный лудильщик Джон Хорнер был выпущен из-под стражи, а посыльный Питерсон получил вознаграждение в пятьсот фунтов.

– Я думал, графиня предложила награду в тысячу фунтов тому, кто вернет драгоценность.

– Наверное. Я забыл точную сумму.

– Не лицемерьте, Холмс. Вы никогда ничего не забываете. Подозреваю, что остальные пятьсот фунтов вы положили себе в карман. Я никогда не верил вашим заявлениям, будто вы практикуете свое искусство исключительно ради искусства.

– Человек должен на что-то жить. Мы оба в этом нуждались. Вы же не станете отрицать, что и сами кое-что заработали в результате нашей совместной деятельности. Кроме того, я помог вам с приобретением врачебной практики и квартиры на улице Королевы Анны.

– За что я вам безгранично благодарен, будьте уверены. А как быть с вашим заявлением герцогу Холдернессу, будто вы человек небогатый?

– Я оказал герцогу услугу, и он заплатил мне, как заплатил бы любому другому услужившему ему человеку. И потом, я действительно был беден – в сравнении с герцогом.

– Во всяком случае, вы покончили с бедностью после того, как он отвалил вам огромную сумму. Я не осуждаю вас, Холмс. Я тоже получил вознаграждение, денежное и моральное. Герцог был достойным клиентом.

– Уж вам-то, Уотсон, должно быть известно, что я не прельщался высоким гонораром при выборе дел. Значение имело только одно: достаточно ли оригинален и драматичен случай, чтобы зажечь мое воображение и применить мастерство. За подобные дела я с удовольствием брался, даже если их предлагал бедный клиент. Расходы я погашал за счет более состоятельных искателей наших услуг.

– Истинная правда, мой друг.

– Да, но я припоминаю, как однажды, когда я развил перед вами изложенную выше идею, вы назвали меня своенравным. Своенравным! Меня? Я бы принял эпитет «непрактичный», но не «своенравный». Всегда считал эту черту характера женской, слабому полу она более свойственна, чем мужчинам.

– Слово было выбрано верно. Между прочим, Холмс, вы нередко демонстрировали женские черты, уж можете мне поверить. Ведь вы сами сказали, что я знаю вас лучше, чем кто-либо другой, включая вашего брата Майкрофта! Кстати, как он поживает?

– Наконец-то вышел в отставку. Хотя недавно говорил мне, что правительство время от времени обращается к нему за помощью, когда нужно негласно разрешить сложную дипломатическую проблему.

– Значит, он по-прежнему живет в Лондоне?

– Да. Ни преклонный возраст, ни отставка ни в коей мере не повлияли на его образ жизни. Он по-прежнему курсирует между Уайтхоллом, клубом «Диоген» и квартирой на Пэлл-Мэлл. Майкрофт не любит перемен.

– Он такой с детства?

– До некоторой степени. Семь лет разницы между нами мешают мне утверждать это с уверенностью. Нельзя сказать, что мы вместе росли или проводили много времени. Только когда я стал подростком, а Майкрофт разменял третий десяток, у нас появились общие интересы, вернее, интересы, навязанные нам обстоятельствами. Майкрофт был очень близок с отцом, человеком довольно узкого кругозора. И они вдвоем объединились против меня, будто им претил сам тот факт, что я их родственник. Будто я случайно затесался в их семью.

– Как относилась к этому ваша мать?

– Между мной и матерью существовала особая связь. Это помогало нам дистанцироваться от выходок остальной части семейства. Моя мать, Уотсон, была прекрасной женщиной, волею судеб связанной с деспотичным мужчиной. Если бы Майкрофт в придачу к интеллекту обладал энергией, то стал бы точной копией отца. Я же изо всех сил держался за мать, а она – за меня.

– Она никогда не думала о том, чтобы уйти от вашего отца?

– Это представлялось ей невозможным. Она слишком высоко ценила семейные устои. И хотя наша семья была далека от идеала, она и мысли не допускала, что может поступиться долгом жены и матери. Отец же, напротив, не чувствовал никакой ответственности.

– Для вас это, надо думать, были нелегкие годы, Холмс.

– Я с тревогой ждал отъезда Майкрофта в Оксфорд. Переменится ли ко мне отец? Я считал это маловероятным и оказался прав. Не отдохнуть ли вам, Уотсон?

– Может, минут пять. Всего пять минут, если позволите.

– Конечно, мой друг, я знаю, как нужен бывает отдых.

Интерлюдия

– Люси, не знаешь, где сейчас наша мегера?

– У себя в комнатке, ведьма старая!

– Давай передохнем тогда. Как там твой мистер Трэверс? Хорошо себя ведет?

– Он на самом деле очень милый, и нельзя ставить ему в вину попытки приударить за мной, ведь я страсть какая хорошенькая.

– Люси Поллетт! Как не стыдно быть такой тщеславной! Он и со мной пытался заигрывать, между прочим, но потом заметил кольцо у меня на пальце.

– Нет, Полли, он заметил не твое кольцо, а меня! Ты сама знаешь, что это так. Я притягиваю мужчин как магнит.

– Должно быть, они сразу отличают распущенных девиц.

– Это все зависть, Полли, обычная зависть. Если ты привязана к своему мужу-старику, это совсем не значит, будто и другим нельзя получить от жизни капельку удовольствия.

– Да, всем известно, Люси, какие удовольствия ты получаешь!

– Я только что заглядывала к доктору Уотсону. Подумать только, как печально: все, что ему осталось, это говорить вслух с самим собой. Да он и говорит как-то странно, как будто не сам с собой, а с кем-то, кто сидит у него в голове.

– Ты уверена, что там не засиделся посетитель, Люси? Если ты проворонила кого-то, ведьма устроит тебе хорошую взбучку!

– Да нет там никого. В этих палатах и мыши негде спрятаться. Бедный доктор Уотсон. За два последних месяца его никто не навестил, представляешь, Полли!

– Ну хватит уже, Люси. Перестань хныкать и поставь чайник. Выпьем горяченького!

– Разве это не твоя работа?

– Моя?

– «Полли, чайник наливай! Полли, чайник наливай…»

– Ой, как смешно… и между прочим, тебе медведь на ухо наступил.

– Который час, Холмс?

– Можно сказать, что сейчас очень поздно или очень рано. Но на самом деле время не имеет значения.

– Я позабыл, о чем мы говорили перед тем, как меня сморил сон. Кажется, мой мозг превратился в вату. Постойте-ка, речь шла о каком-то старом деле?

– Вообще-то мы обсуждали… да, вы правы, Уотсон, мы говорили о старом деле.

– Отчего у меня такое впечатление, будто вы стремитесь угодить мне? Ну ладно… Нам с вами не раз приходилось сталкиваться с опасностями. Какие-то были более осязаемы, чем другие. Какие-то – более гибельны. Например, болотная гадюка, смертельный подарок доктора Ройлотта своим падчерицам.

– Немало нервов мы потратили, ожидая появления той змеи в темной спальне мисс Стоунер.

– Вы-то, по крайней мере, догадывались, чего ожидать. Я же пребывал во мраке – и буквально, и фигурально.

– Я не считал, что нам угрожает реальная опасность, если действовать быстро и решительно.

– Именно так вы и поступили, прогнав смерть к тому, кто выпустил ее на волю.

– Как я не раз говорил – в том числе и над телом Ройлотта, – поднявший меч от меча и погибнет, и тот, кто роет другому яму, сам в нее попадет.

– И все-таки, Холмс, он умер ужасной смертью.

– То была заслуженная кара. Ройлотт без сожалений уготовил подобную судьбу своим жертвам. А они, между прочим, находились под его опекой и имели право рассчитывать на защиту и заботу отчима. И потому я снова повторю, что смерть доктора Гримсби Ройлотта не отяготит моей совести.

– Жизнь за жизнь, Холмс? Вроде бы все справедливо, но на мою совесть это дело легло тяжким бременем. А что скажете по поводу Чарльза Огастеса Милвертона?

– О, еще один негодяй. Ни один другой преступник – ни до, ни после – не внушал мне такого отвращения. Мерзкая личность. Он обрекал на несчастье тех, чей кошелек желал опустошить. А если денег не получал, не задумываясь рушил репутации, семьи – и делал это с наслаждением. Нет, я не чувствую вины за то, что позволил его убийце остаться безнаказанным. Не стоит жалеть о том, что правосудие свершилось над низким человеком, пусть и в драматичной манере.

– Так-то оно так, Холмс, и все же мы могли бы, что называется, спасти его для тюрьмы, чтобы он понес наказание по закону.

– Да? А вы подумали, чем это обернулось бы для покончившей с ним благородной дамы? Все, что осталось от ее жизни, было бы окончательно разрушено. Она и так настрадалась безмерно. Нет, ее пуля была справедливым наказанием для Милвертона.

– А помните, как следующим утром в нашей гостиной появился Лестрейд и вы с таким холодным видом отказались ему помочь? А ведь располагай инспектор более точными описаниями двух мужчин, убежавших из дома вымогателя, мы вполне могли сами оказаться за решеткой. Хемпстедская пустошь тогда показалась мне бесконечной.

– Уверен, что именно такое впечатление сложилось у читателей ваших записок. Вот только дистанция была несколько вами преувеличена, мой друг.

– Литератор имеет право на некоторые вольности, Холмс. Читатели ждут от меня определенного слога, ритма…

– …и неточностей в описании деталей!

– Пусть так. Но случалось, что я вынужден был кое-что изменять, кое о чем умалчивать. Править даты, прятать реальные лица под псевдонимами, избегать указаний на известные события. Порой мне казалось, что я недостаточно строго следую этой политике. Проницательный читатель…

– Если такой существует.

– Проницательный читатель мог бы из последовательности событий вывести для себя подлинные имена персон, вовлеченных в то или иное дело.

– А если не этот мифический проницательный читатель, то кто-нибудь из действующих лиц.

– Что ж, приходилось идти на такой риск, чтобы точнее рассказать о ваших расследованиях. А иначе я мог бы с тем же успехом писать художественную литературу.

– Иногда вы были очень близки к этому, Уотсон!

– Я считаю это комплиментом моим литературным способностям, Холмс.

– Вы же отлично понимаете, что я совсем другое имел в виду. Но могу сделать и комплимент, вы его заслуживаете.

– Интересно, что бы мы увидели, если бы могли перенестись вперед во времени на восемьдесят или сто лет. Какими нас будут помнить? И вспомнят ли вообще?

– Об этом я даже думать боюсь, учитывая нынешние наши сценические и экранные образы. Возможно, мы останемся только в сухих трудах историков, описывающих преступления Викторианской и Эдвардианской эпох. Все может вообще свестись к одной сноске. Сто лет – слишком долгий срок, чтобы оставаться в памяти людей, какими бы ни были твои достижения, особенно если достижения эти были скромны. Может статься, что нас, как вы и предположили, посчитают литературными персонажами, а не реальными людьми.

– Согласен. Я, к примеру, уже некоторое время с трудом вспоминаю даты, места и людей, с которыми мы имели дело относительно недавно. Однако, невзирая на туман, окутавший мой мозг, я чувствую, что прямо сейчас воспоминания возвращаются ко мне с необыкновенной четкостью. Тени тех, кто давно ушел, проносятся перед мысленным взором, роятся вокруг меня, толкаются, чтобы занять место получше. Я вижу Джабеза Уилсона с его огненно-рыжими волосами. Он улыбается мне. Всегда был жизнерадостным, что бы с ним ни случалось.

– А! Еще одно дело. Подобно истории с голубым карбункулом, оно началось с фарса, а потом переросло в нечто более мрачное и зловещее. Вот вам один из парадоксов жизни: элементарные на первый взгляд вещи нередко оказываются хитрыми головоломками. Мы часто с этим сталкивались, не так ли, Уотсон?

– Ну да. В эту категорию определенно попадает случай в поместье «Медные буки». Когда к нам обратилась мисс Вайолет Хантер, вы решили, будто пали ниже некуда, если уж они барышни советуются с вами, наниматься ли им в гувернантки.

– По-моему, я тогда назвал себя агентом по розыску утерянных карандашей и наставником молодых леди из пансиона для благородных девиц.

– И тем не менее вы переменили свой взгляд на дело после знакомства с мисс Хантер. Она произвела на вас самое благоприятное впечатление. Вы вели себя с ней крайне любезно, и я уверен, она была столь же очарована вами, как и вы ею.

– Она была клиенткой, и я постарался расположить ее к себе. Мое внимание служило лишь сигналом, что я с нетерпением жду ее рассказа. Уотсон, вы неисправимы: всегда и во всем видите романтику, поскольку сами безнадежный романтик. Но не воображайте, будто романтическая жилка вдруг проявится и во мне.

– Признаюсь, я был сильно разочарован, что вы потеряли всякий интерес к мисс Хантер, как только она перестала быть центром занимающей вас проблемы.

– Я помню это ваше высказывание, как и то, что вы навязали свои надежды, а значит, и свое разочарование читателям.

– Как бы мне хотелось, чтобы и вы познали блаженство, которое я узнал в счастливом браке! Ничто другое в жизни не доставляло мне столько радости.

– Я нахожу удовлетворение в работе и бываю счастлив, когда мне удается распутать замысловатый клубок тайн. Вам семейная жизнь пошла на пользу. Я первый с этим соглашусь. Но я совсем другое дело.

– Как и ваш брат! Ну не странно ли?

– Ничего странного. Мы оба наблюдали изнутри неудачный брак. Пусть мы смотрели с противоположных точек, распад, происходивший на наших глазах, был очевиден обоим. Я не говорю, что это единственная причина, по которой мы избегали супружества и никогда не завязывали близких отношений, но, несомненно, она очень весома.

– Мне повезло больше. Брак моих родителей оказался чрезвычайно удачным, а мы с братом Генри всегда были ближайшими друзьями и все время проводили в совместных играх. Родители не делали между нами различий, и мы нередко всей семьей гуляли по сельским дорогам, на рассвете собирали на вересковой пустоши за домом чернику и грибы, а потом спешили со своими трофеями домой и готовили завтрак.

– Вы рисуете идиллическую картину, Уотсон. Я искренне завидую вашим счастливым воспоминаниям. Мое детство было иным, но стоит ли ворошить прошлое?

– А мне кажется, что вы охотно его ворошите. Когда я проснулся и спросил вас, на чем мы остановилась, вы подтвердили, что речь шла о старых расследованиях. На самом же деле мы обсуждали вашу семью.

– Да, Уотсон. Но я опасался, что мои откровения вас утомят.

– Чепуха! Безрадостное детство не повод для стыда, и вряд ли ваши рассказы стали бы для меня потрясением.

– А может, и стали бы, друг мой.

– Я подозреваю, что ваша безраздельная преданность профессии обусловлена неким происшествием или рядом происшествий из вашей юности. Я нечасто слышал, чтобы вы говорили о своей семье, но любое упоминание о ней окрашено нехарактерной для вас страстностью. Можете сколько угодно утверждать, будто на мысль стать детективом вас навел отец приятеля, мистер Тревор, я же считаю, что к тому моменту вы уже определились в выборе пути.

– Я все более утверждаюсь во мнении, что недооценивал ваш ум, Уотсон. Вы обладаете многими замечательными качествами, которым мне следовало больше доверять.

– Я не возражал, когда вы называли меня «проводником света», если говорили это искренне. Однако были моменты, когда я и сам источал яркое сияние.

– Возможно, вам следовало больше внимания уделять им, вместо того чтобы превозносить мои скромные умения.

– Бросьте, Холмс. Скромность вам не идет. И мне отлично известно, что вы не относите это качество к добродетелям.

– Не стоит недооценивать собственные возможности, впрочем как и преувеличивать их. Если читателям и казалось, что в наших отношениях присутствует некое неравенство, то виной тому ваша скромность, которая заставляла вас выдвигать меня на первый план.

– Но я же описывал ваши расследования, ваши триумфы! А значит, не мог не ставить вас на первое место. В некотором смысле я ваш биограф, ваш Босуэлл. В таком качестве мне не пристало выставлять напоказ собственные немногочисленные достижения. Моим намерением всегда было поведать публике о ваших достоинствах, а не моих.

– Достойный ответ, но другого я не ожидал от вас. Честность и великодушие никогда вам не изменяли.

– С малых лет во мне воспитывали определенные черты характера, которые со временем не ослабли. Мне претит отсутствие элементарной вежливости и хороших манер, которое мы наблюдаем у современного поколения.

– Пожалуй, вы и вправду единственное, что не меняется в этот переменчивый век. Вы, Уотсон, как никто другой, достойны быть британским присяжным.

– Я не считаю себя безупречным, и у меня есть на то серьезные основания. Однако всю свою жизнь я старался не изменять своему воспитанию. И надеюсь, что это у меня получилось, за редкими и вполне простительными исключениями.

– У вас есть передо мной одно существенное преимущество: ваш жизненный путь был довольно ровным. В целом судьба обходилась с вами милосердно, хотя бывало и такое, что трагедия вскидывала свою уродливую голову. Мой же путь состоял из взлетов и падений. Я был подвержен непредсказуемым перепадам настроения, и вы не раз испытывали серьезные опасения относительно моего благополучия.

– Я не мог не тревожиться, как ваш друг и врач. Эта ваша привычка пренебрегать едой и сном во время расследований доставляла мне немало беспокойства – и досады, вынужден добавить. Вред, который вы причиняли своему организму, мог оказаться непоправимым.

– О, а мне казалось, что я неплохо себя чувствую.

– Вероятно, потому, что вы не уделяли здоровью никакого внимания. Поразительно, насколько равнодушны вы были к нуждам своего тела.

– Мозг – мой главный орган, все остальное – лишь придаток.

– Вздор! Какая польза была бы от вашего мозга, если бы вы не могли добывать сведения, подкрепляющие ваши теории? Иногда вы просто не выдерживали такого образа жизни. Я не забыл, как нашел вас совершенно больным в лионском отеле «Дюлонж». Ваше тело отказалось вам служить, и вы не можете этого отрицать.

– Согласен, были времена, когда мое железное здоровье подводило меня, но я всегда быстро выправлялся. А в тот раз этому поспособствовали вы – тем, что отвезли меня к своему приятелю полковнику Хэйтеру. Уверяю вас, Уотсон, я так скоро оправился благодаря тому, что мне подвернулось то пустячное дело о рейгетских сквайрах. Завершив расследование, я почувствовал себя окрепшим и телом, и душой.

– Если бы еще мне хватало здоровья продолжать беседу без перерывов на сон! Простите, Холмс, я должен снова прикрыть глаза на минутку.

Интерлюдия

– Чудесный чай, сестра Харрисон. Возможно, ваше настоящее призвание – поварское дело.

– Вы очень любезны, старшая сестра. Но мои поварские умения ограничиваются завариванием чая, так что придется вам и дальше меня терпеть.

– Сестра Поллетт, у меня к вам вопрос.

– Ну, начинается…

– Что вы себе позволяете, сестра!

– Прошу прощения, старшая сестра.

– Чуть раньше я заглядывала к доктору Уотсону и обнаружила стул, придвинутый к его кровати. Я не одобряю подобную фамильярность. Если вам необходимо поговорить с пациентом, прошу вас делать это стоя.

– Я трогала этот жалкий стул только раз – для того, чтобы поставить его на место к окну. Тогда я подумала, что это миссис Дрю сидела у доктора Уотсона. Она предобрая старушенция, не то что некоторые. Я решила, что она заходила поболтать с доктором.

– Что за глупости! Миссис Дрю сегодня вечером не дежурит. Я слежу за вами, сестра Поллетт, я слежу за вами.

– У меня есть лицензия! Я не стажерка какая-нибудь.

– Тогда почему ведете себя как стажер? Ну, перестаньте, не дуйтесь. Я говорю то, что говорю, чтобы помочь вам. У вас задатки хорошей медсестры.

– Правда?

– Да, сестра Поллетт, это правда.

– Спасибо, старшая сестра. Мистер Уотсон говорил во сне, когда вы заходили к нему?

– Да, без остановки. Вспоминает прошлое, пока может, так мне кажется. Возьмем еще по одному печенью, и за работу, девочки.

– То, что с кремом, мое… Люси Поллетт! Я хотела его взять!

– Проворонила, Полли! Ты слишком медлительная.

– Вы все еще здесь, Холмс?

– Да, мой друг, и пробуду тут столько, сколько буду вам нужен. За вами тут хорошо ухаживают?

– Весь персонал очень внимателен ко мне. Но я чувствую себя отрезанным от мира, не зная, чт́о происходит за стенами больницы. У меня нет сил читать, поэтому газеты, что мне приносят, лежат нетронутыми, пока их не заберут. Правда, миссис Дрю, санитарка, так добра, что приходит почитать мне, порой даже после своего дежурства. По-моему, она питает ко мне слабость.

– Что ж, вы всегда умели обращаться с прекрасным полом, Уотсон. Женщины неизменно подпадают под ваше природное обаяние, оттачиваемое на протяжении многих лет.

– Но не Ирен Адлер. Она видела только вас, Холмс, как ни огорчительно мне это признавать.

– Право же, Уотсон, поддерживать тот миф – это, извините, дурной тон. Благодаря тому что вы настойчиво именовали ее «этой женщиной», я в глазах публики навсегда романтически привязан к миссис Ирен Нортон, урожденной Адлер.

– Но я не усматриваю тут своей вины. Я с самого начала заявлял со всей ясностью, что вы видели в ней только незаурядную натуру, сумевшую вас переиграть, и не испытывали ничего похожего на любовь. И это вы, а не я называли ее «этой женщиной», не забывайте.

– Только признавая за ней интеллект, не более того.

– Вы также говорили, что она самое прелестное существо из всех, носящих дамскую шляпку на этой планете.

– Таково было мнение конюхов из серпентайнских конюшен. Она вскружила головы всем мужчинам в той части города.

– Могу ли я напомнить вам другие ваши слова: она миловидная женщина с лицом, в какие мужчины влюбляются до смерти?

– Не стану этого отрицать. Но я способен созерцать красоту, не проникаясь пылкими чувствами. Я не король Богемии, которого она побуждала к активным действия.

– Он был довольно-таки напыщенным субъектом. Вряд ли мы сталкивались с другим таким образчиком самовлюбленности.

– О да, Уотсон. Мисс Адлер повезло. Стань она королевой, ей угрожала бы довольно унылая, замкнутая жизнь, способная довести до клаустрофобии.

– Не то что с Годфри Нортоном.

– То была настоящая любовь. Она побеждает все, как мне говорили… вы говорили, Уотсон!

– Потому что так оно и есть!

– Как обычно, в этом предмете я полностью полагаюсь на ваше слово. Что касается происходящего за стенами больницы, то ничего хорошего новости нам не приносят: Китай и Советы враждуют, палестинцы и евреи готовы перегрызть друг другу глотку в Иерусалиме и Цфате, и мир катится в невиданную доселе депрессию.

– Тогда я рад, что вместо новостей мои мысли заняты воспоминаниями. После Великой войны мир так никогда и не стал прежним, каким я его знал. Но, по крайней мере, после военных действий такого масштаба даже самый безумный тиран не захочет вновь ввергнуть человечество в бойню, которой мы стали тогда свидетелями.

– Я не испытываю такой уверенности, Уотсон. Склонность человека к войне и уничтожению себе подобных, по-видимому, не знает границ.

– Мне более чем хватило тех разрушений, которые я видел своими глазами во время афганской кампании. Неужели это старческая наивность – цепляться за надежду, что народы научатся жить в мире и гармонии?

– Боюсь, что так. Но это желание высказывается столь многими, что в один прекрасный день оно может стать реальностью.

– Аминь, Холмс. Скажите, работаете ли вы по-прежнему со Скотленд-Ярдом?

– Я стал бесполезен для этого учреждения. Теперь там применяют новую технику и больше не нуждаются в услугах частного детектива-консультанта, особенно при расследовании крупных преступлений. Будь я по-прежнему в строю, и впрямь оказался бы низведенным до роли агента по поиску утерянных карандашей или пропавших котов по кличке Тидлс.

– А те инспекторы, с которыми мы работали? Продолжают они консультироваться с вами частным образом? Знаю, некоторые обращались к вам за советом.

– Какое-то время так и было, но постепенно эти визиты сошли на нет, по мере того как наши знакомцы поднимались по служебной лестнице или уходили в отставку. С Лестрейдом все было еще хуже.

– Да, леденящий душу финал. Я никогда не считал возможным упоминать в своих хрониках подробности его кончины, дабы не разжигать нездоровое любопытство и не устраивать шумиху. Вообразить страшно: человек всего неделю как вышел в отставку, а его зарезали в уличной драке. Он ведь не обязан был вмешиваться, но, увидев непорядок, Лестрейд не смог остаться в стороне и был «вознагражден» ударом ножа в сердце.

– Печальный конец достойного человека. При всех своих недостатках он был лучшим из детективов Скотленд-Ярда, и общение с ним доставляло мне немало удовольствия. Вы помните те вечера, что мы проводили втроем, куря трубки и обсуждая новости дня, а также те дела, с которыми Лестрейд испытывал затруднения?

– Да, прекрасно помню, замечательные были времена. Лестрейд всегда представлялся мне семейным человеком, и он никак не опровергал мое в́идение, тем не менее на его похоронах не было близких. Сослуживцев пришло немало, но и только. Должно быть, он был одиноким человеком, потому и любил посидеть в нашей гостиной на Бейкер-стрит.

– Нет, Уотсон, я выяснил, что у него была жена. Она умерла при родах, и ребенок также не выжил.

– Бедняга!

– Да уж.

– Кажется, для вас никогда не составляло труда выяснить подробности жизни наших знакомцев.

– В этом нет ничего особенного. В газетах то и дело мелькают сообщения о карьерном продвижении того или иного офицера или чиновника. Например, я был рад прочитать о том, что Тобиас Грегсон дорос до чина комиссара, он получил его заслуженно… впоследствии.

– Припоминаю, что инспектора Бэйнса обошли при выборе кандидата на пост главного констебля Суррея.

– Да, тот проницательный инспектор с необычайно светлыми глазами. На мой взгляд, он был слишком упрямым, слишком самобытным человеком, чтобы его сочли подходящим для должности главного констебля. К тому же я не могу представить его на охоте или играющим в гольф, а эти два занятия, похоже, стали непременной обязанностью всякого, кто претендует на высокий пост. Мы принадлежим к нации, которая судит о людях по тому, кто какую школу закончил и с кем водит знакомство. Умение вращаться в свете ценится выше практических навыков.

– Времена меняются, Холмс.

– Несомненно. Но в лучшую или худшую сторону? Вот в чем вопрос.

– Вопрос, ответа на который мы не узнаем.

– Верно. А вот Этелни Джонс не внушал мне особых надежд. Он не лучшим образом проявил себя в деле Шолто, которое вы снабдили названием «Знак четырех». Простите, мой друг, не огорчает ли вас эта тема?

– Вовсе нет. Я провожу много времени в размышлениях о моем первом счастливом браке и обстоятельствах, которые свели меня с Мэри. Вспоминаю ее улыбку, голос и тайну, омрачавшую ее жизнь. Снова и снова перебираю события, сблизившие нас. Она была… нет, она осталась любовью всей моей жизни.

– Знаю, мой дорогой друг, знаю. Я всегда находил ее лучшей из женщин. И она никогда не корила меня за то, что я так часто отрывал вас от нее, требуя вашего общества и помощи.

– О да, в этом отношении она обнаруживала безмерную кротость. Сколь бы внезапными ни оказывались мои отлучки, Мэри провожала меня без слова упрека. Она была любима всеми, кто ее знал, и готова прийти на помощь по первому зову. Люди в горе и печали слетались к Мэри, словно птицы к маяку или мотыльки к пламени. Ее забрали от меня слишком рано.

– Да, но она жива в памяти каждого, кто хотя бы раз встречался с ней, я уверен.

– Любовь – такая же непостижимая тайна для меня, как и для вас. Я любил Мэри всей душой, но это не помешало мне жениться вновь. Не принес ли я в свой второй брак чувство вины перед Мэри, думая, что предал ее? Не потому ли я не справился с ролью мужа во второй раз?

– Вы считаете, что не справились?

– Тот брак не продлился долго. И в этом некого винить, кроме меня. Не стала бы моя жена искать утешения в объятиях другого мужчины, если бы я правильно вел себя с ней. Мне не следовало жениться снова, с моей стороны это было эгоистично.

– Мотивы женщин скрыты от нас непроницаемым покровом. И даже лучшим из них доверять нельзя.

– Довольно узкий взгляд, Холмс.

– Я не намерен отказываться от него.

– Вы распространяете его и на вашу мать?

– Я ставлю ее выше всех остальных женщин. В моей памяти она навсегда останется воплощением всего лучшего, что есть в представительницах прекрасного пола.

– Но при этом вы редко упоминаете ее в разговоре.

– Сей предмет чрезвычайно болезнен для меня.

– Как же так, если вы считаете ее идеалом женщины? Почему вам не хочется рассказать о ней? Или вы намерены скрытничать до самого конца?

– Вы не знаете, чего просите от меня. Прятать от вас свое прошлое я не стремлюсь, но прошу позволить мне самому выбирать, когда открыть перед вами ту или иную страницу.

– Очень хорошо, Холмс. Я даже не вполне понимаю, как мы подошли к этой теме.

– Мы начали с Этелни Джонса, Уотсон. Он был недалеким полицейским, до лучших сыщиков Скотленд-Ярда явно не дотягивал.

– У вас были любимцы среди инспекторов и помимо Лестрейда. Вашей похвалы, пусть и неохотной, удостаивались Стэнли Хопкинс и Алек Макдональд.

– Старый добрый Мак! Большинство абердинцев, на мой взгляд, столь же твердокаменны, как их одетый в гранит город, но Мак был исключением. Оптимистичный, жизнерадостный. Он умел учиться, и это помогло ему стать тем, кем он стал. Я ничуть не удивился, узнав, что он достиг карьерных вершин в своей профессии. Юный Хопкинс также был неплохим инспектором, если не считать случайных проколов, которые допускают все детективы Скотленд-Ярда, и также вполне заслуженно получил продвижение по службе.

– Рад слышать, что вы следили за их карьерой. К своим клиентам, например, вы не были столь внимательны.

– Это так, Уотсон. Если не считать тех, кто вел публичную жизнь и чьи деяния ежедневно освещались газетами. Клиент не более чем фактор в деле. Дело – вот на чем я концентрировал свою энергию. Оно тем или иным образом разрешалось, и приходил новый клиент с новыми загадками, заслоняя прежнего. Не сомневаюсь, мой дорогой друг, что вы составили подробнейшие сводки триумфов и неудач, взлетов и падений каждого, кто когда-либо ступал на наш порог.

– Ничего подобного, Холмс. Хотя с некоторыми из них я поддерживал связь.

– Вероятно, с теми, кто принадлежал к слабой половине человечества?

– Такой вопрос ниже вашего достоинства и несправедлив.

– Вот как? Нужно ли мне напоминать вам о посланиях от Грейс Данбар или надушенных конвертиках, которые на рубеже веков регулярно приходили от Лоры Лайонс?

– Это так типично для вас, Холмс, не упомянуть о моих письмах клиентам мужского пола.

– Потому что… их не было. Признайтесь, Уотсон.

– Ну, возможно, этот раунд за вами. Но я не вижу никакой необходимости подавать все в таком гривуазном тоне.

– Приношу свои извинения, друг мой, у меня не было намерения вас задеть.

– Спасибо, но мне кажется, вы не заметили моей улыбки!

– Старый добрый Уотсон. Я так и не разобрался в вас. А вы, мне кажется, в какой-то момент подумали, что разобрались во мне.

– Я ждал, что вы к этому подойдете. В самом начале нашей дружбы я составил некий список. Вы его имеете в виду? Что ж, в целом он был довольно точен.

– Любой, кто ознакомился бы с ним, сказал бы, что я обладаю массой недостатков и скромным числом достоинств. Если бы вы составили такой список сейчас, бьюсь об заклад, многое изменили бы.

– Вы проиграли пари, Холмс. Я бы ничего не изменил, разве что внес одну-две небольшие поправки.

– Мне кажется, на вашем лице промелькнуло победное выражение, как в те моменты, когда вам казалось, будто вы в чем-то меня превзошли.

– И превзошел!

– Хм.

– Вам известно, что это так… Ваше «хм» ничего не стоит.

– Просто я отвлекся на мгновение. Вы же знаете, кто всегда выходил победителем из наших словесных поединков.

– Только потому, что я чересчур горячился и не мог продолжать спор.

– Будь по-вашему. Но вообще-то мы редко спорили, и серьезных ссор между нами не бывало. Вы в самом деле были идеальным компаньоном.

– Мы дополняли друг друга. Будь мы похожи, наша дружба не продлилась бы так долго, уверен.

– Конечно же, вы правы, Уотсон. Мы мирились с недостатками друг друга и не пытались тянуть одеяло на себя. Я питал к вам уважение и доверие, хотя допускаю, что это не всегда было очевидно.

– Но я знал это, несмотря на всю вашу сдержанность, пожалуй даже сухость.

– Ага! Глаза заблестели. Наверняка вспомнили о трех Гарридебах и нашей схватке с «Убийцей» Эвансом. Угадал?

– Да, угадали. А вот скажите, если бы «Убийца» Эванс прикончил меня, вы бы в самом деле его убили?

– Даже не сомневайтесь.

– Вряд ли это удалось бы списать на самооборону, Холмс.

– Велика важность. Ведь я бы остался единственным, кто мог рассказать о случившемся. Вряд ли у властей возникли бы вопросы ко мне. Я слишком дорожу вашей жизнью, Уотсон. И что такое в сравнении с ней жизнь преступника? Убив вас, Эванс в моих глазах потерял бы право жить. Я без колебаний взял бы на себя роль судьи, присяжных и палача.

– Я был тронут тогда и тронут сейчас. Благодарю вас, мой друг.

– А знаете что?

– Что, Холмс?

– Я уверен, что вы сделали бы ради меня то же самое, несмотря на клятву Гиппократа.

– Если бы у меня не было времени на раздумья… тогда, пожалуй, вы правы. Нет, без всяких оговорок: вы правы.

Интерлюдия

– Люси, не хочешь сходить завтра в кино?

– А что показывают?

– Кажется, картина называется «Бродвейская мелодия». Это мюзикл.

– А какой смысл идти, ведь у нас в «Риалто» еще не сделали звук. Придется самим сочинять песни и петь их вслух, а иначе будем слушать, как бренчит на своей древней фисгармонии мисс Каннингем.

– Можно поехать в Борнмут, Люси. В «Эмпайре» уже крутят картины со звуком.

– Вообще-то, Полли, завтра у меня свидание.

– Правда? С кем?

– С тем новым врачом из педиатрического отделения, доктором Джонсом… У него такой мечтательный вид.

– Боже праведный, Люси. Но он уже совсем старый. Ему не меньше тридцати пяти!

– Это только доказывает, что я нравлюсь всем мужчинам без исключения. Во мне есть что-то неотразимое, понимаешь?

– Можно мне с вами? Билл будет работать, а одной дома сидеть мне не хочется.

– Трое уже толпа, и не думаю, что Элвину понравится, если будет кто-то еще кроме нас двоих.

– Так он для тебя уже просто Элвин? Быстро ты действуешь.

– Да нет, это он такой быстрый!

– Ну и ладно, побуду одна вечером. Но я припомню тебе это, Люси. Когда понадобится компания, ко мне можешь не обращаться!

– И не собираюсь. У меня нет недостатка в компании, Полли. Эта губка мокрая… не надо… не бросай… нет! Ну, берегись, ты еще поплатишься за это!

– Будешь знать. Слушай, старшая сестра съест нас живьем, если мы не займемся делом. Мне надо опять к мистеру Спригсу. Жаль, что не бывает судна на десять галлонов, оно бы сильно облегчило мою жизнь.

– А мои все дрыхнут. Кроме доктора Уотсона, конечно. Этот все что-то бормочет. Так странно, то целую неделю от него ни звука не услышишь, а то вдруг заведется и болтает сам с собой, как сумасшедший какой-то. Вот бедняга.

– Люси, спорим, что ты побоишься придвинуть его стул обратно к кровати, чтобы старшая сестра снова нашла его там. Вот она разозлилась бы!

– И не подумаю. Хотя… хотя…

– Мне повезло в том, что я не состоял на государственной службе и, следовательно, никто не мог руководить моими действиями. В нашей практике было немало случаев, когда наказание людей, виновных в глазах закона, не принесло бы пользы.

– Вы имеете в виду Джеймса Райдера, укравшего голубой карбункул?

– Хороший пример, Уотсон. Я не считал, будто преступаю границы, когда позволил ему убраться восвояси. Трусость не позволила бы Райдеру взяться за старое. Он был не создан для таких дел, и заключение его в тюрьму ничего не изменило бы. В конце концов, графиня получила свой камень. Джона Хорнера выпустили на свободу, к семье, а Питерсон получил вознаграждение.

– Половину вознаграждения, Холмс. Вторую половину вы прикарманили.

– Питерсон всего лишь нашел гуся, проглотившего камень. А вся основная заслуга была моя. Разве Питерсон сделал несколько важных выводов, осмотрев шляпу Генри Бейкера? Нет, я. Может, Питерсон отправился на улицу в лютый мороз по следам гуся? Нет, я. Питерсон выследил злодеев? Нет, я.

– Довольно, довольно! Однако я тоже имел отношение к расследованиям!

– Да-да, конечно. Например, в случае с капитаном Кроукером, убийцей из Эбби-Грейндж, оправдательный приговор вынесли вы, и только вы. Vox populi, vox dei[46].

– Ну это как посмотреть. Я исполнял роль присяжных. А судьей вы объявили себя, и решение отпустить капитана вынесли вы.

– Этот малый не был хладнокровным убийцей. И у меня нет сомнений, что мы вынесли ему справедливый приговор. И кроме того, мой дорогой друг, иное развитие событий разрушило бы истинную любовь, а для вас, как наблюдателя и хроникера, это было бы невыносимо.

– Спешу заверить, что мои чувства не играли бы никакой роли, если бы обстоятельства сложились иначе. Но капитан вел себя искренне, и у меня сложилось о нем хорошее мнение. Но в отношении Райдера я не был так спокоен. На мой взгляд, этот прохвост заслуживал наказания. И что бы вы ни утверждали, иногда тюремное заключение – единственно возможный и правильный метод воздействия на преступника.

– К счастью для Райдера, его судьба находилась в моих руках.

– Как и судьба Джеймса Уайлдера, сына и бывшего секретаря герцога Холдернесса.

– Ах да, верно, Уотсон, в тот раз мы с вами разошлись в оценке моих действий. Я не сожалею о принятом тогда решении.

– Вы употребили несколько сильных выражений, обвиняя герцога в сокрытии уголовного преступления и содействии побегу преступника, но сами были виновны не менее, так как закрыли глаза на злодеяния, совершенные Уайлдером и самим герцогом, если уж на то пошло. И в то же время вы и палец о палец не ударили, чтобы помочь Хейзу избежать виселицы за убийство учителя немецкого языка, Хайдеггера. Уайлдер, задумавший все предприятие, заслуживал наказания не меньше, чем Хейз, даже если он и не убивал Хайдеггера.

– Опять я должен спросить вас: какую пользу принесло бы лишение Уайлдера свободы? Какой цели оно сослужило бы? А отправившись в колонии, он, возможно, добился чего-то хорошего в своей жизни.

– А может быть, и не добился. В колониях жилось не так сладко, как казалось издалека. Мне это известно лучше многих.

– Верно, такая возможность всегда существует, Уотсон.

– Я не стал этого говорить, когда мы рассуждали о размере вознаграждения, полученного вами от герцога Холдернесса, но вся эта сделка, на мой вкус, дурно пахла.

– Я повторю то же, что уже говорил: это была плата за услуги.

– У меня другое мнение: вам заплатили за молчание. Ну да ладно, оставим это.

– Конечно. Ведь мы, надеюсь, уважаем точку зрения друг друга?

– Разумеется, Холмс. Так же как и вы, я верю в искупление.

– Смею заметить, вы верите в него сильнее, чем я. В вас всегда чувствовалась склонность к духовному призванию, Уотсон.

– В юности я подумывал о том, чтобы принять сан.

– Что заставило вас отказаться от этой мысли?

– Произошло кое-что, но главным образом меня остановило осознание того, что вера, какой я тогда обладал, недостаточно сильна, чтобы сделать ее своим призванием. Я не верил так, как считал должным верить. И мои позднейшие поступки только подтвердили, что я был прав.

– Я делаю вывод, что Церкви крупно повезло и я сыграл свою роль в том, чтобы избавить стадо от паршивой овцы.

– Моя вера ослабла, а затем и вовсе покинула меня по ряду причин. Я видел слишком много страданий, чтобы верить в милостивого Бога.

– Мои родители были образцовыми прихожанами. Или, скажем так, мой отец настаивал, чтобы мы регулярно посещали местную церковь. У нас была своя скамья, и каждое воскресенье мы восседали на ней на виду у всего прихода. Только это и имело значение для отца: нас должны были видеть среди прочей паствы. Он хотел, чтобы нами восхищались как образцом веры и благочестия. Этот человек все делал напоказ. Только перед семьей, особенно перед матерью и мной, он обнажал свою истинную суть. Естественно, что после этого я не испытывал потребности ходить в церковь.

– Но вы ходили туда.

– Несколько раз присутствовал на службе, когда учился в университете. От студентов этого ожидали, и у меня не было выбора, приходилось время от времени исполнять требуемое. Сомневаться в существовании Творца меня заставили не страдания, которые я наблюдал в этом мире, а наука, пролившая свет на мой разум. То, что мы называем мирозданием, не было сотворено. И наука, в частности теория эволюции, убедительно это доказывает. Хотя я не стану осуждать чью-либо веру, для меня очевидно, что Бога не существует. Человек, будучи смертным, не хочет довольствоваться отмеренными ему семью десятками лет и потому тысячелетиями культивировал в себе потребность поклоняться высшему существу, которое могло бы подарить ему вечную жизнь в обмен на такую малость, как безусловная, но абсолютно незаслуженная любовь.

– Незаслуженная?

– Разумеется. А разве Бог Ветхого Завета заслуживает любви? Во имя Его убивали невинных мужчин, женщин, детей, и речь идет не о каких-то отдельных жертвах. Главный мотив Ветхого Завета не любовь и не вера, а страх – страх наказания, страх возмездия за самые мелкие прегрешения. Как же сказал Вольтер? Ага, вот: «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать». И человек именно так и поступил. Мы все читали о том, что Бог якобы создал человека по своему образу и подобию, но ничто не может быть дальше от истины. На самом деле это человек создал Бога по своему образу подобию.

– Вы обращаетесь за примерами к Ветхому Завету, Холмс? Возможно, вам пришли на ум жена Лота или печальный эпизод с дочерью Иеффая?

– Да, как и множество других примеров. Как мы можем называть Богом любви того, кто вынуждает Иеффая принести в жертву родную дочь? Ради чего? Чтобы что-то доказать? Испытать веру Иеффая? Это жестокость, не больше и не меньше. Добавьте к этому массовое уничтожение людей из-за того только, что они выбрали для почитания другого бога, и эта жестокость умножится в сотни, тысячи раз.

– Но ведь большинство историй Ветхого Завета всего лишь аллегории, которые не следует понимать буквально.

– То есть вы хотите сказать, что мы сами должны решать для себя, какие фрагменты Библии надо толковать буквально, а какие – аллегорически, и по своему разумению определять, где в этих несвязных, путаных повествованиях прячется слово Божье? Независимо оттого, правдивы или нет эпизоды, упомянутые в Библии, она остается краеугольным камнем христианской веры, и я повторю: Бог, изображаемый на ее страницах, заслуживает любви не более, чем сам дьявол. Для меня, Уотсон, Бог остается фигурой речи, за которой стоит не больше, чем за вашей гигантской крысой с Суматры!

– Мне сложно оспорить большинство ваших рассуждений, но когда я наблюдаю, как совершенно организован мир, то склоняюсь к тому, чтобы приписать его появление Создателю. Как иначе возникли бы эти идеальный порядок и симметрия?

– Человечество усматривает порядок в природе, потому что само привносит порядок в мир. Людям кажется, будто он есть во всевозможных природных чудесах, поскольку мы, будучи конструкторами и созидателями, во всем, что видим, отыскиваем систему, организующий принцип, какие присутствуют в наших изобретениях. Мы подгоняем все под себя, и потому случайное нам представляется закономерным, а не имеющее цели – целенаправленным, подчиненным некоему высшему замыслу.

– Но разве нельзя предположить, что готовность человека видеть во всем замысел обусловлена тем, что замысел обнаруживается в нас и вокруг нас?

– Должен признаться, Уотсон, я не могу трактовать все в таком ключе. Наука рассеяла тьму, в которой мы существовали. Множество новых открытий даст ответ на те вопросы о нашем происхождении, что еще стоят перед нами. Само собой, в итоге многим придется пересмотреть свою веру, но мне это представляется положительным побочным эффектом.

– Для некоторых вера – это все, что у них есть. Такие люди предпочтут скорее оставить вопросы без ответов, чем утратить веру.

– Да, а некоторые другие люди – вопреки всем доводам логики и многочисленным доказательствам теории эволюции, проливающим свет на обстоятельства нашего появления на Земле и возникновения Вселенной, – не остановятся перед тем, чтобы использовать чужую веру в качестве средства улучшить свою жизнь. Людям науки всегда будут противостоять хулители и даже гонители. Религии продолжат сеять распри и провоцировать кровопролитные столкновения между расходящимися во мнении группами верующих. А ваши родители были религиозны?

– Они были истовыми пресвитерианами, неколебимо твердыми в своей вере. Однако они отличались большой терпимостью и позволили нам с братом самим решать, хотим ли мы принять их веру и следовать ее законам. Мы оба отошли от их религии, а точнее, от всех форм организованной религии, но, к счастью, благодаря просвещенности наших родителей, это не вызвало разлада в семье.

– Вы не считаете, что религиозные убеждения родителей сделали ущербным ваше детство?

– Ни в малейшей степени, Холмс. Наше детство было очень счастливым, и то обстоятельство, что мы росли в религиозной семье, не оказало на нас дурного влияния.

– Я завидую вам. Знаете, Уотсон, я вам во многом завидовал. Вы смотрите на мир с такой искренностью и чистотой, что это проявляется во всем, что ни возьми. Я же всегда взирал на окружающий мир пресыщенным взором. Пока вы восхищались сельскими пейзажами, болотами, вересковыми пустошами, пока с редкой непосредственностью упивались красотами природы, я мог размышлять только о преступлениях, которые безнаказанно совершаются в таких вот пустынных местностях. Безнаказанно и скрытно. Профессия, которую я выбрал, лишила меня способности радоваться простым вещам, умиляться пасторальным идиллиям.

– Тем не менее музыка всегда приводила вас в восторг. Я помню, каким сюрпризом стало для меня упоение, с которым вы слушали концерт Сарасате, а ведь мы в то время распутывали дело о Союзе рыжих. Ваша способность отстраниться от расследования часто удивляла меня. Я говорю это к тому, что нельзя утверждать, будто вы отказываете себе во всех удовольствиях.

– Вы чрезвычайно проницательны, мой друг, и, конечно же, правы. Думаю, я сделал слишком широкое обобщение.

– Возможно, профессия частного сыщика, на которой вы остановились, не была единственно возможным выбором для вас. Ваша жизнь могла быть совсем иной, богатой простыми радостями, отдай вы предпочтение иному поприщу.

– Ну, если вспомнить составленный вами список, в котором вы аттестовали мои способности, выбор был весьма ограничен. Астронома из меня уж точно не вышло бы. Уверен, мне суждено было стать тем, кем я стал. Злые Парки сговорились против меня.

– И это утверждаете вы, человек, который не верит в судьбу и предназначение.

– Разумеется, не верю, но, с какой точки зрения ни посмотри, все вышло так, как должно было, и я не хотел бы ничего иного.

– Зато многие злодеи хотели бы!

– Им не на что жаловаться. Кто с мечом придет, от меча и погибнет.

Интерлюдия

– Сестра Поллетт… Сестра Поллетт!

– Ой, Люси, кажется, у тебя неприятности.

– У меня всегда неприятности. Бог знает, что я сделала на этот раз. Может, поставила термометр и забыла его забрать?

– Ага, вот вы где! Сестра Харрисон, ваше присутствие не требуется. Уверена, вы найдете себе дело, если постараетесь.

– Да, старшая сестра.

– Я только что была у доктора Уотсона и увидела, что стул снова стоит возле кровати. Совсем недавно мне уже пришлось выговаривать вам за это, и что же? Ну?

– Но правда же, старшая сестра, я не прикасалась к нему.

– Я бы не так сердилась на вас, сестра Поллетт, если бы вы потрудились говорить правду. Кого вы на этот раз обвините? Миссис Дрю, пришедшую к доктору с очередным ночным визитом? Полированные полы? Землетрясение в тропиках?

– Честное слово, я вообще не трогала проклятый стул!

– В стенах больницы сквернословие недопустимо, сестра. Сейчас возвращайтесь к своим обязанностям и заодно подумайте, стоит ли вам работать здесь. Можете идти, сестра.

– Вот уж не думала, Люси, что ты решишься на это. В тебя, должно быть, дьявол вселился сегодня ночью.

– Но я же говорю правду, Полли, не делала я этого.

– Нет? Но кто тогда, если не ты?

– Клянусь…

– Хватит повторять одно и то же!

– Да послушай же, Полли, когда я вошла туда, доктор Уотсон все еще бормотал что-то сам себе. Я проверила, все ли в порядке, и ушла. А стул даже не трогала.

– Где он стоял?

– Я не обратила внимания, но, скорее всего, у стены, потому что старая ведьма туда его поставила. Все это немного жутко, и странное состояние доктора меня тоже пугает.

– Хорошо, что он в твоей палате, а не в одной из моих.

– Спасибо, Полли, ты сама доброта.

– Бейкер-стрит!

– О чем это вы, Уотсон?

– О… простите, Холмс, мне, наверное, приснился сон. Что я сейчас сказал?

– Бейкер-стрит.

– Да, точно, я снова был дома. Странно, знаете ли, я считаю квартиру на Бейкер-стрит своим домом, хотя на самом деле прожил там совсем недолго.

– Возможно, это потому, что там вы были счастливее всего?

– Не думаю. Уж простите, старина. Мне не позволяют с этим согласиться те непередаваемо прекрасные годы, когда я имел собственное жилище. Скорее всего, ваш ночной визит вернул меня в те дни, когда в любой момент могла начаться игра, когда клиенты один за другим возникали у нас на пороге со своими проблемами и головоломками.

– Да, можно смело заявить, что перед нами раскрывались все грани человеческой жизни. Хотя некоторые из этих граней трудно соотнести с категорией «человеческое».

– Кто бы мог подумать, что Лондон заключает в себе столько таинственного, интригующего и что все эти загадки в конце концов найдут дорогу к нашему жилищу?

– Я мог. Именно этого и следует ожидать от огромного метрополиса. Мы с вами узрели только верхушку айсберга, всего лишь ничтожную долю той сомнительной или откровенно криминальной деятельности, которая с особенной легкостью затевается в любом крупном городе личностями, склонными выходить за рамки общепринятого.

– Для вас это было идеальное место и время.

– К счастью для меня и к несчастью для тех, кто оказался в сфере моих расследований.

– А ведь я до сих пор не знаю, как вы оказались в Лондоне. Прибило ли вас течением жизни к этому берегу, где вы могли действовать наиболее успешно и копить познания в интересующей вас области, или это был результат сознательного решения?

– Я сделал это осознанно и намеренно, Уотсон. Еще до поступления в Оксфорд я твердо знал, что хочу найти – или создать – для себя такой род занятий, который позволил бы мне зарабатывать на жизнь умственным трудом. Эта идея сидела во мне настолько крепко, что в Оксфорде мне казалось, будто я понапрасну теряю время. Возвращаясь из колледжа в комнату, которую снимал в Килдингтоне, я обдумывал не то, что узнал в тот день от своих наставников, а собственные эксперименты. Смею сказать, я человек целеустремленный, но вам, мой дорогой Уотсон, это давно уже известно.

– Конечно, Холмс!

– В те годы я был не слишком общителен…

– И это тоже меня не удивляет.

– Спасибо, Уотсон. Изредка я присоединялся к другим студентам в таверне «Барашек и флаг», чтобы подкрепиться элем после изнурительной учебы. Но все знали, что лучше предоставить меня самому себе. У меня были друзья, например юный Тревор, но я никогда не был, что называется, «одним из наших». И думаю, моих соучеников это не слишком огорчало.

– А что давало вам повод надеяться, что вы сумеете основать свое дело в Лондоне? Разве не проще было бы начать детективную практику в Оксфорде? Там, по крайней мере, вы знали и город, и окрестности.

– Я провел в том милом городке два-три успешных расследования задолго до того, как меня прославил мой биограф. К этому периоду относятся убийство Тарлтона и странный на первый взгляд случай с виноторговцем Вамбери, но мой скромный успех досадил местной полиции, и я понял, что мое будущее лежит в иных краях.

– А именно на Монтегю-стрит. Уже тогда Блумсбери считался модным районом. Должно быть, жилье вам обходилось недешево.

– У меня были кое-какие средства, полученные после смерти родителей. Разумеется, львиная доля отошла Майкрофту, как старшему сыну. Продажа фамильного имения принесла очень мало, так как отец наделал долгов из-за увлечения азартными играми и женщинами. Нам еще повезло, что после расчетов с кредиторами хоть что-то осталось. В результате я оказался в меблированных комнатах на Монтегю-стрит, где просиживал целыми днями в ожидании клиентов и растрачивал то немногое, что имел, на самые насущные нужды. Средств катастрофически не хватало, чему в значительной степени поспособствовал Оксфорд.

– Это небольшое наследство вы получили до того, как отправиться туда?

– Да. И мать, и отец умерли к тому времени. До моего совершеннолетия моей частью наследства распоряжался Майкрофт, как мой опекун. Возвращаясь к Монтегю-стрит, хочу заметить, что почти все время проводил все же не там, а в Британском музее, и не только потому, что под его священными сводами мог почерпнуть множество знаний, а оттого в основном, что там было гораздо теплее, чем в моих комнатах.

– Вот почему вы подыскивали новое жилье и соседа, с которым могли бы разделить расходы?

– Именно, Уотсон. А тем временем у меня появились клиенты. Среди них был, например, мой бывший соученик Реджинальд Месгрейв, по просьбе которого я расследовал дело о древнем обряде в замке Харлстон. Но как бы ярко я ни проявил себя в этом деле и некоторых других, это не поправило существенно моего финансового положения. Мне оставалось только бродить по Лондону, досконально изучая все его углы и закоулки. Город стал мне другом, и думаю, не ошибусь, если скажу, что знал каждый его дюйм. Я так хорошо ориентировался в лондонских проездах, переулках, площадях и аллеях, что стал бы лучшим кэбменом в столице, выбери я эту профессию.

– Меня всегда поражало ваше энциклопедическое знание Лондона.

– Это знание далось мне нелегко, ценой мозолей и стертых подметок.

– Ремесло частного сыщика служило для вас единственным источником средств к существованию в то время?

– Иногда я принимал участие в кулачных боях как боксер-профессионал. Моя худощавая фигура мешала противникам заподозрить во мне сильного и опытного бойца, и это позволяло заработать пару-другую шиллингов призовых. Конечно, мне попадались и благодарные клиенты, щедро вознаграждавшие мои услуги. Так, обнаружив опаловую тиару миссис Фаринтош, я пополнил свой тощий кошелек несколькими фунтами, но благосостояние мое было мимолетным, ибо я уже имел долги, которые поглотили деньги так же быстро, как они появились. Один из моих первых клиентов, Мортимер Мейберли, был столь любезен, что в награду за услуги предложил мне талоны, на которые можно было пообедать в «Уиллоби» на Грейт-Рассел-стрит.

– То были трудные времена для вас, Холмс. Неужели вы не могли обратиться за помощью к брату?

– Этого не позволила бы моя гордость. Кроме того, в ту пору наши отношения были куда более напряженными, чем в момент вашего знакомства с Майкрофтом. У него была своя жизнь, он пробивал себе путь в правительственных кругах, где понемногу начинали признавать его гениальный ум и широчайшие познания. Мы были так далеки друг от друга в те годы, что он ни разу не навестил меня на Монтегю-стрит, а я не бывал в его квартире на Пэлл-Мэлл.

– То есть вы были абсолютно одиноки?

– Да, Уотсон. Я поддерживал контакт с человечеством только во время боксерских состязаний, где он носил сугубо физический характер, и через научные изыскания в Британском музее, где контакт этот являлся чисто умозрительным. В остальное же время я был волком-одиночкой, подверженным приступам самокопания и неверия в собственные силы, что для вас, должно быть, прозвучит неожиданно.

– Я не так удивлен, как вы могли подумать. Противоречивость вашей натуры давно не тайна для меня. Глубокие сосредоточенные размышления сменяются тревожным нетерпением. Невозмутимость, граничащая с бесстрастием, уступает место нервозной восторженности, чему я порой был свидетелем.

– Вряд ли я единственный, в ком уживаются противоположные свойства.

– Верно, но я находил это особенно примечательным из-за того, кем и чем вы являетесь. Недостатки, которые вы подмечали в других людях, имелись и у вас, но я не уверен, что вы это осознавали. Вы порицали высокомерие, а сами с презрением относились к тем, кого считали ниже себя по умственному развитию. На самом деле я всегда признавал самой слабой вашей стороной нетерпимость, проявляемую к менее быстрым умам. Однако при всем том не могу не отметить вашу поразительную способность расположить к себе и разговорить клиентов, особенно самых смиренных из них.

– Клиенты из высшего общества слишком напыщенны и горды, чтобы тешить их и без того раздутое самолюбие. Смиренные, как вы их назвали, клиенты более нуждались в ободрении и поддержке, очень часто их истории приходилось выуживать из них по слову.

– Полагаю, это можно подытожить так: вы могли быть всяким для всякого. В общем и целом.

– Я стремился к этому. И мне приятно слышать, что вы считаете, будто у меня это получалось.

– В общем и целом, Холмс, но не всегда!

– Я обратил внимание на эту оговорку, Уотсон. Позвольте мне также воспользоваться ею. В общем и целом моя профессиональная карьера складывалась не совсем так, как я рассчитывал. Ситуация с доходами, мягко говоря, удручала. Я влачил одинокое существование. Жизнь становилась утомительной и безликой, что мне особенно не нравилось. Серость будней разбавлялась только визитами в театры, хотя приходилось выбирать те из них, которые мне были по карману. Сценическое искусство заворожило меня. Актеры умели прятать свою личность под гримом, с помощью разных уловок меняли рост. Я всеми правдами и неправдами проникал в актерские гримерки, чтобы наблюдать за процессом преображение вблизи.

– Представилась ли вам возможность применить изученные навыки на деле? Я имею в виду, не подвизались ли вы на театральных подмостках?

– Театр в Хэмпстеде признал мой талант и дал мне возможность развить его. От маленьких ролей, вроде «третьего стражника» или «констебля», я продвинулся к тем, что более соответствовали моему удивительно широкому диапазону…

– Догадались ли постановщики дать вам роль, которая соответствовала бы вашей скромности?

– Не понимаю, почему скромность многим кажется столь важным качеством.

– Возможно, потому, что обладающий ею индивидуум выглядит в глазах окружающих капельку симпатичнее.

– Интересный, но все же спорный аргумент. Я никогда не считал скромность добродетелью и не вижу смысла в том, чтобы обесценивать способности, которыми обладаю, из желания кому-то понравиться. Я человек логики, Уотсон, а логика диктует нам, что все должно выглядеть таким, каково оно есть. И точно так же я никогда не стремился приукрасить свои дарования.

– Неужели, Холмс?

– В этом не было никакой необходимости: мой Босуэлл делал это за меня. Не станете же вы винить меня в том, что иногда проявляли несдержанность в ваших похвалах?

– Скажите же мне, что это были за роли, к которым вы продвинулись и в которых сумели полнее раскрыть свое актерское дарование?

– Самой большой моей удачей стала роль Мальволио.

– А, «Двенадцатая ночь»! Я мог бы и сам догадаться.

– «Газетт» высоко отзывалась о моей игре.

– Не сомневаюсь, что вы запомнили тот отзыв слово в слово.

– Представьте себе, запомнил. «Наблюдать за мистером Уильямом Эскоттом в роли Мальволио было чистым наслаждением. Этот молодой актер уловил и передал каждый нюанс характера своего героя и зажег сцену энергией и талантом. Запомните эти слова: он далеко пойдет». В то время я как раз начал пользоваться этим псевдонимом.

– Вы придумали его специально для сцены и ухаживаний за дамами?

– Для тех случаев, когда псевдоним необходим, Уотсон. У меня были и другие успешные роли, хотя сейчас мне нечем подкрепить мои слова. Я быстро понял, что актерское мастерство и искусство перевоплощения окажут неоценимую пользу в моей профессии. Мне приходилось прибегать к ним в расследованиях, как вам хорошо известно, и каждый раз я применял главный закон актерской игры: чтобы хорошо исполнить роль, надо вжиться в нее.

– И каждый раз вам удавалось одурачить меня.

– Что не могло меня не радовать. Если уж маскировка вводит в заблуждение моего ближайшего друга, можно быть уверенным, что она собьет с толку всех остальных.

– А может, все дело в том, что меня легко провести? Мне не раз казалось, что я тугодум.

– И снова, Уотсон, вы несправедливы к себе. Вы более проницательны, чем готовы признать.

– Спасибо, Холмс. Итак, вы встретили меня, когда положение ваше было хуже некуда?

– В профессиональном плане нет, но во всех остальных – да. У меня были клиенты, я расследовал дела (потому и проводил тот эксперимент в больничной лаборатории, за которым вы меня застали). Но как я говорил, финансы мои окончательно расстроились, и, чтобы исправить положение, требовалось решительно сократить расходы. Наша встреча оказалась большой удачей, а последовавший за ней переезд на Бейкер-стрит повлек за собой наплыв клиентов и дел. Даже не будучи склонным верить в судьбу, я был готов согласиться, что события развиваются в соответствии с неким планом небесной канцелярии.

– И наша дружба крепла, невзирая на все различия, а может, благодаря им.

– Несомненно, Уотсон. И не успел я осознать, чт́о происходит, как один за другим стали выходить ваши рассказы о моих расследованиях.

– Но ни один из них не был издан без вашего одобрения.

– Я одобрял их публикацию, но не стиль изложения, далекий от научного и рассчитанный на показной эффект.

– Как бы презрительно вы ни отзывались о моих сочинениях, Холмс, они принесли вам громкую славу и еще больше клиентов.

– Включая тех, о которых лучше забыть – вместе с их тривиальными проблемами. И что только заставило их думать, будто я захочу заниматься подобными пустяками? В самый мощный микроскоп я не разглядел бы ничего любопытного в их скучных историях. Впрочем, мне не приходилось долго тосковать без дел, позволяющих забыть о безотрадной заурядности бытия.

– Как к вам относился Скотленд-Ярд в начале вашей карьеры?

– Как к выскочке и проныре. И это легко понять. Первое расследование, в котором я предложил свою помощь, было странным, но, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, довольно простым случаем, известным как «дело Андриакко», которое имело место в Дептфоде в семьдесят девятом году. Следствие вел Лестрейд, а я, читая полицейские отчеты в газетах, нашел разгадку и отправился в Дептфорд, чтобы обрисовать свою версию инспектору.

– Предполагаю, встретили вас насмешками.

– Поначалу да, но, когда я доказал, что моя версия единственно верная, ко мне отнеслись серьезнее. С распростертыми объятиями меня никогда не встречали, но постепенно у меня сложились неплохие отношения с лучшими полицейскими Лондона. Вся слава досталась, конечно же, Лестрейду. И с тех пор он стал навещать меня, когда оказывался в затруднительном положении, что случалось довольно часто.

– Должно быть, доверие Скотленд-Ярда принесло свои дивиденды, и двери, ранее закрытые перед вами, открылись. Можно утверждать, что власть встала на вашу сторону.

– Вот уж не сказал бы, что благодаря признанию полиции я обрел популярность у широкой публики. Напротив, порой это становилось помехой. Нередко люди боялись быть откровенными со мной из страха, что их слова будут записаны и использованы против них. Но в целом общение со Скотленд-Ярдом имело свои плюсы.

– Они делали все, что было в их силах, – те инспекторы, с которыми мы работали.

– Да, но почти всем им не хватало воображения, а оно необходимо сыщику.

– У них же не было ваших энциклопедических познаний в криминальной истории.

– Ничто не мешало им приобрести эти познания.

– Им приходилось отвлекаться на такие пустяки, как еда и сон, содержать семью. И что было бы с вами, если бы все они приобрели такие познания и научились их применять? Ваши таланты потеряли бы всякую ценность, и ваши триумфы стали бы триумфами Скотленд-Ярда.

– Как это часто бывало, вы, Уотсон, ухватили самую суть. Я вам бесконечно обязан, мой друг.

– Благодарю вас, Холмс. Как по-вашему, с моими руками все в порядке?

– На мой взгляд, да. А что с ними не так?

– Я ощущаю в них какие-то покалывания. Мне кажется, будто кожа на руках постоянно двигается. Проклятье! Я снова должен закрыть глаза, Холмс, чтобы собраться с мыслями.

– Конечно, мой друг.

Интерлюдия

– Ну, Полли, что поделывает твой милашка Спригс?

– Все петушится!

– Приструнил бы его кто-нибудь.

– Да нет, он вполне безобиден, Люси.

– Он же мужчина… Они не могут быть безобидными.

– Ой, да брось ты! Ему чуть ли не девяносто.

– Все равно мужчина. Я все знаю про них, я же медсестра.

– Недолго тебе быть медсестрой, если будешь продолжать в том же духе.

– А мне все равно, потому что Элвин собирается жениться на мне.

– Если только жена не переломает ему ноги!

– Ну и ехидна же ты, Полли Харрисон! И твоя ревность тебе ни к чему, замужним старухам поздно ревновать.

– Я счастлива и никого не ревную, спасибо большое. А ты лучше пошла бы к своему мистеру Трэверсу. Скорее с ним чего-нибудь добьешься, чем с красавчиком доктором!

– Я же не виновата, что уродилась такой сексапильной девушкой, если ты вообще знаешь, что означает это слово.

– Знаю не хуже тебя, сама такая. Ну, хватит, пора за работу, Люси, иди развлекись с мистером Трэверсом.

– Лучше я еще разок загляну к доктору Уотсону. Мне почему-то кажется, что сегодня ночью его не станет. Пусть знает, что рядом с ним кто-то есть.

– Такая долгая ночь, Холмс. Ведь еще ночь, да?

– Да, утро пока не наступило. Как ваша рука, в ней все еще покалывает?

– Теперь я чувствую это покалывание во всем теле, но зато боль, которая меня мучила, совершенно стихла. Можем ли мы еще немного побеседовать?

– Разумеется, Уотсон, ничто не доставит мне большего удовольствия.

– Есть один вопрос, давно занимавший меня. Скажите, когда вы начали догадываться о деятельности Мориарти?

– Я подозревал о существовании некоего гениального дирижера в криминальном оркестре задолго до того, как поделился с вами своими соображениями. Он был бесплотной тенью в те дни, блуждающим огоньком, который неизменно ускользал от меня. Я не мог узнать даже имени этого человека, но тем не менее понимал, что он есть, великий организатор преступлений в Лондоне, контролирующий всё мозг. Многие годы я обнаруживал его следы в различных, порой самых мелких преступлениях, их ни с чем было не спутать. Ограбление в Сильвертауне, скандал в клубе «Танкервиль», похищение сокровищ из Британского музея, кража драгоценностей в Бишопсгейте, дело о фальшивой прачечной – все эти несхожие, разрозненные преступления обладали признаками, указывающими, что за ними стоит один и тот же человек. И я решил посвятить часть своих сил тому, чтобы узнать, кто он такой.

– Должно быть, задача была труднейшая.

– Продвижение оказалось мучительно долгим. После каждого шага вперед меня отбрасывали назад, на исходную позицию. Иногда, получив информацию от агента, я начинал надеяться на успех, но тут же меня лишали надежды. Порой я отказывался от выгодных предложений, лишь бы не отрываться от того, что представлялось мне самым важным делом из всех, с которыми я когда-либо сталкивался.

– Я узнал о Мориарти незадолго до событий, которые описал под названием «Последнее дело». На тот момент сколько времени вы уже преследовали эту призрачную, неуловимую фигуру?

– Думаю, несколько лет. Я не сразу сообразил, что за спинами преступников стоит могучая организующая сила, но когда понял это и оценил масштабы деятельности неведомого противника, то смог выявить дела, где он оставил свой след.

– Когда-то вы сказали, что различаете руку Мориарти в нераскрытых преступлениях. Но если преступление не раскрыто, как можно судить о тех, кто его совершил?

– Могу выразиться точнее: я отыскивал следы Мориарти в делах, не раскрытых до конца. Хотя такие преступления отличал оставленный им уникальный автограф, я не всегда имел возможность заняться ими лично. Я видел последствия, круги, расходившиеся на поверхности, и по ним было нетрудно вычислить точку, откуда они исходили. Медленно, но верно я начал проникать в организацию Мориарти. Среди его миньонов были такие, которые, страшась профессора, еще сильнее боялись меня и закона, стоящего за мной. Используя этих негодяев, я смог узнать, как работает Мориарти и как он правит своей империей. И тем не менее прошло еще два года, прежде чем я выяснил, как зовут этого человека. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что он мне знаком!

– Вы знали Мориарти? Это для меня новость. Где вы познакомились?

– Перед поступлением Майкрофта в Оксфорд отец нанял ему репетитора, чтобы подготовить брата к учебе в колледже. В течение двух месяцев преподаватель по фамилии Мориарти регулярно приходил к нам в дом, чтобы подтянуть Майкрофта в наиболее сложных разделах математики.

– Вас он тоже учил?

– Нет, отец не считал нужным тратиться на мое образование. Майкрофт был его любимцем, и только ему посвящалось внимание Мориарти. Более того, уже поступив в Оксфорд, Майкрофт вновь столкнулся с профессором, который преподавал там какое-то время – пока скандал не вынудил его искать другое место.

– Представляю, каким шоком стало для вас это открытие. Вы уведомили об этом Майкрофта? О том, что его бывший репетитор оказался тайным руководителем преступного мира?

– В какой-то мере – да, уведомил. То есть я посвятил брата в некоторые аспекты последующей карьеры Мориарти, но Майкрофт был прекрасно осведомлен о роде занятий профессора.

– Откуда ему это было известно?

– Мой брат и Мориарти поддерживали связь все эти годы, и хотя Майкрофт не до конца понимал, насколько велика криминальная структура, возглавляемая профессором, он знал, что его старый репетитор действует вне закона. Это означало, что для Майкрофта и, следовательно, для правительства Мориарти был полезен.

– Он выполнял для них какую-то работу? Неужели такое возможно, Холмс?

– Могу заверить вас, что так все и было.

– И что же это была за работа?

– Любые грязные дела, которые можно поручить только человеку, умеющему хранить секреты… за соответствующую плату, разумеется.

– А точнее?

– Все что угодно, от мелкого воровства до убийства политических противников.

– Боже праведный, Холмс, я потрясен.

– Боюсь, такова стандартная практика многих правительств. В случае с Мориарти покровительство, которое оказывали ему власти, объясняло до некоторой степени, почему мои попытки проникнуть в логово злодея пресекались непонятным мне образом. Однако, подобно всем агентам правительства, Мориарти в конце концов изжил свою полезность для власти, и с того момента Майкрофт оказывал мне все возможное содействие в деле избавления мира от этого зловещего человека.

– И Майкрофт не испытывал никаких сожалений? Ведь этот человек еще недавно был его союзником?

– Союзником? Нет, Уотсон, наемным агентом. Для правительства Мориарти был полезен тем, что мог преступными средствами достигать целей, которых не добьешься законным путем. И по той же причине, из-за своей преступной деятельности, он был обречен лишиться покровительства.

– Если тебя преследует один Холмс, дела твои плохи, но, когда к охоте присоединяется второй Холмс, они, считай, безнадежны.

– Именно, Уотсон.

– Однако, когда вы поведали мне о своей встрече с Мориарти в нашей квартире на Бейкер-стрит, у меня сложилось впечатление, будто вы раньше никогда не виделись.

– Пришлось умолчать кое о чем. Уж слишком высоки были ставки для всех заинтересованных лиц. Наша тогдашняя встреча вышла весьма далекой от того драматичного столкновения, которым я вам ее представил.

– Знаете, Холмс, мне кажется, что на протяжении всего нашего знакомства вы только и делали, что скрывали от меня разные факты.

– Признаю себя виновным, Уотсон. Но в том случае мною двигали опасения за вашу безопасность. Некоторое искажение фактов представлялось мне оправданным в тех обстоятельствах.

– Меня всегда обижали подобные хитрости, что бы за ними ни стояло. Конечно, я о них догадывался, но только сейчас начинаю осознавать, сколь часто вы прибегали к обману.

– Исключительно из самых лучших побуждений, Уотсон.

– Связь правительства с Мориарти тщательно скрывали, само собой.

– Естественно. Любой слух о подобной связи выставил бы правительство ее величества в самом невыгодном свете.

– Сегодня вы превзошли самого себя в сдержанности формулировок, Холмс. Вы рассказывали мне о странствиях в те три года, когда считались погибшим. Был ли тот рассказ правдивым?

– По большей части да. Места, где я побывал, перечислены полностью и точно, однако мои странствия в определенной степени определялись правительством, так как я выполнял для него дипломатическую работу весьма деликатного свойства.

– И эта работа заставила вас находиться вдали от дома целых три года?

– Я преследовал в этих путешествиях и собственные цели. Мне повезло, что я смог заниматься ими одновременно с поручениями Майкрофта.

– Деньги, которые Майкрофт посылал вам, на самом деле были оплатой услуг. Каких именно? Вы шпионили?

– Что-то в этом роде. Но главной была дипломатическая миссия.

– Это не самая сильная карта в вашей колоде, Холмс.

– Тут я с вами соглашусь. Если не считать редких расследований, которые так или иначе имели отношение к высшим сферам, моя работа на правительство была закончена.

– Пока не появился фон Борк.

– Да, должен признаться, что был весьма удивлен, когда меня вновь призвали послужить стране. Я опасался, что уход от дел значительно ослабил мой ум. Но было приятно опять оказаться в строю.

– Даже не верится, что было это целых пятнадцать лет назад.

– Действительно, Уотсон. Время с тех пор летело на всех парусах, и мы, две старые ищейки, уже не идем по следу.

– Таков естественный ход вещей. Старения еще никому не удавалось избежать. Оглядываясь назад, вы можете назвать преступления, которые вам хотелось бы расследовать?

– Да сколько угодно, Уотсон. Но, когда меня не привлекали к делу, мне оставалось только по примеру Майкрофта вести расследование, не покидая кресла.

– Насколько мне помнится, в те времена немало громких дел широко освещались на страницах газет. И я помню, как вы сердились на полицейских, ведущих расследование.

– Поверьте, Уотсон, меня часто обуревало желание послать телеграмму или письмо в те или иные инстанции с возражениями против версий, которые обсуждались в печати, но я останавливал себя. Мое положение в Скотленд-Ярде, хоть и довольно неопределенное, было слишком важно для меня, чтобы я рисковал им. Поэтому я старался сдерживать досаду и не вмешиваться, когда не просят. По большей части хранил молчание.

– Какие из тех громких преступлений запомнились вам больше других?

– Убийства так называемого Потрошителя занимали мои мысли неделями, как вы и сами, должно быть, помните.

– Да-да, вы тогда часами просиживали в нашей гостиной, окутанный голубым табачным дымом.

– Несмотря на сенсационность, приписываемую тем преступлениям, на мой взгляд, это были довольно заурядные убийства, мало чем отличающиеся от других злодеяний, совершаемых в районе Уайтчепел.

– Что вы, Холмс, это были чудовищные преступления, куда более ужасные, чем что-либо виденное нами ранее.

– Да нет же. Подобные эпизоды имели место в Париже в том же году, а в Гамбурге в восемьдесят шестом зафиксировано целых семь таких смертей. И это всего лишь два примера из длинного ряда событий. Уайтчепел словно нарочно создан для того, чтобы в нем совершались гнусные убийства. А Дорсет-стрит даже носила звание «самой зловещей улицы Лондона».

– Официально вас не привлекали к расследованию тех убийств. Но, может, вам удалось прийти к каким-либо собственным выводам на основе отчетов полиции и коронера?

– У меня были одна-две идеи. И я встречался с инспектором Эбберлайном незадолго до того, как было обнаружено изуродованное тело Мэри Келли. Инспектор вежливо выслушал меня, и больше я его не видел. И надо же, какое совпадение: от «дерзкого Джека» тоже больше не было ни слуха ни духа.

– Полагаю, нет никакой возможности узнать, верны ли были ваши догадки?

– Нет сейчас и тогда не было. Мое мнение таково, что подозреваемый мной человек покинул страну, вероятно, отправился в Америку, так как в восемьдесят девятом году там произошло несколько аналогичных убийств. Но, как вы и сказали, Уотсон, это всего лишь догадки, и эти убийства останутся нераскрытыми.

– Кого же вы подозревали?

– Некоего Уильяма Рудольфа, крайне неприятную личность, как вы можете предположить.

– У вас было достаточно улик, чтобы доказать его вину?

– Вполне достаточно, чтобы предпринять какие-то действия, если бы власти проявили желание.

– Могли бы вы изобличить его самостоятельно, не прибегая к помощи полиции?

– Для этого собранных мною улик все же было недостаточно. Я ведь мог и ошибиться, Уотсон. В конце концов, это был всего лишь один подозреваемый из многих.

– Вам известно, что стало с тем человеком?

– Могу только предположить, как уже говорил, что он, скорее всего, бежал в Америку. Убийства в Чикаго определенно имели сходство с уайтчепельскими. Всю собранную мною информацию о Рудольфе я передал капитану Адамсону из полиции Чикаго, но после той серии убийства в городе прекратились.

– Этот Рудольф был врачом, хирургом? Кажется, в то время все считали, что убийца – медик?

– Отнюдь. Он был портной, держал маленькую мастерскую на Флауэр-энд-Дин-стрит. Те несчастные были выпотрошены совсем не так искусно, как заявляли власти. Даже я, обладая лишь зачатками анатомических знаний, справился бы не хуже.

– Недостатка в подозреваемых не было.

– Их набиралось слишком много. И это только еще сильнее запутало дело. Мы никогда не узнаем личность убийцы. Мои предположения были хорошо обоснованны, но это были всего лишь предположения.

– Один из портретов Потрошителя, выполненный со слов свидетеля, выглядел совсем как я. Тэрстон потом долго поддразнивал меня из-за этого.

– Уверен, в будущем найдется предприимчивый писатель, который решит, что Потрошителем и вправду были вы, Уотсон!

– Что за нелепая идея, Холмс?!

– Я в это не верю. И если вам это послужит утешением, скажу, что меня самого вымажут той же краской.

– Вы в самом деле так думаете?

– Да.

– Холмс?

– Да, Уотсон?

– Я совсем не чувствую своих ладоней. Вы не могли бы пожать мою левую руку?

– Конечно… так?

– Спасибо… Я почувствовал ваше прикосновение, оно меня несказанно успокоило.

Интерлюдия

– Как он, Люси?

– Странно: у него очень слабое дыхание, как и следовало ожидать, но он все равно не умолкает.

– Бедный старичок.

– Он ни разу не доставлял проблем, с тех пор как появился здесь, не то что другие. Когда я увидела его впервые, он показался мне довольно крепким. Велел, чтобы каждый день ему приносили газеты, но теперь он неделями не притрагивается к ним и больше не спрашивает, чт́о происходит за стенами больницы.

– Думаю, он, как говорится, ушел в себя. Живет прошлым и ничего не воспринимает.

– Ну, вспоминать прошлое не так уж плохо для него, наверное. У него ведь была удивительная жизнь. Он жил в одной квартире с тем сыщиком, очень известным, как его?

– С которым? С Шерлоком Холмсом?

– Да, с ним.

– А я и не знала, что он реальный человек.

– Ну как же, Полли, если доктор Уотсон реальный, значит, и Шерлок Холмс тоже. Так ведь?

– Да, мисс Всезнайка Поллетт, как скажете, мадам!

– А я еще кое-что знаю, миссис Ничего-не-знаю Харрисон.

– Вот как, и что же это? Не говори мне… я сама догадаюсь, не говори… Тебя выбрали Медсестрой года?

– Ну ты смешная.

– Нет? А что тогда?

– Завтра вечером у меня свидание… а у тебя нет.

– Вообще-то мне не хочется никаких свиданий, и уж тем более свиданий с уэльским доктором. Право же, Люси, неужели ты не могла найти себе кого-нибудь получше? И как я слышала, его постельные подвиги не оправдывают ожиданий!

– Ревность, ревность…

– Простите, Холмс, я опять задремал? Вы потеряете со мной всякое терпение, как уже бывало не раз.

– Не беспокойтесь, милый мой Уотсон. В прошлом я грешил этим, но теперь вы можете быть спокойны на этот счет.

– Возможно, я сам давал вам поводы для нетерпения, Холмс. Жаловаться у меня нет причин… почти!

– Мы идеально дополняли друг друга; наши различия никогда не были столь существенны, чтобы помешать нашей дружбе.

– Да, как удачно сложилось, что наши интересы, во многом непохожие, никогда не отдаляли нас друг от друга. Хотя я не мог понять вашего отвращения к регби или крикету, двум благородным видам спорта.

– Следует ли из ваших слов, что фехтование и кулачный бой к таким видам не относятся?

– Нет, вовсе нет, я очень высокого мнения о них обоих. Я с большим удовольствием наблюдал итальянского фехтовальщика Греко в действии во время турнира, который мы с вами посетили. Я даже прочитал по вашей рекомендации книгу Джузеппе Радаэлли об искусстве фехтования на саблях.

– Да, я припоминаю ваши отзывы о книге. Слишком длинная – это был самый положительный эпитет.

– Виню в этом переводчика, Холмс. Наверняка в оригинале книга читается на одном дыхании.

– Так и есть, Уотсон. Это один из лучших учебников по фехтованию.

– Я полагаюсь на ваше мнение, так как мои познания в итальянском всегда были более чем скромными.

– Для меня вершина спорта – это когда двое людей сходятся в поединке. Такое противостояние исконно, честно и дарит наивысшее возбуждение. Командный спорт никогда не вызывал во мне таких ощущений. Я нахожу его поверхностным и скучным.

– В этом не могу согласиться с вами. Регби – весьма страстный спорт, захватывающий, азартный и увлекательный.

– Я совершаю ошибку, вступая в спор на тему командного спорта с тем, кто занимался им, но тем не менее я поспорю. Слишком часто за игрой трудно наблюдать, потому что всех и вся покрывает густой слой грязи. И потом, спортивные мероприятия проводятся в основном в зимнее время, а это не слишком комфортно для зрителей. Нужно ли продолжать?

– Вы настроены видеть только плохое. Спортивный азарт и мастерство игроков с легкостью перевешивают все упомянутые вами неудобства. И не уверен, что вы когда-либо присутствовали на матче регби, так что ваши рассуждения нельзя считать обоснованными.

– Я и с Эйфелевой башни никогда не прыгал, но убежден, что мне бы это не понравилось! И потом, я наблюдал этот помпезный спорт вживую – то был студенческий матч, и больше я ни разу не ходил на подобные соревнования. Даже крикет показался бы мне более интересным зрелищем по сравнению с той игрой.

– Я считаю крикет величайшей игрой. Его правила можно использовать в качестве кодекса чести и по ним мерить свою жизнь. Крикет – это в первую очередь долг и справедливая игра, и так его видят не только в Британии, но и во всем мире. Элегантный, приносящий разрядку, интригующий и, можно даже сказать, занимательный вид спорта.

– Для тех, кто способен посвятить несколько дней своей жизни одному матчу, крикет, наверное, занимателен. Но я подозреваю, что подавляющему большинству людей не под силу высидеть всю игру от начала до конца – уж слишком это утомительно и скучно. Как я понимаю, своей любовью к этому спорту вы обязаны знакомству, пусть и кратковременному, с доктором Грейсом. Случилось это в Балларате, если я не ошибаюсь.

– Да, шел тысяча восемьсот девяносто третий год, и я подумывал о том, чтобы попытать счастья на приисках Балларата. Золотая лихорадка к тому времени уже закончилась, но я оставался в городке вместе со своим кузеном. Он был завзятым игроком в крикет и много посодействовал тому, чтобы в Балларат прибыла команда Уильяма Грейса и сразилась с двадцатью двумя любителями, собранными из окрестных мест. В их числе был и мой кузен. Матч начался сразу после Нового года.

– Как я понимаю, то было одно из первых турне британских команд по Австралии?

– На тот момент британцы уже дважды побывали на этом континенте, но турне на рубеже семьдесят третьего и семьдесят четвертого годов оказалось наиболее организованным. Поле «Истерн-овал» безупречно, даже Грейс признал его самым английским крикетным полем во всей Австралии.

– За то, что на том поле так же часто, как в Англии, идут дожди?!

– Нет, за его ухоженность и красоту. Грейс набрал сотню пробежек. Это такое зрелище, которого я никогда не забуду. Единственное, о чем я жалею, – меня не пригласили участвовать в игре. Скажите, Холмс, вам даже в детстве не доводилось играть в крикет, ни с мячом, ни с битой?

– Играть с кем, Уотсон? Майкрофт, который был на семь лет старше, не допускал никаких совместных игр. Между нами всегда пролегала пропасть. Отец не находил времени на то, чтобы прививать мне любовь к спорту, слишком занят он был самим собой. Хотя с Майкрофтом отец часто бывал заодно, своего младшего сына он едва терпел. Родственной привязанности не питала ни одна из сторон. Моя мать поощряла в нас любовь к прекрасному, проповедовала добродетели познания и искусства, в частности живописи. Она состояла в родстве с французским художником Верне, и искусство, можно сказать, было у нее в крови, и это давало о себе знать благородством натуры. Я не занимался живописью сколько-нибудь серьезно, но способен судить о том, чьей кисти принадлежит тот или иной холст. Если помните, мне удалось назвать художников, чьи работы висели в Баскервиль-холле.

– Я хотел выразить сожаление, но понял, что оно вам ни к чему. Не было никаких предпосылок к тому, чтобы наши спортивные предпочтения хоть в чем-то совпали. Правда, в одном мы с вами всегда сходились – в полном равнодушии к европейскому футболу.

– Это так. Футбол как будто специально создан для того, чтобы выставить напоказ худшие людские качества. Этот спорт разжигает вражду между поклонниками разных команд, и чем дальше, тем сильнее.

– Согласен, но меня всегда озадачивал вопрос: почему именно этому виду спорта сопутствует такое фанатичное противостояние зрителей? Почему некоторые люди испытывают столь острую потребность принадлежать к группе единомышленников и проявлять столь сильную приверженность избранной команде?

– На ваш вопрос у меня нет ответа, Уотсон. Это загадка, которую я не могу решить и на решение которой не стал бы тратить ни минуты своего времени.

– К счастью, Холмс, в ходе вашей карьеры вам не пришлось часто сталкиваться с любительским или профессиональным спортом.

– Спортсмены редко фигурировали в расследуемых мной делах, за исключением, может быть, Годфри Стонтона и Сирила Овертона.

– И Боба Фергюсона.

– Да, но хоть Фергюсон и был одним из ваших заляпанных грязью коллег по регби, в деле о суссекском вампире спорт не играл никакой роли.

– Должен сказать, что в сложных ситуациях ваши спортивные навыки, как в фехтовании, так и борьбе, оказывались весьма кстати.

– Они уберегли меня от нескольких синяков и пригодились для задержания парочки злодеев. Некоторые оппоненты недооценили мою физическую силу, так как телосложение мое обманчиво в этом смысле. И я нокаутировал хулиганов одного за другим, Уотсон, одного за другим.

– И нашего знакомца мистера Джека Вудли в том числе.

– О да, этот человек очень нуждался в хорошем уроке, и я рад, что преподнес его наглецу.

– Уверен, ему понравилось ехать домой на телеге!

– Джек Вудли был не только нагл, но и жесток. Он бы ни перед чем не остановился ради достижения своих целей, однако мы знавали таких людей и до, и после него.

– О да, Холмс, знавали. Барон Грюнер, доктор Ройлотт, Милвертон и множество других субъектов, не знавших, что такое мораль. Вероятно, им даже в голову не приходило, что их деяния преступны.

– Еще как приходило, мой друг. Они могут казаться безумцами, если сравнивать их с нами, но все до одного пребывали в здравом уме. Жадные – да, злые – да, но вполне отдающие себе отчет в том, что творят. И я никогда не уставал ловить их и отдавать в руки правосудия, в какой бы форме оно ни отправлялось.

– Но, Холмс, в конце концов вы все же устали.

– Нет, ловить их я не устал, но начал сомневаться в том, способен ли на это. Я чувствовал, что силы мои на исходе и промахи и учащающиеся ошибки грозят навредить моей карьере. Закончить практику в тот момент казалось наиболее разумным шагом. Но на покое я не бездействовал, как вам известно. Время от времени мне удавалось решить какое-нибудь дело, по поводу которого со мной консультировались, а потом, как мы уже вспоминали сегодня, через Майкрофта меня настойчиво попросили вернуться к работе и я возродился в обличье Олтемонта.

– У вас нет ощущения, что вы вышли в отставку слишком рано?

– Нет, такая мысль не посещала меня. Я просто продвинулся вперед, в иную жизнь. Пчелы, созерцание и одиночество – так непохоже на то, что окружало вас в годы отрешения от дел.

– И этих лет у меня было гораздо меньше, чем у вас. Только к шестидесяти пяти годам я начал подумывать о том, не пора ли отправиться на покой, но с другой стороны, возможно, медицина – призвание в большей степени, чем детективная деятельность.

– У меня нет никаких сомнений в этом, Уотсон.

– По-настоящему один я остался только в прошлом году. И это не то состояние, которое приносит мне хоть какое-то удовольствие. Я никогда не был волком-одиночкой и тяжело переношу отсутствие компании.

– В этом частично моя вина: я не связывался с вами так часто, как мог или как следовало бы.

– Нет никакой необходимости упрекать себя, никакой. В этом смысле я столь же виновен, как и вы. В конце концов, у каждого из нас была своя жизнь.

– Я рад, что у меня появилась возможность побыть здесь с вами сейчас, Уотсон.

– Возможность? Ваша фраза прозвучала так, будто вам требовалось чье-то позволение, чтобы прийти сюда.

– Простите, Уотсон, я имел в виду нечто иное. Приношу свои извинения за неточный выбор слова.

– Ваши извинения принимаются с благодарностью. Я счастлив видеть вас. Мы так давно не встречались.

– Очень давно.

– Испытываете ли вы сожаления, Холмс?

– Какого рода?

– Ну, любые… профессиональные, личные…

– Вы считаете, мне есть о чем сожалеть?

– Речь не о том, что я думаю. Мне казалось, что вопрос довольно простой, не так ли?

– Я совершал ошибки в жизни, Уотсон, и вы знаете о некоторых из них. Я принял несколько неверных решений. Свернул пару раз не там, где следовало. Но сожаления? Знаете, я не могу сказать, что о чем-то сожалею. И да, конечно, вопрос простой, но я испытываю затруднения с тем, чтобы дать на него столь же простой ответ.

– Кажется, я не требовал от вас простого ответа, Холмс!

– Ну, тем лучше, Уотсон. Если вы будете настаивать, то, скорее всего, я скажу, что сожалений у меня нет. Я прожил жизнь так, как того хотел, и неудачи, которые случались, не могут считаться причиной для сожалений. У меня нет иного выхода, кроме как остаться верным всем принятым мной решениям, поскольку они все исходили от меня и были частью меня. И потом, какой смысл в сожалениях?

– Вероятнее всего, никакого, но это не означает, что мы не можем их испытывать.

– А вы сами, Уотсон, сожалеете о чем-то?

– Я бы хотел, чтобы тем, кто любил меня, было даровано больше времени со мной, как и мне – с ними. Мое личное счастье всегда оказывалось временным состоянием. Жизнью я был доволен практически всегда, но истинное счастье было в лучшем случае преходящим, а чаще – недосягаемым. В профессиональном смысле я мало о чем могу жалеть. Афганская кампания сказалась на мне не лучшим образом, и влиться в мирную жизнь по возвращении домой было нелегко, отсюда и тот период, когда я бесцельно плыл по течению. В целом я достиг того, чего считал себя способным достигнуть. Объединение наших сил придало моей жизни дополнительное измерение и, конечно же, побудило меня заняться писательством – совершенно неожиданно для себя самого.

– В целом вы прекрасно зарекомендовали себя в качестве писателя. Мои собственные попытки блеснуть на литературном небосклоне оказались слабым подражанием вашему стилю. Я признаю, что с вами мне не сравниться.

– Возвращаясь к вопросу о сожалениях: у меня есть одно, которое омрачает мысли постоянно.

– Да, я так и думал и, подозреваю, догадался, о чем вы можете сожалеть.

– Интересно! О чем же, по-вашему?

– Элементарно, Уотсон. Вы желали бы быть отцом.

– Совершенно верно, Холмс. Конечно, бесполезно сейчас думать об этом, но моя жизнь была бы куда полнее, имей я детей.

– Многие люди хотели бы, чтобы их род продолжался.

– Но дело не в этом, Холмс, разве вы не понимаете? Меня ни капли не волнует, продолжится мой род или нет. Главное – любовь, чистая и простая. Радость от того, что в твоем доме есть дети, которых ты растишь и воспитываешь, уже сама стала бы наградой. У меня было чудесное детство, и я был бы счастлив подарить его своим детям. Но, как я уже сказал, сейчас говорить об этом бесполезно, мы не в силах повернуть время вспять.

– А как хотелось бы, Уотсон, ах, как хотелось бы… Как вы себя чувствуете, мой друг?

– Я устал, очень устал. И еще испытываю чувство, которое несколько выпадает из общей картины.

– Что это за чувство?

– Радость. Вы не находите это странным?

– Думаю, воспоминания, о которых мы сегодня говорили, сосредоточили ваши мысли на более счастливых временах. В каком-то смысле вы заново проживаете сейчас те годы, так что я ни в коей мере не считаю вашу радость странной. Может, несколько неожиданной, но не странной.

– И все-таки прошлое нельзя переделать. Жизнь, которую я прожил, это жизнь, которую я прожил. Даже самые глубокие сожаления ничего не изменят. Но мне все-таки хотелось бы, чтобы жизнь не заканчивалась так скоро.

Интерлюдия

– Сестра, чай готов?

– Да, старшая сестра.

– Хорошо, а то у меня в горле пересохло. Где сестра Поллетт?

– Пошла проверить доктора Уотсона. Хотела побыть с ним немного.

– А что насчет других ее обязанностей? Когда она намерена заняться ими?

– Не будьте к ней слишком строги, старшая сестра. У нее доброе сердце, и она неравнодушный человек. Разве не это самое главное в нашей работе?

– Я не стала бы говорить ей это в лицо, но она и вправду хорошая медсестра, хоть порой и позволяет себе лишнее. Я вижу, что, несмотря на ее поведение, она предана своему делу.

– Простите, если мой вопрос неуместен, но что мешает вам сказать ей об этом?

– Ей еще многому надо научиться, и сейчас она нуждается в строгости, а не в похвалах. Я видела сестер, чья карьера не сложилась из-за того, что их перехвалили. Они стали слишком самоуверенными и небрежными, думая, что уже достигли всего.

– Но нам всем нужно доброе слово, старшая сестра.

– И вы получаете его от меня, когда заслуживаете, не так ли?

– Да, наверное.

– Не наверно, а так и есть, милочка. Не полакомиться ли нам печеньем, сестра Харрисон?

– А как же Люси?

– Она знает, где найти и чай, и печенье.

– Лучше я отнесу ей чашку, и она сможет выпить чаю, пока сидит с доктором Уотсоном.

– Сейчас я допью свой чай и сама ей все отнесу.

– Вы это серьезно, старшая сестра?

– Серьезно, милочка.

– Уотсон?.. Уотсон?

– Мне приснился сон. Меня несло по течению реки, я цеплялся за корни, торчащие из берега, но как ни старался, не мог ни за что удержаться, мои пальцы отказывались хватать эти спасательные канаты, и течение несло меня вперед – мягко, словно баюкая.

– Мягко качая на море слов…

– Откуда это, Холмс?

– Это ваши поэтические наклонности так повлияли на мои мысли. Столько лет чтения ваших записок наконец-то принесли плоды!

– Поэтическое начало, если пользоваться вашим термином, было необходимо, и не настолько уж оно выражено в моих сочинениях, как вы это представляли.

– Пусть так, Уотсон. Но кое-что всегда меня озадачивало.

– Что-то связанное со мной?

– Да, мой друг. Меня удивляло, почему вы никогда не пытались попробовать себя в других жанрах, почему не сочиняли ничего другого, кроме хроник обо мне. В конце концов, ваши произведения всегда отличались высокими литературными достоинствами, и, должен признать, эти записки о наших приключениях весьма занимательны.

– Я прекрасно сознавал свои недостатки как писателя. Даже теперь мне больно думать о противоречиях, которые встречаются в моих хрониках. Должно быть, я оставил своих читателей в крайнем замешательстве.

– Но, как вы уже отмечали, некоторые из тех противоречий были вызваны требованиями дипломатии и секретности. Даты, имена и географические названия, которые вы узнавали от меня, не всегда были точными, я признаю это. И не считаю, что эти невольные ошибки обесценивают ваш литературный талант.

– Нет, Холмс, я всегда понимал, где пролегают границы моих способностей. Сказать по правде, описание наших с вами приключений доставляло мне такое наслаждение, что никакие иные сферы сочинительства не привлекали меня. Я бы никогда не испытал того же удовольствия, работая в других жанрах.

– Может, вам стоило попытать удачи в тех областях знания, в которых вы были экспертом?

– О каких областях вы говорите?

– Например, вы могли бы написать путеводитель по ипподрому.

– Очень смешно. Я бы не стал называть себя знатоком скачек, Холмс.

– Нет, Уотсон? Вы так думаете? Ваша чековая книжка, которую я держал в запертом на ключ ящике стола, свидетельствует об обратном. Половина вашей военной пенсии оказывалась в карманах букмекера!

– Да, у меня была такая слабость в очень тяжелый период жизни, но не более того. Со временем я сумел преодолеть ее, лишь изредка берясь за старое. Но вы и сами познали, что такое порочная зависимость.

– Это правда, и я безмерно благодарен вам за то, что вы помогли мне избавиться от нее.

– Я видел, какой вред вашему телу и уму приносила эта пагубная привычка и, как ваш друг и врач, не мог стоять в стороне, спокойно предоставляя наркотику уничтожать ваш дар. Кстати, Холмс, удалось ли вам закончить вашу книгу, «Искусство дедукции»? Несколько лет назад вы говорили, что работа над ней отложена, если я правильно помню.

– Вы помните все правильно. Я отложил работу над книгой – навсегда. С начала века стали появляться все новые и новые методы расследования преступлений. И я понял, что моя книга не принесет никому никакой пользы. К примеру механизация промышленного производства привела к тому, что на одежде и теле рабочих не остается уже тех характерных следов, которые раньше позволяли судить о роде их занятий. С каждой минутой мир становится все более единообразным, и последние годы этого тридцатилетия не замедлили процесс дегуманизации. Я боюсь, что мои методы устарели и не пригодны для современных сыщиков. Работа Бертильона и Гальтона была принята на вооружение и усовершенствована полицейскими по всему миру. Время не стоит на месте, мой друг, даже для нас с вами. Развитие науки будет доставлять сыщикам все более совершенное оборудование, и для раскрытия преступлений уже не потребуются ни лупа, ни крепкий табак.

– Ну, положим, гениальные умы нужны будут всегда, и одаренному любителю найдется применение.

– К нему не будут обращаться, Уотсон, его не будут слушать. Скорее, арестуют за помехи, чинимые официальному следствию.

– Ваше «Искусство дедукции» могло бы стать важным источником, описывающим вашу жизнь так, как вы считали нужным – с упором на дедуктивные построения, а не сенсационность, в которую я иногда соскальзывал, рассказывая о ваших деяниях.

– Иногда? Хм. Не думаю, что кто-либо захочет читать столь скучную книгу. В целом широкая публика довольна тем, как вы представили меня в ваших хрониках, и знаете что? Я тоже этим очень доволен.

– Вот уж не ожидал когда-либо это услышать, Холмс. Неужели вы смягчились с годами?

– Вполне возможно, мой друг, вполне возможно.

– И тем не менее вы вошли в мир печатного слова – с помощью своих монографий.

– Ах да, монографии. Сухие, как пыль, и столь же неудобоваримые. Я так и не повстречал никого, кто прочитал бы эти несчастные книженции. Кроме вас, любезный мой друг, разумеется. Вы же читали их, не так ли?

– Ну, как минимум, просмотрел. Чтением это сложно назвать, но мне удалось, на мой взгляд, уловить суть всех принципиальных моментов, которые вы осветили в них.

– Когда-то вы могли до бесконечности читать повествования о морских путешествиях.

– То были захватывающие книги, Холмс, в то время как ваши монографии…

– Да, Уотсон?

– Были сухими, как пыль.

– Туше! Или могу выразиться иначе: и ты, Уотсон? И я слышу это после того, как вы признались в несовершенстве собственного литературного таланта.

– Способности каждого человека не беспредельны на любом поприще. Границы нужны нам, чтобы излечиться от самодовольства.

– Я не вижу никакого вреда в самодовольстве. Более того, я считаю вредным недовольство собой. Мы все должны стремиться получить максимальное вознаграждение за свои таланты.

– Это ни в коей мере не отрицает опасностей излишнего довольства собой. Ведь известно, что самодовольный человек перестает усовершенствоваться и стремиться к новым достижениям.

– Но если он уже достиг вершины возможного, то вправе испытывать полное удовлетворение достигнутым.

– То есть это вопрос меры?

– Именно. Вы говорите, что, осознав ограниченность вашего литературного таланта, излечились от самодовольства, так?

– Так.

– Другими словами, вы не были удовлетворены и хотели улучшить свое писательское мастерство?

– Нет. Я был вполне счастлив достигнутым и не желал продвигаться дальше в том направлении.

– То есть вы только что заявили, что были довольны собой и осознание пределов своих возможностей не избавило вас от самодовольства. Это очко достается мне, не так ли, Уотсон?

– Да, Холмс. Вы пользуетесь моей слабостью.

– Ни в коем случае. Я никогда не считал ваши способности ограниченными и сейчас исследую их с огромным интересом. В частности, меня интересуют ваши записки об убийстве Еноха Дреббера под названием «Этюд в багровых тонах». Вы предварили их пометкой, что они являются частью ваших воспоминаний, но больше из-под вашего пера не вышло ничего касающегося вашей жизни. Почему?

– Все просто, Холмс. Стало ясно, что ваша жизнь куда интереснее моей. Читатели хотели знать о вас, а не обо мне.

– Возможно, их увлекли бы рассказы о ваших отношениях с прекрасным полом, которые распространялись на три континента, если только ваша доблесть в тех делах не была преувеличена при переложении на бумагу.

– Присущая мне сдержанность не позволила бы опубликовать подобные мемуары.

– Старый добрый Уотсон!

– Как вы всегда любили говорить, прекрасный пол – это по моей части.

– Ваше врожденное обаяние все делало за вас. Меня неизменно озадачивало то, с какой легкостью вы находили общий язык с женщинами. Я не имею в виду ничего дурного, напротив, считаю это великим даром, которым меня природа обделила, но которым я всегда восхищался, наблюдая его со стороны. Наверняка этот дар не раз причинял вам неприятности, когда сердце заводило вас туда, куда вы, может быть, и не хотели бы идти.

– В том, что вы говорите, есть доля правды. Упоминание Балларата заставило меня вспомнить инцидент, который затем преследовал меня всю жизнь.

– Связанный с женщиной, конечно же?

– Тогда я был очень молод и, если позволите, импульсивен.

– То есть уже тогда вы были человеком дела? Я всегда ощущал в вас склонность к энергичным действиям, но все равно с трудом могу представить вас импульсивным.

– О, уверяю вас, я был импульсивным. Как вы знаете, в Балларате я жил со своим кузеном и бездельничал, поскольку не решил еще, пора ли ехать домой и возобновлять свою медицинскую карьеру или же стоит пожить еще в Австралии, перебравшись в город покрупнее, Мельбурн например, который был ближе остальных. Мой кузен проживал со своей приемной семьей в Маунт-Плезанте – процветающем, оживленном в разгар золотой лихорадки селении, но уже пришедшем в упадок на момент моего появления там осенью тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Дом по большому счету был лачугой, но для человека двадцати трех лет с жаждой приключений в крови то было вполне сносное жилье. Восторг от пребывания в столь экзотическом месте с лихвой перекрывал отсутствие удобств. Соседняя хижина принадлежала людям, которые предпочитали общение внутри своего круга, но настойчивость и терпение привели к тому, что я завязал дружбу с дочерью семейства.

– Настойчивость, терпение… и обаяние, если вы не возражаете против такого уточнения, Уотсон.

– В какой-то степени и это. Ее звали Аделина, и она была славной девушкой, обладавшей наружностью, перед которой не устоит ни один мужчина. У нее были длинные светлые волосы, которые она носила распущенными по плечам, и когда их подхватывало ветром, невозможно было отвести глаз от такой красоты. Прошло уже больше полувека, но, клянусь, не прошло и дня, чтобы я не вспоминал об Аделине. Не я один пытался завоевать ее расположение, были и другие поклонники. Однако Аделина благоволила ко мне и принимала лишь мои приглашения прогуляться. Я был настолько очарован ею, что уже приготовился бросить свою толком не начавшуюся карьеру врача и остаться с ней в Балларате.

– Что же заставило вас отказаться от этих намерений?

– Все случилось внезапно. Однажды вечером мы договорились вместе погулять. Обычно Аделина была весьма пунктуальна, но в тот раз опаздывала. Я начал волноваться сразу, как только миновал назначенный час, но мне пришлось терзаться еще минут тридцать, прежде чем она наконец появилась – в ужасном состоянии, со слезами на глазах, в изорванном платье и глубоко несчастная.

– Вероятно, она стала жертвой ухаживаний одного из других поклонников?

– Да, негодяя по имени Джон Рок. Он пытался силой навязать Аделине свое, так сказать, внимание – безуспешно, следует добавить. Ярость, с которой она сопротивлялась, заставила Рока оставить девушку в покое. Моя кровь кипела, пока Аделина пересказывала мне все это. Я утешил ее, как смог. Когда она немного пришла в себя, то отправилась домой, заготовив историю о нечаянном падении, чтобы объяснить порванное платье.

– А вы, полагаю, пустились на поиски этого Джона Рока.

– Да, Холмс. Я не собирался с ним драться. Я вообще не уверен, о чем тогда думал. Он был на целых три дюйма выше меня и крепче, и вряд ли я смог бы с ним совладать. Однако и оставить все как есть я не мог.

– Неужели в селении не было никаких представителей закона?

– Аделина не хотела, чтобы о нападении Рока стало известно. Она боялась, что это опорочит ее имя. И я, ввиду моей тогдашней невинности, согласился с ней. Джона Рока я нашел неподалеку, у заброшенного карьера, где он допивал бутылку виски. Он догадался, зачем я пришел, и немедленно бросился на меня, словно разъяренный бык. Я увернулся и подобрал с земли увесистый камень. Когда Рок снова пошел на меня, я со всей силы ударил его камнем по голове. Остановить его удалось бы и меньшим усилием, ведь он был пьян и с трудом держался на ногах, но в тот момент я желал его смерти и действовал именно с таким расчетом.

– И вы на самом деле убили его?

– Да, Холмс.

– О, друг мой, вы оказались в нешуточной передряге.

– Вы осуждаете меня?

– Нет, Уотсон, не осуждаю.

– В тот миг умопомрачения я стал себе судьей, присяжными и палачом. Я не мог здраво рассуждать, но, когда красная мгла рассеялась, я понял, чт́о натворил, и должен был действовать быстро. Тело Джона Рока я сбросил в шахту и уничтожил все следы нашего присутствия у карьера. На следующий день состоялась заключительная игра матча между Балларатом и командой Грейса. По окончании ее я отвел доктора Грейса в сторону и все ему открыл, решившись последовать его совету, каким бы тот ни был. В результате я вместе с командой Грейса доехал до побережья, а дальше уже сам добирался домой в Англию.

– А что стало с Аделиной?

– Мне удалось известить ее о том, что произошло и почему я вынужден бежать из Австралии. Я знал, что могу доверить ей свою тайну. Жители Маунт-Плезанта, должно быть, сочли, что Джон Рок покинул их селение. Я же после того, что совершил, никак не мог там оставаться и ухаживать за Аделиной. Как бы ни оценивал я свой поступок и что бы ни думала о нем она, я стал убийцей и моя жизнь навсегда была запятнана событиями той ночи.

– Мой дорогой друг, я понятия не имел!

– Вы первый человек, кому я рассказываю об этом. Мой кузен остался в неведении о происшедшем. Вероятно, он решил, что я затосковал по родине и появление соотечественников подтолкнуло меня к возвращению в Англию. Уже гораздо позднее я сумел собраться с духом и написал родне Рока анонимное письмо, сообщив, где можно найти его останки. Этот эпизод моей биографии навсегда сделался для меня предметом жесточайших угрызений совести.

– Значит, ваша врачебная практика стала чем-то вроде наказания?

– Не совсем. Я и без того готовился к карьере медика, но, должно быть, случившееся заставило меня действовать решительнее и настойчивее. А может, вся моя жизнь стала искуплением. Со временем я постарался задвинуть ту историю в самый дальний уголок памяти, но безуспешно, могу добавить. Каждый раз, когда вы брали на себя роли судьи, присяжных и палача, я вспоминал все снова с необычайной ясностью. Конечно, вы никогда не были палачом в буквальном смысле, в отличие от меня.

– Думаете, не был?

– Я знаю, что не были. Я годами терзался, представляя себе, что мог поступить иначе в ту ночь. Бесплодные, жалкие мысли, потому что изменить совершенное было не в моей власти. Я лишил родителей сына… за что? За бессмысленные, бездумные, вызванные более винными парами, чем злым умыслом приставания к девушке, в которых он все равно не преуспел. Аделина стоила того, чтобы я повел себя разумно, а что сделал я? Поддался дикой, разбойничьей ярости и разрушил все, о чем мы с ней мечтали.

– За вас это сделал Джон Рок, когда напал на Аделину и дал толчок всем дальнейшим событиям.

– Может, начал он, но закончил все я – самым презренным, трусливым образом.

– Вы были молоды и импульсивны, да, но трусливы? Я так не думаю.

– Иначе мое поведение не назовешь, Холмс. Никак иначе. Я не верю, будто мне придется отчитываться за мои поступки перед высшим судией или небесным судом, но вам, мой друг, я обязан был все рассказать.

– Я так понимаю, что ваше анонимное письмо было составлено в таких выражениях, чтобы вас никогда не нашли?

– Да, «знакомый одного знакомого» слышал что-то и рассказал мне. Трус во всем, как видите.

– Вам известно, было ли обнаружено тело Джона Рока?

– Окольными путями до меня дошли сведения, что его извлекли из шахты.

– А что стало с Аделиной?

– Последнее, что я слышал, – она вышла замуж за местного жителя с немецкими корнями, и они поселились в Перте. Что было потом, мне неизвестно. Ну вот, теперь вы видите меня совсем в другом свете, Холмс.

– Нет, вовсе нет, Уотсон. Мое отношение к вам основывается на том времени, что мы вместе, и на нашей дружбе. Вы цельный, надежный и храбрый человек. Я бы не желал иного помощника и друга.

– Благодарю вас, Холмс. Я не уверен, насколько заслуженны эти похвалы, но благодарю вас.

– Они абсолютно заслуженны. Ваши поступки пятидесятипятилетней давности не имеют никакого значения.

– Я совсем без сил.

– Тогда поспите, мой дорогой друг.

– Хорошо. Холмс, если я не смогу…

– Вы сможете, Уотсон, сможете.

Интерлюдия

– Вот вам чашка чаю, сестра Поллетт, и я приберегла для вас печенье, прежде чем Полли все съела.

– Спасибо, старшая сестра.

– Сегодня я отчитала вас за то, что вы сидели на этом стуле, но лучше уж на стуле, чем на кровати.

– С этим стулом что-то не то. Только сяду на него, так жутко становится, аж мурашки по всему телу бегут. Как будто стул не хочет, чтобы я на нем сидела.

– Что за вздор, милочка.

– Тогда сами попробуйте!

– Как странно… До чего же неприятное ощущение! Не дует ли откуда-нибудь сквозняк?

– Нет тут никаких сквозняков, я все проверила.

– Ну ладно, наверняка этому есть простое объяснение. Как дела у доктора?

– Слабеет. Но все еще говорит во сне, хотя вот сейчас затих. Он часто повторяет «Холмс», как будто беседует с ним. Думаете, он знает? Я, конечно, помню, что вы велели пока не рассказывать ему эту новость.

– Может, и знает.

– Спасибо за чай, старшая сестра. Наверное, мне пора идти, до конца дежурства у меня еще есть дела.

– Что вам осталось сделать сегодня?

– Да вроде немного: простерилизовать инструменты, прибрать в шкафу с постельным бельем.

– Если вы хотите побыть еще с доктором Уотсоном, то я уточню у сестры Поллетт, не найдет ли она время, чтобы закончить за вас эту работу… Если нет, то я сама все сделаю.

– Ничего себе! Это правда? Вы не шутите, старшая сестра?

– У меня нет привычки шутить, юная леди! Позовите меня, если понадоблюсь.

– Хорошо. И спасибо!

– Из вас получится чудесная медсестра, Люси. Дайте мне знать, когда… ну, вы знаете.

– Да, старшая сестра.

– Уже утро, Холмс?

– Рассвет не за горами.

– Меня всегда удивляло, почему в юности время идет медленно, а когда мы стареем, все ускоряет и ускоряет свой бег. Конечно, я понимаю, что на самом деле это не так, нам это только кажется.

– До того момента, когда я смог покинуть отчий дом и проложить свой путь в мире, жизнь для меня тянулась бесконечно. В этом смысле да, время шло медленно. А теперь мы на всех парах несемся к середине двадцатого века и всем тем переменам, которые нас ждут. Только подумайте, Уотсон, скольким изобретениям мы с вами уже стали свидетелями.

– Да, мир непрестанно менялся. Дома осветились электричеством, появились автомобили, телефоны, аэропланы. Будет ли еще эра, подобная нашей?

– Ответ на этот вопрос – да. Изобретения, которые вы упомянули, бесконечно усовершенствуются. Автомобили станут быстрее, телефоны распространятся повсеместно, и наш излюбленный способ сообщения – телеграмма – почти выйдет из употребления. Аэропланы будут переносить сотни людей за семь морей быстрее, чем мы можем себе представить. В то же время, разумеется, будет развиваться оружие невероятно разрушительной силы. Мысли человечества обращаются к войне с большей охотой, чем к чему-либо еще.

– Станет ли жизнь лучше?

– Жизнь станет такой, какой каждый ее захочет сделать. Например, мне пришлось бы найти другую профессию.

– Вы уже делились этим соображением, однако, на мой взгляд, детективы будут нужны вне зависимости от хода технического прогресса.

– Но только не те, что придерживаются моего метода. В будущем коммуникационные технологии приведут к тому, что одним нажатием кнопки можно будет получить огромные объемы информации.

– Тогда вы могли бы стать детективом иного склада, причем не менее успешным!

– Я счастлив тем, как прожил жизнь, и не вижу особого смысла раздумывать над тем, кем я или вы стали бы в другую эпоху. Думаю, мы оба принадлежим двухколесным экипажам, лондонским туманам и газовому освещению. Лично мне иного мира не хотелось бы.

– Мне тоже.

– Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, вылететь из этого окна прямо в будущее, то вряд ли восхитились бы увиденным. Дивный новый мир? Я так не думаю.

– Возможно, наши предки испытывали те же чувства по отношению к наступающему девятнадцатому веку. Каждый век, каждая эпоха обладает собственными достоинствами. Недостатки мы можем рассмотреть, только оглядываясь назад. Современники Тюдоров наверняка считали, что живут в просвещенную эру. Мы, глядя с высоты нашего века, не согласимся с ними, отмечая ужасную санитарию, религиозную нетерпимость, бедность, разногласия между церковью и государством. Мы будем скорбно качать головами и указывать на наш век как на истинно просвещенную эру, хотя нам пришлось испытать почти все из перечисленных зол. Я предпочитаю думать о будущем как о чистом холсте, на котором человечество может написать новую, лучшую картину. Каждая эпоха должна учиться на уроках предыдущих времен. Те силы, которые ввергли мир в Великую войну, должны увидеть, каким бедствием она стала для планеты, и непременно учесть это на будущее.

– А на самом деле что мы видели после окончания мирового конфликта? Советскую революцию, вторую греко-турецкую войну, войну Польши с Советами. Теперь над Европой опять сгущаются штормовые облака, и, если я не утерял совсем своей способности делать выводы, скоро нас всех поглотит еще одна великая война.

– Но это было бы чистым безумием, Холмс.

– Вот именно. Это будет чистым безумием, Уотсон.

– Мне даже подумать страшно, какие ужасы может принести новая война. Я с трудом выносил вид исковерканных тел, которые наблюдал в полевых госпиталях Великой войны. Цвет целого поколения был уничтожен. Я хотел бы надеяться, что в будущем конфликты будут улаживаться посредством дипломатии, обсуждением и убеждением, а не пулями.

– Алчные страны всегда будут искать способа подчинить себе более слабых соперников, и приверженность человека к насилию всегда будет приводить любой спор к войне. Даже если политика и жадность не будут разделять, то религия – обязательно.

– В моем представлении развитие средств общения и сообщения должны сблизить нации, разве не так?

– Скорее, они поляризуют нации, а не сблизят. Различия между народами мира, политические, культурные или религиозные, будут ощущаться тем острее, чем теснее станет общение их носителей.

– Итак, чем выше мы поднимаемся, тем с большей вероятностью упадем. Чем больше у нас знаний, тем меньше умения хранить мир и достигать взаимопонимания. Человек – странное и несчастное животное, Холмс.

– И хозяин собственной судьбы, к худу ли, к добру.

– Как вы однажды заметили, жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать человеческое воображение, и это будет верно и в дальнейшем. Но не слишком ли мрачны наши представления о будущем? Я предпочитаю смотреть на грядущие поколения с б́ольшим оптимизмом. Жизнь может оказаться куда приятнее для них, чем мы с вами представляем.

– Возможно. Старый добрый Уотсон, вы единственное, что не меняется в наш переменчивый век. Вы маяк надежды в этом скучном мире.

– И трус. И убийца.

– Уотсон, Уотсон. Что сделано, то сделано, назад не воротишь. Судить вас я не желаю, да и права такого не имею.

– Но в каком-то смысле вы провели значительную часть жизни в обществе человека, которого как будто хорошо знали, а на самом деле не знали до конца.

– Я знал вашу дружбу, вашу преданность и храбрость. Даже если бы мне стало известно о том печальном эпизоде вашего прошлого, это никак бы не повлияло на наши товарищеские отношения.

– Спасибо, Холмс.

– И кроме того, мой друг, мы не так уж отличаемся друг от друга.

– Нет? Я всегда считал, что между нами пролегает пропасть.

– Я не совсем это имел в виду.

– Вы же не хотите сказать, что тоже убили кого-то в ранней юности? Я бы ничему подобному не поверил.

– Тем не менее это правда.

– Я… но… что… кого… почему? Я… вы…

– Вы не хотите отдохнуть минутку, перед тем как я продолжу?

– Мой мозг говорит «нет», однако тело говорит «да».

Интерлюдия

– Как он, Люси?

– О, привет, Полли. Сейчас он такой спокойный. Но так и бормочет без остановки. И глаза у него тускнеют.

– О-хо-хо, бедняга.

– Да.

– Ты готова, Люси?

– Готова? К чему?

– Где твоя голова, девушка? Пора закругляться. То есть, почти пора.

– Ты иди, если хочешь, Полли. Я посижу еще тут, побуду с ним.

– О… ну ладно. И сколько ты собираешься тут сидеть?

– Пока… ты понимаешь.

– Ну-ка, дай я тебя обниму, странная ты девчонка.

– Спасибо, Полли.

– Мы же подруги. И желаю тебе завтра хорошо повеселиться со своим уэльским доктором!

– Да уж, повеселюсь, не сомневайся. А ты дома одна повеселись!

– Зато я знаю кое-что об уэльских мужчинах, Люси. У них…

– Ой, да брось ты, Полли!

– Пока, Люси.

– Пока, Полли.

– Боюсь, сейчас я с трудом отличаю сон от реальности. Я как будто во сне, все мои чувства притупились.

– Знаю, мой друг, я прекрасно знаю, о чем вы говорите.

– Кажется, становится светлее.

– Да, забрезжил рассвет.

– Сколько же сейчас времени? Что оно означает? Знает ли это хоть кто-то? Простите, Холмс, за этот старческий бред. Вы хотите продолжить нашу беседу? Я пойму, если такого желания у вас нет.

– Я продолжу, ибо случай, о котором я буду говорить, определил ход всей моей жизни – более чем что-либо другое, как вы сами поймете. Его последствия были значимы настолько, что я ощущал их постоянно. Вы ранее называли меня судьей, присяжными и палачом в одном лице.

– Да, но не в буквальном смысле слова, разумеется.

– Однако это верно и в буквальном смысле. Это случилось, когда Майкрофт отбыл в Оксфорд продолжать образование, а я остался дома, как некий барьер между отцом и матерью. Для отца я был ничтожеством, не заслуживающим внимания из-за чрезмерной привязанности к матери. В тот период отношения между родителями стали особенно напряженными. Отец находил удовольствие в том, чтобы изводить мать насмешками. Говорил, что она произвела на свет только двух сыновей, из которых называться сыном достоин лишь один.

– Должно быть, и для вас, и для вашей матери это было невыносимо.

– Да, но, к счастью, иногда он надолго отлучался – бог знает для каких дел.

– Разве в то время вы не покидали дом ради школьных занятий?

– Б́ольшую часть времени я отсутствовал, однако это только причиняло мне дополнительные страдания: хоть я на время избавлялся от нападок отца, мать безотлучно находилась дома. Тем не менее нам как-то удавалось сносить его издевательства. Со временем он до того распоясался, что стал приводить в дом женщин, с которыми вступал в связь. Он позволял им распоряжаться всем в нашем доме, пока они там находились или пока он не терял к ним интерес и не начинал искать чего-то нового.

– Возмутительно, Холмс. Почему ваша мать не сбежала, забрав вас с собой?

– Единственным ее прибежищем могла быть семья Верне во Франции, но моя мать держалась того убеждения, что я должен получить образование в лучших английских традициях, не хуже, чем Майкрофт.

– Разве нельзя было достичь тех же целей, не покидая страны, вдали от отца?

– Как бы я хотел, чтобы это было возможно, ах, как бы я хотел. Я… Простите мои эмоции, Уотсон, они берут верх над рассудком. Летом шестьдесят восьмого года я приехал домой на каникулы. Обстановка в доме была ужасная. Отец стал подвержен приступам дикой ярости, которые отягощались пьянством. Мать, прячась от него, все больше времени проводила в своих комнатах и выходила только к столу, тогда как мне оставалось лишь бродить по поместью и развлекать себя ботаническими исследованиями. Однажды в солнечный августовский день отец пригласил меня покататься с ним верхом. Я пришел в недоумение, ибо эта просьба исходила от человека, который до тех пор всеми возможными способами избегал моего общества. Но это была не столько просьба, сколько приказ, а я, будучи еще недостаточно сильным и смелым, не дерзнул ослушаться.

– Какое необычное положение, Холмс.

– Да, но всю его экстраординарность я смог осознать только позднее. Мы скакали по сельской местности до тех пор, пока не пришли в полное изнеможение и не загнали лошадей. Когда мы вернулись в дом, отец велел отвести лошадей в конюшню, хотя при нормальных обстоятельствах никогда не доверял мне эту задачу. Сцена, которую я застал по возвращении в дом, осталась в моей памяти навечно: неподвижное тело матери, лежащее в основании нашей внушительной лестницы. Она была мертва, все ее конечности и шея – сломаны.

– Бог мой, Холмс, какая невообразимая трагедия для вас! Где был ваш отец?

– Он стоял на коленях рядом с телом, видимо поверженный неожиданным горем. Но его лицо, Уотсон, его лицо… На нем были все признаки злорадства и триумфа. В тот момент он внушал мне большее отвращение, чем когда-либо раньше.

– Предположительно она упала, пока вы вдвоем с отцом были на конной прогулке?

– Да, так я подумал тогда. Но мне не давала покоя мысль о необычности отцовской просьбы сопровождать его на прогулке именно в тот день. Он как будто нуждался в том, чтобы кто-то мог подтвердить его местонахождение в случае, если будет задан неприятный вопрос. Но ведь он не мог заранее знать о трагическом происшествии, если только сам его не подстроил.

– Призывались ли на место события представители власти?

– Да. Сразу послали за доктором и за местным констеблем, который жил в нескольких милях от нас. Если мой отец и ожидал неприятных вопросов, то он мог вздохнуть с облегчением: не было задано ни одного. Коронерский суд вынес решение о том, что имел место несчастный случай. Едва выслушав это решение, мой отец куда-то исчез. Должно быть, на свидание с очередной пассией. Труп его жены еще не остыл, а он уже вернулся к своему распутному образу жизни. Домой я возвратился в одиночестве, абсолютно подавленный. Я был убежден, что за смертью матери стоял отец, но каким образом он приблизил ее конец? Этот вопрос не давал покоя моему юному уму. Майкрофт не вернулся домой, когда шло разбирательство, но на похоронах появился, конечно. Я не счел возможным поделиться с ним своими подозрениями.

– Вы не открыли свои страхи представителям власти? Не обращались в местный магистрат, например?

– Я сомневался, что мой детский голос будет услышан. Кроме того, была и еще одна, куда более существенная причина, не позволившая мне сделать это.

– И какая же?

– Местным магистратом и мировым судьей являлся мой отец. Нет, если я хотел узнать правду о смерти матери, то докопаться до нее должен был сам. И я принялся за дело. Начал с тщательнейшего осмотра лестницы. Я на четвереньках прополз по ней снизу доверху, разглядывая каждую ступеньку в поисках того, что могло указать на причину падения матери. Это потребовало долгих и немалых усилий, но сдаваться я был не намерен.

– Вы что-нибудь обнаружили?

– Почти на самом верху я заметил гвоздь, вбитый в левый край подступенка на два дюйма выше ступени, и это был новый гвоздь, судя по блестящей шляпке. В противоположном конце подступенка такого гвоздя не было, но зато виднелось небольшое отверстие.

– Значит, там могло быть что-то натянуто?

– Да, и когда я это понял, прояснились и действия моего отца в тот день. Пока я отводил лошадей в конюшню, он пошел в дом, чтобы узнать, удался ли его жестокий замысел. Он знал, что моя мать спустится в кухню, чтобы собрать себе обед, и был уверен, что найдет ее там, где ожидал.

– Но существовала возможность, что она выживет после падения.

– Уверен, что на этот случай у отца был заготовлен запасной план. Как только он установил, что жена мертва, то поспешил удалить гвозди и шнур – или что там еще он использовал. Должно быть, гвоздь, обнаруженный мною, не поддавался, и отец не сумел выдернуть его, а вместо этого забил по самую шляпку, так как больше ему ничего не оставалось.

– Разве этот гвоздь не являлся уликой, о которой вы могли сообщить органам правосудия?

– Он пригодился мне, но не так, как вы предположили, Уотсон.

– Думаю, я догадываюсь, каким будет продолжение.

– Не сомневаюсь. Это чудовище, мой отец, забрал у меня мою любящую, добрую мать. Я решил тогда, что он поплатится за это. Прошло несколько недель, и как-то мой отец вернулся домой в ужасном настроении, можно сказать, в бешенстве. Он велел мне следить за тем, чтобы ему не пришлось испытывать недостатка в выпивке. Последующие четыре часа я провел, поднося отцу все новые и новые бутылки. Когда ему казалось, что я недостаточно проворен, он подгонял меня побоями.

– Почему вы не удалились в свою комнату, предоставив ему напиваться до бесчувствия в одиночестве?

– Потому, Уотсон, что в моей голове созревал план, и его опьянение могло сыграть мне на руку. Выбрав подходящий момент, я предложил, чтобы отец пошел к себе в спальню с последней бутылкой, и даже помог ему подняться по лестнице и проводил до двери спальни. Прождав бесконечно долгий час, я заглянул к нему снова, чтобы проверить, в каком он состоянии. Он крепко спал, а точнее, находился в алкогольном забытьи. У меня все было готово: молоток, гвозди и бечевка. Я принял решение, и ничто в мире не заставило бы меня передумать. Действовал я как можно тише, но все же не мог не испытывать опасений, как бы удары молотка не вывели отца из бесчувственного состояния. Пять минут ушло у меня на то, чтобы закрепить растяжку в нужном месте. Коричневая бечевка сливалась с коричневым цветом морилки, которым были покрыты деревянные ступени. Удовлетворенный своими усилиями, я отправился спать.

– И все вышло так, как вы задумали?

– О да. Проснулся я около восьми часов утра. Все было тихо и спокойно. По-видимому, мой отец еще не вставал. Я оделся и вышел на улицу, постаравшись не нарушить растяжку, разумеется. Кроме отца, в доме больше не было никого, для кого моя ловушка представляла бы опасность. Садовник начинал работу в девять, однако он не заходил в дом без приглашения хозяев. С уборкой в доме помогала женщина, приходившая из деревни, но в тот день у нее был выходной. Следующие несколько часов я провел словно в полусне, отстранившись от того, что было мной сделано. Это не значит, что я не понимал, какое преступление совершаю и что случится в итоге, но мои мысли в тот день были отданы матери. Когда же я наконец вернулся, то нашел отца распростертым у подножия лестницы, руки и ноги его были согнуты под невозможными углами, он умер.

– Неужели то обстоятельство, что его смерть последовала столь скоро за смертью жены и настигла его таким же манером, не вызвало подозрений?

– Я ни о чем таком не слышал. В коронерском суде я дал показания о том, сколько алкоголя употребил мой отец накануне гибели, и вынесенное решение было единственно возможным при данных обстоятельствах. Майкрофту пришлось снова оторваться от занятий в Оксфорде и приехать домой. На этот раз он не мог не задуматься над смертями отца и матери, однако ничего не сказал. Его обучение было практически завершено, и он остался в родительском доме, чтобы присматривать за моим образованием. Так что, Уотсон, вы также можете заявить, что никогда не знали на самом деле, что за человек делил с вами крышу над головой.

– Я отлично знал этого человека, Холмс. У меня нет ни сожалений, ни жалоб.

– Я разделяю эти чувства, мой друг.

– Уж не солнечные ли лучи я вижу за окном?

– Да, рассветает.

– Что за красота! Поистине божественный свет.

– Поистине, Уотсон.

– Что за жизнь у нас была…

– Да, замечательная жизнь… Уотсон?

– Доктор Уотсон? Вы слышите меня?

– Уотсон?

– Доктор Уотсон?.. Старшая сестра!!!

– Прощайте, мой друг.

1929 год. Маленькая больница где-то в Дорсете. По тускло освещенному коридору попадаем в палату. Ночь закончилась, и солнечные лучи медленно заливают помещение светом. Уже можно различить, что на кровати лежит человек. Трубочки, провода и прочие приспособления, которые ассоциируются у нас с поддержанием угасающей жизни, удалены. Мужчина, ибо это мужчина, вытянулся во весь рост и лежит неподвижно. Неподвижно и молча, как в могиле…

Заключение

Теперь, когда сообщество шерлокинистов с проклятиями отреклось от меня, позвольте мне объясниться…

Прежде всего, что касается выдвинутых мной теорий. В разговоре Холмса и Уотсона нет ничего, что не упоминалось бы ранее. Я только развил одну или две возможности до логического конца.

Тот факт, что Уотсон бывал в Австралии, нельзя отрицать. В конце концов, он сам об этом говорит, упоминая золотые прииски Балларата. Большинство экспертов считают, что он был там в юности, до начала учебы, но я датирую его пребывание там более поздним периодом. Моя идея состоит в том, что после получения степени в Эдинбургском университете и перед поступлением в Лондонский университет для продолжения образования он решил сделать перерыв, который мы сейчас называем академическим отпуском, и попутешествовать.

Замечание Уотсона о том, что «он встречал женщин трех континентов», мною воспринимается не как указание на увлечения ранней юности, а как отсылка к отношениям более зрелого человека, и тогда датировка нахождения Уотсона в Балларате концом 1873 и началом 1874 года вполне соответствует этому замечанию.

Уильям Гилберт Грейс, выдающийся игрок в крикет того времени, привозил свою команду в Балларат, чтобы сыграть матч, который начался в первый день 1874 года. Поскольку класс команд был разным, Балларат выставил на поле двадцать два игрока, тогда как команда гостей состояла из одиннадцати человек. Тем не менее победа досталась команде доктора Грейса, хотя со стороны Балларата хорошо проявил себя игрок по фамилии Уотсон. Я считаю, что это и был кузен, у которого гостил Уотсон с трагическими, как мы видели, последствиями. Возможно, Уотсон был на пути к принятию решения, которое изменило бы ход всей его жизни: остаться в Австралии с Аделиной и, вероятно, продолжить изучение медицины там. Несомненно, в те годы он был импульсивным человеком, и именно эта черта характера довела его до беды.

Конечно же, Уотсон был прав: после того что он совершил в пылу гнева, для него не было никакой возможности возвратиться к нормальной жизни в Австралии, как не мог он и связать свою судьбу с Аделиной. Побег был единственным выходом. К счастью, рядом оказался доктор Грейс, который смог дать совет и также помочь быстро уехать. Может, более взрослый Уотсон не побоялся бы ответственности и отдал бы себя в руки местных властей, но он был молод и, потрясенный содеянным, решил, что бегство является наилучшим выходом в сложившихся обстоятельствах. Эту трагедию он никогда не смог забыть, и для Уотсона, которого мы знаем, так типичен тот жест, сделанный им позднее в адрес семьи погибшего от его рук человека.

Хотя в канонических произведениях оба героя на словах выражали приверженность в той или иной форме веры, я уверен, что ни один из них не был верующим человеком в более или менее полном смысле слова. Разумеется, они росли в среде, пропитанной религией, она присутствовала в их каждодневной жизни – и дома, и в школе, – где была не столько убеждением, сколько образом жизни. Призрак церкви ходил по коридорам и обитал в стенах зданий, в которых проходила жизнь мальчиков Холмса и Уотсона. Их родители наверняка были богобоязненными людьми, если не истово верующими, хотя среди дворян встречалось немало тех, кто, подобно отцу Холмса, лишне внешне соблюдал религиозные установления.

Противостояние внутри семьи Холмса неизбежно наложило на него неизгладимый отпечаток. Его антипатию к женщинам и неспособность любить часто приписывали тому, что его бросила мать, вследствие чего он избегал всяких контактов с женским полом, за исключением тех, что возникали в ходе расследований. Я попробовал взглянуть на это с иной точки зрения, как на вариант классического мифа об Эдипе. Нет, ничего сексуального в отношении Холмса к матери не было, но те узы, что существовали между ними, то «искусство в крови» стало для него эмоциональной связью, которую Холмс никогда бы не разрушил, даже если бы его мать не погибла от рук своего мужа. Но так случилось, и одно это событие определило всю жизнь и карьеру Холмса и привело к самому ужасному его поступку… К отцеубийству.

Для юного Холмса это был единственный выход, оставшийся после открытия, что жизнь его нежно любимой матери грубо и безжалостно оборвана его родным отцом, тем самым человеком, который у алтаря клялся любить и беречь свою жену. Для Холмса вопрос о милосердии не стоял, он уже тогда был таким же целеустремленным, каким мы видим его на всем протяжении личной и профессиональной жизни. Он рассматривал ситуацию только в терминах «жизнь за жизнь» и быстро, хладнокровно и эффективно осуществил свой план.

Майкрофт мог что-то заподозрить, но, скорее всего, просто не поверил, что четырнадцатилетний брат способен на подобное. А может, подозрения относительно смерти матери навели его на мысль, что младший брат отомстил ее убийце, и тогда, несмотря на былую близость с отцом, он пришел к заключению, что все к лучшему. Мы никогда этого не узнаем. Отношения между братьями определенно были прохладными на протяжении всей их жизни, а редкие визиты друг к другу обычно диктовались деловой необходимостью.

Шерлоку Холмсу и доктору Джону Х. Уотсону пришлось нести бремя совершенных ими убийств до самой смерти, то и дело получая о них напоминания. В конце концов они открыли друг другу эти секреты – когда никто из живущих не мог осудить их или их поступки.

Только не забывайте, что все это вымысел…

Сноски

1

В 1877 году итальянский астроном Дж. Скьяпарелли обнаружил на Марсе некие линии, названные им каналами. Кое-кто тут же поспешил признать их искусственными сооружениями, доказательством существования жизни на Красной планете. И эта тема долго будоражила умы ученых и фантастов. – Здесь и далее прим. ред.

2

День всех усопших верных – день поминовения в Римско-католической церкви, традиционно отмечаемый 2 ноября (вслед за Днем всех святых), когда поминают прежде всего умерших родных и близких.

3

Лондонский «Клуб призраков», основанный в 1862 году, объединял людей, интересующихся паранормальными явлениями. В нем состоял и Артур Конан Дойл.

4

Катарина Шратт (1853–1940) – австрийская актриса, фаворитка императора Австрии Франца Иосифа.

5

Этим гарпуном был убит капитан «Морского единорога» Питер Кэри. См. рассказ Конан Дойла «Черный Питер».

6

По-видимому, речь идет о духе воздуха, который служит волшебнику Просперо в шекспировской «Буре».

7

Точность – вежливость королей (фр.).

8

Принц цитирует сонет английского поэта Перси Биши Шелли (1792–1822) «Озимандия». Здесь приводится перевод К. Бальмонта.

9

В действительности эта книга (памятник старославянского языка X – начала XI века), обнаруженная в 1843 году в Зографском монастыре, в 1860 году была подарена Александру II, который передал ее Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге, где она хранится поныне.

10

Золотой Трон – символ божественной власти верховных вождей африканского племени ашанти, по преданию спущенный с неба и вмещающий в себя дух народа. Скунский камень – массивный блок из песчаника, на котором веками короновались шотландские и английские короли. Хранился в аббатстве Скуна, пока в 1296 году король Эдуард Длинноногий не перевез его в Вестминстерское аббатство. Возвращен в Шотландию в 1996 году с условием, что англичане будут заимствовать его для коронаций.

11

Я умер (лат.). Аллюзия на Послание к римлянам (7: 10).

12

Энтони Хоуп (1863–1933) – английский писатель, придумавший Руританию, которая стала воплощением типичной центральноевропейской монархии. Именно там происходит действие осторосюжетных романов «Узник Зенды» (1894) и «Руперт из Хенцау» (1898).

13

Неприкаянные души, приведения (фр.).

14

Речь идет о теракте народовольцев 1881 года, стоившем жизни Александру II, и убийстве в 1894 году французского президента Сади Карно, смертельно раненного анархистом Санте Казерио.

15

Политика равновесия (фр.).

16

Светским человеком (фр.).

17

По преданию, царь вонзил свой жезл в ногу стремянного Василия Шибанова, доставившего ему «досадительное» известие от князя Курбского, который бежал в Литву в 1564 году.

18

Эта принадлежность мужского туалета, названная в честь супруга королевы Виктории, имела Т-образную булавку, которую вставляли в петлю жилета, и две отходящие от нее цепочки. К одной из цепочек крепились часы. Концы цепочек заправлялись в левый и правый жилетные карманы. Иногда между ними висела третья, короткая, цепочка с брелоком, символом студенческого братства или масонской ложи.

19

Зеленую фею (фр.). Разговорное название абсента.

20

Почетных иностранных гостей (фр.).

21

Французский город Лурд стал местом религиозного паломничества после того, как католическая церковь признала, что здесь четырнадцатилетней Бернадетте Субиру (позднее канонизированной под именем святой Бернадетты) в 1858 году являлась Божья Матерь.

22

Издержки профессии (фр.).

23

Фердинанд ссылается на широко известные слова: «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы».

24

Яйца по-турецки, филе морского языка по-гречески, фазан под белым вином по-болгарски, сласти из Сербии, крем кардинальский по-черногорски (фр.).

25

Праздничный салют (фр.).

26

Имя шотландского писателя Джеймса Босуэлла (1740–1795), прославившегося жизнеописанием лексикографа Сэмюэля Джонсона (1709–1784), стало нарицательным для преданного своей работе биографа.

27

Христо Ботев (1848–1876) – болгарский поэт, революционер и национальный герой. Был убит во время восстания против турок.

28

Ловкий ход, трюк (фр.).

29

Фехтование на тростях (фр.).

30

Долли Варден – персонаж романа Ч. Диккенса «Барнаби Радж». В 1870–1880 годы в Англии были в большой моде муслиновые платья а-ля Долли Варден с крупным ярким узором и украшенные цветами шляпы с загнутыми полями.

31

Артур Конолли (1807–1842) – британский разведчик, один из активнейших участников «Большой игры», соперничества между Британской и Российской империями за доминирование в Центральной Азии. Казнен эмиром Бухары.

32

[Эдвард] Бёрн-Джонс (1833–1898) – близкий к прерафаэлитам английский живописец и иллюстратор, вдохновлявшийся сюжетами преданий, особенно легенд о короле Артуре.

33

Здесь и далее цитируется перевод К. Бальмонта.

34

Здесь и далее цитируется перевод Н. Демуровой.

35

См. рассказ Конан Дойла «Шесть Наполеонов».

36

Веста Тилли – сценический псевдоним британской актрисы Матильды Эллис Паулс (1864–1952), часто исполнявшей мужские роли в комедиях и водевильных номерах.

37

Парафраз на высказывание Исаака Ньютона, содержащееся в письме к Роберту Гуку от 1676 года: «Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов».

38

Берти из Бёрлингтонского пассажа – одна из комических масок Весты Тилли, хлыщеватый прожигатель жизни из богатого Вест-Энда. В Бёрлингтонском пассаже торговали предметами роскоши.

39

Хомбург – мужская шляпа из фетра с высоко загнутыми полями и лентой по тулье. В 1882 году наследник британского престола, будущий король Эдуард VII, увидел такую шляпу в Бад-Хомбурге (где они производились) у своего племянника, кайзера Вильгельма II, и заказал такую же. Хомбург быстро вытеснил цилиндры и котелки.

40

Русины – восточнославянская народность, проживающая в Закарпатье, Словакии, Сербской Воеводине, Польше и Румынии. Игольчатое ружье – ружье с нарезами в канале ствола, заряжавшееся с казенной части бумажным патроном. При спуске курка игла затвора прокалывала дно патрона и воспламеняла ударный состав капсюля.

41

Кому выгодно? (лат.) Один из ключевых принципов римского права.

42

«Потерянный рай» – эпическая поэма английского мыслителя, политического деятеля и поэта Джона Мильтона (1608–1674), впервые увидевшая свет в 1667 году.

43

Форд Герман Хюффер (1873–1939) – английский писатель, поэт, литературный критик и редактор журналов, после Первой мировой войны изменивший имя на Форд Мэдокс Форд.

44

Гелиограф – здесь: оптический телеграф, позволяющий передавать информацию на расстояние посредством световых вспышек. Широко использовался армиями многих стран в XIX и начале XX века.

45

См. повесть Конан Дойла «Этюд в багровых тонах».

46

Глас народа – глас божий (лат.).

Content

Тим Саймондс
Шерлок Холмс и болгарский кодекс (сборник)

Предисловие

Тим Саймондс Шерлок Холмс и болгарский кодекс

От автора

Глава первая, в которой мы ужинаем у Симпсона

Глава вторая, в которой мы знакомимся с королевской особой

Глава третья, в которой мы поступаем на службу ее величества

Глава четвертая, в которой мы отправляемся в Болгарию

Глава пятая, в которой продолжается наше путешествие на «Восточном экспрессе»

Глава шестая, в которой нам назначают встречу у Железных Ворот

Глава седьмая, в которой мы прибываем во дворец

Глава восьмая, в которой мы посещаем пещерные церкви

Глава девятая, в которой нас ожидает Каменная Свадьба

Глава десятая, в которой евангелие обретается вновь

Глава одиннадцатая, в которой Холмс допрашивает принца

Глава двенадцатая, в которой допросу подвергаюсь я

Глава тринадцатая, в которой речь пойдет о конкурсе Шерлоков Холмсов

Глава четырнадцатая, в которой повествуется о странном исчезновении капитана Бэррингтона

Глава пятнадцатая, в которой нам сообщают о страшной находке

Глава шестнадцатая, в которой мы осматриваем жертву вампира

Глава семнадцатая, в которой мы созерцаем шокирующее зрелище

Глава восемнадцатая, в которой Холмс следует подсказке Саломеи

Глава девятнадцатая, в которой наступает развязка

Глава двадцатая, в которой находится применение вкладному клинку

Глава двадцать первая, в которой Холмс пускается на уловку

Глава двадцать вторая, в которой мы возвращаемся домой

Эпилог

Дэвид Раффл Холмс и Уотсон: Конец

Вступление

Конец

Заключение

Сноски