Дэвид Маркум

Новые записки Шерлока Холмса (сборник)

David Marcum

The Papers of Sherlock Holmes.

Volume II

Издательство выражает благодарность MX Publishing Limited за содействие в приобретении прав

© David Marcum, 2013

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

На вопрос, как и почему были написаны «Записки Шерлока Холмса», Дэвид Маркум отвечает: «Существует две версии появления этой книги…» И далее приводит обе, на выбор читателю: согласно первой, он скрашивал писательством вынужденный досуг после увольнения с работы; согласно второй – нашел эти записки среди вещей почившей тетушки, находившейся в родстве с доктором Уотсоном.

Казалось бы, странно слышать от автора такой ответ на четко поставленный вопрос (тем более что обе версии вроде как малоправдоподобны, однако изложены очень убедительно). Уж кому как не ему знать, как, почему и зачем была написана его собственная книга. Однако в данном случае ответ – своего рода ключик к пониманию этого очередного шерлокианского пастиша: с одной стороны чрезвычайно простого, с другой – достаточно хитрого.

Другой ключик, полагаю, нужно искать в основной профессии автора. Дэвид Маркум – психолог и бизнес-консультант. Он консультирует крупнейшие мировые корпорации – от списка недолго и голове пойти кругом – на предмет того, как лучше всего использовать индивидуальность, личность, внутренний мир каждого сотрудника. Точнее, какие стороны индивидуальности полезны для работы, а какие, наоборот, вредны. Вряд ли его стали бы приглашать на семинары по всему миру, не будь он виртуозом своего дела. А его книга на тот же предмет под названием «Эгономика» (то есть руководство по обращению с «эго», человеческим «я») пользуется большим успехом у бизнес-психологов и специалистов по подбору кадров.

Решив попробовать свои силы в жанре детектива, Дэвид Маркум подошел к делу именно с этой своей «профессиональной» точки зрения. Мы давно привыкли к прямолинейности, предсказуемости развития детективного сюжета. В нем есть завязка (загадка), действие (процесс продвижения к истине) и развязка (решение). Задача автора – как можно дольше продержать нас в напряжении, предлагая всевозможные, в том числе и ложные, варианты правильного ответа, после чего наконец выдать убедительное и однозначное решение, которое снимало бы все вопросы и связывало воедино все ниточки. Чем четче и виртуознее это проделано, тем выше мы ценим мастера детективного жанра.

Вот только никто не говорил, что всякая книга – в том числе и всякий пастиш на произведения Артура Конан Дойла – должна обязательно быть чистой воды детективом. «Пчелы мистера Холмса» – это почти не детектив, а «Игра в Грессоне» – не детектив вовсе. Да и жизнь редко укладывается в жесткую схему детективного жанра, редко расставляет по местам все до единого элементы головоломки так, чтобы не осталось ни пустых квадратиков, ни лишних фрагментов. Потому что жизнь много сложнее детектива. В ней действуют нелинейные и многогранные человеческие «я», эти самые «эго», которые постоянно выбиваются из заранее заданной схемы. Ответ на сложный вопрос может оказаться до абсурдного простым. Ответ на вопрос: «Зачем?» – может звучать как: «Да вот просто так оно получилось»; ответ на вопрос: «А причем здесь это?» – как: «Да в общем-то не при чем. Это другая, отдельная история». Детективному жанру подобные приемчики противопоказаны.

Дэвид Маркум, будучи прежде всего психологом, а не профессиональным сочинителем детективов, заявляет не без вызова: а мне все равно, что там у вас положено. Я пишу, исходя из того, что не каждый человеческий поступок чем-то обоснован и строго запрограммирован. Я пишу, исходя из того, как оно происходит в жизни. Детективная завязка выглядит абсурдной, а решение произвольным? Ну и что. В реальности ведь оно обычно именно так и бывает.

Например, «Дело о втором шансе» – это вообще, строго говоря, не детективный рассказ. Это скорее психологическая новелла или притча, не содержащая в себе никакой логической цепочки, традиционной для жанрового канона. Впрочем, именно этим рассказ сильно напоминает «Квартирантку под вуалью» из Канона конан-дойловского. Там тоже нет ни расследования, ни приключений. А есть человеческая судьба, которую не изменишь и не перепишешь, которую даже самый проницательный сыщик не в состоянии привести к торжеству правосудия, потому что жизнь устроена нелогично.

Если пойти дальше, «Дело о пропаже недостающего звена» – это скорее рассказ о недоразумении, чем о серьезном расследовании. Сюжет петляет так стремительно, что только успевай следить, однако никакой серьезной загадки в нем, собственно, нет. Как нет и развязки в традиционном детективном смысле. Но оказывается, что это, в общем, не так уж и важно.

Правда, у меня нет уверенности, что Артур Конан Дойл одобрил бы такую интригу. Он не любил незавязанных ниточек, торчащих в разные стороны. Он вряд ли оценил бы название «Дело о самой непривлекательной женщине». Его сын Адриан вспоминает, что только один раз в жизни получил от отца оплеуху – крепкую, со всего маху. Когда в разговоре, между делом, сказал про какую-то женщину, что она «непривлекательна». Воспитательное действо отец сопроводил пояснением: «Запомни, непривлекательных женщин не бывает».

Однако, полагаю, Конан Дойл оценил бы, как всегда, красоту игры. Он умел получать удовольствие от чужой работы, которая, пусть и отличается от его собственной, но при этом сделана на совесть.

В общем, когда будете читать эту книгу, не подходите к ней с мерками традиционного детектива. И тогда вам станет ясно, что Дэвид Маркум прекрасно справился с задачей, которую сам перед собой и поставил.

Александра Глебовская

Посвящается Ребекке и Дэну, которые терпели все это, а еще маме, папе и сестре, которые изначально и вдохновили меня на написание книги

Как появилась эта книга

Существуют две версии возникновения этой книги. Согласно первой, события развивались по следующей цепочке: когда мне было около тридцати, я решил получить второе образование – на этот раз в области жилищно-гражданского строительства. Курс очно-заочного обучения завершился тем, что я поступил на службу по специальности, но в результате кризиса 2008 года меня сократили. У меня появилась масса свободного времени, и в какой-то момент я задумался: «А чем же занимался Конан Дойл в ожидании заказов? Ну конечно, писал рассказы о Шерлоке Холмсе!» Коллекционирование, чтение и изучение многочисленных историй о Холмсе и Уотсоне в любых мыслимых формах (а именно: романов, коротких рассказов, радио– и телевизионных передач, комиксов, сценариев и даже фанфиков) привело меня к воплощению в жизнь собственной мечты – мечты о том, чтобы хоть немного приобщиться к запискам доктора Уотсона. Оставалось только сесть за компьютер и дать волю тексту, который так и просился наружу. Такова, собственно, одна из версий происходившего.

Другая версия заключается в том, что… я обнаружил одну из записных книжек Уотсона.

А произошло это так: как-то раз, в ту пору, когда меня сократили с работы, мы с отцом отправились убираться у тетушки в доме. Тетушка страдала от болезни Альцгеймера и уже несколько лет пребывала в лечебнице. В доме был сущий бедлам, и мы изредка наведывались туда, чтобы наконец навести порядок.

И вот мы собрали последние вещи, которые намеревались оставить. Дом был уже практически пуст. Надо сказать, тетушка всегда интересовалась генеалогией и нашим семейным древом. Ей даже удалось собрать довольно большое количество информации на эту тему, правда совершенно бессистемной. Б́ольшая часть документов оказалась в итоге у моей сестры, которую тоже интересовала эта тема. Закончив прибираться, я заметил кипу старых бумаг, фотографий и записных книжек, которая почему-то не попалась нам на глаза в ходе предыдущих поездок. Я собрал их в охапку, уложил в коробку, и мы уехали.

Пару недель спустя, перебирая вещи, я решил проверить, могут ли эти бумаги понадобиться моей сестре. Среди них была старая школьная толстая тетрадь, исписанная уже выцветшим и довольно неразборчивым почерком. Поскольку раньше тетушка преподавала в школе, я предположил, что передо мной какое-то старое домашнее задание одного из ее учеников, и быстро пролистал страницы, намереваясь затем выкинуть тетрадь.

От участи оказаться на помойке рукопись избавило мое подсознание. Годы, которые я потратил на поиски рассказов о Шерлоке Холмсе, научили меня не просто смотреть, а делать наблюдения. И вот на быстро мелькающих страницах я вдруг заметил слова, которые вряд ли могли бы появиться в школьном сочинении: «Дело о…» Я погрузился в чтение, и тут внутри у меня все похолодело. Я довольно долго играл в эту игру, но теперь держал в руках именно то, чего мне недоставало: настоящие дела Шерлока Холмса, записанные самим Уотсоном.

Безусловно, тут же у меня возник вопрос: как эта записная книжка очутилась среди бумаг тетушки Вилмы? Ответ, который я обнаружил, углубившись в чтение, поразил меня еще больше.

Дело в том, что мою прабабушку со стороны отца звали Ребекка Уотсон Маркум и была она дочерью Джеймса Уотсона. Еще когда мне было двадцать, я не переставал удивляться тому, что имею родственные связи с Уотсоном. Позже, когда мне стукнуло тридцать, меня буквально привела в изумление радиопередача, посвященная Шерлоку Холмсу, в одном из выпусков которой читали по ролям «Дело о превосходном сливочном масле» (из программы «Новые приключения Шерлока Холмса» от 18 апреля 1948 года). В этом выпуске Холмс рассказывал Уотсону о том, что является дальним родственником Рэтбоунов. А ведь Рэтбоун – девичья фамилия моей матери. Когда я впервые услышал «Дело о превосходном сливочном масле», то подумал, что заявление Холмса есть не что иное, как дань уважения Бэзилу Рэтбоуну, актеру, довольно долго игравшему Холмса как на радио, так и в кино. Но я и не подозревал…

Более тщательный анализ записной книжки, найденной у тетушки дома, показал, что в ней содержится описание дел, раскрытых Холмсом на разных этапах его карьеры. Одно из них, по всей видимости, проливает некоторый свет на происхождение великого сыщика. Два других описывают поездку Холмса и Уотсона в Восточный Теннесси, где уже много десятилетий подряд проживает моя семья. Именно в этой поездке они и повстречали мою прабабушку Ребекку Уотсон Маркум, ее сына (моего дедушку) Вилли Маркума и его дочурку (мою тетушку) Вилму. Так было положено начало событиям, благодаря которым мы и обнаружили записную книжку Уотсона в вещах тетушки. Первый рассказ, правда, не отличается таинственностью, присущей детективам, однако именно в ходе этой встречи Холмсу удалось выполнить один старый завет.

В этой поездке Холмс и Уотсон познакомились также с моим вторым дедом Рэем Рэтбоуном и очутились в самой гуще событий, которые, если бы не они, так и могли пройти незамеченными. (Если вам кажется маловероятным тот факт, что Холмс и Уотсон бывали в Восточном Теннесси да и вообще ступали по той земле, на которой я ныне живу, задумайтесь об их путешествиях в те места, где проживали другие редакторы записей Уотсона. Взять хотя бы поездку в Канаду, описанную канадскими писателями Рональдом Вейманом и Стивеном Гаспаром, а также многочисленные путешествия в Миннесоту, повествование о которых редактировал Ларри Миллетт. Несомненно, многие британские редакторы записей славного доктора в свое время также обнаружили, что Уотсон с Холмсом бывали у них на родине. Да я и сам таков же: если мне до сих пор не довелось побывать в Англии, довольно утешительно считать, что мои любимые герои когда-то путешествовали по знакомым мне местам.)

Итак, заглянув в мой родной город, Холмс и Уотсон посетили несколько местечек, которые я имею счастье созерцать и поныне, в том числе обследовали те из них, где я учился (в период получения как первого высшего образования, так и второго). Удивительно, но они даже побывали в одном из мест моего прежнего жительства и провели какое-то время на той самой ферме, на территории которой позднее был построен мой нынешний дом.

В записной книжке, вызволенной из дома тетушки, ближе к концу было два письма на имя моего деда Вилли Маркума. Автором одного из них был Уотсон, другого – сам Холмс. Уотсон в своем письме сообщает, что собирается превратить свои записи в полноценные рассказы, а также послать своему дальнему родственнику Вилли описание дела, в котором тот принял непосредственное участие. Холмс же описывает трагические события, которые привели к тому, что моему деду была направлена записная книжка целиком. Оба письма включены в эту книгу в качестве постскриптума.

По всей видимости, записная книжка и письма действительно были отправлены моему деду, а по его смерти сохранены моей тетушкой Вилмой, которая, наверное, даже и не поняла, что к чему. Жаль я не могу спросить у нее, помнит ли она о встрече с героями моих рассказов. К сожалению, Вилли Маркум умер в 1968 году, а дедушка Рэй Рэтбоун – в 1976-м, год спустя после того, как я принялся за учебу и коллекционирование всего, что могло быть связано с великим сыщиком. Увы, они никогда не расскажут мне о том, какое именно отношение имели к делам, описанным Уотсоном в его записной книжке. Надеюсь, они не стали бы возражать против публикации этих заметок.

Я бы хотел посвятить эту часть сборника своей жене Ребекке, которая всегда терпеливо относилась к моему увлечению миром Холмса и Уотсона, своеобразному беспрестанному возвращению в детство, а также своему сыну Дэну, самому крутому парню на свете, всегда имеющему про запас отличную историю. Благодарю вас обоих за все, что вы сделали для меня!

Дэвид Маркум

4 мая 2013 года

Холмс и Уотсон в Теннесси

Дело о просьбе брата

Я уже где-то упоминал, как в мае и июне 1921 года мы с Шерлоком Холмсом путешествовали по США: из Нью-Йорка – в Джонсон-Сити, Теннесси, и дальше – за Голубой хребет к Линвиллу, что в Северной Каролине. Именно там мы с Холмсом очутились в самой гуще событий, имевших непосредственное отношение к его давней вражде с семейством Мориарти[1].

К 4 июня нам так и не удалось ничего разрешить, и в течение ближайших недель оставалось просто ждать, как будут разворачиваться события. Часть этого времени мы с Холмсом потратили на изучение живописных окрестностей Линвилла: располагающейся неподалеку Грандфазер-Маунтин, а также живописных городков Блоуинг-Рок и Бун. Несколькими месяцами ранее скончалась моя третья жена, и я совершенно не торопился возвращаться в Англию. Впрочем, я знал, что и у Холмса нет такой потребности.

В какой-то момент я поведал другу подробности своего путешествия в Америку, которое совершил вместе с женой в прошлом декабре. В ту пору я занимался исследованием собственного семейного древа и уже умудрился отыскать ветвь, представители которой эмигрировали в США много лет назад, совершив путешествие из Вирджинии в глушь северной части Теннесси. Хотя я пытался быть ненавязчивым на тот случай, если Холмсу мои планы придутся не по душе, он тут же их разгадал.

– У меня нет никаких возражений против того, чтобы перебраться через горы и некоторое время погостить в Теннесси, – сообщил он. – Если честно, я и сам в ближайшее время собирался предложить вам нечто подобное, поскольку меня ждут кое-какие дела, которые я довольно долго откладывал.

Далее Холмс уточнил, где живут мои родственники.

– Полагаю, термин «родственники» вряд ли уместен в данном случае, – ответил я. – Представители этой ветви рода Уотсонов покинули Шотландию так давно, что для установления степени родства между нами придется прочесать информацию по множеству поколений. Так или иначе, ветвь, о которой идет речь, по всей видимости, осела в небольшом городке на границе северной части Теннесси под названием Онейда. Ни с кем из них я пока еще не связался, и у меня на примете есть лишь одна персона, с которой я мог бы вступить в контакт. Хотя, вполне возможно, она уже вышла замуж и сменила фамилию.

Эту беседу мы с Холмсом вели на крыльце гостиницы «Грин-парк» в Блоуинг-Роке. На протяжении последних дней, покуда мы обследовали сельскую местность, «Грин-прак» служил нашим опорным пунктом. Я покачивался в кресле. Холмс склонился к своему атласу США, лежавшему у него на коленях. Он скользил пальцем по странице, прокладывая маршрут, и что-то тихонько бормотал. Наконец он выпрямился и заявил:

– Все намного лучше, чем я ожидал, Уотсон. Мой собственный интерес лежит не так уж далеко от Онейды. Путешествие на поезде может оказаться не из приятных, но если вы готовы, можем выехать завтра же.

– Куда же вы направляетесь, Холмс? – спросил я. – И какие прошлые дела у вас могли быть в глуши Теннесси?

– Уотсон, полагаю, вы даже и не слышали об этом местечке. Это необычная деревенька под названием Регби. Она расположена в нескольких милях к юго-востоку от Онейды. Боюсь, нам предстоит долгая поездка в экипаже. А что касается моих дел… то мне необходимо выполнить давнее обещание, которое я дал на тот случай, если когда-нибудь снова окажусь в тех краях.

– Снова? – уточнил я. – Вы что же, бывали здесь и раньше?

– Да, Уотсон, много лет назад. Но об этом я расскажу вам, когда мы уже будем ближе к Регби и я смогу освежить свою память. Должен признаться, что за давностью событий подробности видятся мне довольно смутно.

Сидя на крыльце, я размышлял о неизвестной мне поездке Холмса на юго-восток Америки. Мы были знакомы уже больше сорока лет, и, хотя нам обоим было уже под семьдесят, знаменитый сыщик не переставал удивлять меня. Мы были близки словно братья, и все же в его прошлом оставалось множество загадок. Холмс вообще отличался скрытностью – ему нравилось утаивать какие-нибудь факты, а позднее раскрывать их с почти театральным эффектом. Впрочем, сам характер его работы требовал подобного подхода. Мне лишь оставалось с благодарностью принимать счастливую возможность узнать после долгих лет кое-какие сведения о том, что произошло в период путешествий Холмса по Америке.

На следующее утро (запись в моем дневнике говорит о том, что это было 7 июня 1921 года), чтобы успеть на поезд, мы с Холмсом выехали довольно рано. Наш состав следовал через горы, и я наслаждался пейзажем – в сущности, я никогда ранее не видел ничего подобного. Мне приходилось бывать и на индийских высокогорьях, и в Афганистане, и в Швейцарских Альпах. Многие места на всех шести континентах вызывали у меня изумление, однако ничто не могло сравниться с девственной природой, которая открывалась теперь нашим глазам. В первобытном лесу по склонам гор то там, то здесь струились узкие быстрые ручейки и речушки. Иногда нашему взору представали маленькие участки земли, на которых располагались крохотные селения, хижины, а то и одиночная ферма, но по сравнению с тысячами квадратных миль девственных лесов это были сущие пустяки.

Порой создавалось такое впечатление, будто поезд устало сражается с крутыми горными обрывами. Я задумался, разумно ли строить железную дорогу в таком опасном месте, но потом понял, что другой маршрут мог оказаться куда хуже. Иными словами, я постарался уверовать в безопасность железнодорожных путей и надеяться на лучшее.

Несмотря на то что вокруг нас был лишь темный высокий лес, пейзаж почему-то не докучал. Причем деревья стояли настолько плотно, что видны были лишь те, что располагались ближе к путям. Частенько мы замечали оленей, поглощающих в тени листву. Еще утром их было довольно много, но к середине дня мы стали видеть их реже. В течение дня попадались и черные медведи. Казалось, ни олени, ни медведи совершенно не опасаются поезда. Они лишь на время оставляли свои дела и просто пристально смотрели на нас, покуда мы глядели на них.

Позднее я прочел, что Аппалачи – одна из старейших горных систем в мире, и вершины пиков имеют округлую форму, потому что в течение многих тысячелетий – значительно дольше, нежели молодые Альпы или Скалистые горы, – они подвергались воздействию атмосферных явлений. В горах, через которые мы перебирались, еще сохранились остатки первобытного леса, когда-то покрывавшего б́ольшую часть североамериканского континента. И конечно, здешние места были не так уж пустынны и глухи, какими показались мне в тот день. Поселенцы тут и там организовали общины, связав их между собой дорогами, и привнесли в горы цивилизацию. Впрочем, в тот день я предпочел считать, будто на протяжении сотен миль в округе нет ни одного человека (кроме тех, кто едет в поезде, конечно). Горы будто заявляли, что были здесь задолго до нас и еще останутся, когда мы покинем эти места.

Спускаясь по склонам Теннесси, мы заметили, что пейзаж значительно изменился. На глаза стало попадаться больше ферм и городков, и иллюзия одиночества, в которой я пребывал, пока мы проезжали через лес, растаяла сама собой. К середине дня мы прибыли в Джонсон-Сити, откуда несколькими днями ранее выехали в сторону Линвилла.

Пока я стоял на многолюдной платформе, оглядывая близлежащие холмы и вдыхая свежий воздух, Холмс нашел билеты на поезд, направляющийся на юг, в Ноксвилл. Я краем уха уловил несколько обрывков разговоров, наслаждаясь местными диалектами. Подобное удовольствие доставляли мне когда-то и путешествия по Британским островам.

Холмс подал мне знак рукой. Я подошел к нему, и он устремился к краю платформы.

– Мы как раз успеем на поезд в направлении Ноксвилла, – сообщил он. – А я опасался, что из-за того, что мы движемся по горам так медленно, мы опоздаем на него и придется провести здесь всю ночь.

В вагонах нашего поезда, как и у всех составов, которые мне приходилось видеть в этой части США, не было раздельных купе, так что мы выбрали места там, где было посвободнее. Спустя несколько минут маневров в перегруженном депо мы вышли на открытый ландшафт и, набирая скорость, устремились на юг.

Я изумлялся окрестностям. Холмс, казалось, был погружен в свои мысли. Наконец он устроился поудобнее и задремал. Я же не мог отвести взгляда от пейзажа за окном. Мы проезжали сквозь широкую долину, с востока и запада от которой виднелись далекие горы. Хотя мы следовали через лесистую местность, дубравы здесь были уже не такие густые и древние, как те, через которые мы ехали еще с утра.

Многие участки, по всей видимости, были отведены под сельское хозяйство. Куда ни бросишь взор, посреди широких полей ютились многочисленные одинокие домишки, отстоявшие друг от друга на несколько миль.

Я вдруг вспомнил, как Холмс однажды отозвался о таких деревенских домах и о том, в какой ужас они его приводили.

– Вот вы смотрите на эти разбросанные тут и там постройки и восхищаетесь их красотой, – сказал он мне тогда. – А я думаю лишь о том, насколько они изолированы, и о том, что преступления, совершаемые в такой местности, часто остаются безнаказанными.

Я спросил, почему именно это приходит ему на ум, а он ответил:

– Я всегда ощущаю ужас, когда смотрю на них. Я убежден, Уотсон, – и в этом я основываюсь на собственном опыте, – что даже на самых скверных переулках Лондона пороки не процветают в таком количестве, как в чарующей и приветливой сельской местности.

– Теперь вы и меня приводите в ужас! – воскликнул я.

Холмс пояснил, что в городах люди живут столь близко друг от друга, что ни одно постыдное деяние не остается незамеченным или ненаказанным. А вот в деревнях зачастую в округе попросту нет соседей, которые могли бы узнать о совершенном преступлении.

– Задумайтесь только о бесчеловечной жестокости, – добавил прославленный детектив, – о сокрытом беззаконии. И так год за годом, и никто ни о чем не подозревает.

Теперь, любуясь одинокими домиками в лучах заходящего солнца, я был рад, что Холмс спит. Конечно, я понимал, что в чем-то он может оказаться прав, но предпочитал глядеть вокруг с оптимизмом и видеть красоту, а не тайные пороки.

Мы прибыли в Ноксвилл поздно вечером. На выходе с вычурной станции мы уловили запах ферм и скотобоен, перемежавшийся с другим запахом, в котором впоследствии я узнал аромат обжариваемого кофе. На горизонте виднелось зарево, словно от пожара, но я понимал, что это попросту электрическое освещение от домов, расположенных вдоль главной улицы города. Мы взяли извозчика и, проехав несколько кварталов, очутились у небольшой гостиницы, расположенной у отвесного берега реки Теннесси.

Зарегистрировавшись в отеле и умывшись, мы вышли на улицу и спустя час зашли в ресторан. Поужинав в тишине, мы отправились к западу и в конце концов оказались на обширной территории Университета Теннесси. По сравнению со старыми зданиями Оксфорда и Кембриджа он казался выскочкой. Мы посетили несколько корпусов, включая Истбрук-холл, которые были открыты для поздних занятий. Где-то через час мы вернулись в отель, решив завтра выйти с утра пораньше.

На следующий день мы с Холмсом приехали на железнодорожную станцию заранее, чтобы уточнить непростой маршрут, которым лучше всего добраться до Онейды. Ознакомившись с деталями путешествия, я задумался, не лучше ли было вернуться в Англию через Нью-Йорк. Вполне вероятно, что пара деньков в самом успешном городе Америки принесли бы мне больше удовольствия, нежели поездка на запад в отдаленные бедствующие уголки страны. Впрочем, я тут же вспомнил, что и у Холмса здесь есть дела. Наверняка он сам предложил бы отправиться сюда, не опереди я его.

Поезд, в котором вперемежку шли грузовые и пассажирские вагоны, отправился довольно быстро. Мне не приходило в голову, что Ноксвилл – довольно процветающий город, хотя я знал, что это, вероятно, самый крупный населенный пункт в этой части света. Вспоминая дела минувших дней, я понимаю, что его жители выглядели куда зажиточнее тех, с кем нам приходилось время от времени делить экипаж. Хотя некоторые, как мы с Холмсом, были одеты в костюмы, на большинстве была рабочая одежда – поношенная, но чистая. Женщины, которых вокруг было не так много, носили платья из однотонной, без рисунка, ткани и шляпы.

Размышляя о наших спутниках, я задумался о том, что же мне известно о местах, в которые мы едем. В предыдущем году я узнал лишь то, что территория, протянувшаяся вдоль границы Теннесси и Кентукки до середины штата, до сих пор считается дикой. Там царила суровая природа, привлекающая внимание, однако разительно отличающаяся от той, что встретилась нам, когда мы накануне пересекали горы. Мы направлялись к краю плато, располагающемуся в центральной части Теннесси: обширной территории, громоздящейся посреди штата, словно стол. Западная часть штата буквально скатывается с плато к плодородным землям вдоль Миссисипи. На востоке располагается долина реки Теннесси, в направлении устья которой мы проезжали накануне из Джонсон-Сити в Ноксвилл. Долину окружали и более мелкие горные хребты, однако основная ее часть лежала между плато и Аппалачскими горами на дальней границе штата на востоке.

Своему возникновению плато обязано ряду геологических причин. В свое время я прочел, что земли близ Онейды довольно уникальны по части различных чудес природы: здесь встречаются и каменные своды, и высокие песчаные обрывы. В некотором отношении они напоминают юго-восток Америки, разве что там природные памятники располагаются на пустынной местности. А вот восточная часть плато Теннесси до сих пор покрыта лесами, скрывающими толщи пород от взора, – их можно увидеть, лишь находясь на самой вершине, и то нужно знать, куда смотреть.

Столица штата, Нэшвилл, располагалась к юго-западу от нашего пункта назначения, далеко за подъемом на плато, через которое мы проезжали.

По мере нашего продвижения на северо-запад местность становилась более гористой, изрезанной складками. Мы проезжали через низины, вдоль ручьев и рек, сквозь суходолы. Небо проглядывало лишь в промежутках между высокими пиками.

Несколько часов спустя пассажиры стали беспокойно перемещаться и перекладывать свои пожитки. Я пришел к выводу, что они готовятся сойти. Холмс, хранивший молчание на протяжении всей поездки, тоже, видимо, заметил перемены и выпрямился. Меня удивляло его молчание. Я полагал, что он все еще размышляет о незаконченных делах, оставшихся в Линвилле, или – что более вероятно – о загадочном Регби, куда мы должны были направиться после встречи с моими дальними родственниками. Мысль о поездке в Регби, несомненно, расстраивала моего друга, но я понимал, что вмешиваться не стоит: он сам обо всем расскажет, когда придет время.

Поезд въехал на станцию близ обширного клубка железнодорожных путей – я даже и предположить не мог, что в таком отдаленном городке, как Онейда, может быть столь развитая сеть дорог. На многих путях праздно стояли в ряд вагоны, сцепленные на тот случай, если куда-то придется их отогнать. Казалось, что только в нашем поезде есть пассажирские вагоны – остальные были переполнены углем и бревнами, направляющимися на лесопилки.

Стоя у вокзала, мы слышали, как проводник кричит: «По вагонам! Все по вагонам! Поезд направляется в Джеймстаун!» Запоздавшие пассажиры побежали к поезду, и спустя мгновение громадное механическое чудище скрылось из виду, покидая Ноксвилл.

У станции не оказалось свободных экипажей, но поскольку городок был не так уж велик, мы спросили у билетера, как нам попасть в гостиницу. Он выдержал большую паузу, несомненно размышляя о нашем британском акценте, а затем велел идти вниз по грунтовой дороге до домов, располагавшихся в отдалении, а там – повернуть за угол.

Мы с Холмсом подняли свои небольшие сумки и двинулись по пыльному переулку. К счастью, мы всегда путешествовали налегке, так что тяжесть багажа нас не обременяла. Подобравшись к зданиям поближе, я понял, что они представляют собой задний фасад домов, стоявших в ряд на вымощенной дороге. На противоположной стороне располагалась такая же группа зданий. В отдалении на боковых грунтовых дорогах виднелись дома под большими тенистыми деревьями.

Как только мы вышли на главную – и, по всей видимости, единственную вымощенную – улицу Онейды, на нас тут же обратили свой взор местные жители. Лица их совершенно ничего не выражали. Все они были одеты в том же духе, как и пассажиры в поезде: женщины – в однотонные платья, мужчины – в поношенную рабочую одежду. Некоторые из горожан, несомненно, были шахтерами, другие – фермерами. Костюмы носили лишь предприниматели и владельцы магазинов. Впрочем, и их наряды изрядно износились.

Меня изумила нищета, царившая вокруг. Я знал, что городок существует за счет угольных шахт и лесозаготовительной промышленности, – об этом свидетельствовал товар, который грузили в депо в вагоны. Онейда напомнила мне города Шотландии и Уэльса, по которым мы с Холмсом путешествовали в ходе некоторых расследований. Их жители точно так же относились к чужакам: чуть заносчиво и с подозрением. Неудивительно, что я вспомнил о британских поселках и деревеньках, ведь большинство жителей этой местности являлись потомками шотландских, ирландских и уэльских иммигрантов. Кроме того, все шахтерские поселения – будь они в Уэльсе или восточном Теннесси – похожи между собой.

Мы сняли два номера в небольшом отеле. Мне показалось, что администратор завысил цену лишь потому, что определил в нас приезжих. Впрочем, комнаты все же стоили дешевле, чем в Ноксвилле, так что возражать мы не стали. Устроившись, мы отправились в ресторан неподалеку и заказали ланч.

Меня заинтересовало одно блюдо, которое я уже где-то встречал в свою предыдущую поездку в США. В меню оно значилось под наименованием «деревенская ветчина» (полагаю, для отличия ее от ветчины городской). Похоже, при ее приготовлении соблюдалась особая процедура копчения. Деревенская ветчина оказалась весьма соленой, тонко нарезанной и хорошенько обжаренной в собственном жире. Аромат она источала изумительный и прекрасно сочеталась с местными овощами – стручковой фасолью, картофелем, листьями репы – и домашним хлебом. Холмс остановил свой выбор на тушеном мясе с хлебом.

Закончив десерт – что-то вроде яблок в тесте, – я довольно откинулся назад. Холмс скользил взглядом по залу.

– Ну так что, Уотсон, – спросил он, – каковы ваши дальнейшие планы в отношении поиска родственников?

Я взглянул на официанта, который направлялся в нашу сторону:

– Полагаю, следовало бы начать с расспросов. – Как только официант подошел ближе, я сказал ему: – Мы ищем одну даму, которая, по всей видимости, проживает в городе или где-то неподалеку. Быть может, она вам знакома? Я говорю о Ребекке Уотсон.

Официант замешкался, а затем ответил вопросом на вопрос:

– А какова причина вашего интереса?

– Я ее дальний родственник, – ответил я. – Весьма дальний. Проезжая мимо, решил представиться.

Он на мгновение задумался, а затем, очевидно решив, что я успешно справился с неким испытанием, сказал:

– Иногда она живет в городе, а иногда – в Ноу-Бизнес[2] на Биг-Саут-Форк. Кстати, она уже больше не Уотсон. Ребекка много лет замужем за Джоном Шерманом Маркумом.

Я даже не успел уточнить, где же находится местечко с таким живописным названием, как официант добавил:

– Но кое-кто из ее сыновей живет здесь. Один из них работает на местной лесопилке, что по другую сторону от депо, недалеко отсюда. Его зовут Вилли Маркум. Наверняка он и сейчас там.

Поблагодарив официанта, мы заплатили по счету и вышли. На обратном пути к железной дороге, который пролегал через неприметную улочку, я выразил свою признательность Холмсу за то, что он согласился сопровождать меня.

– Уотсон, мне это ничего не стоит, – возразил мой друг. – Всегда приятно побывать в новом месте. Я нахожу удовольствие в том, что, вне зависимости от образа жизни, обстоятельств, места обитания и количества материальных благ, люди, в сущности, похожи. Кроме того, я все еще надеюсь, что и вы будете сопровождать меня, когда мы двинемся по моим делам в Регби.

Осторожно ступая через пути, мы миновали депо и наконец добрались до его дальнего уголка, где располагалась лесопилка. Чем ближе мы к ней подходили, тем громче визжали пилы. Воздух наполнял аромат свежей древесины. Вокруг валялись опилки и стружки.

Отыскав контору, мы попросили позвать Вилли Маркума. Дежурный не стал ничего выспрашивать, а лишь велел нам подождать минутку и вышел. В мгновение ока он вернулся в сопровождении высокого мужчины под тридцать. Тонкие волосы последнего были подстрижены довольно коротко, но небрежно, и слегка топорщились по бокам. На нем была рабочая одежда, к которой пристали опилки.

Внешне парень чем-то напоминал молодого Холмса. Впрочем, он казался довольно дружелюбным, в то время как прославленный детектив, напротив, всегда был настороже, словно хищная птица.

– Мистер Маркум, меня зовут доктор Джон Уотсон, а это мой друг Шерлок Холмс, – представил я нас обоих.

Мистер Маркум уже было протянул мне руку, но при упоминании имени знаменитого сыщика его взгляд тут же резко переметнулся в сторону моего друга. Он пожал нам руки и спросил:

– Шутите, что ли? Шерлок Холмс? Да я о вас в книжках читал. Я-то думал, вы вымышленный герой.

С годами мои записи обретали все большую популярность, и такие случаи были не так уж редки. Холмс научился вежливо реагировать на подобные заявления, но я-то знал, что его не радует такое внимание.

– Рад знакомству, мистер Маркум, – ответил мой друг. – Боюсь, рассказы доктора Уотсона создают у людей ложное впечатление. Заверяю вас, я существую на самом деле.

Маркум широко улыбнулся:

– Теперь-то я и сам вижу. Кстати, зовите меня Вилли. Это уменьшительное от Вильяма. Чем могу вам помочь?

Я пояснил, что в прошлом году, будучи в США, наводил справки об истории своей семьи, пытаясь установить, где осели отпрыски Уотсонов, эмигрировавшие в Америку из Шотландии.

– По всей видимости, кое-кто перебрался сюда через Вирджинию и Кентукки, – сообщил я. – Ваша мать – потомок по той линии, которую я смог отследить. А поскольку мы с Холмсом как раз путешествовали в этой части страны, я решил слегка изменить маршрут и засвидетельствовать ей свое почтение.

– Думаю, она не будет ничего иметь против, – ответил Вилли. – Вот только ее сейчас нет в городе. Во владении семьи действительно имеется земля в Онейде – и довольно большой участок. Все благодаря дальновидности моего отца. Мы с братьями поделили его и возделываем, а родители то навещают нас здесь, то уезжают в лес. Там выросли и мы с братьями и сестрами. Сейчас вся семья там: наводят порядок после зимы.

– Официант в городе, указавший нам, где вас искать, сказал, что это место называется Ноу-Бизнес.

– Так и есть, – ответил Вилли. – Я и сам собирался туда ехать помогать. Если вас устроит, можем отправиться прямо сегодня.

– Вне всякого сомнения, – обрадовался я.

– Погодите, я только сообщу начальнику, и тут же тронемся.

Мгновение спустя он вернулся и заявил, что готов ехать.

– Надеюсь, вы не против немного пройтись, – добавил он. – Дело в том, что я живу в паре миль отсюда, а грузовик стоит у дома. Лесопилка так близко, что я просто хожу каждый день пешком.

Мы с Холмсом заверили его, что прогулка не составит нам труда, и направились обратно к железной дороге и дальше – в город. Несколько раз нам приходилось отступать с дороги, когда мимо проезжали экипажи. Гораздо реже встречались легковые автомобили и грузовики с пиломатериалами.

На подходе к отелю Вилли спросил, занесли ли мы в номера свои вещи. Услышав положительный ответ, он предложил:

– Может, вам лучше освободить номера и забрать вещи с собой? К тому времени, как мы доберемся до дома родителей, стемнеет и возвращаться будет уже ни к чему. К тому же матушка наверняка примется упрашивать, чтобы вы остались на ночь. Там, конечно, не так уютно, как в отеле, но я надеюсь, что вы не будете возражать.

Мы заверили Вилли, что нисколько не возражаем, и зашли в отель. Вскоре мы расплатились – к досаде администратора – и возобновили свой путь. Через пару кварталов основная часть городка осталась позади. Мы вышли на грунтовую дорогу, миновали несколько миленьких домиков, а потом повернули налево на узенькую улочку. Вокруг лежали вспаханные поля. Их тут и там пересекали крошечные ручейки, а в отдалении стояли леса.

– Почти пришли, – улыбнулся Вилли.

На нашем пути появился белый двухэтажный дом, с двух сторон окруженный широким крыльцом. За домом располагался довольно вместительный сарай, около которого и стоял грузовик. Рядом лежали сенные грабли. Мы еще не успели подойти к дому, как дверь открылась и на улицу вышла женщина. Она была на позднем сроке беременности – думаю, до рождения малыша оставалась пара недель. Рядом с ней стоял мальчишка шести-семи лет, а сзади в юбки матери вцепилась трехгодовалая девочка.

Когда мы подошли ближе, женщина кинула на нас взгляд, а потом довольно сурово сказала Вилли:

– Что-то ты рано.

Вилли кивнул и произнес:

– Ола, познакомься: это Шерлок Холмс и доктор Джон Уотсон. Они приехали из Англии. Господа, это моя жена Ола, сын Говард и дочка Вилма. – Он пояснил жене: – Доктор – дальний родственник моей матери. Я собираюсь отвезти их познакомиться с ней.

Жена Вилли любезно поприветствовала нас, но было понятно, что она недовольна предстоящим уходом мужа.

– Ты и сам останешься там ночевать? – поинтересовалась она.

Вилли ответил положительно.

Тогда Ола повернулась к нам:

– Может, приготовить вам поесть? Еще остался обед на плите.

Мы с Холмсом вежливо отказались, сославшись на то, что не так давно у нас был ланч. Вилли ненадолго оставил нас и отправился в сарай. Было слышно, как он пытается завести грузовик. Холмс оглядел ферму, задержавшись взглядом на большом ореховом дереве в переднем дворе.

– У вас тут мило, – сказал он. – Вы сами из здешних мест?

– Да, – ответила Ола. – Я выросла за тем холмом. Мы из рода Смитов; мой отец владеет небольшим магазином.

Маленькая Вилма к этому времени уже устроилась на крыльце и принялась забавляться со сломанными игрушками.

Мой друг указал на дорогу, которая проходила мимо дома и почти тонула между двумя насыпями.

– Вероятно, эту дорогу проложили здесь довольно давно – уж больно она непригодна для использования. Я и подумать не мог, что Онейда такое старое поселение, – заявил он.

Ола бросила взгляд на дорогу:

– Понятия не имею, когда ее проложили. Говорят, что еще генерал Бернсайд и его армия проходили по ней во времена Гражданской войны. Вроде бы солдаты именно здесь расположились лагерем во время перехода. И хотя они были с Севера, здесь их радушно встречали. Когда Теннесси вышел из состава Союза и присоединился к конфедерации Юга, Онейда и округ Скотт – места, где мы и находимся, – остались верны Северу и отделились от Теннесси. Насколько мне известно, официально нас так и не включили обратно в состав штата. Впрочем, сейчас это мало кого волнует.

Эти земли заселили еще индейцы, а теперь об этом уже ничего не напоминает. В округе еще можно отыскать кости, куски битых горшков и наконечники стрел. Неподалеку торчит огромный камень – под ним что-то вроде пещеры. Каждому известно, что под Индейским камнем можно отыскать старые кости.

А вон на том поле, – добавила Ола, указывая нам за спину, – которое мы пашем каждую весну, в грязи мы постоянно находим наконечники стрел. Полные ведра можно набрать. Уж не знаю, что там произошло, – деревня была или битва какая случилась, – но все оставили в поле.

В это мгновение Вилли подогнал грузовик, и мы были вынуждены покинуть нашу собеседницу.

– Ничего, что вашей жене скоро рожать, а она остается одна? – спросил я.

– С ней тут родня. Да и я неподалеку. В любом случае успею вернуться, если что.

Вилли развернул машину в сторону запада.

– Вы уж простите, что в грузовике так неудобно, – извинился он. – Но на повозке мы бы только к завтрашнему дню туда добрались. На самом деле у меня раньше был и легковой автомобиль – после женитьбы у нас с Олой все ладилось. Однажды мы на нем в город приехали. Раньше в Онейде никто таких не видал. Но шел дождь, и машина увязла в грязи прямо на Мэйн-стрит, все колеса целиком. Было, конечно, досадно, но забавно.

Пока мы ехали по направлению к лесу, на пути нам встретилось несколько ферм.

– Все это принадлежит моей семье, – указывал Вилли то налево, то направо. – А раньше было больше. Дедушка владел изрядной частью тех земель, на которых сейчас стоит город. С годами мы многое распродали.

Скрип рессор и звук переключения передач не могли заглушить пения бесчисленных птиц вокруг. Холмс еще какое-то время расспрашивал Вилли о предметах индейской культуры и поселениях, которые упомянула его жена, но тому было нечего добавить.

Неожиданно мне вздумалось задать Вилли вопрос:

– А вы что-нибудь можете рассказать о Регби? Он близко?

– Где-то милях в десяти – пятнадцати от Ноу-Бизнес, с другой стороны. За густым лесом. Туда не так уж непросто добраться. А зачем он вам?

Я взглянул на Холмса, пытаясь определить, возражает ли мой друг против пояснения, но он никак не отреагировал.

– После встречи с вашей матушкой Холмсу хотелось бы отправиться в Регби, – сказал я родственнику. – Сам я никогда не слышал об этом месте, хотя его название похоже на британское. Кстати, да, в Англии есть город с таким же названием.

– Думаю, я мог бы отвезти вас туда завтра, – предложил Вилли. – Потом вернемся обратно в Онейду, а то и отправимся дальше – в Роквуд. Там вы сможете сесть на поезд. Правда, в Регби не на что смотреть. Впрочем, я слыхал, что раньше городок был довольно примечателен.

– Холмс, вы же говорили, что бывали здесь раньше, – вспомнил я. – Вы что-нибудь слышали об этом месте?

Казалось, сыщик витает где-то далеко и совершенно не слушает наш разговор. Но мои слова обратили на себя его внимание, и он ответил:

– Да, мне кое-что известно о Регби. Вилли, если что-то вспомните, пожалуйста, поправьте меня. – Холмс собрался с мыслями и начал свой рассказ: – Регби был основан примерно в восьмидесятых годах прошлого века Томасом Хьюзом, британским автором…

– …книги «Школьные годы Тома Брауна», – прервал его я. – В юности она очень мне нравилась.

– Как скажете, – согласился Холмс. – Он назвал город в честь Регби в Уорикшире, где в свое время ходил в школу. Полагаю, именно та школа и послужила местом действия для его книги.

– Хьюз хотел построить идеальное общество, основанное на совместном земледельческом труде. Он привлекал к участию в нем младших сыновей из семей мелкопоместного дворянства, у которых были довольно скромные перспективы, реши они остаться в Англии.

– Отчего же скромные? – не понял Вилли.

– В Англии, – ответил я, – у дворянства принята система единонаследия, согласно которой все имущество, все богатства и титулы переходят старшему сыну семейства. В большинстве случаев право распоряжения собственностью, в частности поместьями, ограничено, и потому старший наследник может пользоваться ими на протяжении всей жизни, но не имеет права продавать или передавать кому-либо по своему желанию. Ну а после его смерти все это наследует его старший сын.

Младшим сыновьям, как правило, остается не так уж много денег и имущества. Они могут жить лишь за счет снисходительности старшего брата, если тот имеет желание обеспечивать их. В противном случае им остается искать работу. Однако видов деятельности, приемлемых для них в социальном отношении, не так уж много. Чаще всего им приходится отправляться на военную либо государственную службу или же принять дипломатический пост в Британской империи.

– Понятно, – отозвался Вилли. – И именно таким людям мистер Хьюз предлагал жить и работать в Регби?

– Да, – ответил Холмс. – Тех, кто не хотел либо по каким-то причинам не мог поступить на военную или государственную службу, весьма привлекала идея перебраться из Англии куда-нибудь подальше и создать в глуши Новый Иерусалим.

И вот Хьюз и его последователи приехали в Регби. Ранее Хьюз приобрел тамошние земли, поскольку они располагались близ новой железной дороги. Для многих новопоселенцев работы, которые пришлось там выполнять, были в новинку. Но работали они очень усердно, учась на своих многочисленных ошибках. Вскоре на этом месте было построено довольно много домов. Основываясь на результатах собственного исследования, я полагаю, что в первые годы – приблизительно в начале восьмидесятых – там стояло около семидесяти зданий, в которых проживало порядка трехсот человек.

В Англии молодые люди получили хорошее образование, и, естественно, они попытались привнести в сообщество свою культуру. Днем они работали в полях, ухаживая за зерновыми, и ремонтировали здания. А по вечерам устраивали собрания драматических, литературных и спортивных кружков. Уже через пару лет там открылись превосходная гостиница и большая библиотека с множеством книг. Между городком и внешним миром было налажено регулярное железнодорожное сообщение, что позволило пользоваться рядом ценных товаров и услуг.

Впрочем, попытка построить рай на земле неизменно обречена. В первые годы существования колонии жители подверглись эпидемии брюшного тифа. Слухи об этом событии добрались до Англии, что значительно уменьшило веру в успех сообщества, организованного Хьюзом. Позднее, в середине восьмидесятых, дотла сгорела гостиница, которая представляла собой своеобразный центр деятельности города. Со временем и сам Хьюз стал проводить в Регби все меньше времени. Вероятно, это было связано с тем, что члены его семьи, которые поначалу жили с ним вместе, уезжали все чаще и чаще и в конце концов обосновались в другом месте, наведываясь в Регби всего на месяц в году.

Хьюз все еще вливал б́ольшую часть сбережений в поселение, но уже понимал, что его предприятие ожидает провал. Он скончался в середине девяностых, спустя пару лет после моего визита. К началу нынешнего века колония официально потерпела крах, хотя, насколько я понимаю, некоторые из потомков первых поселенцев все еще там обитают. – Мой друг взглянул на Вилли: – Мне удалось уловить суть?

Вилли кивнул:

– Вполне, мистер Холмс. Вам даже известно об этом месте куда больше, чем мне, а ведь я вырос рядом. Там до сих пор кто-то живет, но они сторонятся чужих. Думаю, теперь мне стали немного понятнее причины их нелюдимости. Надо полагать, мы отправимся туда завтра, – продолжил он. – Хотел бы я поглядеть на это место в пору его расцвета. Вы говорите, что были там в девяностых?

– В девяносто третьем году, – подтвердил детектив.

– Я только родился, – вставил Вилли.

Холмс усмехнулся:

– В ту пору меня уже пару лет как считали погибшим. Вы, наверное, читали об этом.

– Я читал и о вашем возвращении, – широко улыбнулся Вилли. – Тогда я еще думал, что вы – вымышленный персонаж.

– В течение этих трех лет я занимался кое-какими делами, чтобы помочь своему брату Майкрофту. Работал на британское правительство, был в Азии, Европе и Северной Америке, – ответил Холмс. – Я путешествовал под самыми разными вымышленными именами и некоторое время даже жил в Нью-Йорке. Возможно, в прошлом я уже упоминал об этом, верно, Уотсон?

Я кивнул, и мой друг продолжил:

– В ту пору, как я проживал в Нью-Йорке, мне сообщили о том, что один из моих заклятых врагов, полковник Себастьян Моран, тоже, по всей видимости, находится в городе и разыскивает меня. Чтобы удостовериться в этом, мне пришлось обнаружить свое существование и открыто переехать из Нью-Йорка во Флориду, решив по пути несколько вопросов. Безусловно, я всегда был бдителен и внимательно смотрел, не следят ли за мной.

Как только я завершил свои дела во Флориде, то тут же сообщил об этом Майкрофту – он как раз говорил, что у него есть для меня дело в Новом Орлеане. На какое-то время я отправился на запад. Пока я еще путешествовал, Майкрофт организовал пересылку в Новый Орлеан информации о Регби и том деле, которое я должен был выполнить. А на обратном пути я проехал через эту часть Теннесси.

– И в чем заключалось это дело? – поинтересовался я. – И зачем ваш брат, который, как вы говорили, работает на британское правительство, отправил вас в этот богом забытый уголок?

– Об этом, Уотсон, я расскажу вам завтра, когда мы отправимся в Регби.

Мы добрались до хижины Маркумов уже на закате. Нам пришлось продираться через многовековые леса; грузовик то и дело кренился, пересекая ручьи, заваленные камнями, и мелкие русла рек. Грязная вода довольно высоко подходила к колесам, и пару раз казалось, будто она вот-вот хлынет в кабину. Впрочем, на самом деле все, вероятно, было не так уж и плохо.

– А вот и Биг-Саут-Форк, – провозгласил наконец Вилли, мягко поворачивая руль и словно не замечая, что к колесам прилила вода, а каменистое дно реки довольно неустойчиво. – Биг-Саут-Форк – приток реки Камберленд. Нам повезло, что она сейчас обмелела, иначе пришлось бы делать огромный крюк.

– Да уж, несказанно повезло, – пробормотал я, когда вода брызнула мне прямо в лицо.

Впрочем, дальше все пошло гладко, и вскоре мы добрались до хижины, которая располагалась в теснине у берега реки. Чем ближе мы подъезжали к пункту нашего назначения, тем больше на глаза попадалось домов. Удивившись, я понял, что эти территории заселены куда плотнее, чем я предполагал.

– Добро пожаловать в Ноу-Бизнес, – сказал Вилли. – Думаю, его так называют потому, что всем нету до него никакого дела – никому не хочется здесь жить.

Еще до того, как мы приехали, я ощутил в воздухе запах дыма. Наконец мы обогнули поворот и увидели вдали хижину Маркумов. На берегу реки лежал огромный валун, в двенадцать – пятнадцать футов в обхвате. Рядом с ним была привязана маленькая лодка. Однако мое внимание снова переключилось на хижину – оттуда раздался лай. Несколько тощих собак у двери вскочили со своих мест.

Из хижины вышла пожилая пара. В одно мгновение их окружили несколько молодых мужчин и девушек. Я предположил, что это младшие братья и сестры Вилли, – уж больно были схожи их черты. Каждый член семьи выглядел точно так же, как и все, кто встречался мне в этой местности. Было очевидно, что большинство из них имеет шотландские и ирландские корни: они были как две капли воды похожи на жителей маленьких городков и деревушек Англии. Покуда я разглядывал их, из зданий вокруг дома подтянулись и другие люди. Они молча наблюдали за нами, пока мы подходили ближе.

Вилли легко подскочил к ним. Мы с Холмсом спускались осторожнее.

– Мать, отец, – обратился к родителям Вилли. – Я привез кое-кого, кто хотел бы познакомиться с вами.

Затем он представил нас, пояснив, что мы приехали из Англии. Отец Вилли, высокий и сутулый серьезный пожилой мужчина с густыми усами, сделал шаг вперед и пожал нам руки. Жена и дети вежливо кивнули.

– Доктор Уотсон занимается изучением своего семейного древа. Мама, он пришел к выводу, что мы являемся дальними родственниками, – добавил Вилли.

Когда упомянули мое имя, я заметил некий интерес. А как только Вилли закончил объяснять цель моего визита, вперед, улыбаясь, вышла невысокая женщина. На ней было однотонное платье из хлопка, поверх которого был повязан фартук, испачканный мукой. Седеющие волосы она собрала в пучок. Тонкие черты демонстрировали красоту и изящество, которых я и не ожидал повстречать в этой глуши. Впрочем, тяжелая жизнь, которую она вела, отразилась на ней – скорее всего, женщина выглядела старше своих лет.

– Добро пожаловать, кузен, – поприветствовала меня Ребекка Уотсон Маркум. Она взяла меня за руку, улыбнулась Холмсу и подвела меня к двери: – Вы как раз к ужину.

Мы зашли в уютный и опрятный бревенчатый дом, обшитый досками, к удивлению хорошо освещенный, если принимать во внимание крохотные окна. Нам тут же ударил в нос запах керосина от многочисленных светильников, висевших в комнате. Впрочем, не скажу, что он был неприятен: с ним смешивался аромат овощей и жара от плиты.

Мы собрались за тесным столом, и комната наполнилась добродушной болтовней – братья и сестры принялись расспрашивать Вилли о новостях городка и мира за его пределами. Передавая тарелки, мы с Холмсом тоже получили обильные порции свиной вырезки, стручковой фасоли, картофеля и кукурузного хлеба со свежим сливочным маслом. Немного погодя мы с другом уже снова отвечали на вопросы о жизни в Англии и о нашей поездке по США.

Вилли пояснил, что Холмс – известный детектив, и велел одному из братьев отыскать наверху книгу, которая раньше принадлежала самому Вилли, а теперь досталась младшим детям. Спустя мгновение все с нетерпением передавали друг другу одно из опубликованных собраний дел, раскрытых Холмсом, сетуя, что иллюстрации совершенно не передают внешний вид детектива. Их приводило в восторг, что сам знаменитый сыщик посетил этот дом. Я отметил, что американский иллюстратор, к сожалению, слишком напирал на сходство моего друга с одним известным актером, а вот британский художник оказался куда более точен в изображении героя.

Все внимание публики было теперь приковано к Холмсу. Ему оставалось лишь добродушно отвечать на расспросы и к удовольствию окружающих строить простые дедуктивные заключения в отношении братьев и сестер. Время за ужином пролетело довольно быстро, и я наслаждался каждой минутой.

Позднее, когда остальные разошлись по делам, мы с Холмсом уселись вместе с супругами Маркум и Вилли. Мы с миссис Маркум разглядывали старую и ветхую семейную Библию, отслеживая даты и родство. Я принес с собой кое-какие документы, и мы сравнивали имеющиеся у нас сведения. Информация, которой я обладал, удивительно согласовывалась с теми записями, которые были сделаны в Библии, и я думаю, что миссис Маркум было приятно услышать об истории семьи, уходящей корнями в Шотландию и Англию тех времен, когда представители ее ветви еще не переехали в Америку.

Я слышал, как Холмс беседует с Вилли и мистером Маркумом на самые разнообразные темы, включая геологические особенности местности: резкие обрывы, пещеры и песчаные своды, возвышающиеся над землей. Вилли предложил показать нам пару достопримечательностей на пути к Регби, пояснив, что они располагаются не так уж далеко от маршрута. Я слышал, как Холмс что-то уточняет насчет Регби, но ни Вилли, ни мистер Маркум не могли ему ничего ответить.

Тем вечером мистер и миссис Маркум предложили нам свою постель. А когда мы и слышать об этом не захотели, попытались спровадить детей и отдать нам место на чердаке. В конце концов мы убедили гостеприимных хозяев, что вполне можем спать и на чистой соломе. Завернувшись в теплые одеяла, мы заснули под ласковый шум ветерка и журчание реки вдалеке.

На следующее утро мы встали довольно рано, но оказалось, что миссис Маркум проснулась задолго до нас – она уже испекла на завтрак печенье. Мы снова поели деревенской ветчины, консервов и местного меда. Попрощавшись, Холмс и я сели в грузовик Вилли. Я обернулся и махал до тех пор, пока поворот грунтовой дороги не скрыл из виду мою новообретенную семью. Тогда я откинулся на сиденье обратно. Я был весьма рад тому, что мы здесь оказались. Мои американские родственники оказались прекрасными людьми. Да я бы ни за что на свете не пропустил встречу с ними! Впрочем, когда я понял, что не смогу поделиться своими переживаниями с не так давно почившей женой, я немного расстроился: она часто помогала мне в изучении истории семьи.

Вилли проехал не одну извилистую узкую дорогу, петляя по склонам, вдоль гряд гор, спускаясь в небольшие долины, выходящие на плоские равнины, и снова поднимаясь. Он, видимо, точно знал, куда едет. Порой сквозь деревья виднелись скалы, нависающие над долинами. Их поверхность была совершенно гладкой от многовекового воздействия ветров и дождей. Иногда казалось, что высоко в скалах, в совершенно непроходимых местах располагаются пещеры, но вполне возможно, что это была лишь игра теней.

Раз мы остановились у какой-то хижины – Вилли нужно было передать ее обитателям сообщение из города. Их жилье представляло собой довольно неприглядное строение с низкими потолками и крохотными комнатками, в которые можно было попасть только снаружи. Проходы между комнатами отсутствовали. Создавалось такое впечатление, что это не столько дом для небольшой семьи бедняков, сколько сарай. Неподалеку протекал небольшой ручей. По словам Вилли, он назывался Чарит-Крик. Мне подумалось, что если уровень воды поднимется, дом частично уйдет под воду.

В конце концов мы снова отправились в путь. Дети молча провожали нас взглядом, покуда мы не скрылись из виду. Я вдруг понял, что наш визит, возможно, представляет для них самое волнующее событие за долгое время. Постепенно мы поднимались все выше, пока не выехали из долины на небольшое плато. В некотором отдалении от нас вдруг появились в поле зрения двойные своды, громадные каменные чудища, образованные в течение веков водой и ветром.

Вилли остановился возле них, и мы все с трудом вылезли из грузовика – долгое сидение на одном месте давало о себе знать, к тому же приходилось постоянно двигаться, чтобы сохранить равновесие в качающемся грузовике. Мы подошли к сводам, по сравнению с которыми казались лилипутами. Стоя под более крупным, я поглядел вверх: потолок природной арки был так высоко, что я даже не мог разобрать узор на камне. Песок под сводом укрывала глубокая тень; тут и там лежали крупные валуны, некоторые размером с целую комнату. Я предположил, что давным-давно они обвалились с верхней части арки.

Прогулка по пещере доставила мне определенное удовольствие. Пару минут спустя я прошел через кусты, тесно сплетающиеся ветвями, к своду поменьше, но потом снова вернулся к большому. А вот Холмс, словно ребенок, носился туда-сюда. Он резво скакал от камня к камню – и не скажешь, что ему было уже далеко за шестьдесят. В одной из стен он отыскал узкую пещеру, которая выходила из основания более крупного свода, затем терялась в нем и вскоре возникала снова совершенно в другом месте – туннель выходил с дальней стороны огромного валуна. Затем Холмс куда-то пропал и вернулся минут через пятнадцать. Он сообщил, что побывал на верхушке свода, взобравшись туда по лестнице, которую с этой целью построили местные жители, вероятно использовавшие это место для пикников. Уверен, мы могли бы провести там больше времени, но пришлось вернуться к грузовику и снова пуститься в путь в сторону Регби. Какое-то время мы ехали в тишине, пока Холмс не спросил:

– Далеко еще?

– Уже не очень, – отозвался Вилли.

– Тогда, наверное, стоит поведать вам обоим, зачем мы туда едем, – решил мой друг. – Вспомним прошлое. Надеюсь, вы не возражаете, Вилли.

– Вовсе нет, мистер Холмс, – ответил Вилли. – Это честь для меня, сэр.

– Ну, не знаю, – усомнился сыщик. – Так или иначе… Как я уже упоминал вчера, мой брат Майкрофт несколько лет назад просил меня заехать сюда. В девяносто третьем году я проехал от Нового Орлеана до Нью-Йорка и могу заверить вас, что до того момента никогда ничего не слышал о колонии Регби.

Майкрофт отправил для меня в Новый Орлеан пакет – его доставили на пароходе британского флота. Внутри были указания по заданиям, которые мне предстояло выполнить. К этому рассказу они не имеют совершенно никакого отношения. Однако среди указаний содержалась личная просьба Майкрофта заехать в Регби: брат хотел, чтобы я доставил кое-какое сообщение.

Послание было адресовано графом Нэшским и его старшим сыном Вильямом Секстоном сыну первого и младшему брату последнего Томасу Секстону. Они молили его вернуться домой в Англию. Томас как раз был одним из тех, кто отправился в Регби строить идеальное общество. В дополнение к этому сообщению Майкрофт также направил описание истории всей этой несчастной семьи, с которой я ознакомился перед своим прибытием.

Далее знаменитый детектив вкратце пересказал нам злоключения Секстонов. У них, по всей видимости, имелись поместья в Сомерсете, близ Фрома. В середине века состояние семьи значительно уменьшилось – оставались лишь титул да плохонький домишко. Однако лорд Джозеф, отец Вильяма и Томаса, заработал неплохие деньги на производстве текстильных изделий, благодаря чему вернул семейные поместья в исходное состояние. К восьмидесятым годам девятнадцатого века вся семья проживала именно там, а сам граф регулярно ездил в Лондон и другие города с тем, чтобы следить за делами.

Итак, семью Секстонов составляли граф Джозеф Секстон, его жена и два сына, старший Вильям и младший Томас. Больше детей у них не было. Дети были почти погодками и раньше постоянно проводили все время вместе, хоть и отличались друг от друга по характеру: Вильям всегда был прилежным учеником, а Томас предпочитал больше времени проводить на улице. Когда они стали старше, Томас все время поддразнивал старшего брата и насмехался над ним. Впрочем, Вильям воспринимал эти выходки добродушно.

К середине восьмидесятых обоим было немногим больше двадцати. Отец готовил Вильяма к тому, что тот рано или поздно примет на себя дела и станет графом. Майкрофт упомянул, будто бы Томас всегда знал, что и для него найдется место на мануфактуре. Однако он ощущал некоторую обделенность – младший в семье не мог унаследовать ни титул, ни недвижимость.

Время шло, и гнев Томаса по отношению к кроткому и терпеливому старшему брату все нарастал. Не раз Томас искал повод для ссоры с ним, порой на пустом месте. Как-то раз он даже так разбушевался, что схватил ножницы и воткнул их Вильяму в руку. Все семейство было потрясено, но Вильям настаивал, что это несчастный случай. На том и порешили.

Все это время Вильям готовился принять бразды правления, обучаясь новым навыкам как в сфере предпринимательства, так и в отношении обязанностей графа. К концу восьмидесятых он обручился с дочерью скромного дворянина из Суррея.

Случилось так, что именно этой девушкой уже некоторое время был увлечен Томас. Никто не знал об этом, даже молодая леди, тем более что им не приходилось общаться. Как бы то ни было, но сообщение о помолвке только подстегнуло ревность Томаса. Порой он исчезал на несколько дней, а вернувшись, источал запах алкоголя. Родители не знали, что и делать. Они безумно любили младшего сына, но не могли понять причины его гнева. Однако Томасу казалось, что это событие выходит за всякие мыслимые пределы. А по мере роста силы его ярости все больше страданий испытывала его мать.

Так продолжалось в течение нескольких лет, покуда однажды ночью, спустя долгое время после объявления помолвки, Вильям не заболел, причем сильно. Родители серьезно опасались за его жизнь, но он выздоровел. А пока он соблюдал постельный режим, в беседе с графом и его женой доктор предположил, что Вильяма могли отравить. Позднее аптекарь, нанятый в частном порядке, подтвердил это опасение. Доктор, конечно, не знал, какие обстоятельства могли привести к отравлению, но понимал, что сделали это умышленно, поскольку был использован мышьяк. Впрочем, он согласился не обращаться в полицию и позволил графу самостоятельно во всем разобраться.

Размышления дались графу нелегко. Несколько дней он наблюдал за поведением Томаса. Вскоре он понял, что юноше что-то известно об отравлении. В конце концов лорд Джозеф больше не смог сдерживаться и задал сыну прямой вопрос. К его удивлению, Томас тут же подтвердил, что отравил брата, однако уточнил, что убивать его не собирался. Мол, это была шутка и он хотел лишь напугать Вильяма. Вот только чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, и граф пришел к убеждению, что отравление представляло собой попытку убийства.

Когда Вильяму стало легче, граф собрал жену и сыновей и рассказал, что довольно долго размышлял о случившемся и намерен отослать Томаса, хоть это решение и далось ему с трудом. Он вовсе не хотел, чтобы его сына арестовали и судили, но он также не мог позволить ему убить брата.

Вся семья пребывала в смятении, особенно мать Томаса. Ее буквально душила горечь рыданий. Вильям настаивал на том, чтобы Томас остался. Ошеломленный Томас не мог держаться на ногах. Он считал, что его предали, хотя это он пытался убить собственного брата. А когда отец объявил, что Томас переезжает в Америку, в новое поселение Регби, тот просто встал, отвесил поклон и вышел из комнаты. Тем же вечером он собрал свои вещи и покинул дом.

До отъезда Томаса в Америку оставалось несколько дней. Казалось, его все совершенно устраивает. Отец и Вильям даже несколько раз навестили его. Встречи проходили вполне мирно, хоть и натянуто. Вечером накануне отъезда Томас явился домой на семейный ужин. Все вели себя вежливо, хотя были немного опечалены и подавлены. Томас попрощался с отцом и плачущей матерью, неохотно пожал руку брату.

На следующее утро в дом невесты Вильяма заявились проститутки. Они принялись доказывать, будто их с Вильямом связывают давние отношения, что, конечно же, представляло собой гнусную ложь. Одна из них заявила, что в прошлом году в Пензансе вышла за Вильяма замуж, а другая утверждала, что родила Вильяму ребенка и тому есть доказательства. Женщины потребовали тысячу фунтов; в противном случае они грозились обратиться в прессу.

Естественно, вымогательницам никто не стал платить. Отец невесты связался с лордом Джозефом, и последний немедленно подтвердил, что слухи безосновательны. Дальнейшее расследование, которое повлекло за собой арест проституток, показало, что их нанял Томас за несколько дней до своего отъезда. Он в точности инструктировал их, как нужно себя вести, чтобы подпортить репутацию Вильяма.

С Вильяма были сняты все обвинения, однако отношение Томаса к брату выплыло наружу. Вильям пытался примириться с невестой, но та была возмущена до глубины души. Спустя пару дней помолвку расторгли.

Кстати, как раз в тот момент, когда проститутки пытались донести свои басни до адресата, Томас садился на поезд, едущий к побережью, чтобы оттуда отправиться на корабле в Америку.

Пока мы слушали рассказ Холмса, лес поредел. Земли вокруг сгладились в поля, в большинстве – заросшие. Впрочем, то тут, то там ранний летний урожай тянулся к солнечному свету. Я думал о счастливом семействе, в доме которого нам довелось переночевать накануне, и был опечален историей графа и тем, какой удар нанесли по его семье ярость и ревность молодого человека.

– Мой брат Майкрофт был давним другом графа. В свое время он узнал о его затруднениях, – продолжал Холмс. – В один из визитов графа в Лондон Майкрофт пригласил его на ужин, где и выплыла вся эта история.

Итак, как и планировалось, Томас отправился в Регби. Можно было бы предположить, что человек такого нрава что-нибудь обязательно выкинет, пустится во все тяжкие и уж точно не поедет в деревню заниматься сельским хозяйством. Но Томас, видимо, решил дать своему будущему шанс. Огромное расстояние до Англии и семьи, вероятно, успокоило его. Вскоре после прибытия в Регби он стал трудолюбивым и уважаемым членом сообщества.

О жизни Томаса в течение последующих лет Холмсу было мало что известно. Кажется, он хорошо со всеми поладил, принимал активное участие во всех событиях, брался за любые предоставляющиеся возможности и даже умудрился обустроиться там. А вот в семье графа все было далеко не так гладко. Потеря невесты и предательство брата разбили Вильяму сердце. Его порядочность не позволяла ему уяснить, отчего брат, к которому он питает такую любовь, столь сильно ненавидит его без видимой на то причины. В свою очередь, мать Томаса будто постарела за одну ночь. Ее охватила слабость – здоровьем она и так не отличалась, а поступки младшего сына и его отъезд окончательно его подорвали. Да и граф пребывал не в самом лучшем состоянии, уж больно он беспокоился за жену и Вильяма.

В это время Томас построил себе дом и женился, у него родился сын. Его жена была дочерью одного из поселенцев, который привез в Регби свою семью, когда все только начиналось. Казалось, Томас наконец обрел то место, где мог быть счастлив. Впрочем, к началу девяностых колония пришла в период упадка – удача не могла постоянно сопутствовать Томасу. В конце девяносто второго года его жена неожиданно подхватила лихорадку и скончалась. Его брак продолжался всего год, и теперь ему пришлось в одиночестве воспитывать ребенка. Члены сообщества пытались помочь ему, но смерть жены, по-видимому, вернула к жизни прежнего Томаса. Он ожесточился и отдалился от окружающих. Дом его обветшал, а по прошествии времени стало понятно, что его сын чем-то серьезно болен – он слабел с каждым днем. Томасу казалось, что его прокляли. Он частенько утверждал, будто во всем виноваты его родные, оставшиеся в Англии. Вскоре из-за этих тирад жители городка стали избегать встречи с ним.

С помощью Майкрофта графу удалось разузнать, где располагается поселение. Поначалу лорда Джозефа радовало, что у Томаса все ладится, но когда он узнал о смерти его жены, а также болезни внука, то решил немедля помочь сыну.

Посоветовавшись с Майкрофтом, граф принял решение предложить Томасу с ребенком вернуться в Англию. Он готов был простить сына и начать все заново. А если Томас не захотел бы покидать Америку, граф собирался направить ему довольно большую сумму денег, чтобы хоть как-то улучшить его положение. Было это весной 1893 года. Именно тогда Майкрофт по секрету рассказал графу, что Шерлок Холмс вовсе не погиб. Более того, что прославленный сыщик по поручению самого Майкрофта находится в южно-восточной части США, поэтому, если граф решится отправить послание, можно воспользоваться его услугами. Граф любезно принял это предложение, и Майкрофт отправил своему брату соответствующее сообщение, в котором описал историю семьи. А в Новом Орлеане Холмса уже ожидал пакет.

– Так я и очутился в Регби впервые, – пояснил мой друг. – Не помню, как добрался тогда до места, – может быть, и через тот городок, который вы вчера упоминали, Вилли. Кажется, Роквуд. В общем, совсем с другой стороны. Путь мой был куда изысканнее нашего сегодняшнего переезда: я прибыл в городок на поезде, затем продолжил маршрут в прекрасном экипаже. Изредка за дорогой, вдоль которой стояли деревья, даже попадались изящные дома.

К тому времени Регби уже утратил былую славу, но в нем все еще было чему подивиться: несколько сотен домов самых разнообразных архитектурных стилей. Я прогулялся по улицам, восхищаясь отважной британской колонией. Зашел в библиотеку – она по праву гордится своим собранием: всего там более семи тысяч томов. Кстати, Уотсон, я заметил на полках несколько периодических изданий, в которых были опубликованы ваши рассказы. Это меня удивило.

Я улыбнулся в ответ на слова Холмса, а он продолжил рассказ. По его словам, он попросил местных жителей показать ему дорогу к дому Томаса Секстона. Впрочем, он и сам мог бы его разыскать: здание было куда более обшарпанным, чем соседние, двор зарос сорняками, в заборе не хватало штакетин, с веранды облезала краска, и на ней виднелись пятна.

Холмс несколько раз постучал, но ему никто не ответил. Однако он уловил какое-то движение в глубине дома. Дверь распахнулась, и перед знаменитым сыщиком предстал мужчина с виду за сорок. Впрочем, мой друг знал, что ему немногим больше тридцати. Из дома шел затхлый запах. Видно было, что внутри задернуты все шторы, – полуденная угнетающая темнота буквально окутала дом.

Детектив представился и спросил, может ли видеть Томаса Секстона.

– Можете, – кивнул хозяин, – но если вы по поводу оплаты счета за лекарства, так я вам отвечу то же самое, что сказал вашему начальству. Вы получите свою оплату, когда у меня будут деньги. А если вы перестанете мне давать медикаменты, я прослежу, чтобы с каждого из вас спросили!

Холмс тут же пояснил, что Секстон заблуждается на его счет и что он и знать ничего не знает ни о каких лекарствах. Дескать, отец Томаса, граф, отправил его спросить, не желает ли сын вернуться домой. Если же такого желания у него нет, то отец готов предложить ему довольно солидную сумму денег с тем, чтобы облегчить его нынешнее положение.

Несколько мгновений Секстон просто молчал, уставившись куда-то в сторону. Наконец он промолвил:

– Мой брат еще жив?

– Да, – ответил Холмс. – Он так и не женился. Он помогает вашему отцу и свое свободное время посвящает благочестивым делам.

– Что ж, – Томас шагнул назад, – пусть оба идут к черту, – и захлопнул дверь. Затем изнутри послышался приглушенный голос: – И вы туда же катитесь!

Знаменитый сыщик еще несколько раз постучал в дверь, обошел дом, поколотил в заднюю дверь, но ему так никто больше и не ответил. В тот день Холмс пару раз возвращался к дому, но хозяин не реагировал. Местные жители подтвердили, что Томас находится далеко не в лучшем состоянии, а его сын страдает от какой-то изнурительной болезни. Тогда мой друг написал Томасу письмо, в котором изложил предложение его отца, моля принять его. Затем он заплатил аптекарю вперед на несколько месяцев за лекарства для ребенка, а также внес оплату по долгам. Он также записал для Секстона адрес лорда Джеймса в Англии и сообщил, что все долги будут оплачены, стоит только поставить графа в известность.

– Больше я ничего не мог сделать, – сокрушенно пояснил Холмс. – Согласно графику, я должен был вернуться в Нью-Йорк как можно скорее, а заставлять Томаса Секстона принимать от отца милостыню я не мог. На следующий день я отправился по поручениям Майкрофта. Позднее мне удалось телеграфировать моему брату о неудачном визите в Регби.

На следующий год, несколько месяцев спустя после моего «воскрешения» и возвращения в Англию я решил навестить брата в клубе «Диоген», однако у него как раз была встреча в комнате для посетителей – единственном помещении клуба, где разрешалось говорить вслух. Собеседником брата оказался Вильям Секстон, новый граф Нэшский, унаследовавший титул по смерти отца, скончавшегося приблизительно за месяц до того. Майкрофт представил меня новоиспеченному графу как человека, навещавшего его брата в Регби. Вильям был бледным худым мужчиной с землистым цветом лица, сутулым, словно прилежный ученик. Узнав, кто я такой, он преобразился: глаза заблестели, а на лице появился румянец. Он схватил меня за руку и принялся выспрашивать все подробности той встречи.

Мне было горько рассказывать Вильяму о том, в каком положении я нашел его брата, и о том, как тот отнесся к предложению отца. Я подумывал, что не стоит распространяться об этом, однако не знал, что именно Майкрофт успел сообщить Вильяму, поэтому поведал все, что помнил. Казалось, это его совершенно не удивило. Восторг от встречи со мной снова сменился на его лице печалью.

Позднее, после его ухода, Майкрофт рассказал, что родители Вильяма и Томаса скончались вскоре после моего визита в Регби. Майкрофт даже не сомневался в том, что горечь из-за отказа Томаса явилась косвенной причиной их смерти. В течение последующих лет после той встречи в клубе «Диоген» я пару раз слышал о лорде Вильяме – он так и не женился, по-прежнему занимаясь благотворительностью.

Холмс добавил, что вскоре после окончания войны снова встретил Вильяма Секстона. В ту пору прославленный детектив путешествовал неподалеку от Фрума, что в Сомерсете, и против желания моего друга о нем написали в местной газете, хотя дело было пустяковое. На следующий же день в гостинице, где остановился Холмс, оставили для него записку. Автором был Вильям. Он писал, что увидел мое имя в газете, и просил заехать.

К этому времени мы добрались до Регби, и сыщик замолчал. С момента основания маленького поселения, полного оптимистичных надежд, прошло более сорока лет. После смерти основателя в середине девяностых местность стала медленно приходить в упадок. Нынче тут стоял всего десяток домов. Гостиницы не наблюдалось. Ни об одном из зданий нельзя было сказать, что оно представляет собой центр поселения. Мы все втроем вылезли из грузовика и оглянулись. Казалось, на улице нет никого из жителей, – мы будто были совершенно одни. Холмс вгляделся вдаль – в легком утреннем тумане над деревьями высился шпиль церкви.

– Езжайте туда, – велел он Вилли.

Несколько минут мы ехали в полной тишине, пока Холмс не продолжил свой рассказ. Когда ему довелось встретиться с Вильямом в последний раз, тот сообщил, что умирает. Он считал, что прожил хорошую жизнь, но мучился от боли, которую ему причиняла разлука с любимым братом. Он понятия не имел, почему Томас так сильно его ненавидит. Он также чувствовал, что уже никогда этого не узнает, по крайней мере не в этом мире. Несмотря на отказ Томаса возвращаться, Вильям следил за каждым его шагом с того самого дня, как познакомился с Холмсом в клубе «Диоген» в 1894 году. Он рассказал сыщику о том, что произошло с тех пор, и сообщил, что Томас остался в Регби. Вильям просил Холмса передать брату послание, если детективу еще когда-нибудь доведется оказаться в этих краях.

Мой друг дал понять, что вряд ли вернется в Регби. Однако Вильям на всякий случай взял с него обещание, что он передаст послание, если будет такая возможность.

– Пообещайте мне, мистер Холмс, – шептал он, измученный болезнью, лежа в огромной кровати на белоснежных, освещенных солнцем простынях. – Я не знаю, кого мне еще просить.

Умирающий пошарил рукой на прикроватном столике и вручил моему другу какой-то предмет, сжав его пальцы вокруг него.

– Передайте ему это, – попросил он. – Тогда он поймет, что вы говорите правду.

Холмсу пришлось дать обещание, что, представься ему такая возможность, он обязательно передаст младшему брату послание старшего.

– Впрочем, тогда я был уверен, что не вернусь сюда, – закончил рассказ мой друг и добавил: – Узнав о том, что мы собираемся в Северную Каролину, я взял этот предмет с собой, подумав, что нам может представиться возможность заглянуть и сюда.

Вилли припарковал грузовик у старой церкви. Открыв дверцу и спрыгнув на землю, мы встали рядом, оглядываясь вокруг. Наконец Холмс повернулся и пошел в сторону. На какое-то мгновение я вдруг решил, что, пожалуй, все понял. Что, если Томас вернул все долги и обрел смысл жизни? Может, он теперь служит священником в этой церквушке, загладив свою вину перед семьей добрыми делами в этой позабытой всеми колонии?

Но когда я увидел, что Холмс и не собирается заходить в церковь, надежды мои испарились. Мой друг прошел вдоль здания, и у меня внутри все похолодело, хотя на улице ярко светило солнце.

– Вильям следил за каждым шагом Томаса, – произнес Холмс через плечо. – Он отправлял сюда деньги, но обратно не приходило никаких расписок о получении. Никто из местных заимодавцев не посылал в Лондон счета, хотя я и велел им так поступать.

Мы обошли церковь, и Холмс впустил нас через небольшие железные воротца на неухоженное кладбище, обнесенное забором. Тут закат поселения отдавался в сердце особенно горько – вокруг стояли заросшие и покосившиеся надгробия, со стен церкви облезала краска. Холмс пошел вдоль могил, осторожно обходя плиты и внимательно читая надписи. Некоторые фамилии не сразу удавалось расшифровать. Наконец ближе к заднему забору на осевшей земле у истрепанной сосны он остановился у трех камней.

– Пришли, – тихо сказал мой друг.

Я не хотел смотреть, но все же присоединился к нему. Вилли тоже был рядом, храня молчание. Мы стояли по бокам от Холмса, разглядывая три одинокие могилы с простыми валунами вместо надгробий. Это место располагалось в низине, так что сюда спускалась дождевая вода от церкви и всего остального кладбища – со временем она промыла у могил дорожку. Здесь даже трава не росла – вокруг была одна голая бурая земля, усеянная гравием.

Надгробие слева было поменьше и постарше – «Джейн Пауэлл Секстон, 1870–1892». По центру располагался небольшой камень, на котором был выгравирован уже истершийся и поросший мохом ягненок и надпись: «Джозеф Вильям Секстон, род. в 1892, ум. в 1894. Нежно любимый сын». А справа на крупном валуне значилось: «Томас Секстон, род. в 1863, ум. в 1896 вдали от дома».

Холмс выудил из кармана массивное золотое кольцо с изображением семейного герба. Он вытер его о плащ, потом поглядел на него против солнца. Удостоверившись в том, что кольцо чистое, он погрузил его в землю у неухоженной могилы Томаса. Затем сыщик поднялся и несколько минут хранил молчание, сложив руки и глядя на камень. У нас над головами в свете июньского солнца радостно пел пересмешник.

– Томас, брат отправил вам послание, – наконец тихо, но отчетливо произнес Холмс. – Он вас любит. И всегда любил. – Через минуту он добавил: – И он прощает вас.

Затем мой друг повернулся и отправился обратно. Вилли пошел за ним, а я провел у могил еще пару минут. Потом мы сели в грузовик и уехали прочь.

Дело о безумном ритуале

– В сущности, мы столь многого не замечаем, – заявил Шерлок Холмс.

Мы ехали по лесу в пошатывающемся грузовичке и как раз обсуждали жизнь, борьбу и гибель крупных и крошечных животных, насекомых и водных тварей, трагедии которых прятались от нашего взора в лесных чащобах.

Я, конечно же, понимал, что заявление Холмса относится к нашей беседе, однако его слова вполне подходили и к городку, который мы собирались посетить. Жители поселения и не подозревали, что вот-вот случится нечто дурное – городок поглотит порок.

Я уже упоминал, что мы с Холмсом путешествовали по США в мае и июне 1921 года. В ожидании завершения событий в рамках нашего первоначального расследования в Линвилле, Северная Каролина, мы с другом почти две недели путешествовали по восточному Теннесси. Как раз в начале того путешествия я познакомился со своей дальней родственницей Ребеккой Уотсон Маркум и ее семьей, проживающей в одном из приграничных округов северной части Теннесси.

После нашей встречи с кузиной мы ненадолго остановились в Регби, с тем чтобы Холмс смог исполнить давнее обещание, а затем сын Ребекки Вилли повез нас в Роквуд, на перегонную станцию.

Наш пусть пролегал по практически девственной природе, и день обещал быть приятным. Мы как раз проезжали Харриман – вокруг лежал все тот же захватывающий пейзаж, которым мы наслаждались еще утром. Вилли пояснил, что первоначально Харриман основали как поселение для трезвенников, – еще одна попытка создания идеального сообщества вроде Регби, в котором мы побывали всего пару часов назад. Первым колонистам так и не удалось достичь поставленной цели, но городок остался стоять. Своим выживанием он, вероятно, был обязан близкому расположению к углевозам, регулярно проходившим мимо.

Вилли предположил, что после визита в Регби, нам, возможно, будет интересно побывать и в Харримане, но, как мне казалось, Холмс уже был готов вернуться в Ноксвилл. Вскоре мы добрались до железнодорожной станции в близлежащем Роквуде.

Мы остановились на главной дороге недалеко от станции. Вокруг было довольно много машин, куда больше, чем накануне в Онейде. Город располагался вдоль железнодорожных путей, которые тянулись с востока на запад к основанию громадной горы, маячащей на горизонте с севера. Ее вершина была усеяна множеством выступов, покрытых низкорослыми деревьями. И как им только удалось пустить там корни? Я был уверен, что оттуда открывается невероятно восхитительный вид, однако возраст не позволял мне даже и думать о восхождении. Сомневаюсь, что и местные жители пытались взобраться на гору, разве что туда вел какой-то простой путь, скрытый от взора.

Мы как раз успевали на последний поезд в направлении Ноксвилла. Я попытался дать Вилли денег, чтобы он мог снять себе комнату на ночь, – мне казалось, что уже чересчур поздно для того, чтобы возвращаться домой через лес. Он согласился остаться в городе, но деньги у нас с Холмсом категорически не взял. Поезд вот-вот должен был отправиться, и мы наконец распрощались.

– Прекрасный молодой человек, – сказал мой друг, когда мы устроились в полупустом вагоне. – Можете гордиться своими родственниками, старина.

Я согласился с ним. Следующие несколько часов мы ехали молча – впереди была долгая поездка, к тому же каждый из нас собирался почитать газеты, купленные перед посадкой.

Мы прибыли в Ноксвилл, когда уже совсем стемнело, и снова остановились в небольшой гостинице у реки, как и пару дней назад. Отужинав, я вернулся в номер, Холмс же тем временем решил ознакомиться с городком. Я убедительно попросил его быть осторожным, и мы расстались. Ко сну я отошел рано – предыдущие два дня, которые мы провели в грузовике, путешествуя по пересеченной местности, вымотали меня.

На следующее утро Холмс, опрятный, как и всегда, в целости и сохранности появился на пороге моей комнаты.

– Доброе утро, Уотсон! – воскликнул он. – Готовы к завтраку?

– Старый вояка никогда не откажется от предложения перекусить, – ответил я. – Солдат знать не знает, когда в следующий раз представится такая возможность.

– Отважусь предложить вам задержаться в этом цивилизованном поселении еще на пару деньков, – отозвался знаменитый сыщик.

После завтрака мы прошли несколько кварталов и наткнулись на улочку, в конце которой слышался какой-то шум. Завернув за угол, мы увидели городской рынок. Оживленным его назвать было нельзя, все-таки дело происходило в будний день, да к тому же в утренние часы. Продавцы торговали овощами, дичью, мясом и фермерскими товарами.

– Не похож на рынок Ковент-Гарден, верно? – с улыбкой спросил я.

– Да уж, – отозвался Холмс и на мгновение отошел, чтобы поболтать с грузным и приветливым продавцом меда.

Пока они вели понятную лишь посвященным беседу на тему того, сложно ли содержать пасеку, я решил посмотреть на соседние лотки. Какая-то старушка продавала жареные пирожки с фруктовым пюре. Начинку заворачивали в тонкий пласт теста, затем пирожки обжаривали в масле и посыпали сахаром. Блюдо выглядело так аппетитно, что, несмотря на недавний завтрак, я купил пирожок с яблоками и прямо на глазах продавщицы моментально его съел. Довольный, я улыбнулся, а она кивнула мне.

– У вас на губах начинка от пирога, – заметил Холмс, вернувшись.

Утеревшись салфеткой, я уговорил и его попробовать пирожок. Он выбрал персиковую начинку – таких пирожков я почему-то не заметил. А когда мой друг заявил, что вкуснее ничего не пробовал, я купил еще один и для себя.

– Попозже съем, – пояснил я и заметил, что Холмс тоже вернулся не с пустыми руками. – Для сравнительного анализа? – уточнил я, кивая в сторону маленькой бутылочки с медом в его руках.

– Просто любопытно, – ответил знаменитый детектив, – каков вкус меда, который приносят здешние пчелы со здешнего клевера. Как вам известно, – продолжил он, когда мы вышли с рынка, – вкус меда определяется цветками, с которых пчелы собирают нектар. Может, вы даже вспомните, как пару лет назад я понял, что Джонас Финли отравился медом, который был получен из ядовитых растений.

По пути Холмс уточнил, не возражаю ли я против того, чтобы остаться здесь еще на пару дней.

– Ехать в Линвилл пока рано, да и я бы тут кое-чем занялся, если вы не спешите, – пояснил он.

– Как вам угодно, – отозвался я. – Я, пожалуй, снова зайду в местный университет и осмотрюсь в городе.

Пару дней я действительно этим и занимался. Холмс проводил все время в Университете Теннесси, который располагался почти в миле к западу от Ноксвилла, а я осматривал здания в центре города. Как-то днем я даже арендовал автомобиль и по отличной сельской дороге направился к западу от города, восхищаясь ухоженными фермами и изредка встречающимися на пути крупными домами. На следующий день я остановился у приятного на вид кирпичного здания на расстоянии десяти-одиннадцати миль от города, собираясь попросить воды. В итоге мне повезло несколько часов провести в общении с любезными хозяевами, которые рассказали мне подробности истории Ноксвилла и своего жилища. Оказалось, что их дом якобы облюбовал призрак мужчины, убитого в годы Гражданской войны. Впрочем, я не увидел никаких признаков его присутствия, а когда вечером упомянул об этом в разговоре с Холмсом, тот просто усмехнулся.

Утром 14 июня – насколько помню, это был вторник – великий сыщик спросил, не хочу ли я отправиться ближе к югу.

– Нисколько не возражаю, – ответил я, поставив чашку с кофе на столик. – Но для чего нам туда ехать?

– Научные изыскания, – ответил Холмс. – Эти дни я анализировал некоторые американские газеты за последние годы. В университетской библиотеке собрана прекрасная коллекция, так что я мог с легкостью заниматься своими исследованиями в этом живописном городе. Однако вчера я получил сообщение от своей давней знакомой Мэри Тоу, вдовы железнодорожного магната и филантропа из Питсбурга. Его перенаправили мне из Англии.

– От жены Уильяма Тоу? – уточнил я. – Погодите-ка, но разве ее сын не Гарри Кендалл Тоу?

– Он самый, – ответил Холмс. – Вам известно об этом деле?[3]

– Я следил за новостными репортажами об убийстве и последующем судебном разбирательстве. Кажется, это было в девятьсот шестом году. Вы тогда как раз проживали в Суссексе. Тоу до сих пор находится в психиатрической лечебнице?

– Да, по крайней мере, пребывал там в течение последних пяти лет.

– Только не говорите мне, что причиной вашего знакомства с миссис Тоу послужило убийство Стэнфорда Уайта.

– К счастью, к этому неприятному делу я не имею никакого отношения, – сказал Холмс.

Хотя трагедия случилась довольно давно, я все еще помнил подробности дела. Сын миссис Тоу Гарри слыл смутьяном, порой склонным к проявлению агрессии. Когда ему было за тридцать, он стал совершенно неуравновешенным, однако в своих проблемах винил архитектора Стэнфорда Уайта, что было абсолютно нелогично. Паранойя, как и сила гнева в отношении Уайта, усиливалась, однако, насколько я тогда мог судить, архитектор не сделал Тоу ничего плохого. Единственная его вина заключалась в том, что у него когда-то был роман с Эвелин Несбит, моделью и участницей кордебалета, которую в начале 1900-х полюбил Тоу.

Гарри часто навещал девушку и тратил на нее баснословные суммы денег. Несколько раз он даже возил ее в Европу. В течение нескольких лет он неоднократно умолял ее выйти за него замуж, но постоянно получал отказ. Впрочем, в конце концов ему удалось сломить ее сопротивление и они поженились. В частности, это произошло благодаря тому, что мать Гарри в надежде вернуть сыну спокойствие сама упрашивала Эвелин согласиться.

Правда, Гарри Тоу по-прежнему оставался неуравновешенным, как и раньше. По всей видимости, после женитьбы он потерял к Эвелин всякий интерес. Об этом свидетельствовали его длительные поездки в одиночестве. Однако в начале 1906 года Гарри с Эвелин вместе отправились в Европу. По возвращении в Нью-Йорк в одном из ресторанов они столкнулись со Стэнфордом Уайтом, что, вероятно, пробудило в Гарри давнюю ревность. Узнав, что позднее Уайт собирается на то же представление, что и они, Гарри вечером надел в театр тяжелое черное пальто и, несмотря на жару, отказался снимать его.

Во время представления он беспорядочно бродил по театру и несколько раз даже приближался к Уайту, но затем менял направление движения. В итоге, ближе к концу представления, он подошел к Уайту и трижды выстрелил ему прямо в лицо. Уайт скончался на месте.

Публика посчитала, что происходящее – лишь шутка, часть представления. Гарри Тоу пробрался сквозь толпу, держа пистолет высоко над головой, схватил Эвелин и покинул здание. Вскоре его арестовали. В ходе первого заседания суда присяжные не смогли прийти к единому мнению. Мать Гарри, миссис Тоу, уговаривала Эвелин свидетельствовать на втором заседании в пользу того, что Стэнфорд Уайт надругался над ней, а Гарри, дескать, убил его, желая защитить честь жены. Взамен Эвелин были обещаны внушительная сумма денег и развод. Эвелин так и поступила, и Гарри признали невиновным на основании невменяемости. На несколько лет его поместили в психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников. Эвелин же получила обещанный развод.

Я вспомнил, что в ту пору подробности убийства Уайта широко обсуждались в британской прессе. Публику по обеим сторонам Атлантики всегда интересовали неприглядные скандалы в среде американских богачей. О дальнейшей жизни Тоу было мало что известно, но я припомнил один факт и решил уточнить у друга:

– А разве Тоу не арестовали за какое-то другое насильственное действие приблизительно через год после выхода из лечебницы?

– Верно, – подтвердил Холмс. – Его обвинили в нападении на подростка и избиении оного хлыстом. Его снова признали невменяемым и отправили обратно в лечебницу, где он и пребывает по сей день.

– И миссис Тоу не выражает желания, чтобы вы ознакомились с делом по нынешнему обвинению ее сына? – уточнил я.

– К счастью, нет, – ответил Холмс, – но я бы не стал этого делать даже по ее просьбе. У меня нет никакого желания копаться в жизни помешанного. Его еще долго будут обсуждать, и мне вовсе не хочется, чтобы при этом упоминали мое имя.

У миссис Тоу на уме расследование совершенно иного толка. По всей видимости, она предоставила местному колледжу в долг довольно крупную сумму денег, чтобы дать руководству возможность отстроить новое здание. Вот только до ее ушей в Пенсильвании дошли слухи о коррупции, процветающей в учреждении, поэтому, узнав о том, что я нахожусь неподалеку, она попросила меня без лишнего шума проверить обстановку.

– Но откуда ей стало известно, что мы находимся здесь? – уточнил я.

– Вероятно, еще пару дней назад, когда мы остановились в Блоуинг-Роке, в гостинице «Грин-парк», нас заметили. Узнавший меня близкий друг миссис Тоу не преминул сообщить ей, что мы находимся в Северной Каролине. А поскольку ей доступны скоростные и весьма эффективные средства коммуникации, она тут же проверила достоверность сведений, телеграфировав мне в Англию. Миссис Тоу надеялась, что отправленное сообщение будет переадресовано в Америку, и она не ошиблась. Я послал ей ответ, сообщив, что мы действительно находимся в США, однако уже переехали из Северной Каролины в Ноксвилл, Теннесси. Она ответила, что ей очень повезло, поскольку университет, о котором ей хотелось бы узнать побольше, находится всего лишь в пятнадцати – двадцати милях к югу от того места, где мы и пребываем в данный момент.

– Но как небольшому университету, расположенному в этой местности, удалось привлечь средства богатого семейства из Пенсильвании? – спросил я.

– По словам миссис Тоу, – пояснил Холмс, – еще в шестидесятых к ее мужу Вильяму обратился один из бывших директоров. В свое время учебное заведение закрыли из-за Гражданской войны, и директор пытался собрать средства на возобновление занятий. Тоу-старший отправил ему чек на тысячу долларов – этого хватило, чтобы выкупить землю, на которой расположен нынешний университет. Помощь учебному заведению весьма заинтересовала Вильяма Тоу, и вплоть до своей смерти в восемьдесят девятом году он отправлял в адрес университета пожертвования. Вдова продолжила его дело. Не так давно она перечислила существенную сумму денег на постройку нового здания в качестве дани покойному мужу.

Отодвинувшись от стола, я произнес:

– Довольно любопытное мероприятие. Хотите отправиться прямо сейчас?

Холмс действительно был готов ехать. Нам понадобилось несколько минут на то, чтобы упаковать свои вещи и выписаться из гостиницы, и вот мы уже катили в поезде к югу.

– А как вы познакомились с миссис Тоу? – поинтересовался я, с опаской поглядывая на реку под узким мостом на деревянных опорах, по которому мы проезжали: эта не слишком надежная переправа связывала город на северной стороне и крутой обрыв – на южной.

– В тысяча девятьсот тринадцатом году я путешествовал по США под именем Олтемонт. Я побывал в самых разных городах под видом ирландца-радикала. Мои странствия начались в Чикаго, и далее я посетил бесчисленное множество городов, включая Питсбург, Пенсильвания. Именно там мне случайно стало известно о заговоре по подрыву горнопромышленных предприятий и сопутствующих узлов железнодорожного сообщения. Оказалось, что владельцами предприятий являются члены семьи Тоу. Не раскрыв своего истинного имени, я не мог никого предупредить об опасности, поэтому в конце концов проник в дом Тоу и рассказал хозяйке, кто я такой. Должен признаться, поначалу наша беседа проходила несколько натянуто, поскольку эта решительная женщина держала меня на прицеле, покуда я в спешке пытался объяснить, как оказался в ее гостиной.

Как только она поняла, о чем я толкую, и – что куда важнее – поверила мне, она не стала терять времени зря. Она тут же дала делу ход и быстро положила заговору конец, никоим образом меня не выдав. В течение всех этих лет мы периодически переписывались, но до сих пор миссис Тоу никогда не прибегала к моим услугам. К счастью, она также не пыталась привлечь меня к защите своего сына. Я бы просто-напросто отказал бедной женщине, и ее расположение ко мне тут же улетучилось бы.

Поезд набирал скорость, вагоны равномерно покачивались. Стрелки и развязки остались далеко позади. Выдалось прекрасное утро, дул легкий ветерок, а небеса поражали яркой голубизной. Вскоре поезд начал замедлять ход – казалось, прошло не так уж много времени. Я было решил, что мы вот-вот сойдем на платформу, однако никто из пассажиров не собирался выходить. Тут-то я понял, что поезд замедлил движение лишь для того, чтобы преодолеть запутанный узел параллельных и пересекающихся железнодорожных путей. Я видел, что некоторые из них ведут к огромному кирпичному заводу, из высоких труб которого валил дым.

– Что это? – удивился я.

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечал Холмс. – В сущности, об этом городе мне практически ничего не известно. Разве что у него довольно приятное название – Мэривилл.

Итак, в названии этого городка имелось имя моей покойной супруги – Мэри. Сей факт на мгновение даже расстроил меня. Хотя Мэри, моя вторая жена, скончалась почти десять лет назад, мне по-прежнему ее недоставало. Моя боль усиливалась еще и от того, что недавно умерла и моя третья жена. В целом вся эта поездка в Америку представляла собой попытку Холмса хоть как-то отвлечь меня и помочь справиться с горькой утратой.

Наконец наш поезд преодолел безумный клубок путей и въехал на крошечную станцию. Довольно новое здание вокзала располагалось между двух железнодорожных полотен, при этом платформы были устроены так, чтобы поезда могли подъехать как с одной, так и с другой стороны. Сбоку от здания находилось несколько складов, окруженных конными повозками, автомобилями и грузовиками.

Сойдя с поезда, я заметил на противоположной платформе людей, по всей видимости ожидавших обратного поезда до Ноксвилла. Все наши попутчики уже успели покинуть наш состав. Он тронулся, и покачивающиеся вагоны медленно потянулись вдаль.

– По-видимому, это последняя остановка маршрута, – пришел я к заключению.

Холмс кивнул, и тут в наш разговор вступил коренастый энергичный парень лет двадцати.

– Вы совершенно правы, – отозвался он. – На поворотной площадке локомотив развернется, к нему прицепят другие вагоны, и поезд направится в Ноксвилл. – Он решительно пожал мою руку, а потом протянул руку Холмсу: – Рэй Рэтбоун, приятно познакомиться. – Он отступил назад и оглядел нас: – Похоже, вы из Англии?

Мы тут же подтвердили его догадку, представившись. По его ответу можно было понять, что он о нас не слышал.

– Если вам что-нибудь здесь понадобится, смело обращайтесь. Я таксист, – пояснил он, указывая через плечо на один из автомобилей, припаркованных у станции. – Буду рад помочь и отвезти вас, куда скажете.

Мимо к лестнице, ведущей с платформы, прошли пассажиры – нам пришлось отступить в сторону. Они шли, странно волоча ноги и потупив взгляд. Пока они спускались с платформы, Холмс пристально наблюдал за ними, затем перевел взгляд на Рэтбоуна и произнес:

– Мы остановимся здесь на пару дней. Мне необходимо кое-что разузнать об университете в Мэривилле. Это далеко? Может, посоветуете гостиницы неподалеку?

Рэтбоун кивнул. На нем были поношенная белая рубашка и выцветшие, но чистые рабочие штаны. У высокой линии волос виднелись капельки пота – утро выдалось жаркое. Он вытащил платок и пробежался им по лбу, стараясь не задеть очки с маленькими круглыми линзами без оправы, торчавшие на носу.

– Отсюда до университета рукой подать, – сказал он. – Вообще-то нужно только вон до того холма дойти. Обычно туда едут только студенты. Они, как правило, прибывают весной да осенью, и всё с большими чемоданами. А вот где бы остановиться… – Он на мгновение задумался. – Да, знаю такое местечко, – заявил он. Засунув платок обратно в карман, он сказал: – Буду рад отвезти вас туда. Это примерно в миле от университета. Утром я как раз общался с хозяйкой, и она упомянула, что собирается сдать небольшой флигель у дома. Уверен, она не станет возражать, если пару дней вы там поживете. Пройдемте!

Он подвел нас к видавшему виды фордику. Впрочем, автомобиль содержался в чистоте и хорошем состоянии. Рэтбоун уложил наши сумки и любезно придержал дверцы. Уже через несколько минут мы перепрыгивали железнодорожные пути, выворачивая на грунтовую дорогу.

– Вы были совершенно правы насчет конца маршрута, – произнес Рэтбоун. – Ветка железной дороги Луисвилл – Нэшвилл из Ноксвилла была построена всего пару лет назад, а это уже приносит первые плоды: город растет как на дрожжах. Два года назад у нас появилась библиотека, а у фермы неподалеку даже приземлился аэроплан! Мы решили переименовать несколько улиц, чтобы названия походили на городские. А еще у нас есть пятиэтажное здание, чем могут похвастаться далеко не все центры в округе. Кстати, в прошлом году население нашего городка составило три тысячи семьсот человек.

Рэтбоун выкручивал руль то влево, то вправо, маневрируя между ухабами, полными воды.

– Не так давно у нас появилась вторая пожарная машина, – с гордостью заявил он. – А мэр Кокс даже задумался о том, чтобы построить постоянную дорогу между нами и Ноксвиллом. Лично мне эта идея кажется отличной, хотя многие считают ее преждевременной. Они утверждают, что с момента появления железной дороги город растет так быстро, что меняется и сама местность.

Слева от нас лежали поля, а за ними в отдалении виднелись небольшие жилые районы. Справа показалось несколько зданий.

– Вот и университет, – указал на них Рэтбоун.

Холмс, располагавшийся на переднем сиденье, слегка наклонил голову, а я пересел ближе к правому окну и выглянул наружу. Тут же мы увидели высокую белую башню, на флагштоке которой развевался американский флаг. Башня была в двадцать, а то и тридцать футов высотой и венчала собой трехэтажное здание из красного кирпича. Нижнюю часть здания разглядеть было невозможно, поскольку ее загораживали деревья и кусты. По бокам располагались постройки с деревянным каркасом, а также несколько кирпичных сооружений различных размеров.

– Это Андерсон-холл, – пояснил Рэтбоун. – Главный корпус университета. Деревянные постройки – студенческие общежития. Тут есть спортивный зал, библиотека, а через мгновение вы увидите ферму.

Мы направлялись на восток. Дорога постепенно уходила вверх. В какой-то момент мы взобрались на небольшое возвышение. Вдали, на расстоянии примерно пятнадцати – двадцати миль от нас, виднелись горы Смоки-Маунтинс, хребет системы Аппалачи. В свете утреннего солнца очертания голубоватых пиков выглядели плавными, а вершины сливались вместе. Прямо перед нами на несколько миль протянулась гора, которую венчали три совершенно одинаковых пика. Рэтбоун поймал мой взгляд и пояснил:

– Их называют Три Сестры. На самом деле это разные горы, находящиеся друг от друга в некотором отдалении, но с этого угла они кажутся единой грядой. А это, – указал он направо, – молочная ферма колледжа. Молодежь, обучающаяся в колледже, подрабатывает здесь. Лучшее молоко и сливочное масло в округе.

– Молодежь? – уточнил Холмс. – То есть в колледже учатся и девушки?

– Совершенно верно. Только они работают в швейном цехе, который открылся в прошлом году. – На спуске с пологого холма он слегка притормозил: – Почти приехали.

Автомобиль преодолел узкий мост с односторонним движением, раскинувшийся над мелким потоком. С южной стороны он вливался в широкое озеро, по берегу которого рос камыш, а над водой покачивались стрекозы. Сам мост был приблизительно пять – десят футов длиной. Холмс улыбнулся, когда увидел, что я подметил это.

– Похож на мост, на котором миссис Гибсон совершила самоубийство, верно?

– Да уж, – ответил я, вспоминая о событиях давно минувших дней.

Двигатель взревел, и мы принялись взбираться на холм по другую сторону речушки. Проехав еще несколько сотен футов, мы сделали поворот, и нашему взору предстало белое двухэтажное здание в пятидесяти футах от дороги, располагавшееся посреди полей зерновых. Кукуруза уже возвышалась на фут в высоту. На расстоянии в несколько сотен футов от дома поля примыкали к деревьям, поднимавшимся из низины.

Припарковав автомобиль на подъездной дороге, Рэтбоун открыл нам дверцы и подвел к крыльцу. Не успел он постучать, как застекленная дверь открылась, и на пороге появилась невысокая женщина с приветливой улыбкой. Рэтбоун представил нас, пояснив, что мы с Холмсом прибыли из Англии для того, «чтобы провести некое важное расследование» (последнему замечанию он даже придал таинственности). Затем он спросил, свободны ли комнаты, о которых хозяйка упоминала еще утром.

Женщина, миссис Джоунс, подтвердила, что комнаты в небольшой постройке позади дома ближе к сараю свободны.

– Если, конечно, вас устраивает такой вариант, – добавила она.

Мы с готовностью выразили свое согласие и отправились осматривать жилье.

Здесь мне следует добавить, что хозяйку звали вовсе не миссис Джоунс. Дело в том, что после событий, которые далее произошли в Мэривилле, домовладелица поняла, кем мы на самом деле являемся, и попросила нигде не упоминать ее имени. Во исполнение ее пожелания я и изменил имя на миссис Джоунс. Должен также заметить, что нам с ней несказанно повезло: она оказалась весьма радушной хозяйкой.

Где-то в сотне футов за домом располагался большой сарай, справа от которого стоял маленький побеленный флигель. В воздухе витали ароматы фермы, смесь запаха вспаханной почвы и домашнего скота. Впрочем, все выглядело довольно опрятно, да и Холмс был доволен тем, что до университета можно добраться пешком. Миссис Джоунс уточнила, что ее угодья и поля фермы университета примыкают друг другу, так что Холмс может добраться до учебного заведения как по главной дороге, так и по тропкам, которые пересекают владения.

Мы договорились с миссис Джоунс о краткосрочной аренде флигеля без питания, однако со сменой белья. Затем заплатили Рэтбоуну и вытащили свои вещи из такси. Прежде чем молодой человек успел сесть обратно в автомобиль, Холмс остановил его вопросом:

– У вас есть дальние родственники в Англии?

– Вполне вероятно, – ответил Рэтбоун. – А что?

– Простое любопытство, – пояснил сыщик. – Пару дней назад мы с Уотсоном гостили у его дальних родственников, а этим утром, узнав, как вас зовут, я вспомнил, что имею родственные связи с семьей Рэтбоунов. Быть может, вам что-то известно об истории вашей семьи?

– Вообще-то, так и есть, – ответил Рэтбоун. – Во всяком случае, какими-то сведениями обладает моя сестра. Потолкую с ней вечерком, а потом доложу вам. Вы ведь говорили, что приехали на пару дней?

– Совершенно верно, – подтвердил Холмс. – Буду ждать нашей встречи.

Распаковав пожитки, я уточнил у своего друга, каковы его планы.

– Днем я собираюсь сходить в университет, представившись исследователем, – сообщил детектив. – Надо сказать, нам очень повезло, что мы встретили Рэтбоуна. Наша потенциальная родственная связь послужит причиной анализа местных генеалогических записей. В то же время я смогу проверить, обоснованы ли подозрения миссис Тоу в отношении коррупции. А вы чем намерены заняться, Уотсон?

Я указал на небольшой столик под задним окном, выходившим на юг, на зеленеющие поля. Над вершинами деревьев вдали, выраставшими из низины, виднелись горы.

– Посижу здесь немного, обновлю свой дневник, а потом, наверное, прогуляюсь.

– Превосходно, – ответил Холмс. – Значит, встретимся за ужином. – С этими словами он повернулся и вышел.

Я чуть постоял, а затем устроился за столом. Пару минут я потратил на то, чтобы описать в дневнике события прошедших дней. Впрочем, вскоре мои воспоминания вернулись к небольшому мостику, который мы не так давно пересекли. Он весьма походил на тот мост, на котором в начале октября 1900 года погибла миссис Нейл Гибсон. Холмсу удалось блестяще разрешить дело, и вражда, которая поначалу установилась между ним и Гибсоном, переросла в дружеские отношения. Мы с Холмсом безмерно восхищались тем, какое человеколюбие проявил Гибсон, вступив во второй брак. С тех пор, как я навещал нашего прежнего клиента в его поместье, прошло уже несколько лет, но стоило мне только сесть за столик, как все подробности минувших дней, касавшиеся загадки Торского моста, снова нахлынули на меня.

Не так давно в журнале беллетристики «Стрэнд» я опубликовал отчет о «Камне Мазарини», после чего решил, что следующей рукописью, которую я отдам в печать, будет отчет о гибели миссис Гибсон. Я даже не сомневался, что читатели по достоинству оценят описание таинственных событий на мирном деревенском мосту.

Кажется, на это у меня ушло около часа, когда я вдруг вспомнил, что мы с Холмсом даже не ходили на ланч. Жалея о том, что Рэтбоун уже уехал, я отправился обратно в город на поиски места, где можно было бы перекусить.

В Мэривилл мы приехали во вторник. Остаток недели я провел, неторопливо изучая городок. Холмс все время пропадал в университете. Время от времени он встречался с местными общественными лидерами, банкирами и прочими важными людьми, осторожно задавая интересующие его вопросы посреди невинных разговоров. Как-то он даже отправился в новую городскую библиотеку, но обнаружил, что там нет никаких материалов, которые могли бы ему пригодиться. В среду днем и я заглянул в библиотеку при университете, которая располагалась в небольшом красивом кирпичном здании с витражами в высоких окнах.

Холмс как раз заканчивал свои дела, а мне удалось побеседовать со священником университета, преподобным Стивенсоном. Он показал мне несколько флигелей, а также площадку, на которой началось строительство самого крупного корпуса на средства, пожертвованные миссис Тоу. Фундамент уже залили, а стены, которые только-только начали возводить, были окружены лесами. Когда Холмс собрался уходить, Стивенсон пригласил нас в пятницу на чай в небольшой домик, располагавшийся в лесу неподалеку от молочной фермы.

На обратном пути к дому миссис Джоунс мы с Холмсом прошлись мимо наполовину отстроенного здания по тропке, пересекавшей ферму. Я поначалу пошел не тем путем, но сыщик вовремя остановил меня.

– Я уже здесь освоился, – пояснил он и добавил, указывая на выбранный мною маршрут: – Эта тропинка ведет к кладовке у дома, в который нас пригласили на чай. – Затем он показал на молодые деревца, растущие в полях: – Ферма существует всего несколько лет, а уже не оправдала надежд. Лишь пара десятков молодых людей, работающих на ней, занимаются изучением сельского хозяйства. В университете поговаривают, что примерно через год курс отменят, и вся местность снова зарастет лесом.

Пока Холмс проводил свои изыскания в университете, я предавался приятному, хоть и бесцельному времяпровождению. В первый день я несколько часов кряду бродил по главной улице, расположенной у вершины хребта, окруженной с трех сторон широкой рекой, которая, вероятно, и послужила причиной выбора места для возведения города. Я гулял по окрестностям, а потом отправился к университету и внимательнее осмотрел незаконченную постройку, которая финансировалась за счет средств миссис Тоу. Затем я прошелся по площадке. Мне даже удалось переговорить с прорабом и выяснить, откуда появились странные трещины в земле около фундамента здания.

– Да это провал грунта, – ответил он. – Такое бывает сплошь и рядом. Тут по всему округу известковая порода, а где известь, там и провалы. – И он указал на низины у фермы позади нас: – Из земли торчит множество камней да еще ручьи бьют. У подножия горы, где главная дорога, таких не счесть. Тут все пещерами изрыто.

Еще во время прогулки по городу я заметил, что некоторые люди держатся группами и взор каждого, как правило, потуплен, в точности как у тех пассажиров, которые сходили с нашего поезда. В разговоре с Рэтбоуном я уточнил, что ему о них известно.

– Да мало что, док, – ответил он. – Они объявились с неделю назад. Просто сошли с поезда и направились в сторону, противоположную от города. Я слышал, они расположились ближе к северу. Думаю, если они кого и побеспокоят, их тут же отсюда попросят, но пока ничего не слышно.

В четверг вечером миссис Джоунс пригласила нас отужинать вместе с ней и ее сыновьями, скромными молодыми людьми, которые вежливо поучаствовали в беседе, прежде чем приняться за еду.

Чуть позже в тот же день мы с Холмсом решили пройтись по главной улице. Я спросил, удалось ли ему отыскать хоть какие-то следы коррупции.

– Увы, Уотсон. Сдается мне, что подозрения миссис Тоу совершенно безосновательны. Быть может, всему виной ее возраст, она ведь уже довольно пожилая дама.

Мы остановились у старой кирпичной церкви. Огни фонарей близлежащей оживленной улицы отражались в ее окнах. Сама церковь напоминала те храмы, что мне приходилось видеть в Англии, – ее словно перенесли сюда из крохотной британской деревеньки. В вышине деревьев у кладбища шелестел ветер.

– Впрочем, время потрачено далеко не впустую, – продолжал Холмс. – Вчера Рэтбоун привез от своей сестры семейные документы. У нас действительно имеются родственные связи, вот только проследить их не так уж легко. Впрочем, родство с англичанами его впечатлило меньше, чем родство с немцами, а по этой ветке ему удалось отследить более глубокие корни.

Пятничный вечер мы провели в небольшом домишке на ферме при университете, хозяевами которого были преподобный Стивенсон и его жена. Их славный кирпичный домик с высокой покатой крышей внутри оказался куда просторнее, чем выглядел снаружи. Я прекрасно провел время, да и Холмс, похоже, расслабился и пребывал в хорошем настроении. На следующий день я принял предложение Стивенсона проехаться по округе, чтобы осмотреть отдаленные участки, которые прошли мимо моего внимания. Холмс решил продолжить свое расследование.

Стивенсон продемонстрировал мне места, где раньше располагались форты – стоянки, которые соорудили первые поселенцы. Изначально на этой территории обосновались индейцы чероки. Как оказалось, Великая индейская тропа войны, которая протянулась от северо-запада к отдаленным южным уголкам, пролегала именно через Мэривилл.

– Индейцы совершили несколько атак на эти укрепления. Впрочем, ничто не может сравниться с бойней, которую устроили чероки британским солдатам в середине восемнадцатого века.

Стивенсон пояснил, что примерно в двадцати милях к югу располагается разрушенный ныне опорный пункт, форт Лаудон, который соорудили еще до Американской революции. Несколько лет в нем располагались британские войска. Индейцы чероки несколько месяцев осаждали форт, а позднее позволили военным покинуть укрепление, взяв с тех обещание, что они вернутся в Англию.

Военные и их семьи оставили форт. За их плечами уже было несколько миль, когда индейцы нарушили договоренность и зверски убили всех британцев. Честно говоря, я был удивлен: мне всегда казалось, что все разногласия колонистов с коренным населением имели место на северо-востоке, а позднее – на западе. Я рос на книгах Купера, рассказах о ковбоях и индейцах. Когда пару дней назад я гостил у своих родственников на северо-западе, индейцы были упомянуты в разговоре один-единственный раз, когда мне рассказывали о коренном населении, покинувшем здешние земли задолго до колонистов.

Чуть позднее мы уже ехали в автомобиле Стивенсона на север, намереваясь осмотреть мраморные карьеры вдоль реки Теннесси, которые поставляли камень для строительства государственных зданий в Вашингтоне. Справа от меня располагался большой завод, который я приметил еще в день приезда.

– Это Алюминиевая компания, – пояснил Стивенсон, произнося слово «алюминий» на американский манер. – Самое крупное заводское здание в мире. Первую партию алюминия произвели только в прошлом году.

Далее он объяснил, что несколько лет назад научились получать алюминий из бокситовой руды, и после этого стали искать место под завод, на котором было бы достаточно электричества. Выбор пал на местности к северу от Мэривилла, поскольку она располагается неподалеку от железной дороги, что облегчает транспортировку готовой продукции. Во многих милях оттуда построили плотину гидроэлектростанции и к заводу через деревню протянули электрические кабели. Рассказывая об этом, мой новый друг выразил некоторое недовольство:

– Плотину построили в горах. А поскольку воду стали использовать для приведения в действие электрогенераторов, то горная река превратилась в озеро, затопив окрестности.

Поселение у плотины носило название Калдервуд. Обратившись к законодательному собранию штата с предложением возвести город, Алюминиевая компания указала точные координаты его будущего расположения. Все считали, что в его структуру войдет и зона у Калдервуда. Предполагалось, что новый город назовут Алькоа, что является акронимом от названия «Алюминиевая компания Америки».

– Однако никто и не предполагал, что координаты не имели к Калдервуду никакого отношения. Речь шла об участке значительного размера, который мы называем Северным Мэривиллом. Он располагается вон там, у завода, – уточнил Стивенсон. – Никто даже не взглянул на карту, и заявку утвердили. Так Мэривилл потерял треть территории, и на севере вырос другой город. Все это провернули, конечно, для того, чтобы налоговые поступления отправлялись не в Мэривилл, а новому городу, которым владеет компания.

Должен признать, – продолжил мой новый друг, – они стараются поддерживать городок в хорошем состоянии: проложили улицы, построили дома. Правда, многие из них похожи друг на друга. Говорят, собираются разбивать парки. Думаю, все обернется как нельзя лучше. В противном случае там и строить бы ничего не стали. Эту местность вообще-то раньше называли Трясиной Мэривилла: большие объемы подземных вод, а дренаж не осуществляется. Кто-то даже говорил, что там имеется парочка пещер.

На следующей неделе, в понедельник, Холмс продолжил свои изыскания, а я решил отправиться в Алькоа, чтобы взглянуть на самый крупный в мире завод. Тогда я и не подозревал, чем обернется для меня это путешествие.

Для начала я попросил Рэтбоуна отвезти меня к заводу на такси. Высадив меня, парень предложил подождать, но я отказался, поскольку собирался как следует изучить местность. Первым делом я отправился в главную контору, где в общих чертах узнал о способе получения алюминия, который изобрел Чарльз Холл, об истории самой компании и решении возвести на этом месте город. Впрочем, вскоре мне дали понять, что праздных туристов тут не приветствуют, и я покинул здание, намереваясь прогуляться по улочкам города, прежде чем вернуться на ферму.

Как и сообщил мне мой новый друг священник, многие дома действительно были похожи друг на друга: каждый имел деревянный каркас, и почти все они были одноэтажными. Вся местность была затянута дымом от сотен плит и каминов. Я заметил, что некоторые улицы носили названия по фамилиям известных ученых (Дальтон, Мори[4] и тому подобные). Но вот происхождение названий остальных – например, Воуз – осталось для меня загадкой.

Проходя по улице Мори, я заметил подростка, стоявшего перед двухэтажным домом, – он поливал деревце. По обеим сторонам улицы, в нескольких футах от дороги, рядами были высажены дубы. Уверен, что позднее улица стала невероятно красивой, но пока что дубы были лишь крохотными саженцами.

Когда я проходил мимо, мальчишка поздоровался со мной. Я остановился и ответил ему, отметив преимущества округи и ухоженность его дома. Он рассказал, что его отец является одним из руководителей компании, и потому их семье предоставлено право на проживание в более крупном, двухэтажном доме. Тут на крыльцо вышла женщина, которая, по всей видимости, приходилась пареньку матерью. Я представился и пояснил, что изучаю окрестности.

– А меня зовут миссис Уэйд, – сказала она. – Это Джеймс, мой сын. – И затем она любезно пригласила меня в дом выпить лимонада.

Миссис Уэйд исчезла за двустворчатой дверью, которая находилась слева от камина и вела в кухню, а я оглядел гостиную. Она тянулась вдоль левой стороны дома; по бокам и в ее задней части располагались высокие окна. Хотя утро выдалось довольно туманным, я был уверен, что днем выглянет солнце. На первом этаже дома, чем-то похожего на большой квадратный короб, по всей видимости, было всего три комнаты. Длинная гостиная для торжеств, в которой я остался, занимала левую половину первого этажа. Справа располагались кухня и небольшая столовая, соответственно – в задней и передней части. Лестница, по-видимому, находилась где-то за камином, между кухней и столовой.

Миссис Уэйд вернулась с лимонадом и, присев, принялась вежливо расспрашивать меня об Англии. Где-то посреди нашей беседы я вдруг обнаружил, что ее сын чем-то весьма взбудоражен. В конце концов мать не выдержала и спросила:

– Джеймс, в чем дело?

Тот что-то принялся ей нашептывать, но она велела говорить громче.

– Да это же доктор Уотсон! – воскликнул мальчик.

– Все верно, так и зовут нашего гостя.

– Да нет, это тот самый доктор Уотсон. Ну, как в «Шерлоке Холмсе»!

Хозяйка снова на меня взглянула, на этот раз приподняв бровь, будто просила подтвердить заявление сына. Я признал, что действительно являюсь тем самым доктором Уотсоном, и уточнил, что мы с Холмсом приехали в город на пару дней, но нам бы не хотелось, чтобы весть о нашем присутствии распространилась среди жителей.

Миссис Уэйд на мгновение задумалась, качая головой, а потом сказала:

– Раз уж вы с мистером Холмсом здесь, быть может, вы могли бы вынести мнение по одному вопросу, который меня беспокоит?

И она поведала мне столь невероятную историю, что я согласился обратиться за помощью к прославленному гению дедукции. Воспользовавшись ее телефоном, я связался с университетом Мэривилла и оставил Холмсу сообщение на тот случай, если он еще в библиотеке. Спустя несколько минут аппарат зазвонил. На том конце провода был мой друг. Я вкратце изложил ему историю миссис Уэйд, и уже через двадцать минут он подъехал к ее дому на такси с Рэтбоуном. Выходя из автомобиля, он велел водителю подождать.

Маленький Джеймс был совершенно потрясен, когда увидел, как знаменитый сыщик энергично подходит к дому. Миссис Уэйд была, напротив, спокойна: она пригласила Холмса в дом и предложила ему лимонад и закуски. Но как только мой друг взял стакан, я тут же заставил хозяйку повторить ему все, что она успела мне рассказать.

В сущности, ее история касалась ситуации на близлежащем лесном участке.

– Там сделали что-то вроде парка, – пояснила она, отметив, что Алюминиевая компания, которой принадлежала вся недвижимость городка, намеревалась облагородить территорию.

По словам миссис Уэйд, вокруг организовали зоны отдыха, построили школы. Впрочем, в то же самое время, нетронутыми оставались бескрайние скошенные поля. На них еще росло множество старых деревьев, в тени которых располагались небольшие бухточки, образованные извилистым ручьем, пересекавшим участок.

Этот маленький ручеек берет свое начало из ключей, которые бьют на склоне в центральной части парка. Вообще, склон представляет собой небольшую скалу. Самый крупный из ключей с песчаной заводью находится у этой скалы. Именно там обнажаются горные породы.

У самого основания скал в земле проходит широкая трещина, простирающаяся глубоко вниз. Разлом тянется приблизительно на тридцать футов слева направо, а высота входа составляет примерно один-два фута. Оттуда дует холодный ветер, а животные никогда не подходят к этому месту близко.

– Я даже не припоминаю, чтобы там на деревьях пели птицы, – продолжала миссис Уэйд. – Джеймс уже упомянул, что я прогуливаюсь по утрам. Так вот, я частенько прохожу мимо этого места, чтобы посмотреть на растущие среди скал полевые цветы. Несмотря на все суеверия, я никогда не ощущала страха и какого бы то ни было дискомфорта, оказываясь возле разлома. Полагаю, там есть какая-то пещера – это бы объяснило огромное количество ключей, бьющих в округе. Знаете, я даже читала кое-какие книги по геологии и понимаю, что обнажившиеся горные породы свидетельствуют о высоком уровне подземных вод, также как и пещеры или провалы грунта.

Холмс кивнул:

– Такой ландшафт называют карстовым.

– Именно, – подтвердила миссис Уэйд, тоже кивая. – Мы живем здесь уже несколько лет, и до недавних пор дела двигались как обычно. Однако в течение прошедшей недели в городок прибыло множество людей, и все они разбивают в полях у парка палаточные лагеря. Они, конечно, ведут себя тихо, но все же они не здешние. Время от времени они прогуливаются по окрестностям и стучатся в дома, уточняя, где можно купить яйца или хлеб. Когда я увидела, как доктор Уотсон заговорил с Джеймсом, я подумала, что он один из этих людей. Поэтому я выбежала, чтобы прогнать его, но, поняв, что дело обстоит иначе, пригласила его на лимонад.

Некоторые местные жители обратились в компанию, которая владеет землей, с жалобами на приезжих, но мистер Тиммонс, один из руководителей, который, по всей видимости, и дал этим людям разрешение ставить палатки, отказался принимать меры. Он заявил, что это участники религиозного движения и что они приехали сюда, чтобы отметить какой-то священный праздник. Мол, как только все закончится, они сразу же уедут. Говорят, жена мистера Тиммонса – а может, и сам мистер Тиммонс – исповедует эту веру. Именно поэтому эти люди приехали сюда и получили разрешение остаться.

Мы с Холмсом переглянулись. За последние несколько дней эти люди не раз попадались нам на глаза – новые группы продолжали прибывать в городок. Мы даже обсуждали их, и однажды вечером, покуривая трубку, я передал Холмсу слова Рэтбоуна, который как раз рассказывал о лагере, разбитом на севере города.

– Сегодня утром, как и обычно, я снова туда отправилась, – продолжила свой рассказ миссис Уэйд. – Я как раз огибала лагерь. Люди, которые там расположились, довольно замкнуты, но вполне дружелюбны. Я решила побеседовать с одной из женщин, и она сказала, что апогей праздника придется на завтрашнее утро и произойдет на рассвете. Она дала понять, что этот сбор знаменует собой нечто особенное и случается не каждый год.

Я уже собиралась покинуть лагерь, как вдруг обратила внимание на белье, подготовленное к стирке, – гору сложенных белых одеяний. Присмотревшись, я поняла, что у них есть капюшоны, а на плече вышита вот эта эмблема. – Женщина наклонилась и взяла в руки листочек бумаги, который до сих пор лежал на столике для закусок лицевой стороной вниз. – Вернувшись домой, я попыталась по памяти нарисовать ее, – пояснила она и продемонстрировала Холмсу набросок символа.

Сам я увидел его несколько минут назад, но этого было достаточно, чтобы я немедленно принялся за поиски своего друга.

Сыщик распахнул глаза, но не двинулся с места и не привел никаких комментариев. Миссис Уэйд наклонилась и передала ему листок. Он поднес его поближе к глазам. Я точно знал, что он видит.

На бумаге был изображен овал в форме яйца, который кольцами обвивала змея. Широкой частью «яйцо» было обращено кверху – над ней зависла голова рептилии. Ее хвост выходил из-под нижней части. На овале позади змеи была изображена пара темных пятен, которые напоминали глазницы, и потому «яйцо» походило на череп. По внешнему краю овала шли бледные крестики.

Указывая на них, Холмс спросил:

– А что символизируют эти кресты?

– Вышивка была такой мелкой, что мне не удалось запомнить все подробности, – призналась миссис Уэйд. – Я, конечно, не художник. На шкурке змеи виднелся ромбовидный узор, а морда имела коварное выражение, самодовольное и почти ликующее. По краю черепа располагались мелкие символы вроде букв, но этот алфавит мне не знаком.

Холмс достал из кармана карандаш и что-то нарисовал внизу листа.

– Эти символы похожи на те, что вы видели на вышивке? – спросил он, подняв лист.

Миссис Уэйд наклонилась поближе и внимательно посмотрела на бумагу.

– Выглядят похоже. Но я не могу утверждать наверняка.

Холмс кивнул:

– Вполне уверен, что правильно их изобразил, особенно если учитывать череп и змею. Ранее, применительно к другому делу, я уже изучал эти символы. Это огамическое письмо. Иными словами, это письменность древних кельтов, которой порой пользовались друиды.

Несколько лет назад и мне в ходе расследования знаменитого сыщика довелось кое-что узнать о символах, изображенных миссис Уэйд. Тогда нас с Холмсом вызвали в Стоунхендж, чтобы определить, кто нанес на древние руины изображение змеи. Тогда-то детектив и поведал мне, что изображение змеи, обвивающей яйцо, – один из древних символов создания Вселенной, использовавшихся египтянами, индийцами, друидами, а впоследствии даже масонами. Впрочем, порой вместо яйца изображался череп. Я не сомневался, что текст, записанный Холмсом, представлял собой именно ту фразу, которая много лет назад была нанесена на каменные массивы Стоунхенджа. Приблизительный перевод ее означал следующее: «Новой жизни предшествует смерть».

Холмс снова взглянул на рисунок. Нам обоим было известно, что в сочетании с надписью этот символ указывает на смерть. Я заметил, что моему другу хотелось вытащить трубку, но в доме миссис Уэйд он не мог позволить себе спросить разрешения закурить. В конце концов сыщик бросил взгляд на меня.

– Завтра двадцать первое июня, – заметил он.

Я кивнул и уточнил:

– На рассвете?

– Скорее всего. – Повернувшись к миссис Уэйд, Холмс спросил: – Вам, случайно, не известно, пропадал ли здесь кто-нибудь в последнее время? Дети? Или, может, животные?

Миссис Уэйд медленно ответила:

– Нет-нет, мне неизвестно о таких случаях.

Но тут ее перебил Джеймс:

– А как же Тайлер?

– Ах да, Тайлер, – повторила миссис Уэйд, усмехнувшись. – Тайлер Робертс. Он на пару лет младше Джеймса. Живет через пару кварталов. Постоянно не ночует дома. Любит путешествовать и жить в палатке. Он очень самостоятельный мальчик, и его мать уже научилась не волноваться понапрасну, ведь его частенько не бывает дома. Я не знала, что и сейчас его нет, но, в сущности, не вижу в этом ничего странного.

– Он исчез, – упрямо возразил Джеймс. – Его мать как раз спрашивала меня утром, не видел ли я его. Он обычно уходит только на ночь, а сейчас отсутствует уже вторые сутки. Думаю, мама Тайлера начала волноваться. А наша соседка миссис Флойд сказала, что потеряла собаку. Может, та, конечно, сама сбежала, но ведь мистер Холмс спрашивал, не пропадали ли животные.

– Сколько Тайлеру лет? – поинтересовался детектив. – И пожалуйста, опишите его.

– Около двенадцати, – ответила миссис Уэйд. – Для своего возраста он не так уж высок, но весьма силен и задирист. Кожа у него загорелая, а волосы светлые, почти белые. Постоянно ходит в царапинах – видать, попадает в передряги.

Холмс посмотрел на часы и поднялся:

– Миссис Уэйд, судя по вашему описанию, лица, разбившие лагерь в парке, задумали недоброе. К сожалению, должен просить вас, чтобы вы никому не рассказывали ни о своих сомнениях, ни о том, что мы с доктором Уотсоном навещали вас этим утром. Прошу вас также ни с кем не обсуждать увиденное в парке. Боюсь, вам придется это утаить даже от собственного мужа.

– Ничего страшного, – ответила миссис Уэйд. – Когда я в прошлый раз попыталась заговорить с ним об этом, он намекнул, что я сую нос не в свои дела, а все эти люди скоро все равно покинут наш район.

– Благодарю вас, – отозвался Холмс. – Мы с доктором Уотсоном обратимся в местную полицию. Думаю, дело довольно серьезное. Прошу вашего разрешения взять Джеймса с собой. Если у нас появятся какие-либо вопросы, он сможет тут же на них ответить. Если вы не возражаете, возможно, мальчику придется пробыть с нами до утра.

Джеймс тут же изъявил страстное желание отправиться вместе с нами. Миссис Уэйд согласилась, хоть и была взволнована. Она даже несколько раз попросила Джеймса не мешать нам и не влезать в неприятности. Снова поблагодарив ее и напомнив о том, что никому не следует говорить о нашем визите, мы направились к такси Рэтбоуна.

Когда мы велели Рэтбоуну отвезти нас в полицию, он пояснил, что в новом городке Алькоа только-только открыли полицейское отделение, а в Мэривилле впервые выбрали начальника полиции в этом году.

– Брюер, – назвал он его имя. – Неплохой человек. А вот до него мы обходились приставом-исполнителем.

В здании суда, которое располагалось в самом центре города, нас познакомили с начальником полиции, несомненно заработавшим военную выправку в ходе недавней европейской войны. Брюер терпеливо выслушал объяснения Холмса по поводу людей, расположившихся лагерем на территории Алюминиевой компании. Сыщик также нарисовал символ, который миссис Уэйд увидела на одеяниях с капюшонами. Джеймс, нервничая, рассказал о пропавших мальчике и собаке. И наконец, Холмс кратко изложил, что, как ему казалось, должно случиться, а также указал на значимость даты двадцать первого июня.

Брюер осознал всю важность происходящего. У него не было никаких сомнений ни в истинности рассказа сыщика, ни в серьезности его намерений. Он лишь ответил:

– Вы совершенно правильно поступили, что обратились ко мне, мистер Холмс. Конечно, я тоже приметил гостей города, и мне было любопытно, для чего они приехали сюда. Если их пригласил кто-то из Алюминиевой компании, то ее лучше в это не вовлекать. Впрочем, есть люди, которым я полностью доверяю. Когда вы хотели бы начать?

Мой друг заявил, что предпочел бы начать операцию немедленно. Начальник полиции принялся собирать команду, а мы с Холмсом попытались все объяснить Рэтбоуну и попросили его подождать. Рэтбоун, конечно, изъявил желание присоединиться к нам. Его даже не удивило, что мы оказались совсем не теми, кем представлялись.

К концу дня Брюер организовал оперативную группу. Каждого кратко проинструктировали, чего следует ожидать. Некоторые из них являлись ветеранами войны, и все представляли именно тот типаж мужчин, в котором мы нуждались. Кое-кому выдали оружие. Остальные удовольствовались импровизированными дубинками из топорищ, купленных в близлежащем магазине. Теперь оставалось лишь ждать, когда сядет солнце.

Холмс объяснил, что компания, с которой нам предстоит столкнуться, по всей видимости, намеревается развести костер после захода солнца. Празднество, несомненно, продлится несколько часов и случайному очевидцу покажется хоть и любопытным, но вполне невинным. Однако ритуал наверняка обернется пагубным событием на рассвете. Мы собирались проникнуть в лагерь друидов после наступления темноты, когда они соберутся у костра. Холмс уточнил, что необходимо быть предусмотрительными, поскольку сектанты, скорее всего, выставят охрану.

– И запомните, – сказал знаменитый детектив, – многие из них совершенно безобидны. Опасными их делает символ смерти. Возможно, речь идет обо всех, а быть может, лишь о нескольких руководителях. В любом случае, будьте начеку.

Когда солнце стало близиться к горизонту на западе, мы расселись по машинам и в объезд направились к дальнему участку парка. Так нас не мог увидеть никто из жителей окрестных домов у парка и завода. Мы с Холмсом и Джеймсом ехали в такси Рэтбоуна. Сыну миссис Уэйд позволили сопровождать нас на том условии, что во время вторжения он останется в машине.

Чуть раньше Холмс с глазу на глаз пояснил, что не хотел бы отпускать Джеймса домой, чтобы тот не раскрыл наши планы родителям.

Когда мы прибыли на место, окрестности уже погрузились во мрак. Мы расположились в полумиле к северу от парка, на заброшенном пастбище с противоположной стороны от домов, принадлежащих компании. Все построились в боевом порядке. Во главе с Холмсом и начальником полиции наш небольшой отряд пустился в путь по заросшим сорняками полям.

Продвигались мы довольно медленно, главным образом потому, что приходилось пробираться сквозь кусты и колючки в темноте, а также то и дело переходить ручейки, текущие из расположенных неподалеку ключей. Луна, если она и была на небе, пряталась за облаками. Я несколько раз споткнулся о каменные глыбы, выглядывающие из травы. Впрочем, по высоте их и сравнить нельзя было с теми холмами, что я видел много лет назад в Дартмуре.

В какой-то момент я разглядел вдали огромный мерцающий костер. Перед ним виднелось бесчисленное множество танцующих теней, движущихся по кругу словно в трансе. По направлению от костра дул легкий ветерок. Я уловил запах дыма и пару раз услышал жутковатые монотонные песнопения танцующих.

Когда мы описали начальнику полиции крупную горизонтальную трещину у скалы, он тут же понял, о каком месте идет речь. Оно располагалось примерно в сотне футов от костра. Огонь сектанты развели на вершине конусовидного холма, и яркий свет пламени лишь усиливал мрак на всей остальной территории. Хотя мы стояли в тени, свет костра отражался на поверхности камней над входом в пещеру. Подозревая, что вокруг может быть выставлена охрана, Холмс и начальник полиции велели двум крупным мужчинам, которые бесшумно двигались рядом, очистить путь.

Мы затаились в тени, пока они, неслышно ступая, прокрадывались к пространству перед валуном. Спустя мгновение я услышал характерный удар топорищем, за которым последовал глухой звук от падения тела на землю. А уже через несколько секунд один из наших бойцов вернулся, делая нам знак продвигаться вперед.

Другой связывал человека в мантии, без сознания лежащего на земле. Я опустился на колени и быстро его осмотрел. Дыхание было глубоким, из чего я заключил, что через некоторое время он придет в себя. Тем временем Холмс провел остальных к трещине. Воспользоваться электрическими фонариками можно было лишь внутри, а для начала следовало проползти в темный проход в кромешной темноте.

Я был несколько встревожен, однако мои спутники, казалось, хранили спокойствие. Начальник полиции спустился первым, за ним последовал Холмс. Дальше настал мой черед. Мне кто-то помог – лица его я не сумел разглядеть. Только когда человек шепнул: «Полегче, док», – я понял, что это Рэтбоун. Просто, как и все остальные, он теперь был в темном одеянии. Я впервые увидел на нем не белую рубашку и выцветшие брюки, а что-то другое.

Трещина уходила в глубину под довольно крутым углом. Вход в пещеру был грунтовым; сверху кое-где лежал гравий. Слабый свет, исходивший от костра, освещал лишь первые несколько футов пути. Поначалу я скользил на ногах, но в дальнейшем продвигаться пришлось на спине. Камни нависали над головой, и я попытался перевернуться, чтобы съехать вниз на животе, однако вскоре понял, что это довольно затруднительно. Спуск теперь проходил куда быстрее. На мгновение я запаниковал, представив, как стремительно падаю вниз, подлетаю к самому краю и проваливаюсь в кромешную темноту.

Впрочем, меня тут же кто-то подхватил и помог мне встать на полу внутренней пещеры. Вскоре мне пришлось отступить, потому что остальные наши попутчики приземлялись ровно на том же самом месте, где только что стоял я. Когда глаза привыкли к темноте, я смог разглядеть, что мы находимся в небольшом зале площадью приблизительно в пятнадцать квадратных футов. При этом пол располагался примерно на четыре фута ниже, чем каменная порода у наклонного входа в пещеру. Каменный пол постепенно уходил все ниже к задней части зала. Казалось, трещина идет еще глубже.

Последние прибывшие прихватили с собой связанного охранника. Оставить его снаружи означало рано или поздно обнаружить свое присутствие. Холмс шагнул к дальнему выходу из зала и включил фонарик, прикрыв его рукой. Путь вел прямо во тьму. Я присоединился к сыщику; за нами последовали Брюер и Рэтбоун. Мы слышали, как где-то далеко-далеко плещется вода. Все остальные тоже отправились за нами в глубину пещеры.

Не успели мы пройти и сотни футов, как оказались в другом, более просторном помещении. Пересекая соседний коридор, я обратил внимание на стены и пол: казалось, пещеру специально расширяли при помощи каких-то инструментов. Впрочем, отметины и бороздки на камнях выглядели довольно древними, и я не мог понять, часто ли это место использовалось до сегодняшнего дня.

Просторный зал, в котором мы очутились, был примерно в пятьдесят футов длиной и в двадцать футов высотой. Потолок имел округлую форму. В помещении не было ни сталактитов, ни сталагмитов, словно их срубили, чтобы привести помещение в божеский вид. По всему периметру зала, в том месте, где свод резко снижался, соединяясь с полом, располагались крупные валуны. В дальней части слева направо бежал подземный ручей длиной три-четыре фута. Насколько он глубок, в полутьме видно не было. В бликах фонаря поверхность воды казалась черным зеркалом. Быть может, ручей был глубиной в шесть дюймов, а быть может – в шесть футов. По стенам зала можно было судить о том, что в период дождей уровень воды поднимается и заполняет все пространство пещеры.

Холмс прошелся по залу в поисках следов от обуви в пыли. Подозвав меня жестом, великий сыщик указал на камень, расположенный прямо перед ручьем. Видимо, древние люди вырезали кусок породы из пола и вытащили на землю. Монолит был приблизительно в шесть футов длиной и три фута высотой. Его верхняя поверхность была довольно ровной и напоминала узкий стол. Прямо посреди камня лежал кинжал далеко не искусной работы. Его, скорее всего, изготовили кустарным способом: металл, похоже, формовали и точили с помощью каменных орудий. Он выглядел довольно старым, а в такой обстановке – еще и зловещим. Мы с Холмсом переглянулись: символ, вышитый на одежде, был совершенно правильно истолкован нами.

Мой друг созвал всех вместе и объяснил, что мы не знаем точного времени, когда участники праздника соберутся в пещере. Таким образом, нам необходимо спрятаться за валунами у стен и провести в ожидании некоторое время – вполне возможно, довольно длительное.

Никому не потребовалось дополнительных разъяснений – каждый молча занял позицию. Двое мужчин разместили связанного охранника с кляпом во рту между собой, и мы все затаились. Холмс спрятался последним, освещая фонариком зал, пока все не заняли свои места. Остальные лампы мы погасили. Затем сыщик отыскал свободное местечко рядом со мной и выключил свой фонарь, после чего и пещера погрузилась во мрак.

Никакими словами не описать эти часы ожидания. Прохладный сырой воздух насквозь пропитал нашу одежду. Монотонный звук воды, текущей неизвестно откуда и неизвестно куда, вскоре начал давить на уши. Прошло то ли несколько минут, то ли несколько часов, как мне начало мерещиться чье-то бормотание. Я прекрасно понимал, что всему виной мое воображение, но время от времени испытывал желание подняться и шикнуть на остальных, чтобы те прекратили болтать.

Тяжелее всего, конечно, было выдерживать кромешную тьму. Глаза не желали к ней привыкать. Я постоянно подносил руку к лицу, но так и не смог ничего разглядеть. Вообще-то у меня не такое уж живое воображение, но мне приходилось постоянно напоминать себе, что я сижу в безопасности за валуном и темнота вовсе не наступает на меня. Потом я вдруг решил, что снаружи сгустились тучи и пошел дождь. И мы бы никогда об этом не узнали, если бы не уровень подземного ручья. Иными словами, нас зальет водой, и мы окажемся в ловушке, так и не успев отыскать выход.

О том, что я не один-одинешенек в этом страшном месте, напоминали лишь движения сидевшего рядом Холмса, когда он пытался занять более удобное положение. Я был абсолютно убежден, что рационализм гения дедукции не дает ему даже задуматься о подобных вещах. Наверняка он точно знал, где лежит его фонарик, и был готов в мгновение ока включить его.

Хотя точного времени я не знал, по моим ощущениям до рассвета оставалось около получаса. И тут мы услышали, как кто-то спускается в пещеру. Поначалу до наших ушей донеслись монотонные песнопения. Они все громче вливались в рокот подземного потока. Поначалу я предположил, что опять всему виной мое воображение, но музыка становилась все слышнее. Я стал понемногу различать свет, исходивший из щели, а ведь я провел в темноте довольно много времени. По мере того как проем из грубого камня вырисовывался все ярче, стены вокруг все больше погружались во тьму. И вот в зал вошли люди в мантиях. В руках у них были дымящиеся факелы.

Я сменил положение, внимательно наблюдая за сектантами из-за камней. Люди все прибывали, волоча ноги по пыли. Раскачиваясь и распевая песни, они собирались в центре зала. Горящие факелы были лишь у некоторых, так что нельзя сказать, что свет был ярок. Когда большинство уже прошло внутрь, все стали перемещаться и в итоге разделились на две группы, между которыми образовался проход от устья пещеры до каменного стола у ручья.

В проходе появились трое мужчин. Они важно вышагивали, словно университетские преподаватели, собирающиеся на совет. Мужчина, который шел первым, был худым и высоким. Его белые одежды украшала вышивка, на рукавах виднелись узоры в форме листьев. Он, очевидно, считался лидером группы – с его появлением толпа встрепенулась. Впрочем, монотонные песнопения не ослабли.

Главаря сопровождали двое крупных мужчин в одеждах без орнамента. На их лицах читалась суровая решимость. Каждый из них держал руки на плечах подростка, которого толкал вперед. С места, в котором я укрывался, я мог заключить, что руки мальчиков связаны за спиной и у каждого во рту кляп. Один был светловолосым парнишкой невысокого роста; на каждом шагу он пытался отбиваться. Второй даже не боролся со своим пленителем, но в страхе поглядывал то направо, то налево. С ужасом я узнал в нем Джеймса Уэйда, которому следовало ждать нас в машине.

Мальчиков остановили у длинного стола-платформы. В монотонном гуле теперь можно было различить слова, однако язык был мне не знаком. Гимн был полон шипящих звуков и странных переходов из тональности в тональность. В такой обстановке пение казалось ужасно зловещим, будто бы эти звуки издает сам змий-искуситель в райском саду. Тон хора стал еще выше, когда светловолосого мальчика – по всей видимости, это и был пропавший Тайлер Робертс, – подняли и положили спиной вниз на платформу. Мальчишка отбивался и пинался, но его крепко держали.

Притихший Джеймс в ужасе наблюдал за происходящим. Я бросил взгляд на часы, насколько это позволял сделать слабый мерцающий свет. Снаружи как раз всходило солнце. Наступило двадцать первое июня, день солнцестояния, первый день лета, день возрождения. Лидер группы, расположившийся у жертвенного стола, замахнулся древним кинжалом и пронзительно завопил, перекрикивая поющих.

– Стоять! – внезапно воскликнул Холмс, вскакивая на ноги.

Люди вокруг прекратили петь и молча уставились на него, однако лидер группы снова завопил, едва Тайлер возобновил попытки освободиться. Кинжал уже опускался вниз, и вдруг я услышал, как рядом что-то будто бы взорвалось. Рука мужчины дернулась, и кинжал полетел в стремительный ручей.

Из-за валуна вышел Рэтбоун – он держал перед собой дымящийся пистолет. Зал наполнялся людьми с ружьями, винтовками и топорищами. Один из сектантов в мантии ринулся было к выходу, но упал на пыльный пол от удара топорищем по голове.

Предводитель группы не двигался и лишь держал окровавленную руку над Тайлером, который не сводил глаз со своего мучителя. От кисти осталось только месиво вместо ладони, откуда торчал сохранившийся большой палец. По запястью текла кровь, пачкая рукав мантии. Позднее Рэтбоун пояснил, что решил остановить выбор на разрывных пулях, которые и разнесли мужчине руку. Надо сказать, Рэтбоун нисколько не пожалел о своем решении.

Мальчиков тут же освободили, а я решил осмотреть руку предводителя. Я перевязал ее лентами ткани, оторванными от его же собственной одежды. Лицо мужчины совершенно ничего не выражало, и я предположил, что он находится в состоянии шока. Впрочем, он ничем не показывал, что испытывает боль. Еще когда он только вошел в пещеру, я подумал, что ни один человек не вселял в меня раньше такой страх. Однако вблизи поверженный лидер оказался всего лишь хроническим алкоголиком средних лет с апоплексической сеткой сосудов на лице. Его плечи и жидкие волосы были покрыты перхотью.

Позднее мы узнали, что на самом деле его зовут Ллойд Дафф и что он основал эту ветвь друидов-возрожденцев всего несколько лет назад в Англии. Впрочем, в какой-то момент ему пришлось переехать в Америку, где он смог продолжить творить свои гнусные дела. Поначалу он был попросту проходимцем, игравшим на слабостях тех, кто искал утешения в древних религиозных ритуалах, не понимая, что творит. Но постепенно Дафф и сам уверовал в эффектные сцены, которые устраивал. Ему удалось отыскать темную сторону религии.

Именно тогда он познакомился с теми двумя мужчинами, которые в пещере удерживали мальчиков, Лютером Симмонсом и Мэтью Бойдом. С ранних лет эти отщепенцы занимались преступной деятельностью. В сотрудничестве с Даффом они видели личную выгоду. Извращенные знания их главаря в области древних друидских практик позволили им создать совершенно новый культ, который из простого жульничества и вымогания денег у молящихся трансформировался в регулярные жертвоприношения.

Выяснилось, что Дафф, Симмонс и Бойд имеют отношение к ряду убийств, совершенных в Англии и непосредственно связанных с их сектантской деятельностью, которые имели место еще до их побега в Америку. В конце концов их экстрадировали в Британию; Даффа судили и поместили в лечебницу для душевнобольных, а Симмонс и Бойд понесли заслуженное наказание в виде смертной казни, прошедшей почти незамеченной общественностью.

Тогда же, в пещере, при появлении нашего боевого отряда дух сектантов был сломлен. Толпа направилась к выходу. Они сбились в кучу, словно стадо овец у источника воды. Всех участников действа должны были транспортировать прямо в окружную тюрьму. Всходило солнце. Мы с Холмсом удостоверились, что с мальчиками все в порядке, после чего отправили их домой. Беглый осмотр лагеря друидов показал, что собака миссис Флойд и другие животные тоже находятся в полном здравии – их просто привязали возле шатров.

Холмс подошел к мужчине, которого оставили без сознания, когда он попытался укрыться в подземном зале. Его как раз допрашивал Брюер. Начальник полиции пояснил, что перед нами мистер Тиммонс, сотрудник Алюминиевой компании, который и дал новоприбывшим разрешение разбить в парке лагерь.

– Он утверждает, что они с женой уже давно являются друидами, а сегодня – их священный праздник, – пояснил начальник полиции. – Впервые он обнаружил пещеру несколько лет назад, когда только сюда переехал. Он сразу понял, что в прошлом ее использовали для каких-то церемоний. А когда Дафф сообщил ему о том, что собирается быть здесь проездом, Тиммонс предложил воспользоваться пещерой. Тогда Дафф договорился с последователями и новыми членами секты встретиться именно здесь. Лишь после их приезда Тиммонс осознал, что Дафф и кое-кто еще не столь уж невинны. Он понял, что планируется некое жертвоприношение, но понятия не имел, как этому помешать.

Он опасался противоречить Даффу, поэтому они с супругой просто оставили все как есть. По всей видимости, изначально планы были немного другими и сводились к жертвоприношению потерявшихся домашних животных. Но как раз накануне главарям секты попался на глаза Тайлер, который исследовал пещеру, поэтому они решили использовать мальчика в своем кровавом ритуале. Тиммонс заявил, что лишь за несколько минут до начала церемонии узнал, что злодеи собирались убить человека. А до тех пор Тайлера держали в палатке Даффа, и потому Тиммонс его даже не видел.

Лишь в пещере бедняга осознал весь ужас задуманного. Он утверждает, что собирался положить этому конец и даже намеревался бежать за помощью. Занятно, что, когда Рэтбоун выстрелил, он все еще находился внутри пещеры.

– А как они схватили Джеймса Уэйда? – спросил я.

– Ночью Джеймс попросту проследил за нами, – объяснил начальник полиции. – Он не стал дожидаться исхода дела в машине. Охрана друидов поймала его, когда он чересчур близко подобрался к костру. К счастью, сектанты предположили, что это лишь любопытный зевака, проживающий в округе, и даже не подумали спросить, один он явился или нет. Мне и думать не хочется, чт́о могло бы случиться, узнай злодеи, что мы прячемся в пещере.

Холмс высказал предположение, что после жертвоприношения Дафф, Симмонс и Бойд планировали покинуть здешние места. А оставшимся сектантам пришлось бы отвечать на расспросы местных жителей о пропаже мальчиков. Позднее Бойд подтвердил догадку. Казалось, ему нет никакого дела до того, что он мог быть причастен к смерти детей.

Тем же утром мы с Холмсом, Рэтбоуном и Брюером снова вернулись в пещеру. Детектив согласился с моим предположением относительно того, что кто-то намеренно расширил пространство зала. Но даже при слабом дневном свете, проникавшем в пещеру через вход, и включенных фонариках место казалось мрачным.

Вернувшись на свежий воздух, мы принялись обсуждать произошедшее. Начальник полиции заявил, что может ручаться за деликатность своих людей, а значит, никто не узнает о случившемся.

– Местным жителям от этой информации легче не станет, – пояснил он.

Брюер также обратил наше внимание на то, что большинство арестованных, вероятно, даже не понимали, что происходит, пока мальчиков не подвели к жертвеннику. А потом их попросту охватило религиозное исступление, с которым уже невозможно было бороться.

Тут вмешался Холмс:

– Думаю, так и есть. В сущности, доказать обратное невозможно. Однако меня смущает тот факт, что столько людей с охотой согласились приветствовать восход солнца в священный день глубоко в темной пещере. Это наводит меня на мысль, что им заранее был известен смысл ритуала. Как только мы с Уотсоном увидели символ смерти и узнали о том, что неподалеку есть вход в подземелье, мы тут же поняли, что имеем дело с темной стороной друидизма. Наверняка члены секты прекрасно всё осознавали, иначе с чего бы им пропускать восход солнца.

Брюер уточнил, что участников мероприятия попросту арестуют за бродяжничество и выдворят из округа. Он пребывал в полной уверенности, что никто из них не вернется. Даффу и его дружкам предъявят обвинение в попытке убийства, но начальник полиции обещал сделать все возможное, чтобы красочные детали случившегося не стали известны широкой публике.

– Полагаю, пещеру лучше засыпать, – сказал Холмс, указывая на вход. – Подобные места так и притягивают к себе порок. Вы ведь не хотите повторения инцидента?

Брюер согласился и заявил, что его люди немедленно заблокируют вход камнями, а затем взорвут скалу, чтобы сюда больше никто не мог попасть.

– Кстати, я уверен, что нам удастся убедить мистера Тиммонса записать все расходы на счет Алюминиевой компании в целях безопасности, – заметил он. – В конце концов, ему никто не собирается предъявлять обвинений, а значит, за ним должок.

Рэтбоун отвез нас обратно на ферму миссис Джоунс. Мы сменили одежду, а затем вернулись в главный блок. Рэтбоун как раз рассказывал миссис Джоунс о наших ночных похождениях. Тут-то она нас и узнала. Именно тогда она взяла с меня обещание, что я не стану использовать ее настоящее имя, если соберусь описывать этот случай. Мы согласились, и взамен женщина пообещала не раскрывать секрет, который поведал ей Рэтбоун.

Чуть позже мы отправились к миссис Уэйд и Джеймсу. Мальчик окончательно оправился. Теперь случившееся казалось ему сном, ужас бесследно рассеялся. Мы не стали рассказывать миссис Уэйд обо всех подробностях произошедшего и заверили ее, что друидов больше нет поблизости, а пещеру собираются уничтожить.

Джеймс отправился к Тайлеру и через пару минут привел приятеля в дом. Тот подтвердил, что Дафф и его люди поймали его, пока он обследовал пещеру. Уже несколько месяцев мальчику было известно, что там есть проход в подземный зал, и он только диву давался, что же тут делают друиды. Все это казалось ему большим приключением, так что произошедшее нисколько его не ранило. Рассказывать о случившемся родителям он не собирался.

Вернувшись в город, мы снова встретились с Брюером. Он доложил, что вход в древнее подземелье вот-вот будет завален. Мы рассказали, как с нами можно связаться, если нужно будет вынести решение по делу. Он взглянул на адреса: мой – в Лондоне, Холмса – в Суссексе.

– Разве вы живете не на Бейкер-стрит? – улыбнулся он.

– Уже нет, – с сожалением ответил Холмс.

На следующий день Рэтбоун отвез нас на железнодорожную станцию. Мы собирались отправиться в Ноксвилл, а оттуда – в Линвилл, где до отъезда в Англию надеялись завершить все свои дела.

Мы обменялись рукопожатиями, и прославленный сыщик поблагодарил Рэтбоуна за помощь.

– Не стоит благодарности, – ответил тот. – Давненько я не получал такой встряски. Вот только жаль, мистер Холмс, что пещеру завалили. Я бы поставил там будку да стал бы продавать экскурсионные билеты. Вы только подумайте… Дамы и господа, друидская Пещера смерти!

Мы рассмеялись. Рэтбоун помахал нам рукой и направился к такси. Нам предстояла короткая поездка в Ноксвилл. Когда мы устроились в вагоне, Холмс признался:

– А мне эта вылазка доставила удовольствие, Уотсон.

– И мне, – откликнулся я. – Кстати, вам удалось отыскать хоть какие-нибудь улики, свидетельствующие о коррупции в университете?

– Совершенно никаких. Я несколько раз отправлял телеграммы миссис Тоу и понял, что ее подозрения были вызваны чьим-то комментарием в отношении постройки нового здания. По всей видимости, за местом строительства имеются провалы грунта, и кто-то из работников предложил их «прикрыть». Пожилая дама все неверно истолковала и решила, что руководство университета намеревается прикрыть свои махинации. А уже отсюда она вывела заключение о том, что выделенные ею средства будут употреблены недолжным образом.

Я рассмеялся:

– Быть может, Рэтбоун мог бы убедить руководство университета оставить провалы грунта в покое. Это, конечно, не пещера друидов, но билеты туда тоже можно продавать.

Холмс с улыбкой покачал головой:

– А мой американский родственник предприимчив. Прямо как ваш, Вилли Маркум.

– Да, – согласился я. – Даже беспокоиться не о чем.

– Уотсон, – задумчиво произнес великий детектив, – а что если однажды у Вилли родится сын или дочь и его ребенок вступит в брак с дочерью или сыном Рэтбоуна? Тогда и между нашими семьями возникнет родственная связь, пусть и дальняя.

– Было бы очень хорошо, Холмс, – ответил я. – Просто прекрасно.

Поезд набирал скорость. Мы были на пути домой. Погрузившись в молчание, мы смотрели в окно на проносящийся мимо восхитительный пейзаж.

Дело о втором брате

С благодарностью сэру Артуру Конан Дойлу, Августу Дерлету, Рексу Стауту и их литературным агентам, а также Уильяму С. Беринг-Гоулду, проницательному биографу

Часть первая

Второй брат

В конце октября 1896 года мне пришлось иметь дело с вопросами личного характера, которые изрядно меня утомили. Более того, я даже был вынужден отлучиться с Бейкер-стрит на целую неделю. Однако и тогда мы с Шерлоком Холмсом виделись практически каждое утро: я заходил к нему, чтобы взять смену белья и забрать почту. А поскольку в дневные часы я часто бывал свободен, то иногда сопровождал Холмса в расследованиях.

Тридцать первого октября, покончив наконец со своим делом, я снова вернулся на Бейкер-стрит. В сущности, детали не имеют никакого отношения к моему рассказу, однако в тот день они оказали значительное влияние на мое настроение. Чувствовал я себя весьма подавленно: целую неделю промучился с пациентом, личность которого, к сожалению, не могу раскрыть. Иными словами, мне было настолько тяжело, что я просто плюхнулся без сил в кресло у камина в гостиной.

Холмс бродил по спальне – я даже слышал, как он что-то бормочет себе под нос, то открывая, то закрывая ящики комода. Вскоре он появился на пороге гостиной и тут же прошел к окну, чтобы отдернуть шторы, – он будто бы впервые за день заметил, насколько темно в комнате.

Впрочем, слабый свет не улучшил положение. Великий сыщик сел в кресло напротив и взглянул на мой медицинский саквояж у двери лестничной площадки.

– Все наконец закончилось? – спросил он.

Я кивнул:

– Так или иначе.

– Я и сам сегодня был вынужден вспомнить не самые приятные мгновения прошлого. – Он бросил в мою сторону телеграмму, которая до сих пор лежала в кармане его халата.

Я просмотрел текст. Мое отчаяние мигом улетучилось: на меня нахлынули воспоминания о событиях прошедшего лета.

– Так, значит, он сбежал, – тихо сказал я.

– И по всей видимости, это не составило ему большого труда. Наверное, выжидал удобный момент. А местная полиция далеко не сразу уведомила о случившемся вышестоящие органы. К тому времени, как об этом стало известно Майкрофту, уже не было смысла собирать людей: беглец наверняка пересек Северное море…

Повисла пауза.

– Думаете, мы с ним еще повстречаемся? – наконец произнес я.

Холмс потянулся за трубкой. Не удостоив мой вопрос ответом, он принялся набивать трубку крепким табаком из персидской туфли. После долгого молчания прославленный детектив все-таки сказал:

– Думаю, да, Уотсон. Не знаю, при каких обстоятельствах и как именно, но я опасаюсь, что новой встречи не миновать.

Темнота вокруг нас сгущалась. Я вспоминал события, случившиеся несколько месяцев назад. Помню, я тогда был весьма удивлен, что Холмсу удалось скрыть от меня свое расследование, и в то же время ужасно сердился на него за это. Впрочем, когда дело было завершено, я действительно поверил, что на этот раз добро победило зло. Теперь же я понимал, что нам остается лишь ждать, когда зло снова вырвется на свободу.

В расследовании, которое я назвал «Делом о втором брате», я оказался замешан одним июньским днем. Тогда я как раз занимался подробным описанием деятельности знаменитого сыщика, включая происшествия, которые случились в ходе его поездок по просьбе Министерства иностранных дел с 1891 по 1894 год. В то время все, кроме его брата Майкрофта, считали Холмса погибшим. К сожалению, подробности событий должны были остаться в тайне: до второй половины следующего века о них было известно лишь некоторым членам правительства ее величества.

В течение ряда дней Холмс пытался разобраться сразу в нескольких расследованиях, в том числе в совершенно неблагодарном деле Джосайи Аппенгема, связанном со сложными финансовыми махинациями. Помню, мой друг сидел за обеденным столом, заваленным кипами документов, которые грозили вот-вот рассыпаться. Время от времени великий детектив что-то бормотал себе под нос и наклонялся вперед, подперев голову и посматривая на записи, сделанные от руки. Иногда он вносил какие-то пометки, а потом откидывался назад, вздыхал и перекладывал бумаги, попутно черкая пару строк на каком-нибудь другом документе.

Понятия не имею, сколько это продолжалось, но мне казалось, что Холмса может остановить разве что боль в спине от привычки сутулиться. Однако внезапно моего друга оторвала от занятий миссис Хадсон, принесшая телеграмму.

Холмс встал, вздохнул и потянулся; в спине у него что-то хрустнуло.

– Уотсон, я испытываю сильное искушение продемонстрировать господину Аппенгему, каковы могут быть последствия его недальновидности, – заявил он, вскрывая телеграмму. – Ему нужна команда толковых юрисконсультов, а не детектив с весьма приблизительными понятиями в математике. К счастью, мои услуги довольно щедро оплачиваются. Думаю, в данном случае репутация сыграла более существенную роль, нежели мои навыки…

По мере просмотра телеграммы голос его начал замирать. Сыщик выпрямился, и усталости словно не бывало. Закончив читать, он бросил взгляд на дверь, а потом отправился в спальню, спрашивая через плечо:

– Уотсон, можете сегодня же выехать в Йоркшир? У вас есть пара свободных дней?

Я повернулся на стуле и ответил:

– Ну конечно.

Мой друг выглянул из своей двери, держа в руках сложенную одежду:

– И возьмите с собой армейский револьвер.

Он вернулся в спальню, а я в волнении вскочил с места:

– Холмс, что случилось?

Послышался голос сыщика из другой комнаты:

– Моего брата арестовали по подозрению в убийстве.

– Как?! – воскликнул я. – Майкрофта арестовали? И он в Йоркшире?

– Нет, не Майкрофта, – ответил Холмс, снова появившись в проеме. – Моего старшего брата, Шерринфорда.

Лишь когда мы уже сидели в купе поезда, направлявшегося на север, я поймал взгляд друга и задал вопрос, который уже давно не давал мне покоя:

– У вас есть еще один брат?

Холмс взглянул на меня, затем – на пейзаж за окном, который теперь проносился мимо значительно быстрее, нежели в тот момент, когда мы только покинули окрестности Лондона.

Должен заметить, что уже через пару минут после предложения Холмса отправиться в поездку я, собрав сумку и схватив револьвер, стоял на лестничной площадке. Я старый вояка, а годы, в течение которых мне довелось сопровождать прославленного детектива в расследованиях, научили меня на случай необходимости немедленного отправления держать наготове сумку с вещами. На железнодорожную станцию Кингз-Кросс мы ехали в такси в полном молчании. Холмс погрузился в раздумья, и я решил не беспокоить его.

Впрочем, в какой-то момент он молча протянул мне телеграмму, которая и стала причиной нашей поездки. В ней говорилось следующее: «Шерринфорда арестовали по подозрению в убийстве. На твое имя забронировано купе в скором поезде. Кингз-Кросс. Все детали – по прибытии. Майкрофт».

Теперь мне хотелось получить ответы на свои вопросы. В конце концов, у нас еще было несколько часов.

– Вероятно, – начал Холмс, – мне следует до нашего приезда кое-что вам рассказать о своей семье. – Я кивнул, и он продолжил: – Когда осенью тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года вы узнали, что у меня есть старший брат Майкрофт, это вас, видимо, удивило.

– Не то слово, – согласился я.

До сих пор помню тот вечер во всех подробностях. Мы с Холмсом тогда частенько сиживали у камина, изредка прерывая молчание беседой. Знаменитый детектив как раз принялся объяснять мне свою точку зрения, согласно которой черты лица и привычки передаются по наследству. И в качестве доказательства заявил, что его старший брат Майкрофт обладает куда более серьезными дедуктивными навыками, нежели он сам. На тот момент я был знаком с прославленным детективом уже семь лет, но впервые услышал о его брате. Видя мое изумление, Холмс решил познакомить нас с Майкрофтом и привел меня в клуб «Диоген» – место, где собирались, наверное, самые нелюдимые жители Лондона. В результате в тот же вечер мы оказались замешаны в довольно странном деле мистера Мэласа, греческого переводчика.

– Я тогда считал, что у вас, как и у меня, в Англии совсем нет родственников, – пояснил я теперь.

– Я держал существование Майкрофта в секрете по ряду причин. И естественно, нежелание делиться информацией без надобности – далеко не последняя из них. Дело не в том, что я не доверяю вам, старина. Просто до той поры не находилось случая упомянуть брата.

Как вы знаете, Майкрофт состоит на службе у британского правительства. Помню, в прошлом году, как раз когда мы разбирали дело о краже чертежей подводной лодки, я говорил, что подчас Майкрофт и есть само британское правительство[5]. Повторюсь, о недоверии здесь не может быть и речи. Просто раньше было совершенно неуместно сообщать о посте Майкрофта.

В шестьдесят восьмом году мой старший брат окончил Оксфорд и, благодаря другу семьи, получил пост в правительстве. Он переехал в Лондон и снял комнаты на Монтегю-стрит неподалеку от Британского музея. Дом принадлежал нашему дальнему родственнику. Кстати, именно в этих комнатах я и сам проживал, когда несколько лет спустя приехал в Лондон.

Безусловно, невероятные навыки Майкрофта в обработке информации и улавливании взаимосвязей, которые упускали остальные, не остались незамеченными. К нему стали обращаться за консультациями из всех департаментов правительства. Благодаря своим способностям к дедукции он мог прояснить самые загадочные поступки и мотивы поведения иностранных государств и их лидеров. В ту пору Майкрофт был не таким степенным, как сейчас. Несколько раз его отправляли за границу по заданиям столь секретным, что даже мне он не мог ничего о них рассказать.

Я тогда был еще молод и обитал то в родительском доме в Йоркшире, то по месту обучения в самых разных уголках Англии. Отец Зайгер, мать Виолетта, старший брат Шерринфорд и его растущая семья – вот все мои родные.

Мой отец – второй ребенок в семье сельского эсквайра, офицер. Получив инвалидность вследствие травмы на военной службе в Индии, он отправился домой. Его старший брат, эсквайр, в ту пору проживал в Йоркшире. Но когда отец как раз был на пути домой, его старший брат умер. Находясь в Портсмуте, мой отец узнал, что стал наследником поместья.

Вернувшись домой и став эсквайром, он вскоре познакомился с моей будущей матерью, Виолеттой Шерринфорд, дочерью сэра Эдварда Шерринфорда, нашего соседа, и женился на ней. Мой брат Шерринфорд родился примерно год спустя, в сорок пятом, Майкрофт – в сорок седьмом, а я – в пятьдесят четвертом.

Отец был довольно крупным мужчиной со звучным голосом и густой черной бородой. Волевой и самоуверенный, он совершенно ясно представлял себе будущее каждого из сыновей. Шерринфорду, старшему, полагалось получить образование и принять на себя дела поместья. На него возлагалась честь продолжить род эсквайров, которые уже много лет владели землями в Йоркшире. Майкрофт должен был отправиться в университет, а затем получить пост в правительстве. Каждый из моих старших братьев в точности выполнил волю родителей.

Что касается меня, то отец решил, что я должен стать инженером. С такой мыслью летом тысяча восемьсот семьдесят второго года он нанял мне преподавателя по математике. Я уже упоминал, что им оказался профессор Джеймс Мориарти.

Мы с профессором совершенно не ладили, но тогда я и понятия не имел, насколько далеко зайдут наши разногласия. Когда позднее я узнал о формировании в Англии широкомасштабной криминальной сети, то поверить не мог, что мой бывший преподаватель математики стал лидером преступной организации, которой и положил начало. Ну а тем летом, пока я не отправился в университет, дома царило крайнее напряжение: я отчаянно воевал с Мориарти, пытаясь доказать абсолютную бесполезность изучения математических теорем, и неустанно спрашивал у отца, обязательно ли мне становиться инженером.

Единственное, что мне доставляло удовольствие в тот период, – это возможность поиграть с племянником Вильямом, родившимся в прошлом году. Славный парнишка, прямо как его отец Шерринфорд. И, кстати, даже тогда было заметно, что наш с Майкрофтом старший брат отличается недюжинным умом: он никогда не шел на конфликт, а ведь нужно учитывать, что он рос под надзором моего отца, имевшего буйный нрав.

Думаю, своим прекрасным характером Вильям обязан и своей матери Роберте, в девичестве Макайвор, которая вышла за Шерринфорда замуж в шестьдесят восьмом году. Она фактически заменила мне родную мать, у которой в то время значительно ухудшилось здоровье.

Осенью семьдесят второго я покинул Йоркшир и направился в Оксфорд. Домой я вернулся только в начале следующего года, когда у Шерринфорда родился второй сын Банкрофт. В целом я старался по возможности поддерживать связь с семьей. Однако иногда я принимал приглашения друзей, которых завел во время обучения, навестить их. Именно в ходе одной из таких поездок с Виктором Тревором в Норфолк летом семьдесят четвертого года я окончательно понял, что не желаю быть инженером. Я хотел положить начало профессии детектива-консультанта.

Я припомнил обстоятельства, о которых говорил Холмс. Узнал я об этом в начале 1888 года, вскоре после того, как скончалась моя первая жена. Я тогда вернулся на Бейкер-стрит, и, чтобы как-то отвлечь меня от скорбных переживаний, знаменитый сыщик принялся рассказывать о своем прошлом и о расследованиях, которыми он занимался раньше. Чуть позднее я описал одно из дел под названием «Глория Скотт».

– Как понимаете, отец был не в восторге от моего решения, – продолжил Холмс. – Он тут же написал мне письмо, в котором заявил, что и дальше будет оказывать мне материальную поддержку, но теперь и видеть меня не хочет. Это позволило мне бросить инженерное дело, отправиться в Лондон, поселиться на Монтегю-стрит и немедленно поступить в Кембридж на осенний семестр. Мне казалось, что научно-исследовательская деятельность больше подойдет для стези, которую я выбрал.

В течение нескольких лет я мотался между аудиториями Кембриджа и комнатами на Монтегю-стрит. Впрочем, на улицах Лондона я мог получать массу практических уроков. В ту пору я брался за любые дела, чтобы попытаться применить полученные знания в будущей специальности.

В течение последующих лет я все реже посещал занятия, а работал все больше. У меня уже сформировалась довольно обширная практика, и я начал верить, что это занятие сможет стать настоящей профессией. Мне даже удалось установить шаткое перемирие с отцом – теперь я мог навещать родных когда хотел, но, к сожалению, мне не так часто удавалось вырваться. Как вам известно, б́ольшую часть восьмидесятого года я путешествовал вместе с актерской труппой, ставившей пьесы Шекспира, по разным уголкам США, и потому не мог общаться с родными в течение нескольких месяцев.

Как раз в этот период у Шерринфорда и Роберты родился третий сын. По случайному совпадению, Уотсон, он родился двадцать седьмого июля восьмидесятого года, именно в тот день, когда вы участвовали в битве при Майавенде. Вернувшись в Англию в августе, я ненадолго отправился в Йоркшир – тогда я и увидел младшего племянника впервые.

Должен признаться, что из всех трех сыновей Шерринфорда с ним у нас сложились самые близкие отношения. Его назвали Зайгером в честь дедушки. Внешне мальчик очень похож на меня. Хотя все мои братья и племянники имеют изрядные способности к дедукции – я уже упоминал, что эта черта является для нас наследственной, – Зайгер, кажется, преуспел в этом больше остальных. Любопытно, но старший из моих племянников Вильям сильно похож на отца: он добр, умен и идеально подходит для жизни в сельской местности. А вот средний сын Шерринфорда Банкрофт напоминает своего дядю Майкрофта: они оба отличаются склонностью к анализу, которая лицам, вовлеченным в государственные дела, может сослужить хорошую службу.

На самом деле Банкрофт даже пару лет работал в Лондоне, в департаменте Майкрофта, правда это довольно причудливая история. Завершив обучение в университете в тысяча восемьсот девяносто втором году, мальчик выразил желание пойти по стопам дяди. Вот только он сразу же твердо дал понять, что намерен добиться результатов собственным трудом, а не благодаря влиянию дяди Майкрофта или фамилии Холмс. И потому, поступая на службу, он воспользовался вымышленным именем, которое сохранил до сих пор: он предпочитает, чтобы окружающие не знали о его родстве с Майкрофтом.

Основой для псевдонима Банкрофту послужило имя отца. Оно, в свою очередь, происходит от старого местного названия излучины ручья, где поток можно было перейти вброд и где обычно стригли овец[6], а уже позже это словосочетание стали произносить как «Шерринфорд». Так и имя Майкрофта имеет похожие корни – кто-то из наших предков попросту воскликнул: «Мой участок!»[7] К счастью, мне не известно ни о каких диалектизмах, которые послужили основой имени Шерлок.

Итак, поскольку имя его отца было связано с переходом реки вброд, Банкрофт решил, что метафорически построит через реку мост, вместо того чтобы идти по воде. Поэтому в качестве фамилии он взял себе Бридж[8], однако аллитерация в сочетании «Банкрофт Бридж» не пришлась ему по душе, и потому он выбрал латинское слово «мост» – Понс. Как можно заметить, столь тщательная работа над псевдонимом говорит о довольно изощренном ходе мыслей – этим отличаются они оба: как Банкрофт, так и мой брат Майкрофт. Несомненно, именно поэтому они и поладили. Более того, подобный склад ума наверняка явился причиной успеха созданного Майкрофтом департамента.

Как я уже сказал, Банкрофт поступил на службу к Майкрофту в девяносто втором году. Вскоре его назначили ответственным за руководство моей деятельностью, пока я путешествовал по Азии и Среднему Востоку, а также Европе и США. Это помогло ему приобрести полезный опыт. Насколько мне известно, в данный момент он отвечает за большинство местных агентов Майкрофта. А сам Майкрофт занимается сбором и обработкой сведений из разных подразделений правительства, не только из Министерства иностранных дел. Кроме того, он ведет дела с политиками и военными лидерами.

К этому моменту мы уже довольно далеко отъехали от Лондона. Поезд двигался с приличной скоростью. Мне не верилось, что Холмс до сих пор скрывал от меня столько сведений о своем прошлом. В течение долгих лет я считал, что у него нет родственников, и, узнав о Майкрофте, был крайне удивлен. Но сведения о родителях, еще одном брате, невестке и трех племянниках, необычайно напоминающих старших братьев моего друга, просто поразили меня. Я изо всех сил старался не перебивать прославленного сыщика – лишь бы не спугнуть его и узнать как можно больше о его семье. Однако один вопрос мне все же пришлось задать.

– Знаете, я все же не понимаю, почему вы окружили своих родственников такой тайной.

– Что ж, – ответил Холмс, – в обычной ситуации я не стал бы секретничать. Однако случилось некое событие, поставившее под угрозу их жизни, и потому… тем, кто остался в Йоркшире, лучше было держаться подальше от беспутных родственников, уехавших в Лондон.

Как я уже сказал, Майкрофта сразу приметили в правительстве, благодаря чему он довольно быстро продвинулся по службе. Вскоре он уже помогал разрабатывать курс для множества департаментов. А потом о человеке, чей мозг подобен мощнейшей вычислительной машине, услышали и агенты иностранных держав.

Я до сих пор не в курсе, что же именно произошло. Да и семья Шерринфорда не понимала, какая угроза нависла над ними, – они лишь знали, что находятся в опасности. Майкрофт не раскрыл нам этих сведений и не рассказал о том, какие меры ему удалось предпринять против агрессоров. Мне известно только одно: в сентябре восьмидесятого года, через месяц после моего знакомства с моим племянником Зайгером, случилось нечто такое, что поставило под угрозу жизни моих родных в Йоркшире, и причиной тому было положение Майкрофта в правительстве. Тогда ценность моего брата в государственных делах уже считалась бесспорной, и на высшем уровне было решено предотвратить подобные угрозы в дальнейшем, чтобы ничто не могло оказать на него давления.

Агенты правительства ее величества пообщались с жителями окрестных деревень в районе нашего родового поместья и попросили их делать вид, что семья Холмсов из Норт-Райдинга не имеет никакого отношения ни к Майкрофту, ни ко мне. Полагаю, что уже тогда брат включил меня в свои планы, поскольку понимал, что я остаюсь в Лондоне и собираюсь вести дела с не самыми законопослушными представителями общества.

Местные жители согласились сотрудничать, и после этого из официальной документации были изъяты все записи, касавшиеся Майкрофта, меня и других членов нашей семьи. Именно поэтому обо мне нет упоминаний ни в Оксфорде, ни в Кембридже, ни в больнице Святого Варфоломея. Более того, информация обо всех членах этой ветви нашей семьи изъята из местной приходской книги.

Конечно, план был не идеальный. Но предполагалось, что этого будет достаточно для того, чтобы сбить вражеских агентов, угрожавших семье Шерринфорда, с толку. В течение многих лет местные жители то и дело сообщали, что некто пытался выведать у них информацию об обитателях нашего поместья. Иногда это были журналисты, а иногда – загадочные незнакомцы, которые и являлись, по нашему предположению, агентами преступных либо иностранных шпионских сетей.

Безусловно, больше всего мы опасались угроз со стороны профессора Мориарти и его организации. В сущности, он гостил у нас чуть ли не целое лето и был прекрасно осведомлен, кто где находится. Впрочем, он так и не предпринял никаких действий. Могу лишь предположить, что ему помешал некий своеобразный кодекс чести. Вполне возможно, он чувствовал себя в чем-то обязанным – в конце концов, к нему там очень хорошо относились. А быть может, он решил, что и мне что-то известно о его семье, и ошибочно предположил, что я перейду в контрнаступление. Возможно, так я и поступил бы. К счастью, информацию о моих родственниках, которой он обладал, Мориарти оставил при себе. По крайней мере, ничто не указывает на то, что лица, пытавшиеся возродить его криминальную структуру, догадывались о нашем существовании.

С минуту я обдумывал услышанное, а затем спросил:

– Вы все время ссылаетесь на родных в Йоркшире как на семью Шерринфорда. Значит ли это, что ваших родителей уже нет в живых?

– Мать скончалась в апреле восемьдесят восьмого. Хоть вы и жили тогда на Бейкер-стрит, я не стал упоминать об этом печальном событии. Оглядываясь назад, я понимаю, что смерть матери сильно потрясла меня. Отец умер гораздо раньше, летом семьдесят седьмого года. Он так и не успел узнать, что я добьюсь значительного успеха на том поприще, над которым он так насмехался.

Я припомнил весну 1888 года. Холмс ничем не выдал факта смерти матери. Возможно, на его смятение указывали лишь заминки в нескольких расследованиях. Особенно ярко это проявилось в деле о загадочном жильце, поселившемся по соседству от мистера Гранта Монро[9]. Гений дедукции тогда построил свои умозаключения на совершенно ошибочной и, надо сказать, нелицеприятной догадке. Убедившись, что истина не так жестока, он попросил меня тут же напомнить ему о Норбери, когда он будет вести себя чрезмерно самонадеянно либо недооценит ситуацию.

Поезд набирал скорость. Каждый из нас был погружен в воспоминания, и мы проехали несколько миль в молчании. Я прекрасно понимал, как чувствует себя Холмс. У меня самого отец умер от алкогольного отравления, завершившего его никчемную жизнь, которая неслась по нисходящей от успеха, стабильности и респектабельности к полному провалу. Мать скончалась, не в силах вынести ухода отца. К слову, это случилось гораздо раньше, чем могло бы. Тем не менее ее кончина совершенно выбила меня из колеи. Лишь когда я стал старше, получил степень доктора, потратил несколько лет на путешествия и отправился на службу в армию – лишь после всего этого мне удалось совладать с той горечью, которая терзала меня после гибели родителей.

Постепенно я стал отдавать себе отчет, что сижу в купе поезда. Холмс, расположившийся напротив, с любопытством разглядывал меня. Откашлявшись, я спросил:

– А кто сейчас проживает в вашем поместье?

– Шерринфорд с Робертой, их старший сын Вильям – он так и не женился – и Зайгер, которому вот-вот исполнится шестнадцать. Должен сознаться, что с нетерпением жду встречи с ним. Последний раз мы виделись примерно год назад, как раз перед моим возвращением в Лондон в апреле девяносто четвертого – я только успел снова ступить на британскую землю. Кстати, логические рассуждения Зайгера показались мне более глубокими, нежели мои в том же возрасте.

Я рассмеялся. Большинство родственников, как правило, удивляются лишь тому, как ребенок подрос. И только Холмс давал оценку племянника с позиции дедукции.

– В этом возрасте вы вообще полагали, что станете инженером, – заметил я. – Инженер, ну и ну!

Мой друг тоже рассмеялся, но почти моментально снова стал серьезен.

– Вам что-нибудь известно об аресте Шерринфорда? – уточнил я.

Он покачал головой:

– Лишь то, что было указано в телеграмме. Думаю, мы сможем начать расследование сразу по прибытии. Майкрофт, несомненно, передаст нам всю необходимую информацию.

Поезд двигался к северу. Мы снова погрузились в размышления. Лично я все еще смаковал сведения, которыми поделился со мной Холмс. Сам он о чем-то глубоко задумался, нахмурившись и зажав в зубах давно погасшую трубку. Он давно взял себе за правило не строить никаких предположений заранее, но я не верил, что в такой ситуации можно удержаться от размышлений. Впрочем, я понимал, что он вряд ли захочет это обсуждать, и потому оставил его в покое.

Часть вторая

Дом

В Йорке мы пересели на другую линию по направлению в Тёрск. По прибытии в этот живописный городок мы взяли билеты на местную ветку, поменьше. Наверное, часть пути я проспал, потому что помню лишь то, как мы уже подъехали к крохотной сельской станции. Следуя примеру Холмса, я принялся собирать вещи. Но не успели мы и ступить на платформу, как нам преградил путь некий опрятно одетый господин.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, – поприветствовал он нас. – Я инспектор Тенли. Меня вкратце ввели в курс дела, и я буду сопровождать вас на пути к дому.

Если честно, Тенли упомянул название поместья, куда мы должны были направиться. Однако, пусть с тех пор прошло уже много лет, я не стану раскрывать точное местоположение дома Холмса. Конечно, когда я завершу этот рассказ, то помещу его в свою жестяную коробку. Там ему предстоит покоиться по крайней мере семьдесят пять лет после моей смерти. Иными словами, я никоим образом не намерен ставить под угрозу безопасность семьи моего друга, а также сводить на нет все попытки британского правительства по ее защите.

Тенли проводил нас на пересадку, и мы направились местным поездом к поместью. Последняя часть путешествия оказалась довольно скучной: в купе с нами ехал незнакомец, и потому мы не могли обсуждать волновавшие нас вопросы.

Когда мы прибыли на деревенскую станцию, Тенли указал на располагающуюся рядом дорогу:

– Сюда, господа. Нас ждут.

На обочине стояла бывалая двуколка с впряженной в нее крепкой терпеливой лошадью. Невысокий поджарый извозчик, державший вожжи, взглянул на нас, а затем молча повернулся обратно. Когда мы уселись, Тенли пояснил:

– Это Гриффин. Ему можно доверять.

Гриффин мягко хлестнул вожжами, и двуколка двинулась с места.

– Думаю, теперь можно обсудить все детали, если пожелаете, мистер Холмс, – предложил инспектор.

– Да, замечательно, – ответил мой друг. – Поскольку мы покинули Лондон, как только узнали об аресте, то не владеем практически никакой информацией. Шерринфорду предъявлено обвинение в убийстве?

– Да, сэр. Это не несчастный случай и не самоубийство. Ваш брат действует с нами сообща, но совершенно не понимает, в чем дело.

– Будьте любезны сообщить мне все подробности, – попросил Холмс, двигаясь поближе к инспектору.

Сыщик закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на фактах, и Тенли начал свой рассказ:

– Вчера утром ваш племянник Вильям приехал в местный полицейский участок. Он был сильно взволнован и потребовал, чтобы констебль отправился с ним на ферму Холмсов. Дескать, там только что обнаружили тело зверски убитого мужчины средних лет.

С Вильямом в экипаже поехал констебль Ворт. До поместья – примерно пять миль. Обогнув дом и прилегающие фермерские постройки, они выехали на пастбище в нескольких сотнях футов от главного здания. Вся территория окружена скалами, и пологие холмы образуют множество впадин.

– Северное пастбище, – произнес Холмс, не открывая глаз. – Продолжайте.

– Территория отведена под выгон овец; думаю, это вам известно, – продолжил Тенли. – Миновав скалистый участок, Вильям остановил экипаж у низины, вокруг которой уже стояли наемные рабочие и ваш брат Шерринфорд.

Констебль Ворт выпрыгнул из коляски и прошел в круг собравшихся. Все молча смотрели вниз. Там в земле образовалось естественное углубление в форме перевернутого конуса глубиной восемь – десять футов. Что бы ни лежало внизу, никто на пастбище не заметил бы этого. Мне рассказали, что во время ливня яма наполняется водой, которая впитывается в почву не сразу. Кстати, осадков не выпадало уже несколько недель, в том числе и в день убийства. Впрочем, – заметил он, взглянув на небо, – думаю, скоро пойдет дождь.

– Я понял, о каком месте вы говорите, – произнес Холмс. – В детстве я жил там в палатке.

Тенли кивнул, но мой друг этого не заметил.

– На дне ямы лежало тело жертвы, – продолжил инспектор. – Мужчина в возрасте немногим за пятьдесят; лежал на спине. По всей видимости, к тому моменту он находился в яме всего несколько часов, поскольку тело еще не успели потревожить ни птицы, ни животные.

Констебль Ворт допросил вашего брата Шерринфорда, и тот объяснил, что Вильям нашел тело утром. Прогуливаясь по дальним участкам поля, молодой человек случайно заглянул в яму. Увидев тело, он тут же спустился, чтобы удостовериться в том, что человек мертв. Затем он вернулся домой и рассказал о произошедшем отцу. К тому времени около ямы уже собралось несколько рабочих. Шерринфорд отправил Вильяма в полицию, заявив, что будет вместе с рабочими охранять тело, пока тот не вернется. Затем Шерринфорд с остальными направился к тому месту, где лежала жертва. Он проследил, чтобы никто не подходил к трупу до прибытия констебля. Знаете, мистер Холмс, он даже заявил, что понимает, как важно оставить нетронутым место преступления.

Констебль Ворт – довольно одаренный малый. Эдакий типичный сельский служака, весьма наблюдательный. Он бегло осмотрел окружающую территорию и не заметил ничего, что указывало бы на повреждение грунта: никаких следов. Как я уже говорил, дождя у нас не было несколько недель, так что вряд ли что-нибудь проявилось бы на земле. Если уж на то пошло, Ворт не увидел там ни следов Вильяма, ни своих собственных.

У жертвы было перерезано горло. Странно, но вокруг раны, в том числе на воротничке костюма, было не так уж много крови. Куда больше крови было на спине – она просочилась сквозь пальто. Впрочем, первоначальный осмотр не выявил характера раны. Ворт также сообщил, что на земле под телом тоже мало крови. Я проверил как эту информацию, так и ту, что касалась отсутствия следов. Если судить по количеству крови, создается такое впечатление, что мужчину убили в другом месте и позднее просто перенесли в яму.

Ворт сразу же опознал убитого и спросил у Шерринфорда, известен ли ему этот человек. «Ну конечно, – ответил тот. – Мы все его знаем. Это Дэйвисон Вилкис. Я разрешил ему и его людям поставить на моей земле палатки. Они здесь уже примерно с неделю».

Эта информация совпала с той, которой обладал Ворт. Вилкис являлся руководителем группы, состоявшей из десятка довольно странных людей. По всей видимости, они были представителями какого-то псевдорелигиозного культа. Они прибыли сюда приблизительно дней десять назад, словно цыгане: шесть – восемь больших фургонов, запряженных лошадьми. Ваш брат позволил им остановиться на территории поместья Холмсов, направив на южный участок – там более ровные земли и есть доступ к воде из реки.

Всем было известно, что Шерринфорд несколько раз навещал Вилкиса в лагере, как правило по вечерам. Ваш брат пояснил, что его заинтересовали верования членов группы и он лишь собирался задать Вилкису несколько вопросов. Это подтвердила и дочь Вилкиса София.

Девушка рассказала, что в ночь убийства, а именно со среды на четверг, ваш брат, как обычно, пришел к фургону Вилкиса. Она утверждает, что не слышала начала разговора, но в беседе слышались напряжение и даже враждебность. Девушке показалось, они спорят о характере и обоснованности убеждений Вилкиса. По словам Софии, Шерринфорд заявил, будто бы Вилкис свернул с «истинного пути», что бы это ни значило. Ваш брат, однако, утверждает, что такого разговора между ними не было, и говорит, что в тот вечер нанес дружеский визит, ничем не отличающийся от тех, что происходили ранее. У него нет никаких мыслей по поводу того, что могло бы означать словосочетание «истинный путь», поскольку об убеждениях Вилкиса ему было мало что известно – он лишь несколько раз посетил его из чистого любопытства.

В лагере больше не нашлось людей, которые могли бы подтвердить или опровергнуть все эти заявления. Впрочем, София сомневается, что кто-то еще мог слышать тот разговор: хотя ей показалось, будто между спорящими возникли серьезные разногласия, оба вели себя довольно тихо. Девушка, по ее словам, находилась прямо рядом с фургоном, но считает, что голоса вряд ли были слышны в отдалении.

Она сообщила эту информацию вчера утром, когда Ворт уведомил ее о смерти отца, а затем провел допрос. Когда констебль поинтересовался, у кого могли найтись причины убить ее отца, София не смогла предложить ни одной кандидатуры, за исключением вашего брата, который, по ее заявлению, поссорился с ее отцом как раз накануне. Она также пояснила, что никто из участников группы не был знаком с местными жителями и у последних не было причин убивать ее отца.

Она также не имела ни малейшего понятия, каким образом тело отца оказалось так далеко от фургонов. Лагерь располагается на довольно большом расстоянии к югу от дома, а тело обнаружили на скалистом участке на севере. В ходе расследования констебль Ворт не обнаружил в лагере никаких следов крови; это указывает на то, что Вилкис был убит в другом месте. Проведенный мной осмотр подтвердил эту информацию.

На основании заявления Софии Ворт вернулся на ферму Холмсов и произвел тайный осмотр земель и построек. В одном из сараев он обнаружил кипу старой одежды, где нашлась ветхая рубашка, рукава которой были покрыты запекшейся кровью. Он уже было решил, что напал на след, но дальнейшее расследование показало, что рубашка принадлежит одному из работников: он надевал ее, когда забивал скот. Однако рассказ Софии не давал констеблю покоя, и Ворт посчитал, что у него нет иного выбора, кроме как арестовать Шерринфорда.

Ворт полагает, что Вилкис и Шерринфорд были знакомы и раньше, вот только ваш брат это отрицает. По мнению Ворта, Вилкис очутился здесь неслучайно – мол, его пригласил Шерринфорд. Вполне вероятно, что в прошлом они оба были членами какой-то религиозной группы, но с тех пор взгляды Вилкиса изменились. Ваш брат, узнав о том, что Вилкис свернул с «истинного пути», якобы был крайне удручен, что и привело к возникновению разногласий и в итоге к убийству.

Ворт считает, что в среду ночью Шерринфорд заманил Вилкиса в какое-то место, где и убил его, а уже потом спрятал тело в яме. Следующей ночью он намеревался вернуться и закопать его, но Вильям обнаружил труп. Поэтому Шерринфорду пришлось тянуть время. Ворт еще не нашел место, где погиб Вилкис, но поиски продолжаются. Совершенно очевидно, что где бы ни произошло убийство, крови там осталось немало. Однако и на ферме, и на прилегающей территории отсутствуют какие-либо следы, указывающие на это. Аргумент Ворта заключается в том, что Шерринфорд якобы спрятал свою окровавленную одежду и нож. Мол, изначально он собирался зарыть их вместе с телом, но ему так и не представилась возможность замести следы. Спрятав труп ночью, он даже не подумал о том, что его станет видно днем.

Мистер Холмс, как я упомянул, такова аргументация констебля Ворта, – подчеркнул инспектор. – Вчера он весь день пытался рассмотреть вероятность какого-либо иного объяснения, но к концу дня ему не оставалось ничего, кроме как арестовать вашего брата. На данный момент у нас нет доказательств обратного, поэтому я дал разрешение на арест. Но, как вы понимаете, я заинтересован в том, чтобы докопаться до истины.

Как только Шерринфорда арестовали, его родные тут же связались с Лондоном. И уже несколько часов спустя меня закрепили за этим делом. Этим утром вместе с Вортом мы обследовали яму, в которой нашли тело, и побеседовали с вашим братом и Софией. Я передал информацию вашему брату Майкрофту, и он сообщил мне, что вы скоро прибудете, чтобы помочь нам.

Холмс открыл глаза:

– Шерринфорда держат здесь или перевезли в город?

– Он в деревне, – ответил Тенли. – Ворт довольно амбициозен и не желает упустить такое важное дело. Он даже не попросил дополнительной помощи, полагая, что справится с расследованием самостоятельно. Его очень огорчило известие, что ваши родные настояли на моем участии в деле. – Затем инспектор добавил: – Как я и сказал, мистер Холмс, Ворт компетентен и довольно наблюдателен, но в то же время амбициозен. Но я прослежу за тем, чтобы его амбиции не отразились на выносимых суждениях.

– Благодарю вас, – отозвался сыщик. – А труп? Он все еще в деревне?

– Да, – ответил Тенли. – Этим утром Ворт запросил разрешение на вскрытие, но я решил подождать, пока вы не осмотрите тело.

– Прекрасно, – заметил Холмс. – А кто будет проводить вскрытие?

– Доктор Дальтон, – ответил Тенли.

Холмс через силу улыбнулся:

– Так я и думал.

– Вы хотите сначала осмотреть тело или предпочитаете отправиться туда, где его обнаружили? – уточнил инспектор.

Мой друг бросил взгляд на низко висящие облака. С тех пор как мы отъехали от железнодорожной станции, ветер набрал силу и стало заметно прохладнее. Похоже, Тенли не ошибся, когда сказал, что надвигается дождь.

– Думаю, сначала осмотрим яму, – решил Холмс. – Однако я уверен, что вы правы и мы вряд ли что-нибудь там обнаружим.

Тенли велел Гриффину двигаться к ферме. Дальше мы ехали в тишине: инспектор и знаменитый детектив думали каждый о чем-то своем, а я глазел по сторонам на окружавшие нас поля и рощицы, с интересом изучая местность, в которой вырос Холмс. Я силился представить, каким он был в детстве, – любознательным и умным мальчиком, энергично обследующим округу. Но образ деревенского паренька никак не хотел складываться. Хотя мой друг везде чувствовал себя как рыба в воде, я всегда считал его типичным городским жителем. Впрочем, он выказывал знакомство и с сельским бытом, мастерски управляясь с лошадьми. Да и проживание в пещере в глуши Дартмура в свое время, похоже, не доставило ему неудобств. По всей видимости, все эти навыки он приобрел еще в детстве.

Мы взобрались на небольшой холм, и нам открылся вид на аккуратный особняк, окруженный сараями и небольшими фермерскими постройками. Внешнее убранство дома не бросалось в глаза, но было видно, что за ним хорошо ухаживают. По сторонам располагались огороженные ярко выбеленным забором выгоны. Протянувшаяся далеко на юг земля вокруг построек была ровной, трава – аккуратно подстрижена. За рощицей позади дома, высаженной для защиты от ветра, территория по направлению к северу уже была каменистой и ухабистой. Я понял, что именно здесь и обнаружили тело.

– А что находится там? – спросил я, указывая на дальние скалы.

– Ничего, – ответил Холмс. – В конце концов можно дойти до Северного моря. Территория выравнивается лишь через несколько миль, на высоком круглом плоскогорье. То тут, то там разбросаны пастушьи хижины. Думаю, именно туда направлялся вчера утром Вильям, когда обнаружил тело.

– Совершенно верно, мистер Холмс, – согласился Тенли. – Он как раз собирался просить одного из пастухов отогнать овец обратно к ферме. Ваш брат хотел проверить, не подхватило ли стадо заразные заболевания. Эта предосторожность была вызвана сообщениями о больных овцах от жителей окрестных городков.

Вечерело. Мы подошли к дому. Передняя дверь открылась, и на порог вышли двое молодых людей и женщина в возрасте. Из сарая неподалеку показалось несколько рабочих. Они остановились в проеме, а хозяева дома двинулись в нашу сторону. Двуколка остановилась, и женщина приблизилась к нам.

– Шерлок, – произнесла она, – спасибо тебе, что приехал.

Холмс спустился, и она потянулась к нему, чтобы обнять. Казалось, мой друг поначалу смутился, но затем сдался и тоже обнял ее.

Я взглянул на женщину, предполагая, что это и есть Роберта, ставшая Холмсу второй матерью. Она была невысокой – немногим больше пяти футов ростом. Ее темные густые волосы были убраны в пучок. Редкая седина придавала ее облику уверенности и внушительности.

– Почему ты так давно не приезжал? – спросила она. – Не стоило дожидаться таких из ряда вон выходящих событий. – Затем она повернулась ко мне. – А вы, должно быть, доктор Уотсон, – предположила она, крепко обеими руками пожимая мою ладонь. В ее поведении не было и намека на утонченность или изнеженность: передо мной стояла настоящая сельская матрона, сильная духом и совершенно не боящаяся этого показать. – Меня зовут Роберта Холмс. Я очень рада наконец-то познакомиться с вами, – поприветствовала она меня и добавила, бросив на моего друга укоряющий взгляд: – Жаль, что мы не встретились раньше. Вы и представить не можете, сколько раз я просила Шерлока пригласить вас к нам. На даже его самого не так просто уговорить навестить семью…

Пока Роберта говорила, вперед вышел старший из двух молодых людей, который до сей поры стоял у нее за спиной. Он протянул Холмсу руку:

– Дорогой дядя, наконец вы снова здесь.

Сыщик ответил на рукопожатие:

– Да, Вильям, прошло немало времени.

Вильяму было около двадцати пяти. Этот высокий крепкий малый был куда крупнее, нежели знаменитый сыщик в его годы, однако не так тучен, как его дядя Майкрофт. В лице сразу угадывались черты Холмсов: высокая линия роста волос, орлиный нос и пронзительные серые глаза. На Вильяме была рабочая одежда, и, когда он повернулся, чтобы пожать мне руку, я почувствовал мозоли у него на ладони.

Холмс повернулся ко второму молодому человеку – худощавому подростку, точной копии молодого Шерлока. Мальчик был высок: возможно, где-то на дюйм выше Холмса. У него, как и у моего друга, был острый взгляд и точные движения. Я знал, что ему около шестнадцати, но выглядел он куда старше. Он был одет не для работы, а в повседневный костюм, будто только что из-за парты. Они с Холмсом также обменялись рукопожатиями.

– Зайгер, – произнес с улыбкой мой друг, – твоя мать писала, что ты вырос, но я даже не мог и предположить, что настолько. Как твои дела?

– Спасибо, ничего, – ответил Зайгер. – И будут еще лучше, когда я доберусь до Лондона.

– Зайгер, – предостерегающим тоном прервала его мать, – сейчас не время это обсуждать. Наши гости только прибыли. – Она повернулась к нам: – Еще успеете наслушаться его жалоб. Жизнь на ферме ему не по душе: его манят истории брата Банкрофта о жизни в Лондоне. Все эти годы он по крупицам собирал факты, которые получил от тебя, Шерлок, от Майкрофта и из ваших рассказов, доктор Уотсон.

Зайгер живо повернулся ко мне.

– Доктор Уотсон, наконец-то мы встретились! – Он пожал мою руку и заявил: – Насколько я понимаю, вы ехали через Тёрск, – после чего рассмеялся в очень оригинальной манере, почти не издавая звуков. Ранее я встречал такой смех лишь у одного человека: Шерлока Холмса.

Я улыбнулся, поняв, на что намекает паренек, но Роберта сурово оборвала сына:

– Не умничай, Зайгер. – Затем она с извиняющимся видом повернулась ко мне: – Боюсь, он слишком много читает.

– Мама, чтение тут ни при чем, – пояснил Зайгер. – Естественно, доктор Уотсон был в Тёрске, они же приехали на поезде. Но это не просто предположение. Оно подкреплено фактами. – И он указал на мои ботинки: на подошве налипла серая грязь. – Такую грязь можно подцепить только в одном месте – в боковом дворе на железнодорожной станции Тёрска. Она представляет собой смесь угольной пыли, раскрошенной каменной плитки и местного грунта. Дождя уже давно не было, так что вполне очевидно, что доктор прошелся по какому-то сырому месту, пока направлялся к двуколке. Там на подошву и налипла эта грязь. Такая же грязь есть и на полу экипажа – скорее всего, осыпалась с его обуви.

Я невольно засмеялся.

– Основывать предположение только на том, что нам известно примерное время прибытия, а Тёрск является ближайшей крупной железнодорожной станцией, нельзя. Я проверил свою догадку, соотнеся наблюдения с предположением. Правильно, дядя? – заключил Зайгер, обращаясь к Холмсу.

– Абсолютно правильно, – ответил тот. – Не прекращай совершенствоваться. Если все пойдет хорошо, тебе найдется местечко в Лондоне.

– Не забивай ему этим голову, – отозвалась Роберта. – Через год он поступит в университет, тут и делу конец.

– Только аккуратнее выбирайте репетитора по математике, – пробормотал Холмс так тихо, что услышал только я один.

Роберта повернулась по направлению к дому:

– Заходите, что-нибудь съешьте и выпейте с дороги, и мы поговорим о делах. Уверена, что вы захотите произвести осмотр. Да и Шерринфорду не терпится переговорить с вами.

– Боюсь, мы не сможем присоединиться к вам, – ответил Холмс. – Нужно успеть добраться до ямы, в которой нашли тело, еще до дождя.

Все посмотрели на небо. Ветер усиливался, с шумом прорываясь сквозь деревья позади дома. Китайские колокольчики, свешивающиеся с карниза, беспокойно звенели.

– Конечно, – согласилась Роберта. – Мы подождем вашего возвращения здесь.

– Мама, а можно мне с ними? – нетерпеливо спросил Зайгер, видя, что Вильям уже собирается нас сопровождать.

Роберта улыбнулась, и на ее лице отразились терпение и любовь:

– Можно, но позволь и дяде поучаствовать, хорошо?

Она зашла в дом, а мы снова залезли в двуколку к Гриффину. Он развернул лошадь и вывез нас со двора. Рабочие наблюдали за нами, пока мы проезжали мимо служебных построек, а потом, кивнув нам, вернулись к своей работе.

По пути мы миновали рощицу и ощутили всю силу ветра, ясно указывающего на предстоящий ливень. Зайгер пересел, чтобы видеть меня.

– Доктор Уотсон, а когда вы будете публиковать следующие рассказы о расследованиях дяди? – спросил он.

Я взглянул на знаменитого сыщика: тот недовольно поджал губы, хотя в глазах, напротив, читался смех.

– Ну, в настоящий момент… мне запрещено публиковать сведения о расследованиях Холмса.

– Так тому и быть, – добавил мой друг. – Быть может, на пенсии я займусь сочинением обширной монографии, в которой подробно опишу все применяемые мною методы и способы их приложения к конкретным случаям. И эта информация будет опубликована не в виде разрозненных баек в дешевом журнальчике, а в едином томе, вобравшем все мастерство в области расследований.

Это заявление позабавило инспектора Тенли. Он поймал мой взгляд, а я лишь пожал плечами.

Зайгер, казалось, ничего не заметил. Он в потрясении взирал на дядюшку.

– Не могу дождаться, когда же вы выйдете на пенсию и я смогу узнать обо всех ваших приключениях! – воскликнул он. – Я даже пытался использовать рассказы доктора Уотсона как основу для занятий, но, честно говоря, мне недостает информации. Пары десятков историй маловато для всестороннего анализа. Да и к тому же, – добавил он, усмехаясь, – я даже не знаю, почему вы заставили нас всех на три года поверить, будто бы мертвы. Непонятно, что вы делали все это время и как вам удалось вернуться. Я спрашивал об этом Банкрофта, а он заявил, что я еще слишком юн, чтобы узнать об этом. Типичное бахвальство!

– Многим неизвестна история путешествия Холмса и его возвращения, – пояснил я. – Он запретил мне публиковать ее. Однако при этом его практика стала куда обширнее по сравнению с тем, что было до перерыва. Многие клиенты утверждают, что узнали о прославленном гении дедукции именно благодаря моим рассказам.

– И при этом удивляются, что я – настоящий человек, а не вымышленный персонаж, – язвительно уточнил Холмс.

– Моей вины здесь нет, – обиженно ответил я. – Это ваш брат Майкрофт пустил слухи о том, что вы только литературный герой. Несомненно, у него были свои планы. А вы тем временем, якобы погибнув, выполняли его поручения.

Зайгер подался вперед, навострив уши, и я вдруг сообразил, что и так уже перешел грань допустимого и выдал чересчур много информации, касавшейся деятельности Холмса. Мой проницательный друг заметил, что мне необходимо немедленно сменить тему, и тут же обратился к племяннику:

– Зайгер, если действительно собираешься пойти по моим стопам, дам тебе один совет. Не позволяй облекать факты расследований в какую бы то ни было литературную форму, иначе большинство читателей решит, будто тебя выдумал врач, которому попросту нечем заняться. – Увидев, что меня задело его замечание, он добавил: – Впрочем, если сможешь отыскать такого врача, который станет для тебя незаменимым коллегой и другом, то лучшего и желать нельзя.

Смягчившись, я оглянулся – экипаж замедлил движение. Мы подъехали к скалистому выходу на поверхность горной породы, окружавшей яму в земле. Спустившись, мы подошли поближе. Дно ямы было видно лишь с самого края.

Покатое углубление занимало пятнадцать футов в ширину и восемь – в глубину. Дно было неровным – то тут, то там виднелись валуны. К передней стороне ямы подходила тропа – она располагалась как раз напротив скалистых пород, так что тот, кто прогуливался по ней, сразу же увидел бы, что находится на дне. Однако стоило отойти на пару футов дальше, и уже ничего нельзя было заметить.

– Где лежало тело? – спросил Холмс, оглядывая тропу.

– В передней части ямы, – отозвался Тенли, – прямо под тропкой. Его бы и не заметил никто, не загляни Вильям внутрь, когда проходил мимо.

– Я обычно проверяю яму, чтобы убедиться, что в нее не попали овцы, – пояснил старший племянник Холмса.

Мой друг прошелся по тропе туда и обратно.

– Ничего не осталось, – посетовал он. – Уж слишком много народу успело здесь потоптаться: сначала Вильям, потом Шерринфорд с рабочими, которые охраняли тело.

Он передвинулся по краю ямы обратно к тому месту, откуда на поверхность выходила горная порода. Затем он аккуратно спустился вниз, чтобы не потревожить то место, где располагалось тело.

Вильям смотрел, как сгущаются облака. Зайгер следил за действиями дяди, словно ястреб. Он тоже подошел к краю ямы, но встал чуть поодаль от того места, где лежало тело. Инстинктивно он понимал, что вмешиваться в дела знаменитого родственника не нужно.

Холмс тем временем передвигался по дну углубления, сложившись чуть ли не вдвое, чтобы лучше разглядеть землю. Затем он спросил:

– Как именно располагалось тело?

Тенли ответил:

– Покойник сидел спиной к стене ямы прямо под тропой, так что его не было видно снаружи. Руки подвернуты под тело. Очевидно, его разместили так специально.

Обследование Холмсом дна ямы продлилось еще пару минут. Когда он вылез, упали первые капли ливня.

– Инспектор, вы были правы. Крови здесь нет. Мужчину убили в другом месте, а уже потом принесли сюда, – произнес сыщик и, взглянув на небо, плотнее натянул на уши свою любимую шапку с двумя козырьками: – Больше нам тут делать нечего. Лучше вернуться в дом.

Мы залезли в двуколку, и Гриффин тут же тронулся с места. Обратно мы ехали куда быстрее, чем к яме.

Дождь усиливался. Все поеживались, кутаясь в пальто. Один только Зайгер выглядел довольно жалко: на нем не было ни пальто, ни шапки. Поглядывая на охотничью шапку Холмса, он заявил:

– Такая шляпа мне бы сейчас пригодилась. Обязательно заведу себе что-нибудь вроде этого.

Мой друг улыбнулся:

– Она, конечно, хороша для сельской местности, но вот в городе на меня поглядывают неодобрительно. – Он указал за плечо: – До дома уже недалеко.

Вскоре мы прибыли обратно. Теплый свет из окон и запах дыма придавали дому особую привлекательность.

Внутри оказалось тепло и уютно. В комнатах витал тягучий аромат сладкой выпечки. Роберта спросила, не пора ли плотно поужинать, но мы отказались. Впрочем, ей удалось настоять на том, чтобы мы хотя бы перекусили. Мы уселись за большой стол, а она принялась нарезать глазированный торт, приготовленный еще утром.

– Держишься молодцом, – заметил Холмс, – особенно учитывая тот факт, что накануне на ферме нашли мертвое тело, а твоего мужа арестовали. – Его голос прозвучал довольно громко на фоне приглушенных разговоров.

Все притихли. Роберта на долю секунды замерла, а потом вернулась к своему занятию. Передавая куски торта сидящим за столом, она ответила:

– А чего мне волноваться? Здесь просто какая-то ошибка. Все скоро образуется.

Мы попробовали торт. Все по-прежнему молчали.

Внезапно раздался стук в переднюю дверь. Сидящие за столом переглянулись. Дверь открылась, послышались приглушенные голоса. Затем в комнату вошла пожилая женщина, помощница по хозяйству:

– Мэм, вас желает видеть мистер Огастес Морланд.

Не успела Роберта ответить, как в дверном проеме за старушкой появился мужчина. Экономка пришла в полное замешательство, не зная, следует ли ей впустить гостя. Мужчина вручил ей вымокший плащ, и она машинально приняла его.

– Хильда, все в порядке, – успокоила служанку Роберта, подходя к ней и ласково похлопывая по плечу, – возвращайтесь на кухню. – Однако стоило Роберте повернуться к мужчине, всю ее приветливость как рукой сняло. – Чем можем служить, мистер Морланд? – холодно поинтересовалась она.

Гостю было около пятидесяти. Он был весьма элегантно одет, довольно длинные волосы обрамляли худое лицо. Он высокомерно и пренебрежительно оглядывал комнату и присутствующих в ней. Когда он взглянул на меня, я заметил, что глаза у него отличаются странным светло-карим оттенком, причем белки вокруг зрачков пожелтели и налиты кровью. Создавалось такое впечатление, что вместо глаз у него мутные стеклянные шарики. На его крупном красном носу виднелись крошечные лопнувшие капилляры, протянувшиеся к красным морщинистым щекам. Уже спустя пару мгновений он отвел ничего не выражающий взгляд, но мне хватило и этого, чтобы понять: меня сочли совершенно бесполезным.

– Приношу свои извинения за беспокойство, – отрывисто бросил он визгливым тоном. – Хотел лишь предложить свои услуги.

– Благодарю вас, но в них нет нужды, – ответила Роберта. – Примите нашу благодарность. Я бы предложила вам десерт, но, как видите, у нас семейное сборище, на котором присутствует инспектор Тенли. – И она указала на кивнувшего посетителю инспектора. – Беседа конфиденциальна.

– Конечно-конечно, – спохватился Морланд. – Но перед уходом я бы хотел представиться мистеру Холмсу. – Он повернулся к сыщику: – Я как раз разговаривал с констеблем Вортом, и он сообщил мне, что вы прибудете, чтобы провести расследование. – Он сделал шаг вперед и протянул Холмсу руку: – Огастес Морланд. Приятно познакомиться.

Знаменитый детектив встал и пожал мужчине руку, а затем, кивнув в мою сторону, сообщил:

– Мой коллега доктор Джон Уотсон.

Я было поднялся и протянул Морланду руку, но тот даже не посмотрел в мою сторону.

– Ну да, ну да. Я так и думал, что вы прибудете не один. – Затем посетитель развернулся и направился к выходу, бросив: – Что ж, я пойду. Но если вам понадобится моя помощь, дайте знать. – С этими словами он вышел из комнаты.

Роберта проводила его до порога. Как только дверь за ним закрылась, Тенли спросил:

– Как думаете, с какой целью он заходил?

– Держу пари, он не собирался никому помогать, – предположил Вильям.

Роберта вернулась хмурой.

– Ну что за человек! – воскликнула она. – Такое чувство, что это доставляет ему удовольствие.

– Ты о чем? – спросил Холмс.

– Он уже давно склоняет папу к продаже поместья, – отозвался Зайгер, выпрямляясь.

– Послушай-ка, Зайгер, – перебила юношу мать, но он не дал ей договорить:

– Но ведь так и есть! И если ты что-то от меня утаила, это не значит, будто я ничего не знаю. Этот богатей из Манчестера переехал сюда год назад, скупил несколько старых ферм, а теперь пытается заполучить побольше земель. Он уже несколько раз беседовал с отцом насчет покупки поместья, но папа неизменно ему отказывал.

Роберта покачала головой и села на место:

– Похоже, ты уши грел неподалеку, а мы-то думали, ты занят учебой!

– Но это еще не все, – не отступал Зайгер, нисколько не раскаиваясь. – Вильям уже сказал, что он и не собирался нам предлагать никакую помощь. Он просто хотел дать понять, что в курсе всех наших дел и что констебль Ворт все ему передал. Бьюсь об заклад, что приезд дяди Шерлока и его участие в расследовании должны были остаться в тайне, верно, инспектор Тенли?

Тот кивнул:

– Верно. Можете быть уверены, я обязательно поговорю об этом с Вортом.

Холмс обратился к Роберте:

– Расскажи-ка мне, что Морланд предлагал в обмен на поместье.

– Зайгер уже говорил, – ответила она, – что Огастес переехал сюда в прошлом году. Его агенты приобрели несколько ферм по соседству еще до его приезда. Он поселился в одном из домов побольше. Вероятно, он довольно богат. Ходят слухи, что скоро его посвятят в рыцари. В течение нескольких недель своего пребывания он приобрел еще несколько земельных участков, причем некоторые из них переходили из поколения в поколение, – жители просто не могли устоять против щедрых предложений Морланда. Однако с тех пор спесь его поубавилась. Теперь его заботит постройка крупного дома примерно в миле от того места, где он проживает ныне.

Как-то, почти сразу после приезда, он днем заглянул к Шерринфорду. Представился прямо на дворе у большого сарая и отказался заходить внутрь. В сущности, он сразу же перешел к делу, заявив, что хотел бы приобрести наше поместье. Шерринфорд рассказывал, будто Морланд вел себя так, словно торги уже начались и он оказывает нам большую услугу. Затем он предложил за поместье совершенно невообразимую сумму и поинтересовался, когда можно будет законно скрепить сделку.

Шерринфорд рассмеялся ему в лицо и попытался объяснить, что поместье не продается. Муж рассказывал, что после этих слов Морланд с любопытством – вот прямо как сейчас – посмотрел на него и заявил: «Все продается. Если вас не интересуют деньги, возможно, заинтересует что-нибудь другое». А затем он просто развернулся и ушел, но с тех пор еще не раз захаживал. Постоянно увеличивал цену и все больше раздражался, когда мы снова и снова ему отказывали.

– Ты вроде говорил, что он из Манчестера? – уточнил Холмс у Зайгера.

Тот кивнул:

– Но я пока еще не смог установить, откуда у него столько денег.

– Не смог установить? – изумилась его мать. – Ты что же, наводил о нем справки?

– Ну конечно, – ответил Зайгер. – По мере возможностей, естественно. Поговорил с местными, навел справки в Тёрске. Кое-кто из людей, которые проезжали через нашу деревню, навещал его. Но ни у одного из них не было манчестерского акцента. Кстати, он получает множество телеграмм из Манчестера и Лондона.

– И с чего ты так решил? – спросила Роберта.

– Разузнал, – ответил Зайгер. – Я даже подумывал обратиться за помощью к Банкрофту, но решил, что он обязательно доложит об этом тебе и отцу. Я бы смог получить больше информации, – добавил он, – будь у меня доступ к источникам получше. А то в этой глуши у меня практически связаны руки.

Вильям рассмеялся, а Холмс с гордостью посмотрел на племянника. Роберта в притворном отчаянии воздела руки к небесам, а потом и сама засмеялась – вот только в ее смехе слышалась горечь.

Часть третья

Сбор информации

В следующие минут двадцать Холмс буквально не находил себе места. В итоге он заявил, что, несмотря на дождь, нужно срочно вернуться в деревню. Ведь вскрытие откладывали до того момента, пока мой друг не осмотрит тело.

– Доктор Дальтон вряд ли будет доволен, если мы еще задержимся, – заявил сыщик.

Мы поднялись и покорно двинулись к выходу, натягивая промокшие плащи. Не сразу я понял, что и Зайгер собрался с нами. Я поймал взгляд его матери. Она улыбнулась и чуть склонила голову, словно принимая то, чего уже не могла изменить.

Дождь между тем почти прекратился. Гриффин, укрывавшийся от ненастья в сарае, вывел экипаж наружу.

Обратно в деревню мы ехали молча. Довольно скоро мы прибыли к опрятному домику из камня с небольшой табличкой, которая гласила, что здесь располагается приемная доктора Дальтона. Приемные часы уже закончились, но в данном случае это не имело никакого значения.

Мы постучались. Послышались шаги, и через мгновение дверь распахнулась и на пороге, закрывая собой яркий свет, шедший изнутри, появился мужчина в возрасте около сорока в жилете и без пиджака. Его длинные вьющиеся волосы облаком обрамляли голову.

– Заходите, заходите, – поприветствовал он нас, отходя в сторону и жестом приглашая проследовать в дом. – Я еще пару часов назад видел, как вы прошли мимо, и решил, что раз вы тогда не остановились, то непременно зайдете позже.

Мы прошли в приемную и сняли пальто и шляпы. Хозяин тут же повесил их на вешалку. По всей видимости, раньше здесь располагалась гостиная. Теперь я мог рассмотреть Дальтона получше: больше шести футов ростом, хорошо сложен; квадратный подбородок и выражение лица бывалого человека. Вокруг глаз виднелись морщины, но казалось, что они образовались не от смеха, а от долгого прищуривания на солнце. Дальтон пожал руку Тенли, а затем, когда инспектор сообщил мое имя, и мне. Кивнул Зайгеру и Вильяму и повернулся к Холмсу.

– Так-так, – произнес он. – Возвращение блудного сына.

Мой друг выдержал паузу, а затем ответил:

– Уэсли. Сколько лет, сколько зим.

– Да уж. Вполне достаточно для смерти и воскрешения. – Доктор отрывисто рассмеялся и протянул руку: – Добро пожаловать, Шерлок.

Они пожали друг другу руки, и я почувствовал, что напряжение спало, хоть и не исчезло окончательно.

Дальтон отступил чуть назад, и его лицо приняло недовольное выражение.

– Мне пришлось отложить свои дела. Ты собираешься самостоятельно обследовать тело до официального осмотра?

– Определенно, – ответил Холмс. – Куда пройти?

Доктор Дальтон провел нас обратно в маленькую прихожую, а уже оттуда – в смотровую. Оглянувшись на меня через плечо, он сообщил:

– Я живу наверху, экономка распоряжается делами на кухне в задней части дома. Оставшаяся часть первого этажа отведена под мою практику. Сейчас мы направляемся в мою лабораторию. Она устроена вдоль бокового фасада.

Как только он закончил с объяснениями, мы оказались в маленькой комнатке, которая изначально, по всей видимости, должна была стать спальней. Теперь на стенах висели полки, уставленные книгами, химическими реактивами и научным оборудованием. В центре комнаты располагался диагностический стол, на котором и лежал труп, прикрытый простыней.

– Как местного коронера, – пояснил Дальтон, – меня регулярно вызывают для проведения вскрытия какого-нибудь горемыки.

Холмс проигнорировал это замечание и подошел к телу. Я неотступно следовал за ним. Зайгер обошел стол с другой стороны, не выказывая при виде трупа ни брезгливости, ни боязни.

Жертвой оказался довольно крупный мужчина в возрасте за пятьдесят с неряшливой густой бородой и усами. Неухоженная растительность, покрывшая щеки, доходила чуть ли не до глаз. Волосы были густые, с сединой; нос – широкий, в прошлом, вероятно, сломан; сросшиеся кустистые брови торчали на покатом лбу, словно живая изгородь на уступе.

Впрочем, все это совершенно терялось на фоне самой примечательной черты: через все горло мужчины тянулась глубокая и широкая рана, уже собравшаяся складками.

– Утверждаете, что крови вокруг раны было довольно мало? – спросил Холмс.

– Совершенно верно, – ответил Тенли. – На воротничке и одежде практически не оказалось пятен. Возможно, рану нанесли уже после того, как он умер.

– Убийца определенно был правшой, – прервал его Зайгер, склоняясь над зияющей раной.

– Точно, – согласился Холмс. – И тот, кто перерезал ему горло, стоял прямо напротив.

Я наклонился и подтвердил, что они правы, отметив, что кожа с правой стороны словно вспорота, а ближе к левой стороне разрез ткани довольно ровный.

– С чего вы взяли, что рану нанес не левша, который стоял позади? – усомнился Вильям.

– Само направление раны вверх и справа налево указывает на то, что убийца производил движение лезвием, располагаясь прямо перед жертвой, а также на то, что он держал орудие в правой руке. Если бы рану наносили сзади, то разрез, скорее всего, был бы направлен вниз, – ответил Холмс, расположившись за Дальтоном. – Давай покажу. – Он положил левую руку доктору на грудь так, что его кисть оказалась у Дальтона на правом плече. – Итак, лезвие входит в контакт с кожей справа. Делается разрез, который затем переходит в рану с ровными краями. – Он медленно провел рукой справа налево поперек шеи Дальтона. – Как видишь, моя рука, в которой должен находиться нож, сползает книзу по мере движения лезвия по горлу. Смещать при этом лезвие вверх было бы крайне неудобно.

– К тому же, – подхватил Зайгер, подходя к Дальтону спереди, – если бы я решил перерезать вам горло спереди, – и его правая рука повисла у доктора над правым плечом, – то я бы сделал надрез в том же самом месте, но рука, удерживающая нож, по мере движения поднимется вверх. Вот так. – И паренек, к недовольству Дальтона, продемонстрировал процедуру.

– Да-да, большое спасибо. – Врач попытался высвободиться от объятий Холмса и избежать удара воображаемого ножа Зайгера. – Вот только я не понимаю, в чем разница. Вообще-то большинство людей – правши.

– Но если подозреваемый или подозреваемая окажется левшой, нам будет на что опираться, – ответил Холмс и вернулся к осмотру.

Отогнув простыню, он что-то пробормотал себе под нос, разглядывая тело через увеличительное стекло. Затем, с моей помощью и при деятельном участии Зайгера, он перевернул тело и приступил к изучению внушительной раны на спине.

– Говорите, на пальто просочилась кровь из раны? – уточнил он.

– Совершенно верно, – подтвердил Дальтон.

– А могу я осмотреть одежду?

– Можете, конечно, но я уже этим занимался. В карманах нет ничего такого, что могло бы помочь нам определить личность убийцы. В сущности, в них вообще ничего не было.

– И все же, – настоял Холмс, забирая у Дальтона узел окровавленной одежды.

Несмотря на заявление доктора, мой друг тщательно осмотрел одежду. В карманах действительно было пусто – не нашлось даже ни единой ниточки, которые обычно пристают к одежде.

Затем сыщик хорошенько встряхнул одежду и выложил ее вдоль тела, поворачивая то так, то эдак.

– Это еще что такое? – изрек он наконец.

– Что именно? – спросил Дальтон, но Холмс не обратил на него никакого внимания.

– Зайгер, – обратился он к племяннику, – заметил что-нибудь?

Мальчик осмотрел одежду – на это у него ушло чуть меньше минуты – и заявил:

– В момент убийства на Вилкисе не было одежды.

– Да вы что! – воскликнул Дальтон.

Мы с Тенли предпочли промолчать: инспектор внимательно наблюдал за происходящим, меня же поведение друга нисколько не удивляло – я слишком хорошо знал его методы. Холмс кивнул, как бы разрешая Зайгеру продолжить.

– Итак, совершенно очевидно, что горло перерезали уже после смерти, поскольку из этой раны практически не вытекала кровь. Также очевидно и то, что смерть наступила сразу же после того, как жертве нанесли удар в спину, верно?

– Верно, – согласился Дальтон. – Орудие убийства достигло сердца. По всей видимости, нож еще провернули внутри, чтобы наверняка.

– Это подтверждается тем, что и рубашка, и пальто сзади насквозь пропитались кровью? – уточнил Зайгер.

– Да, – осторожно ответил Дальтон. – Такая рана вызывает обширное кровоизлияние.

– В таком случае следует задать себе вопрос, – продолжил Зайгер, увлекаясь собственной речью, – почему рубашка и пальто, насквозь пропитанные кровью, совершенно целы? Ведь удар ножом Вилкису нанесли сзади?

– Дайте-ка посмотреть! – потребовал Дальтон, делая шаг вперед.

Наклонившись, он поднял одежду к свету. Вся она действительно осталась нетронутой. Кровь уже засохла, но ткань была цела.

– И что это значит? – спросил доктор.

– Лишь то, что по неизвестным нам причинам Вилкису нанесли жестокий удар в спину. В момент смерти на нем либо была другая одежда, либо он был совершенно гол, что лично мне, правда, кажется менее вероятным. Вскоре после смерти наряд на нем сменили. Но поскольку рана была еще довольно свежей и обширной, рубашка и пальто тоже запачкались. А уже какое-то время спустя, когда кровотечение практически прекратилось, жертве перерезали горло. Возможно, уже после того, как тело прислонили к стенке ямы.

– Но в таком случае ваши утверждения насчет правши, стоявшего прямо перед жертвой, теряют убедительность, – засомневался Дальтон.

– Отнюдь, – возразил Холмс. – Если убийца полоснул жертве по горлу после того, как усадил ее в яму – быть может, чтобы представить убийство более зловещим или исполнить какой-то ритуал, – то разрез прошел бы влево и вверх. Я выдвигал такое предположение. А если убийца встал прямо перед Вилкисом, откинув ему голову назад и удерживая ее за волосы, и нанес рану в направлении вверх и вправо, то это полностью согласуется с моей догадкой.

Казалось, Дальтон раздражен. Складывая вещи жертвы, он заметил:

– Я бы, в конце концов, и сам заметил отсутствие разрезов на ткани. – Положив одежду на полку, он повернулся к нам: – К тому же до вашего приезда мне запретили производить вскрытие.

Холмс улыбнулся:

– Уэсли, мы больше не можем тебя задерживать. Пожалуйста, дай знать, если что-либо удастся обнаружить. – И он повернулся к выходу.

Зайгер последовал за ним. Мы с Тенли обменялись с Дальтоном рукопожатиями и тоже вышли.

Уже сидя в экипаже, Холмс покачал головой:

– Я и забыл, насколько чувствителен и самолюбив Уэсли. В юности мы постоянно соревновались. Думаю, он был рад узнать, что я не завершил обучение ни в Оксфорде, ни в Кембридже, в то время как он сам получил степень доктора, а затем вернулся сюда и снискал авторитет и уважение у местных жителей. Естественно, мое возвращение и вмешательство в его дела старину Дальтона совершенно не устраивает.

Тенли уточнил у Холмса, куда он теперь намерен отправиться.

– Навестим-ка моего брата Шерринфорда, – ответил сыщик.

Часть четвертая

Заключенный

Нам хватило всего нескольких минут, чтобы по извилистой деревенской дороге подъехать к пункту назначения. Мы оказались у довольно странного трехэтажного здания: оно стояло поодаль от остальных и было значительно выше. На верхнем этаже на окнах виднелись решетки.

– Что-то новенькое, – отметил Холмс, оглядывая здание.

– Так и есть, сэр, – отозвался Тенли. – Местный полицейский участок; его построили примерно год назад. Сэр Клайв Оуэнбай, выходец из Йорка, вложил в него деньги. Он даже вел переговоры насчет того, чтобы снабдить местные правоохранительные органы всеми удобствами. Полагаю, он довольно близко знаком с вашим братом Майкрофтом.

Мы вошли внутрь и сняли промокшую верхнюю одежду. Из офиса сбоку показался невысокий коренастый мужчина в безупречной униформе. Он представился нам, и, надо сказать, меня нисколько не удивило, что это и был констебль Ворт.

– Рад познакомиться с вами, господа, – поприветствовал он нас, пожимая нам руки. – Жаль только, что нас свело такое неприятное дело.

– Вам удалось еще что-нибудь узнать с тех пор, как мы беседовали в последний раз? – спросил Тенли, перебивая его.

– Нет, сэр. Заключенный больше не делал никаких заявлений.

– Я имел в виду не только его. Например, жителей лагеря Вилкиса.

– Нет, сэр. Больше там не бывал.

Инспектор указал на нас:

– Господа проследуют к мистеру Холмсу. Передайте мне ключ от камеры.

На лице Ворта отразилось удивление.

– Но я несу ответственность за порядок в камерах, сэр…

– Ключи, констебль, – повторил Тенли, протягивая руку.

Ворт неохотно вручил Тенли ключи, положив их ему в ладонь, а тот тут же передал их Холмсу.

– На самом верху лестницы, сэр, – пояснил он. – А мы с констеблем пока обсудим сегодняшний визит мистера Морланда.

– Но, сэр, – попытался воспротивиться Ворт, – заключенный… У этих джентльменов нет полномочий на вход в камеру. Сэр, это же члены семьи…

Тенли махнул рукой:

– Им можно доверять, и я готов за них ручаться. Мистер Шерлок Холмс и доктор Уотсон сослужили правительству нашей страны достойную службу. А молодой Зайгер собирается следовать по стопам дяди.

И без того высокий и худой Зайгер вытянулся по стойке смирно, широко распахнув глаза. Холмс поймал мой взгляд и слегка улыбнулся. Затем мы одновременно отвернулись от стражей порядка и проследовали к лестнице.

Ворт остался стоять в слабом свете вестибюля. Думаю, чувствовал он себя крайне неудобно. Мы миновали один лестничный пролет и очутились на втором этаже, где располагалось множество закрытых помещений, в которые можно было попасть только с небольшой площадки у лестницы. Наш путь освещала лишь небольшая газовая лампа. Мы повернули к следующему пролету, прошли последнюю площадку и наконец достигли верхнего этажа. Я добрался туда первым и теперь стоял в одиночестве, ожидая друзей, переводящих дух.

Холмс подошел к закрытой двери и повернул ручку. Впереди показался короткий коридор, по обеим сторонам которого располагались камеры за металлическими дверьми с решетками. Помещение освещала всего одна лампа, свешивающаяся с потолка посередине коридора. Зайгер переступил порог и остановился у первой камеры слева. Забрав у Холмса ключи, он открыл дверь.

В дальней части камеры, которая тонула в полумраке, сидел мужчина. Увидев нас, он зашевелился, встал и подошел к свету. Он был чуть выше шести футов и явно походил на братьев, но сходство с сыном Вильямом было поразительным.

Улыбнувшись, он протянул руки к моему другу. Лицо узника озарилось теплотой и добродушием. Несмотря на мрачное помещение и дождь, все еще стучавший по крыше, я и сам улыбнулся.

Шерринфорд Холмс обнял младшего брата и рассмеялся. Я бросил взгляд на Зайгера и Вильяма и заметил, что и они повеселели. Тут же мне стало понятно, что Шерринфорд – хороший человек и что он не имеет никакого отношения к убийству. От него словно веяло доброжелательностью. Казалось, будто кому-то удалось объединить черты Шерлока Холмса и Санта-Клауса.

Шерринфорд что-то прошептал сыщику, но я не уловил, что именно. Затем он крепко обнял сыновей и повернулся ко мне. Я с опаской предположил, что этот громила и меня заключит в объятия, но он ограничился рукопожатием и представлением.

– Сожалею, что нам не удалось встретиться раньше! – воскликнул он. – Но это такая же моя вина, как и моего брата. Держу пари, он даже не рассказывал вам о том, что в Йоркшире у него есть родственники, верно? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Шерлок всегда поступает по-своему. Впрочем, и я в Лондоне его не навещал. Ни разу за все эти годы. А это, доктор, совершенно непростительно. – Шерринфорд отступил назад, взглянул на младшего брата и в шутку насупился: – Как я понимаю, Шерлок, доктора Уотсона ранили в Афганистане незадолго до вашего знакомства? – Холмс кивнул, и Шерринфорд продолжил: – И, насколько я вижу, он хромает. Так объясни мне, ради бога, почему ты отвел ему комнату наверху? Быть может, стоило предоставить ветерану войны спальню на первом этаже у гостиной, куда гораздо легче добраться, а самому согласиться на спальню на втором?

Он отошел подальше, жестом приглашая нас войти в камеру. Надо сказать, что с учетом того времени, когда моего друга считали погибшим, я знал его уже более пятнадцати лет. Я много раз виделся с его братом Майкрофтом с момента нашего знакомства осенью 1888 года. К этому времени мне уже следовало привыкнуть к дедуктивным способностям этой семейки. По крайней мере, если я и не мог разобраться в их логике, нужно было хотя бы держать рот на замке. Но я не сумел сдержаться.

– Как вы узнали, что моя спальня наверху, а комната вашего брата на первом этаже? – удивился я.

Шерринфорд усмехнулся и попросил младшего сына пояснить его заключение.

Зайгер выступил вперед, сцепив руки перед собой, словно собирался рассказать таблицу умножения.

– Все дело в дыхании доктора Уотсона? – уточнил он.

Шерринфорд кивнул:

– Совершенно верно. Продолжай.

Холмс прошел в камеру и прислонился к стене. Шерринфорд указал на койку, предлагая мне присесть. Я покачал головой, и он сам устроился на колченогой кровати.

Зайгер сделал глубокий вдох:

– Доктор Уотсон добрался до верхнего этажа первым, а мы с дядей Шерлоком и Вильямом подошли чуть позже. Ты, конечно, уже поджидал нас и прислушивался к шагам. Доктора Уотсона ты опознал первым. По хромоте ты понял, что это именно он. К тому же ты заметил, что он совсем не запыхался. А потом уже ты услышал остальных: мы на мгновение остановились перевести дыхание.

О том, что доктор Уотсон служил на фронте, тебе уже известно из его рассказа «Этюд в багровых тонах» и других публикаций. Ты заметил его хромоту, а также обнаружил, что спустя шестнадцать лет он довольно комфортно себя чувствует и даже может взобраться по ступенькам быстрее остальных.

Ровное дыхание доктора позволило предположить, что он регулярно поднимается по лестнице, а дядя Шерлок – нет. Безусловно, они оба поднимаются из передней в гостиную, но поскольку дядя Шерлок не бегает по лестнице постоянно, его спальня, по всей видимости, располагается на том же этаже, что и гостиная, а вот спальня доктора – этажом выше.

– Совершенно верно, – согласился Шерринфорд. – Ну а что касается тебя, Зайгер, то у нас дома просто не так уж много ступенек, так что ты тоже, как и твой знаменитый дядя, выбился из сил.

– А вдруг я хожу по лестницам где-то еще? – не унимался я. – Почему вы предположили, что это обязательно должно быть связано с подъемом в спальню? Быть может, я натренировался по месту своей врачебной практики или в больнице?

– Из переписки с Шерлоком мне известно, что вы продали практику и снова делите апартаменты с моим братом, – пояснил Шерринфорд. – Поэтому вполне логично, что единственным местом, где вы можете совершенствоваться в преодолении ступенек, остается ваш дом. – Он взглянул на младшего брата: – Вот только ты, Шерлок, так и не ответил на мой вопрос. Почему ты заставил доктора Уотсона взять спальню на верхнем этаже, когда он только-только был освобожден от военной службы по инвалидности?

Казалось, что Холмс чувствует себя неловко и даже ощущает за собой вину.

– Когда я нашел комнаты на Бейкер-стрит, то понял, что не могу их себе позволить. Упомянув в разговоре с приятелем Стэмфордом, что я ищу жильца, я даже не предполагал, что из этого что-нибудь выйдет. Я и не надеялся заполучить эти комнаты. Конечно, когда Стэмфорд познакомил меня с Уотсоном, я тут же понял, что он был ранен в Афганистане, но, честно говоря, мне и в голову не пришло предложить ему спальню на первом этаже.

Думаю, моему поступку можно найти определенное логическое обоснование: раз уж я отыскал квартиру, значит, именно мне и достанется более удобная спальня. А если быть до конца честным, то я и не предполагал, что Уотсон задержится. – Холмс улыбнулся мне: – Я полагал, что мой растущий успех на профессиональном поприще, который в итоге позволит мне снимать квартиру самостоятельно, а также мои сомнительные достоинства как соседа вскоре подтолкнут вас к поискам жилья получше. И должен признать, дорогой Уотсон, до сих пор мне, эгоисту, и в голову не приходило, что вам, должно быть, неудобно взбираться по лестнице. – Он торжественно поднял руку: – Наверное, спрашивать уже поздно, но, быть может, вы хотите обменяться комнатами?

Мы все рассмеялись.

– Ну конечно нет, – ответил я. – Для меня эти подъемы и спуски стали чудесной терапией. К тому же в ту пору я был настолько ленив, что необходимость подниматься в свою комнату каждый раз, как вам требовалась гостиная для приема клиентов, была единственным физическим упражнением, которое я вообще выполнял.

Шерринфорд кивнул.

– Прекрасная аргументация, Зайгер, – похвалил он сына.

Паренек удивился:

– Но ведь я просто пояснил, что тебе удалось установить!

Шерринфорд отмахнулся от него и повернулся к Холмсу:

– Не стану думать, почему ты здесь оказался. Должно быть, с тобой связалась Роберта.

– На самом деле она связалась с Майкрофтом, который заручился поддержкой инспектора Тенли, а уже потом – моей и Уотсона.

Шерринфорд произнес:

– Итак, что ты хочешь узнать?

– Ты просто начни с самого начала, а я буду при необходимости задавать вопросы.

– Что ж, – начал Шерринфорд, потирая руки и поудобнее устраиваясь на койке, – утром пару недель назад на ферму прибыло несколько фургонов. Один из них подъехал ближе к дому, и из него выпрыгнул какой-то мужчина. Я сам был в сарае и вышел навстречу.

Конечно, это и был Вилкис. Он представился сам и представил дочь, сидевшую в фургоне. Сказал, что все они собираются на лето на север, а потом уточнил, можно ли на недельку остановиться на наших землях. А поскольку они выглядели довольно прилично, я дал свое согласие и отправил их на южные поля: условия там благоприятные, растут тенистые деревья, а рядом течет ручей.

Вечером, когда они уже разбили лагерь, я отправился посмотреть, хорошо ли они устроились. Вилкис пригласил меня в свою большую, просторную палатку – несомненно, излишки военного имущества. Всего они поставили около десятка шатров, и у каждого развели костер. Ниже по ручью оградили веревками выгон для скота.

Вилкис попросил дочь приготовить чай. Она ничего не ответила и молча принялась за дело, но мне показалось, что мой приход ее раздосадовал. Пока она заваривала чай, я расспрашивал Вилкиса о его людях. Выяснилось, что они принадлежат к какой-то ветви друидизма, причудливо смешанной с христианством, египетским пантеизмом и германской мифологией. Лет в двадцать Вилкис готовился стать богословом англиканской церкви, но затем у него появились собственные убеждения. Десять – пятнадцать лет назад он опубликовал несколько трактатов, посвященных этой теории, и основал свою церковь, у которой даже появилось несколько последователей. В какой-то момент он был вынужден покинуть церковное здание и вместе с верными прихожанами начал бродяжничать. С тех пор они, словно цыгане, путешествуют по сельской местности с севера на юг и обратно.

Я навещал его каждые два-три дня, расспрашивая о его убеждениях. Ко второй неделе мне уже казалось, что я превратился в студента богословского факультета. Меня только волновало, когда же он уедет, поскольку они и не думали собираться в дорогу. Впрочем, я не спрашивал его об этом напрямую, а Вилкис никогда ничего не рассказывал по собственной инициативе.

В тот вечер, когда произошло убийство, я снова его навестил. Но могу точно сказать, что мы совершенно не злились друг на друга. Более того, мы даже почти не разговаривали: просто сидели перед шатром у огня и молчали. Софии я нигде не видел, хотя вполне допускаю, что она находилась в палатке. А что касается ее заявлений относительно якобы услышанного, то она глубоко ошибается. Вероятно, она стала свидетельницей отцовского спора с кем-то другим, кто пришел позже. И я понятия не имею, что означает словосочетание «истинный путь», приписанное мне.

– Ты общался с кем-нибудь из его последователей? Не важно где: в лагере или вне его, – уточнил Холмс.

– Нет, – ответил ему брат. – Насколько я знаю, никто из них не отваживался покидать лагерь и во время моих визитов все сидели по палаткам. Да и София со мной никогда не разговаривала. Она лишь холодно смотрела на меня и затем отводила взгляд либо указывала на палатку, где мы с ее отцом могли побеседовать.

Холмс несколько минут молчал, а затем спросил:

– А что ты можешь рассказать об Огастесе Морланде?

Шерринфорд прочистил горло и взглянул на Зайгера:

– Ты рассказывал Шерлоку о своих подозрениях относительно Морланда?

– Он сегодня явился к нам домой, – ответил Зайгер. – Заявил, что констебль Ворт рассказал ему о твоем аресте, и теперь он, дескать, хочет предложить свою помощь. – Затем мальчик смущенно уточнил: – А откуда ты знаешь, что у меня есть какие-то подозрения?

Шерринфорд махнул рукой:

– Сынок, отцам известно все. – Он снова повернулся к брату: – За последние несколько месяцев я раз пять встречался с Морландом. Он пытается скупить все земли в округе, включая и наш участок. – И Шерринфорд принялся излагать нам события, которые чуть раньше описала Роберта: – Он будто пытается организовать огромное поместье, территория которого протянется отсюда до самого моря. И кажется, у него есть для этого достаточные средства. А если ему не удастся заполучить наши земли, то он попросту скупит соседние и добьется своего.

Холмс отошел от стены:

– А ты беседовал с адвокатом?

– Пока нет, – ответил Шерринфорд. – Мы с Тенли сегодня уже это обсуждали и решили, что пока нет такой необходимости. Я готов подождать, пока продвигается расследование. Если настоящий убийца решит, что его план сработал, это придаст ему уверенности и спокойствия. – Шерринфорд поднялся: – Что еще ты хочешь узнать?

– Думаю, на сегодня вполне достаточно, – ответил Шерлок. – Чем мы можем тебе помочь? Может, что-нибудь принести?

– Да нет, у меня все в порядке, – отозвался Шерринфорд. – Несмотря на всю свою претенциозность, Ворт неплохой малый. Уверен, что ты меня вызволишь отсюда уже через пару дней.

– Да, я тоже так думаю, – согласился сыщик. – Я уже начал понимать, за какую ниточку тянуть в этом клубке.

Шерринфорд сделал шаг вперед, и Холмс пожал ему руку. Затем Шерринфорд пожал руку мне и крепко обнял сыновей, попросив их:

– Передайте привет маме.

– Обязательно, – тихо отозвался Зайгер.

Мы вышли из камеры, и мальчик с мрачным видом закрыл дверь. Внизу он передал ключи стоявшему на пороге Тенли. Ворт сидел за столом в своем офисе, пристыженный и смущенный. Я кивнул ему, и вся наша компания вышла на улицу. Тенли вернул Ворту ключи и практически сразу последовал за нами.

Забравшись в экипаж, Тенли спросил:

– Ну, господа, что дальше?

– Мне нужно отправить парочку телеграмм, а потом, вероятно, следует вернуться на ферму, – предположил Холмс.

Неутомимый Гриффин развернул лошадь, и уже через пару минут мы подъехали к почте. Холмс спрыгнул и направился внутрь. Мы с Зайгером, Вильямом и Тенли остались в двуколке, радуясь тому, что дождь прекратился. Впрочем, по-прежнему дул холодный промозглый ветер.

Уже через минуту мой друг вернулся. Как только он забрался в экипаж, мы отправились в поместье Холмсов. Незадолго до прибытия Тенли спросил:

– А что вы запланировали на завтрашний день, мистер Холмс?

– Если вы с Гриффином сможете подъехать сюда к девяти утра, то мы, пожалуй, допросим мисс Софию.

– Прекрасно, – ответил Тенли.

Мы вылезли из пролетки, помахав ему рукой.

– Увидимся утром, – сказал он на прощание.

Пока они разворачивались и выезжали, дверь открылась, и мокрый двор озарился светом. Мы вошли в дом. Оказалось, что Роберта устроила целый пир. Зайгер передал матери слова отца, и все дружно принялись за еду.

Долгие годы я считал Холмса одиноким человеком, полностью погруженным в расследования и собственные размышления. Но тем вечером мне открылась его иная сторона – я увидел человека, которого по-настоящему ценят и почитают родные. А поскольку я был другом Холмса, то и сам ощутил на себе это расположение. Вечер прошел довольно сдержанно – в основном это было вызвано отсутствием Шерринфорда и ужасными событиями, которые привели к его аресту. Впрочем, несмотря на это, все были настроены оптимистично и полагали, что водворение главы семьи в тюремную камеру – временное неудобство, и не более того. Теплую атмосферу дома ничто не могло сокрушить.

Когда позднее мы поднимались по лестнице в свои комнаты, я сказал Холмсу:

– Рад, что мне выпала честь познакомиться с вашей семьей. Прекрасные люди.

– Так и есть, – ответил он. – А мне следовало бы ценить их больше. Быть может, имеет смысл почаще навещать их.

– Ну конечно, Холмс, – искренне согласился я.

Мы подошли к моей комнате.

– Спокойной ночи, старина.

Мой друг прошел дальше по коридору. Оглянувшись через плечо, он сказал:

– И вам, Уотсон, спокойной ночи.

Часть пятая

Лагерь

Утром мы проснулись довольно рано. Роберта уже успела приготовить плотный завтрак, за который я принялся с большим энтузиазмом. Меня нисколько не удивило, что Холмс лишь едва притронулся к еде, – кажется, он вполне удовольствовался несколькими чашками крепкого черного кофе. Вильям не отставал от меня, а вот Зайгер ел еще меньше, чем дядя. Он выглядел усталым и вел себя довольно беспокойно, постоянно поглядывая на Холмса.

Когда все наелись, Вильям отодвинул стул от стола и поднялся. Затем он пожелал нам удачи, пояснив, что хотел бы нас сопровождать, но кому-то нужно вернуться к делам на ферме. Помахав нам рукой, он вышел. Между тем беспокойство Зайгера все нарастало, и наконец он выпалил:

– Дядя, можно переговорить с вами и доктором Уотсоном? Снаружи, – добавил он, покосившись на мать.

Роберта улыбнулась, но ничего не сказала. Поблагодарив ее за прекрасный завтрак, мы вышли во двор. У Зайгера с собой был потрепанный рюкзак, с которым он не расставался на протяжении всего завтрака.

Холмс достал часы:

– Тенли будет здесь минут через десять. В чем дело, Зайгер?

Теперь, когда все внимание дяди было обращено на племянника, мальчик вдруг потерял уверенность. За неловкими мгновениями молчания наконец последовали его слова:

– Дядя, я обнаружил кое-что важное, но, скорее всего, этим поставил под угрозу вашу деятельность.

Холмс велел ему продолжать.

– Прошлой ночью, – сообщил Зайгер, – мне никак не удавалось заснуть. Я не стану сейчас тратить ваше время и объяснять, какой логикой я руководствовался и сколько раз заходил в тупик в своих умозаключениях. Скажу лишь, что в итоге пришел к выводу, что мистер Морланд должен иметь к этому некое отношение. В общем, я прокрался к выходу, выбежал из дома и направился в сторону полей Морланда.

Холмс бросил на меня взгляд, а затем снова посмотрел на племянника. Глаза, прикрытые козырьком, засверкали.

– И что же ты обнаружил? – спросил он.

– Что и ожидал, – ответил Зайгер, открывая рюкзак. – И даже больше.

Он вытащил из рюкзака узел белой ткани с бурыми пятнами. Косясь на дом, будто беспокоясь, как бы за нами кто не наблюдал, Зайгер положил рюкзак на землю и принялся разворачивать свою находку. Оказалось, она представляла собой нечто вроде ритуального балахона, практически полностью покрытого уже засохшей кровью. Когда одеяние уже было почти развернуто, Зайгер остановился и осторожно высвободил из ткани два предмета.

Одним из них был кинжал с тонким узким лезвием длиной порядка шести дюймов. Выглядел он довольно старинным. Рукоятка была выполнена из железа, и на ней виднелась гравировка из грубовато нанесенных рун. Все лезвие было в крови. Но вот вторая находка Зайгера оказалась куда более мрачной.

Много лет назад я уже сталкивался с таким предметом, но никак не ожидал увидеть его здесь, в самом центре Йоркшира. Передо мной была Рука Славы: нечестивый амулет, которым пользовались ведьмы, практикуя черную магию. В начале восьмидесятых мы с Холмсом оказались замешаны в уничтожении группы таких любителей темных религиозных практик. Помню, даже несмотря на все ужасы войны и событий на разных материках, свидетелем которых мне случалось оказываться, я был потрясен тем, насколько может опуститься человек.

Должно быть, я раскрыл рот от изумления, потому что детектив и его племянник обернулись ко мне. Я сглотнул и спросил:

– Холмс, что это все значит?

Мой друг не ответил и потянулся за белой мантией. Забрав ее из рук Зайгера, он развернул одеяние до конца. Пробежав по нему своими длинными тонкими пальцами, он наконец нашел то, что искал. На задней части мантии, в том самом месте, куда Вилкису нанесли смертельную рану, зиял длинный рваный прорез. И эта часть одеяния сильнее всего пропиталась кровью.

– Так вот что было на Вилкисе в момент убийства, – произнес Холмс, просовывая палец в дыру. – Это что-то вроде униформы, которую надевают для выполнения ритуалов. И по какой-то причине после смерти его переодели в обычную одежду. – Он перевернул одеяние, чтобы рассмотреть чистую линию воротничка. – Пока он еще был в этой одежде, горло ему не перерез́али. Как мы и предполагали, это тоже сделали после его смерти.

Затем сыщик поднял нож, поворачивая его в утреннем сиянии солнца из стороны в сторону.

– Думаю, можно с уверенностью утверждать, что это орудие убийства, – сказал он. – Ширина лезвия соответствует отметкам на теле. – Повернувшись к Зайгеру, он спросил: – Где ты это нашел?

– В одной из конюшен Морланда. В той, которую не используют. Узелок лежал в пустом стойле, под соломой.

– Но как ты понял, что искать нужно именно там?

– Да я не сразу туда пошел, – признался Зайгер. – Естественно, в дом я проникнуть не мог и потому решил обследовать строения во дворе.

– Неужели ты не боялся, что тебя могут поймать? – недоуменно спросил я.

Лицо Зайгера озарилось выражением, которое наверняка заставило дядю гордиться им.

– Когда я провожу обыск, меня не могут поймать.

– Но почему ты решил обыскать владения Морланда? – спросил Холмс.

– Я просто подумал, что у него есть серьезные причины подставить отца, ведь тот не продает ему ферму. А если бы Вилкиса хотел убить кто-то из лагеря, они не стали бы вовлекать в это нашу семью.

– Необязательно, – возразил Холмс, – но сейчас это не имеет никакого значения. Ты искал именно это? – уточнил он, поднимая мантию и предметы, которые были в нее завернуты.

– Не совсем, – ответил Зайгер. – Поскольку мне было известно, что на момент смерти на Вилкисе была другая одежда, я и решил ее поискать – ведь наверняка убийца куда-то ее убрал. Если мое предположение было верным и Морланд оказался причастен к этому делу, значит, именно у него следовало ее искать.

Конечно, от одежды могли избавиться: спрятать ее в полях, зарыть или даже сжечь. Впрочем, терять мне было нечего. Разве что полноценный сон. И поглядите, что мне удалось найти! – Он с гордостью указал на мантию и добавил: – В сущности, я не предполагал, что обнаружу именно это. Я думал, что искать нужно костюм, похожий на тот, в котором был Вилкис в момент обнаружения тела.

Холмс какое-то время не издавал ни звука, а затем принялся снова складывать ткань, чтобы убедиться, что кинжал и Рука Славы по-прежнему завернуты в мантию.

– При сборе материалов, – наконец произнес он, – необычайно важно сохранить нетронутой цепочку доказательств. И во время предъявления улик в суде необходимо продемонстрировать, что они были обнаружены уполномоченными лицами, причем именно в таком виде. – Он засунул узел обратно Зайгеру в рюкзак: – Я понимаю, что ты хотел поделиться со мной своими находками. Я также понимаю, что ты боялся, как бы их не перенесли в другое место и не уничтожили. Но теперь подлинность улик подверглась риску.

Зайгер опустил голову.

– Прошу прощения, дядя.

– Я тоже считаю, что Морланд имеет к этому делу какое-то отношение. К такому выводу я пришел вчера, еще до того как ты сделал свое открытие. Однако, если предъявить суду улики в таком виде, адвокаты Морланда могут сослаться на то, что их подзащитный – всего лишь невинная жертва и что эти вещи были припрятаны кем-нибудь из его работников. В сущности, они могут даже попытаться доказать, что ты, Зайгер, имеешь к убийству непосредственное отношение и попросту притворился, будто нашел эти предметы на ферме Морланда, чтобы подставить его.

Зайгер в испуге уставился на дядю.

– Инспектор Тенли заявил бы то же самое, – продолжал Холмс. – Изъятие улик снижает, а то и полностью уничтожает их действенность.

Сыщик протянул Зайгеру рюкзак, повернулся и бросил взгляд на дорогу, по которой к нам уже приближалась двуколка с Тенли и Гриффином.

– Мы навестим Морланда чуть позже, – пояснил Холмс. – Будь добр, Зайгер, постарайся сейчас улизнуть от нас и вернуть все эти предметы на место. Естественно, тебя не должны видеть. Рискнем и предположим, что от них не станут избавляться и мы успеем обнаружить их законным способом. Остается только надеяться, что исчезновения мантии никто не заметил и убийца не сбежал, иначе поймать его мы уже не сможем.

Холмс по-прежнему смотрел на приближающийся экипаж. Зайгер надел рюкзак на плечи и с облегчением повернулся ко мне с улыбкой на лице. Я слегка сжал плечо мальчика.

Не успела двуколка остановиться, как Тенли выпрыгнул из нее и быстро подбежал к нам.

– Прибыли сегодня утром, мистер Холмс. Это от Майкрофта, – сказал он, протягивая ему пачку телеграмм. – Они были адресованы нам обоим, так что я уже ознакомился с содержанием. Думаю, вы сочтете эти сведения весьма интересными.

Холмс одну за другой быстро изучил телеграммы, а затем передал их мне. Прочитав их, я, в свою очередь, передал их Зайгеру.

– Значит, мы отправляемся к мистеру Морланду? – уточнил Тенли.

– Пока нет, – отозвался Холмс. – Сначала я хочу съездить в лагерь и познакомиться с дочерью Вилкиса.

В экипаже у меня было время, чтобы хорошенько обдумать ту информацию, которая содержалась в телеграммах. Очевидно, Майкрофта, работающего на правительство, нисколько не смущала отправка довольно длинных сообщений.

Итак, телеграммы описывали весьма любопытную и мрачную историю Огастеса Морланда. По всей видимости, тот действительно переехал в Йоркшир из Манчестера. Впрочем, эта информация уже была нам известна. Но его прошлое было куда более запутанным, чем мы думали. Он окончил университет приблизительно двадцать пять лет назад и тут же отправился на год в путешествие по континенту. В этом, конечно, нет ничего необычного, но вот последующие события оказались не такими уж типичными. Вскоре по прибытии в один из небольших немецких городков-курортов у минеральных вод Морланд попросту исчез. Местная полиция не могла разыскать его, и больше года он не объявлялся. За это время его мать, проживавшая в Манчестере, от отчаяния слегла и скончалась.

В ту пору, в начале 1870-х, Германия все еще представляла собой пеструю смесь мелких королевств, княжеств и феодальных владений, которые довольно плохо взаимодействовали. Иными словами, установить местонахождение юного Морланда было практически невозможно. Год спустя он объявился, утверждая, что его похитили анархисты, которые никак не могли решить, убить его или потребовать за него выкуп. В итоге ему удалось бежать и укрыться в безопасном месте. Возвращаться в Англию он отказался и заявил, что предпочитает остаться в Германии.

Отец буквально умолял его приехать, посылая ему срочные письма и телеграммы, но молодой Морланд стоял на своем. Смерть жены и исчезновение сына подкосили здоровье отца, и он был слишком слаб, чтобы ехать в Германию и пытаться убедить Огастеса вернуться в Англию лично. В конце концов он умер, и Морланд унаследовал имущество.

Морланд осел в Германии примерно на двадцать пять лет. Оттуда он управлял всеми своими делами. За это время ему удалось в несколько раз увеличить свое состояние. Лишь в прошлом году он вернулся в родительский дом в Манчестере. Там он прожил пару месяцев, а затем переехал снова – на этот раз в Йоркшир. Здесь он и начал свое агрессивное наступление на соседние участки с целью их покупки.

На последних страницах говорилось о том, что Майкрофт Холмс и его племянник Банкрофт заинтересовались Морландом еще несколько месяцев назад. Более тщательный анализ событий прошлого с помощью агентов Майкрофта показал, что мужчина, о котором шла речь, и не Морланд вовсе, а некий самозванец. Настоящего Огастеса Морланда действительно похитили и убили.

– Я так и знал! – воскликнул Зайгер, пока мы обсуждали полученные сведения в раскачивающемся экипаже. – Я знал, что дело тут нечисто!

– Работнику телеграфа, который принял информацию, можно доверять? – уточнил Холмс у Тенли. – Он в состоянии сохранить конфиденциальность?

– Это мой человек, – ответил инспектор, – я отвечаю за его честность.

Холмс испытующе посмотрел на Тенли.

– Кажется, содержание этих посланий нисколько вас не удивило, – заметил он.

– Ваш брат Майкрофт довольно внимательно следит за происходящим, – отозвался инспектор. – Особенно в отношении того, что происходит вокруг вашего родового поместья. По всей видимости, Майкрофт почти сразу узнал о том, что Морланд скупает обширные территории.

– Держу пари, и вам об этом было известно, – предположил Холмс. – И еще задолго до того, как произошло убийство. – Он устроился поудобнее. – Почему же вы мне об этом не рассказали?

– Ваш брат счел, что непредвзятое отношение станет вашим преимуществом. К тому же он не был уверен, что прошлое Морланда и его деятельность имеют непосредственное отношение к убийству. Майкрофт решил сообщить вам о прошлом Морланда уже после того, как вы ознакомитесь с обстоятельствами дела. На том этапе именно вы могли определить, причастен ли Морланд к делу. Впрочем, ваши телеграфные послания в Лондон прошлым вечером свидетельствуют о том, что вы уже составили определенное мнение.

Холмс уточнил:

– Вы служите в Скотленд-Ярде или круг ваших обязанностей предполагает несколько иную деятельность?

Тенли улыбнулся:

– В Скотленд-Ярде обо мне наслышаны. Но б́ольшая часть моей деятельности – в компетенции вашего брата.

– Я так и думал, – кивнул сыщик. – Вы один из агентов Майкрофта. – Холмс сложил телеграммы и положил их в карман. – Вы попали сюда по назначению в рамках работы на департамент, где трудится мой брат?

Тенли кивнул и добавил:

– В том числе я наблюдаю за Морландом.

Обведя взглядом окрестности, Холмс поинтересовался:

– И сколько земель он уже скупил?

– Достаточно, – вздохнул инспектор, – даже чересчур. Мы предполагаем, что на этом он не остановится. Его задача заключается в организации некой перевалочной базы, по обеим сторонам которой будет располагаться охраняемая зона. Иными словами, никто и не узнает, что происходит здесь на самом деле.

– А что происходит? – спросил Зайгер. – Вы имеете в виду, что в Англию тайно проникают немецкие солдаты?

– Солдаты? – удивился я. – Назревает война?

– Рано или поздно, – с безразличием отозвался Тенли. – Вряд ли это случится в нынешнем году. Может, даже до конца века она не начнется, а то и в начале следующего столетия все будет тихо. Однако война действительно назревает. Кайзер заинтересован в создании собственной глобальной сверхдержавы. Британская империя набила ему оскомину, равно как и сдерживающее влияние бабушки, королевы Виктории. В конечном итоге немцы начнут экспансию.

– Мы с Майкрофтом предрекали такой ход событий еще много лет назад, – сказал Холмс. – Впрочем, несмотря на свой авторитет, Майкрофт до сих пор вынужден доказывать руководству очевидное.

– «Пророк не имеет чести в своем отечестве» – так, мистер Холмс? – улыбнулся Тенли.

– Евангелие от Иоанна, глава четвертая, строфа сорок четыре, – одновременно ответили и Холмс, и Зайгер. Поглядев друг на друга с удивлением, они тут же рассмеялись. Нас с Тенли это тоже развеселило. Лишь безразличный ко всему Гриффин молча делал свое дело. Вскоре показался лагерь Вилкиса.

Еще накануне нам сообщили, что палатки расположены довольно хаотично: все они были разбиты у деревьев, которые росли у ручья, питавшего южный участок земель Холмсов. Как бывший военный, я сразу понял, что палатки представляют собой военную амуницию, которая вышла из употребления по меньшей мере лет двадцать назад.

Все шатры были бледно-коричневого цвета. Они уже давно потускнели под воздействием осадков и плесени. Впрочем, уродливый оттенок удачно сочетался с холщовыми заплатками самых разных цветов, нашитых поверх ткани в случайном порядке. Это придавало шатрам определенный цыганский шарм.

Тенли провел нас в палатку покрупнее, которая располагалась ближе к центру. Перед ней на складном стуле сидела девушка. У ее ног дымился погасший костер – вероятно, не так давно она готовила завтрак. Когда мы подошли поближе, она встала и сжала руки в кулаки.

– София, – обратился к ней Тенли, – специально из Лондона прибыли джентльмены, которые будут заниматься расследованием смерти твоего отца. Это мистер Шерлок Холмс и доктор Уотсон. Это Зайгер Холмс, сын Шерринфорда Холмса.

– Сын убийцы, вы хотели сказать, – прошипела она, тут же поворачиваясь к Зайгеру. Это было настолько неожиданно, что мальчик на мгновение потерял самообладание и в испуге отступил.

София Вилкис была молоденькой девушкой немногим старше двадцати, с землистым оттенком кожи, ростом не более пяти футов. Цвет ее распущенных волос сложно было определить – нечто между смоляным черным и темно-каштановым. Ее роскошные кудри так и манили к себе, только что причесанные, сияющие в свете утреннего солнца. Надо заметить, чертами лица она не вышла: кустистые брови, походившие на густые брови отца, точно так же выступали вперед, нависая над темными глазами. Нижняя губа чуть отвисала к мягко очерченному подбородку, частично обнажая белые, слегка кривые зубы. Когда София говорила, губы подтягивались и лицо приобретало выражение решимости.

– Мисс Вилкис, – обратился к ней Холмс, – не могли бы вы еще раз рассказать о той беседе, свидетелем которой, по вашим словами, стали в ночь убийства вашего отца?

– По моим словам? Я действительно все слышала! Этот человек, мерзкий убийца, постоянно приходил в лагерь и пытался запугивать моего отца. Он заявил, что тот оставил свой «истинный путь», уж не знаю, что это значит. Они каждый вечер это обсуждали, но в тот раз, когда мой отец погиб, посетитель был настроен куда агрессивнее. Он даже стал угрожать моему отцу. Сказал, что у тех, кто сворачивает с «пути истинного», остается не так уж много времени, чтобы исправить ошибку.

– Говорите, он запугивал вашего отца? – переспросил Тенли. – А в прошлый раз вы об этом не рассказывали.

– Только что вспомнила, – ответила девушка, с вызовом скрещивая руки на груди.

– И что же такое «истинный путь»? – спросил Холмс.

– Откуда мне знать, – удивилась София. – Сколько себя помню, отец всегда был пастырем. Когда я была совсем маленькой, он даже служил в церкви, но затем решил, что его призвание – помогать верующим, пока те заново обретают веру в святых местах по всей Британии. В течение последних нескольких лет мы даже ездили на континент – посещали святыни Франции, Германии и Бельгии.

– А на чем базируется финансирование общины? – поинтересовался Холмс.

Должен заметить, меня и самого мучил тот же самый вопрос. Судя по спартанским условиям в лагере, пересечение Ла-Манша вряд ли принесло паломникам несметные богатства.

– В молодости отец получил наследство, – ответила София. – Да и у членов нашей общины имеются кое-какие средства, которые они разделили с остальными, присоединившись к нам. При необходимости они вносят вклады. Но, как видите, у нас не так много потребностей. – И она указала на палатки, у которых собравшиеся занимались своими делами: кто чинил одежду, кто помешивал похлебку в котелках, подвешенных над огнем.

– Кто же встанет во главе общины с уходом вашего отца? – спросил я.

– Я, – просто ответила София. – Отец был бы согласен.

– У вашего отца были враги? – поинтересовался Холмс.

– Знаю, к чему вы клоните! – воскликнула она. – Хотите, чтобы я заявила, будто отца убил кто-то другой. Как бы не так! Папаша вот этого мальчишки убил моего отца! Поклясться готова!

Холмс и Тенли еще какое-то время задавали Софии вопросы, но никакой информации из нее больше не удалось вытянуть. К тому же она упорно придерживалась мнения, будто убийцей был именно Шерринфорд Холмс. Излишняя самоуверенность выдавала в ней человека с ограниченными интеллектуальными возможностями. Все это время Зайгер стоял в сторонке, наблюдая за девушкой и явно побаиваясь ее. При этом он с такой силой сжимал лямки рюкзака, что костяшки пальцев побелели.

В конце концов мы поблагодарили девушку и покинули лагерь. София ушла в палатку и закрыла застежку изнутри. Мы направились к экипажу – терпеливый Гриффин ссутулился на теплом утреннем солнце. Мы уже отошли от шатра Софии на тридцать – сорок футов, как нас окликнул пожилой мужчина, восседавший на табуретке у палатки поменьше.

– Ее отец никогда ни с кем не обсуждал истинный путь, – заявил он. – Об истинном пути тут говорила только сама София да богач, который ее навещал.

Мы столпились вокруг неожиданного помощника, стараясь не повышать голос, чтобы никто не мог подслушать наш разговор.

– Что за богач? – спросил Холмс.

– Да этот Морланд, – ответил старик. – С тех пор, как мы разбили лагерь, уже несколько раз заявлялся. Они постоянно шептались у моей палатки. На меня они внимания не обращали, буквально за человека не считали, вот и обсуждали свои дела в моем присутствии.

– И о чем они говорили? – уточнил Тенли.

– София утверждала, что поможет всем вернуться на путь истинный и что убеждения ее отца – лишь слабое подобие истины. А Морланд знай поддакивал: дескать, поведем за собой остальных вместе, дорогая. Аж тошно.

– Так что же это за истинный путь? – спросил Холмс.

– Вот уже не знаю, – ответил старик. – Вроде бы, по ее мнению, отец принял правильное решение, когда собрался навестить древние руины, вот только он якобы зря тратил время, пытаясь войти в контакт совершенно не с теми духами. Сдается мне, София намерена добраться до духов более свирепых, чем те, в которых верил ее отец.

– И во что же он верил?

– Да я точно и не знаю, – пожал плечами старик.

– Как это? – недоуменно спросил я. Все пребывали в таком же потрясении.

– А вот так. Я вообще не верю в эту чепуху. Внимания на нее не обращаю, и все тут. Жена моя, правда, верит. Так что я не стал возражать, когда ей захотелось отправиться в путь с паломниками. Я и сам в молодые годы странствовал и всегда считал это достойным занятием. И когда жена собралась в дорогу, я присоединился к ней, хоть и пришлось разъезжать с этим народцем. Я-то к ним не имею никакого отношения – просто наслаждаюсь путешествиями. Мне удалось посетить такие места, куда иначе я мог бы и не попасть.

В свое время я получил небольшое наследство, а недавно, чтобы достать денег на дорогу, продал свой магазинчик. Надо сказать, паломники оказались довольно милыми и безобидными – кроме, разве что, Софии. После смерти жены – она скончалась примерно год назад – я решил остаться с ними. Никто не был против. Думаю, им и в голову не приходит сомневаться, что я – один из них. А ведь это моя жена была верующей, не я.

– Как часто здесь появлялся мистер Морланд? – спросил Холмс.

– Как правило, каждый день с тех самых пор, как мы разбили здесь лагерь пару недель назад. Сначала он беседовал и с Вилкисом и с его дочерью, а потом стал приходить только к Софии. Возможно, ее отец ни о чем и не подозревал – во время их встреч он либо молился, либо дремал в палатке.

Старик наклонился к нам и понизил голос:

– Знаете, с тех пор как Вилкиса убили, Морланд и носа не кажет. – Он покосился на палатку Софии. – Вот что я вам скажу: мы мистера Морланда и раньше видели. В первый раз он объявился, когда мы путешествовали по Германии. Он тогда выглядел по-другому, не таким важным и напыщенным.

Иногда, если мы где-нибудь разбиваем лагерь, из соседних городков приходят любопытствующие, которым интересно узнать, что же проповедует Вилкис. Так вот: в одном немецком городке – уж и не припомню, в каком именно, – среди таких людей и оказался Морланд. А вскоре он стакнулся с Софией: они уже тогда уединялись, чтобы пошептаться. Я поначалу было решил, что у них романтические отношения, но, похоже, Софию интересует лишь преобразование религии отца. А Морланд поощряет ее.

– Вы сказали, он выглядел иначе, – уточнил Холмс. – А в чем это выражалось?

– Ну, когда мы видели его в Германии, он… вроде как выглядел настоящим немцем, – ответил старик. – Бороду и усы стриг по-другому, да и походка была другая. Такие модные наряды, как сейчас, не носил… Впрочем, и тогда его одежда выглядела довольно дорогой. Понимаете меня? Ну и конечно, он говорил по-немецки. София тоже немного умеет по-немецки – насколько мне известно, ее мать родом из Германии; может, так девочка и выучила язык. Но здесь, когда Морланд приходил в лагерь, они болтали на английском.

Несмотря на дальнейшие расспросы, больше нам не удалось выудить никакой информации. Старик уверил нас, что никому, и в особенности Софии, не расскажет об этой беседе. Мы поблагодарили его, и Холмс выразил паломнику признательность за его наблюдения.

– В этом и заключается моя религия, – усмехнулся тот. – Наблюдать за людьми. Что может быть лучше, чем откинуться на спинку стула, выкурить пару трубок и понаблюдать за чужими делами. Должен признать, порой это наскучивает, но обычно дело стоящее: рано или поздно кто-нибудь выкинет что-нибудь эдакое.

Мы отошли ближе к середине лагеря, и Холмс задумался. Затем он подвел нас к палатке Софии, попросив меня:

– Уотсон, притворитесь, будто вам плохо. Ненадолго, хорошо? – И даже не дав мне времени на возражения или подготовку, велел начинать спектакль.

Сначала я замер, но тут же попытался изобразить слабый стон. Мой друг раздраженно нахмурился – видимо, он рассчитывал на более энергичное представление. Вздохнув, я принялся с ревом шататься, словно скотина от забродившего корма. Постепенно я оседал все ниже, пытаясь подобрать себе местечко для падения почище. Краем глаза я заметил, как Холмс ринулся в палатку к Софии, взывая о помощи.

Спустя мгновение девушка уже стояла около меня на коленях. Я стонал и пытался привлечь к себе все ее внимание. Я видел, что подошли и другие члены общины. Холмс же тем временем незаметно проник в ее палатку. София все спрашивала, что у меня болит, но я делал вид, будто не понимаю ее, и добросовестно прикидывался до тех пор, пока Холмс не подошел к нам.

Сыщик незаметно кивнул мне, и я чудесным образом тут же исцелился и вскочил на ноги. Поблагодарив Софию за помощь, я уверил ее, что у меня случился приступ лихорадки, которую я подцепил еще в годы военной службы за границей. Дескать, волноваться не о чем. Девушка выглядела озадаченной, но затем, махнув рукой, развернулась и пошла в свой шатер.

На пути к экипаже Холмс похвалил меня:

– Прекрасно, старина, я и сам почти поверил вам.

– Надеюсь, вы нашли все, что хотели, – прошептал я с раздражением.

– А что вы, собственно, искали? – поинтересовался Зайгер, когда мы отъехали от лагеря.

– Вот что, – ответил детектив, выуживая из кармана жилета несколько сложенных листков бумаги. – Конечно, это большой риск, но они избавят нас от лишних хлопот.

Он передал записки Зайгеру. Тот развернул их и разложил на коленях, чтобы и мы с Тенли могли их видеть. Один из листков представлял собой обычный клочок бумаги плохого качества с небрежно нацарапанным списком покупок. Буквы стояли вразвалку, и было видно, что писал его малограмотный человек.

– Это образец почерка Софии, – заявил Холмс. – Есть у меня одна идея… Так вот, думаю, что он нам пригодится.

Второй листок был из плотной бумаги высокого качества. Верхний край квадрата со стороной в пять дюймов лохматился, как будто его оторвали, а боковые стороны выглядели ровными.

– Довольно дорогая писчая бумага, – заметил Холмс. – Причем изначально этот лист был примерно на дюйм или два больше.

– Оторвали часть с монограммой, – пояснил Зайгер, – чтобы утаить личность отправителя.

– Бумага все-таки необычная, так что, держу пари, нам не придется долго искать похожую, – заметил Тенли.

– Совершенно верно, – ответил Холмс. – Кстати, Гриффин, отвези-ка нас к мистеру Морланду.

Кучер ничего не ответил, однако пустил лошадей рысью.

– Что скажете о послании? – спросил сыщик.

Довольно короткий текст был размашисто написан от руки:

Nyy vf jryy. Frr lbh fbba. Z

– Какой-то шифр, – сказал я, и все тут же обратили на меня свои взоры. Казалось, Холмс раздражен, а Зайгер и Тенли удивлены. Я поспешил добавить: – Писал мужчина. Пером хорошего качества с дорогими черными чернилами.

– Уже лучше, Уотсон, – похвалил Холмс. – Может, кто-нибудь хочет попробовать его разгадать?

Мы с Тенли переглянулись и молча уступили это право Зайгеру, который уже склонился над запиской, настолько сосредоточившись, что брови его сошлись к переносице.

– Буква «e» в английских словах употребляется чаще других, и с большой вероятностью она появляется в случае удвоенных букв, как и «l», – тихо забормотал он себе под нос. – Однако в данном послании удвоенные буквы встречаются несколько раз, и каждая из них вполне может быть как «e», так и «l». И если это простой шифр с заменой букв… – Он сделал небольшую паузу, не теряя концентрации.

Двуколка слегка покачивалась на ходу. Я взглянул на Холмса – он с любовью смотрел на племянника. Оглянувшись и заметив, что я наблюдаю за ним, детектив улыбнулся мне.

Вскоре выражение лица Зайгера прояснилось.

– Не так уж сложно, – радостно заметил он.

– Естественно, код должен быть несложным, чтобы София могла запомнить его, – ответил Холмс.

Мы с Тенли снова переглянулись, и я спросил:

– Но о чем же там говорится?

– Ах да, – спохватился Зайгер. – Ничего интересного: «Все в порядке. Скоро увидимся. М.»[10].

– «М.», – повторил я. – Морланд!

– Ну конечно, – ответил Холмс.

– Зайгер, расскажи-ка про шифр, – попросил Тенли.

– К счастью, он совсем не сложный, – ответил мальчик. – Самым простым способом шифровки является замена букв со сдвигом: вместо нужной буквы подставляют следующую по порядку, то есть вместо «a» будет «b», вместо «b» – «c», и так далее. В некоторых случаях сдвиг происходит в обратном направлении, то есть «a» на самом деле представляет собой «z», а «b» – «y». Я быстро попробовал все комбинации, но ни одна из них не подошла. Тогда я предположил, что сдвиг сделан не на одну-две буквы, а ровно на половину алфавита: вместо «a» получается «n», вместо «m» – «z». Проверив комбинации двойных букв, я убедился в своей правоте. Когда сдвиг сделан таким образом – на тринадцать букв из двадцати шести, – удастся избежать первоначального впечатления, что это обычная кодировка заменой. Но и ключ к шифру в данном случае не нужен – он понадобился бы, только если речь шла бы о случайных заменах, а такой код слишком сложен.

– Превосходно, Зайгер, – восхитился Тенли. – Да у тебя талант к тайнописи!

Мальчик сконфузился:

– Я всего лишь ознакомился с монографией дяди Шерлока, посвященной этому вопросу.

Глаза Холмса засветились от гордости. Я был уверен, что ему удалось расшифровать послание еще до того, как он показал его нам, однако он доставил племяннику удовольствие, позволив самостоятельно решить задачку. Я, конечно, знал, что мой друг – мудрый человек, но он продолжал неустанно удивлять меня.

В этот момент Гриффин воспользовался паузой в нашем разговоре и, указывая вперед, сообщил в своей грубоватой манере:

– Дом Морланда.

Настал черед следующего акта драмы.

Часть шестая

Ловушка

Еще накануне Роберта сообщила нам, что Огастес Морланд занимается строительством нового обширного дома в нескольких милях от места своего проживания. Лично мне эта идея казалась довольно безрассудной, особенно если учитывать, что и нынешний его особняк был довольно большим. Я задавался вопросом, для какой цели одинокому мужчине может потребоваться столь просторное жилище. И тут мне вспомнилось, как Тенли упоминал перевалочную базу: дескать, там будут размещаться немецкие войска, которые позднее перейдут в наступление на ничего не подозревающую Британию.

Теперь мне был ясен смысл всей этой идеи: огромные дома, разбросанные по обширным сельским пустошам Йоркшира и забитые контрабандным оружием, где в ожидании приказа живут солдаты.

Мы подъехали к передней двери особняка и вышли из экипажа. В отдалении виднелось несколько служебных построек, однако работников нигде не было. Я попытался угадать, где именно Зайгер сделал свою ужасную находку.

Словно прочитав мои мысли, Холмс обратился к племяннику:

– Зайгер, разведай-ка обстановку. Узнай, сколько поблизости народу, а потом приходи в дом и, как только представится возможность, постарайся отыскать пару листов писчей бумаги мистера Морланда. Сразу поймешь, какая тебе нужна: та, на которой он писал Софии зашифрованное послание.

Зайгер кивнул и ускользнул. Тенли проследил взглядом, как мальчик заворачивает за угол дома. Мы же подошли к парадной двери, и Холмс важно постучал. Через мгновение дверь открылась, и на пороге появился пожилой мужчина в выцветшей мешковатой одежде. Холмс продемонстрировал ему свою карточку. Нас препроводили внутрь и попросили подождать в гостиной. Старик отправился узнать, может ли мистер Морланд принять нас.

Тенли взгромоздился в кресло, а мы с Холмсом прошлись по комнате, разглядывая произведения искусства, висящие на стенах и расположенные на столах. Все эти вещи явно стоили немалых денег и демонстрировали хороший вкус владельца, однако везде лежал густой слой пыли.

– Они были здесь еще до покупки дома, – заметил Холмс. – Вряд ли Морланд может поставить себе в заслугу их приобретение.

Осмотр владений был прерван появлением самого Огастеса Морланда – в раздражении он широким шагом вошел в комнату. Впрочем, хозяин старался казаться любезным: поприветствовал нас и предложил напитки и закуски. Мы отказались. Он жестом пригласил нас присесть, а затем и сам опустился в кресло. Позади него располагалось окно – утреннее солнце окружало фигуру Морланда сиянием.

– Чем могу служить, господа? – произнес он.

Я попытался уловить хоть какой-нибудь намек на его немецкое происхождение, но мне это не удалось: уж больно хорош был его манчестерский акцент.

– Мы лишь проводим расследование и беседуем с местными жителями. Хотели уточнить, есть ли у вас какая-нибудь информация, – ответил Холмс.

– Например? – взвизгнул Морланд.

– Да ничего особенного. Может, вам известно о каких-либо разногласиях Вилкиса с соседями? Скажем, кто-нибудь выступал против него или возмущался тем фактом, что их община разбила здесь лагерь.

– Нет-нет, ничего такого я не знаю. Боюсь, все, чем я мог бы с вами поделиться в этом отношении, я и сам почерпнул из показаний дочери Вилкиса Софии. – Он с улыбкой покачал головой и добавил: – Какими бы они ни были.

Последнее заключение вызвало у Холмса недоумение:

– Что вы имеете в виду?

– Да нет, ничего. Просто она показалась мне несколько… ограниченной в умственном отношении. Вы, наверное, и сами ее уже видели? – Мы кивнули, и хозяин продолжил: – Тогда вы, вероятно, согласитесь с тем, что она не блещет интеллектом, в отличие от отца.

– А вы что же, были знакомы с ее отцом? – спросил мой друг. – Ничего не слышал о его умственных способностях.

– Я пару раз заходил в лагерь, чтобы представиться и проверить, кому именно ваш брат позволил разбить здесь лагерь.

– Я смотрю, вы не так уж строго блюдете границы чужих владений, мистер Морланд, – заметил Тенли. – В конце концов, они разбили лагерь на территории Шерринфорда Холмса. Разве ваши визиты не являются своего рода правонарушением?

– Ну, честно говоря, я не видел в этом особой проблемы, – ответил Морланд. – У нас здесь все дружны между собой. Уверяю вас, у меня не было злого умысла. Так или иначе, мне выпала возможность познакомиться с Вилкисом и его дочерью, что позволило мне составить о Софии определенное мнение. Полагаю, у вас осталось такое же впечатление. Думаю, ограниченные интеллектуальные способности лишний раз доказывают правдивость ее заявления о том, что ваш брат, мистер Холмс, поссорился с Вилкисом. Такого простого человека, как София, вряд ли можно сбить с толку. Уж если она слышала, как Шерринфорд спорит с Вилкисом, это наверняка.

– Представьте себе, – заметил мой друг, – я пытаюсь найти этим событиям другое объяснение.

– А каково мнение инспектора Тенли? – поинтересовался Морланд. – Он тоже считает, что есть другое объяснение, или сопровождает вас из деликатности? Как думаете, инспектор, того ли человека вы засадили за решетку?

– Полагаю, что на основании имевшихся доказательств констебль Ворт принял правильное решение, – ответил Тенли. – У мистера Холмса имеются серьезные связи, в том числе с моим руководством, и потому я сопровождаю его в ходе дальнейшего расследования.

Морланд кивнул, а затем взглянул поверх нас на вход. Я обернулся и увидел Зайгера, державшего перед собой рюкзак. Казалось, рюкзак стал легче. Я даже не слышал, как мальчик вошел. Он кивнул дяде, а затем – Морланду.

– Прошу прощения, сэр, – извинился он. – Я любовался домом.

Морланд отмахнулся:

– Ох уж эти мальчишки… Неуемная страсть к исследованиям. – Он встал, будто бы намекая на то, что наша беседа подошла к концу. – Однако и о хороших манерах забывать не стоит. Запомни, мой мальчик.

Зайгер пристыженно кивнул.

Морланд позвонил в колокольчик, вызывая слугу, и сказал:

– Мистер Холмс, сожалению, что не смог быть вам полезным на поприще спасения брата. Но даже мне кажется, что тут уже ничего не попишешь. Вам, известному криминалисту, стоило бы признать, что в данном случае имеется только один вариант толкования событий.

– По моему опыту, – ответил знаменитый сыщик, – достаточно лишь посмотреть на события под другим углом, как скрупулезно созданная иллюзия окажется всего лишь карточным домиком, готовым рассыпаться при первом дуновении ветерка. Хорошего дня, мистер Морланд.

Старик дворецкий проводил нас до входной двери. Мы забрались в двуколку, и Холмс спросил племянника:

– Справился с задачей?

– Во всех отношениях, сэр, – ответил тот. – И если можно так выразиться, все даже лучше, чем я ожидал.

– Превосходно.

– Тебе удалось добыть кусочек писчей бумаги Морланда? – уточнил Тенли. Он и не знал, что Зайгер должен был также вернуть на место свои находки.

– И не только его, – ответил паренек, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что мы достаточно далеко отъехали от дома Морланда. – Вот что я обнаружил на его столе.

Он открыл рюкзак и вытащил из него несколько чистых плотных листов, а также неряшливый обрывок бумаги подешевле, на которой имелось некое небольшое послание. Писчая бумага была той же, что и тот квадратик с оборванной частью, который Холмс нашел у Софии в палатке. А на обрывке листка того же качества, что и список покупок девушки, было нацарапано:

Jura pna V frr lbh? F

– «Когда я тебя увижу? С.», – почти мгновенно прочел Холмс.

Зайгер кивнул:

– «С.» означает «София». Она написала «V» прописной буквой, как в английском принято писать «я». Чтобы окончательно запутать тех, кому эти послания могли попасть в руки, следовало бы использовать только строчные буквы и обойтись без пробелов. Впрочем, София могла и не справиться с этой задачей.

– И где лежала записка? – уточнил Холмс, чуть приподнимая лист с зашифрованным посланием.

– На столе Морланда, в его кабинете. Прямо поверх других бумаг, счетов и квитанций. Он даже не попытался спрятать ее. Впрочем, было очевидно, что и напоказ он ее специально не выставляет. Наверное, просто бросил в кипу бумаг. Вряд ли спохватится.

– Тебя видели? – спросил Тенли.

– Нет, – ответил Зайгер. – По крайней мере, не там, где я побывал, – добавил он, несомненно давая мне и Холмсу понять, что ему удалось незаметно подложить свои находки обратно. – В округе практически никого нет. Осмотрев служебные постройки, я зашел в сад. Там тоже никого не оказалось, так что я поднялся по черной лестнице и зашел в кабинет мистера Морланда. Найти писчую бумагу мне не составило труда, а послание от Софии почти сразу бросилось в глаза. Ну а потом я спустился вниз.

Холмс сложил бумаги:

– Просто превосходно, Зайгер. Я даже и не думал, что будет так легко воплотить план в жизнь.

– А в чем заключается ваш план, мистер Холмс? – поинтересовался Тенли.

– Если Гриффин сможет отвезти нас обратно домой, я научу племянника азам подделки документов. А пока поясню, что намерен осуществить.

И великий детектив рассказал нам о своих планах. Надо сказать, они представляли собой довольно рискованный, но в то же время наиболее рациональный путь, который помог бы завершить расследование. Я вздохнул: по всей видимости, нам предстояла очередная ночь в засаде. Мне довелось пережить множество таких ночей, и я лишь надеялся, что в этот раз не придется сражаться с каким-нибудь чудовищем вроде собаки Баскервилей.

Уже на ферме Тенли уточнил, в котором часу нам следует вернуться в поместье Морланда.

– Полагаю, около десяти, – ответил Холмс. – К тому времени уже стемнеет, но у нас еще будет пара часов.

– Велю своим людям приготовиться чуть пораньше, – сказал инспектор. – У служебных построек, верно?

– Точно, – ответил Холмс. – Посмотрим, станет ли Морланд заходить внутрь.

Усмехнувшись, Тенли повернулся к Зайгеру.

– А о какой именно постройке идет речь, Зайгер? – лукаво спросил он.

Вопрос застал юношу врасплох. Инспектор протянул руку и ощупал его опустевший рюкзак.

– Даже не буду спрашивать, что там лежало, – сказал он. – Не уверен, что хотел бы узнать об этом прямо сейчас. К тому же я доверяю мистеру Холмсу. Но вот если бы я действительно служил в Скотленд-Ярде, то проявил бы более активный интерес.

Что бы там ни лежало, сейчас его уже нет. И исчезло оно как раз в тот момент, когда ты рыскал по владениям Морланда. Возможно, ты спрятал эту вещь и в доме. Но поскольку мистер Холмс просит выставить охрану у построек, держу пари, ты оставил ее в одной из них. Так что во избежание промашки я задам свой вопрос снова: о какой именно постройке идет речь?

Зайгер покосился на дядю – тот сиял от удовольствия. После разрешающего кивка Холмса мальчик ответил инспектору:

– О пустой конюшне к западу от дома. – Он посмотрел на рюкзак, а потом снова перевел взгляд на Тенли: – Предупредите людей: им нужно быть начеку, когда Морланд зайдет внутрь и выйдет с вещами. Вероятно, с белым узлом ткани.

– Прекрасно, – усмехнулся Тенли.

– Дорогой инспектор, – обратился к нему Холмс, – не позволяйте моему брату попусту растрачивать ваши таланты.

– Могу заверить вас, сэр, он и сам себе этого не позволит. И никогда не позволял. – И Тенли, козырнув, покинул нас.

После отъезда инспектора и Гриффина мы с Холмсом и Зайгером обменялись взглядами, полными удовольствия и облегчения. Мы с другом уже было повернули к дому, но юноша остановил нас.

– А что это за… высушенная рука, которая была завернута в одежду убитого? – спросил он.

Холмс взглянул на меня, словно советуясь, стоит ли рассказывать мальчику об этом. Должно быть, он решил, что я предпочитаю быть честным до конца, поскольку ответил племяннику откровенно:

– Она называется Рукой Славы, и ее используют в черной магии.

– Я так и думал, – пробормотал Зайгер. – Сразу видно, что для благих целей она вряд ли годится. Но откуда она в Йоркшире? Зачем она этим людям?

– Ее, несомненно, применяют в тайных ритуалах. Вероятно, они имеют отношение к «истинному пути», который так интересует Софию. Подозреваю, что артефакт использовали и при убийстве в попытке придать ему эдакий оттенок обряда. Каким-то образом Вилкиса заставили надеть ритуальную одежду, а потом отвели в некое место, которое мы никак не можем отыскать. Там София и Морланд убили беднягу. Не знаю, имел ли кто-нибудь еще к этому отношение. Впрочем, сомневаюсь в этом. Ну а затем труп спрятали в яме.

После того как Вилкис умер, ему сменили одежду, чтобы скрыть тот факт, что его убили в ходе какого-то обряда. Тело положили в яму, а трупу перерезали горло. Поскольку Вилкис уже был мертв и почти вся кровь вытекла из раны на спине, на воротничок попало не так уж много крови.

Зайгер притих, а затем задал еще один вопрос:

– Но откуда взялась эта рука? Такую ведь не купишь в обычном лондонском магазине.

Холмс ответил:

– Подобные амулеты изготавливают из высушенной и забальзамированной руки казненного – в большинстве случаев повешенного именно за убийство. Обычно отрезают левую кисть; впрочем, иногда верующие стараются завладеть той самой рукой, которой и было совершено злодеяние.

Артефакт используют в качестве своеобразной подставки для свечи – верование гласит, что только тот, кто использует руку, может видеть свет. Более радикальные практики даже изготавливают свечи из жира казненного. Считается, что обладатель подобного амулета может открыть любую дверь.

В начале восьмидесятых мы с Уотсоном натолкнулись на группу практиков, использующих Руку Славы.

– И что же случилось? – спросил Зайгер, широко раскрыв глаза.

– Их убедили прекратить свои эксперименты, – ответил Холмс, специально недоговаривая.

Он никоим образом даже не намекнул на опасность, которой мы оба подверглись, а также на те усилия, которых нам стоило уничтожить Черный Клан. Никогда не забуду, как мы бежали из горящего дома, располагавшегося прямо над входом в подземелье клана, – это чуть не стоило жизни как нам, так и малышу, которого мне удалось вытащить из наполненных дымом тоннелей.

– Та Рука Славы ныне находится в музее в Уолсолле, – добавил сыщик, поворачивая к двери.

Похлопав Зайгера по плечу, я последовал за своим другом.

В доме Холмс заявил Роберте, что ему ненадолго потребуется столовая. Она с улыбкой уступила, и детектив отправил Зайгера на поиски ручек и чернил всевозможного вида.

Пока мальчик выполнял задание, Холмс снял пальто и закатал рукава. Вернувшись, племянник разложил перед ним на столе свои находки. Он не стал комментировать многочисленные шрамы и отметины от кислоты на предплечьях дяди – Зайгер попросту промолчал. Холмс выложил зашифрованные послания, образцы почерка и чистую бумагу, а затем подобрал из имеющихся ручек и чернил наиболее подходящие.

– Фальсификация документов, – пояснил он пареньку, – это не наука, а настоящее искусство. Я мог бы рассказать тебе обо всех особенностях чернил, качества и процесса изготовления бумаги, остриях пера. Впрочем, однажды я так и сделаю. Так или иначе, существует единственный способ качественно подделать документ: бесконечная практика, позволяющая руке привыкнуть к процессу. К тому же тебе понадобится определенный врожденный навык, а ему уже нельзя обучить – его можно лишь совершенствовать. Не сомневаюсь, что ты сможешь постичь основы подделки документов, Зайгер. Остается только надеяться, что у тебя есть зачатки творческих способностей. – Однако, – добавил он, – мы с тобой оба потомки художников Верне, а уж это должно иметь какое-то значение.

– Артистичность в крови, – пробубнил я.

Холмс на мгновение застыл, а затем уверенно принялся выводить на бумаге Морланда зашифрованное послание. Ему даже не потребовался черновик, чтобы убедиться в правильной замене букв, – великий детектив и не сомневался в своих способностях. Я сравнил буквы, которые только-только вышли из-под его пера, с настоящим посланием Морланда Софии: отличить почерк было невозможно.

– «Нужно увидеться сегодня в полночь у большого валуна на краю лощины, что у леса. Срочно. М.», – прочел Зайгер, заглядывая дяде через плечо. – Думаете, она знает, где это? – спросил он.

– Надеюсь, – ответил Холмс. – Этот валун – местная достопримечательность, и располагается он не так уж далеко от лагеря, равно как и от дома Морланда. Даже если девушка не знает, где он находится, у нее есть время это выяснить. – Он аккуратно промокнул лист, а затем попросил Зайгера: – Найди мне клочок дешевой бумаги вроде той, на которой писала София, чтобы я мог составить такое же сообщение для Морланда.

– Ну конечно, – ответил Зайгер, бросившись вон из комнаты с таким энтузиазмом, на который способен только шестнадцатилетний подросток.

Я улыбнулся Холмсу:

– Сделаете из паренька фальсификатора? – В ответ он насмешливо вздернул бровь, и я добавил: – Его мать вам этого не простит.

Зайгер принес несколько страниц дешевой бумаги, очень похожей на ту, которой пользовалась София. Холмс взял один из листов, немного подумал и написал такое же послание Морланду, подписавшись как «С.». Промокнув его, он взял первое письмо и принялся отрывать монограмму. На мгновение оставив свое занятие, он протянул Зайгеру чистую страницу:

– Посмотрим, на что ты способен.

Зайгер нахмурил брови, но даже не стал колебаться. Взяв перо, которым только что писал Холмс, он подвинул к себе пузырек с чернилами и задумался, разглядывая оба письма: послание Софии и подделку Холмса. Рука Зайгера двигалась по листу, но перо пока не прикасалось к бумаге – мальчик снова и снова пытался повторить почерк.

Наконец он обмакнул перо в чернила, занес руку над бумагой и уверенно вывел зашифрованное послание. Закончив, он отложил лист, но спохватился и промокнул его, а затем передал дяде.

Холмс тщательно проанализировал работу племянника и заключил:

– Неплохо. Совсем неплохо. Гласные получились правильно, ты уловил высоту заглавных букв и наклон по вертикали. Вот только иногда ты чересчур сильно нажимаешь пером на бумагу и делаешь слишком узкие завитки. – Он положил лист на стол: – Попробуй еще разок.

Зайгер взял новую страницу и на этот раз, практически не сомневаясь, быстро написал послание. Промокнув лист, он снова передал его Холмсу. Тот тщательно изучил буквы и взглянул на обеспокоенного племянника.

– Замечательно, – объявил он. – Отправим мистеру Морланду твой вариант.

Зайгер кивнул, ничем не выдавая своего удовольствия, но я успел заметить в его серых глазах искорки волнения и гордости. Впрочем, его восторг оборвали слова Холмса:

– Переоденься в самую старую одежду, которую найдешь.

– Зачем? – удивился Зайгер.

– Мы замаскируем тебя, – пояснил сыщик, – и ты лично доставишь эти сообщения мистеру Морланду и Софии.

Зайгер выбежал из комнаты. Я покачал головой, размышляя о том, как отреагирует Роберта, когда узнает, что Холмс уготовил для ее младшего сына. Я решил, что уж сам-то точно не стану ей об этом рассказывать. Зайгер вернулся в старой изношенной одежде, которая была ему уже немного мала: из-под нижнего края штанов торчали худые ноги, обутые в старые ботинки с дырками по бокам. Сыщик встал и вывел Зайгера на улицу, где хорошенько вымазал мальчишке лицо и руки в грязи.

Зачесав ему волосы на глаза, он пояснил, что лучше ссутулиться – это сделает Зайгера на пару дюймов пониже – и вести себя услужливо, чтобы у окружающих было меньше вопросов.

– Морланд должен думать, что ты явился из лагеря Вилкиса, – пояснил Холмс, – а София – что ты служишь в конюшне у Морланда. Они оба встречались с тобой, так что притвориться будет сложно. Тебе, конечно, вряд ли понравится мое предложение, но, быть может, стоит вымазать ботинки и отвороты рукавов в лошадином навозе. Тогда они постараются побыстрее избавиться от вонючего посетителя и не станут приглядываться.

Даже не колеблясь, Зайгер тут же направился прочь от дома к куче лошадиного навоза. Вернувшись, он с ухмылкой заметил, как мы скривили носы.

– Отлично, – сказал Холмс. – Давай посмотрим, как ты двигаешься.

Зайгер ссутулился и принялся расхаживать по двору туда и обратно. Невероятное превращение! От мальчика, сидевшего напротив нас за обеденным столом всего пару минут назад, не осталось и следа. Теперь он выглядел, как настоящий работник конюшни, до которых обычно никому нет никакого дела. Да уж, племянник унаследовал не только дедуктивные способности и внешность дядюшки – у него имелись превосходные актерские данные.

– Чудесно, – заявил сыщик. – Постарайся выглядеть перед мистером Морландом… кающимся грешником. В конце концов, ты же из религиозной общины. А с Софией веди себя неуклюже. Как вернешься, сообщи, как все прошло.

И с этими словами Холмс вернулся в дом. Зайгер, потрясенный тем, что ему доверили дело особой важности, на мгновение замешкался, но тут же решительно повернул к поместью Морланда.

Не прошло и нескольких минут, как к дому Холмсов подъехал мужчина на лошади.

– Я работаю с инспектором Тенли, – заявил он. – Сэр, вам пришла еще одна телеграмма. – Передав Холмсу бумагу, он козырнул, развернул лошадь и, больше не сказав ни слова, направился к деревне.

Взяв послание, Холмс ознакомился с текстом и передал телеграмму мне. В ней говорилось о немецком происхождении Огастеса Морланда и указывалось настоящее имя личности, которая за ним скрывалась.

– Вряд ли нам это поможет, – заметил я.

– Любая информация полезна, – возразил мой друг.

Возвращаясь в дом, я сказал:

– Помните, вы как-то говорили, что мозг – словно чердак, и потому нужно тщательно выбирать, что там хранить. Тогда все будет под рукой, а лишнего хлама не останется. Мол, новая информация не должна затруднять доступ к старой и более полезной.

Прославленный детектив вяло отмахнулся:

– Я был моложе. Времена меняются, убеждения – тоже. Либо приспособишься, либо погибнешь.

Казалось, Холмс потерял всякое желание беседовать. Ему хотелось остаться одному, выкурить трубку и привести мысли в порядок. Я уселся в кресло в гостиной, намереваясь отдохнуть и тоже подумать о деле. Но, едва устроившись, я тут же снова поднялся и принялся расхаживать по комнате, рассматривая не замеченные мною раньше фотографии, примостившиеся на шкафчике у окна.

Снимки, очевидно, были сделаны давно – такой старомодный стиль использовали еще в середине столетия. Я обратил внимание на один довольно официальный фотопортрет угрюмого мужчины средних лет с густой черной бородой. Рядом с ним стояла изящная маленькая блондинка. Вероятно, это были родители Холмса. Рядом располагалась фотография трех мальчиков в овальной рамке.

Определенно, на снимке были Холмс и его братья. Шерлоку, самому младшему, на фото был примерно годик. Он был наряжен в некое подобие ночной рубашки. Около него стоял плотный мальчик с невероятно умными глазами, лет восьми – наверняка Майкрофт. А справа был старший, Шерринфорд, – чуть выше брата, он уже выглядел настоящим мужчиной, которым ему еще только предстояло стать.

Здесь были другие фотографии, снятые не так давно, – в основном снимки Шерринфорда, Роберты и их трех сыновей. Мне было интересно взглянуть на Банкрофта, племянника моего друга, которого мне пока не довелось повидать и о существовании которого я и не подозревал до вчерашнего дня. На фото он был в университетской мантии – коренастый паренек, умный, чуть высокомерный и полный достоинства. Сходство с дядей Майкрофтом, на которого Банкрофт работал в Лондоне, было поразительным. «Так вот он, – подумал я, – молодой человек, который собирается строить собственное будущее, не полагаясь на имя Холмсов. Банкрофт Понс, так и есть».

Я снова сел в кресло, размышляя, когда будет ланч, и пытаясь осмыслить события дня, а также планы на вечер, однако вскоре задремал. Как это обычно и бывает в полуденном сне, мир сновидений и реальность причудливым образом слились воедино. Когда пару часов спустя хлопнула входная дверь, возвещая о возвращении Зайгера, я не сразу смог очнуться и стряхнуть с себя сон.

Поднявшись из кресла, я услышал, что Холмс вышел Зайгеру навстречу в прихожую.

– Ну как все прошло? – спросил сыщик.

– Никаких проблем не возникло, – ответил мальчик, едва скрывая волнение. – Они оба взяли записки и даже не посмотрели на меня. А стоило только заикнуться, будет ли ответ, как они тут же меня выпроводили. Морланд либо сразу расшифровал послание, либо решил сделать это попозже, потому что опустил руку с письмом сразу же, как взглянул на него. А когда я уходил от Софии, она в недоумении склонилась над ним.

– И они ничего не заподозрили ни в отношении бумаги, ни в отношении почерка? Или способа отправления?

– Совсем ничего, – ответил Зайгер. – Вероятно, в прошлом они общались точно так же. – И Зайгер принялся стаскивать грязную курточку. – А теперь что будем делать?

– Подождем, – отозвался Холмс. – Будем надеяться, они просто решат встретиться у большого валуна и не станут отправлять друг другу уточняющих записок. Это только нарушит наши планы.

– Есть одна вещь, которую ты мог бы сделать, Зайгер, – добавил я, и мальчик с интересом повернулся ко мне. – Сними эти ботинки, измазанные в навозе, пока твоя мать не увидела, как ты тут наследил!

Часть седьмая

У большого валуна

Тенли и Гриффин прибыли чуть раньше десяти – двуколка Гриффина остановилась перед домом. Я вдруг понял, что все это время видел кучера сидящим на козлах с вожжами в руках. Мы вышли из дома навстречу инспектору, спрыгнувшему со своего места.

Зайгер заявил матери, что тоже отправляется с нами. Мы все были вооружены, и я видел, что Роберта хотела бы возразить. Впрочем, она прикусила язык и лишь попросила Зайгера и Вильяма быть поосторожней. Все это время она поглядывала на моего друга, как бы давая ему понять, что он несет ответственность за безопасность ее сыновей.

– Ваши люди уже на месте? – уточнил Холмс.

Тенли кивнул:

– Я отправил туда людей, которым можно доверять и которые недолюбливают Морланда. Они встали в позицию, когда стемнело. Сообщают, что Морланд пока не подходил к постройке. Впрочем, днем он куда-то уехал, но поскольку приказа следовать за ним не было, неизвестно, где он находится. – Тенли смущенно кашлянул, уставившись в пол, а затем снова перевел взгляд на Холмса: – Я взял на себя ответственность и пробрался в пустую конюшню после наступления темноты. Мистер Холмс, вы ни за что не догадаетесь, что я там нашел. Короче, я обнаружил одежду убитого, орудие убийства и некий зловещий артефакт.

– Что вы говорите! – отозвался Холмс. – Нам повезло, что эти вещи обнаружил представитель закона, – теперь их можно использовать в качестве улик.

– И вам даже не любопытно, что еще я нашел завернутым в одежду, мистер Холмс? – с улыбкой спросил Тенли.

Сыщик отмахнулся:

– Инспектор, мы зря тратим время. Наверное, стоит уже направиться к большому валуну, – сказал он, – и хорошенько укрыться до прихода гостей.

И мы зашагали в темные поля прочь от света, лившегося во двор из окон.

– Рука Славы, – пояснил Тенли, уже не притворяясь, будто нам неизвестно, что же он нашел в окровавленной одежде, – представляет все дело несколько в ином свете. Теперь речь идет не о простом убийстве, а о жестокой казни.

– Уверен, именно так София и думала, – сказал Холмс. – Она искренне верит в то, что форма, в которой исповедовал религию ее отец, несколько упрощена и ее следовало бы заменить откровенными поклонениями дьяволу. А вот насчет мистера Морланда я не уверен. Думаю, он просто использовал девушку, убедив ее казнить отца, а сам хотел лишь вовлечь в эту историю Шерринфорда и продолжить захват территории. Не будь Софии, он придумал бы что-нибудь еще, лишь бы исключить Шерринфорда из игры.

Тенли кивнул:

– Должно быть, он узнал о ее разногласиях с отцом, когда они познакомились в Германии, как раз перед тем, как переехать в Англию и притвориться Морландом. Возможно, в ту пору он лишь беседовал с ней или даже воодушевлял, еще не подозревая, насколько она пригодится ему в будущем.

– Именно, – согласился Холмс. – Уже позднее, по приезде сюда, он понял, что нужно избавиться от Шерринфорда, который мешал ему осуществить план по покупке земель. Покушение на моего брата привело бы к возникновению большого количества проблем, поэтому он решил засадить Шерринфорда за решетку по обвинению в убийстве. А отношения с Софией подсказали ему способ. Он отправил девушке сообщение и, несомненно, предложил устроить все так, чтобы община Вилкиса разбила здесь лагерь. В сущности, здесь нет ни древних руин, ни святых мест, которые они захотели бы посетить.

Когда они прибыли, Морланд, конечно же, принялся убеждать Софию принести отца в жертву «истинному пути», доказывая, что Шерринфорд вполне мог бы принять на себя вину за убийство. Очевидно, что на Софию довольно просто оказать влияние. Ну а Морланд – мастер манипуляций. Возможно, он даже соврал ей, что верит в то же, во что и она. А быть может, он сделал вид, что ухаживает за ней, и бедная, сбитая с толку девушка решила, что он женится на ней. Кто знает…

К этому моменту мы уже довольно далеко отошли от дома и глаза постепенно привыкли к яркому свету звезд. Поля будто бы мягко перекатывались через склоны. Я мог лишь разобрать, что вдали тьма сгущается, укрывая низину. Должно быть, это и был лес на краю долины, в котором мы собирались спрятаться. На расстоянии нескольких футов от леса, сияя в отраженном свете, располагался высокий продолговатый камень примерно в пятнадцать – двадцать футов высотой. Я сразу понял, что это и есть тот валун.

– В любом случае, – продолжал Холмс, – Вилкиса убили в ходе ритуала. Слабое звено здесь, безусловно, София, и я не сомневаюсь, что в будущем Морланд планирует избавиться от нее, так что единственного человека, который мог бы пролить на это дело свет, вскоре уже не будет в живых.

Подходя к валуну, я покосился на Вильяма и Зайгера. Чуть раньше Зайгер кратко ввел брата в курс дела, и теперь тот смотрел прямо перед собой с четким намерением выполнить свою задачу. Зайгер был настороже, его взгляд то и дело метался от тропинки к Холмсу и обратно. Он внимательно слушал все слова дяди, стараясь идти поближе к нему.

– Пришли, – заявил мой друг, останавливаясь у высокого камня. – Вот и валун. Вероятно, до этой достопримечательности Вилкису не было особого дела, но она вполне подойдет на роль святого места. Быть может, София ощутит здесь некоего рода энергию, которая позволит ей разговориться. – Холмс оглянулся. – У нас на руках достаточно информации, чтобы арестовать Морланда как шпиона. Но сейчас нам нужно дождаться, как они обсуждают убийство Вилкиса, чтобы с Шерринфорда можно было снять обвинения.

– Не кажется ли вам, что вы играете с жизнью Софии? – спросил я Холмса. – Вы же сами говорили, что Морланд наверняка решит избавиться от нее, поскольку она представляет собой слабое звено в его планах.

– Так и есть, Уотсон, но я вынужден идти на риск. Должен признаться, мне совершенно не нравится, что мы не знаем, где Морланд находится в данный момент.

Из деревьев неподалеку вышел констебль Ворт.

– Отряд в укрытии, – сообщил он Тенли, – как вы и велели, сэр.

– Отлично, – ответил инспектор. – Давайте теперь и сами спрячемся. – Он достал часы: – Половина одиннадцатого. Нам нужно хорошенько укрыться до их прихода, особенно на тот случай, если кто-то из них решит прийти пораньше, чтобы проверить обстановку.

Мы все устроились в темноте между деревьями: мы с Холмсом сели, прислонившись к стволу крупного дерева, терпеливо выжидая, словно бывалые охотники (собственно, мы ими и являлись), Зайгер припал к земле в нескольких футах от нас. Вильям расстелил на земле пальто и сел на него, скрестив ноги, а Тенли отошел, чтобы посоветоваться со своими людьми.

Время в ожидании прошло довольно быстро. Нужно сказать, что раньше, когда мы с Холмсом оказывались в подобных ситуациях, оно тянулось невероятно долго. Но сейчас температура воздуха была вполне приятной, а пора насекомых еще не настала. Было видно, в каких местах в низине собирается влага в определенные времена года. Послышался щебет ночных птиц: сначала из одной части леса, затем – из другой. Легкий ветерок шелестел ветками у нас над головами, но он совершенно не мешал прислушиваться к происходящему.

Зайгер время от времени менял положение, но концентрации не терял. Еще с самого начала нашего ночного дежурства он зорко следил за всем происходящим, словно ястреб. Вильям, напротив, хоть и был начеку, погрузился в себя, уставившись на руки, лежащие на винтовке у него на коленях.

Чем ближе была полночь, тем бдительнее мы становились в ожидании сиюминутного прибытия подозреваемых. Я понимал, что Холмс надеется услышать, как Морланд и София начнут изобличать друг друга, особенно когда поймут, что никто из них сегодня не отправлял другому зашифрованного послания. Оставалось надеяться, что в кратковременном замешательстве у них вырвется признание, которое можно будет использовать против них, чтобы заставить говорить открыто в ходе допроса.

Настала полночь. Я посмотрел на часы. В течение последующих пятнадцати минут я неоднократно бросал на них взгляд, но никто так и не объявился. Я прямо-таки ощущал разочарование Холмса: его уловка не сработала. Наконец он подал Тенли знак подобраться поближе, и, шепотом посовещавшись, они предположили, что Морланд и София, скорее всего, уже не явятся. К нам присоединились Зайгер, Вильям и констебль Ворт. Пару минут послушав, как сыщик с инспектором обсуждают варианты дальнейшего развития событий, Ворт перебил их:

– Думаю, все это время вы ошибались насчет мистера Морланда.

Холмс удивленно повернулся к нему.

– Полагаю, вы знакомы с ним куда дольше, чем мы, – сказал он. – Почему вы считаете, что он не имеет к убийству никакого отношения?

– А какая ему с этого выгода? – спросил Ворт. – Такой влиятельный человек с далеко идущими планами не станет очернять себя убийством странствующего проповедника.

– Что за далеко идущие планы вы имеете в виду? – уточнил Холмс.

– Ну, он собирается привести этот уголок Англии к процветанию, – ответил Ворт, а затем с гордостью добавил: – Он даже несколько раз обсуждал это со мной. Осталось совсем немного, и ему удастся заполучить все земли. Тогда он сможет превратить их в промышленный район и напрямую конкурировать с центральными графствами.

– По всей видимости, и вам кое-что перепадет?

– Ну, естественно, он упоминал нечто подобное, – ответил Ворт. – Ему сразу удается распознать в человеке настоящий талант. К тому же удобно, когда территорию контролирует местный житель.

Должно быть, что-то в тоне Ворта насторожило Холмса. Голос детектива резко изменился, когда он спросил:

– И за сколько сребреников вы продали Морланду информацию о нашем плане? Когда вы рассказали ему, что это ловушка?

Вопрос на мгновение озадачил Ворта, как будто он не сразу его понял. Затем он отступил, покачивая головой:

– Нет, мистер Холмс, вы все не так поняли. Я не брал у него денег.

– То есть вы просто оказали ему дружескую услугу?

– Вовсе нет. Мы же не друзья. Он слишком влиятельный человек, чтобы водить дружбу с такими, как я. Но он питает ко мне уважение, и у него большие планы на эту территорию. Сегодня днем он зашел ко мне и спросил, как продвигается расследование. Инспектор, конечно, велел мне ничего не обсуждать с мистером Морландом, поэтому я просто сообщил ему, что вы с инспектором напали на ложный след. Он спросил, имеете ли вы отношение к записке, которая была отправлена, чтобы выманить его к большому валуну этой ночью. Я ответил, что мне ничего не известно об этой записке, но, мол, ночью действительно что-то планируется и ему не стоило бы никуда ходить.

Холмс посмотрел на Тенли:

– Инспектор?

Тенли бросил взгляд в темноту:

– Холдер! Джейкобс! Подойдите сюда.

К нам бесшумно приблизились два здоровяка – я даже и не сразу их заметил. Тенли указал на Ворта:

– Арестовать.

Схваченный Ворт всхлипнул и тут же осел на землю, но, сделав несколько неверных движений, снова попытался встать. Тенли повернулся к Холмсу:

– На Холдера и Джейкобса можно положиться.

Он отвел нас с Холмсом в сторону; Зайгер и Вильям последовали за нами.

– Как поступим, мистер Холмс? – спросил Тенли. – Теперь Морланд в курсе наших дел.

Холмс повернулся к Ворту.

– Констебль! – резко позвал он его. – Когда вы сообщили мистеру Морланду, что готовится ловушка, он еще что-нибудь уточнял насчет записки?

Ворт хранил молчание, и Холмс подошел ближе, повысив тон и задав вопрос снова. Один из здоровяков, удерживавших констебля, встряхнул его, и тот наконец понял, чего от него хотят.

– Нет-нет, ничего не уточнял. Вот только… Он что-то сказал насчет того, что девчонка его продала.

Холмс повернулся к нам:

– Нужно как можно быстрее добраться до дома Морланда. Тенли, сколько у вас здесь людей?

– Десять, – ответил инспектор. – Холдер, Джейкобс, а остальные восемь скрываются в темноте.

– Им всем можно доверять?

– Да, я лично нанимал их на службу. С Вортом они не имеют ничего общего.

– Хорошо. Вильям, – обратился Холмс к старшему племяннику, – возьми четверых и отправляйтесь в лагерь Вилкиса. Арестуйте Софию. Держите ее в лагере и никому не позволяйте с ней говорить, даже членам общины. Ждите, пока мы не прибудем.

Вильям кивнул, и Тенли подозвал своих людей, скрывающихся за деревьями. Отобрав четверых, Вильям молча развернулся и направился к лагерю.

– Холдер и Джейкобс, констебль Ворт под арестом. Пожалуйста, сопроводите его в деревню – там его следует поместить в камеру. По пути не позволяйте ему ни с кем заговаривать, – сказал Холмс. – И скажите моему брату, что скоро его выпустят на свободу.

– Хорошо, сэр, – произнес тот из здоровяков, что повыше.

– Погодите, – остановил их Тенли. Он подошел к Ворту и, пошарив у него в карманах, выудил оттуда ключи от камер. – Закроете Ворта и освободите мистера Шерринфорда Холмса.

Здоровяки кивнули и направились по полям к деревне, шагая с обеих сторон от констебля.

– Так, остальные – к Морланду, – велел Холмс.

Мы сразу же отправились в путь и довольно быстро дошли до дороги. Нас оставалось восемь. На дороге мы прибавили шагу. Мы не разговаривали и старались успеть за Холмсом, который стремительно двигался во главе группы. Длинные ноги Зайгера позволяли ему идти вровень с дядей. Безмолвные поля были освещены звездами – такое возможно только в деревне, где огни города не заслоняют небо. Наконец я заметил, как за холмом в отдалении струится слабое сияние. Это и был дом Морланда, хорошо освещенный, несмотря на то, что было уже за полночь.

Когда мы дошли до особняка, Тенли велел четырем подчиненным рассредоточиться вдоль здания, наблюдая за выходами. Вчетвером мы подошли к входной двери. Холмс взялся за ручку и тут же понял, что дверь открыта. Он бросил взгляд на Тенли, и тот кивнул ему, как бы давая разрешение двигаться вперед. Сыщик открыл дверь, и мы молча прошли внутрь.

Мы быстро обошли все комнаты первого этажа – там никого не было. Подойдя к лестнице, Холмс прошептал:

– Зайгер, где находится кабинет Морланда?

– Наверху справа, – ответил мальчик.

– Показывай дорогу.

Мы поднялись по лестнице. Я заметил, что по мере продвижения наверх Тенли вышел вперед. Вряд ли Зайгер понял, что произошло, уж больно внимательно он смотрел по сторонам, чтобы ничего не упустить.

Наверху Зайгер указал на ближайший дверной проем, из-за которого в темный коридор струился свет. Холмс кивнул и сделал шаг к двери. Я как раз подошел к нему, когда он спросил:

– Куда-то собираетесь, мистер Морланд?

В свете единственной горевшей настольной лампы было видно, как Морланд собирает бумаги в полевую сумку. Он посмотрел на нас с раздражением – ни удивления, ни чувства вины в его взгляде не было.

– Меня вызвали в Манчестер. Мне немедленно нужно уехать. Семейные дела.

– Ну, это вряд ли, – ответил Холмс. – Видите ли, София Вилкис все нам рассказала.

Зайгер бросил на дядю взгляд, однако не выказал удивления и ничем не выдал, что Холмс лжет.

– Все? – переспросил Морланд. – Это о чем же?

– Об убийстве ее отца. О том, как вы его спланировали и помогли его ей осуществить. О том, как вы обманом выманили его в темное место, утверждая, что собираетесь провести церемонию, а потом убили его в ходе ритуала. О том, как переодели его в обычную одежду, усадили в яму и перерезали ему горло.

– Убили в ходе ритуала? – повторил Морланд. – Да вы в своем уме? Не сомневаюсь, что девчонка совсем спятила, но все, что она рассказала обо мне, – неправда. Да я привлеку ее к ответственности за клевету! И вас тоже.

– Конечно, она рассказала нам далеко не все, – продолжал Холмс. – По крайней мере, пока. К примеру, нам не известно, кому принадлежала Рука Славы: ей или вам.

Известие о дьявольском амулете, использовавшемся при убийстве, потрясло Морланда. Он понятия не имел, что мы его обнаружили. По его мнению, он все еще лежал в пустой конюшне.

– Рука Славы? – спросил он. – О чем вы говорите? – И он потянулся к столу за бумагами. Холмс и Зайгер подняли оружие чуть выше. Заметив это, я поступил так же.

– Отойдите от стола, – приказал Холмс. – Сейчас же, – добавил он повелительным тоном.

Морланд с улыбкой поднял руки и сделал шаг назад.

– Уотсон? – обратился ко мне Холмс.

Я вышел вперед, стараясь не заступить на линию огня, и открыл ящик стола, к которому тянулся Морланд. Внутри на кипе бумаг лежал пистолет, маленький, но смертельно опасный. Было очевидно, что его недавно чистили, – оружейное масло растеклось по бумагам.

Вытащив пистолет, я положил его в карман и отошел.

– Вы не размышляли о зашифрованном послании от Софии? – продолжил свою игру Холмс. – С чего бы ей писать вам и пытаться заманить вас в ловушку, если она ничего нам не рассказывала?

– Послание от Софии? – переспросил Морланд. – Вы имеете в виду эту околесицу, которую мне доставил днем грязный цыганенок? Это и есть зашифрованное письмо, которое было призвано заманить меня в ловушку? Мистер Холмс, да это же смешно. Безусловно, если бы я смог понять, что там написано, то пришел бы на встречу и ваши подозрения оправдались бы. Но я на встрече не появился, поскольку не знаю этого шифра, что подтверждает мою невиновность.

– Вы никуда не пошли, потому что вас предупредил констебль Ворт, – ответил Холмс, заметив, что Морланд прищурился. – У нас имеются и показания Ворта. Видите ли, вас действительно поймали с поличным, – добавил он. – Мы даже изъяли одежду убитого, а также предметы, которые были в нее завернуты, из ваших конюшен.

Морланд притих. Его лицо ничего не выражало. Наконец он произнес нерешительно:

– Одежду? У меня в конюшнях? Понятия не имею, о чем вы говорите. Если вы что-то нашли в служебных помещениях, то это принадлежит не мне, а кому-то другому. Может, сумасшедшей Софии или кому-то из ее людей. А может, тому грязному мальчишке, который доставил записку.

– Да вот же он, – сказал Тенли, кивая в сторону Зайгера. – Это он доставил вам записку. А вы не так уж умны, как думаете. Даже не поняли, кто перед вами.

– Это вы не блещете умом, инспектор, – заявил Морланд. – Ворвались в мой дом, держите меня на прицеле и не даете мне осуществлять правомерную деятельность, основываясь на каком-то нелепом рассказе сумасшедшей, которая, по всей видимости, убила собственного отца и с тех самых пор пытается скрыть свою вину и очернить других! Я скоро стану пэром Англии. Со мной нельзя так обращаться!

– Пэром Англии? – переспросил Холмс. – Вот уж вряд ли, мистер Морланд. Или лучше обращаться к вам как к барону Эннесфреду Кроллу?

Морланд отступил назад. На мгновение он как-то обмяк, но затем взял себя в руки. Глаза его широко распахнулись, и он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог издать ни звука.

– Барон Кролл, нам действительно все известно, – сказал ему Холмс. – Мы знаем, кто вы такой. Знаем, что двадцать лет назад вы стали скрываться под именем Морланда, когда тот погиб в Германии. Нам известно, что вы получили причитавшиеся ему наследство и титул. Мы знаем, что вы вели дела Морландов из Германии.

Нам также известно, что там вы познакомились с Софией. Тогда вы поняли, что она увлечена сатанизмом и что ее отец не одобряет убеждения дочери. Мы знаем, что, вернувшись сюда, вы принялись скупать земли, чтобы заполучить обширные территории на северо-восточном побережье Англии, скрытые от наблюдения, которые в будущем можно было бы использовать в качестве тайного убежища для немецких солдат на тот случай, если произойдет вторжение.

И конечно, нам известно, что мой брат помешал осуществлению ваших планов, когда отказался продавать свое крупное поместье, располагающееся прямо в центре этой области. Вы никак не рассчитывали на сопротивление, верно, барон Кролл? Все владельцы земель должны были тут же согласиться на ваши щедрые предложения, финансируемые казной Германии. Мы знаем, что вы манипулировали Софией, чтобы она убедила отца приехать сюда, а затем помогли ей убить его, воспользовавшись железным кинжалом с германской символикой и жуткой Рукой Славы.

Как видите, барон Кролл, нам все известно. И этой информацией мы обладаем уже довольно давно. Есть такая поговорка: «Дай дураку веревку, а он уж найдет, как повеситься». У вас в Германии нет похожего выражения? В общем, вы сами себе подписали приговор, когда оказались замешаны в убийство.

На лестнице, а затем и в коридоре послышались шаги. В комнату, тяжело дыша, вошел Вильям. Я знал, что он должен был оставаться с Софией, и теперь недоумевал, размышляя, что же могло привести его сюда.

– Ну? – спросил Холмс.

– Нашли ее мертвой, – ответил Вильям. – В палатке. Горло перерезано. Никто ничего не слышал и не видел. По крайней мере, они так говорят.

Холмс выругался и поймал мой взгляд. Мы оба поняли, куда отправился Морланд днем, когда никто за ним не следил. Я знал, что Холмс считает себя ответственным за ее гибель. Морланд – точнее, барон Кролл – улыбнулся и сказал:

– Полагаю, что в отсутствие свидетеля все попытки связать мою личность с этим убийством потерпят крах. – Он сделал шаг вперед: – А теперь, инспектор, как я и говорил, мне нужно собираться. Семейные дела. Не понимаю, с чем связаны ваши домыслы в отношении моего якобы немецкого гражданства, но могу заверить вас, что в том случае, если вы не отступитесь, я сделаю все от меня зависящее для предъявления вам соответствующих обвинений. Я ясно выразился?

Тенли улыбнулся:

– Барон Кролл, неужели вы думаете, что я позволю вам выйти отсюда? Да я…

Но не успел он договорить, как Кролл повернулся, припал к полу и потянулся к нижнему ящику стола. Открыв его, он тут же вскочил на ноги, поднимая кверху еще один пистолет. Я не мог точно сказать, куда он собирается целиться, и мне не было видно, готов ли он нажать на курок. Но я тут же понял, что он весьма опасен, и потому не стал даже колебаться.

Я выстрелил дважды. Первая пуля прошла через его поднятое запястье – пистолет закрутился на указательном пальце, а потом упал на пол. Стука об пол слышно не было, потому что я выстрелил во второй раз. На сей раз пуля попала барону Кроллу в колено. Пребывая в шоковом состоянии, он повернулся ко мне, а затем стал медленно оседать на пол. Я подошел ближе, оттолкнул его в одну сторону, а упавшее оружие – в другую.

– Отлично сработано, доктор Уотсон! – воскликнул Зайгер. – Просто отлично!

Я прочистил горло.

– Обычно Холмс предпочитает не решать дела таким образом, – произнес я. – Впрочем, подозреваю, что если бы я позволил злодею выстрелить в кого-либо из детей, а то и в деверя Роберты Холмс, она бы сама меня застрелила. А я ехал в Йоркшир вовсе не затем, чтобы найти новых прекрасных друзей, а потом хоронить их.

Часть восьмая

Воссоединение семьи

Когда мы подъехали к сельской тюрьме, Холмс на мгновение задержался у входа, оглядывая высокое здание.

– Так вы говорите, это большое здание было построено на средства сэра Клайва Оуэнбая? – спросил он.

Тенли улыбнулся ему и ответил:

– Да, сэр Клайв живет в Йоркшире.

– Вы также упомянули, что он – близкий друг моего брата Майкрофта, – продолжил сыщик.

– Да, они знакомы, – подтвердил инспектор. – А это важно?

– Предполагаю, – сказал Холмс, – что за возведением этого здания лежит та же идея, что и за попытками барона Кролла организовать в Йоркшире миниатюрную немецкую территорию. Этот форпост будет стоять здесь, пока в нем действительно не возникнет нужда. По настоянию моего брата сэр Клайв выделил средства на вроде бы ничем не примечательную крепость. Однако не сомневаюсь, что здесь имеются любопытные секреты – быть может, потайной подвал, а то и несколько. Или там хранится королевское оружие, чтобы жители могли противостоять немецким захватчикам по первому же уведомлению?

Тенли оглянулся, чтобы убедиться, что Кролл достаточно далеко.

– Я бы не стал утверждать ничего конкретного, мистер Холмс, но если здесь и есть какие-то тайны, то они настолько хорошо укрыты от посторонних глаз, что ни констебль Ворт и ему подобные, ни немцы никогда об этом не догадаются.

Когда мы добрались до верхнего этажа, Шерринфорд как раз беседовал с Холдером и Джейкобсом. Констебль Ворт сидел в своей камере на койке, положив голову на руки. В коридоре рядом с доктором Дальтоном, окруженный людьми Тенли, стоял барон Кролл – Дальтона вызвали обработать раны Кролла. За толпой сердитых жителей Йоркшира во главе с мрачным доктором Кролла практически не было видно. Шерринфорд сделал шаг вперед, обнял сыновей, а затем заключил в крепкие объятия Холмса, высвободив его только затем, чтобы пожать ему руку. Я подошел к Шерринфорду, протягивая руку, но он обнял и меня. Затем он повернулся к Тенли:

– Ворт ни слова не сказал с тех пор, как попал сюда. Холдер и Джейкобс объяснили мне все сами. Но что случилось после?

Мы рассказали Шерринфорду о стычке в доме Морланда и убийстве Софии. Узнав о жестоком убийстве девушки, Ворт застонал, а Шерринфорд наклонился в сторону, чтобы взглянуть на Кролла. Увидеть немца ему не удалось – крупные сельские жители загораживали обзор.

– Думаю, Ворта можно освободить под залог, – внезапно заявил Холмс, ко всеобщему удивлению.

– Но почему, мистер Холмс? – спросил Тенли. – Если оставить их вдвоем, наверняка мы услышим что-нибудь изобличающее.

– Возможно, – ответил сыщик. – Вот только барон Кролл наверняка постарается не вступать с Вортом в контакт. Убийства Вилкиса и его дочери – лишь часть общей картины. Он же немецкий агент. Возможно, Майкрофт решит, что будет лучше, если его следы затеряются в какой-нибудь тюрьме, что приведет немцев в замешательство, поскольку план по захвату территорий провалится. А быть может, будет принято решение судить Кролла за убийство Огастеса Морланда, однако ограничить при этом объем обнародованной информации. В любом случае, сейчас нужно изолировать барона ото всех.

Мы согласились с прославленным детективом.

– Уверен, – добавил Холмс, бросая взгляд на Ворта, – его можно освободить, не опасаясь утечки информации. В конце концов, о его участии в произошедшем известно только нам. Он совершенно разбит. Думаю, он понимает, как лучше поступить. Вряд ли он станет рассказывать о событиях, которые бросили тень на его репутацию. Уверен, мы можем рассчитывать на его осмотрительность.

Ворт, который, невзирая на отчаяние, по всей видимости, внимательно нас слушал, прямо-таки подпрыгнул на месте.

– Обещаю вам, господа! – возопил он. – Ничего никому не скажу. Я свой урок усвоил.

– Конечно, – непринужденно продолжил Холмс, – с этого момента вам придется отказаться от поста констебля, и еще долгое время за вами будут внимательно наблюдать.

Ворт уставился на него. Он вдруг понял, что за свободу чем-то придется платить. Несколько раз сглотнув, он уже чуть тише и не так эмоционально сказал:

– Да, сэр. Конечно. Я все понимаю.

Камеру Ворта открыли, и один из конвоиров – я так и не разобрался, кто из них Холдер, а кто Джейкобс, – вывел бывшего констебля наружу, убедившись, что они с Кроллом не пытаются вступить в контакт. После его ухода барона поместили в центральную камеру. Холмс на мгновение задержался, молча глядя на заключенного. Тот злобно посмотрел на него.

Холмс нагнал нас в коридоре, оставив немца под охраной одного из наших ночных спутников. Внизу в беседе со своими людьми Тенли акцентировал внимание на том, что все произошедшее должно остаться в секрете вне зависимости от того, какую версию им доведется услышать в ближайшее время. Сознательные граждане Британии согласились и вышли.

– Отправлю телеграмму в Лондон и сообщу вашему брату обо всех подробностях, – сказал инспектор. – А вы отведите мистера Шерринфорда Холмса обратно к семье.

Тенли пожал руку каждому из нас и вернулся внутрь. Я оглянулся и увидел неподалеку Гриффина. Было уже три ночи, а он, как обычно, сидел на козлах, не выказывая никаких признаков усталости. Подойдя к нему, я спросил, может ли он отвезти нас обратно на ферму Холмсов. Он молча кивнул. Мы тут же сели в экипаж и отправились в путь.

Когда мы приехали, Роберта еще не ложилась. Она была счастлива, что муж и сыновья вернулись невредимыми, и не успокоилась, пока мы все ей не рассказали. Нам пришлось даже несколько раз отказаться от ее предложения не дожидаться завтрака и устроить пир прямо сейчас. Наконец, когда заря осветила небо, нам удалось добраться до кроватей, чтобы вздремнуть, – всем, кроме Холмса и Зайгера.

Если Зайгер хоть немного походил на дядю, ему наверняка хватало для сна всего пары часов, так что вряд ли бессонная ночь утомила их. Не знаю, о чем говорили эти двое, но уверен, что они обсуждали мельчайшие подробности случившегося. Думаю, в разговоре они коснулись и будущего, которое выбрал для себя Зайгер.

Мне известно, что в том же году в возрасте шестнадцати лет Зайгер поступил в Оксфорд. Решающим фактором зачисления стали его интеллектуальные способности, хотя, возможно, помогло и влияние дядюшек. Уже в 1899 году Зайгер окончил курс и немедленно обратился к Холмсу с просьбой взять его в ученики, чтобы овладеть навыками, необходимыми консультирующему детективу. В то время я все еще проживал на Бейкер-стрит. Холмс давно запретил мне публиковать рассказы о его делах, впрочем, ему было известно, что у меня имеются соответствующие исчерпывающие записи. Он попросил меня никогда не упоминать в них Зайгера – скорее всего, чтобы уберечь племянника от определенного рода репутации, приобретенной благодаря появлению на страницах популярного издания.

В октябре 1903 года Холмс попал в довольно сложную ситуацию – неожиданно скончалась Ирен Адлер. Я никогда не упоминал в опубликованных отчетах, с каким уважением Холмс относился к Ирен, которая в конце 1890 года стала вдовой Годфри Нортона. В 1891 году появилась на свет дочь Годфри, из-за чего Ирен пришлось оставить карьеру оперной певицы. Холмс встретился с ней снова вскоре после своего исчезновения у Рейхенбахского водопада. В 1892 году у Ирен появился на свет сын Скотт. После того как в 1894 году Холмс вернулся в Англию, мы несколько раз виделись с ней. Ее состояние пришло в упадок, и в конце 1890-х она вышла замуж за богача, который вскоре умер.

В течение последующих лет мы виделись еще несколько раз. В конце концов Ирен вместе с семьей переехала в Черногорию – к тем местам она питала особые чувства. В 1901 году она вышла замуж в третий раз. Ее нового супруга звали Вукчич, что приблизительно переводится как «волчонок». У Вукчича тоже был ребенок, мальчик. До самой смерти Ирен оставалась в Черногории.

Поначалу, основываясь на рассказе короля Богемии, я думал, что Ирен Адлер – авантюристка. Но, узнав ее с течением лет поближе, я понял, что это женщина с высокими моральными устоями, которую король попросту оклеветал. Поскольку данный документ наряду с остальными моими записями еще семьдесят пять лет будет храниться в банке «Кокс и компания», думаю, я могу подробно рассказать о том, что случилось после смерти Ирен, а также пояснить, как эти события относятся к Зайгеру, не запятнав имя этой дамы.

Я никогда не забуду октябрь 1903 года, когда Холмс попросил навестить его на Бейкер-стрит. К тому времени я уже женился снова и жил неподалеку на Куин-Энн-стрит. Там мне удалось снова приступить к частной врачебной практике. Когда я вошел, знаменитый детектив сидел в кресле у огня и курил трубку. На полу гостиной лежали упаковочные коробки.

– Куда-то собираетесь? – спросил я Холмса.

– Решил отойти от дел.

Не успел я обдумать это странное и неожиданное заявление – ведь сыщику тогда было только сорок девять, – как он протянул мне телеграмму, в которой сообщалось о гибели Ирен в железнодорожной катастрофе. Я задумался о последствиях: некоторые были очевидными, о некоторых я не должен был знать, но догадался самостоятельно.

– А как же ее дети? – спросил я.

– С ними все в порядке, – ответил Холмс. – Дочь решила остаться в Черногории. А сын… приедет сюда через пару дней. – Он сделал паузу, а затем произнес: – Уотсон, я должен вам кое-что рассказать об этом мальчике.

Мой друг беспокойно поерзал; казалось, ему неловко. Таким я видел его всего лишь несколько раз: когда он извинялся за то, что заставил меня поверить, будто его отравил Калвертон Смит; когда Холмс вернулся после трехгодичного отсутствия, в то время как я считал его погибшим, и еще в паре случаев. Сейчас я не видел никакой причины заставлять друга страдать.

– Я все знаю, старина, – произнес я. Он даже не посмотрел на меня. – Я знаю, что это ваш сын.

Мы оба замолчали. Знаменитый сыщик не стал спрашивать, откуда мне это известно. Мы больше никогда это не обсуждали, и даже теперь я не знаю всех подробностей. Да, в общем-то, и не хочу их знать.

Спустя мгновение мой друг заговорил. Он рассказал, что в последнее время усиленно работал над делами, которые ему поручил Майкрофт, в особенности над теми, что касались внешнеполитической деятельности Британии, в частности в отношении Германии. Приблизительно в течение года Майкрофт уговаривал брата стать штатным агентом теневого департамента, находившегося под контролем Майкрофта, поскольку все отчетливее вырисовывалась перспектива войны с Германией. Приезд мальчика позволил бы Холмсу принять условия Майкрофта, хоть и с рядом ограничений.

Прославленный детектив собирался немедленно объявить о своем уходе от дел и уехать в Суссекс, в местечко неподалеку от Бичи-Хед. Несколькими годами ранее, в ходе одного из расследований, он приобрел там небольшой коттедж на побережье. Впрочем, в качестве лондонского убежища ему удалось оставить за собой комнаты на Бейкер-стрит. Миссис Хадсон дала согласие переехать вместе с ним в Суссекс, чтобы помочь позаботиться о мальчике. Более того, мой друг собирался разводить пчел.

Чтобы создать полную иллюзию ухода Холмса от дел, я должен был снова приступить к публикации отчетов о его делах в журнале «Стрэнд» (правительство обратилось к изданию за помощью, и там с радостью согласились возобновить выпуск, предвкушая получение невиданной прибыли). Мой старый друг и литературный агент Конан Дойл уже был в курсе дел и тоже был готов помочь. Первым опубликованным рассказом должен был стать «Пустой дом», повествующий о возвращении Холмса в 1894 году. При этом я должен был упомянуть, что великий сыщик отошел от дел и произошло это якобы потому, что я получил разрешение возобновить публикацию.

И вот уже через день Холмс укрылся в Суссексе. Вскоре после этого Скотт Адлер Холмс прибыл в новое жилище отца.

Я присутствовал при встрече моего друга и не по годам развитого одиннадцатилетнего мальчика.

В течение предыдущих лет они встречались несколько раз, но я так и не понял, осознал ли Скотт, что Холмс – его отец, еще до смерти матери и зачитывания завещания. Хлопоты миссис Хадсон позволили мальчику почувствовать себя как дома, да и я постарался поприветствовать его от всей души. Впрочем, вряд ли кто-то подбадривал его лучше, чем кузен Зайгер Холмс.

К тому времени Зайгер уже несколько лет обучался у своего дяди – еще в начале века тот взял себе нескольких учеников. Постепенно из консультирующего детектива Зайгер превратился в агента. Он выполнял поручения как дяди Майкрофта, так и брата Банкрофта, который уже приобрел в британском правительстве определенный авторитет. В ходе переезда Холмса в Суссекс Зайгер постоянно был поблизости.

В ту пору поджарому высокому Зайгеру было уже двадцать три и он выглядел точь-в-точь как дядя Шерлок. Впрочем, ему удалось сохранить юношеский энтузиазм – думаю, именно это и сблизило его со Скоттом Холмсом.

Мальчик прекрасно адаптировался. Через пару дней после приезда он познакомился с Майкрофтом и Банкрофтом. В ноябре я отправился с ними в Йоркшир – там Скотта тепло приняли остальные члены семьи. То, что Роберта отнеслась к мальчику по-матерински, незамедлительно окружив его любовью, которой полнился ее дом и благодаря которой ей удалось воспитать трех прекрасных сыновей, согрело мне душу. Когда мальчик стал постарше, а Холмсу пришлось отлучаться, занимаясь расследованиями, Скотт б́ольшую часть времени проводил в Йоркшире. Роберта стала ему второй матерью, как когда-то – его отцу.

В тот ноябрь мы в последний раз собрались все вместе – семейство Холмсов и я, ставший им почти родственником. Позднее, еще до войны, членов семьи разбросало по миру, и собрать всех снова не было возможности.

Скотт рос, становилась крепче и его дружба с Зайгером. Тот даже прозвал юного кузена Цезарем за его уверенность в себе. К тому моменту и Скотт стал выказывать блестящие дедуктивные способности – это заметили все члены семьи.

Зайгер в 1907 году открыл собственную практику консультирующего детектива, которая снискала необычайный успех. Впрочем, его удручало, что многие, завидев на вывеске имя Холмса, ожидали, что услуги им будет оказывать сам Шерлок. Тогда-то он и понял, почему его брат Банкрофт выбрал себе другую фамилию.

В 1911-м Скотт по неосмотрительности оказался замешан в событиях, которые привели к краху группы, собиравшейся сорвать коронацию короля Георга V. К тому времени девятнадцатилетний юноша уже стал уклоняться от занятий в университете, предпочитая самообразование, – избранный путь позволил ему узнать куда больше. Учитывая заслуги Скотта перед Британией, его официально приняли в департамент Майкрофта Холмса. Там они с Зайгером составили уникальную команду, которую никто не мог превзойти в поиске информации для британского правительства в преддверии военных действий.

Работая в тандеме, двое молодых людей исколесили Европу. Зайгер частенько использовал псевдоним «мистер Бриджес», вымышленную фамилию брата Понс на английский манер. Скотт обычно скрывался под своим прозвищем Цезарь, либо именами других римских предводителей в сочетании с вариациями слова «волк» (Вульф) в качестве фамилии. Их подвиги и выходки в ту пору стали настоящей легендой, и хоть они частенько выводили из себя Майкрофта Холмса и Банкрофта Понса, никто не мог с ними тягаться в мастерстве.

Все это продолжалось до тех пор, пока не началась Первая мировая война. Я оставался в Суссексе вместе с Холмсом до конца августа 1914 года, когда Зайгер как раз приехал навестить дядю. Оба они понимали, что их беседа станет последней мирной встречей на ближайшее время. Холмс только-только вернулся после долгого путешествия по США и Великобритании под личиной Олтемонта, ирландского вольнодумца и немецкого агента. Конец его мастерскому перевоплощению пришел за несколько недель до этого, после ареста злодея фон Борка.

Зайгер заявил, что после войны хотел бы возобновить частную практику, но под псевдонимом, чтобы не зависеть от репутации дяди, как раньше. По всей видимости, он спрашивал у Холмса разрешения отступить от фамилии. Мой друг предложил племяннику воспользоваться вымышленным именем на основе его тяготения к вымышленной фамилии Банкрофта, которой тот пользовался в Министерстве иностранных дел. Они попробовали несколько вариантов, прежде чем Холмс предложил нечто действительно привлекающее внимание, припомнив комментарий, сделанный им в конце йоркширского расследования в июне 1896 года. Зайгер решил, что возьмет имя, предложенное Шерлоком Холмсом: Солар Понс.

Конечно, до этого оставались годы. В ходе той утренней беседы в Йоркшире, когда все остальные спали, вряд ли Холмс и Зайгер подозревали, что ждет их обоих. Нам предстояли и взлеты, и падения. Нам также еще предстояло узнать, что в октябре того же года барон Эннесфред Кролл совершит побег из-под ареста, вернет себе свое имя и позднее станет так же досаждать Зайгеру, как и профессор Мориарти – Холмсу.

В то утро я встал довольно поздно, и был совершенно обескуражен, посмотрев на часы. В спешке одевшись, я сбежал вниз. Роберта никоим образом не выказала своего отношения к тому, что я так долго спал. Они с Шерринфордом и Вильямом поднялись с рассветом, чтобы приступить к повседневным делам, а Холмс и Зайгер уже отправились проверить заключенного.

Чуть позднее утром, когда я как раз заканчивал поздний завтрак, во дворе послышалось какое-то волнение. Роберта наклонилась и сказала:

– Вам лучше выйти, доктор Уотсон.

Выбравшись на солнце, я увидел, как несколько человек выходят из крепкой двуколки Гриффина. Когда мои глаза привыкли к свету, я узнал Холмса и Зайгера. За ними неуклюже шли Майкрофт Холмс и похожий на него молодой человек, который мог быть только Банкрофтом.

Шерринфорд и Роберта поприветствовали своего блудного сына. Вильям и Зайгер расплылись в улыбке, а Майкрофт кивнул мне. Как только Банкрофт освободился, он подошел ко мне и представился:

– Банкрофт Понс, доктор. Приятно познакомиться.

– И мне, – ответил я, пожимая ему руку.

– Банкрофт Холмс, – уточнила мать. – Теперь ты дома, а это глупое имя оставь для Лондона.

– Как пожелаешь, – ответил Банкрофт.

Мы вошли внутрь, и Роберта принялась хлопотать по дому, приготавливая закуски и напитки. Я был не так уж голоден – в конце концов, я только что перекусил, – но все-таки съел кусочек аппетитного бисквитного кекса. За столом обсуждали события прошедших дней. Майкрофт и Банкрофт объяснили, что им удалось покинуть Лондон на поезде специального назначения, как только они получили телеграмму Тенли, в которой были описаны подробности ареста барона Кролла.

– Насколько я понимаю, брат, ты оказался полезен, – сказал Банкрофт Зайгеру.

– Он прямо-таки оказался мостиком к свету, – сказал Холмс, и его младший племянник комично раздулся от гордости.

Банкрофт фыркнул.

– Мостик к свету, да уж! Если бы ты только подходил к учебе с тем же рвением, как к своему будущему призванию детектива!

– Кстати, Уотсон, – сказал Холмс, меняя тему разговора, – барон Кролл пытался прошлым вечером покончить с собой.

Я удивился:

– Да? Но как?

– Охрана думала, что он спит, а он тем временем делал петлю из простыни. Впрочем, эту попытку удалось предотвратить.

– Тем лучше, – сказал Майкрофт. – В конце концов нам придется его отпустить, но сначала мы получим всю необходимую нам информацию.

Барон Кролл пребывал в камере в течение нескольких месяцев. Тенли и сотрудники департамента, которых прислали из Лондона, тщательно его допрашивали. Для надежности его не стали переводить в более крупную тюрьму. Однако еще до того, как барона собрались выслать в Германию, ему удалось бежать.

Крупный Майкрофт, сидевший в маленьком кресле, сменил положение.

– Барон Кролл, по всей видимости, питает отвращение к имени Холмсов.

– И к фамилии Понс, – добавил Банкрофт. – Когда мы представились, он, конечно, запомнил наши имена, но выказал ту же ненависть, что и к дяде.

– Понс, Понс! – воскликнула Роберта. – Лучше бы ты никогда не пользовался этим именем.

– По крайней мере, мальчик ведет себя честно, – сказал Шерринфорд, заговорив впервые за долгое время. С тех пор как мы вошли, он с нежностью оглядывал членов семьи.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Зайгер.

– Не он первый скрывается под этим именем, – ответил Шерринфорд. – Я и сам пользовался им несколько лет назад.

Роберта и Майкрофт, не сговариваясь, бросили на него взгляд, словно о чем-то предупреждая. Но Шерринфорд продолжал, словно ничего не заметив:

– Возможно, Вильям кое-что и помнит. Более того, мне известно, что Банкрофт в курсе подробностей. Но ты, Зайгер, никогда об этом не слышал. В восьмидесятом году, как раз перед твоим рождением, я оказал дяде Майкрофту небольшую услугу.

Зайгер выпрямился, насторожившись. Я взглянул на Холмса – могу утверждать, что и он никогда не слышал этой истории.

– Не буду вдаваться в подробности, – продолжал Шерринфорд, – но меня попросили отправиться в Прагу. Там я выполнял поручение правительства – доставлял послание королевской семье Богемии. И чтобы замаскировать свою деятельность, я путешествовал вместе с семьей. Вильяму было лишь девять, Банкрофту – около семи. Ну а твоя мать была отягощена заботами о тебе, Зайгер, – мы вот-вот ожидали твоего рождения.

– Не самое подходящее время для путешествий, – пробормотала Роберта. – Впрочем, признаю, что Прага – приятный городок…

– В любом случае, – сказал Шерринфорд, – я выполнил свою задачу. Впрочем, должен сказать, что такого рода интриги мне не по душе. Пусть этим занимаются те, кому это нравится. А когда мы были в Праге, как раз родился ты, Зайгер.

– Я этого не знал, – тихо сказал юноша.

– И я, – отозвался Холмс. – Насколько припоминаю, я приезжал в Йоркшир примерно через месяц после рождения Зайгера. Вы все тогда были дома, словно никуда не уезжали, и никто даже словом не обмолвился о поездке в Прагу.

– Уверен, ты понимаешь, Шерлок, к чему такая секретность, – перебил его Майкрофт. – Как и ты, Шерринфорд. Думаю, беседу стоит завершить.

– Странно, – продолжал мой друг, игнорируя просьбу брата, – когда я встретил короля Богемии, он даже не упомянул о том, что знает моего брата.

– Видишь ли, ему не было известно, что я – твой брат, – ответил Шерринфорд. – Я отправился в поездку под видом Асената Понса, консульского чиновника. А уже много лет спустя, когда Банкрофт стал работать на Майкрофта, он, должно быть, ознакомился с отчетом и тоже решил взять себе это имя.

– А я-то полагал, что ты сам его придумал, – обратился Зайгер к брату, но тот ничего не ответил.

– Да и я тоже, – сказал Холмс. – Как образовалась фамилия Понс из имени Шерринфорда, мне понятно. Но вот оценит ли наш старый сумасшедший кузен Асенат тот факт, что ты присвоил его имя для этой цели?

– Он об этом никогда и не узнает, – усмехнулся Шерринфорд. – Безопасность, понимаешь ли.

Майкрофт снова прервал брата, настаивая на том, чтобы беседу прекратили. Зайгер и Банкрофт присоединились к разговору, пытаясь выразить свое мнение, как и Холмс с Шерринфордом. Даже Вильям принял в нем участие. Я же лишь наблюдал за тем, как комната буквально полнится напряжением от столкновения личностей и интеллектуальных способностей двух поколений братьев Холмс. Обратив внимание на Роберту, которая сидела рядом и тоже наблюдала за ними, я увидел, как ее красивое лицо прямо-таки светится от гордости.

– Есть в них что-то изумительное, правда, доктор? – тихо спросила она.

– Действительно, – ответил я. – А вам удалось создать для них изумительный дом.

– Спасибо, – поблагодарила она меня, а затем, чуть повернувшись в мою сторону, добавила: – Считайте, что это и ваш дом, ведь вы почти член нашей семьи.

Серьезным взглядом она удержала меня от вежливого возражения, готового сорваться с моих губ. Я взглянул на остальных – они спорили и добродушно поддразнивали друг друга. И тогда я понял, что буду на самом деле счастлив, если смогу иметь к ним хоть какое-то отношение.

– Благодарю вас, – ответил я Роберте. – Быть членом вашей семьи – действительно приятно.

Она похлопала меня по руке и снова повернулась в сторону мужчин, сидевших за столом. Я вдруг понял, что проголодался куда сильнее, чем думал, и потянулся за еще одним кусочком кекса.

Постскриптум

Два письма

Эти письма лежали в конце тетради, принадлежавшей моей тетушке…

Еще до окончания дела мы обратились за помощью к знакомым из Лондона, в числе которых были племянник Холмса и бывший бельгийский полицейский. Оба они занимаются частной практикой консультирующих детективов в Лондоне. Вместе с племянником Холмса прибыл его друг доктор Паркер. В Нью-Йорке нам оказывал помощь сын Холмса – держу пари, вы и не знали о его существовании! – а также его помощник мистер Гудвин и совершенно невероятная команда, которая состояла из инспектора нью-йоркской полиции и его гениального сына Эллери, способного соперничать с Холмсом в дедукции.

Дэвид Маркум

9 июля 1929 года

Дорогой Вилли!

Надеюсь, Вы и Ваши родные пребываете в добром здравии и дела у вас идут хорошо. Приношу свои извинения за столь долгое молчание. Прошу простить и понять меня. Я мог бы сослаться на свой возраст, но должен признаться, что я работаю над записями, посвященными расследованиям Холмса, так что, в сущности, мне нет оправдания.

Я с сожалением узнал о смерти Вашей матери, а также трагической гибели Вашего младшего сына Говарда от бешенства. Конечно, с момента этих событий прошло уже два года, но я знаю, что Вы вспоминаете их каждый день. Меня печалит тот факт, что заболевание, поддающееся в современном мире лечению, тем не менее унесло жизнь Вашего сына.

Как я уже упомянул, я работаю над записями о делах моего друга Шерлока Холмса. Не так давно я натолкнулся на дневник, который вел в ходе нашей поездки в Вашу страну в 1921 году. Хотя прошло не так уж много времени, мне кажется, что это было очень давно: возраст дает о себе знать. По завершении рукописи я планирую отправить Вам копию. Надеюсь, Вы с родными сможете насладиться описанием тех двух дней.

С тех пор мы с Холмсом были довольно заняты. Впрочем, должен признать, что мой друг более деятелен, чем я. Он все еще занимается расследованиями. Я же просто доволен тем, что нахожусь в Англии. Впрочем осенью 1927 года мы ездили в США – там мы оказались замешаны в одно из самых утомительных дел, которые нам приходилось распутывать.

Хотя все мы, по мере наших возможностей, пользовались своими дедуктивными способностями, вряд ли мы смогли бы распутать это дело, если бы в последний момент из Калифорнии не приехал молодой студент юридического факультета по имени Мэйсон. Он и указал нам на необычайно важные для дела сведения, которые мы упустили из виду.

Завершение расследования мы отметили в отеле «Алгонкин», а затем те, кому предстояло вернуться в Англию, отправились в путь. (Уверен, могу не просить Вас не распространяться об этом, ведь личность и сына Холмса, и его племянника держатся в секрете.)

С тех пор я веду довольно спокойную жизнь. Как я и сказал, я занимаюсь тем, что привожу в порядок свои записи. Однако буквально на днях со мной связался Холмс. Ему требуется моя помощь в новом расследовании! По всей видимости, его сын, который в течение нескольких лет жил в Нью-Йорке и работал частным детективом под неким иностранным именем, отправился в Загреб, чтобы отыскать Анну – девочку, которую в ходе путешествий по Европе после войны он удочерил в 1921 году. Сына моего друга заключили в тюрьму, и теперь мы едем вызволять его! С нами отправятся племянник Холмса и доктор Паркер.

В поездке я продолжу свою работу над рукописью, посвященной визиту в Теннесси, а также другими записями, и отправлю их Вам по возвращении в Англию. А пока я надеюсь, что у Вас и Ваших родных все в порядке. Думаю, в будущем мне удастся снова посетить США и мы сможем возобновить наши дружеские отношения лично.

А до тех пор остаюсь Ваш друг (и дальний родственник!)

Джон Х. Уотсон

8 августа 1929 года

Уважаемый г-н Маркум!

Сожалею, что вынужден сообщить Вам о смерти Уотсона, произошедшей 24 июля вследствие пневмонии, которую он подхватил во время нашего совместного путешествия в Загреб в рамках спасательной операции. Мне было известно, что здоровье Уотсона несколько ухудшилось, но, вопреки здравому смыслу, я позволил ему сопровождать нас. Думаю, просьба принять участие в еще одном расследовании привела его в восторг.

Он заболел еще на обратном пути. Кстати, должен заметить, что мероприятие прошло успешно. Я настоял на том, чтобы доктор отправился вместе со мной в Суссекс, чтобы восстановить силы, но затем его состояние ухудшилось и спустя пару дней он скончался.

Как упоминается в приложенном письме Уотсона, последние несколько лет он работал над монументальной задачей: пытался привести свои многочисленные записи в удобочитаемую форму. Он уже завершил работу над несколькими рукописями. Некоторые из них находятся в надежном месте, а некоторые он раздал лицам, непосредственно принимавшим участие в описанных им событиях.

К моменту кончины он уже завершил рассказ, описывающий поездку в США, а также несколько других повествований, которые содержатся в той же тетради. У меня имеется окончательная редакция, и я подумал: раз уж он собирался отправить Вам копию, наверное, Вам будет приятно получить записи в оригинале.

Возможно, вас заинтересует тот факт, что после того, как мы покинули Вас в Роквуде, мы отправились обратно в Ноксвилл, а затем – в Мэривилл, где нам удалось противостоять довольно жестоким представителям одной общины. Нам также посчастливилось провести несколько дней в Мэривиллском университете. По-моему, Уотсон упоминал, что Вы учились там несколько лет в 1911 или 1912 году. Возможно, что-то в рассказе доктора покажется Вам знакомым.

Встреча с Вами доставила нам с Уотсоном большое удовольствие. Мой друг гордился тем, что у него есть такие прекрасные родственники в Америке. Пожалуйста, обращайтесь ко мне, если я чем-либо могу Вам помочь.

С наилучшими пожеланиями,

Шерлок Холмс

Сноски

1

Более подробную информацию о путешествии Холмса и Уотсона от Джонсон-Сити до Линвилла можно найти в повести «Шерлок Холмс и огни Браун-Маунтин» Джеймса Маккея Мортона. Эта история является дополнительным доказательством того факта, что великий сыщик со своим биографом путешествовали по юго-востоку США во времена моих прародителей. – Примеч. авт.

2

Дословный перевод названия городка No Business – «закрыто», «не работает». – Здесь и далее примеч. пер.

3

Один из самых громких процессов начала века: 25 июня 1906 года Гарри Тоу застрелил Стэнфорда Уайта, бывшего любовника своей жены Эвелин Несбит, в результате чего был признан невменяемым.

4

Джон Дальтон (1766–1844) – английский ученый, первым описавший явление цветовой слепоты, названной впоследствии его именем, а также открывший несколько законов в области поведения газов и атомной теории строения вещества; Луи Фердинанд Альфред Мори (1817–1892) – французский ученый-историк.

5

См. рассказ А. Конан Дойла «Чертежи Брюса – Партингтона».

6

Shearing ford – букв. брод для стрижки (англ.).

7

My croft – мой участок (англ).

8

Bridge – мост (англ.).

9

См. рассказ А. Конан Дойла «Желтое лицо».

10

Расшифровка соответствует английской фразе: «All is well. See you soon. M.».

Content

Дэвид Маркум
Новые записки Шерлока Холмса (сборник)

Предисловие

Как появилась эта книга

Холмс и Уотсон в Теннесси

Дело о просьбе брата

Дело о безумном ритуале

Дело о втором брате

Часть первая Второй брат

Часть вторая Дом

Часть третья Сбор информации

Часть четвертая Заключенный

Часть пятая Лагерь

Часть шестая Ловушка

Часть седьмая У большого валуна

Часть восьмая Воссоединение семьи

Постскриптум Два письма

Сноски