Екатерина Лесина

Волшебный пояс Жанны д’Арк

— Я советую вам хорошо подумать, — сказал поверенный, в очередной раз вытирая лицо платком. Платок был огромным, клетчатым, и сам поверенный тоже был огромным и… клетчатым.

Желтый костюм в зеленую клетку.

Рыжий галстук тоже в клетку.

И рубашка.

— Что? — переспросила Жанна, и поверенный вздохнул:

— Подумать. Хорошо. — Сложив платок, он убрал его в нагрудный карман и уставился на Жанну тусклыми серыми глазами. Впрочем, сам взгляд был цепким, настороженным, и Жанне с каждой секундой становилось все более неудобно. Она ерзала, вздыхала, подыскивая подходящий предлог, чтобы сбежать, но предлог не находился, и Жанна ждала.

От нее требуют ответа прямо сейчас?

А она понятия не имеет, что ответить. Бабушка, которую Жанна знать не знала и вообще, честно говоря, думала, что та давным-давно мертва, вдруг вспомнила о внучке и пожелала увидеть.

Познакомиться.

Наладить, как выразился поверенный, утраченные связи и воссоединить семью.

Семья в лице Жанны грядущему воссоединению радоваться не спешила. У семьи имелось множество собственных проблем, куда более насущных…

— Боюсь… — наконец сумела выдавить Жанна, которая в обществе людей крупных всегда чувствовала себя неуютно, а поверенный был на голову выше ее и шире вдвое. — Боюсь, я вынуждена отказаться… в ближайший месяц… в ближайшие месяцы у меня нет возможности… я должна…

Жанна тихо ненавидела себя за эту вот беспомощность, за растерянность, за то, что мнется, пытаясь что-то объяснить.

— Вы должны зарабатывать деньги. — В глазах поверенного мелькнула… брезгливость?

Или насмешка?

— Да, — сказала Жанна, стиснув бумажную салфетку. — Именно так… а вы…

— Я многое о вас знаю. — Поверенный откинулся в кресле, массивном и весьма удобном для людей крупных. — Жанна Васильевна Уртинская, двадцати пяти лет от роду. Образование высшее, педагогическое. В настоящий момент вы работаете продавцом в супермаркете, а заодно подрабатываете уборкой подъездов… Печально для молодой женщины, но обстоятельства и вправду невеселые.

Он говорил обо всем спокойно, отстраненно, но Жанна стиснула кулаки, пытаясь сдержать вовсе не характерный для нее гнев.

— Вы стали жертвой брачного афериста. Взяли для него в банке кредит и, если не сумеете его выплатить, останетесь без квартиры. Все верно?

— Да.

Это короткое слово стоило Жанне немалых нервов.

— Вы много работаете, но эта работа… — Поверенный — а ведь он представлялся, но имя его выскользнуло у Жанны из памяти — щелкнул пальцами. — Малооплачиваемая. Грязная.

— Какая есть.

Папа говорил, что не стоит стыдиться своей работы. Работа, какая бы ни была, лучше безделья. Впрочем, слабое утешение.

— Какая есть, — задумчиво повторил поверенный. И снова во взгляде его мелькнуло… Что? Сочувствие? Сомнительно, чтобы этот человек способен был кому-то сочувствовать. — Вот.

Он достал из кармана бумажку.

— Что это?

— Чек. — Поверенный подвинул его к Жанне пальцем. — Этого хватит, чтобы закрыть вопрос с кредитом. Ваша бабушка, Жанна, очень и очень состоятельная дама. И она не привыкла отказывать себе в мелочах…

— Это мелочь?!

Чек. На сумму, которая… хватит… и на кредит хватит, и на проценты, которые, казалось, были больше кредита… и еще останется…

— Для нее — да. Для вас — нет. Но если вы поведете себя правильно, то в скором времени и для вас подобные суммы будут мелочью… — Теперь он заговорил иначе: мягкий рокочущий голос, который обволакивал. И сумма на чеке гипнотизировала.

Жанне столько не заработать.

Она ведь не дура, она… она пытается мыслить практично, хотя это-то у нее никогда толком не получалось, но она пытается. И подсчитывает выгоду.

— Что от меня требуется?

Душу продать?

А почему бы и нет? Жанна живо представила, как этот клетчатый господин достает из второго кармана договор купли-продажи, протягивает его Жанне…

Чушь какая.

— Ничего особенного. — Он чек убрал. — Провести выходные в кругу семьи. Познакомиться с вашей бабушкой. Хотя, конечно, сразу предупреждаю, что знакомство это будет не из приятных. Ваша бабушка — дама весьма своеобразная… и характер у нее резкий. Она говорит, что думает, но… вам никто не запрещает отвечать ей тем же. Она ценит прямоту и силу духа.

Жанна вздохнула.

Встречаться вот с такой бабушкой у нее не было ни малейшего желания, поскольку у самой Жанны никогда не выходило ни с прямотой, ни с силой духа. Она уродилась неконфликтной.

Дипломатичной, как утверждал папа. Правда, Жаннины коллеги, у которых с прямотой не было никаких проблем, называли ее бесхребетной.

Жалели даже.

И мысль о том, что придется возвращаться к коллегам, к начальству, которое Жанну не ценило, но взирало свысока, приговаривая, что на Жаннино место всегда желающие найдутся… о пустом холодильнике и старых сапогах, о грядущей осени и непременных тратах, о банке и угрозе квартиру потерять… Все эти мысли разом сделали вдруг перспективу встречи с бабкой не такой уж пугающей.

Жанна съездит.

Познакомится.

А потом вернется к себе и… и другую работу найдет. По профилю.

— Вот и замечательно. — Поверенный взмахом руки подозвал официанта. — Я не сомневался, что вы, Жанночка, проявите благоразумие.

Официант подал счет.

И согнулся в поклоне. И вид у него был такой, что… Жанну официанты игнорировали даже в те счастливые времена, когда у нее имелись деньги для походов в ресторан.

— Если не возражаете, — сказал поверенный тоном, который сам по себе возражений не допускал, — то в банк мы отправимся вместе.

— Зачем?

Рядом с этим человеком Жанна чувствовала себя… неуютно.

— Затем, Жанночка, что отныне я некоторым образом несу за вас ответственность.

Жанна хотела сказать, что она этого не просила и вообще с преогромным удовольствием сама за себя ответственность понесет… но промолчала.

— А банковские кредиты — вещь непростая… вот, скажем, недоплатите вы семь рублей, и банк о них забудет на пару-тройку месяцев… а потом возьмет и выставит вам иск…

— На семь рублей?

— Да, Жанночка, на семь рублей, к ним проценты, штрафы за просроченные платежи, пеню… и в конечном итоге сумма наберется приличная. Так вот, чтобы этого не произошло, я отправлюсь с вами.

— Спасибо.

— Не благодарите, — отмахнулся поверенный. — Алиция Виссарионовна будет недовольна, если у вас вдруг возникнут проблемы…

В банке он и вправду не отступал от Жанны ни на шаг, а после и вовсе ее отодвинул в сторонку. Он говорил что-то и с управляющим, и с начальником кредитного отдела. И говорил свысока, презрительно щурясь. Он заставлял Жанну подписывать одни бумаги, читал другие, собирал, разбирал…

И когда Жанна покинула банк, бросил:

— У вас были крайне невыгодные условия кредитования.

— Знаю…

— Слишком высокий процент, не говоря уже о штрафных санкциях…

— Знаю, — еще тише повторила Жанна. Ей вновь было стыдно, на сей раз за то, что она, Жанна, отняла время у занятого человека, заставив его разбираться с ее проблемами. И ведь проблемы эти возникли исключительно по собственной, Жанны, глупости…

— Извините, — тихо сказала она.

— Это было единственное место, где вам согласились дать кредит?

Она кивнула и уточнила:

— На эту сумму, и быстро.

Он больше ничего не сказал, но вытащил портмоне:

— Вот, купите себе приличную одежду… туфли… и что там еще надо? Боюсь, ваши родственники не поймут вашего нынешнего вида… они, как бы выразиться… привыкли к иному.

— И когда?

— Думаю, четырех дней вам хватит, чтобы уладить ваши дела? Если возникнут затруднения, не стесняйтесь, звоните, — и он протянул визитку.

Звали поверенного Аркадием Петровичем.

Четыре дня.

И один, чтобы написать заявление об уходе, которое начальство приняло неохотно, словно, отпуская Жанну, делало ей немалое одолжение… но ведь отпустило.

Рассчитало даже.

Правда, начислили сущие копейки, но Жанна не расстроилась. Деньги были. В кои-то веки за последний год деньги у нее были!

И вечером она устроила себе праздник с эклерами и кусочком бастурмы, которую очень любила, но позволяла себе нечасто.

Жизнь налаживалась.

Жанна убеждала себя в этом, но получалось не очень хорошо. Грядущая встреча с родственниками страшила. Что этим родственникам от Жанны надо? А ведь надо, иначе почему вспомнили?

Или бабушка умирает?

Ищет, кому передать наследство? Быть может, они с мамой поссорились, а теперь бабушка жалеет о ссоре… или о том, что не знала Жанну прежде… Как бы там ни было, Жанна дала слово. Если ей не понравится, а она была уверена, что не понравится, то… то она отнесется к этому визиту как к работе, за которую Жанне хорошо заплатили.

Работа не обязана доставлять удовольствие.

Именно так…

Оставшееся время Жанна посвятила уборке, что всегда ее успокаивало, и сборам. Утром четвертого дня ее разбудил звонок. Она даже удивилась, поскольку звонили ей редко… Номер не определился.

— Да, — сказала Жанна, пытаясь унять колотящееся сердце.

— Жанна? Никуда не надо ехать…

— Кто это?

Жанна села в кровати. Голос был скрипучим, механическим.

— Никуда не надо ехать, Жанна, — повторил он.

— Почему?

— Никуда не надо ехать… если хочешь жить…

И неизвестный отключился.

Жанна стиснула трубку.

Не ехать? Если хочет жить? Жить она хочет, но… наверное, стоило позвонить Аркадию Петровичу, рассказать о происшествии, и Жанна почти решилась, когда поняла, насколько глупой прозвучит эта ее жалоба… неизвестный звонил.

Пугал.

А она, Жанна, испугалась. Вечно она всего пугается. Илья и тот дразнил ее трусишкой…

— Ерунда какая, — сказала сама себе Жанна, отложив телефон. — Полная ерунда и… и вообще, я слово дала… а слово нельзя нарушать.

Аркадий Петрович явился в обозначенный им самим час. Он поднялся в квартирку Жанны и огляделся. И Жанна огляделась.

Уезжать не хотелось.

Не хотелось до того, что хоть садись в этом коридорчике и волком вой… Жанна в принципе была домоседкой, но чтобы настолько…

— Готовы? — спросил Аркадий Петрович и, не дожидаясь ответа Жанны, подхватил чемодан.

— Нет, — честно ответила Жанна.

— Ничего, по дороге подготовитесь…

— А… нам далеко ехать?

— Не очень. — Чемодан Аркадий Петрович отправил в багажник черного джипа. — Километров тридцать. Ваша бабушка предпочитает жить за городом.

В джипе было прохладно. Пахло ванилью и еще, кажется, шоколадом. Жанна почти потерялась в этой машине, которая была огромной, едва ли не больше всей Жанниной квартиры.

Некоторое время ехали молча. Жанна честно пыталась настроиться на грядущую встречу, убеждая, что встреча эта пройдет если не радостно, то уж, во всяком случае, спокойно… ну в самом деле, что ей сделает милая старушка? Или не милая, но все равно старушка?

Пара дней, и домой…

— Расскажите мне о ней… о них… там ведь не только бабушка будет, верно?

…Но и человек, которому очень не хотелось, чтобы Жанна приезжала.

— А ваша мать…

Жанна покачала головой. Кажется, она когда-то, будучи еще ребенком, спрашивала маму про бабушку и дедушку, ведь папины же были, но мама что-то такое ответила. Жанна не помнит уже, что именно, главное, больше эту тему она не затрагивала.

— Что ж, в таком случае… — Аркадий Петрович покосился на Жанну, явно прицениваясь. — Полагаю, вы уже сообразили, что между вашей матушкой и Алицией Виссарионовной случился некий конфликт…

Жанна кивнула.

— Причина была в вашем отце. Алиция Виссарионовна крайне неодобрительно отнеслась к выбору дочери и поставила дочери ультиматум, однако не учла, что у нее тоже характер имелся.

Это да… Про мамин характер говорили все и радовались, что Жанночка в отца пошла. Вот он был человеком мягким, уступчивым…

— Ваша матушка покинула родительский дом. Попыток возобновить отношения ни она, ни Алиция Виссарионовна не делали. Но не так давно моя клиентка попросила меня отыскать ее дочь, то есть вашу матушку… К сожалению, выяснилось, что та умерла. Однако есть вы. И Алиции Виссарионовне захотелось встретиться с вами. Пожалуй, все.

Он все замечал, пусть и притворялся немного нелепым, рассеянным человеком.

Не старый еще.

Не молодой, конечно, но и не старый… слегка за тридцать. И лицо, если избавить его от нелепых этих очков, будет открытым, хорошим.

Простоватым.

Правда, простота эта обманчива, на самом деле Аркадий Петрович умен, ловок и хитер. И точно знает, как найти подход к человеку. Наверное, это тоже талант.

— Помимо вашей матери, у Алиции Виссарионовны имелось две дочери, Галина и Ольга, которые проявили большее благоразумие… К сожалению, старшая скоропостижно скончалась, а вот младшая, Ольга, жива…

…Значит, помимо бабушки, у Жанны есть тетка, Ольга Николаевна.

— У Галины остался сын, Игорь. У Ольги — дочь Алла и сын Николай.

— У меня, оказывается, много родственников… Думаете, они мне будут рады?

— Сомневаюсь, — спокойно ответил Аркадий Петрович. — Ваша бабушка — женщина в возрасте. Состоянием она обладает немалым…

— Наследство?

— Наследство. — Аркадий Петрович усмехнулся: — Денежные вопросы часто меняют людей не в лучшую сторону…

Жанна вздохнула. Два двоюродных брата, сестра и тетка. И все рассчитывают на кусок состояния… а тут еще один кандидат… кандидатка.

— Мне ее деньги не нужны.

— Пока не нужны.

— Вообще не нужны. Никак не нужны!

— Не кричите.

— Извините, — Жанна вздохнула. Что это с ней творится? Она никогда прежде не повышала голос, тем более на человека непричастного, который только свою работу выполнял.

И еще Жанне помог.

— Вы нервничаете.

— Да… но это… все равно извините. Понимаете, я ведь всегда думала, что с маминой стороны у меня никого нет… вообще никого… Она не любила про детство рассказывать, и… и я как-то не заговаривала даже. А потом мама умерла… и папа… у него тоже родственников нет. — Жанна сунула руки под мышки, обняв себя, как делала всегда, когда нуждалась в успокоении. — И я осталась одна… а теперь выясняется, что не одна…

Аркадий Петрович ничего не ответил.

— У Алиции Виссарионовны имеется и воспитанник. Она разочаровалась в дочерях и решила, что дело должна передать мужчине. Кирилла она нашла в детском доме. Оформила опеку…

— Только опеку?

— Ваша бабушка всегда оставляет себе пути отступления.

— Как-то это…

— Некрасиво?

— Да.

— Кирилл не в обиде. Они неплохо ладят, если с вашей бабушкой в принципе подобное возможно. И скажем, у меня лично нет сомнений, что Алиция Виссарионовна сдержит слово. Нет, она, естественно, не забудет и внуков, но дело отойдет Кириллу…

— Тогда зачем ей я?

— Порядка ради, полагаю. Но не переживайте. Силой вас никто удерживать не станет. В понедельник вы уедете. Если захотите…

— А если нет?

Аркадий Петрович пожал плечами. Похоже, он совершенно не сомневался, что оставаться Жанна не захочет.

Жила Алиция Виссарионовна в доме, который Жанне показался неоправданно огромным. Он стоял на вершине холма белым сказочным замком.

— Это все…

— Когда-то вашей бабушке захотелось построить особняк.

Аллея.

И молодые вязы, вытянувшиеся вдоль нее.

Аккуратная лужайка перед главным входом. Фонтан.

— Теперь вы понимаете, насколько ваша бабушка состоятельна?

Жанна не нашлась с ответом. Все это место, начиная от кружевных флюгеров и до каменных стен, казалось ненастоящим.

— С другой стороны — парк. — Аркадий Петрович выбрался первым и руку подал: — Ну же, Жанна, смелее… здесь только смелые и выживут.

Смелее?

Но как, если колени дрожат… и тот давешний звонок больше не представляется шуткой. Напротив, Жанна вдруг четко осознала, что она в этом месте — чужая.

Родственница? Конкурентка. И ради этого дома, ради денег, которые прячутся за белым камнем стен, люди пойдут на многое.

— Аркаша, ты ли это? Конечно… ты… ты же сказал, что будешь к полудню, и вот… — Из дому вышла женщина в летящем легком платье. — А это кто?

— Знакомьтесь, Ольга Николаевна, — Аркадий Петрович поприветствовал даму легким поклоном, в котором Жанне почудилась насмешка. — Это ваша племянница, Жанна.

— Племянница?

— Племянница. Дочь Евгении…

Он потянул Жанну за собой. И ей ничего не осталось, кроме как идти к дому. Она шла, а тетка смотрела. Пристально. Недружелюбно.

— Ты уверен, Аркаша? — Она оказалась немолодой, полной дамой, которая пыталась скрыть свою полноту за легкими нарядами. — Дочь Евгении? Женечка еще когда… сбежала… а эта девица… наверняка пытается воспользоваться нашим горем…

— Каким горем, Ольга Николаевна? — вкрадчиво поинтересовался Аркадий.

— Мы тоскуем по Женечке, — неискренне сказала Ольга. — Мама вся испереживалась… Ты же знаешь, насколько у нее слабое здоровье… знаешь и собираешься подсунуть ей эту… эту мерзавку!

— Ваша матушка сама поручила мне отыскать Евгению. Или ее детей.

— А ты и рад стараться.

— Конечно, Ольга Николаевна. Я рад стараться. И выполнить свою работу…

— Не перестарайся, Аркаша…

Два подбородка, пухлые щеки. Ей должна идти улыбка, но получается она какой-то нервной, змеиной слегка. И на щеках вспыхивает болезненный румянец.

— А вам, милочка, я бы советовала не задерживаться…

— Идем, — Аркадий Петрович потащил Жанну за собой. — Чем раньше ты встретишься с бабкой, тем лучше. На Ольгу не обращай внимания. Она много говорит, но сделать что-либо не способна…

Жанна кивала.

Пыталась оглядеться.

Огромный холл, который смутно напоминает пещеру. Мозаичный пол. Потолок расписной. Наскальная живопись и хрустальная люстра-сталактит. Лестница с крутыми ступеньками.

Аркадий спешит. И эта спешка передается самой Жанне. Она почти задыхалась, перепрыгивая через ступеньку.

Куда?

Зачем?

Мысли исчезли, осталось одно желание — не отставать, потому что если Жанна отстанет, то окажется одна в этом огромном доме, где она — лишняя. И тогда случится страшное.

Аркадий Петрович остановился и перевел дух.

— Напугал? — произнес он с насмешкой, а потом иным, серьезным, голосом продолжил: — Привыкай. Здесь нельзя расслабляться. Сожрут.

И ведь не шутил. Он отвернулся, казалось, разом потеряв интерес к Жанне.

— Жди здесь. Позову.

Дверь, солидного вида, темную, он открыл, не удосужившись постучать. Вошел. И закрыл за собой. Жанна все-таки осталась одна в пустом коридоре-тоннеле. Появилась трусливая мысль, что сейчас самое время сбежать, но Жанна себя одернула. В конце концов, она не маленькая девочка, чтобы бегать от грядущих неприятностей.

Она огляделась.

И стену потрогала… обыкновенная стена, шершавая на ощупь… и сизая какая-то, впрочем, наверное, так и задумано. Портретами вот украшена… Впрочем, как украшена? Портреты мрачные, и люди, на них изображенные, тоже мрачные. Смотрят на Жанну с неодобрением, с брезгливостью какой-то…

— Любуетесь? — раздался вдруг голос за спиной, и Жанна от неожиданности присела.

— С-смотрю. — Она быстро справилась со страхом, но не со смущением, все-таки Жанна чувствовала себя чужой в этом месте.

— И как?

— Очень интересно.

Что еще ей было ответить?

Жанна обернулась и уставилась на мужчину в светлом костюме, который, надо сказать, сидел идеально. Да и сам мужчина…

Красив.

Лицо правильное, пожалуй, слишком уж правильное. Загар умеренный. Глаза синие. Волосы темные, уложены идеально. Именно эта идеальность укладки и вывела Жанну из задумчивости, напомнив, что неприлично вот так разглядывать людей. Впрочем, этот конкретный человек ничего против разглядывания не имел. Он сам в свою очередь рассматривал Жанну.

— Очередная бедная родственница? — поинтересовался он.

— Похоже на то. — Жанна вздохнула, уже не удивляясь той снисходительности, которая промелькнула в голосе незнакомца.

Очередная. Бедная. И уже только потом — родственница.

— Жанна, — представилась она.

— Кирилл.

Кирилл — это тот самый воспитанник, который в теории станет наследником?

— Рада познакомиться. — Жанна решила быть вежливой. В конце концов, что еще ей остается?

— Не могу сказать того же о себе, но… добро пожаловать.

Он оскалился.

— Жанна, вы уже познакомились? — раздался голос Аркадия Петровича. — Но вынужден прервать вашу беседу. Жанна, Алиция Виссарионовна готова вас принять.

Вот так.

Принять. Готова.

Аудиенция.

Жанна представляла себе Алицию Виссарионовну… да по-разному представляла. Она отдавала себе отчет, что ее бабушка никоим образом не похожа на сухоньких старушек, которые рядятся в ситцевые платья, и на старух иных, располневших, проникшихся любовью к байковым халатам и растоптанным тапочкам. Нет, Алиция Виссарионовна просто-таки обязана была быть совершенно исключительной старухой. И Жанна не обманулась.

Старуха?

Женщина элегантного возраста.

Узкое сухое лицо, на котором морщины смотрятся столь естественно, что Алицию Виссарионовну попросту невозможно представить себе без них. Острые скулы. Жесткие губы. И тяжеловатый упрямый подбородок. Ей идет костюм фисташкового цвета, простой, но вместе с тем ясно, что эта простота стоила немалых денег.

— Присаживайся, — велела она Жанне, указав на кресло.

Низкое и мягкое. Жанна такие ненавидела, поскольку тонула в них, и изо всех сил старалась не утонуть, ерзала… сутулилась…

Под острым взглядом Алиции Виссарионовны, которая разглядывала внучку пристально, видимо пытаясь понять, стоит ли оная внучка потраченного времени, Жанна чувствовала собственные недостатки, которых было множество.

— Здравствуйте, — запоздало поздоровалась она.

— Называй меня по имени-отчеству. Никаких бабушек, бабуль и прочих глупостей, — Алиция Виссарионовна взмахнула рукой.

И Жанна кивнула: ей бы такие глупости и в голову не пришли.

— Ты не похожа на свою мать, — сказала Алиция Виссарионовна, склонив голову. Она сделалась вдруг неуловимо похожа на огромную птицу, хищную, естественно, и уродливую. — Жаль. Я надеялась, в тебе будет больше нашей… породы.

Она перебирала пальцами, и аккуратно подпиленные ноготки цокали по столешнице.

— Но ты, похоже, всецело пошла в отца… полное ничтожество. Я предупреждала Женечку, что с ним не следует связываться, но она была слишком упряма. — Алиция Виссарионовна поднялась.

Она оказалась невысокой, но при всем этом умудрялась смотреть на Жанну сверху вниз, и дело было отнюдь не в том, что Жанна сидела.

— Единственная из моих дочерей, у кого в голове было хоть что-то помимо ветра, угробила себя, доказывая мне, что я не права.

Жанна не знала, что ответить, но, кажется, ответа от нее и не ждали. Алиция Виссарионовна обошла кресло и остановилась сзади. Жанна замерла. Она чувствовала себя… беспомощной?

— И что в итоге? Никчемная жизнь и глупая смерть.

— У мамы был рак… Вы полагаете его глупостью?

— Я полагаю, что в наше время рак вполне поддается лечению, если его диагностировать вовремя. Но твоя мама, кажется, была слишком занята, чтобы тратить время на такую, как ей казалось, ерунду, как регулярное посещение врача… притом, дорогая моя, правильного врача.

В голосе Алиции Виссарионовны сквозило раздражение.

— Я полагаю, что она работала с утра до ночи, поскольку твой отец не был способен позаботиться ни о тебе, ни о ней… и я полагаю, что именно он виноват.

— В том, что у мамы рак?!

— В том, что она запустила этот рак до такой степени, что само лечение потеряло смысл. И в том, что даже тогда не позволил ей связаться с семьей. Она хотя бы умерла в приличных условиях.

— Отец никогда ничего ей не запрещал!

За отца было обидно.

Он ведь… он был хорошим человеком… очень спокойным… мирным даже…

— Он любил маму.

— Любил? — фыркнула Алиция Виссарионовна. — Милочка, любить, ничего не делая, легко, но, кажется, его любви было недостаточно, чтобы встать с дивана и устроиться на нормальную работу. Нет, он предпочитал, чтобы работала жена…

— Но…

— Твоя мама не была против? Конечно. Она ведь сама его выбрала, Женечка отличалась поразительным упрямством. И я не берусь сказать, что ее любовь исчезла, но будем объективны. Она гробила себя день за днем во имя какого-то эфемерного чувства… и угробила.

— Папа тоже умер.

— Я и говорю, совершенно безвольная личность. Оставить ребенка лишь потому, что ему, видите ли, сложно стало жить… а кому просто?

Алиция Виссарионовна вернулась на свое место. Она села, сложила руки на столешнице и мило улыбнулась:

— Но мы не будем касаться дел минувших, верно?

Жанна кивнула. Не будет. Она — точно не будет.

— Мы поговорим о тебе, Жанночка… Итак, ты у нас девочка взрослая, самостоятельная. Школа с золотой медалью… — Алиция Виссарионовна мизинцем открыла простую пластиковую папку. — Умница… знания никогда не будут лишними, к сожалению, редко кто это понимает… университет… средней руки, но не самый заштатный… твои родители большего позволить себе не могли, а Женечка не захотела ко мне обращаться… вот уж глупость, для внучки я бы денег дала.

Жанна вновь кивнула, понимая, что, вздумай мама обратиться к Алиции Виссарионовне, та и вправду нашла бы денег. И не только их, у нее наверняка связи имеются, и поступила бы Жанна не в местный университет, а в МГУ… или в МГИМО… или еще куда-нибудь, куда принято поступать детям из обеспеченных семей.

Но разве, проявив однажды участие в семейных делах, Алиция Виссарионовна оставила бы маму? Она не из тех, кто оказывает помощь, ничего не требуя взамен.

— Училась прилежно… — Алиция Виссарионовна перебирала бумажки, надо полагать, в которых четко и ясно рассказывалась история нехитрой Жанниной жизни.

— Это хорошо… диплом… и работа в школе… никогда не понимала самоотверженности учителей… добре бы тех, которым платят, но нет же… Тебе нравилось там работать?

— Да.

Алиция Виссарионовна приподняла бровь, вероятно, этаким образом выказывая удивление.

— Допустим… — Жанне она не поверила. И зря. В школе вовсе не плохо, главное, чтобы коллектив подобрался достойный. Жанна младшие классы вела и скучала по детям, она детей всегда любила… Ничего, вернется. Ведь и ушла исключительно потому, что деньги нужны стали. — Женечка умерла… это ничтожество тоже… ты осталась одна… и сразу влипла в нехорошую историю.

Она укоризненно покачала головой, и Жанна тотчас ощутила острый укол совести.

Она не виновата! Сколько раз она наново переживала события тех трех месяцев, когда, казалось, весь мир был у ее ног… Ладно, не мир, но Илья.

Любовь, которая единственная и до гроба.

А потом вдруг…

— Я понимаю, тебе было одиноко. Но одиночество — еще не повод бросаться на шею первому встречному проходимцу. И ладно бы ты только роман закрутила. Но зачем вешать на себя ярмо кредита?

— Ему нужны были деньги…

— Ему? Милая, вот он бы их и искал… — Алиция Виссарионовна недовольно поджала губы. — Подумать только, моя внучка оказалась… курицей.

Жанна вздохнула. Именно курицей она себя и ощущала, такой вот обыкновенной деревенской несушкой, которую по недомыслию занесло в голубятню да к породистым голубям.

— Ладно, я понимаю, что у тебя не было жизненного опыта… и пример было брать не с кого, но, Жанночка, где были твои мозги?

Жанна молча склонила голову. Наверное, Алиция Виссарионовна права, и Жанна должна была заподозрить неладное, но Илья казался таким искренним.

А ей хотелось любви.

Чтобы как у родителей… чтобы квартира перестала пугать своей пустотой…

— Ты ничего мне не скажешь?

— Нет.

— Жаль. — Алиция Виссарионовна закрыла папку. — Я надеялась, что в Женечку ты пошла хотя бы характером. Ладно, можешь быть свободна. Обед в два. Опозданий я не одобряю. И будь любезна, переоденься… Леночка покажет тебе комнату… с остальными познакомишься вечером. Боже мой…

Она откинулась в кресле и стиснула голову ладонями.

— Вам плохо? — спросила Жанна.

— Плохо… Не семья, а сборище идиотов… и одним стало больше.

Жанна сочла за лучшее выйти.

В комнате спрятаться не получилось.

Надо сказать, что комната эта была огромной, обставленной с немалым вкусом, но в то же время на удивление неуютной. Светлые стены. Белый и совершенно непрактичный ковер. Мебель какая-то сюрреалистическая, хромированная, ломких очертаний.

Жанна вздохнула и велела себе успокоиться. В конце концов, она в этом доме лишь гостья. Погостит и уедет в свою квартирку с крохотным коридорчиком и кухней, оклеенной обоями в виде кленовых листьев…

— Не помешал? — Кирилл вошел без стука, явно показывая, кто в этом доме хозяин.

— Помешали, — огрызнулась Жанна, понимая, что беседы не избежать, а она еще от предыдущей не отошла.

— Очень сожалею, — без капли сожаления в голосе ответил он. — Но я решил, что нам стоит побеседовать, пока еще не все обитатели этого гадюшника узнали о вашем появлении. Как вам комната? Нравится?

— Да, очень.

— Лжете, — Кирилл констатировал факт. — Вы забавная.

— Чем же?

— Всем. — Он прошелся по комнате, провел пальцами по стеклянной поверхности стола, идеально гладкой, чистой… — Вы похожи на…

— Бедную родственницу.

— Именно.

— Я и есть бедная родственница.

— И прекрасно, что вы это осознаете.

Невыносимый тип обошел Жанну по кругу, разглядывая откровенно, и в этом откровении было что-то от издевки.

— Так что вам от меня надо? — Она старалась говорить спокойно, но голос дрожал.

— Присядем. — Кирилл оседлал сооружение из черной кожи и хромированных трубок, которое весьма условно можно было назвать стулом. Жанне достался диван. К счастью, тот оказался жестким. — Я хочу предложить вам союз.

— Какой?

— Деловой. И брачный.

Жанна нахмурилась. Брачный?

— Предложение руки, сердца и контракт заодно, — спокойно повторил тип, покачивая ногой. Нога была обута в глянцевый ботинок с длинным носом. — Позволите пояснить?

— Буду рада.

Жанна сделала еще один глубокий вдох. Было время, когда она посещала занятия по йоге в тайной надежде немного сбросить вес — с детства Жанна отличалась склонностью к полноте. Энтузиазма ее хватило месяца на два, за которые она лишь осознала, что не создана для йоги или же йога не создана для нее. Единственное, что удалось вынести, — кое-какие приемы дыхательной гимнастики.

— Полагаю, Аркадий вам обрисовал ситуацию… в общем, — Кирилл описал полукруг в воздухе. — Алиция Виссарионовна больна. Она проживет еще месяц-другой… полгода, а то и год… Врачи, конечно, столько не дают, но не в ее характере сдаться быстро…

— Что с ней?

Кирилл приподнял бровь, но ответил:

— Рак.

Рак? Как у мамы… И если дают полгода, то, получается, не помогла регулярная диспансеризация… или, напротив, помогла, но рак был давно, и Алиция Виссарионовна боролась с ним.

— К сожалению, прогнозы печальны, но… — Кирилл широко улыбнулся. — Не для всех. Не буду скрывать, что меня здесь не любят. Мягко говоря. Алиция Виссарионовна намерена оставить дело мне. Ни дочь, ни внуков… всех внуков, — счел нужным уточнить он, — она не обидит. Но одно дело получить некую сумму отступных, и совсем другое — ее фирму…

— А чем…

— Всем, — перебил Кирилл. — Строительство. Сеть супермаркетов. Легкая промышленность… доля в алмазном холдинге… Интересы Алиции Виссарионовны разнообразны. Ее последний супруг оставил ей небольшую газету, тираж которой Алиция Виссарионовна сумела поднять в десятки раз. Теперь под ее управлением выпускают с полсотни наименований… газеты, календари, специализированные еженедельники… но не это важно.

Жанна молчала.

В голове крутилась известная фраза про владельца заводов, газет, пароходов… и если спросить, то наверняка выяснится, что и заводы есть, и пароходик имеется… или яхта… Действительно, почему нет?

— Важно другое. За что бы она ни бралась, у нее все получается. Алиции Виссарионовне сопутствует удача. И когда ее не станет… — Кирилл поднялся.

А ведь он нервничает. Скрывает волнение, вот только Жанна чувствует его.

— Я бы не хотел лишиться удачи. А для этого мне нужна вы.

— Талисманом?

— Почти. — Он не улыбался. — Я могу наследовать и заводы, и акции, и даже место в совете директоров, но не пояс Жанны…

— Мой пояс?

— Не ваш, — Кирилл улыбнулся уголками губ. — Жанны… Орлеанской девы, если слышали о такой. Ваша бабушка… да и вы сама — не простого рода…

— Еще скажите, что потомки…

— Нет, — отмахнулся Кирилл. Вот что у него за гадкая манера перебивать? — Та Жанна умерла невинной… согласно общепринятому мнению. И следовательно, не могла иметь прямых потомков. Но у той Жанны имелись соратники, а уже у этих соратников — потомки, которым и перепала реликвия…

Он уставился на Жанну, явно ожидая реакции.

Какой?

— Ваш род ведет свое начало от весьма одиозной личности. Жиль де Лаваль барон де Ре, маршал Франции… герой войны… был сожжен шестого октября тысяча четыреста сорокового года в Нанте на городской площади по обвинению в колдовстве и чернокнижии. Как по мне, сожгли его за дело. Он пытался найти источник не то вечной жизни, не то вечной молодости, а для того пускал кровь людям менее знатным… правда, находятся и те, кто утверждает, что это обвинение было пустым, никого Жиль де Ре не умерщвлял, а сам процесс был сфабрикован, что тоже вполне возможно.

Кирилл сложил руки за спиной. Он говорил спокойно, отстраненно даже, словно события тех давних дней никоим образом его не касались.

— Обвиненная в ереси, Жанна была сожжена, но не перестала быть Орлеанской девой. У народа были собственные взгляды на происходящее. В какой-то момент короне стало проще согласиться с народом, чем переубедить его. Да и само положение нового короля, Карла VII, было шатким… Ему нужен был кто-то, кто поддержит его притязания, придаст им оттенок законности… пусть даже этот «кто-то» и будет призраком. С призраками, если разобраться, дело иметь выгодно… молчаливы, неприхотливы… и за услуги ничего не попросят. Как бы там ни было, но почти все имущество Жанны, которое хранил де Ре, отошло короне и церкви… барон ведь чернокнижник и еретик, посему земли его и прочее, и прочее, подлежали конфискации… но у него имелась дочь. Незаконнорожденная, она не могла наследовать по закону, но незадолго до ареста Жиль де Ре передал ей деньги, кое-какие драгоценности, среди которых была главная — пояс Орлеанской девы.

— Похоже на сказку.

Кирилл кивнул:

— Я и сам сперва думал так же, но я его видел, этот пояс. Он переходил из рук в руки, оберегая вашу семью. И владеть им по-настоящему, использовать могли лишь женщины. Мужчинам он приносит несчастье… вспомнить хотя бы барона. Мне нужен этот пояс.

— Погодите, — Жанна запуталась окончательно. — То есть вы полагаете, что Алиция Виссарионовна…

— В семье, помимо нее, три женщины. Ольга, Алла и вы. Алиция Виссарионовна не передаст семейную реликвию чужаку. Должна быть кровная связь. Ольга капризна, своевольна и пустоголова. Алла — стерва. Она пытается играть в деловую женщину, но мозгов не хватает. Теперь вот появились вы.

— Не понимаю.

— Вы просто не хотите понять, — произнес Кирилл раздраженно. — Думаете, она не знала о вашем существовании? Знала. Алиция Виссарионовна не из тех людей, которые упускают из виду действительно важные вещи. Она предпочитала наблюдать за вами издали, но теперь вдруг пригласила… познакомиться с семьей.

Это он сказал престранным тоном, который насторожил Жанну.

— Она пригласила вас, чтобы присмотреться поближе. И сделать выбор.

— Между мной и Аллой?

— Других вариантов я не вижу. Нет, есть, конечно, какие-то троюродные или четвероюродные племянницы, но та родня слишком уж далекая… Алиция Виссарионовна такие связи за родственные уже не считает.

— С чего вы решили, что выбор будет сделан в мою пользу?

Кирилл вновь сел. Он наклонился, упершись локтем в колено, а кулаком в подбородок.

— Согласно преданию, пояс обретает свою силу в руках невинной девы…

— Что?

— Алиция Виссарионовна полагает, что у реликвий такого рода есть своя душа. Они способны сделать выбор сами. И если ошибиться, то в лучшем случае пояс будет просто вещью. В худшем… судьба барона де Ре — сама по себе хороший урок.

— Но… — Жанна поняла, что краснеет. — Я не… я…

— Не невинны, — Кирилл усмехнулся. — Физически. Но видите ли, дорогая Жанна, невинность физическая с невинностью духовной имеет мало общего.

Он, как и Алиция Виссарионовна, имел нелепую привычку тарабанить пальцами по столешнице.

— Алла носится со своей девственностью, как с полковым знаменем… Достала, честное слово. Но в душе она стерва, каких свет не видывал. И полагаете, ее можно назвать невинной девой? Нет, Жанна, вы — другое… я читал ваше дело…

Дело? Жанна и не знала, что на нее дело завели, и вспыхнула одновременно и от гнева, и от обиды. По какому праву вот он, наглый, сунул нос в ее жизнь?

— О таких, как вы, говорят, мол, святая простота… или же святая наивность? Главное, что святая…

Смеяться.

Плакать?

Он ведь взрослый человек, разумный, а говорит… чушь какую-то говорит.

— Вы светлая душа, этого нельзя не заметить…

— Почему-то мне не кажется, что вы сделали мне комплимент.

— Не сделал, — согласился Кирилл. — Я отметил это ваше качество, которое в данном случае может быть полезно.

Качество, значит.

— Настолько полезно, что вы готовы предложить мне руку и сердце?

— И брачный контракт.

— Ну куда без него…

Прежде ехидство не было свойственно Жанне.

— Вы же понимаете, — Кирилл ослепительно улыбнулся, — что в случаях, подобных нашему, лучше подстраховаться. К слову, я постараюсь защитить и ваши интересы…

— Как мило…

— Жанна, подумайте, на что вы вообще можете рассчитывать в этой жизни? На карьеру учительницы? Максимум, кем вы станете с вашим характером, — завуч. Директорское кресло займет кто-нибудь более стервозный. Вы же и дальше будете жить по инерции, пока не состаритесь. А состарившись, этого не заметите. Впрочем, может, и заметите. И пытаясь отодвинуть неизбежное, заведете роман с физруком… или с физиком… или кто там еще водится в школе. Роман будет скучный, вялый. Ребенка вы не родите, побоитесь вне брака, а предложение вам не сделают. Все закончится разрывом, истрепанными нервами и успокоительным на ночь. Возможно, вы заведете кота или двух… а может, начнете втихую попивать…

Кирилл замолчал, верно, предоставляя Жанне возможность хорошо подумать и оценить перспективы ее дальнейшего бытия.

— А рядом с вами все будет иначе.

— Конечно. — Он смотрел свысока, нисколько не сомневаясь, что прав. — Во-первых, вы избавитесь от проблем материального плана. Во-вторых, обретете статус и возможность вести такую жизнь, какую и вправду хотите. В-третьих… мне действительно пора обзавестись семьей, как, впрочем, и вам. Вы родите детей…

— Мальчика и девочку…

— Хотелось бы, — без тени улыбки заявил Кирилл. — Но здесь я не настаиваю.

— Замечательный план. А вы не думали, что будет, если этот ваш… пояс достанется не мне.

— Все рискуют, — Кирилл небрежно пожал плечами. — И не всегда риски оправданны. Хотя… в роли супруги вы меня вполне устроите и без приданого.

— Неужели?

— Симпатичны. Воспитаны. Милы. Вы если и будете изменять, то исключительно по большой любви…

— Погодите! — Жанна сдавила голову руками, пытаясь привести мысли в порядок. Они не приводились, но напротив, путались, и она сама путалась. — Вы… вы предполагаете, что я буду вам изменять, но все равно готовы…

— Жанна, я взрослый и разумный человек. И принимаю действительность такой, какова она есть. Я осознаю, что верность — это миф… иллюзия… этакая сказка для…

— Вы циничны.

— Каков уж есть. — Он поднялся. — И мне жаль, если я вас смутил. Полагаю, вы были воспитаны в других идеалах… Поэтому, Жанна, просто дайте себе труд подумать над моим предложением.

Жанна кивнула.

Подумает.

Всенепременно.

— Еще кое-что, — Кирилл остановился у двери. — Полагаю, Николаша с Игорьком постараются уделить вам внимание, но… не принимайте их всерьез.

Что ж, кажется, эти выходные пройдут веселей, чем Жанне представлялось.

— До вечера, Жанна…

— До вечера, — машинально ответила она и спохватилась: — Погодите! Это не вы мне звонили?

— Когда?

— Позавчера… говорили, чтобы я не приезжала…

— Не я. — Кирилл потер переносицу. — Напротив, мне хотелось, чтобы вы приехали… Я все-таки рассчитываю на ваше благоразумие. И не только я.

— В каком смысле?

— В прямом. Алиция Виссарионовна ясно дала понять, что мне следует сделать вам предложение…

…Очень мило.

Жанна пока не готова к столь радикальным переменам в собственной жизни. Нет, она не против замужества в целом, но выйти за Кирилла…

И что их ждет?

Жизнь под присмотром Алиции Виссарионовны, с которой станется одолеть болезнь исключительно в силу характера. А если и нет, то… останутся другие родственники… и сам Кирилл.

Он не верит ни в любовь, ни в супружескую верность, а потому изменять будет. Пожалуй, единственное, на что его хватит, — это сделать так, чтобы измены эти не были явными. Но Жанна все равно будет знать о них.

Мириться.

И сходить с ума в золотой клетке. Он не пожалеет золота и искренне будет недоумевать, чего же еще Жанне не хватает для полного счастья.

Дети?

Детей она родит, но воспитать ей их не позволят. Появятся няньки, гувернантки и гувернеры… воспитатели и наставники, ведь она, Жанна, с наивностью своей — плохой пример.

Нет уж… она не готова душу продать.

— Жанна! Жанна, ты где?

Здесь.

У старой башни. Жмется к холодным камням, которые способны поведать о многом, и думает… она всегда только и делает, что думает. А мыслям в голове тесно, они шевелятся, как могильные черви. И Жанна порой боится, что все эти мысли выберутся наружу.

И люди увидят, до чего они некрасивы.

— Жанна! — Его голос мешал сосредоточиться, а ведь у Жанны почти получилось снова… правда, в тот раз ей не поверили, а наставница и за розги взялась, потому как розги — первейшее средство борьбы с греховностью.

Нет, опять она запуталась.

И все из-за него!

— Тут я. — Жанна поднялась и отряхнула юбки, сшитые из плотной немаркой ткани. — Чего ты хочешь?

— Ничего. Я тебя искал.

Жиль взбирался на холм.

Мелкий и худощавый, издали он походил бы на девочку, если бы девочке дозволяли носить мужскую одежду. А еще у него волосы темные и колечками вьются, из-за волос Жиля деревенские и дразнят. Он же злится и тотчас забывает и про то, что является наследником древнего рода, и про рыцарский пояс, который рано или поздно, но всенепременно унаследует, и про то, что к словам простолюдинов должен относиться со снисхождением…

— Нашел. — Жанна огорчилась.

Настроение ушло. А без настроения у нее ничего не получится. И вот почему так? Стоит только подойти к той, заветной грани, у которой ее душа готова воспарить в чертоги Господа, как тут же появляется Жиль…

…или наставница.

…или еще кто-нибудь, кому вдруг понадобилась Жанна. И ведь, куда ни спрячься, обнаружат.

— А ты опять сбежала? — Жиль тяжело дышал.

Старая башня стояла наособицу, на вершине холма. Поговаривали, будто в стародавние времена этот холм был куда как выше, а башня — и вовсе грозной. Сейчас холм осел, точно переходившее тесто, а от башни осталась груда старых камней.

— Сбежала. — Жанна села на траву. И Жиль устроился рядом.

Он неплохой. Брат все-таки… правда, только наполовину, и вообще это большая-пребольшая тайна, знать которую Жанне вовсе не полагается, но она знает. И ему сказала, правда, сперва потребовав поклясться, что об этой тайне Жиль никому ни словечка не скажет.

Жиль обрадовался. Он всегда хотел сестру иметь, но его матушка, которая еще в том году занемогла, а после и вовсе померла, изначально была слаба здоровьем. И из всех детей, ею рожденных, выжил только Жиль. Про свою матушку Жанна ничего не знает, нет, ей говорят, что будто бы Изабелла — это ее мать, но лгут же… Правда, Жанна делает вид, что верит.

И Беллу по-своему любит. Она хорошая женщина, верующая очень. И супруг ее тоже.

— Расскажи еще, — попросил Жиль.

— О чем?

— О том, что тебе сегодня ангелы сказали. Ты же сюда не просто так пришла, а чтобы их послушать…

Он знал и об этой ее тайне. Он, наверное, был единственным человеком, который знал обо всех тайнах Жанны, впрочем, на самом деле этих тайн было не так уж и много.

— Ничего. — Жанна сорвала травинку и сунула в рот. — Сегодня они молчат.

— Тебе от этого грустно?

Жанна кивнула.

— А вчера?

— Вчера? — Ее глаза блеснули. — Вчера они говорили о том, что у нас с тобой есть великое предназначение…

Жиль слушал.

Ему нравилось слушать Жанну. И дело было вовсе не в словах, но, рассказывая, Жанна менялась. Ее некрасивое лицо делалось вдруг ярким и до невозможности привлекательным, Жиль не мог отвести от этого лица взгляда. Он смотрел на сестру.

Любовался.

И гордился.

И каждое слово, произнесенное ею, становилось истиной. Сердце то замирало, то пускалось влет, и тогда кровь стучала в висках, а голова начинала болеть. Но Жанна утверждала, что это нормально, что у нее всегда после бесед с ангелами голова болит… и если Жиль постарается переступить через эту боль, то тоже их услышит.

Он старался, но все равно ничего не выходило. Наверное, что-то с ним, с Жилем, было не в порядке. Быть может, и вправду он чересчур уж грешен? И греха не боится? Давеча на исповеди не признался ведь, что это именно он подкинул старику Жако толстую жабу. И про то, как подглядывал за кухаркой, которая к конюху бегает, а потом они вдвоем на сеновале ворочаются и охают…

И еще про многое иное.

Нет, то грехи мелкие, для бессмертной души Жиля и вовсе не опасные, но ведь грехи… Жанна вон утверждает, что только безгрешной душе голоса ангельские слышны.

И молится.

По утрам.

Днем.

Вечером. Порой часами на коленях стоит, и эти самые колени делаются красными. А кухарка, та самая, которая с конюхом знается, сказала, что будто бы Жанна ненормальная.

Чушь.

Жиль видел ненормальных. Вон в деревеньке живет Анри, про которого всем известно, что его англичане по голове ударили, когда деревню жгли. Давно это было, Анри тогда едва не помер, но выжил-таки, только с ума ослабел. И ходит криво, у него одна рука иссохла, стала на птичью лапу похожа, Анри ее к груди прижимает. А ногу подволакивает. И лицо перекошенное, слюни текут. Говорить он и вовсе не способный, лишь тычет корявым пальцем и мычит.

Не те были мысли, неправильные. О Боге надобно думать, который ниспослал великие испытания на землю, и только достойные люди эти испытания с честью выдержать способны… так говорит отцовский священник… он говорит много и красиво, а еще по-латыни, но тогда его никто не понимает почти…

И все одно про Бога не выходит думать.

Если он и вправду такой милосердный и великий, как говорят, то отчего тогда сам англичан не покарает? Пусть бы испепелил всех и разом, то-то была бы потеха!

— Ты мне мешаешь, — сказала Жанна, поднимаясь. Выглядела она не оскорбленной, но расстроенной. — У тебя мысли неправильные.

— А тебе откуда знать?

— Оттуда. Тяжелые. — Жанна вытянула палец и ткнула им в лоб: — Я чувствую, какие они тяжелые…

Жиль поежился. Почему-то ему было неприятно знать, что кто-то, пусть бы и Жанна, которой он верил, слышит его мысли.

А если и заглянет? А если это вовсе не Божье благословение, но самое что ни на есть черное ведовство? И сама Жанна не святая, а ведьма…

Ведьм жгут. А Жилю вовсе не хотелось, чтобы Жанна отправилась на костер, потому он поспешил совладать со своими тяжелыми мыслями и предложил:

— Пошли лучше на пруд.

И Жанна легко согласилась:

— Пошли.

Позже, переступив порог и детства, и юности, Жиль будет вспоминать именно этот день, ныне, казалось бы, ничем не отличающийся от дней иных.

Обыкновенная жизнь.

Замок Машекуль, принадлежащий его отцу, стоял на границе Бретани и Анжу. И Жиль с ранних лет привык считать и замок, и земли, его окружавшие, и людей, на этих землях, своей собственностью. Разве может быть иначе? Ведь Господь благословил два славных рода, Краон и Монморанси, наследником, и все, с кем случалось Жилю сводить знакомство, спешили кланяться, признавая и его власть, и его право.

Все, кроме Жанны.

Не потому ли его так влекло к этой странной девочке?

Отец не одобрял.

Матушка уже болела и редко покидала свои покои. Ее Жиль плохо помнил, любил, конечно, поелику старался быть хорошим сыном, добрым ребенком, но любовь сия происходила единственно из чувства долга. И когда матушки не стало, Жиль испытал лишь облегчение оттого, что избавлен от еженедельных визитов в пропахшие болезнью ее покои. От созерцания дебелого тела, от необходимости выслушивать жалобы и стенания, а также от поцелуев, от которых на коже оставался запах болезни.

Жиль ненавидел болеть.

И всякий раз, навестив матушку, сбегал. Благо не находилось в замке Машекуль никого, кто бы посмел остановить будущего хозяина. Отец и тот вздыхал.

— Мальчику тяжело, — оправдывал он Жиля, втайне гордясь своенравностью наследника, который смело нарушал запреты, а значит, выказывал характер, приличествующий рыцарю.

— Ты слишком его балуешь, — дед придерживался иной точки зрения.

Этого вечно хмурого старика, от которого издали разило немытым телом и недовольством, Жиль опасался и всячески старался избегать, что, в общем-то, получалось далеко не всегда. Если деду случалось встретиться с Жилем, то он приставал с вопросами, и каждый ответ заставлял его кривиться.

— Вы преступно нелюбопытны! — пенял дед, ударяя по каменным плитам замка тростью. — Юноше благородного рождения надлежит испытывать тягу к знаниям! А вам охота лишь за лягушками бегать!

Жиль винился.

Нет, учиться ему нравилось, но… учителя были требовательны и скучны, а старый пруд заманчиво зарастал рогозом, в котором наверняка свили гнезда утки…

После смерти матери отец начал пить. И нельзя сказать, чтобы он любил женщину, которую определили ему в супруги. Скорее виной всему была скука.

В замке Машекуль редко что случалось.

— Это плохо закончится. — Дед поджимал губы, раздумывая о том, где и когда упустил ребенка, почему позволил вырасти тому бесхребетным пьяницей.

Отец не слушал и водил к себе служанок. А порой и не водил, устраиваясь в одном из коридоров, и Жиль, подбираясь на цыпочках, смотрел. Однажды он рассказал Жанне, и они спрятались уже вдвоем, только ничего-то не увидели.

— Это грех, — уверенно сказала Жанна. И черты ее лица исказились, словно Жанна вот-вот расплачется. — Это великий грех! Господь его накажет!

Жиль пожал плечами. Если Господь не наказал англичан, которые творили страшные бесчинства, то что ему до отца? Служанки вон не жалуются, напротив, довольные ходят…

Однако или Господь был более непримирим, чем то казалось Жилю, или же сбылось дедово предсказание, но отец погиб. Его не стало, когда Жилю исполнилось одиннадцать.

Глупая смерть. С лошади упал и шею сломал. Разве рыцарям пристало умирать вот так? Нет, и дед согласен, хмурый, снова недовольный. Сидит, смотрит перед собой, и только морщинистые руки стискивают навершие трости.

— Остались лишь мы, мальчик, — сказал он, положив ладонь на голову Жиля, и до того тяжела была она, что Жиль испугался.

— Есть еще Жаннета.

— Какая Жаннета? — дед нахмурился, и следовало бы замолчать, но Жиль не представлял, как останется наедине с этим человеком.

— Она… она моя сестра.

— Глупости.

Жиль хотел было возразить, но не посмел.

А на следующий день семейство Жанны покинуло замок, и покинуло весьма спешно. Жиль видел, как дед говорил о чем-то с Жаном, который кланялся и с каждым разом все ниже. А Белла плакала, вытирая платком глаза.

И Жиль хотел выйти, но оказалось, что его заперли.

Только когда Жанну останавливали замки?

— Я пришла попрощаться. — Она открыла дверь и вошла и закрыла, прижала палец к губам.

— Это я виноват! Я ему сказал… я не сумел… Прости!

Жанна кивнула: она готова была простить, ведь Жиль раскаивался. А раскаяние — это именно то, что позволяет душе очиститься и приблизиться к Господу.

— Прости, — шепотом повторил Жиль. — И не уезжай…

Жанна покачала головой:

— Так надо.

— Дед…

— Дал отцу денег. Видишь, я тебя не обманывала. Если бы я тебе солгала, то твой дед не испугался бы. Он хочет, чтобы мы уехали… И это правильно. Пришла пора.

— Для чего?

— Для расставания. — Жанна коснулась пальцами его виска, и Жиль поразился, насколько холодные у нее руки. — Оно будет долгим, но мы все равно увидимся…

— Откуда…

Она улыбнулась, и Жилю стало неловко: конечно, откуда бы еще ей узнать правду? Ангелы сказали.

— Они меня любят, — сказала Жанна. — Но они просто люди. Я не стану больше пугать их. Я… притворюсь, что такая же, как все… но придет время…

— Когда?

— Не знаю. Может, через пять лет. Может, через десять… они скажут когда. Дадут мне знак. А пока… пока нам следует набраться терпения.

— И мне?

— Конечно, и тебе.

Она говорила так уверенно, что Жиль поверил. Ей легко было поверить. Вот только отпускать эту девочку не хотелось. Он вдруг понял, что она еще совсем мала, пусть и кажется старше своих лет, но именно лишь кажется.

— А… — Он говорил, потому что если беседа прервется, то Жанна уйдет. А Жиль не хочет ее отпускать. И это нежелание сильней его. — А куда вы едете? Ты знаешь?

И вновь эта снисходительная улыбка: Жанна знала.

— Домреми, — после секундного молчания сказала она. — Определенно, Домреми… Это хорошее место. Нам понравится.

— Что будет со мной?

Жанна покачала головой: она не была предсказательницей. И ангелы ничего не сказали ей о судьбе Жиля, но если обещали встречу, то с ним все будет хорошо. И она улыбнулась, радуясь этакому выводу.

— С тобой все будет хорошо… Слушай деда. Он заботится о тебе. И любит. По-своему.

Жанна выскользнула за дверь.

Жиль смотрел в окно, как она забирается в телегу, а Белла садится рядом, обнимает и начинает что-то тихонько говорить. И Жанна слушает ее.

Кивает.

Улыбается… той своей особенной улыбкой…

Вскоре лицо Жанны поблекло. Истерлось из памяти, а вот улыбка осталась…

До обеда ее больше не беспокоили. Хмурая горничная в сером форменном платье предложила разобрать чемодан, но Жанна отказалась. Ей было невыносимо неприятно от мысли, что кто-то будет трогать ее вещи.

В огромной гардеробной ее платьица и пара блузок смотрелись жалко.

Ничего, это ненадолго. Надо немного потерпеть.

К обеду и вправду позвонили. Глухо далеко ударил гонг, и звук его заставил Жанну очнуться от невеселых мыслей. Стол накрыли на террасе. Вид с нее открывался чудесный, и в другое время в другом обществе Жанна, вне всяких сомнений, этим видом любовалась бы.

Зеленые лужайки.

Кусты, стриженные в виде шахматных фигур. Общее ощущение покоя, умиротворенности.

— Значит, вы дочь Женечки, — в который уж раз уточнила Ольга, которая все еще продолжала сомневаться, но делала это как-то нарочито, демонстративно.

— Да. — Жанна поняла, что отвечать надобно кратко.

Ольга к обеду переоделась в бирюзовый костюм свободного кроя, призванный скрыть полноту, но странным образом он лишь подчеркивал и некоторую тяжеловесность Ольгиной фигуры, и возраст ее. Она пудрилась, и сквозь пудру проступали мелкие морщинки.

— А Женечка умерла… Как это печально, — сказала Ольга неискренне. — Нам так ее не хватало…

— Ага, — подтвердил хмурый парень, который сидел по правую руку Ольги.

Николай.

Аспирант. Программист и, несомненно, гений. Это Жанне сказала Ольга, сам же Николай удостоил Жанну пристального взгляда. Притом глаза его показались Жанне совершенно пустыми.

— Мама, прекрати эту комедию.

Алла.

Она села по правую руку Алиции Виссарионовны, тем самым подчеркивая особое свое положение. Алла была… Пожалуй, такой Жанне никогда не стать.

Спортивная. Подтянутая.

Красивая.

Ей к лицу и строгое синее платье с белым воротничком, и короткая стрижка, и даже очки…

— Какая комедия, дорогая? — Ольга подцепила ножом кусок сливочного масла. — Я действительно любила сестру…

— Ну да… конечно… любила… — Алла произнесла это так, что всем стало очевидно: в эту самую родственную любовь она не верит нисколько.

— Рисуется, — шепотом произнес Игорь, который устроился рядом с Жанной, и она еще не определилась, как ей к этому соседству отнестись.

Пожалуй, Игорь был симпатичен.

Светловолосый и светлоглазый, загорелый докрасна, с лицом открытым, с улыбкой, которая не выглядела вымученной. И одет нарочито скромно. Никаких костюмов и галстуков — светлые джинсы и рубашка с короткими рукавами.

— Алла думает, что если она будет хамить людям, то бабка оценит это…

— Почему? — так же шепотом поинтересовалась Жанна.

Игорь держался просто. Сделок не предлагал, но и не смотрел на нее как на чужого лишнего человека.

— Потому что старуха не устает повторять, будто ценит в людях прямоту. Только прямота — это одно, а хамство — совсем другое… Аллочка наша не понимает…

— Вы ее не любите.

— Сложно любить человека, у которого в жизни одна цель — наговорить другим как можно больше гадостей…

В чем-то он был прав.

— Ты ешь, — посоветовал Игорь, подвигая к Жанне блюдо с мясным рулетом. — И Алку не слушай…

— Спасибо.

— Игорек, ты новую жертву нашел? — продолжала Алла. — Смотри, Жанночка, Игорек у нас — существо ветреное…

— А тебе только серьезные отношения подавай, — огрызнулся Игорь, но вяло, скорее исключительно для поддержания беседы.

— Что в этом плохого?

— Ничего, Алла… Я уверен, когда-нибудь ты встретишь своего принца… прекрасного, а главное, с крепкими нервами, поскольку иной тебя не выдержит.

— У меня просто, в отличие от некоторых, характер имеется, — Алла гордо вскинула голову и покосилась на Алицию Виссарионовну, которая делала вид, что происходящее вокруг совершенно ее не интересует.

Лгала.

Жанна чувствовала и интерес, и… разочарование. Вот только в ком?

— Аллочка, — отозвался Игорь, — не надо путать характер с дурью, это понятия разные…

Алла хотела ответить, но подали горячее, и на некоторое время за столом воцарилась тишина.

И все-таки кто звонил?

Алла? Голос в трубке был искажен… и ведь можно купить такую штучку, которая его меняет? Можно… и в ее характере поступок… или Жанна просто так решила? Николай? Он ест молча и вовсе выглядит полностью погруженным в собственные мысли. Игорь? Дружелюбный свойский парень…

Ольга? Не тот возраст, но…

Кирилл?

Он за обедом отсутствует, но факт этот не вызывает удивления, и значит, такое случается…

— А ты, Жанночка, — беседу вновь начала Ольга, — к нам надолго?

— На выходные…

— И как долго эти выходные продлятся? — ехидно спросила Алла. — Ничего личного, просто интересно. У Игорька вон третий год кряду выходные… или этот… творческий кризис.

— Я художник, — Игорь произнес это шепотом. — А с точки зрения Аллы — бездельник.

— Бездельник, как есть бездельник. — На слух Алла точно не жаловалась. — И бездарь, признай уже наконец, Игорек…

— С чего бы?

— С того, что тебе это умные люди говорили. Наш Игорек, — теперь Алла обращалась к Жанне, на которую смотрела, не давая себе труда скрывать презрение, — возомнил себя великим живописцем. И денег у бабушки выпросил на персональную выставку… организовал… И что в итоге?

Игорь молча уставился в тарелку. Но Алла не собиралась вот так просто отпускать жертву, тем более что жертва эта выглядела покорной, беспомощной даже.

— А в итоге все те… уважаемые люди, — с величайшим удовлетворением произнесла она, — которых Игорек удосужился пригласить на открытие, сказали ему правду…

— Это зависть.

— О да… зависть, не иначе… Если интересно, Жанночка, я дам тебе почитать пару статеек… как там писали? Крепкий ремесленник? Лишенный искры истинного таланта? Подражатель? Копиист?

Слушать это было неприятно, тем паче что каждое слово заставляло Игоря стискивать вилку. И в какой-то момент Жанне показалось, что сейчас он этой вилкой ударит Аллу.

— И вот с той самой поры Игорек у нас пребывает в состоянии глубокого душевного кризиса…

— Сочувствую, — тихо сказала Жанна, но не настолько тихо, чтобы не быть услышанной.

— Ему все сочувствуют. И он этим пользуется. Поэтому, Жанночка, не попадайтесь… Сочувствие — прямой путь к паразитизму… то есть я имею в виду, что паразитировать будут именно на вас.

— Как-нибудь переживу.

Чем дальше, тем меньше хотелось оставаться в этом доме, а с учетом того, что и изначально оставаться в нем не слишком-то хотелось, Жанна испытывала почти непреодолимое желание сбежать.

— Переживешь, конечно, — легко отозвалась Алла. — Тебе ведь не впервой переживать, верно? И… полагаю, страдающий гений — твой типаж?

— Алла, — с притворным упреком произнесла Ольга, — не надо трогать Жанночку… все мы совершаем ошибки…

И Жанна четко осознала, что ее жизнь, частная и закрытая для посторонних глаз, давным-давно лишилась всяческой приватности. Каждый из тех, кто сидел за столом, знал про Жанну если не все, то многое. И от этого их знания становилось невыносимо стыдно.

— Конечно, мама, все мы совершаем ошибки. — Алла улыбалась широко и радостно, кажется, получая от происходящего немалое удовольствие. — Но не такие же… глупые… и ладно, одно дело влюбиться в проходимца, но совсем другое — потерять остатки мозгов и влезть в его проблемы…

Жанна стиснула зубы. Возражать? Бессмысленно. Да и что она скажет? Что тогда проблемы казались не его, а общими? И Жанна свято верила, что у них с Ильей семья, а в семье все делят на двоих…

— Но быть может, я и вправду чего-то не понимаю? — Алла произнесла это так, что всем стало очевидно: все она понимает распрекрасно, поскольку, в отличие от двоюродной сестрицы, умна и ни за что не попалась бы в столь примитивную ловушку. — И Жанна расскажет нам, каково это…

— Простите, нет.

— Не надо стыдиться, Жанночка! — Ольга смотрела с жадным любопытством. — Мы же теперь семья…

— Упаси боже, — буркнул Игорь.

— Я… не думаю, что хочу говорить об этом.

— Ты не думаешь, — фыркнула Алла. — И этим все сказано… Ладно, прошу меня простить… В отличие от некоторых, у меня множество дел. Бабулечка, а где Кирилл?

Бабулечка?

Меньше всего Алиции Виссарионовне подходило подобное обращение. Или так Алла подчеркивает особое свое положение?

— Уехал.

— А куда?

Алиция Виссарионовна одарила внучку насмешливым взглядом, под которым Алла растерялась.

— Просто мы… мы договаривались встретиться… по одному вопросу… и я подумала, что…

— Вернется — встретитесь.

— А когда?

— Когда-нибудь. Когда-нибудь, дорогая… внученька, вы непременно встретитесь. — Алиция Виссарионовна махнула рукой: — А теперь иди. Тебя ведь дела ждут.

Алла поджала губы, но спорить не посмела. Ушла она с гордо поднятой головой, делая вид, что ничего особенного не случилось. А может, и вправду не случилось, может, нынешний обед от прочих ничем не отличается?

— Алла — дура, — первым заговорил Игорь, и шепотом. — Пыжится, пыжится… бизнес-леди… Только всем понятно, что бизнес ее не загнулся единственно потому, что Кирилл с ней возится.

Алиция Виссарионовна молча поднялась, и Ольга поспешила вскочить:

— Мама, я тебя провожу…

Ее удостоили милостивого кивка. А знают ли они, что Алиция Виссарионовна умирает? Должны… Кирилл ведь не упоминал, что это — тайна… а если не тайна, тогда…

— Прогуляемся? — предложил Игорь. — Я тебе сад покажу. Он действительно красивый…

Жанна прикинула, что заняться ей особо нечем, не в комнате же прятаться в самом-то деле… а больше здесь поговорить, похоже, не с кем.

И вообще, раз уж она попала в этот серпентарий, то следует выяснить, чем местные змеи живут.

— С удовольствием, — ответила она. — Если, конечно, у тебя нет других планов и…

— Нет. Ты же слышала. Я неудачник в глубоком личном кризисе… Какие у меня могут быть планы?

Сад поражал.

Раньше Жанна видела такие сады исключительно на фотографиях, да и то казались они ей нарисованными. И сейчас, медленно идя по дорожке, посыпанной мелким желтым песочком, Жанна не могла отрешиться от ощущения, что все вокруг ненастоящее.

Лужайка вот.

И кусты эти, стриженные аккуратно… вазы… цветы…

— Меня все это удручает, — признался Игорь, до того молчавший. — Все такое…

— Слишком аккуратное?

— Да. Именно. Аккуратное. Правильное. Выверенное. Сад — это отражение того, что происходит в доме. — Он оглянулся на дом, громадина которого виднелась в отдалении, и скинул ботинки. — Только там в роли садовника выступает дорогая бабушка…

Он прошелся по газону, и Жанна испытала преогромное желание присоединиться.

— Правила, правила и снова правила… ты пока не понимаешь…

— Уже чувствую.

— Чувствуешь, но еще не понимаешь. Чтобы осознать все, здесь надо прожить годик-другой. Подъем по расписанию… завтрак, обед и ужин… семейные вечера… ей кажется, что это семью сплачивает. А на самом деле все эти посиделки ненавидят. Аллочка будет хвастаться, мой братец — молчать… Кирилл отчитываться, он на самом деле привык уже, наверное, и сам не замечает… Бред, правда?

— Правда, — согласилась Жанна и спросила: — Почему ты не уедешь?

Игорь пожал плечами:

— Наверное, потому, что тоже привык. Да и… куда мне?

— Некуда?

— Да нет… не в этом дело, технически есть куда. У меня от родителей квартира осталась, и дача… но вот… я не уверен, что смогу жить сам.

Этого Жанна не понимала.

— Как тебе объяснить… Алла права в том, что я — абсолютно бесхребетная тварь…

— Не говори так.

Он улыбнулся:

— Нет, Жанночка, это правда, а правда обидеть не может. Во всяком случае, так считает наша дорогая бабуля… но мы обо мне… меня всю жизнь опекали… сначала мама… она характером пошла в бабку, только… не знаю, как выразить. Строже? Отнюдь нет. Скорее уж строгость эта была однобокой…

…Игорь маму очень любил и знал, что мама любит его. Именно из любви к нему она много работает, а ему нельзя отвлекать ее от работы.

Капризничать.

Устраивать скандалы. Требовать недозволительного. Правда, он сам толком не знал, что именно является недозволительным, но на всякий случай не требовал вовсе ничего. С просьбами, если таковые случались, Игорек предпочитал обращаться к отцу. Тот слушал внимательно, кивал, трогал тонкими музыкальными пальцами переносицу, а потом говорил:

— Хорошо… но я не уверен, что мама одобрит…

…И это были страшные слова, потому как само сердце Игорька замирало в ужасе, а ну как и вправду не одобрит?

Но мама молчала. Она была слишком занята, чтобы заметить новый самокат, купленный отцом… или велосипед… или набор оловянных солдатиков… И это ее равнодушие странным образом лишало Игорька радости.

Мама очнулась лишь тогда, когда на велосипеде Игорек въехал в кусты и расцарапал себе лицо.

— Ты меня огорчаешь, — сказала она холодно. — Я же предупреждала, что такие игрушки опасны. А если бы ты глаза повредил?

Игорьку стало стыдно.

— Я больше не буду, — ответил он, нисколько не сомневаясь в искренности своего обещания. Мама же кивнула, словно не ожидала иного.

— Что ж, мне и вправду следует тобой заняться. Развивать творческий потенциал пора…

— Может, не стоит? — тихо произнес отец. — Мальчик не выказывает интереса…

— Стоит, — отрезала мама. — Интерес появится в процессе.

К развитию творческого потенциала сына она отнеслась серьезно. И с понедельника для Игорька началась совершенно новая жизнь.

Подъем в шесть утра.

Холодный душ.

Пробежка.

Завтрак, исключительно полезная нежирная пища…

…Уроки рисования.

…Лепка.

…Музыка.

Мама преподавала сама. Как-никак она не просто мать, но и известный востребованный живописец, у нее награды имеются, и галереи покупают картины, и вообще она от рождения обладает обостренным чувством прекрасного и нестандартностью мышления.

Разве не справится с такой ерундой, как воспитание сына?

Справится.

Конечно, ребенок неусидчив и не понимает, что одного таланта недостаточно, тем более что талант его, новорожденный, слабоват, но труд и упорство дадут результат.

Со временем.

Школа? И школа — это важно… поэтому расписание просто немного перестраивается. Игорек занят постоянно? Так это хорошо, замечательно даже, поскольку у него не останется времени на всякие глупости…

Игорек слушал.

Соглашался.

Он не мог сказать, что ненавидит этот навязанный мамой ритм жизни, в котором она сама чувствовала себя вполне уютно. Игорек привык.

Он послушно рисовал, лепил и радовал мать успехами, которые, впрочем, были не столь велики, как ей бы хотелось, но… трудиться надо больше. Она и сама следовала своему девизу, порой пропадая в мастерской сутками, и тогда Игорьку приходилось проявлять самостоятельность. Он и проявлял, лишь однажды отступив от установленных матушкой правил.

Девятый класс.

И первая влюбленность, которая оглушает, выбивает из колеи. Дева сердца, кажущаяся столь прекрасной, что у Игорька впервые не хватает ни слов, ни красок для ее портрета. Все его потуги кажутся жалкими копиями, не способными отразить истинную суть избранницы.

Она хрупка, как летний колокольчик.

И портрет ее, впервые переступив через матушкины правила, он пишет в синих тонах, широкой кистью. Он спешит, выплескивая на холст душу…

Но речь не о портрете, который, Игорек готов это признать, был неудачен. Мама оказалась права в том, что спешка вредит делу. Да, речь не о портрете, а о его позорном бегстве из дому.

Школьный вечер. Отпрашиваться бесполезно — мама не пустит. В девять Игорек должен отправиться в постель. У него режим, а режим нарушать нельзя… Он и не хотел, просто вечер.

Танцы.

И быть может, у него получилось бы потанцевать с Инной или хотя бы увидеть ее еще раз…

Игорек сбежал.

Мама вновь исчезла в мастерской, исполняя срочный заказ, отец отбыл в очередную командировку. А Игорек… он солгал, что устал, и отправится спать раньше.

Он закрыл дверь.

И кровать расстелил исключительно по привычке — мама не имела обыкновения заглядывать к нему перед сном. Он выбрался в окно, оставив его приоткрытым, благо мама полагала, что спать следует именно так, и не важно, что на улице февраль…

Холодно было.

Но к холоду Игорек притерпелся давно, сказалось закаливание. До школы он добрался минут за пять. И на танцы прошел… и все было прекрасно.

…А после дискотеки его подловили.

— Ты что, придурок, самый борзый, да? — сказал Гришка, который учился в десятом классе, и поговаривали, что учился исключительно благодаря положению отца, человека небедного и занятого. Наверное, вследствие этой исключительной занятости отец и не уделял Гришкиному воспитанию должного внимания, полагая, что тот сам вырастет.

Тот и рос.

Наглым, своевольным и диким. В школе его боялись.

— Простите? — спросил Игорь, не зная, что еще сказать. Он впервые оказался в подобной ситуации. Нельзя сказать, что Игорек испугался, тогда он не представлял, что можно чего-то бояться. В его уравновешенном, расписанном по минутам мире попросту не оставалось места для страхов.

— Инку не трожь. — Гришка был не один.

Трое? Или четверо? Позже Игорек честно вынужден будет признать, что совершенно не помнит. Не интересовали его люди.

А вот Гришкино лицо, которое отличалось редкой правильностью черт, так напротив.

— В каком смысле я не должен ее трогать?

Он рассматривал это лицо, удивляясь странному явлению: несмотря на эти самые правильные черты, благодаря которым лицо должно было быть привлекательным, оно гляделось откровенно уродливым. Не лицо — харя…

…В красных тонах…

…Или нет, красный — и без того агрессивный цвет, отвлечет внимание, а надо, чтобы подчеркнул это несоответствие.

— В любом, — ответил Гришка и ударил.

Кулаком в лицо.

Было больно. И еще очень обидно, потому как до этого дня Игорька не били. Он совершенно растерялся… в отличие от Гришки.

— В себя я пришел в больнице, — Игорь по-прежнему шел босым, туфли свои держал за шнурки, — и следует сказать, что мне повезло. Отделался синяками и легким сотрясением. Мама была недовольна.

— Тем, что ты сбежал? — Жанне было странно, что ей вот так запросто взяли и рассказали о столь личных, интимных даже вещах.

— Тем, что попал в больницу и отвлек ее от дела. Опять же, у меня могли пострадать руки, или глаза, или еще что-нибудь, что перечеркнуло бы весь ее труд. — Игорь печально улыбнулся: — Кажется, именно тогда я начал понимать, что для нее важен не я сам, а то время, которое она на меня потратила… Как же, мне следовало продолжить династию… достичь новых высот… поддержать славу матери, а я в драку полез. А знаешь, что самое обидное?

— Нет, — честно ответила Жанна, поскольку с ее точки зрения обидным было все.

— То, что Инна и вправду предпочла Гришку. Парня вновь отмазали… его отец приехал к маме… не знаю, о чем говорили, но мама попросила больше не выяснять отношения на кулаках… как будто это я драку начал… и вообще сказала, что скоро выпускной класс и надо думать о будущем.

— Ты думал?

— Зачем? За меня все обдумали. Пожалуй, я еще в детский сад ходил, когда мое будущее расписали до самой пенсии, если не дальше…

— А ты?

— А я… я привык, говорю же. И еще Инна… она со мной и разговаривать не захотела. Слабак, мол… а вот Гришка — тот сильный. Это только мама во мне будущего гения видела, а остальные — ботана. Тогда я и понял, что мне с этими остальными не по пути… точнее, мне хотелось с ними, но как именно стать своим, я не знал. И вернулся к маме. Осуждаешь?

Жанна покачала головой. Она скорее не понимает, причем вовсе не тех, давних, поступков Игоря, а нынешней его откровенности перед человеком чужим.

— Школу я закончил с золотой медалью. Поступил. И странно было бы, если бы не поступил… я тогда и вправду думал, что мама права, что у меня талант… и надо работать, раскрывать потенциал. Пахал как проклятый, но… знаешь, я ведь надеялся, что в университете меня если не полюбят, то хотя бы примут. Я ведь такой же… точнее, вокруг меня такие же, одержимые искусством… и, по идее, нам бы найти общий язык, но нет. — Игорь щелкнул пальцами. — Теперь уже завидовал не я, а завидовали мне.

— Чему?

— Всему. Тому, что у меня талант все же имелся. Нет, теперь я не настолько наивен, чтобы считать себя гением, но мамины усилия просто не могли не дать результата. У меня все получалось легко. То есть со стороны казалось, что у меня все получается легко, а на самом деле за этой легкостью стояли годы работы. Об этих годах никто особо не думал. Все вдруг увидели мальчика из семьи со связями, с мамой, которая заслуженная и именитая… Думаешь, кто-нибудь поверил, что я поступал сам? Что сдавал сессии сам? Что хвалили меня не из-за мамы? Нет, все вдруг резко решили, что сам по себе я — полное ничтожество.

Наверное, это было горько.

Жанна попыталась представить, каково это, учиться там, где тебя тихо ненавидят и презирают. Нет, она бы не смогла. Ее собственное поступление было обыкновенным. Документы. Экзамены. Первый курс, и вот уже, не успела опомниться, и пятый.

Выпускной.

— И ладно бы… мне бы на них плюнуть, но я решил доказать всем, что они не правы. Последний год перед выпуском я работал как одержимый… — Игорь понурился и очень тихо сказал: — Мама как раз погибла… папа еще раньше, но он… понимаешь, он был очень незаметным. Я его любил, но он ушел, и ничего не изменилось. А когда не стало мамы… представь, что небо рухнуло на землю.

Жанна представить подобное была не в состоянии.

— Мне мамина смерть казалась невозможной. Я до самых похорон надеялся, что произошла ошибка, что вот я проснусь и окажется, что это сон такой, дурной… а он все длился и длился. И тогда я спрятался в ее мастерской. Тоже предмет зависти… Многие снимали квартиры, комнаты на двоих или троих, а о мастерской приходилось только мечтать. У меня же имелась собственная. И никогда-то не было проблем с материалами. Все высшего качества, в количестве неограниченном. Сперва я делился, надеялся, что хотя бы так… а потом понял, что чем больше я даю, тем сильней меня презирают. Такой вот парадокс. Но я ведь не об этом, да? Слушай, я тебя не утомил?

— Нет.

— Это, наверное, полное безумие, но мне тут и вправду словом не с кем перекинуться. Алла, сама понимаешь, та еще стерва. Николаше на все плевать. Ольга за детей любого в бочке с дерьмом утопит… ну а Кирилл выше всех нас, простых смертных. — Это Игорь произнес, не скрывая злости. — Бабкин любимчик… Ничего, посмотрим, вот бабка помрет, и тогда…

Он осекся, и Жанна тихо поинтересовалась:

— Что тогда?

— Ничего, Жанночка, не слушай. Это место меняет людей. Вот и я постепенно становлюсь полным дерьмом… Надо уезжать. — Он остановился у зеленой стены. — Ты была в лабиринте?

— Нет.

— Тогда идем, только обуюсь, там дорожки гравием посыпаны, колются. Не бойся, я там все ходы и выходы знаю. Мне в нем нравится, единственное место, где тебя оставят в покое. И думать хорошо. И работать… Наверное, горбатого могила исправит, но я вновь хочу попробовать.

Игорек обулся быстро и руки вытер о джинсы.

— На будущее, если захочешь погулять одна, все время держись левой стены и обязательно выйдешь. Там, кстати, пруд имеется с золотыми рыбками…

Зеленая стена тянулась и тянулась. Жанна попыталась было разглядеть, где она заканчивается, но вскоре сдалась. Лабиринт выглядел если не бесконечным, то достаточно большим, чтобы в нем и вправду можно было заблудиться. Вход в него был спрятан между двумя зелеными колоннами.

— Не бойся, — сказал Игорь, широко улыбнувшись. Жанна хотела ответить, что вовсе и не боится, но промолчала, потому что сердце стучало быстро, неровно.

Сказать?

Попросить, чтобы к дому проводил? Но признаваться сейчас в собственной трусости Жанна не готова. А потому просто постарается держаться Игоря. Не бросит же он ее в лабиринте, в самом-то деле!

Он же шел уверенно, не замечая Жанниных сомнений. И рассказ продолжил:

— В общем, последний год перед выпуском я почти и не выходил из мастерской. Похудел на пятнадцать килограммов… вроде как нервное… меня потом полгода откармливали. Откормили.

Игорь похлопал себя по бокам. Он и вправду не выглядел исхудавшим.

— Главное, что я закончил работу… Я мечтал о выставке, а тут бабка объявилась. На работы смотреть даже не стала, денег кинула и Кирилла, чтоб, значит, все организовал. Мы с Кириллом никогда особо приятелями не были, но вынужден признать, что организовал он все по высшему разряду. Приличная галерея, в которую меня и вправду без протекции не взяли бы… приглашения… пресса… Самое смешное, что я совершенно не волновался. Я был уверен, что достоин этой чертовой выставки…

Игорь остановился на развилке.

Три дорожки, как в сказке: направо пойдешь… налево…

Он выбрал прямо. И Жанна пошла за ним. В лабиринте было прохладно и тихо. Шуршал гравий под ногами, слабо подрагивали зеленые листья, за которыми проглядывало плотное плетение ветвей.

— Я был горд собой. И надеялся, что мама мною тоже гордится. Я ведь посвятил выставку ей. Ее памяти. А потом прочел в газетах…

Он резко выдохнул.

— Меня не ругали, нет. Хвалили. Но творческие люди умеют похвалить так, что похвала получится с явным привкусом дерьма. Мой случай. Меня хвалили за технику… за дотошность, за точность передачи цвета… а это… это, знаешь, как похвалить повара за то, что у него пироги круглые. Нет, хреновое сравнение, но другое в голову не идет.

Жанна вздохнула и коснулась локтя кузена:

— Тебе было плохо.

Не вопрос, потому как ему и сейчас плохо от тех воспоминаний. Игорь не собирался отрицать, только головой дернул, признался:

— На меня повесили ярлык ремесленника… это неплохо, но… знаешь, мне раз и навсегда определили место. Отказали в том, чтобы стать творцом… Тебе не понять.

Он и руку отдернул, но тут же успокоился, сказал:

— Извини, Жанна, я и вправду слишком остро на это все реагирую. Теперь-то я понимаю, что поспешил… Знаешь, дело ведь не в картинах, а в том, что у меня вновь было слишком много всего. Теперь уже не мастерская и краски, не родители именитые, но сама возможность прорваться в центральную галерею. Вчерашний выпускник, и вдруг персональная выставка… а многие из тех, кого я пригласил, дурак ушастый, первой своей выставки годами добивались, выгрызали свое у жизни. Мне же все досталось по первому «хочу». Вот мне и отомстили… не со злости, нет. Из зависти. И еще из желания показать такому сосунку, как я, место, его достойное. И у них получилось. Я и вправду впал в депрессию… пить начал… творческая же душа…

— И ты переехал сюда?

— Меня сюда перевезли. После трехмесячного запоя. Честно говоря, помню то время смутно. Я гулял… кажется, спалил пару картин… и еще несколько порезал. Главное, что почти не просыхал. А потом явился Кирилл аки ангел господень и велел угомониться. Я его послал, это я помню четко, и драться полез. Он же меня приложил лбом о стену. Очнулся я уже в больничке, специализированной, где меня из запоя вывели, антидепрессантами накачали по самое горло. А для полноты врачебного эффекта приставили душеведа, который в моем прошлом принялся ковыряться. Я в этой больничке провел следующие полгода. Кирилл навещал.

Игорь выдохнул резко и кулаки стиснул.

— Он поганец, да… и я просился домой… я клялся, что больше к бутылке не притронусь, и вообще… я ненавидел это место, такое приличное, уютное, но… и дорогая психушка психушкой остается.

— Зачем ты…

— Рассказываю тебе? — Игорь подал руку, помогая переступить через каменную борзую, которая разлеглась поперек дорожки. — Затем, что тебе все равно расскажут, только слегка переврут. А мне не хотелось бы, чтобы единственный адекватный человек в этом доме считал меня психом. Я не псих, я…

— Творческая личность.

— Вроде того. Меня мутит от этого словосочетания. Творческая… Они у меня в голове здорово покопались. Я потом долго отходил… таблеточки пил… их мне Кирилл лично приносил, следил, чтобы я по недомыслию не пропустил ненароком. Заботливый, чтоб его. Сейчас налево. Пруд здесь красивый, я люблю сидеть, смотреть на рыбок… Не говори никому, пожалуйста, но я снова писать начал… не маслом — акварель, купил тайком… в лабиринте прячу.

— Ты мне настолько доверяешь?

— Я хочу тебя нарисовать, — признался Игорь. — Я их всех рисую. Я тебе покажу потом, ладно? А ты мне честно скажешь, что думаешь… только честно, да?

— Да. — Голос Жанны дрогнул.

Она не знала, сумеет ли соврать убедительно, и очень надеялась, что лгать не понадобится.

— Боишься меня обидеть? Не стоит. Я не обидчивый… закалили характер.

За очередным поворотом обнаружилась арка, увитая белыми цветами.

— Прошу, — Игорь подал руку. — И наверное, я все-таки уеду отсюда… В прошлом году еще собирался, но бабка потребовала, чтобы я перестал ерунду молоть. Знаешь, она странная. С одной стороны, совершенно невыносимый человек, а с другой — она и вправду о нас заботится, по-своему. Она точно знает, что для нас хорошо, а что мы не согласны, так это — капризы…

И очередная развилка.

Поворот.

Зеленые стены сближаются, и Жанна вдруг понимает, что не найдет обратной дороги.

— И ты отсюда не уедешь. Не позволят. Сначала найдут один предлог. Потом другой… если понадобится, то и третий… В конце концов, Жанна, умирающим не отказывают. Правда, — Игорь нехорошо осклабился, — умирает она уже третий год и сколько еще протянет — одному богу известно.

— Это ты зачем мне сейчас сказал?

— Чтобы ты не строила иллюзий.

Он вдруг изменился, неуловимо, исчез славный, слегка печальный парень Игорек, и появился некто, отнюдь не дружелюбный. Эта перемена длилась долю секунды.

— Мне не нужно наследство. И… и оно ведь все равно достанется Кириллу…

— Это Кирилл так думает. — Игорь стал прежним, но Жанна больше не верила этой маске показного дружелюбия. — Точнее, делает вид, что думает именно так и никак иначе. Со старухой нельзя показывать слабость. А сомнения — слабость и есть. Но правда, Жанночка, в другом… он не родной ей. И бабка об этом помнит. Семейное дело чужаку передать? Сомневаюсь.

— Тогда кому?

Неприятная тема, уж лучше бы и дальше слушать откровения Игорька о его нелегком детстве, но Жанна обязана знать, во что влипла.

— А вот тут выбор небольшой. Я. Николаша. Аллочка… А теперь вот и ты появилась, тихая милая девочка. Знаешь, она ведь не сама о тебе вспомнила. Кирюха подсказал. Он парень головастый. И свое упускать не желает. Есть один вариант, который гарантирует, что наследником назначат именно его.

— Какой?

— Такой… не обижайся, я говорю, что думаю… мы тут все постепенно начинаем говорить, что думаем. Или притворяться, что говорим… — Игорь остановился на развилке и щелкнул по носу очередного мраморного пса. — Кирилл может жениться. На тебе или на Алке, и тогда он гарантированно станет частью семьи. Точнее, в будущих его детях будет правильная кровь. А для старухи это важно…

Игорь замолчал, позволяя Жанне обдумать услышанное. Она и пыталась, но все это было настолько дико, настолько неправильно, что сами мысли путались.

— Вот Кирюха и начал Аллочку обхаживать… еще в том году. У него нюх собачий, четко просекает, откуда ветер… но потом, верно, пригляделся к кузине поближе. — Игорь потер подбородок. — Я ее в желтых тонах написал. Желтый — цвет ненависти. Или зависти. Алка всем завидует. Голодные глаза. Вечно ей надо все и сразу… И с такой жить — лучше удавиться добровольно. Вот Кирюха и принялся искать… альтернативные варианты.

И нашел Жанну.

— Он подкинул старухе мыслишку, что надо бы воссоединить семью, раз уж старуха помирать собралась. Небось знал наперед, что родителей твоих уже нет… а ты вот есть… и, думаю, о тебе тоже узнал немало… решил, что подойдешь ты ему, в отличие от Алки.

— То есть мне надо быть благодарной…

— Окстись, Жанночка, какая благодарность? — Игорь засмеялся. — Он тебя в это дерьмо втянул, а ты благодарность… Нет уж, он тебя теперь не выпустит. Поэтому берегись.

— Кирилла?

— И его. И Алку… она же влюблена в него, как кошка… но ломалась, ноги об него вытирала, показывая, что, дескать, принцесса вся из себя, а он так, приблудыш. И довытиралась. Сейчас небось локти кусает от злости. И пускай, ей полезно яд спустить, но будь осторожна. Алла не привыкла отдавать свои игрушки.

Кирилл не походил на игрушку, скорее уж на игрока. С него самого станется манипулировать, что Жанной, что двоюродной сестрицей ее. И пусть та особа неприятная, но Жанне жаль ее.

Немного.

— Еще скажи, что Николаше есть за что меня ненавидеть.

— Николаше? — Игорь хмыкнул: — О том, что в Николашиной голове творится, не знает даже его мать… но мы пришли. Как тебе местечко? Симпатичное?

Площадка, усыпанная белым камнем. И два фонтана мраморными вазочками для мороженого. Вода стекает в шестиугольник пруда, выложенного ярко-голубой плиткой.

Скамеечка.

И крохотная, на одного человека, беседка.

— Попозируешь? — попросил Игорек, вновь преобразившись. Теперь во взгляде его читалась мольба и одновременно — жадное предвкушение… и еще что-то, чего Жанна не разобрала.

— Я не умею.

— А тут уметь ничего не надо… ты просто сядешь… вот у пруда и сядешь… там рыбки красивые… смотри на них, а я порисую… недолго, честно! Когда устанешь, я сразу отпущу! Жанна, пожалуйста… а то я уже забыл, каково это с живым человеком работать…

Посидеть?

Ничего сложного. И времени свободного у Жанны хватает. И лучше уж смотреть на рыбок, чем на недовольные лица новоявленных родственников.

— Ты чудо, — Игорь обрадовался. — Тогда давай место выберем… вот здесь… нет, сюда… тут чисто… и вот, держи, постели, ладно?

Он подал клетчатый большой платок.

— Садись и представь, что меня здесь нет…

— Но ты есть.

— Конечно, я есть. Но… понимаешь, если ты будешь смотреть на меня, то это не то. Люди становятся настоящими, лишь оставаясь наедине с собой. И мне надо, чтобы ты забыла о моем присутствии… представила…

— Что тебя нет.

— Именно. — Он вытащил из кустов за беседкой коричневый чемоданчик, признавшись: — В дом нести не хочу, обязательно кто-нибудь да сунет нос, а я… я вроде как в кризисе и вообще… если поймут, что снова рисовать начал, заклюют. Но ты отвернись… там рыбки…

— Помню.

Жанна попыталась сесть красиво, вытянуть ноги, откинуться, но тут же осознала, насколько глупой, картинной выглядит эта поза. Да и неудобно.

Она привыкла сидеть иначе. И в конце концов Игорь сам сказал представить, будто его нет… он есть, где-то рядом, бродит, подыскивая нужный ракурс. Или это иначе называется? Главное, что Жанна чувствует его присутствие.

А надо забыть.

Сосредоточиться, к примеру, на пруде… Темная вода, не то сама по себе, не то из-за плитки, которой выложен пруд. Главное, что солнце вязнет в этой воде и до дна не добирается, и кажется, что дна этого вовсе нет.

Жанна вытянула руку, коснулась воды.

Теплая.

И от прикосновения ее разбегаются круги, тревожат редкую сыпь ряски. А рыбок нет… Наверное, спрятались? Или Жанна просто не видит. Она немного близорука, не настолько, чтобы носить очки или линзы, но достаточно, чтобы не разглядеть рыбок. И она щурится, вглядываясь в мутную воду, до рези в глазах, до слез почти. А рыбок все равно нет, зато вырисовывается что-то длинное, темное… странных очертаний, не то коряга, не то…

Крокодил?

Жанне самой смешно от этакого предположения.

Откуда в домашнем прудике крокодилу взяться? Конечно, коряга, из тех, которые бросают в аквариумы… И наверное, она сможет дотянуться до этой самой коряги.

Зачем?

Просто так… или затем, чтобы убедиться, что никаких крокодилов здесь нет и быть не может. Жанна вновь коснулась воды… Здесь не глубоко.

И плавать она умеет.

И страх, который внезапно ожил, требуя немедленно встать и отойти от пруда, это глупость… чего бояться-то? День ведь. Игорь поблизости… затих… И обернуться бы, убедиться, что он где-то рядом, рисует, но это будет нарушением условий игры. Поэтому Жанна и разглядывает корягу.

Тянется.

Кладет раскрытую ладонь на темную гладь пруда. И пальцы уходят в теплую воду.

И сама Жанна едва не падает, но удерживается на краю… ненадолго удерживается. Тычок в плечо опрокидывает ее. Она падает, проваливается в воду, которая вовсе не теплая, но ледяная даже. И платье тотчас тяжелеет, опутывает саваном ноги, и Жанна, не успев испугаться, идет ко дну.

А дно далеко.

И она вдруг понимает, что тонет.

Пруд глубок. И не пруд вовсе — колодец с черным зевом. И страх лишает разума. Жанна барахтается, бьет растопыренными пятернями воду, но та не поддается.

И ноги спутаны.

Она не выплывет, если ноги спутаны.

Воздуха нет… легкие огнем горят, а Жанна… Жанна, наверное, умирает… и вот-вот умрет… Она дергается, нелепо, некрасиво, в отчаянной попытке хоть как-то отсрочить неминуемую гибель…

Было бы можно, Жанна закричала бы, но крик лишен смысла.

Она почти сдалась, когда волосы ее вдруг зацепились за что-то, наверное, за ту корягу, которая… рванула вверх… и не коряга, но чьи-то руки… и Жанна, совершенно потерявшись от ужаса, попыталась вывернуться.

Не позволили.

Выдернули из пруда.

Швырнули на траву, такую зеленую и яркую, что от невыносимой яркости этого цвета Жанну стошнило.

Ее рвало кислой водой, которой Жанна наглоталась, и еще ряской, слизью… обедом недавним, а тот, кто вытащил ее — Жанна не видела его лица, только длинную тень, протянувшуюся по траве, — стоял и смотрел. А когда желудок успокоился и Жанна села — руки ее позорно дрожали, а на глаза навернулись слезы, — над головой раздался недовольный голос:

— В следующий раз, если захочется искупаться, воспользуйся бассейном.

— Я… я…

Жанна вытерла рот ладонью.

Что ей сказать?

Что купаться она не собиралась? И просто упала в пруд? За корягой полезла… и ее толкнули? А ведь толкнули, она не сама… она точно знает.

— Выглядишь жалко, — сказал Кирилл и, стянув рубашку, отжал ее. — Ты вообще о чем думала?

— Я… случайно упала.

— Случайно, — Кирилл фыркнул.

Он скинул ботинки, которые, пожалуй, можно было счесть безнадежно испорченными, и носки, и брюки стянул. Жанна поспешно отвернулась.

— Раздевайся, дура, — раздалось сзади. — И платье отожми. Или ты собираешься и дальше так вот…

— Отвернись.

— Чего я там не видел? Тем более что мы собираемся пожениться.

— Мы не собираемся пожениться. — Жанна попыталась отжать подол платья, но поняла, что снять его все-таки придется. И порадовалась, что белье тоже купила новое, почему-то ей была отвратительна сама мысль о том, что Кирилл увидел бы ее в старом, пусть чистом, но изрядно заношенном белье. — Я пока не приняла твое предложение.

— Вот именно, что пока.

— Ты… ты самоуверенный.

— Приходится. Да не трясись ты, на вот, — он протянул пиджак. — До дома дойти сможешь?

— Да.

— Хорошо, значит, пойдем.

За руку взял, дернул, заставляя подняться, и повел, правда, не к дому, а к лавочке.

— Садись.

Жанна не села — упала. Почему-то именно сейчас она вдруг остро осознала, что едва не погибла.

Пруд выглядел… безопасно. Плитка. Вода. Стрекозы вот над поверхностью летают… солнышко светит ярко… воздух горячий, но это потому, что ей, Жанне, холодно. От холода она и дрожит так, что зубы клацают, и громко.

— Ну, успокойся уже. — Кирилл сел рядом и обнял как-то неловко, точно стесняясь. — Все закончилось хорошо… ну упала, бывает…

Он гладил Жанну по плечу, и от этого прикосновения дрожь становилась только сильней.

— Я… я не сама… я неуклюжая, но я не сама… — Она резко выдохнула и стиснула кулаки, велев себе успокоиться. Всегда помогало, даже тогда, когда о маме сказали… или о папе, который ушел и не вернулся, упал на улице и умер.

Или когда вот с Ильей…

Она, Жанна, сильная, потому что у нее нет выбора, ей нельзя слабость проявлять.

— Не сама, значит, — Кирилл хмыкнул. Удивленным он не выглядел.

И смущенным.

И вообще со стороны все это… странно… сидят на лавочке вдвоем, а лавочка эта тесная, и сидеть приходится близко друг к другу… и на Жанне его пиджак. А сам Кирилл голый… ну почти голый.

— Краснеешь, — сказал он. — Значит, полегчало.

Жанна кивнула: и вправду полегчало.

— Рассказывай, — велел Кирилл, и Жанна, облизав губы, принялась говорить. Почему-то и мысли не возникло, что ему можно не рассказать.

Об обеде. Алле и Игоре. О прогулке.

Лабиринте.

Прудике этом, у которого Игорь хотел Жанну нарисовать… о просьбе его… о рыбках и коряжине… и о том, что кто-то Жанну столкнул… Она не ошиблась, но и не видела этого человека.

— Ты мне не веришь? — спросила Жанна, обнимая себя. Вновь стало холодно.

И страшно.

И чем дальше она думала, тем меньше походило все на дурную шутку. Ее убить пытались…

— Успокойся, — жестко отрезал Кирилл, и Жанна подчинилась. Ему было легко подчиняться. И вообще тянуло вдруг представить себя слабой, беспомощной, переложив все проблемы на Кирилловы плечи. Вон какие широкие…

…и загорелые.

— Убийство… — Кирилл произнес это слово вслух, и стало холодно. — На запланированное убийство вряд ли похоже… скорее уж на спонтанный порыв. Кто-то увидел, как ты сидишь, подошел и столкнул… Если бы и вправду хотел убить, то оглушил бы… или постоял, проверяя, не выплывешь ли ты. А здесь никого не было.

Никого.

А должен был быть Игорь.

И сам Кирилл, откуда он взялся? Жанна постаралась думать логически, хотя это у нее никогда не выходило, но… ее столкнули, а потом вытянули. Сколько она пробыла под водой? Минуту? Меньше минуты? За минуту человек захлебнуться способен, а она…

Полминуты не так уж мало.

Ее несостоявшийся убийца сбежал. А Кирилл, напротив, появился и героически спас.

Или не героически?

А если он сам… Зачем?

Хотя бы затем, чтобы Жанна к нему благодарностью прониклась и приняла безумное это предложение… или не приняла, но задумалась.

— Это не я. — Кирилл встал.

— Ты…

— Мыслей не читаю, но у тебя на лице все написано. Я и вправду уезжал, решал кое-какие вопросы. Алиция Виссарионовна теперь редко отсюда выбирается, а дела не ждут. Вернулся. И узнал, что ты пошла с Игорьком гулять.

— И отправился следом.

— Именно.

— Зачем?

Промолчит? Отшутится? Или соврет? Жанна вряд ли сумеет поймать его на лжи, она и Илье верила-то, а уж этому…

— Затем, чтобы приглядеть за тобой. Ну и за Игорьком тоже. Он вовсе не та несчастная сиротка, которой любит представляться. — Кирилл поднялся. — Мне не хотелось, чтобы он ненароком тебя напугал.

— Чем? И… где он?

Кирилл пожал плечами, но удивленным или обеспокоенным он не выглядел.

— Ушел скорее всего.

— Куда?

— Увидишь — спроси, но… Жанна, осторожней. Здесь люди вовсе не такие, какими кажутся. Игорек не только и не столько от запоев лечился. Он действительно болен. Психически, я имею в виду.

Болен психически?

Он выглядел совершенно здоровым и…

Кирилл одевался. Одежда была мокрой, и он морщился, но возился что с брюками, что с рубашкой.

— Помоги, пожалуйста, — наконец, сдался он. — У меня пальцы… После аварии рука не очень хорошо слушается.

— Какой аварии?

Наверное, о таком спрашивать не следовало, слишком личное, поскольку лицо Кирилла переменилось, мелькнуло на нем что-то этакое, страшное.

— У меня родители в аварии погибли. И мне досталось. Теперь вот… Не думай, я не калека. С калекой она не стала бы связываться. Просто проблемы с мелкой моторикой.

Он стиснул руку в кулак.

— Не важно…

— Стой смирно. — Рубашка была влажной и прилипла к Кирилловой коже, которая, смуглая, просвечивала сквозь ткань. Мелкие пуговицы, тугие петли, и Жанна с ними справляется с трудом.

— Вот жалеть меня не надо!

— Я и не собираюсь. Игорь не выглядит больным…

— Именно, что не выглядит. Меня уверили, что он совершенно безопасен. И мыслит вполне ясно, но иногда… на него находит. Настроение меняется на раз. То он смеется, то вдруг ударяется в слезы, жаловаться начинает… и то, о чем он рассказывал… его мать покончила с собой. Никто не знает наверняка, но мне кажется, что и она была несколько не в себе.

Кирилл говорил, не глядя на Жанну.

Неловкая ситуация. А пуговицы эти… Зачем он покупал рубашку с настолько мелкими пуговицами? И вообще, какой смысл во всем этом одевании, если до дома идти недалеко?

— Ее последние картины — полное безумие… хотя я ничего в живописи не понимаю. А отец Игорька и вовсе на игле сидел.

— Думаешь, это он меня…

— Возможно. — Кирилл протянул руку, чтобы Жанна застегнула манжет. — А может, и нет. В его характере завести тебя сюда, посадить, а потом уйти.

— Бросить?

— Жанна, он… не думаю, что он хотел над тобой поиздеваться…

А ей все представлялось именно издевательством. Завести в самый центр лабиринта и бросить.

— У него просто настроение сменилось. Или он вообще о тебе забыл. Или…

— Или столкнул в воду.

— Возможно.

— И что мне теперь делать?

Кирилл усмехнулся и ответил:

— Ничего. Держаться от дорогих родственников подальше. И переодеться…

Их возвращение в дом не осталось незамеченным.

— Боже мой, — с притворной радостью воскликнула Алла. — Какая неожиданная встреча!

И окинула Жанну таким взглядом, что жарко стало.

— И позволено будет узнать, где вы… были? — Алла обращалась к Кириллу.

— Нет.

— Кирочка, думаешь, что если охмуришь эту… это недоразумение, то старуха сделает наследником тебя? А на твоем месте, дорогая, я бы не особо ему доверяла: наш Кирочка — себе на уме.

В этом Жанна ни секунды не сомневалась.

— Извините, — она сняла пиджак. — Я, пожалуй, пойду переоденусь и…

— Иди, дорогая, иди… переоденься… а мы тут побеседуем.

Жанна по лестнице не поднялась — взлетела и все-таки на вершине лестницы задержалась ненадолго. Подслушивать нехорошо, но…

— Кирилл, — Алла говорила громко, показалось даже, нарочито громко, — что ты творишь?

— Что я творю?

— В таком виде… с этой девицей… Что о тебе могут подумать?

— Действительно, что?

— Ты издеваешься?

— Ну что ты, дорогая, издеваться над ближними — твоя прерогатива. А теперь позволь мне пройти.

— Ты сволочь, знаешь?

— Знаю.

— Ты… Еще не так давно ты, кажется, говорил, что любишь меня…

— Тебе напомнить, что именно ты ответила?

— Я… я просто тебя проверяла, — прозвучало неискренне. — А ты…

— Считай, что я не выдержал проверки.

Жанна успела спрятаться в своей комнате до того, как он поднялся. И дверь закрыла. И к двери прижалась. До чего все глупо.

Странно.

И вместе с тем страшно. Сердце колотилось, как безумное.

Кому верить?

Никому.

Игорь, который более ненормален, чем ей представлялось. Он ведь ушел, бросил… в лучшем случае просто ушел и бросил, а в худшем — столкнул в пруд… а потом сбежал, позволив ей тонуть. Она и утонула бы, если бы не Кирилл.

Вот только спаситель ли он?

Если шел за ними с Игорем, то… то почему не окликнул Жанну? Ему выгодно представиться спасителем… и тогда все это утопление — не более чем игра.

Жестоко.

Надо бежать из этого дома, вот только невозможно. Жанна обещала, что проведет здесь выходные, а потом… если Алиция Виссарионовна попросит, то… откажется?

Как отказать умирающему человеку, пусть он и не походит на умирающего?

Жанна не знала.

Она села на пол и всхлипнула от жалости к себе. Обняла себя и так сидела, показалось — целую вечность, но на белых круглых часах минутная стрелка и не сдвинулась.

Надо взять себя в руки.

Умыться. Переодеться. И притвориться, что все в полном порядке. Притворяться Жанна не очень хорошо умела, но если другие смогут, то и она… Почему нет?

Из душа она вышла, почти успокоившись, убедив себя, что то происшествие — случайность, чья-то злая шутка, которая не повторится, хотя бы потому, что Жанна не позволит ее повторить.

На стеклянном столике, на белой салфетке, раскинув черные крылья, лежала птица, огромная, некрасивая.

Мертвая.

Жанна сделала глубокий вдох, чтобы не закричать. И выдохнула. Закрыла глаза. Открыла. Птица никуда не исчезла.

Из раззявленного клюва ее выглядывал клок бумаги.

Наверное, ничего не следовало трогать, и в ином случае Жанна в жизни не прикоснулась бы к дохлой птице, но сейчас она не могла отвести взгляда от этой бумаги. И руку протянула, зацепила за уголок, стараясь не прикоснуться к птице. Трубочка выскользнула, развернулась. Белый лист и крупные фиолетовые буквы:

«Убирайся. А то пожалеешь».

После отъезда Жанны жизнь в замке Машекуль вернулась в прежнее свое полусонное русло. Пожалуй, помимо самого Жиля, никто не ощутил перемен.

Разве что старик.

Теперь он почти все свободное время проводил рядом с Жилем, самолично занявшись его воспитанием. Дед был…

Требователен?

Пожалуй.

Он пребывал в некой странной уверенности, что Жиль должен знать едва ли не все.

Греческий.

Латынь, будто Жиль церковник какой… итальянский, английский… письмо и чтение… манускрипты, которые дед приносил и уносил, давал в руки под строгим присмотром, и Жиль крепко подозревал, что не все из этих самых манускриптов были разрешенными.

Нет, он, конечно, не подозревал деда в чернокнижии, но… неожиданно тот оказался хорошим рассказчиком. Это Жиль понял уже позже, когда нашел в себе силы примириться и с этакими переменами в собственной жизни, и с исчезновением Жанны.

О ней дед заговорил лишь однажды.

— Эта девчонка меченая, — произнес он, раздраженно стукнув тростью по полу. Осень стояла сырая и дождливая, как то в принципе полагается осени. И по замку Машекуль гуляли сквозняки. От них и еще от сырости дедовы кости начинали болеть.

— Кем меченная?

Жиль с преогромным удовольствием отложил Священное Писание, которое, в отличие от иных дедовых манускриптов, было удручающе скучным.

— А вот тут, дорогой, так сразу и не скажешь…

— Она ангелов слышит.

— И Светоносный был ангелом, — наставительно заметил дед, перекрестившись. Врага рода человеческого он никогда не именовал ни сатаной, ни дьяволом, полагая, что сии имена ему вовсе не по вкусу, а потому с легкостью привлекут внимание иных, запретных сил. — Запомни, Жиль, они хитры… они играют в собственную игру, в которой человек и душа человеческая — это монетка…

— Но отец…

— Твой святоша не способен думать, — дед постучал пальцем по лбу. — Большинство из них выучат десяток псалмов наизусть и мнят себя просветленными. Нет, не в том истинное просветление, чтоб латинские слова тарабанить, в смысл не вникая… Путь познания опасен.

Жиль молчал, глядя на деда, всецело погруженного в собственные мысли. Тот выглядел старым, больным.

…А говорят, что он в своей башне целую алхимическую лабораторию обустроил и проводит там всякие богопротивные опыты. И врут, конечно, потому как ежели бы правдой сие было, разве бы стал молчать замковый капеллан?

Или стал бы? Он толст и немолод, трусоват. Горазд обличать грехи с амвона, но вовсе не желает ввязаться в настоящую битву со злом. Он и с собственными-то грехами чревоугодия и винопития сразиться не способен.

Откуда взялись эти мысли? Жилевы, но какие-то чересчур уж серьезные.

— Человеку свойственно искать. Одни ищут богатства, другие — власти, третьи — знания. И этот путь, Жиль, более опасен, нежели любой иной. — Дед присел в кресло. Обитое красным бархатом, тяжелое, оно было чересчур велико для деда.

— А ты… ты тоже искал знания?

— Искал, — дед склонил голову. — И ищу. И терзаюсь сомнениями… глядя на тебя.

— На меня?

В этот миг Жиль осознал, что вовсе не знает этого человека.

— Мне хочется, чтобы ты продолжил мои изыскания, — признался дед. — И в то же время меня страшит то, куда этот путь способен привести. Но любой выбор следует делать с открытыми глазами…

Он замолчал и долго сидел, уставившись на собственные руки, которые были грубыми и темными, руками скорее воина, нежели ученого.

— Знание и вера, — наконец произнес дед. — Всегда или знание… или вера… Вера слепа. Вера ревнива. Твоя подружка верит, будто слышит голоса ангелов. Быть может, оно и так… Быть может, мне в моей грешной жизни случилось встретить истинную святую… только вот я слишком стар, чтобы не бояться чуда.

— Почему чудес надобно бояться?

— Хороший вопрос, Жиль. — Дед потер массивную переносицу, на которой белел старый шрам. — Чудеса укрепляют веру. А вера лишает человека даже не знания — познания. Она всецело подчиняет тому, во что он верит… в кого он верит… Абсолютная вера сродни абсолютному рабству.

Дед потер колено.

— Раб не способен мыслить. У него нет ни морали, ни права на нее. Раб делает то, что приказывает ему хозяин…

Это прозвучало страшно.

— Но разве Церковь не учит нас верить…

— В Господа? Или в Церковь? — кривовато усмехнулся дед. — Господь не требует многого… в отличие от Церкви, которая одну веру прикрывает иной.

Жиль не знал, что ответить, но ответа от него и не ждали.

— Нет, мальчик мой, вера хороша для подчинения… сервы верят, что власть от Бога, и терпят… верят, что после смерти за терпение это им воздастся. Они несут к дверям церкви не только молитвы, но яйца, гусей, мед и хлеб. Деньги, которые Господу точно без надобности, но простые люди верят, что должны платить Церкви за право молиться…

И дед прижал раскрытую ладонь к груди.

— Это опасные речи, Жиль…

— Я понимаю.

— Хорошо, что понимаешь. Церковь сильна. И власти имеет больше, нежели король… Король ныне власти вовсе не имеет, потому нам и приходится делать вид, что мы согласны верить по их правилам. И потому Церковь столь ненавидит всякое знание, объявляя его греховным, что человек мыслящий не будет мыслить лишь в их канонах… Вот так.

Все это было сложно и… интересно. Пожалуй, впервые дед говорил с Жилем как с равным.

— Жанна… верит?

— Именно, мальчик мой. Я не знаю, слышит ли она голоса ангелов. Или же ей кажется, что она их слышит. Но она верит в то, что ангелы говорят с ней… и верит, что каждое сказанное ими слово — истина. Сию истину она не станет подвергать сомнению. Более того, всякий, кто попытается это сделать, станет для Жанны врагом. Люди, которые живут лишь верой, боятся всего, что эту веру способно разрушить. А страх порой заставляет делать ужасные вещи… потому я и отослал ее. Понимаешь?

— Кажется, да… дедушка.

— Вот и хорошо. Налей мне вина.

Жиль поспешил исполнить просьбу и, подав бокал, спросил:

— Я не хочу быть слепым.

— Ты и не будешь, — пообещал дед. — Я учу тебя… и думается, что научу. Но будь осторожен. На пути знания множество искушений. Иные знания опасны… да…

Дед не пил вино, но смотрел в кубок. И Жиль заглянул. Вино показалось темным, густым, будто и не вино, а кровь.

— Скоро мы уедем, — произнес дед. С ним случалось менять тему беседы резко. — Здесь мне тесно…

— Куда?

— Тиффож… пора тебе учиться…

— Я учусь! — Жиль побледнел, представив, что предстоит учиться еще больше.

— Не тому, — дед усмехнулся. — Учиться быть воином… В нашем роду трусов не было, Жиль…

Птицу она оставила, а вот записку, свернув, сунула в карман халата.

Спохватилась — в этом доме, надо полагать, не принято разгуливать в подобном виде. Переоделась, натянув старые, разношенные и тем удобные джинсы. Майку схватила наугад.

Руки дрожали.

Птица ведь не исчезла, лежала… Кто ее принес?

И когда?

Нет, когда — понятно, Жанна в это время в душе была. Правильно, она зашла в комнату, и… и птицы не было. Жанна ее заметила бы, а раз не заметила, то, значит, птицы определенно не было. Жанна отправилась в душ, и в это время кто-то…

Кто?

Кто угодно. Гадать она может долго. И кажется, единственный человек, к которому Жанна не то чтобы доверием прониклась, но явно не желающий, чтобы она уезжала, — это Кирилл. И если так, то следует с ним побеседовать…

В коридор Жанна выглянула осторожно, опасаясь… сама не зная чего, но все одно опасаясь — родственники вели себя слишком уж непредсказуемо. Но коридор был пуст. И куда идти? У кого спросить, чтобы…

К счастью, первой, на кого Жанна наткнулась, была горничная, которая к просьбе отнеслась с пониманием. И Жанну проводила.

Комнаты Кирилла располагались в восточном крыле, рядом с покоями Алиции Виссарионовны, о чем горничная предупредила шепотом, точно опасалась, что их подслушают.

Уверенность Жанны в том, что беседа эта необходима, таяла с каждым шагом. И когда горничная ушла, верно, рассудив, что, что бы там гостья ни задумала, ее это не касается, Жанна отступила.

Птица?

Не так уж и страшно… Дети, случалось, подбрасывали в стол и мышей, и жабу живую, огромную… а дохлая птица — всего-навсего неприятность. В мусорное ведро ее отправить… ну или, наплевав на все правила приличий, вовсе из окна выбросить.

Кирилл же…

Постучать Жанна не успела, как и уйти из этого, заповедного, крыла, когда дверь открылась, едва не стукнув ее по лбу.

— Привет, — только и сумела сказать она.

— И тебе здравствуй, — ответил Кирилл. — Что случилось?

— А… с чего ты взял, что что-то случилось?

— Ну… — он пожал плечами. — Мне кажется, что просто по мне соскучиться ты не успела.

Вместо ответа Жанна протянула записку.

— Даже так… — Кириллу хватило одного взгляда. — Под дверь подсунули?

Она покачала головой и, вздохнув, призналась:

— Птицу дохлую подбросили… на стол… грача. Большого такого, черного… а в клюве вот… и… мне, наверное, стоит уехать, но…

— Проходи, — Кирилл посторонился, пропуская Жанну. — Гостем будешь…

— Спасибо, я и так, кажется, слишком… загостилась.

— Заходи. — Он явно не привык к отказам и, взяв за плечи, подтолкнул Жанну к двери. — Чаю попьешь, успокоишься. А заодно и поговорим.

Отказаться от приглашения не выйдет, это Жанна осознала ясно. И дверь за спиной закрылась с глухим звуком.

— Садись куда-нибудь…

…Здесь не было ни приторной белизны, ни хрома.

Огромные окна. Тяжелые гардины. Бархат и атлас. Ковер восточный, узорчатый.

Напольные часы с боем.

И Кирилл, который в этот традиционный, если не сказать устаревший, интерьер вписывался чудеснейшим образом.

— Твой отъезд ничего не изменит. — Он сел в кресло, которое больше походило на трон.

— Почему?

Жанна устроилась на диванчике.

Неуютно.

Она лишняя в этой комнате, но… если уйти отсюда, то придется вернуться к себе, а там дохлый грач и, может быть, не только он.

— Потому что ты уже появилась, — сказал Кирилл так, будто эта фраза объясняла все. Для него, быть может, и объясняла, но не для Жанны.

— Не понимаю…

— Алиция Виссарионовна тебя видела. И признала. И даже если ты сейчас соберешь сумки и исчезнешь, ты останешься в ее памяти. И, что куда хуже, в ее планах. Это понимают все, кроме тебя. Ты можешь бежать, но она своего решения, какое бы оно ни было, не изменит.

Кирилл вздохнул и стиснул кулаки.

Ему обидно, наверное. Он ведь жил в этом доме и работал на износ, как для себя, а получалось, что вовсе не для себя, что, несмотря на все старания, ему не стать наследником. И быть может, именно его удел — компенсация и благодарность.

Почетная отставка.

— Тогда зачем это все?

— А здесь вопрос сложный — зачем… Первая версия: чтобы ты нервничать начала. Где нервы — там истерика. Алиция Виссарионовна на дух истеричек не выносит.

Нервы? Истерика?

Нервы у Жанны были, она помнила, что были… и нервы эти отзывались на боль бессонницей. Сначала, когда родителей не стало… потом Илья… и, наверное, больно было не столько из-за того, что он обманул, втравил ее в дело с кредитом, сколько потому, что Жанна позволила себе поверить, что может быть счастлива.

— Держишься, — удовлетворенно произнес Кирилл. — И это хорошо…

Держится. И злится. За Жанной такое водилось прежде. Злость, которую она испытывала, была чувством иррациональным, не поддающимся объяснению. Она не туманила разум, но, напротив, делала его ясным. Злость подсказывала правильные вопросы.

И чутье обостряла до предела. И сейчас это самое чутье говорило, что Кирилл не все рассказал.

— А вторая версия? — Жанна провела ладонью по обивке дивана.

Неровная.

Плотная ткань, гладкий шелк вышивки. Птицы и цветы, цветы и птицы… сельская пастораль какая-то.

— Вторая… — Кирилл смерил ее внимательным взглядом. — Со второй сложней… Быть может, эта вторая версия мне и вовсе примерещилась…

Замолчал. И эта пауза — негласное предложение отступить, принять как данность первый, весьма логичный, удобный даже вариант.

— Излагай, — велела Жанна. А ее собеседник вдруг усмехнулся:

— Ты похожа на нее сильней, чем мне показалось вначале. Правда, я не уверен, что это хорошо… Она порой… совершенно невыносима.

— Ты про Алицию Виссарионовну?

— Да.

— Ты ее любишь?

— Сложный вопрос… Было время, когда я ее ненавидел. А теперь… не знаю. Она то, что есть. И она сделала меня таким, каков я есть. И пока я не знаю, сказать ей спасибо за это или проклясть… поэтому давай-ка лучше к делу вернемся. Твои родители умерли три года тому назад, верно?

— А какое это имеет отношение…

— Просто ответь.

— Да.

— А четыре года тому назад повесилась мать Игорька… два года назад… у Николаши имелась сестра-близнец. Валентина. — Кирилл произнес это имя странным тоном. И подлокотники стиснул, сильно, до побелевших пальцев. — Она… мы приятельствовали… Она была очень талантлива. Химик… Ей пророчили блестящее будущее… приглашали в Оксфорд… и она приняла бы приглашение, потому что… да не важно, главное, что Алиция Виссарионовна ее любила. Любовь у нее своеобразная весьма, но у Вали хватало сил отвоевать право на свою жизнь… И пояс достался бы ей, тут и думать нечего.

— Что случилось?

Жанна уже знает что, и Кирилл, болезненно скривившись, подтверждает догадку:

— Она умерла. Передозировка…

— Она…

— Нет! — Он вскочил и, заложив руки за спину, принялся мерить комнату шагами. — Валя никогда… она и не пила. Она говорила, что, выпив, теряет ясность мышления. А это ее угнетало. Поэтому все, что накопали… якобы давно сидела на игле… чушь неимоверная.

— Но в нее поверили?

— Да, — тихо сказал Кирилл. — Я нанял людей, чтобы разобраться во всем, но… они ничего не нашли.

Может, потому, что искать было нечего.

Он ведь любил эту Валентину, наверное, тайно, издали… а быть может, и не тайно, но любовь застилает глаза, Жанне ли не знать? Она бы тоже не поверила, скажи ей тогда, что Илья — вовсе не талантливый бизнесмен, а альфонс и мошенник, что не будет у них никакой свадьбы и жизни совместной, которая до гроба, тоже…

— Я не ты, — огрызнулся Кирилл, хотя Жанна и слова не произнесла. — Я… Просто поверь, она никогда бы не прикоснулась к наркотикам. Ее убили… их всех убили…

— У мамы был рак.

— Полагаю, не только. Сколько она протянула? Полгода? Ничтожно мало… хотя, может, и совпадение… иногда сгорают быстро. Главное, что и ее не стало… Это похоже на паранойю, верно?

Жанна кивнула: очень даже похоже.

— Рак у Алиции диагностировали пять лет тому… тогда ей давали года полтора-два… и Алиция впервые заговорила о завещании.

— Ты думаешь…

— Три смерти, Жанна. Сначала Галина. Евгения. Валентина…

— И потом тишина…

— Именно… Ладно, допустим, о Евгении забыли и ее смерть действительно была случайностью. — Кирилл был хмур. — О ней просто забыли, иначе, полагаю, избавились бы и от тебя, а ты жива…

— Какая радость!

— Радость. И неплохой шанс…

— Для чего?

То, до чего сама Жанна додумалась, ей категорически не нравилось, и она очень надеялась, что в мыслях своих ошиблась. Но Кирилл ждал. Смотрел. Усмехался. И усмешка эта, неровная, едкая, донельзя ее раздражала.

— Ты же понимаешь, что, если бы я сегодня не оказался у пруда…

Имел бы место очередной несчастный случай. Неосторожная гостья решила искупаться… или нет, просто поскользнулась, упала и утонула.

— Меня хотят убить. — Жанна сама удивилась своему спокойствию.

— Хотят, — согласился Кирилл. — Ты, главное, не нервничай.

Легко ему говорить.

Ей хотелось взять со столика вещицу потяжелей, например нефритовое пресс-папье… или декоративную чернильницу в виде лежащего льва… или еще что-нибудь, но главное, взять и обрушить на макушку Кирилла.

Глядишь, тогда в его голове прояснится.

Это ведь он виноват!

— Ты… — Жанна сделала глубокий вдох и, вытянув руку, ткнула Кириллу в грудь пальцем: — Ты знал! Знал, что все так и будет! Что меня… что я… ты подсказал Алиции Виссарионовне эту мысль… найти мою маму… ты сам сказал.

Он не собирался ни отрицать, ни оправдываться.

— Ты знал, что мама уже умерла, но есть я и…

— И твои денежные проблемы, которые я разрешил, — очень жестко отрезал Кирилл. — Или ты думаешь, что старуха предложила бы тебе помощь? Нет, предложила бы, но потом, когда ты сама пришла бы о ней просить. И сначала вынула бы тебе душу, не раз и не два носом макнув в твои же ошибки. И ты бы возненавидела ее, а еще себя, потому что помощь была бы тебе нужна.

— Я не просила…

— Именно. Ты не просила. Я просил. — Кирилл вернулся в кресло и сел, руки сцепил замком. Голову наклонил, разглядывал Жанну мрачно, серьезно. — Я пришел к ней и попросил за тебя. Сказал, что… что, возможно, твоя мать настроила тебя против семьи. И что ты вполне способна наделать глупостей. Напомнил о том, к чему привела гордость. И если ты думаешь, что это было легко, то ошибаешься.

Жанна хотела было повторить, что, опять же, не просила его о такой услуге, но прикусила язык.

— И да, ты знать не знала, но… подумай сама, что тебя ждало? Работа в две смены? Продавщица и уборщица? И как надолго тебя хватило бы? Ты прожила так полгода и сейчас, положа руку на сердце, скажи, что готова была и дальше…

— Готова…

— Если готова, то… возвращайся. Собирай вещи. Я довезу до города. Высажу. Деньги будешь возвращать мне, правда, в отличие от банка, я проценты выставлять не стану…

— Кирилл…

— Что?

— Успокойся.

— Я спокоен.

— Врешь, — Жанна потерла виски пальцами, — ты неспокоен. И я тоже. И, наверное, у нас есть причины, но это еще не повод… срываться. Деньги я верну, не волнуйся…

Он молчал несколько секунд, явно собираясь с ответом, потом произнес тихо:

— Эта история меня вымотала совершенно… Три месяца назад мой старый товарищ… из тех, которые действительно старые и товарищи, отравился алкоголем. Он почти не пил… а тут повод… удачная сделка… у него бизнес. Не такой, как у Алиции, но ведь дело не в размерах.

Кирилл положил руки на подлокотники кресла.

— Главное, что он решил шикануть: достал бутылку коньяка… очень хорошего и очень дорогого коньяка. И на двоих с… Метиловый спирт. Обоих хоронили. Решили, что коньяк — подделка.

— А он настоящий?

— Настоящий. — Кирилл отвернулся к окну. — Я ему эту бутылку привез неделей ранее. У меня день рождения был. Решил вот… отпраздновать. Но только приехал, как Алиция позвонила… срочное дело. Помнится, я зол был страшно, что даже на один вечер она меня в покое оставить не способна, а выходит, она вновь меня спасла.

Жанна молчала, ожидая продолжения, и Кирилл продолжил:

— Я эту бутылку из Франции привез… мне ее хозяин винодельни вручил… дружеский подарок.

— О нем знали?

— Знали, конечно. Николаша предложил дегустацию устроить, а я… Мне с ним пить не хотелось. Я вообще пью очень редко. А тут тридцатник на носу, вот и вырвалось, что это мне на день рождения…

— Тогда получается…

— Именно, что получается…

— А полиции ты говорил?

Кирилл пожал плечами. Значит, не говорил.

— Я знаю, что мне ответили бы. Ту бутылку подменили. Ну или выпили французский коньячок, а влили паленый. Никакого преступного замысла, одно трагическое совпадение. А месяц назад у машины тормоза отказали. Мне снова повезло, что… в общем, я не успел скорость набрать, в дерево въехал. Отделался легким сотрясением.

— И ты думаешь…

— Я не думаю. Я знаю, что моя машина была в порядке. Видишь ли, Жанна… — Кирилл поднял левую руку и пошевелил пальцами. — Дело в том, что после той аварии, когда… когда родителей не стало, я к машинам отношусь, скажем так, с немалым предубеждением.

Он их боится.

Но и боится признаться в этом своем страхе. И наверняка каждая поездка стоит ему немалых нервов, а ездить приходится часто, и Кирилл привык бороться с собой.

— Я проверял ее раз в месяц. Иногда чаще. С тормозами все было в порядке.

— То есть…

Нет, с коньяком могла выйти ошибка.

Или и вправду подменили. Насколько Жанна успела понять, в этом доме могло случиться и не такое. Но вот машина…

— Две недели назад, — очень спокойно продолжил Кирилл, и лишь побелевшие от напряжения пальцы выдавали волнение, — мой жеребец понес…

У него еще и жеребец имеется?

И Кирилл, прочтя невысказанный вопрос, кивнул:

— Алиция Виссарионовна настояла, чтобы я занялся верховой ездой. Мне понравилось. Редкий случай… но не в этом дело. Недалеко есть конюшни, где Алиция Виссарионовна держит пару лошадей, я предпочитаю брать Байкала. Немолодой, но покладистый. Мы с ним неплохо ладим, привыкли друг к другу.

— Он не мог сам…

— Не мог, — подтвердил Кирилл. — Да и я неплохо в седле держусь, тем и спасся… В коня выстрелили дротиком. Самодельным. Швейная игла и пара перьев. Болезненно. Бессмысленно. Списали все на проделки мальчишек, хотя территория комплекса охраняется и никаких мальчишек, кроме тех, что на конюшнях работают, там нет. А эти мальчишки лошадей никогда не обидят. Вот такие дела, Жанна.

Он вновь поднялся, на сей раз двигаясь медленно, устало.

— Байкал сломал ногу. Пришлось усыпить. А я едва не сломал шею. Он знал, как мы поедем. Боюсь, я человек привычки и трассу выбираю одну и ту же. Длинная и живописная. Там есть место, где дорожка поднимается над берегом озера. Красиво. Обрыв. Вода. Камни.

Кирилл потер шею, кажется, вновь представив, как с конем летит с этого обрыва на упомянутые им же камни.

— Один шаг в сторону, и…

— И ты решил найти убийцу? — Жанна сочувствовала ему.

Немного.

Но этого сочувствия было недостаточно, чтобы унять раздражение. Она, Жанна, жила себе спокойно… Ладно, относительно спокойно, были проблемы, но понятные. Никакого наследства, никаких родственников, никаких попыток убийства.

— Я давно хотел его найти, но теперь понял, что он спешит. Или она… скорее она.

— Алла или…

— Или. — Кирилл остановился у окна, наклонился, подался вперед, сгорбился некрасиво. — Ольга ради детей пойдет на все. А она чувствует, что старуха этих детей не оценит. И да, она права… Алиция видит, какие они на самом деле. И завещание написано. Это треклятое завещание написано давно, она время от времени вспоминает о нем, дразнит всех… стаю голодных собак костью… а они и рады, гавкают, захлебываются слюной, готовы друг другу глотки перервать… чего ради?

— Это ты мне скажи, чего ради. — Жанна тоже встала.

Странно, но этот разговор, который должен был бы добавить ей вопросов и сомнений, успокоил ее.

— Деньги… из-за них все… но мы ведь не о том, Жанна. Я предлагаю тебе союз. Ты остаешься здесь на некоторое время… просто остаешься.

— В роли приманки?

— Можно сказать и так. Главное, ты отвлекаешь внимание, а я… я понаблюдаю со стороны.

— С чего ты решил, что…

— Пруд.

— Это случайность!

— Случайность. Возможно. А быть может, удобный случай, которым воспользовались. И уверен, Жанна, тебя ждет множество самых удобных случаев… и если поблизости не найдется никого, кто бы за тобой присмотрел…

— Угрожаешь?

— Пользуюсь ситуацией.

— Ты… сволочь.

— Пожалуй, — согласился Кирилл, глядя… с насмешкой?

— Я могу…

— Пожаловаться? — Кирилл приподнял бровь. — Неудачная идея. Во-первых, Алиция терпеть не может жалоб и жалобщиков. Во-вторых… Что ты расскажешь? Сплетни? Версию, шаткую, что воздушный замок? В лучшем случае над тобой посмеются. Смеяться здесь любят. В худшем объявят параноиком. А паранойя — душевная болезнь…

— Сволочь.

— Повторяешься. — Он взял Жанну за руку, сдавил легонько.

Наклонился, касаясь губами кожи.

Вдохнул.

И выдохнул, опалив дыханием.

— Но я очень обаятельная и изворотливая сволочь, Жанна. Поэтому и предлагаю: давай дружить.

Следующие несколько дней прошли в тишине и притворном спокойствии. Жанна чувствовала напряжение, которое проскальзывало в едких замечаниях Аллочки, категорически недовольной появлением соперницы, в притворном дружелюбии Ольги, в равнодушии Игоря, который сделал вид, что ничего не произошло, и лишь сторонился Жанны.

Алиция Виссарионовна более не делала попыток побеседовать, напротив, она словно позабыла о существовании Жанны.

Сегодняшний вечер не стал исключением.

Жанна начала потихоньку ненавидеть эти семейные вечера.

Очередная гостиная.

И Ольга играет на фортепьяно пьеску.

Алла что-то читает, устроившись в низком кресле, брат ее занял место в углу, он вообще тяготел к таким вот удаленным спокойным местам, и в чем-то Жанна его понимала.

Николай сидел сгорбившись, прикрывая ладонью блокнот, и что-то быстро старательно черкал, шевеля при том губами. Стоило кому-то из семейства подойти ближе чем на три шага, и широкая ладонь Николая накрывала записи.

Игорек расхаживал по гостиной, что-то бормоча и размахивая руками, при том выглядел он сущим безумцем. Был ли им?

Жанна листала книгу, с каким-то особым, извращенным удовольствием разделяя слипшиеся страницы. А в текст почти не вглядывалась.

— Жанна, не горбись. — Сама Алиция Виссарионовна держала идеальную осанку. — Не представляю, о чем думала Женечка, воспитывая тебя…

Жанна молча выпрямилась, она уже усвоила, что перечить бабке — себе дороже.

— Что ты читаешь?

— «Гордость и предубеждение». — Жанна подняла томик, продемонстрировав заголовок.

— Сентиментальная чушь, — поморщилась Алиция Виссарионовна.

— Классика.

— От этого она не перестает быть сентиментальной чушью, — с легкостью отмахнулась Алиция Виссарионовна. — Подобные книги вредны.

— Почему?

Ольга прекратила играть, видимо решив, что все одно ее не слушают. А может, нынешняя беседа, в отличие от предыдущих, заинтересовала ее.

— Потому что они искажают представление о мире. — Алиция Виссарионовна стукнула тростью о пол. — Сентиментальные романы нужны сентиментальным дурочкам, которые не способны смириться с объективной реальностью.

Жанна почувствовала, как у нее загораются уши.

— Полагаете, женщины должны читать исключительно «Домострой»? — вдруг подал голос Николай. И блокнот свой на всякий случай прикрыл ладонью.

— Некоторым не мешало бы и прочесть, — Алиция Виссарионовна ответила неожиданно мягко. — Глядишь, в голове бы прояснилось, а то… сначала начитаются о великой любви, потом гробят себя, эту любовь выискивая… и находят на свою задницу…

— Мама, как грубо!

— Зато верно. — Алиция Виссарионовна прислонила трость к столику.

Сегодня она оделась в бирюзовых тонах. И ей идет, что цвет, что само платье, строгое, но вместе с тем изящное. И не выглядит она старухой, а действительно женщиной элегантного возраста.

— Взять хотя бы Женечку… Что ей дала эта ее неземная любовь?

— Счастье, — тихо ответила Жанна.

— Счастье? — переспросила Алиция Виссарионовна, нехорошо усмехнувшись. — Деточка, а ты уверена, что она и вправду была счастлива? Потому как быть и казаться — разные вещи… Ну ладно, о ней мы можем теоретизировать долго, но правды так и не узнаем. Возьмем лучше тебя…

Жанне совершенно не хотелось, чтобы брали ее, вот только родичи теперь не отступятся. И Ольга развернулась, позабыв о музыке, и Алла, предчувствуя потеху, отложила книгу. Игорек и тот замер, уставился на Жанну жадным взглядом.

Сумасшедший.

Определенно, сумасшедший, а ведь казался таким… нормальным.

— Скажи, ты была счастлива с тем… проходимцем. Как его звали?

— Илья, — покорно сказала Жанна. И, отвечая на вопрос, подтвердила: — Да. Была.

— И как долго?

— Полгода.

— Полгода… — протянула Алла с насмешкой. — А дальше?

— А дальше, — Алиция Виссарионовна сочла нужным самой ответить, — у счастья вышел лимит. И пришло время оплаты… Сколько бы ты рассчитывалась по тому кредиту? Пять лет?

— Да.

— И это в том случае, если бы у тебя хватило денег рассчитаться… Итого имеем иллюзию счастья, которая продлилась всего-то полгода, и долговое рабство на неопределенный срок…

Жанна встала.

Она не намеревалась и дальше выступать в роли шута. Хотят веселиться? Пускай, но не за счет Жанны… И вообще, почему она осталась в доме?

Уезжать надо.

Быть может, выдумал все Кирилл и нет никакого убийцы, но есть череда печальных совпадений.

— Побег никогда не решал проблемы, — донеслось в спину. — Пока ты не будешь готова признать, что оказалась слаба, ты не станешь сильней.

— А если… — Жанна обернулась, сдерживая непонятный ей самой гнев, — если я не хочу становиться сильней?

Она закрыла дверь осторожно, поскольку боялась, что если та хлопнет, то хлопок этот будет выглядеть признаком ее, Жанны, слабости.

Нервы.

Нервы требовали успокоения. Хотя бы прогулки. Кирилл просил не выходить из дому одной, но… Жанна не может оставаться в нем. Она задыхается.

И завтра же домой. Хватит с нее…

Она сбежала по ступенькам и остановилась, переводя дух.

— Зря ты убежала, — раздался тихий голос. — Извини, если испугал.

— Нет, что ты…

Николаша кивнул.

Он вышел на свет, поморщился, словно и электрический, желтый, был ему неприятен. На вампира похож, но не лощеного, киношного, а бродячего. В свитере своем старом, рябом, в джинсах этих, что мешком висят. Кожа бледная, белая. И волосы светлые, и глаза.

— Зря ты убежала, — повторил он. — Но погода хорошая… Прогуляемся?

Жанна хотела было согласиться, но вспомнила о другой своей недавней прогулке, которая едва не закончилась весьма плачевно, и покачала головой:

— Пожалуй, я вернусь…

— Плохая идея. — Николаша сунул руки в карманы и сгорбился еще сильней. — И не бойся, я тебя не трону. Мне самому интересно, кто убивает.

— А кто-то…

— Брось, Кирилл ведь не просто так тебя приволок. И рядом вертится, точно у вас любовь неземная.

— А если у нас и вправду любовь неземная?

Стало обидно.

— Смешно, — оценил Николаша, но пояснить соизволил: — Кирюха если кого и любит, то исключительно самого себя. И деньги, конечно… Идем.

Не дожидаясь согласия, он схватил Жанну за руку и потянул за собой. И как ей быть? Звать на помощь? Или рискнуть…

— Не трусь. — Николашина ладонь была широкой и сильной. — Я не имею обыкновения людей убивать. К тому же выгоды мне с этого никакой.

— Почему? Избавиться от очередной наследницы. Увеличить собственную долю.

Николаша выразительно хмыкнул и, выпустив ладонь, руку предложил.

— Пойдем, — сказал он. — И я все объясню.

— Куда пойдем?

— Недалеко… вот, по аллее. По аллее погулять согласишься?

Упомянутая аллея была освещена двумя десятками фонарей, и просматривалась хорошо, и выглядела безопасно.

— Идет, — она положила руку на сгиб локтя. — Объясняй.

Некоторое время Николаша молчал, но молчание это казалось столь сосредоточенным, что прерывать его Жанне было неудобно.

— Завещание составлено. И доли, как ты выразилась, определены, — наконец заговорил Николаша. — Причем, зная старуху, могу сказать, что определены они предельно ясно… Каламбур получился.

Он улыбнулся этой своей шутке.

— Она любит перестраховываться. И Аллочка зря думает, что если завещание окажется не в ее пользу, то хороший адвокат спасет ситуацию. Моя сестрица считает себя очень умной.

— А на самом деле?

— На самом деле… на самом деле у нее хорошее образование, это да. Но образование и ум — немного разные вещи. Она… Я ее не слишком люблю.

— Заметила.

— Старуха ее выделяла… раньше… Она любит боевитых, вот Аллочка и лезла из шкуры, доказывая, что у нее характер… Это да, характер есть. А вот мозгов порой не хватает. Она это чувствует, вот и бесится. И с завещанием у нее не выйдет. Старуха и с того света найдет способ все по-своему сделать.

Жанна молчала. Слушала.

— Наследник один. А остальным достанутся утешительные призы. Скажем, некие суммы… тысяч по сто…

— Сто тысяч?!

— Для тебя это много? — Николаша посмотрел с сочувствием. — Пожалуй, что да… много… но по сравнению с тем, что получит главный наследник, — это мизер… За старухой миллионы стоят. И вся интрига в том, чтобы понять, кому эти самые миллионы достанутся. Мне нет нужды убивать тебя, чтобы увеличить свою долю. Она неизменна. Но технически, если я рассчитываю увеличить свои шансы и стать основным наследником, тогда да, убить тебя я должен.

— Почему?!

— Потому что, во-первых, ты появилась явно не случайно. Старуха до этого о твоей матери не вспоминала вовсе. И вдруг этакое желание восстановить семью. Будь я убийцей, увидел бы опасность. Во-вторых, опять же, пояс…

— Тот самый?

— Тот самый. В теории он может наследоваться вместе с прочим состоянием, а может быть, и отдельно. Главное, что и в первом, и во втором случае пояс получит только женщина. Таковы правила. Что выходит? И с одной, и с другой стороны — ты лишняя… Кирилл это понял, собственно говоря, поэтому тебя и притащил.

— Подставил.

— Да, — не стал спорить Николаша.

Больше сказать было нечего, и Жанна молчала. Ее спутник тоже не спешил начинать новый разговор. Какая-то неправильная прогулка получается.

Глубокий вечер. Аллея.

Фонари.

Луна висит. Сплошная романтика…

— Как ты думаешь, кто…

— Убивает?

— Да.

Николаша остановился и посмотрел на Жанну внимательно, точно пытаясь понять, достойна ли она такого знания. Он пожевал губами и, наконец, произнес:

— Кто-то из своих.

— Это я поняла. Кто? Ты ведь думал. Ты не мог не думать. Для тебя это задача, правильно? И ты пытаешься ее решить.

— Правильно, — согласился Николаша. — И да, пытаюсь. Но пока не хватает данных. Если хочешь, могу поделиться… в принципе, количество вариантов не так велико.

Романтичная беседа об убийстве.

Великолепно.

— Делись, — решилась Жанна.

— Если взять за мотив корысть, то есть два стратегических направления. Первый — убийце нужен пояс. Второй — убийце достаточно денег.

— А какая разница…

— Большая. Если речь идет о поясе как основном движущем мотиве, то в расчет следует брать лишь женщин. Мужчины априори его не получат.

— Даже если женщин не останется?

— Останутся, — возразил Николаша. — Есть Ольга. Алла. Ты.

— А если нас…

— У меня имеются троюродные сестры. И четвероюродные, если правильно так говорить… Главное, что род довольно велик и всех убить не получится. Нет, мужчина никогда не унаследует пояс Жанны.

Прозвучало пафосно и забавно, хотя, конечно, мало забавного в убийствах.

— Соответственно, здесь в качестве ограничивающего фактора выступает гендер. Отбрасываем Алицию Виссарионовну, которая уже владеет поясом. Остаются три кандидатуры.

— Две.

— Три, — поправил Николаша. — Мама, Алла и ты.

— Я? — Вот чего Жанна не ожидала, так это обвинения в убийстве. Нет, ее никто не обвинял пока, но подозрения выказали. — Зачем мне… и откуда я… Я только-только появилась здесь!

— Да. — Николаша был спокоен, для него и вправду все это было лишь задачей. — Здесь ты появилась недавно, но это не имеет значения. Теоретически ты могла знать и о старухе, и о наследстве от своей матери, которая до недавнего времени и являлась основной кандидаткой на роль хранительницы.

Хранительница?

А ведь логично. Если есть реликвия, то кто-то ее хранит…

— Ты могла решить, что имеешь на пояс некие права. Но в то же время, объективно глядя, шансы получить пояс были невелики.

— И поэтому я начала убивать?

— Именно.

— И как, прости, мне удалось бы…

— С Валентиной? Просто. Наркотики купить несложно. Войти к ней в доверие — еще легче. Она была довольно-таки наивна, несмотря на весь свой ум. С моей теткой — то же самое. Она сидела на антидепрессантах, и теоретически ты могла этим воспользоваться. А вот с Кириллом сложнее… Бутылку он хранил в доме, а ты здесь не появлялась. С машиной опять же… Ты в машинах разбираешься?

— Нет, — честно ответила Жанна. И Николаша кивнул, но счел за нужное уточнить:

— Если бы ты была убийцей, ты бы так и сказала. Но вообще вероятность крайне невысока. Все-таки тебе было сложно все обставить и остаться незамеченной. Алле или маме — куда проще: у мамы есть техническое образование, и в машинах она разбирается неплохо, хотя и не любит упоминать об этом. Считает неженственным. У обеих имелся мотив. А Валентина со всеми находилась в ровных отношениях…

— Ты так спокойно рассуждаешь.

Николай пожал плечами, кажется, в этом он не видел ничего особенного.

— Честно говоря, я не верю, что это кто-то из них. Логически — да, осознаю вероятность, но я все-таки привязан к ним эмоционально.

Звучало донельзя логично.

И значит, обе могли…

— Мне куда милей вариант, что охотятся все же не за поясом, а за наследством. Он позволяет расширить список подозреваемых.

— Ты и Игорь?

— Я и Кирилл, — поправил Николай. — Игорь признан недееспособным. Он может наследовать, и наследством будет распоряжаться его опекун, но старуха никогда не оставит свое дело душевнобольному. Поэтому Игоря можно вычеркнуть. Он если и будет убивать, то не из корысти.

— Это очень успокаивает.

— Игорь эмоционально нестабилен. Неорганизован. Он не способен себе день спланировать, не то что убийства. Нет, Игорь — неподходящая кандидатура… в отличие от меня. Доминирующей чертой моего характера является педантичность.

Он замолчал, позволяя Жанне обдумать сказанное.

— У меня есть мотив. Старуха мне благоволит, а в Аллочке она в последнее время разочаровывается… Конечно, Кириллу она благоволит больше, но если его убрать…

— Твои шансы резко вырастут.

— Именно.

Николаша отмахнулся от комара и продолжил:

— Таким образом, по складу характера я подхожу. По возможностям… Технического образования у меня нет, однако я в принципе легко обучаем, а в Сети можно подыскать почти любую информацию с последовательными инструкциями. Я не убивал. Но отрицание вины в данном случае — очевидный поступок виновного, а потому на это ты полагаться не можешь.

В его изложении все было действительно загадкой. Упражнением для пытливого ума, и Николаша спокойно рассчитывал шансы, что свои, что чужие.

— А Кирилл… ты сказал, что он…

— Имеет и мотив, и возможность, и вообще, если разобраться, то именно его кандидатура вызывает наибольшее подозрение. — Менторский тон Николаши в ином случае позабавил бы.

— Почему? Он ведь и так…

— Он не родной по крови, — Николаша остановился под фонарем. Желтый свет его преображал Николашу. Он вдруг стал словно выше.

Тоньше.

И бледней. Сейчас в этой бледности было что-то мертвенное, неприятное, и Жанне захотелось немедленно убрать руку с Николашиного локтя и вовсе сбежать, сославшись на какое-нибудь несомненно важное дело в доме.

Но она осталась, потому что должна была дослушать.

— Для старухи это важно. Она никогда не давала ему забыть, что он не родной. И не только ему. Аллочка, мама… да все в этом доме знали, что Кирилл… он как бы есть, но его и нет. А он старался. В последние лет пять он полностью взвалил на себя все дела старухи. Он работает на износ, и вот представь себе, что…

…наследником станет кто-то другой. И спокойно подвинет Кирилла, который положил годы на эту самую работу.

— Он самолюбивый. Хладнокровный. Последовательный. У него весьма своеобразный моральный кодекс, который, полагаю, вполне допускает убийство, тем более что Кирилл считает все это, — Николаша обвел рукой сад, — своим.

— Но зачем ему… на него ведь тоже… покушались. — Нужное слово всплыло в памяти, и Жанна ухватилась за него, как за спасательную палочку. — Его хотели убить. И если так, то не сам же…

— Почему нет?

— Но зачем…

— Чтобы отвести подозрения. Да, пока все эти смерти считают чередой совпадений, но как знать… вдруг дело повернется иначе? Вдруг кто-нибудь начнет копать, тогда и возникнут некоторые весьма закономерные вопросы. Вот Кирилл загодя запасся ответами на них.

— Ты это говоришь…

— Для полноты картины. И еще, чтобы ты была осторожней с ним. Не надо доверять так слепо. — Николаша улыбнулся, и в желтом свете блеснули зубы, тоже желтые, показавшиеся острыми.

— Ты его…

— Оговариваю? Нет, Жанна. Попытайся отстраниться от своей к нему симпатии и мыслить логически. Сколько было попыток? Три, верно? Коньяк. Машина. И лошадь.

— Ты знаешь…

— Кирилл был в ярости. Или ярость эту сыграл. Он неплохой актер. Да и аварию сложно было бы замолчать, но… подумай, каким везением нужно обладать, чтобы все три раза выжить. Один — это случайность. Два — совпадение. А три…

— Закономерность.

— Именно.

— Обо мне сплетничаете? — Этот голос заставил Жанну подпрыгнуть.

— Кир, не пугай девушку, — с упреком произнес Николаша, а потом спокойно добавил: — О тебе. Мы пытались логически выяснить, кому из семьи выгодно убивать конкурентов.

— Выяснили?

Кирилл был в черном. Черные джинсы. Черный легкий свитер. И черный платок, повязанный по самые брови. В этом наряде он был отвратительно хорош.

— Выяснили. — Николаша поскреб шею. — Тебе.

Как ни странно, но это признание Кирилла не смутило и не разозлило. Он рассмеялся, громко, заливисто, и Жанна ощутила себя полной дурой. Разве человек, которого всерьез обвиняют в убийстве, будет смеяться?

— Мне… ну да, кому же еще… — Кирилл вытер глаза ладонью. — Предупреждал, чтобы она со мной осторожней была?

— Предупреждал.

— И что она?

А вот чего Жанна терпеть не могла, так того, когда в ее присутствии о ней говорили так, будто ее и вовсе здесь нет.

— А она сама разберется, с кем ей осторожней быть…

— Злится — значит, жить будет. — Кирилл улыбался и как-то так, что собственное раздражение показалось Жанне на редкость глупым, детским.

И вправду, он же не виноват, что Жанну из себя вывели.

— Даму я украду, — не то предупредил, не то просто поставил в известность Кирилл. — Идем… допрогуляемся, если, конечно, ты не стала настолько осторожна, чтобы избегать прогулок в компании подозрительных мужчин.

Отказать?

Согласиться?

Сослаться на головную боль или внезапно вспыхнувшее желание отойти ко сну?

— Идем? — Кирилл протянул руку. — Я покажу тебе одно интересное местечко. В свое время я там прятался.

— Прятался? — Глядя на этого крайне самоуверенного типа, сложно было представить, что он способен был от кого-то прятаться.

Зачем?

— Прятался, — подтвердил Кирилл. — Я… диковатым был. Вообще все сложно… И раз уж все успели тебе в жилетку поплакаться, то и я не буду исключением.

— Откровенность?

— Откровенность за откровенность. Считай, сделка.

— Ты все… на сделки переводишь?

— Стараюсь. — Он шел медленно, подстраиваясь под шаг Жанны. — Когда условия сделки понятны обеим сторонам, многое становится проще. Очевидней. Поэтому откровенность за откровенность. Я рассказываю о себе. А ты — о себе.

— Что именно?

— Что захочешь. — Он улыбался широко, глянцевой улыбкой, которая была ненастоящей.

— Прекрати, — попросила Жанна.

— Что прекратить?

— Так улыбаться, как будто… не знаю… мне когда кредит давали, то служащая вот точно так же улыбалась.

— Аргумент, — хмыкнул Кирилл. — Я не банковская служащая… но один хрен, разница невелика. А у тебя чутье неплохое. Обычно люди эту улыбку за улыбку и принимают.

— А на самом деле…

— Маска. Одна из многих. Вообще-то все люди носят маски, но редко кто дает себе труд признаться в том. Ты вот притворяешься хорошей девочкой.

— А на самом деле я плохая?

— Нет, но… маска обязывает. Как часто тебе приходится делать то, что не нравится тебе, но соответствует твоему образу?

Он взял Жанну за руку. Пальцы его были теплыми, жесткими.

— Я так не…

— Тише, — Кирилл прижал палец к губам. — Давай разберемся. Тебе хочется уехать, но ты осталась. Хорошая девочка не бросит умирающую родственницу. И человека, с которым у нее договоренность, пусть даже человек этот подозрителен весьма, а родственница ведет себя как последняя скотина.

— Ты… я… я вам должна. Ты сам знаешь.

— Должна? — Кирилл приподнял бровь. — Ты о деньгах… но видишь ли, дорогая Жанна, тебе эти деньги дали. Ты не подписывала никаких бумаг, не давала расписок, обязательств… и в теории можешь просто-напросто послать меня с этим долгом куда подальше. А вместо этого ты послушно терпишь хамство Алиции, Аллочку с ее претензиями, Ольгины щенячьи укусы… Меня тоже терпишь, хотя больше всего на свете тебя тянет собрать вещички и сбежать. Плохая девочка так бы и поступила. Но хорошая терпит…

— Ты… издеваешься?

— Нет. Проясняю ситуацию.

— То есть я хорошая, а ты плохой?

Кирилл покачал головой:

— Я не плохой. Я расчетливый приспособленец. — Прозвучало почти гордо. И Жанна не нашлась что ответить. Меж тем Кирилл свернул на боковую дорожку, и аллея с фонарями осталась позади. Он вел ее по саду, выбирая тропинки, в темноте почти неразличимые. И постепенно ускорял шаг.

— Мы… куда… — Жанна почти бежала. — Летим… так…

— Сюда. — Кирилл остановился у деревянного домика, который почти скрылся под гнетом виноградной лозы. Домик был темным и старым с виду. — Это бывшая голубятня. Голубей здесь давно уже не держат. Алиция хотела снести, но я попросил оставить.

Он открыл дверь и подал руку.

Бывшая голубятня? Еще одно романтическое местечко? Или удобное, чтобы спрятать труп.

Чушь какая.

Николаша знает, что Жанна ушла гулять с Кириллом. И если она не вернется…

А если сговор?

Если убийц двое и они обеспечивают алиби друг другу? И тогда Николаша промолчит, а Кирилл…

— Ну же, — он подал руку. — Смелей. Ничего я тебе не сделаю.

И подумалось, что, будь он убийцей, вряд ли бы сейчас признался в коварном своем замысле.

— Это просто место… тихое и спокойное место. Тебе понравится, я уверен.

В голубятне было темно.

— Здесь лестница… осторожно.

Кирилл поднимался и тянул за собой Жанну. Лестница была узкой и старой, как сам дом. Ступеньки хрустели под ногами, опасно прогибались, но держали.

— Я уже говорил, что прятался здесь, когда совсем невмоготу становилось. — Кирилл выбрался на крышу и руку протянул, помогая Жанне.

Холодно.

Или нет — прохладно.

Сама крыша плоская, поросшая толстым зеленым мхом, и мох этот влажный, но Кирилл все равно садится.

Небо темное. Звезды яркие, рассыпались белым бисером.

— Когда родители погибли, мне было восемь. К Алиции я попал в девять… почти десять. Полтора года по детским домам… четыре сменил. Сложный ребенок. Это почти приговор. Кому захочется возиться со сложным ребенком, когда хватает тех, которые…

Кирилл подтянул колени к груди и обнял.

— Не самый лучший период в моей жизни. Да и… наверное, я был слишком взрослым, чтобы принять перемены легко.

Кирилл помнил аварию.

И не только ее, но весь день, с самого утра начавшийся неудачно.

Они проспали.

Накануне долго паковали чемоданы, в целом-то упакованные загодя, но маме вдруг показалось, что она все сложила неправильно. И не взяла кое-какие несомненно важные вещи.

Она разбирала, складывала и перекладывала, ворчала, что отец не хочет ей помогать, а тот лишь посмеивался, мол, к чему столько набирать-то? На десять дней едут, а она как на год…

И родители не ругались, они никогда не ругались, только легли поздно, а утром проспали. Не настолько, чтобы вовсе забыть о поездке, но серьезно. И мама металась по дому, хватаясь то за одно, то за другое…

Папа сносил вещи в машину. Кирилл чистил зубы и ныл… Он тогда много ныл, жаловался, не понимая, что жаловаться-то не на что. Мама поторапливала, а ему казалось, что она его не понимает, и он нарочно все делал медленно.

— Вот опоздаем на самолет и никуда не поедем точно, — раздраженно сказала мама, которая сама была готова к выходу, и даже в пятый уже раз кряду проверила, перекрыты ли вода и газ.

На отдых хотелось.

И к машине Кирилл спускался бегом. Он устроился на заднем сиденье и пристегнулся, не потому, что был сознательным, но отец велел. А с отцом спорить было бесполезно.

— Успеем? — выдохнула мама, промокая бумажной салфеткой лоб.

— Успеем, — отец ответил уверенно.

Потом сказали, что он превысил скорость.

И с управлением не справился.

И куда было так спешить?

На отдых. На самолет, который грозился улететь без семейства Тисовых, что было вовсе никак невозможно. И Кирилл, лежа в больничной палате, почему-то все думал об этом самолете, о том, как их ждали-ждали и не дождались, а все потому, что он, Кирилл, слишком медленно чистил зубы.

И ныл, что не станет надевать джинсы.

И со шнурками ботинок возился, испытывая мамины нервы на прочность.

Мамы не было.

Папы тоже.

Об этом Кириллу не сказали сразу, и он наивно думал, что они тоже болеют. Зато приходили из милиции с расспросами. Он рассказал о том, что помнил. О ремне, который раздражал. Кирилл слишком взрослый, чтобы пристегиваться, но с папой не поспоришь. Его вообще отвлекать нельзя, он машину ведет.

Мелькает город за окном, как-то очень быстро, но Кирилл не боится. Напротив, скорость приводит его в восторг, он бы запел, но пение отвлекать будет, и…

…И он тянется к маме, чтобы сказать что-то очень важное.

Что? Кирилл не помнит. У него голова болит, когда вспомнить пытается. Главное, он видит и мамины волосы, собранные в хвост, и ее глаза в зеркале… и, кажется, себя тоже видит.

А потом…

Потом удар.

Больница.

Из больницы его отправили в приют.

— У отца родственников не было. А у мамы — тетка, у которой своих четверо. Взрослые все, но там… Я позже их нашел и понял, что с приютом мне даже повезло. В приюте мне было… сложно.

Он вытащил из кармана жестянку с леденцами и, протянув Жанне, предложил:

— Хочешь? А то я курить бросаю…

— И как?

Илья тоже бросал, но не с леденцами, с пластырями. И с никотиновой жевательной резинкой. И еще с чем-то современным и прогрессивным, но не способным избавить от дурной привычки.

— Да… не очень, честно говоря. Курить все равно хочется. Но ничего, перетерпится.

Он подкинул жестянку на ладони.

Кирилл ненавидел приют.

Серые стены. Яркие картинки. Решетки на окнах. Гулкие коридоры с высокими потолками. Комнаты на четверых. Вечно холодные батареи и окна, из которых даже летом сквозило.

Он ненавидел усталых воспитательниц, учителей и особенно толстую одышливую бабу Нюру, которая стояла на раздаче. Ненавидел визгливый ее голос и темные усики над верхней губой. Ненавидел столовую и столы, застланные клеенкой. Металлическую посуду, которую мыли, но все одно не в состоянии были избавить от жирного лоска.

Сильнее всего он ненавидел таких же, как он, приютских детей.

И они платили тем же.

Для многих, не знавших жизни иной, Кирилл был чистеньким домашним мальчиком, рыхловатым, вяловатым, удобным для битья. Он огрызался, но сдачи дать не мог.

Получал.

Снова и снова, раз за разом, и ненависть его лишь росла, подкармливаемая злыми шутками, которые как-то незаметно перестали шутками быть.

Будь он слабее — сломался бы, но странным образом эта травля держала, не оставляла времени думать о том, что он, Кирилл, виноват…

Он учился отвечать. Око за око, зуб за зуб.

Дрался грязно.

Кусался. Царапался. Душил. И едва не задушил парня, который был на два года старше и на голову выше. Владик был из тех, детдомовских, которые верят единственно своей силе, он был нахрапист и зол, просто так, иррационально, но на весь мир. И злость свою охотно вымещал на тех, кто слабей.

Например, на Кирилле.

Травил месяц или два. А может, и три, привыкнув к тому, что новенький терпит, не спешит ни плакать, ни жаловаться. Кирилл не помнил, что именно спровоцировало Владика в тот раз и почему он, обычно терпевший пинки его молчаливо, равнодушно даже, вдруг вышел из себя. Он помнил только черную пелену ярости.

И очнулся уже, сидя верхом на Владике, вцепившись в толстую его шею.

Кирилл видел и искаженное страхом лицо.

И кровь, которая растекалась по щеке, падая капля за каплей. Нос кровил у него, у Кирилла. Разбили. И бровь. И руки. И синяков на нем обнаружилось множество, впрочем, на Владике не меньше. Когда Кирилла оттащили, Владик сел на пол и заскулил. Он плакал показушно, шмыгая носом, размазывая и сопли, и слезы по круглому лицу, которое сделалось вдруг неимоверно детским.

Замять происшествие не удалось, точнее, кто-то там, в детском доме, устал от Кирилловой нелюдимости. И его перевели.

Потом перевели снова.

И снова.

И Кирилл привык быть «на новенького».

Таиться. Ждать. Выискивать самый безопасный угол. Оценивать врагов… Друзей не было. Друзья остались в той его, прошлой жизни, которую сломала авария. Та жизнь чем дальше, тем более нереальной казалась.

— Сейчас я понимаю, что медленно сходил с ума. — Кирилл подбрасывал на ладони плоский камушек. Жанна не поняла, откуда тот взялся, но, завороженная, следила.

Вверх.

И, кувыркнувшись, на ладонь.

— Все закончилось бы печально. Скорее всего, еще пара месяцев, и меня начали бы пичкать успокоительными, а то и вовсе от греха подальше в дурку спровадили…

Он говорил об этом спокойно, и от его спокойствия становилось не по себе.

— Но появилась Алиция Виссарионовна…

В последнем приюте гости были явлением редким. Здесь собрались те, кто почти дошел до грани, и Кирилл был не самым отчаянным из них.

Где-то там, за кованой оградой, оставшейся со стародавних времен, когда здесь был не приют, а купеческий особняк, остались неисполненные желания и забытые мечты. К примеру, о том, что однажды появится кто-то, кто захочет взять тебя в семью. Но эти теоретические приемные родители были своего рода мифом, сказочными персонажами, а потому никто поначалу не принял Алицию Виссарионовну всерьез.

Кирилл увидел ее первым.

Наверное, уже тогда это было знаком судьбы, но к знакам он относился с немалым подозрением. Его заинтересовал автомобиль. Приземистый какой-то, но вместе с тем невероятно роскошный, он медленно полз по аллее, чтобы остановиться у центрального входа.

Из авто вышел шофер в черном костюме и, открыв дверь, любезно подал руку даме.

Она была невысокой, сухощавой и какой-то слишком уж чужой, притом что Кирилл не мог бы точно сказать, что именно ему показалось чужим.

Шляпка с вуалью?

Белая тросточка, на которую дама опиралась?

Или костюм ее, очень простой и в то же время красивый? Он понравился Кириллу куда больше роскошного платья директора, которое та надевала на новогодние праздники. Впрочем, встречать даму она вышла в обычном своем бордовом костюме, делавшем ее и старше, и грузней. И рядом с элегантной гостьей директор показалась Кириллу старухой.

— Этот наряд вам не идет, — сказала та, поравнявшись с Матильдой Евгеньевной. — И уж простите за откровенность, милочка, но в вашем возрасте стоит больше внимания уделять себе.

— Ах, если бы было на то время.

Директор улыбалась.

Она всегда улыбалась гостям, будь то потенциальные родители, внеочередная комиссия или проверка из санэпидстанции. И сейчас полное лицо ее исказила гримаса дружелюбия, которая, впрочем, даму в шляпке не обманула.

— Не думаю, что вы настолько здесь заняты.

Развивать тему директор не стала, но кивнула коротко и, открыв перед дамой дверь, сказала:

— Алиция Виссарионовна, прошу вас…

Тогда-то Кирилл осознал, что гостья эта — совсем непростая, если уж Матильда Евгеньевна самолично водит ее по приюту, показывая все, начиная с кухни и заканчивая чердаком, на котором оборудовали домашний театр.

Кирилл шел следом.

Он уже научился держаться в отдалении и делать вид, будто взрослые проблемы нисколько ему не интересны, при желании он умел становиться вовсе невидимым. Да и в тот день Матильде было явно не до него.

Она жаловалась.

Вдохновенно, со знанием дела, умудряясь не терять собственного достоинства. Дама внимала стенаниям Матильды со сдержанным вниманием.

— Я вам помогу, — сказала она, оказавшись в спортивном зале, который не ремонтировали уже лет десять. В зале сквозило особенно сильно, и старые гардины шевелились от сквозняков. — А вы поможете мне.

— Конечно.

— Я хочу взять воспитанника. Нужен мальчик, не старше двенадцати, но не моложе девяти. — Дама ступала медленно, и трость ее касалась пола со звонким резким звуком. — Из приличной семьи. Мне не нужны особи с порченой генетикой.

Матильда Евгеньевна слушала, склонившись к гостье. Она семенила за ней, мелко кивая, и вид имела весьма жалкий.

— Он должен быть неглупым, способным к обучению… желательно дисциплинированным, но при том инициативным…

Дама в шляпке все говорила и говорила, но Кирилл не слышал слов, он, точно зачарованный, разглядывал ее лицо — немолодой женщины, которая не стремилась спрятать прожитые годы.

Лицо было красивым и вместе с тем внушающим отвращение.

Хищным.

— Вы дадите мне личные дела. А дальше…

Кирилл ушел.

Он точно знал, что его не выберут.

Слух о том, что богатая дамочка ищет воспитанника, лесным пожаром разнесся по приюту. Затихли все в предчувствии чуда. И это затишье пугало Кирилла.

Ждали.

Воспитательницы, шептавшиеся, что неспроста дамочка заявилась именно сюда, что три приюта уже облагодетельствовала и в каждом кого-то да брала, чтобы спустя полгода вернуть…

— Стерва она, — сказала Галочка, которая в приюте была недавно и еще не успела задеревенеть душой. Воспитанникам Галочка искренне сочувствовала, чем те беззастенчиво пользовались.

— Зато богатая. — Трижды разведенная Маринка была настроена куда более прагматично. — У нее одна шляпка стоит больше, чем ты за год зарабатываешь…

— И что? Не в деньгах счастье!

— Дура. — Маринка была незлой, но строгой и с воспитанниками управлялась с легкостью. — Не в деньгах счастье, а без денег несчастье. Вот когда их хватает, тогда и о другом подумать можно…

Воспитательницы курили на старом крыльце, говорили громко, и подслушивать их было легко.

Кирилл подслушивал.

Нет, в отличие от прочих, он не испытывал ни страха, ни восторга, здраво полагая, что у него-то шансов никаких. Но наблюдать за метаниями остальных ему было интересно.

Повторный визит Алиции Виссарионовны — а имя благодетельницы было на слуху — состоялся через две недели после приснопамятного разговора в спортивном зале. Все было, как в прошлый раз: автомобиль, с рычанием ползший по дорожке. И сама эта дорожка, блестящая от дождя. Ее вымели, избавив от старых листьев, а бордюр наспех побелили.

Была делегация в лице Матильды Евгеньевны и двоих воспитательниц из числа облеченных доверием.

Алиция Виссарионовна в темном строгом наряде.

И розовощекая женщина, которая не без труда выбралась из машины. Следом за ней показалась хмурая девочка в белом платьице. Девочка смотрела исподлобья и губы поджимала.

— Моя дочь Ольга, — представила Алиция Виссарионовна женщину. — И моя внучка Алла. Они раздадут детям подарки.

Она отмахнулась от приветствия Матильды Евгеньевны, бросив:

— Стихи, концерты и прочие глупости пусть адресуют Ольге. У нее времени много, и она с удовольствием оценит таланты ваших воспитанников.

Кирилл заметил, как при этих словах Ольгу перекосило.

— Мы же займемся делом. Я дам вам список. Пусть дети, которые в этом списке указаны, соберутся в классе.

Как ни странно, включили и Кирилла.

— Веди себя прилично, — велела Маринка, сопроводив слова крепким подзатыльником. — Матильда тебя живьем сожрет, если ты старуху обидишь.

— Она не старая. — Кирилл подзатыльник воспринял с должным смирением, на Маринку он не обижался.

— Старая. Ты в глаза посмотри. — Маринка вдруг вздохнула: — Кирюха, женщина может скрывать возраст, но глаза выдадут. Не руки, не шея, а именно глаза… по ним все видно…

У Алиции Виссарионовны были глаза уставшего питона.

Кирилл нарочно сел за первую парту, чтобы проверить Маринкину теорию. И заглянул, и взгляд ее, в котором мелькнула искра интереса, выдержал. Алиция Виссарионовна усмехнулась. Она не спешила заговаривать, но обошла класс, останавливаясь перед каждым из избранных, коих набралось почти два десятка. И парни, до того преисполненные уверенности, что сейчас им повезет всенепременно, терялись. Смущались. Отворачивались.

Зря это они. Нельзя отворачиваться, когда на тебя так смотрят, — сожрут.

— Сейчас вам раздадут тесты. Вы их решаете. — Голос у нее оказался громкий, грудной и красивый, пожалуй. — А затем пишете сочинение… скажем, на тему, чего вы хотите добиться в жизни.

Тесты были не сложными, но странными. Кружки, квадраты… лишние фигуры, пропущенные слова… цифры, которые должны продолжить ряд. Кирилл справился быстро. А вот сочинение… нет, его подмывало встать и уйти, но ведь права Маринка: директриса такого точно не спустит.

Чего он хочет?

Вопрос вдруг заинтересовал Кирилла. А и вправду, чего он хочет?

Вырваться, наверное. Вернуться в ту жизнь, которая за оградой, и чтобы родители были живы, только это ведь невозможно, а писать надо о реальных вещах. Старуха со змеиными глазами иных не примет. Она, пожалуй, мечтать вовсе не умеет.

И Кирилл разучился.

Так чего он хочет все-таки?

Жизни другой.

Денег.

Почему? Потому что деньги — это свобода, так Маринка говорит, а она в жизни понимает куда больше сердобольной Галины. Да, денег Кирилл определенно хочет. И чтобы им никто не командовал, наверное, так тоже невозможно, но пускай. Он сам когда-нибудь станет начальником.

Он писал, не особо задумываясь, что именно пишет, но ручкой по бумаге выводил новую свою жизнь, которая была бы не похожа ни на одну из предыдущих.

— Нам ничего не сказали, собрали сочинения, тесты и выставили из класса. — Кирилл лег, несмотря на то что мхи на крыше были влажными. Он сунул руки за голову и смотрел, казалось, исключительно на небо, на звезды.

Жанна тоже смотрела.

И думала, что ей повезло: мама умерла, когда Жанна стала взрослой.

— Ждали две недели… Знаешь, эти две недели многим нервы истрепали. Я не то чтобы дружил с кем-то, напротив, всегда особняком… но тут уже… знаешь, они возненавидели друг друга. Все, кто в классе был. Понимали, что возьмут лишь одного, и каждый хотел к ней. Не столько к ней, сколько вырваться. Да и к ней тоже, воплощенная мечта ведь… богатая тетка… Представляли, как она приедет, возьмет кого-то… сочинили целую историю, что, дескать, у нее сын был, но погиб, вот она и горюет, ищет кого-то похожего. Идиоты.

— Почему?

— Потому что очевидно было, что искала она вовсе не того, кого можно любить. — Кирилл повернулся на бок и, смерив Жанну насмешливым взглядом, пояснил: — Любят просто так. Без условий. Без отбора. А она устроила конкурс… и даже наши воспитательницы шептались, что это неправильно. Только старуха приюту денег дала столько, что… В общем, ненавидели. Каждый смотрел на другого и думал, что этот, другой, конкурент, что взять могут его, увезти на замечательной машине в новую чудесную жизнь.

— А ты?

— А я не думал. Я забыл про нее. Но спустя две недели она вновь объявилась. И устроила собеседование. Из двадцати остались трое. И я в их числе.

Кирилл помнил свое удивление.

Его приглашают на собеседование?

— Не теряйся, — сказала Маринка и, наклонившись, сама поправила воротничок серой рубашки. — Главное, не бойся. Такие, как она, страх чуют. И тех, кто боится, на дух не переносят.

— А ты откуда знаешь?

Он всегда и всем тыкал, сначала в знак протеста, не желая признавать себя частью системы, принимать правила ее, после — по привычке. И Маринка не стала огрызаться:

— Да уж знаю… Кирюха, смотри, твой шанс… вроде как шанс, но золотую рыбку мало поймать, ее еще удержать надобно, а это не так просто, как многие думают. У золотых рыбок характер паскудный. И зубы акульи. Ты ей палец дашь, а она тебе руку по локоть оттяпает. Но коли удержишь, будет у тебя все и даже больше…

Тогда он ничего не понял, кроме того, что старухи нельзя бояться. Кирилл и не боялся. Он вошел в комнату спокойно и снова заглянул в глаза, пустые, что то зеркало, которое висело в холле, огромное, темное и пыльное.

— Садись, — велела старуха, указав на стул. — Значит, ты Кирилл… Ко мне обращайся Алиция Виссарионовна. Запомнишь?

— Запомню.

— Вот и хорошо. — Она откинулась на кресле, которое притащили из директорского кабинета, но все равно кресло это выглядело бедным, убогим, не подходящим для гостьи.

— Она спрашивала обо всем. О родителях. Кем они были. Чем занимались. Где работали… что делали дома… ходили ли мы в походы и как часто… нравилось ли мне учиться… что больше, литература или математика… Потом выяснилось, что мы проговорили два часа.

Кирилл замолчал, сунул в рот былинку и лежал с закрытыми глазами, точно притворялся спящим.

— Потом она сказала, что готова предоставить мне шанс. Если я окажусь сообразительным… усидчивым… способным, то использую этот самый шанс… Знаешь, что меня поразило?

— Что?

— Она не лгала.

— У меня уже были воспитанники, — сказала старуха, оглаживая трость с серебряным набалдашником в виде собачьей головы. — Трое. Но ни один не оправдал возложенных на него надежд. Надеюсь, меня не постигнет очередное разочарование?

Кирилл промолчал.

— Если ты не будешь стараться, — меж тем продолжила Алиция Виссарионовна, глядя, впрочем, не на Кирилла, а в окно, — то вернешься сюда. И остаток своей жизни будешь кусать себе локти, что упустил возможность.

Она уставилась на него, и во взгляде Кирилл увидел насмешку.

Золотая рыбка? И вправду из тех, которые способны руку по локоть откусить.

— Я справлюсь, — ответил Кирилл.

Он представил просто, что вот она, старуха, которая сидит, слегка морщится, потому что класс расположен над кухней и с кухни тянет характерными кухонными ароматами, уйдет. Сядет в роскошный автомобиль и навсегда уберется из Кирилловой жизни. О самом Кирилле она и не вспомнит, а вот он… Что останется?

Приют?

Чужой распорядок, который уже в горле застрял? От подъема до отбоя. Столовая. Классы. Мерный Маринкин бубнеж или восторженное щебетание Галочки, влюбленной в свой Серебряный век… Точнее, он не ее, не Галочкин, и всем плевать и на нее, и на поэтов.

Пожрать бы.

Или сигарет стырить. Выбраться за ограду…

…Найти нужного человека, которому надо подсобить… и имя его, вернее кликуху, передают своим, проверенным.

…Вернуться, не попавшись.

…И, пристроившись за старым сараем, в котором хранили всякую дребедень, курить краденые сигареты, рассказывая о своей крутизне.

— Я, — Кирилл повторил чуть уверенней, — справлюсь.

Он не хотел оставаться здесь.

— Что ж, — старуха встала, — посмотрим. Сколько тебе нужно на сборы?

— Минут пять.

— Хорошо. Иди.

Собирать Кириллу было нечего.

Приютская одежда? Старуха купит новую. Он был уверен, что в своем доме, не менее роскошном, чем автомобиль, не потерпят этих чистых, но простых вещей. А из собственных Кирилла… Мамино кольцо, которое он носил на веревочке, на шее, чтоб не сперли. Пара цветных фотографий.

Отцовские часы с разбитым стеклом.

Он спускался спеша, боясь, что старуха не дождется, передумает, возьмет кого-то другого или вовсе решит, что никакие воспитанники ей больше не нужны. И потому услышал разговор, который для Кирилла не предназначался:

— Вы уверены? — В голосе Матильды Евгеньевны слышалось явное удивление. — Кирилл — проблемный мальчик. Совершенно неуправляемый…

— Вы просто управлять не умеете.

— Вадичек куда более спокоен… и умен, очень талантливый ребенок.

— И абсолютно бесхарактерный.

— Но…

— Матильда Евгеньевна, — старуха явно была раздражена, — я точно знаю, чего хочу. Ваш Вадичек, уж простите, нуждается не в опекунше, а в нянечке, которая будет всю оставшуюся жизнь указывать ему, что и как делать. Кирилл подходит. Что до характера, то характер — это даже хорошо… нет ничего более унылого, чем безвольный мужчина.

Наверное, это можно было счесть комплиментом, вот только Кирилл насторожился.

— Вот увидите, мы с ним поладим. А если нет, то… я компенсирую вам неудобства.

В машине старуха спросила:

— Подслушал?

— Не все. — Кирилл, подумав, решил, что врать ей не стоит. — Вадик и вправду умный.

— Ум сам по себе ничего не значит. Им еще надо научиться пользоваться. — Старуха вытащила из сумочки портсигар и закурила. — Надеюсь, ты все понял правильно?

— Если я не справлюсь, вы меня вернете.

— Именно. — Она нехорошо усмехнулась. — Но надеюсь, что ты справишься.

— Знаешь, — Кирилл потянулся, — а ведь я никому об этом не рассказывал…

— Значит, я особенная?

— Нет, наверное, ситуация располагает к откровенности. А быть может, просто пришло время выговориться. Мне как-то один знакомый, психолог, втолковывал, что нельзя бесконечно запирать в себе эмоции, что рано или поздно, но внутренний резерв закончится, и тогда от этих самых запертых эмоций начнет крышу рвать. Так что, считай, исполняешь функции психотерапевта.

— Лишь бы не психиатра.

— Ну, — он усмехнулся, — в этом доме он многим нужен.

— Ты об Игоре…

— Не только. Как ты думаешь, насколько нормален человек, который решился на убийство? Причем не одно… Он знал, что убрать понадобится минимум двоих, а то и больше. — Кирилл сел и сунул руки в рукава свитера. — Ты еще не замерзла?

— Нет.

— И слушать не надоело?

— Тоже нет. Тебе здесь… было сложно?

— Сложно? Пожалуй… Знаешь, до этого я думал, что в приюте плохо. Там меня никто не любит. Но я не понимал, что между не любить и ненавидеть — огромная разница.

— А здесь тебя…

— Ненавидели. Откровенно. И не пытаясь этой ненависти скрыть.

…Встретила его та самая женщина, которая приезжала в приют с подарками.

— Мама, вы опять за свое! — воскликнула она, окинув Кирилла таким взглядом, что у него появилось преогромное желание забраться обратно в машину. — По-моему, мы уже говорили, что ваша затея… обречена на провал.

— Говорили, — согласилась старуха.

И Кирилл заставил себя стоять спокойно.

Он не будет прятаться. Он ведь сказал, что справится, а значит, так оно и будет.

— Мама, вам следует…

— Оленька, я сама решу, что мне следует делать, а что нет. Слава богу, пока не в маразме. А вот тебе не мешало бы быть немного добрей. Кирилл, знакомься, это — Ольга, моя дочь… и мое разочарование. Она будет тебе говорить гадости…

— Мама, да…

— Будет, всенепременно. Но ты ее не слушай. В этом доме я главная. И поэтому именно мои приказы тебе придется исполнять. Ясно?

— Да.

— С Ольгой будь вежлив. Или не будь. Как сам решишь…

— Мама, это непедагогично!

— Зато действенно, — отрезала старуха. И Кирилл готов был поклясться, что ситуация ее забавляет. А он отчетливо понял, что эта женщина в синем воздушном платье его возненавидит.

Позже Кирилл убедился, что предположения его были верны.

Ненавидела его не только Ольга…

— Ты новенький, да? — сказала девочка в синем платьице, тоже воздушном и похожем на Ольгин наряд. Эта девочка вошла без стука в комнату, в которой Кирилла поселили. — Новенький.

Девочка ответила сама себе.

Кириллу она не понравилась.

Он вообще к девчонкам относился с немалым подозрением, поскольку весь опыт предыдущей жизни утверждал, что от этих существ ничего хорошего ждать не приходится.

— Думаешь, будешь тут жить? — Девчонка без спроса села на его, Кирилла, кровать.

Огляделась.

Скривилась брезгливо, сделавшись донельзя похожей на Ольгу.

— Тебя выставят, — сказала она, поднимая Кириллово полотенце двумя пальчиками, будто полотенце это было грязным.

Чистое.

Кирилл проверил. Махровое и мягкое.

И ковер такой же, махровый, мягкий и чистый. И вообще вся эта комната, кажущаяся огромной, после той, приютской, которую Кирилл вынужден был делить с тремя парнями, была просто чудом.

Полотенце девчонка бросила на пол и велела:

— Подними.

— Обойдешься.

— Подними, — повторила она, склонив голову набок. — Если не будешь меня слушаться, я бабушке пожалуюсь. И бабушка тебя выгонит. Будешь четвертым…

У Кирилла появилось огромное желание отвесить девчонке подзатыльник, остановило понимание, что этого Алиция Виссарионовна точно не простит.

— Бабушка меня любит. — Девчонка забыла о полотенце. Она встала, прошлась по комнате, остановилась у письменного стола и, открыв ящик, принялась перебирать содержимое. — Я умная. И учусь хорошо. А ты — никто…

Она бросила на пол карандаш.

И ручку.

Тетрадь достала, перелистнула и выдрала страницу…

— Тебя взяли, потому что бабуля так захотела. А она перехочет, и тебя вернут…

— Прекрати.

— Что ты сказал? — Девчонка отбросила тетрадь и потянулась к полке с книгами.

— Прекрати, — повторил Кирилл, пытаясь понять, как ему быть. Позвать на помощь? Вряд ли это поможет. Да и кто бы ни пришел, поверит он девчонке, а не Кириллу.

Она раскрыла книгу. Пальчики вцепились в лист… и Кирилл решился.

Он перехватил ее руки, тоненькие, беленькие.

Аккуратненькие.

И браслетик на левой болтается, с камушками разноцветными.

— Отпусти! — потребовала девчонка, ножкой притопнув.

— Вали отсюда! — Кирилл отпускать не собирался. И дернул ее на себя, заставив сделать шаг. И потянул к двери. Девчонка явно не собиралась уступать, она вдруг обмякла, упав на пол, и заголосила.

Кричала громко, надрывно.

Естественно, на крик отозвались… Кирилл ничего сделать не успел, как дверь распахнулась.

— Отпусти ее! — взвизгнула Ольга, отвесив затрещину. — Отпусти немедленно!

Он и не держал.

— Мама! Он на меня напа-а-ал! — Девчонка лежала на полу, выла и плакала, размазывая кулачками слезы по щекам, и выглядела до того жалкой, несчастной, что Кириллу на мгновенье стало стыдно.

— Алла, деточка моя…

Ольга подняла ее, обняла, и Алла вцепилась в Ольгино платье обеими руками, прижалась…

Выгонят. Точно выгонят, потому как поверят этой, в платьице, в слезах и соплях… Она напридумывает небылиц…

— Он на меня… я только познакомиться хотела… а он меня…

— Что здесь происходит? — Алиция Виссарионовна тростью толкнула дверь.

— Мама! — Ольга взвилась. — Это… отродье на Аллу напало!

— Я пришла… — Алла заговорила сдавленным голосом, всхлипывая, но уже без слез. — Я хотела познакомиться… а он на меня…

— Видишь, к чему приводят твои эксперименты?!

Алиция Виссарионовна подняла трость и указала на Кирилла:

— А ты что скажешь?

— Она пришла. Начала вещи портить. Я хотел вывести ее из комнаты, а она на пол и орать.

Не поверят.

— Он лжет! — взвизгнули одновременно и Алла, и Ольга. Алиция же Виссарионовна лишь бровь подняла, бросив:

— Неужели?

— Мама, ты кому веришь, Аллочке или вот этому…

— Я верю видеокамерам, — спокойно ответила Алиция Виссарионовна. — Думаю, Ольга, тебе тоже будет интересно просмотреть запись…

— Запись? — Ольга нахмурилась: — Какую запись?

— Обыкновенную. С камер наблюдения.

— И с каких это пор здесь камеры стоят?

Старуха нехорошо усмехнулась:

— А кто сказал, что только здесь…

— И в доме? — В голосе Ольги прозвучал непритворный ужас.

— И в доме, — с величайшим удовлетворением подтвердила старуха. Алла же перестала тереть лицо кулаками и насупилась. Она стояла, вцепившись в синие юбки матери, и смотрела на Кирилла с такой ненавистью, что ему стало не по себе.

Если камеры, то тогда старуха увидит, как оно на самом деле было… и поверит… и, наверное, это шанс, вот только девчонка все равно постарается его выжить.

— Мама! Ты… ты не имела права!

— По-моему, в моем доме я имею полное право делать все, что мне заблагорассудится… и если ты волнуешься о своем романчике, то успокойся. Я давно о нем знаю.

Ольга вспыхнула. Она покраснела сразу и как-то равномерно, сделавшись еще более некрасивой, чем была прежде.

— Ты… ты… ты вмешиваешься в частную жизнь!

— Успокойся, — отмахнулась Алиция Виссарионовна. — Я как раз не вмешиваюсь, хотя могла бы выставить этого шоферишку без рекомендаций. Но я терплю ваши… нелепые отношения, если их вообще можно назвать отношениями…

— Мама! — Это было не криком, это было сдавленным писком, от которого Алиция Виссарионовна просто-напросто отмахнулась.

— Сама посуди, дорогая. Ты старше его на десять лет. Не отличаешься особой красотой. Но состоятельна…

— Он меня любит!

Кирилл перестал что-либо понимать, но стоял тихо, решив, что, пока эти двое выясняют отношения, лучше о своем существовании не напоминать.

— Любит? Конечно, любит, но твои деньги, вернее, не твои, а мои… — Алиция Виссарионовна говорила спокойно, равнодушно даже, но от каждого ее слова Ольга дергалась, точно от пощечины. — И если говорить о высокой любви, то у твоего… обожэ, назовем его так, имеется сердечная подружка восемнадцати лет от роду. Студенка первого курса… Ничего примечательного, кроме смазливой мордашки.

— Ты… ты лжешь!

— Дорогая, аккуратней, я, в отличие от тебя, лгать не имею привычки.

— Ты… ты его… — Ольга прижала ладони к щекам.

— Проверила. А то вдруг тебе придет в голову странная мысль выйти замуж.

Алиция Виссарионовна поморщилась:

— Видишь ли, дорогая, в обществе к твоему роману с шофером отнесутся с пониманием, мальчик хорошенький, чего уж тут… но вот твой брак будет откровенным мезальянсом.

— Мама, ты… ты не имеешь права решать за меня! — Ольга стиснула кулаки. Следовало сказать, что выглядела она при том совершенно нелепо. — Хватит! Ты устроила один мой брак, и что? Думаешь, я была счастлива? Да меня мутило от одного его вида! Для меня жизнь с ним была не жизнью, а пыткой! И да, я счастлива была, когда он умер, и хочу, наконец, пожить нормально! Для себя, понимаешь?

— Понимаю. — Алиция Виссарионовна была спокойна. — И что тебе мешает?

— Ты, мама!

— Я? — Удивленно приподнятая бровь. — Как же я тебе мешаю? Помнится, твой супруг, которого ты так незаслуженно не любила, оставил тебе квартиру. И содержание назначил неплохое. Бери детей и отправляйся…

— На квартиру? — Ольга разом растеряла свой гнев.

— Там, помнится, пять комнат. Вам хватит. Правда, прислуги нет, но ее всегда нанять можно… Или еще проще: сама возьмись за хозяйство. Обычные женщины так и поступают…

— Уехать?

— Уехать, — подтвердила Алиция Виссарионовна. — Ты же хочешь жить сама? Вот и попробуй. А заодно уж…

— Что?

— Убедишься, чего стоит твой любовник. И да, если он вдруг захочет на тебе жениться… скажем, по очень большой любви, то предложи ему подписать контракт.

— К-какой?

— Брачный. Оленька, мне кажется, что ты совершенно не готова жить одна, если такие простые вещи не понимаешь… просто предложи…

— Она уехала. — Кирилл подобрался к самому краю крыши и сел, свесив ноги в пустоту. Теперь Жанна видела его спину, и спина эта была широкой, потому, наверное, и хотелось ее потрогать. — На следующий же день отбыла вместе с Аллой, Николаем и Валентиной… а еще через полгода вернулась.

— Почему?

Если бы Жанну выпустили из этой клетки, она точно не вернулась бы.

— Ну… потому что самостоятельная жизнь вовсе не такой радужной оказалась, как Ольга думала. Она ведь на самом деле никогда не жила своим умом. Избалованная, но… с детства за нее решали, что ей носить, что читать, с кем играть… замуж выдали по расчету. Мне и теперь это не совсем понятно…

— Ты же сам собирался по расчету.

— Собирался. И собираюсь. Если думаешь, что я от своего отступлю, то не надейся. Но мужчине с этим проще. Всегда можно завести любовницу.

— Спасибо за откровенность.

Кирилл пожал плечами, кажется, ничего ужасного он не видел:

— Пожалуйста. Да и тебя я ограничивать не стану, если будешь соблюдать внешние приличия.

На это Жанна не нашла что ответить.

— Ольга, может, и не особо любила мужа, но слушалась, надеялась после его смерти получить свободу. Вот только супруг хорошо женушку знал, понимал, что мозгов у нее не больше, чем у курицы, а потому основал пару трастовых фондов и назначил Алицию опекуном. Вот и получалось, что деньги у Ольги вроде как были, но не столько, сколько ей хотелось. Да, ей выделили содержание… что-то около пяти тысяч в месяц… и еще на детей, кажется, по тысяче…

— Пяти тысяч…

— Не рублей. — Кирилл бросил камушек в темноту. — Ей не хватило.

Жанна вновь промолчала. Она попыталась представить, что кто-то оставил ей, Жанне, такое содержание. Пять тысяч в месяц… да за эти деньги… Как их может не хватить?

— Ольга привыкла к иному уровню жизни. Посчитай сама. Содержание квартиры. Прислуга, без которой она физически не в состоянии справиться… фитнес-центр, салоны красоты… прогулки по магазинам, посиделки с подругами… плюс школа… Хотя нет, школу оплачивали отдельно, но все равно запросы Ольги явно превышали ее возможности. Добавь завышенные ожидания.

Он вздохнул и потер переносицу.

— Она рассчитывала на неземную любовь. На то, что избранник ее, получив свободный доступ к телу, немедленно этим воспользуется. Стихи. Цветы. Милые сюрпризы. А у того работа, и он не способен сорваться по первому зову Ольги. Ее это злило. Она действительно считала, что он ею пренебрегает, иначе плюнул бы на свою работу… и денег не дает. Ольга привыкла, что за все ее прихоти кто-то да платит. А мальчишка сам рассчитывал попасть на содержание… У него нервы сдали раньше. Представь, пашешь целый день, а потом приезжаешь, и какая-то тетка престарелая тебе мозг капризами своими выносит: тут ты на звонок не ответил, там не соизволил объявиться… и так далее и тому подобное. И надо эту тетку успокоить, убедить в неземной своей любви. Каторга!

Жанна представила и от души посочувствовала неизвестному парню. Впрочем, у Кирилла насчет него имелось собственное мнение:

— Сам виноват. Хотел заработать одним местом… но я не о нем, я об Алиции тебе рассказываю, чтобы ты поняла. Она всегда получает то, чего хочет. И прекрасно в людях разбирается. Ей не нравилась эта связь, вот она и нашла способ ее разорвать и при этом чистой остаться. Представь, что она просто запретила бы Ольге встречаться с этим парнем. Или его уволила.

— Ольга не послушалась бы?

— Не послушалась, — согласился Кирилл. — И сугубо из чувства противоречия натворила бы глупостей. Например, замуж выскочила бы за этого идиота. Алиция нашла бы способ развод устроить, но он обошелся бы дороже. Ко всему, потом Ольга долго бы припоминала матушке и порушенный роман, и жизнь свою несчастную. А так… Алиция ведь прекрасно знала, что Ольга попробует самостоятельной жизни, подавится и приползет обратно к маменьке, под теплое крылышко. И сидеть под этим крылышком будет тихо-тихо, бояться, что вновь выставят из дому…

Кирилл вздохнул:

— К тому времени, как она вернулась, я обжился. Свыкся как-то. И с жизнью, и с Алицией.

— Ты ее любишь?

— Не знаю. Иногда — ненавижу. Она ведь переделывала меня под себя. И ладно бы учеба, я был готов учиться, но ей мало… она заставляла меняться. Учила врать, не говоря ни слова неправды. Умалчивать. Манипулировать. Приспосабливаться. В этом доме я был никем и понимал, что я — никто. Слуги меня просто не замечали. Им тоже казалось, что Алиция сделала ошибку, что надо воспитывать своих детей. Они ведь знали ту же Ольгу с детства… и Николашу с Аллочкой. Валентину. А я был кем-то, кто собирается отобрать у бедняжек наследство… Ты не представляешь, сколько всего способны сделать слуги…

— Ты справился.

— Да… справился… Что мне еще было делать? Нет, со временем отправка в приют перестала казаться таким уж ужасным исходом. Я порой мечтал вернуться. Там ведь все просто. Понятно. Но… не мог. Вот не мог взять и отступить. Признать себя слабым. Перед ней. Перед Аллочкой, которая задалась целью меня извести. Перед Ольгой, что считала меня виноватым.

— В чем?

— Во всем. В том числе в крушении великой ее любви…

— Но ты…

— Ей просто было нужно найти виновного, а я был удобной кандидатурой. Пожалуй, единственной, кто нормально ко мне относился, была Валентина…

— Ты ее любил?

Кирилл обернулся:

— Любил? Не знаю… как сестру, пожалуй, хотя Алиция и намекала, что была бы очень даже рада, если бы мы… и я подумывал… и Валентине нравился, я знал… а потом эта история…

Он замолчал, позволяя Жанне самой додумать. Только вот с фантазией у нее не очень.

И наверное, пришло время платить.

Откровенностью за откровенность.

— О чем ты хочешь узнать? — Жанна знала ответ, но все же надеялась, что Кирилла заинтересует какая-либо другая веха в ее, Жанны, нехитрой биографии.

Скажем, детство.

Или школьные годы… Школьные годы были вполне счастливыми. Жанне повезло с классом: дружный и веселый. И с одноклассниками она до сих пор переписывается, пусть и разлетелись они по всему миру… а еще университет был…

— О том, как ты в кредит вляпалась.

Хорошее слово, именно вляпалась, и теперь, рассуждая здраво, Жанна готова признать, что без Кирилловой помощи она бы из долговой ямы не выбралась. Она и не выбралась. Просто должна уже не банку, а человеку, который сидит на краю крыши и звезды разглядывает.

— Вляпалась, — повторила Жанна понравившееся ей слово. — В кредит… но сначала я вляпалась в любовь. В такое, знаешь, искреннее и горячее чувство, которое одно и на всю жизнь. Ты когда-нибудь влюблялся?

— Нет.

— Врешь. Не бывает такого, чтобы человек до твоих лет дожил, ни разу ни в кого не влюбившись.

— Не вру, — возразил Кирилл. — Мне было некогда. Я… я, можно сказать, влюблялся в работу.

— С работой легче…

— Ну, тут я могу поспорить. — Кирилл усмехнулся: — Так, значит, ты влюбилась? Как вы познакомились?

— В Сети…

Нет, Жанна вовсе не собиралась искать свою половинку на форумах для знакомств, она на эти форумы и не заглядывала.

Просто бродила.

Читала.

Заполняла душевную пустоту строками чужих обид. И эти форумные дискуссии казались чем-то неимоверно важным, настоящим.

Ложь.

И в иное время Жанна не попалась бы вот так. Но тогда… родители умерли. И горе отгорело, то самое, первое и яркое, которое не оставляет места для иных эмоций. А с пепелищем надо было что-то делать, и Жанна не представляла, что именно.

Она выходила на местный форум.

Читала.

Изредка оставляла сообщения, высказывая свое, несомненно, важное мнение по самым разным вопросам… Жанна не могла вспомнить, где впервые встретила Илью.

Ник смешной — Хомячок.

Кто из мужчин возьмет себе такой? А характеру соответствовало. Илья был мягким. Понимающим. Готовым слушать. Жанна до встречи с ним не понимала, как именно ей не хватает человека, которому можно выговориться.

И говорила.

О себе, о пустоте, о растерянности, о неспособности решить, что же делать дальше… А он утешал. Он не говорил обычных в этом случае слов, что сочувствует, сожалеет, но начинал расспрашивать о ее, Жанны, жизни, заставляя вспоминать самые яркие ее моменты. И Жанна переживала их вновь.

Она помнит первую встречу, которая состоялась всего-то месяца через два знакомства, а казалось — вечность прошла, и она знает Илью лучше, чем кто бы то ни было. Это ведь ее половина… Да, пожалуй, именно так Жанна и думала.

Половина.

Утраченная, а потом чудом отыскавшаяся. Ведь бывает же? И ей было все равно, как он выглядит. Точнее, не совсем, чтобы все равно, — Жанна гадала, пыталась представить себе Илью. Он сказал, что слишком обычный, а воображение Жанны рисовало то хмурого толстяка, то человека серого, скучного, и она сама смеялась над этими играми разума…

Илья пригласил в кафе.

И столик заказал у окна. Кафе было полуподвальным, и окно приходилось на уровне улицы, и потому Жанна с удивлением, со странным удовольствием рассматривала эту улицу, людей, которых не видела, но видела лишь ноги. И ноги эти были на удивление индивидуальны.

Серые, измученные жизнью ботинки.

Туфельки кокетливые.

Сапоги чиненные, но стремящиеся изо всех сил сохранить внешнее достоинство… и Жанна представляла себе их хозяев… Она пришла раньше, ждала и почти решила уже, что не дождется, когда раздался низкий с хрипотцой голос:

— Жанна?

Этот голос завораживал и очаровывал. Позже, разглядывая фотографии Ильи, Жанна поняла, что не было в нем ничего особенного. Обычный мужчина. Светловолосый, светлоглазый, вовсе не похожий на коварного соблазнителя. Напротив, было в его фигуре, невысокой, плотной, что-то такое донельзя домашнее.

— Ты выглядишь чудесно, — сказал Илья, протянув букет белых роз. И Жанна растерялась. Она была совершенно не готова к такому повороту. Если цветы, то, значит, встреча эта не просто встреча двух друзей по переписке, а самое настоящее свидание.

— Тебе не нравятся цветы? — спросил Илья, и Жанна вдруг испугалась, что ее растерянность он примет за снобизм и уйдет, и если так, то навсегда.

— Нравятся. Очень нравятся, но… — Она взяла цветы, завернутые в красную хрустящую бумагу. — Мне давно не дарили букетов… а таких, так и вовсе никогда.

— Плохо. — Илья улыбнулся, и улыбка его обладала тем же свойством очаровывать, напрочь лишать воли, что и голос. — Женщинам цветы надо дарить. Как иначе?

Жанна и сама не знала как…

Потом они сидели. Илья рассказывал… Он говорил и говорил, и она слушала, улыбалась в ответ на его улыбку, смеялась, что-то отвечала… Как-то быстро исчезла обычная в подобных встречах неловкость. А к концу вечера Жанна уже готова была поклясться, что знает Илью давно. Всю жизнь, а то и дольше… И потому вполне естественно, что после кафе они отправились на квартиру Жанны.

Там Илья и остался.

Нет, наутро он ушел, и Жанна испугалась, что это — навсегда, ведь с мужчинами случается исчезать без предупреждения… но Илья позвонил:

— Что купить на обед?

Это прозвучало так по-домашнему…

— Бестолковая, — беззлобно сказал Кирилл. Он уже не сидел на краю, перебрался поближе к Жанне. И она опиралась на его плечо, уже не думая, что циничный этот человек — не самая подходящая для нее компания. — Какая же ты бестолковая…

— Какая уж есть.

Становилось легче.

Жанна рассказывала, и вместе со словами выходили боль и обида. Ей казалось, она уже перегорела, но нет, сидели они иглами под сердцем, стучали молоточками в висках.

— Он как-то быстро ко мне переехал. Я сама предложила. Знала, что он снимает комнату на окраине. Там дешевле. У него свой бизнес, и он все в этот бизнес вкладывает… работает с утра до ночи…

…Позже оказалось, что таких, как Жанна, восторженных дурочек, еще трое… но те трое жили с родителями, а Илья не хотел рисковать…

— Ты знала, что у него за бизнес? — Кирилл погладил Жанну по голове, и эта его ласка настолько удивила, что Жанна едва не подавилась рассказом.

— Нет. Я ничего в этом не понимаю. То есть я спрашивала, но он говорил, что я все равно не пойму, что-то со строительством связанное… трубы какие-то… да, точно, трубы… и он еще рассказывал про диаметры и про то, что все на стройках куплено, что новому подрядчику пробиться нереально… Я ведь думала, что у нас семья. Настоящая.

Ведь штамп в паспорте — это не главное, это для государства регистрация важна, а для людей главное — чувство.

Жанна была уверена, что любит и что любить будет до самой смерти. Как иначе? Он ведь милый. И заботливый. И возвращается домой таким уставшим. Он приносит коробку пирожных, или кусок торта, или еще что-нибудь к традиционному вечернему чаепитию. И сама по себе эта традиция уже является гарантией того, что их отношения надолго.

Илья моет руки и садится за стол, а Жанна подает ужин. И во время его рассказывает о своих делах. О школе. О вредном завуче, который ее, Жанну, с первого дня невзлюбил, а теперь и вовсе грозится премии лишить. Где это видано такое?

Но не лишит.

Она говорила, а Илья слушал. У него замечательно получалось слушать.

Однажды он пропал… Сколько они жили вместе? Кажется, три месяца уже. Время текло иначе. Дни бежали, накладывались друг на друга, и эти три месяца Жанне казались годами.

Сложившийся порядок.

Привычки.

И робкая мысль о свадьбе. Нет, штамп в паспорте ей не нужен, но хочется праздника, и белого платья, и фаты, и застолья. Глупые женские мечты. Но Жанна не сомневалась, что они всенепременно сбудутся, ведь Илья такой надежный.

А он исчез.

И телефон его не отвечал. И Жанна не знала, что ей делать… В полицию обращаться? Больницы обзванивать? А вдруг что-то случилось…

Его не было два дня.

За эти два дня Жанна почти сошла с ума. Она не могла спать и есть, она присаживалась у окна и вскакивала, начинала метаться по квартире. Потом вновь садилась.

В полицию она сходила, но заявления не приняли. Трое суток не прошло. И вообще, загулял мужик, бывает, погуляет и вернется. Там не хотели верить, что Илья не такой…

И когда безумие достигло высшей точки, Илья вернулся.

— Прости, — сказал он с порога.

Он был грязным.

Уставшим.

И вместо объяснений сунул Жанне разбитый телефон.

— Прости, — повторил, когда обломки этого телефона выпали из рук Жанны. — Я… У меня проблемы.

И Жанна, готовая разрыдаться, слезы проглотила. У нее хватило сил довести Илью до ванны, а пока он мылся, приготовить обед. Она и сама поела, вспомнив вдруг, что голодна.

Два дня.

Но у него проблемы, и, надо полагать, серьезные, иначе он обязательно Жанну предупредил бы… и просто не стал бы исчезать.

Илья ел, пил чай. Молчал. От этого молчания Жанне хотелось устроить скандал, безобразный, с битьем посуды и криком.

— Прости, — снова повторил Илья, опуская голову. — Мне, наверное, придется уехать… проблемы серьезные… я не хочу, чтобы ты пострадала.

А Жанна услышала лишь то, что у него проблемы и он уезжает. Сама мысль об этом была… невероятной. Невозможной.

Оглушающей.

— Ты…

— Прости, Жанна… я тебя люблю… — Илья посмотрел в глаза, и Жанна готова была поклясться, что в них стояли слезы. — Именно поэтому я должен уехать…

— Понятно, — сказал Кирилл.

Вот сволочь!

Надо было влезать в воспоминания Жанны. Она почти смирилась уже и с одиночеством, и с тем обманом, а он вновь все наружу вытащил. И ладно бы просто вытащил, так еще и комментирует.

— Что тебе понятно? — Жанна с раздражением вырвала руку, которую Кирилл держал и еще ладонь поглаживал. Вот самое время для нежностей!

— То, что было дальше. Ты стала спрашивать, в чем же дело, он — отнекиваться, что, мол, не желает втягивать тебя в свои разборки. И чем больше отнекивался, тем интересней тебе становилось. В конце концов он сдался и рассказал жалостливую историю, как занял деньги у нехороших людей. И что деньги есть, он заключил контракт, и клиент по этому контракту вот-вот расплатится, но те нехорошие люди ждать не станут… и ему придется месяц-другой прятаться… потом, конечно, через месяц-другой он расплатится с долгами, и все будет замечательно…

— Ты…

— Жанна, — Кирилл вновь взял ее за руку, — это же элементарный развод. Он тебя ни о чем не просил напрямую, но выставил все так, что ты просто-напросто не могла остаться в стороне. Что ты подумала? Что нехорошо бросать в беде близкого человека? Так?

— Да.

— И что ты его любишь, он тебя тоже любит, и вы собираетесь пожениться, а значит, его проблемы — это и твои проблемы тоже. И вообще, что ты за жена декабриста, коли Сибири боишься?

— Тебе смешно?

Жанне смешно не было.

Она помнила прекрасно страх, не за себя, но за Илью, который молчал, уставившись в окно. Он и рассказывал обо всем спокойным, отрешенным голосом, в чем Жанне виделось вящее свидетельство тяжелых душевных терзаний.

А ведь и вправду все было так, как Кирилл сказал.

Большой контракт, а это шанс прорваться в настоящий бизнес, закрепиться на рынке. И риск, потому что в одиночку Илья не потянул бы… и договор с партнером, давшим денег… и потом оказалось, что деньги эти партнер занял и вообще сам он — подставной. Через него пытаются захватить фирму Ильи, вынуждают продать за бесценок, а то и вовсе в счет долга.

И да, он не просил напрямую.

А если бы попросил? Жанна согласилась бы? Или задумалась бы над тем, что не видела его паспорта, что вообще почти не знает этого человека, который казался ей родным и близким.

Не знала…

Смешно.

Она знала, что он любит зеленый чай и заваривать предпочитает сам, поскольку у Жанны не получается правильно.

Он ест все с хлебом, даже макароны. А майонезу предпочитает сметану…

Он вечно забывает, где оставил тапочки, а в душе поет, пусть слух у него совершенно отсутствует.

И тогда Жанне казалось, что именно эти мелочи делают человека настоящим, а выяснилось, что, кроме имени, настоящего в нем не было.

— Мне не смешно, — сказал Кирилл со вздохом. — Мне совершенно не смешно от того, что взрослую неглупую, по сути, женщину вот так просто развели. Ты понимаешь, что тебе еще повезло?

— Повезло?!

— Ты отделалась кредитом. А могла и квартиру потерять, будь этот твой… понастырней.

— Квартиру я и так едва не…

— Едва, — перебил Кирилл, — не считается. Представь, если бы заявился он с бумагами, попросил подписать, скажем, генеральную доверенность или еще что-нибудь… спасти его от злых кредиторов. Что, не спасла бы? Спасла. И оказалась бы на улице.

— Ты злишься.

— Злюсь.

— На меня?

Странно, но его злость была приятна.

— И на тебя тоже. — Кирилл обнял, и жест этот был совершенно хозяйским. Но прежде, чем Жанна успела возмутиться, он поцеловал ее в лоб и велел: — Рассказывай дальше.

— Да уже нечего… я и вправду предложила помощь. Сказала, что можно взять кредит в банке, а оказалось, что на нем уже висят два. И ему не дадут. Но на мне кредитов не было… правда, с моей зарплатой на большую сумму рассчитывать не приходилось… если только под залог квартиры… и он меня отговаривал.

— Не слишком активно, полагаю.

— Да, но тогда мне казалось, что Илья не понимает, что мы вдвоем и теперь все на двоих делить должны. Какая же я дура! И главное, что не одна… в общем, я обошла несколько банков, нашла тот, где мне дали максимум… полмиллиона… знаешь, для меня эта сумма звучит дико… полмиллиона… я столько денег в руках никогда не держала…

— Подержишь еще.

— Опять смеешься?

— Нет, я серьезно. Если хочешь, завтра съездим в банк, и подержишь.

Жанна покачала головой: смысл во всем этом? К чужим деньгам привыкнуть легко.

— Ты мне лучше этот пояс покажи, из-за которого весь сыр-бор разгорелся… На пояс посмотреть и вправду любопытно будет.

— Покажу, — пообещал Кирилл. — В общем, ты взяла деньги, на месте, как понимаю, передала их этому… козлу ряженому.

Козел ряженый.

Красиво звучит. И истине соответствует.

— Да, так и было. Он сказал, что очень мне благодарен, что беспокоиться не о чем… ему выплатят по контракту и кредит он погасит сразу. Там хватит и на проценты… и ушел. А вечером не вернулся. Я ждала. Я так боялась, Кирилл… такие деньги… и эти его кредиторы… я пошла в полицию… я туда ходила каждый день, пока заявление не приняли… и, представляешь, меня вызвали к следователю. Я думала, что Илью нашли, а выяснилось…

— Что ты не одна такая.

— Точно. Не одна. Нас четверо оказалось. Впору клуб открывать… несостоявшихся невест и состоявшихся дур… состоятельных дур… У Алены отец прежде в милиции работал, остались связи… вот он и надавил, чтобы расследование начали, а так бы… Он со всеми так… ухаживал, цветы дарил. Водил по ресторанам… а потом говорил, что бизнес рушится, деньги нужны… и мы все брали кредиты. Представь!

— Тише.

— Я… не кричу.

— Кричишь. И так, что звезды распугаешь. Звезды, они вообще пугливые.

— Кирилл, ты… чушь несешь.

— Не романтическую? — Кирилл усмехнулся. А ведь он не такой и плохой, во всяком случае, хорошим притвориться не пытается даже, и, наверное, это само по себе много, если человек не скрывает своих недостатков.

— Нисколько.

— Я старался.

— Прекрати! — На романтический вечер Жанну все-таки не тянуло. — И вообще, твое предложение…

— Поторопился?

— Есть немного. Ты слишком циничен. Я вряд ли смогу так жить.

— Почему? — отстраняться Кирилл не стал, но руку убрал. — Лучше по большой любви, которая потом вдруг закончится, оставив тебя среди долгов и несбывшихся надежд?

— Ты не веришь в любовь?

— Нет.

Действительно, чего еще ждать от человека, который вырос в этом безумном доме? Алиция Виссарионовна вряд ли поощряла развитие этой стороны души.

— Мои родители любили друг друга. И прожили вместе много лет. И ни разу не ссорились! И не говори, что деньги — это главное… у них не было миллионов… и даже тысяч долларов не имелось, но они были счастливы. А ты, Кирилл, счастлив?

— Опасный вопрос. — Он встал. — И кажется, наш вечер откровений зашел слишком далеко. К слову, его нашли?

— Илью? Нет, отец Алены сказал, что вряд ли и найдут. Нет состава преступления, понимаешь? Он ведь не шантажировал нас. Мы сами, добровольно, поспешили помочь ему… если бы он женился, тогда можно было бы привлечь за многоженство, а так…

— Хочешь, я его найду?

— Зачем?

— Не знаю. — Кирилл подал руку. — В морду плюнешь. Или расцарапаешь.

— Думаешь, полегчает?

— Понятия не имею. Но если вдруг захочешь свидеться, то скажи.

Жанна кивнула.

И остаток ночи провела в постели, ворочаясь с боку на бок, пытаясь понять, хочет ли она вновь встретиться с человеком, который обманул ее. Наверное, все-таки не хочет.

Тиффож был… другим.

Серая громадина.

Камни прилегают друг к другу плотно, но Жилю все одно кажется, что стены замка ненадежны, что сильный порыв ветра способен обрушить их. Порой он видит во снах, как осыпаются под собственной тяжестью круглые башни.

И просыпается в ужасе.

Замок не принял Жиля.

Он знает деда и ластится к нему, ревниво отторгая иного владельца. Деду здесь спокойно, сквозняки и те не смеют тревожить старые раны. А обитатели замка относятся к хозяину с должным почтением… и страхом.

Здесь, в замке Тиффож, деду не нужна башня.

Здесь есть целый этаж, куда запрещено спускаться прислуге, кроме одного немого уродца, всецело преданного Жану де Креону. За этой рабской преданностью, за обожанием, которым вспыхивают глаза карлы, Жилю вспоминается прежний разговор.

И вера, которая абсолютна.

Пожалуй, теперь он, как никогда, понимает слова деда. Карла способен не только убираться в пыльных комнатах лабораторий, мыть посуду или растирать коренья. Нет, он готов выпускать кровь котам и голубям, а может, не только им. Ежели хозяину вдруг понадобится кровь человеческая, то карла добудет и ее, женскую, детскую… он не увидит в том греха.

Впрочем, дед не столь смел.

— Я изучаю живое, — признался он однажды, когда с ним случилась вновь охота побеседовать на запретные темы. — Я желаю проникнуть в тайну жизни: почему одни живут долго, а иные умирают во цвете лет? Не от ран или болезней, но сами по себе? Почему в ветхозаветные времена люди способны были жить и двести лет, и триста, и тысячу? И как вышло, что этот божий дар долгой жизни был утрачен?

Жиль слушал деда с почтением и страхом.

В лабораториях его среди глиняной посуды весьма причудливых форм, среди печей и трав, древних манускриптов ему было неуютно. Здесь было множество предметов, вызывавших у Жиля и восторг, и суеверный ужас. Двухголовый младенец в стеклянной банке. И чучело зверя с утиным клювом и крылами, древняя мумия, привезенная из Святой земли.

Сушеные жабы.

И череп дракона, столь огромный, что меж челюстями его спокойно могли уместиться три человека. А то и четыре.

— Я до многого дошел, но многое же осталось сокрытым… у меня еще есть время. — Дед говорил это, убеждая самого себя. — Конечно, есть… а если я не успею…

— Я продолжу, — пообещал Жиль.

Впрочем, в замке Тиффож у него было множество иных занятий. Дед не солгал, сказав, что сделает из Жиля воина, достойного славы предков. Он отыскал лучших учителей, и это знание Жиль впитывал с куда большей охотой. Он и прежде умел что верхом ездить, что управляться с оружием, однако же эти умения достигли совершенства…

А в четырнадцать Жиль впервые убил человека.

Англичанина.

В тот год англичане вовсе обнаглели, расползлись по всей стране, чувствуя себя в ней хозяевами. И на землях барона де Креона появились… тем веселей.

Нет, поначалу не было веселья, но был лишь страх умереть. В какой-то момент Жилю вспомнились дедовы слова, что прежде люди жили и по двести лет, и по триста… а ему всего-то четырнадцать.

Перед Жилем возник огромный англичанин, косматый, похожий на медведя-шатуна… Он ревел и вонял, и Жиль ткнул мечом прямо в раззявленный рот… англичанин захлебнулся кровью. И вид его, умирающего, привел Жиля в совершеннейший восторг.

Сто лет?

Двести?

Сколько бы прожил этот человек, если бы не Жиль? И выходит, что его рука, рука Жиля, была в сей момент едва ли не рукой самого Господа?

Додумать не вышло.

Схватка была жесткой, и запах крови пьянил, оглушали крики. В какой-то момент Жиль окончательно потерялся между землей и серо-красным предзакатным небом.

Ему повезло.

Это позже он понял, до чего ему повезло выйти из боя, не получив и царапины. И наставник Жиля, он же и охранник, сказал:

— Молодец.

Скупая эта похвала заставила сердце Жиля стучать быстрей.

— Ты видел? Нет, ты видел, как я его? — Перед глазами все еще стояло перекошенное предсмертной судорогой лицо англичанина. — Деду показать надо!

Солдаты бродили по полю, добивая раненых и обыскивая тела. Жиль не мешал: таково было их право. И если отыщут чего-нибудь и вправду ценного, то ему принесут.

Вечером дед, выслушав сбивчивый восторженный рассказ, произнес:

— Я тобой горжусь. Ты не уронишь честь рода.

И Жиль поднял кубок:

— За славу грядущую!

Жиль выпил. От вина шумело в голове, и, наверное, тогда он позволил себе выпить слишком много, потому как ночью, во сне, он видел то англичанина, то Жанну, которая улыбалась той своей особенной улыбкой.

— Ты сумасшедшая, — с уверенностью произнес Жиль.

А Жанна ответила:

— Ангелы тебя берегут. Мы еще встретимся. Обязательно.

Проснулся он с больной головой и весь день отлеживался в постели. Ангелы берегут, значит… пускай себе… даже лучше, если берегут. А нет, то Жиль и сам справится.

Он ведь достоин своих предков!

Следующие два года прошли в кровавом угаре.

Он воевал.

Он жил от схватки до схватки, всякий раз окунаясь в нее с головой, почти сходя с ума, а может, и вправду лишаясь разума. Бой дарил упоение.

И восторг.

И порой сквозь красную пелену, что падала на глаза, Жиль слышал голоса, прекраснее которых не было… наверное, ангелы пели ему осанну…

Дед же день ото дня становился мрачней. И если вначале он всецело одобрял Жиля в его желании очистить земли от англичан, то после обеспокоился.

— Ты слишком безрассуден, мальчик мой, — сказал он однажды. — А если тебя ранят?

Жилю случалось испытывать боль, когда чужой клинок пробирался сквозь преграду доспехов. Но в алом безумии боя боль эта была ничтожной, не стоящей внимания.

— Если тебя ранят всерьез? Или убьют?

— Не убьют.

— Ты слишком легкомысленно ко всему относишься, — сказал дед, настроенный куда более скептически. — Ты веришь в собственную неуязвимость?

Жиль пожал плечами.

— А помнишь наш разговор? Вера опасна, Жиль. Ты думаешь, что ты особенный, поскольку тебе везет… да, ты силен, но всегда найдется кто-то сильней. Ты удачлив? Но удача способна отвернуться. Тебя хорошо учили, но этого порой недостаточно…

— Чего ты хочешь? — С каждым словом деда Жиль раздражался все сильней. И вправду, чего надо этому старику? Ему не нравится, что Жиль побеждает?

Или что сражается? Так разве не сам он говорил о славе? И о достоинстве? И о том, что нельзя позволять англичанам наглеть? Они и без того вольно ведут себя здесь, едва ли не хозяевами…

— Я хочу, чтобы ты начал думать! — Дед ударил кубком по столу, и вино расплескалось. — Ты — это не только ты! Ты — это род, который угаснет, если с тобой, недоумком, что-нибудь случится.

Дед редко злился настолько, чтобы прямо обзывать Жиля. И верно, следовало бы оскорбиться, ответить, что вовсе Жиль не недоумок, но он промолчал. А дед, несколько успокоившись — он всегда легко выплескивал свой гнев, после чего испытывал едва ли не физическое облегчение, — продолжил:

— Тебе надобно жениться.

— На ком?

Жиль не испытывал ни малейшего желания связывать себя узами брака, но он прекрасно понимал, что если дед пожелал видеть Жиля женатым, то лучше смириться.

— Катрин.

— Катрин? — Жиль недоуменно посмотрел на деда: — Она же… она моя кузина и…

— И молодая девица с неплохим приданым. — Деда, похоже, факт близкого родства не смущал вовсе. — Сам подумай. Этот брак позволит расширить наши владения. Да и Катрин ты знаешь неплохо. Она мила, обладает спокойным нравом, а это, поверь, достоинство… и в твои дела лезть не станет. Не особо умна, но и не так глупа, чтобы это раздражало… Она глубоко верующий человек, а потому и управляться с нею будет легко.

Дед явно задумал этот брак давно и теперь перечислял все достоинства, которыми обладала Катрин. Впрочем, чего греха таить, кузина была весьма хороша собой, куда симпатичней всех тех девок, с которыми Жиль имел дело.

— Ее отец никогда не даст согласия, — Жиль выдвинул последний, веский, как ему казалось, аргумент. — И Церковь…

— Церковь закроет глаза, если хорошенько заплатить, а что до отца… то можно сделать так, чтобы согласия его и не потребовалось.

Дед все-таки был хитер.

И сейчас, глядя на змеиную его улыбку, Жиль порадовался, что Жан де Креон является родичем и другом, иначе… Как знать, чего от него ждать?

Впрочем, план, им изложенный, был весьма прост.

Пригласить на прогулку? Катрин случалось гулять в компании кузена, которого она полагала родственником достаточно близким, чтобы чувствовать себя в безопасности. И потому на письмо его, весьма любезное, ответила тут же, выразив надежду, что погода нынешняя будет благоприятствовать и позволит увидеть дорогого Жиля в самом ближайшем времени…

Погода благоприятствовала.

И к прогулке этой Жиль подготовился весьма тщательно, озаботившись и свитой из надежных людей, и планом отступления.

Катрин была мила.

Ее сопровождали служанка и четверо стражников, которых Жилю было немного жаль, но… судьба у них такая: или Жиль их убьет, или отец Катрин, поняв, что дочь похитили…

Она до последнего ничего не поняла.

И когда стрела вошла в шею толстяка, которого Жиль помнил по прежним прогулкам как завзятого выпивоху и балагура, Катрин не испугалась.

Удивилась.

Толстяк же быстро умер, верно, и понять-то не успел, что происходит. Он покачнулся в седле и стал заваливаться на траву, ярко-зеленую и нарядную…

А за ним свалился и второй.

Дико заржали лошади.

— Катрин, держитесь! — Жиль стащил кузину с седла и прижал к себе. — Англичане!

Этого крика хватило, чтобы оставшиеся стражники схватились за оружие, только… что они могли сделать? Жиль не стал дожидаться развязки. Стражники были обречены, а он держал Катрину, которая затихла, не то испуганная, не то все еще растерянная, и пришпорил жеребца.

Тот, взяв в галоп, не останавливался, пока Жиль ему не позволил…

Старую церквушку отыскал дед. Она стояла аккурат на границе земель де Креонов. Священник, предупрежденный дедом, уже ждал. Он был молод, честолюбив и рассчитывал не столько на деньги, хотя Жан де Креон уплатил за этот брак приличную сумму, сколько на благодарность старика.

— Что вы делаете? — спросила Катрин, наконец обретя дар речи.

— Собираюсь на вас жениться.

— Но мы… мы не можем! Ваш отец и моя матушка… Святая Церковь… благословение…

Она лепетала что-то о существующих обязательствах, об обещании ее отца, который уже сговорился о браке… и вот отчего дед решил поторопиться… но Жиль от слов отмахнулся.

И когда Катрин все-таки заупрямилась, попыталась ударить его по рукам, он отвесил ей оплеуху. Не то чтобы Жиль так уж разозлился, скорее он пытался достучаться до разума этой бестолковой женщины, которой предстояло стать его женой.

— Послушай, — сказал он, теряя остатки терпения, — у тебя есть выбор. Мы сейчас идем к алтарю, и нас венчают. Или мы отправляемся в мой замок… и ты все одно разделишь со мной постель, но не как законная жена…

Катрин заплакала. Она выглядела такой жалкой, что Жиль испытал некое подобие сочувствия, которого, впрочем, было недостаточно, чтобы отказаться от исходного плана.

— Я буду хорошим мужем, — пообещал он со вздохом.

Обвенчали их быстро. Еще быстрее Жиль добрался до замка Тиффож.

— Мой отец… — сказала Катрин, увидев хозяина этого места, в котором ей предстояло провести остаток жизни, и сейчас именно эта внезапная перспектива пугала ее едва ли не больше мрачного хозяина. А уж о нем-то в округе ходили самые разные слухи.

Слухам Катрин не верила.

Прежде не верила.

А теперь вдруг…

— Твой отец, конечно, разозлится, — сказал Жан де Креон. — Однако ничего не сможет сделать. А тебе бы, дорогая, радоваться надо.

Поводов для радости Катрин не видела.

— Мой мальчик умен, хорош собой. И воин знатный. Он богат, и ты ни в чем не будешь знать отказа. — Старик оттеснил Жиля, которого это похищение внезапно утомило. Даже не столько само похищение, сколько нытье этой женщины, которую он перед Богом и людьми назвал своей женой.

— И с женщинами он ласков, — продолжал увещевать дед. — А в самом скором времени он отправится ко двору и тебя возьмет с собой… Такой красивой женщине нельзя пропадать в глуши.

Спокойный голос Жана де Креона окутывал Катрину, избавляя ее от страхов.

И она оглянулась на мужа, внезапно осознав, что ее кузен и вправду весьма хорош собой. У него чистое лицо с чертами приятными и мягкими. И зубы целые, белые и ровные. А дыхание всегда свежее.

Он высок. Широкоплеч.

И воин знатный, быть женой такого не стыдно… А по прежним-то временам, когда Катрин видела в нем лишь родственника, Жиль был любезен. Он много говорил и рассказывал презанятные вещи. И наверное, действительно лучше уж он, чем тот старик, которого прочил в мужья отец. Нет, Катрин была послушной дочерью и, без сомнения, приняла бы отцовскую волю, но… ее ведь похитили, верно? И значит, нет на ней греха ослушания…

— С женщинами надо лаской, — наставлял Жан внука позже. — Ласка, она порой куда как полезней силы…

Жиль молчал. Почему-то было стыдно, что он не справился с собственной женой.

— Что смысла кричать на пугливую лошадь? Или, паче того, бить ее? Нет… — Старик был доволен. Конечно, еще предстояла нелегкая беседа с отцом Катрины, который вовсе не обрадуется этакой партии и наверняка поспешит оспорить брак. Но тут уж кто кого, и в своих силах Жан де Креон не сомневался.

— Иди к жене, — велел старик, плеснув себе вина. — И будь с нею ласков. Привяжи ее. Женщины влюбчивы, а влюбляясь, делаются ласковыми и послушными. Для того, кого любят, они готовы на все…

— Что мне с ее любви?

Спорил Жиль с дедом исключительно по причине врожденного упрямства.

— Может, и ничего… но всяко приятней видеть улыбающуюся жену, чем ту, которая денно и нощно слезы льет, кляня судьбу… Иди, Жиль. Не разочаровывай меня.

Катрина ждала мужа с трепетом.

Она не была столь уж наивна, чтобы вовсе ничего не знать о том, что происходит между мужчиной и женщиной в тишине супружеской спальни. Она слышала и разговоры служанок, которые не особо стеснялись молодой госпожи, и наставления матушки… и сетования ее на то, что отец вовсе распустился, перестал бояться, что людей, что бога…

…Дорогу в матушкины покои забыл, зато служанок к себе таскает…

…Грешник.

Подумалось, что уж Жиль не станет вести себя подобным образом… он благородный. И так на Катрину смотрит… На нее никто никогда так не смотрел.

— Я… — Жиль остановился на пороге комнаты, глядя на женщину, сидящую в постели. Она, облаченная в рубашку тонкого полотна, с распущенными светлыми волосами, была прекрасна. — Я должен извиниться перед тобой, дорогая Катрина, за ту грубость, которую учинил по отношению к тебе.

Все ж ему повезло. Жилю случалось видеть иных невест. Толстых, неопрятных, с рябыми лицами, с запахом пота и благовоний, что рождали непередаваемый смрад. И все шелка, все богатства не в силах были прибавить им малой толики красоты.

— Я прошу простить меня и не держать зла. С первой нашей встречи, с первого взгляда на тебя я был сражен.

Слушает.

И улыбается, робко, уголками губ, не в силах поверить, что все сказанное — сказано для нее.

— Я боролся с собой, говорил, что эта страсть запретна, но не в силах оказался с нею совладать. Оттого и решился на действие столь дерзновенное… и боясь, что затея моя не удастся, что твой отец остановит меня… лишит и тебя, и самой надежды быть вместе, я повел себя недостойно. Простишь ли ты меня?

— Прощу. — Голос у Катрины был низким, грудным. — И сама повинюсь, что вела себя недостойно, укоряя вас… Я так испугалась, Жиль…

— Ты женщина, в твоем страхе нет ничего зазорного…

Что ж, дед оказался вновь прав.

Катрина полюбила мужа.

Нет, она не была столь глупа, чтобы безоговорочно поверить в страсть, которая охватила Жиля, но он и вправду был ласков, весел и учтив. Он вел себя не так, как отец, который позволял себе не замечать матушку, а порой и поколачивал ее… и не только ее… Нет, с Катрин в Тиффож обращались с превеликим почтением, и ей это нравилось. По душе пришлась и щедрость супруга.

Он преподнес Катрин шелка и бархаты, и чернобурых лисиц, и прекраснейший кружевной воротник… и кубок золотой, и сетку для волос с жемчугами.

Он приглашал в Тиффож купцов и говорил, что скоро они отправятся ко двору, а значит, Катрин должна блистать. Что ж, ради этого она готова была простить ему многое.

Отец, конечно, был недоволен, но смирился.

Да и Церковь, как и предсказывал Жан де Креон, брак благословила… Правда, в отличие от Церкви, Господь оказался куда более ревнив. И первенец Катрин прожил лишь три дня.

— Так бывает, — сказал Жан де Креон. — Пусть примет Господь невинную душу его…

Катрин плакала.

Впрочем, слезы эти ушли, как уходили и прежде, и все вернулось на круги своя.

Тиффож.

Жиль.

И Жан де Креон, полюбивший вести долгие пространные беседы о смысле веры и жизни.

Катрин старалась не обращать внимания на саднящую боль, поселившуюся где-то внутри. Дети часто умирают… у всех умирают… и один ушел, другой родится.

Но небеса не спешили утешать ее.

А затем Жиль все-таки решился отбыть ко двору.

Утром Жанна вновь почти решилась уехать.

Она вытащила сумку, которую убрали в шкаф, и одежду принялась складывать, радуясь, что этой одежды немного. Ей было совестно, что она, Жанна, вот так сбегает, но совесть совестью, а дальше находиться в доме было невозможно.

В конце концов, она же сразу сказала, что только на выходные…

— Сбегаешь, — Алиция Виссарионовна вошла без стука. — Слабохарактерная, как твой папаша.

— Оставьте его в покое!

Алиция Виссарионовна не услышала.

— Так и не набрался духу позвонить мне. Твоя мамаша была слишком упряма, а он… Я ведь предлагала ему деньги, и неплохие…

Она вошла, ступала медленно, подволакивая левую ногу, и на трость опиралась, и выглядела больной, бледной, если не сказать — серой.

— Очень неплохие деньги… Мог бы устроиться в этой жизни, и все были бы счастливы.

— Все или вы? — Жанна бросила в сумку платьице, купленное в прошлом году на распродаже. Тогда платьице показалось ей миленьким, но теперь она почти ненавидела его и другие свои вещи за то, что они были дешевыми.

Старуха же села на стул и, вытянув трость, ткнула ею в мягкий бок сумки.

— Я была бы счастлива. И твоя матушка, полагаю, когда очнулась бы от этого… любовного дурмана, тоже поняла бы, что я желаю ей исключительно добра. Сядь. Побеседуем.

И Жанна присела.

— Мне не о чем с вами говорить. Мне ваши деньги не нужны.

— Неужели? — Конец трости забрался в сумку. Алиция Виссарионовна разрывала вещи, вытягивая то одну, то другую. — Тебе нравится твоя жизнь? Которая от зарплаты до зарплаты? И сама эта зарплата, больше на подачку похожая? Ее ведь хватает еле-еле… И никакого отдыха, никакого просвета, никаких маленьких радостей, вроде приличного белья… ладно, белья… но посмотри, что за уродство на тебе надето! А обувь? Ненавижу неудобную обувь!

— Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это?

— Я пришла сюда, — Алиция Виссарионовна оставила в покое сумку, — чтобы удержать тебя от очередной глупости. Кирилл — хороший мальчик. Воспитанный. Умный. С характером, что важно… Он сумеет тебя обеспечить…

В этом Жанна не сомневалась ни на секунду.

— Сватаете?

— Почему нет? — Кажется, Алиция Виссарионовна в сватовстве не усматривала дурного. — Или ты, как и твоя матушка, готова жизнь угробить за-ради великой любви? Жанна, не будь дурой. Любовь пройдет, останется привычка и человек, с которым как-то нужно будет уживаться. С Кириллом ужиться легко. Вы всегда сумеете найти компромисс…

— Что вам от меня надо? Скажите прямо.

— Прямо? — Алиция Виссарионовна оперлась на трость. — Хорошо. Кирилл — славный мальчик, но не из нашей семьи. Он не может быть наследником. Но иных наследников, кроме него, я не вижу.

— И вы тоже хотите, чтобы я вышла за него замуж?

— Тоже?

— Кирилл предложил.

— Я же говорю, славный мальчик. Сообразительный. — Алиция Виссарионовна улыбнулась, и от улыбки ее Жанне сделалось не по себе. — Но ты отказала?

— Я сказала, что подумаю.

— Значит, не настолько глупа, как мне показалось вначале.

Очаровательный комплимент.

— Деточка, — Алиция Виссарионовна откинулась на спинку стула и поморщилась, — уж прости, но времени у меня осталось не так много, чтобы тратить его на всякие глупости, вроде вежливой лжи. Ты и вправду сперва показалась мне недалекой девицей того самого курячьего склада, который я терпеть не могу.

— Какого, простите, склада?

— Курячьего, — любезно повторила Алиция Виссарионовна. — Есть такие… особи, которые к виду человеческому относятся исключительно формально. А на самом деле по состоянию души являются обыкновенными курами, у которых все мечтания сводятся к тому, чтобы найти петуха поярче и курятник потеплей. Ольга такая…

— Послушайте! — Жанна поднялась, не зная, чего больше хочет, выставить назойливую старуху вон, что вряд ли получится, или самой сбежать. — Как вы… Почему вы такая?

— Какая? — Алиция Виссарионовна приподняла бровь.

— Вы и в самом деле не понимаете?

— Расскажи.

— Вы… вы же их сломали! Всех сломали! Изуродовали… мама моя ушла… Да, вы можете говорить, что папу она не любила или что любовь эта была неправильная, но они были счастливы! И не надо утверждать, что я не понимаю… не знаю… Знаю! Я видела! Дома всегда было светло! И тепло… Курятник? Может, и курятник… Нашей квартире до вашего особняка далеко, только вот здесь люди не живут, а выживают! А дома… Я всегда возвращалась, зная, что там меня ждут. И любят. И… и мама улыбнется, а отец спросит о том, как у меня дела… и рассказать ему можно обо всем, он не станет смеяться, не станет говорить, что я глупая или неуклюжая… он поддержит…

— Вытрет сопли и напоет про то, что ты замечательная. А если что-то в жизни у тебя не ладится, то виновата не ты, а враги и злопыхатели.

— Вы и сейчас все пытаетесь извратить. — Жанна вздохнула, разом растеряв злость. — Вы не понимаете и не хотите понять… они ведь все несчастны. И Алла… и Ольга… и Кирилл тоже… Вы заставили их жить по своим правилам…

— Заставила, — согласилась Алиция Виссарионовна. — И по-моему, это справедливо. Они живут в моем доме, и странно было бы, если бы правила устанавливала не я. Но, деточка моя, если ты заметила, то я силой никого не держу. Они все вольны уехать. И если Кирилл и вправду с тобой разговаривал, то должен был поведать и о побеге Ольги… и о прочих… интересных моментах нашей семейной истории. Видишь ли, милая, как бы они ни кричали о том, что им здесь плохо, но правда в том, что там, на воле, им еще хуже. Идем!

— Куда?

— Покажу тебе пояс… Ты же хотела?

Хотела.

Но показать его обещал Кирилл… и какая разница? Жанна все равно ведь уедет.

— Кстати, мальчик не поделился с тобой размышлениями о…

— Убийце?

— Да. Он не отступил, верно? Вот за это он мне и симпатичен. Упрямый, что осел. Я потребовала бросить это его нелепое расследование…

— Меня пытались утопить.

— В пруду? Знаю. Рассказывал… Несчастный случай.

Она отмахнулась от Жанны и ее возмущения, которое от этого легкого взмаха рукой растаяло. И вправду, чего Жанна хочет?

Полиции?

Расследования?

Очевидно же, что Алиция Виссарионовна на него не согласится.

Она шла медленно, то и дело останавливалась, чтобы перевести дух. И на трость опиралась так, что в какой-то момент Жанна испугалась, вдруг да трость эта не выдержит веса Алиции Виссарионовны. Или она сама потеряет сознание.

— Будет лучше, если вы приляжете, — сказала Жанна.

— Кому лучше?

Вот упрямая женщина!

— Вам…

— Нет. — Алиция Виссарионовна посмотрела в глаза, и в собственных ее, темно-серых, Жанна увидела боль. — Я не могу сдаться… не сейчас…

— Вы привыкли воевать?

— Подожди. — Старуха вдруг превратилась именно в старуху, морщинистую и слабую, готовую рассыпаться от малейшего неловкого движения.

Она и вправду больна.

Она скоро умрет.

Уже умерла бы, если бы не исключительная сила воли.

— Скоро… все расскажу, если захочешь слушать… парадоксальное явление, моя дорогая… меня здесь слушаются, но не слушают… печально…

Она дышала мелко и часто, прижав руку к груди. И Жанна почти уже решилась позвать на помощь, но была остановлена повелительным жестом:

— Не паникуй. Я еще не умираю… умираю то есть, но не здесь. Не сейчас. Мы пришли. Открой дверь, — Алиция Виссарионовна протянула ключ. — Комната сделана по специальному проекту. Тут поддерживается особый микроклимат. Низкая температура. Постоянная влажность.

В комнате неуловимо пахло музеем.

Да и сама она… Жанна бывала в музеях с отцом и с мамой, во всяких: и в огромных петербургских, которые очаровывали роскошью, волшебством своим, и в маленьких, краевых, казавшихся скудными, но…

Запах во всех был один.

Пыли?

Нет. Времени? Пожалуй. Ушедшего, утраченного, оставшегося не памятью, но горсткой вещей, которые как-то рисовали картину прошлого…

В этой комнате висели портреты.

Сухой мужчина в военной форме держит под руку тонкую, полупрозрачную почти девушку. Она обманчиво хрупка и похожа на фею… если не смотреть на лицо. Лицо жесткое. Поджатые губы. Рубленый подбородок. И взгляд… точь-в-точь, как у Алиции Виссарионовны.

— Матушка моя, — сказала старуха, приветствуя девушку на снимке кивком. — Редкой душевной силы женщина. Пережила и блокаду, и послевоенные годы… И отец… сильный мужчина был. Многого добился.

Это вновь прозвучало упреком.

Могла ли Жанна назвать отца сильным?

Вряд ли. И добился… Ничего он не добился в жизни, во всяком случае, его достижения и достижениями назвать нельзя. Семья? Дом? Любовь жены и дочери?

Что это по сравнению с успешной карьерой?

Алиция Виссарионовна перешла к портрету седого благообразного господина, слишком уж благообразного, чтобы в это поверить.

— Мой супруг. В свое время он нам с мамой очень помог. К сожалению, после смерти отца мы оказались в… затруднительном положении.

— Он был старше вас?

— На тридцать пять лет, — не стала лукавить Алиция Виссарионовна. — И нет, я его не любила. Но уважала. А уважение порой куда прочней любви. Мы прожили десять лет… Он многому меня научил.

Она приветствовала и этот портрет.

— Николай был… предпринимателем. Теперь это называют так, но в то время заниматься бизнесом было… небезопасно, особенно когда бизнес валютный. За валюту и вовсе расстрельная статья имелась. Но Николай был осторожен. Он сумел организовать производство… женское белье… Тебе сложно представить, но в то время купить нормальное белье было проблемой. Советская промышленность производила множество товаров народного потребления, вот только употреблять их на деле было сложно… Николай… да и другие пользовались ситуацией. После его смерти дело перешло ко мне. Мне удалось удержаться и расшириться… добавила детскую одежду, позже — обувь… и кое-какие дамские мелочи… Ты себе не представляешь, какое состояние можно было сделать в то время на сущей ерунде. Потом наступила перестройка… кооперативы… приватизация… Я не упустила свой шанс.

Но упустила семью.

И себя.

И вряд ли она родилась такой вот, сухой и равнодушной, но Жанна прикусила язык: наверняка ее измышления будут неинтересны старухе.

Вот только та была слишком проницательна, чтобы не заметить Жанниных сомнений:

— Говори уж…

— Вы были счастливы?

— Только это тебя и волнует? Счастье?

— А что еще должно волновать?

— Успех. Я не только сумела выжить, но и добилась многого. Этот дом… Состояние немалое, за которым они теперь охотятся, утверждая, что если что и делают, то исключительно из великой ко мне любви. Я содержу и Ольгу, оплачивая ее капризы, которые, поверь мне, порой стоят весьма прилично, и Аллу с ее играми в бизнесменшу… Игорька…

— Вы их купили.

— Не я купила, — возразила Алиция Виссарионовна, отступая от портрета, который продолжал следить за Жанной, и почудилось вдруг, что дрогнули губы благообразного старика, скользнула по ним мерзкая улыбочка. — Они продались. А это, милая моя, как говорится, совсем иной коленкор…

Жанна о таком никогда не думала. И… и если терпят старуху… чего ради терпят?

Чего ради она, Жанна, забыла о сборах и теперь поддерживает Алицию Виссарионовну под локоток, слушает… не ради денег же?!

— Мой портрет… Галина писала, очень талантливая девочка. — Алиция Виссарионовна остановилась перед своим отражением.

А ведь она не изменилась.

Сколько портрету лет? С десяток, наверное, но женщина на нем и та, что стоит рядом, похожи, будто позировала Алиция Виссарионовна лишь вчера…

У этой женщины благородное лицо, которому идут морщины.

И мертвый змеиный взгляд. Губы ее сложены в некоем подобии улыбки, которая — тоже ложь. Она сама вся — ложь… и чем больше смотрит на портрет Жанна, тем больше понимает: старуха не говорит правду.

Не всю.

Не всем.

И эта ее экскурсия, она не случайна…

— Видишь, — со странным удовлетворением произнесла Алиция Виссарионовна. — Хорошо… Я очень на это надеялась…

— На что?

— На то, что ты увидишь. Говорю же, Галина и вправду была очень талантлива. Галочка видела людей и показывала это другим. Вот глянь, — Алиция Виссарионовна развернула Жанну к другому портрету, — Ольга…

Белокурая девушка, которая выглядит если не красивой, то прехорошенькой. Светлая. Яркая… и пустая. Жанна как-то сразу и четко это осознала.

— И Алла…

Не девушка — девочка в синем платье с пышной юбкой, тоже хрупкая и легкая, неуловимо напоминающая сразу всех балерин Дега…

Хищная.

Почему? Жанна сама не могла бы сказать. Она всматривалась в лицо девчушки, аккуратное, красивое, пожалуй, лицо с правильными чертами… Почему хищная? В глазах есть что-то такое… диссонирующее с красотой, с правильностью, неуловимое. Стоит приглядеться, и это что-то исчезает, расплывается…

— Автопортрет… — Алиция Виссарионовна остановилась перед картиной, на которой была изображена женщина в красном платье, столь ярком, что за платьем этим терялось лицо женщины.

Бледная.

Хмурая, словно ей в тягость позировать. А может, и вправду в тягость, может, портрет этот писан исключительно по настоянию матери, которой хотелось поместить его в семейную галерею. А лицо обыкновенное, круглое, не сказать чтобы некрасивое, но незапоминающееся, размытое точно. Лишь губы выделяются, яркие, в тон платья.

И руки.

Крупные руки, сложенные на коленях, безвольные совершенно.

— Она покончила с собой. — Алиция Виссарионовна отвернулась, и портрет на мгновенье ожил. Жанне показалось, что губы женщины дрогнули, словно она изо всех сил сдерживала неуместную в данных обстоятельствах улыбку.

— Из-за чего?

— Из-за болезни. — Алиция Виссарионовна уже шла к следующему полотну… И снова девочка, и тоже в синем платье, и платье это того же кроя, вот только на излишне полной Валентине сидит плохо. Оно морщит на груди, обтягивает круглый живот, и складочки на боках. В круглом вырезе видны ключицы. И шея кажется короткой, а руки — чрезмерно пухлыми. — Валентина…

— Вы верите, что она…

— Сидела на игле? Помилуй, дорогая, конечно нет…

Валентина… некрасивая… ее, должно быть, часто сравнивали с сестрой, повторяя, что она, Валентина, должна брать пример.

И не есть столько.

И заниматься балетом… или танцами… или чем там занималась Алла, а ведь она занималась, не потому, что любила, но чтобы порадовать бабушку. И доказать свою исключительность.

— Кирилл не понимает, что наша семья не может позволить скандала. Мы сами решаем проблемы…

Ее семья. Она и вправду не считает Кирилла частью этой семьи.

— Валентина была, как бы это выразиться, умной простушкой. С одной стороны — безусловный талант. Но с другой — совершеннейшая наивность… Но из них с Кириллом получилась бы хорошая пара.

— Как из нас?

— Именно, — Алиция Виссарионовна улыбнулась уголками губ. — Видишь, ты все прекрасно понимаешь, Жанночка… Кстати, а вот и Евгения… была самой талантливой из троих… подавала огромные надежды…

Не женщина, а девушка в сером строгом костюме, который ей несказанно идет. Светловолосая и светлоглазая, юная, но в то же время серьезная… Жанна не знала маму такой…

— Я очень на нее рассчитывала. — Алиция Виссарионовна остановилась перед портретом. — Мне она напоминала меня в молодости… не внешне, нет. Я не была такой красавицей, но сила характера… души… Увы, эта сила ее и подвела. С твоим отцом она познакомилась в университете. Она училась на «отлично», и не потому, что я требовала. Нет, у Женечки в крови было — побеждать… В доме где-то остались ее медали… разряд по плаванию… по шахматам… и танцевала удивительно…

Девушка на портрете смотрела сквозь Жанну.

Мама была… такой?

Другой.

Веселой. И жизнерадостной. И даже когда ей про рак сказали, она отмахнулась, ответив:

— Не спешите меня хоронить…

Не спешили, а… получилось.

— У меня были на нее большие планы. Я познакомила ее с хорошим мальчиком… не мальчиком, конечно, он был немного старше…

— Немного?

— На восемь лет. Это вполне приемлемая разница. Сергей имел свой небольшой бизнес и, как принято говорить, твердо стоял на ногах. Мне импонировали его хватка и талант вести дела… Он и собой был хорош весьма. Из них получилась бы красивая пара, если бы не это ничтожество, которое вдруг появилось из ниоткуда.

Голос Алиции Виссарионовны дрогнул. А она ведь до сих пор не простила отцу ни того, что мама ушла из дому, порушив честолюбивые планы Алиции Виссарионовны, ни того, что не вернулась.

— И Евгения вдруг заявляет, что замуж она не пойдет. Видите ли, она не любит Сергея… и он ее тоже не любит… Но какое это имеет значение?

— Огромное…

— И ты туда же! Выбрось эту романтическую чушь из головы. Она хороша в шестнадцать лет, а в твоем возрасте, Жанна, пора мыслить реальными категориями…

Интересно, это какими же?

Свадьба как сделка? Слияние капиталов и деловая договоренность? Вежливость по отношению друг к другу? И в рамках этой вежливости и уважения, которое, вероятно, станет заменой любви, игнорирование маленьких шалостей партнера…

— У Сергея сейчас миллионы…

— У вас тоже. Вам мало?

— Денег никогда не бывает много…

— Но бывает достаточно, — тихо ответила Жанна. И Алиция Виссарионовна рассмеялась хриплым каркающим смехом:

— А ты не настолько безвольное существо, как мне показалось. Есть характер… есть… это хорошо… Да, дорогая, денег бывает достаточно. Но в какой-то момент их может стать мало. И я не собираюсь тебя уговаривать. Ты взрослая. Должна отдавать отчет в том, что каждый поступок имеет последствия. И порой эти последствия можно предугадать… но не всегда — предотвратить…

Она замолчала, но от портрета не отступила.

И Жанна, глядя на маму, думала о том, что так и не поставила памятник… что надо бы заказать его, раз уж теперь она избавилась от гнета долгов… И хорошо бы, чтобы на граните был именно этот портрет.

— Почему за… этого вашего Сергея не вышла, к примеру, Ольга?

— Потому что уже была замужем… отдельная история. Тоже о большой любви… идем… мы ведь сюда не портреты разглядывать пришли… но если захочешь, то их много… есть мои бабка и дед… прабабка… видишь ли, дорогая, сила в нашей семье идет по женской линии… проклятье это или благословение, не знаю, но мужчины если и появляются на свет, то совершенно никчемными… Николай и Игорь.

Мальчишки в одинаковых костюмчиках мышастого цвета.

— Игорек, к сожалению, болен… а Николай — слаб… Боюсь, он скоро умрет…

— Почему?

Болен? Или…

— Потому, дорогая, что мужчины в нашем роду долго не живут. И смерть — это, пожалуй, благословение… Ты же видела Игорька? Уж лучше бы он умер, чем вот так…

Алиция Виссарионовна остановилась перед витриной:

— Вот он… пояс Жанны… cingulum militare, или так называемый рыцарский пояс…

Чего Жанна ожидала?

Чуда?

Или чего-то необыкновенного, что поразит воображение? Меж тем на бархатной подставке под толстым стеклом лежал широкий кожаный пояс, украшенный металлическими заклепками.

Он и старым-то не выглядел.

— Не все верят, что Орлеанская дева была простого рода. Крестьянская дочь, которая способна выстоять при перекрестном допросе богословов? Держится с должной свободой при дворе? Участвует в придворных забавах, вроде кентена и игры в кольца? А эти забавы, дорогая, требуют отменного владения оружием… И откуда оно у обыкновенной крестьянки? Нет… Жанна была героем, в котором нуждался и народ, и король… и этого героя дали…

Не железо.

Серебро?

Пожалуй. Жанна ничего не понимает в металлах и поясах, в исторических реликвиях, в которых разбираться должны историки.

Пояс манит, тускло поблескивают пластины серебра, между которыми видна темная загрубевшая кожа…

— Тебя он тоже… зовет?

— Притягивает, — вынуждена была признать Жанна. И Алиция Виссарионовна кивнула. Она откинула навершие трости и извлекла из тайника крохотный ключик.

Вставила в замок.

Что-то нажала, не в замке, но сбоку.

И с другой стороны, верно, отключая сигнализацию. Конечно, подобную вещь нельзя оставлять без охраны.

— Возьми, — предложила Алиция Виссарионовна, откидывая крышку. И Жанна не удержалась.

Пояс был… холодный? Прохладный по-змеиному и широкий. Кожа загрубела и гнулась плохо. Жанна жуть до чего боялась, что она треснет. Или пластины отвалятся…

— Подобные пояса вошли в моду в конце четырнадцатого века.

Жанна гладила пояс, и ему была по вкусу эта ласка.

— И носили их как мужчины, так и женщины, — продолжала рассказ Алиция Виссарионовна. — Притом не только поверх доспехов… Женщины часто прятали пояс под верхнюю одежду… Посмотри, там есть скрытая застежка… да, вот так.

Он оказался слишком широк и норовил съехать.

— Отпусти, — велела Алиция Виссарионовна. — Носили его не на талии, на бедрах.

Сел идеально.

И Жанна провела по неровной поверхности его ладонями. Странно было думать, что этот пояс носила когда-то та самая…

— Существовала версия… что Жанна не была крестьянкой… — Алиция Виссарионовна разглядывала Жанну пристально, и это внимание не вызывало раздражения. — Народ не принял бы героиню-аристократку. Народ устал от войны, которая длилась и длилась… Англичане, французы, бургундцы… и те, и другие, и третьи грабили одинаково… и одинаково плевали на простых людей, которых считали сбродом. Вот только без этого сброда в войне оказалось невозможно победить… и тогда кто-то придумал Жанну… юная девушка, чистая сердцем, прекрасная душой… архангел, ниспославший меч в руки ее… и к мечу — великую миссию привести короля к власти, освободить страну от врагов… и разве найдется кто-то, настолько очерствевший сердцем, что не услышит зова Жанны?

— Вы… смеетесь?

— Нет. Разве может быть смешным костер? Ее ведь сожгли. Сначала сделали героиней, после отвернулись… Все отвернулись: и друзья, и враги, которые не пожелали судить Жанну, как судили бы рыцаря, но превратили ее в еретичку, в ведьму… в одержимую.

Прозвучало жутко.

И Жанна потянулась было к поясу, чтобы снять… ей не нужен такой… но пальцы бессильно скользнули по металлу.

— Кем она была? Идеалисткой, которая и вправду верила, что несет освобождение своей стране? Монархисткой, готовой на все, чтобы истинный король занял свой трон? Безумицей, которой внушили, что отечество нуждается в спасительнице? Миссионеркой… впрочем, это в шаге от безумия… или гениальной актрисой, которая до последнего держалась роли? Теперь не узнать…

Алиция Виссарионовна обходила Жанну по дуге, ступая медленно, осторожно. И взгляд ее был затуманен.

— Теперь не узнать… но этот пояс… Ты же чувствуешь его силу?

Жанна чувствовала его тяжесть, которая росла с каждой секундой, словно сам металл преображался, тянул ее к земле, требуя встать на колени.

Глупость.

Не хватало еще… Жанна выстоит… Жанна понимает, что эта тяжесть мерещится. Должно быть, с нею, с Жанной, происходит непонятное… может, за завтраком съела что-то не то… отравилась… или не за завтраком, но в комнате этой, где странно пахнет музеем… Что это? Какой-то газ? Или сам пояс отравлен? Жанна читала о таких вещах… и если отравлен… но какая старухе выгода от смерти Жанны?

Никакой.

Она, старуха, пожалуй, единственный не заинтересованный в ее гибели человек…

И Жанна стояла, вцепившись обеими руками в железные пластины. Металл был горячим, и, наверное, на ладонях останутся следы… и плевать, Жанна выстоит.

— Тяжело? — участливо поинтересовалась Алиция Виссарионовна.

— Нет, — ответила Жанна, растянув губы в подобии улыбки. Что-то непонятное, несвойственное ей прежде мешало признаться, что да, тяжело…

— Тогда стой.

— Стою.

Стоит и простоит столько, сколько понадобится.

— Как бы там ни было, — продолжила Алиция Виссарионовна, повернувшись к Жанне спиной, — я не верю, что Жанна была крестьянского рода… Хотя, кажется, я об этом говорила? Ничего, повторю. У нашей семьи есть своя история… своя легенда, которая никоим образом не претендует на историческую достоверность… Кирилл рассказывал про нашего… предка?

— Которого?

И говорить тяжело. В горле пересохло, язык сделался неповоротливым, и перед глазами плывет все, качается. Кажется, толкни Жанну, и она упадет…

— Жиля де Ре… маршала Франции… — Она, эта женщина, смеется. Или просто Жанне мерещится смех, сиплый надсаженный голос.

Она больна и скоро умрет.

— Жиль де Ре был осужден и казнен. Но стоит ли верить судьям? Однажды они уже ошиблись… — Женщина с узким птичьим лицом отступила, и лицо ее скрыла тень, будто вуаль. — Когда осудили Жанну… но подобные ошибки порой выгодны. Жиль стал неудобен. Совесть замучила. Того и гляди заговорил бы… К слову, искал он вовсе не тот эликсир, который продляет жизнь… нет, он искал средство, способное вернуть душу с той стороны…

— Чью?

— Своей любимой сестры, которую так неосторожно втянул в политические игры… Это очень поучительная история. У Жиля де Ре, когда он еще не был маршалом Франции, имелась сестра. Незаконнорожденная… В то время не самое удивительное явление, я бы сказала, обыкновенное даже. Мужчины никогда не отличались воздержанностью, а женщинам приходилось терпеть. Как ни странно, но дочь свою барон де Ре признал настолько, насколько сие вообще возможно… Девочку взяли в дом, на попечение двух доверенных людей, которых она позже и назовет родителями. Вот они-то и вправду были крестьянского происхождения…

Голос доносился словно бы издалека, он шумел морским прибоем, и Жанна с тоской подумала, что так и не выбралась на море. Она ведь хотела, планировала… но как-то все не получалось.

— Жиль де Ре, вопреки всем стереотипам, сестрицу свою полюбил. Наверное, помимо нее, не было человека, которому он по-настоящему был дорог. Жиль и Жанна росли вместе… Он учился, училась и она, во многом тому, что не надлежало знать женщине. Ей не запрещали. Почему? Кто знает. Не желали расстраивать будущего барона… или, напротив, угождали… или просто плевать было на странные увлечения девочки-бастарда… судьба распорядилась так… судьба же призвала Жиля ко двору… и, наверное, именно там ему в голову пришла замечательная идея создать героиню… или не ему, но кому-то, кто был достаточно умен, чтобы провернуть подобное…

— Это… выдумки.

— Конечно, выдумки, Жанна, — согласилась старуха.

Ведьма.

Ведьм сжигают на костре… и этот пояс помнит их боль… он должен был сгореть… нет, чушь какая… ведьме не позволили бы надеть его… и кажется, всего-навсего кажется… мерещится… яд или наркотик… конечно, травить Жанну нет нужды, а вот опоить…

— Семейная легенда, — сказала ведьма, улыбаясь широкой беззубой улыбкой, дыхнула в лицо Жанны зловонием и пеплом. — Семейное проклятье… ты имеешь право знать, Жанна… ты одной с нами крови, одной души…

Жанна не верит в проклятья.

И уж тем более не поверит ведьме! Господь милосердный защитит, и Дева Пресвятая… ее благословение развеет темные чары… надо молиться… но Жанна не помнит слов молитвы!

Это открытие, ужасающее в своей откровенности, привело ее в ужас.

Как она могла забыть?!

— Жанна была и вправду наивной девочкой, верящей искренне, яростно… ее легко было убедить в том, что она должна сделать ради страны, короля… брата… Брату она верила безоговорочно. А он использовал эту веру. Именно брат и подсказал ей, кто будет королем. Брат научил, что говорить… он ведь и с Карлом знаком был… отчаявшимся мальчишкой, который знал, что имеет права на корону, но что права, когда нет сил отстоять их?

Ласковый шепот, которому нельзя верить. И Жанна стискивает зубы, а руки сжимает так, что острые края пластин впиваются в кожу…

— Карл поверил… а следом за ним поверили и другие… это был великий заговор… во благо, Жанна… Верно?

— Во благо, — шепотом повторила Жанна, силясь отрешиться от головной боли и дурноты.

— Именно. Ее объявили посланницей Господа, а в Бога тогда верили иначе… и если Он, Всемогущий, снизошел до того, чтобы объявить Карла истинным королем, то в воле ли народа противиться? Людям пообещали мир и спокойствие, и всего-то надо, что восстать в едином порыве, сбросить ненавистных англичан… освободить Орлеан, что и было сделано… а потом… потом случилось непредвиденное… Жанна попала в плен.

Этот голос мешал уйти в забытье, он был и проклятием, и спасением. Жанна не хотела слушать, потому что все сказанное — ложь.

Не было заговора.

Не было…

…Во благо…

Чей-то шепот и теплое прикосновение, рука к руке… имя Божие… а архангела… меч, который не пристало поднимать женской руке. Он тяжел, неудобен, но Жанна привыкла…

…Что с ней?

Внушение.

Старуха гипнотизирует, не иначе… Жанна не верит в мистику, но гипноз — не мистика, а реальность. И надо противостоять…

— Ее предали. Почему? Король ли испугался, что посланницу Бога славят слишком уж рьяно? Или те, кто стоял за Жанной, решили, что настал ее час? Живые герои опасны… живые герои норовят сделать что-то, что развенчает их героический образ… живые герои не подвластны королям. И как знать, что у них на уме…

Сердце почти остановилось.

И в этот миг, когда Жанна почти умерла, пояс разомкнулся сам собой. Он змеей выскользнул из онемевших рук, упал, и Жанна смогла дышать.

Она и дышала вязким пыльным воздухом, в котором теперь отчетливо ощущался привкус мирры и ладана.

Пепла.

Костра.

— Вы… вы говорите… — Жанна потрогала свое горло, которое оказалось целым, а изнутри ощущение такое, что она огонь глотала.

— Рассказываю тебе небольшое семейное предание. — Алиция Виссарионовна потрогала пояс тростью. — Мертвый герой останется героем… удобным, послушным…

Жанна присела на корточки.

Надо было поднять пояс.

Вернуть в витрину, где ему самое место… а лучше передать его в музей… там будут рады подобному подарку…

— Но тот, кто должен был подарить ей смерть, ошибся… и Жанна попала в плен к англичанам… там состоялся тот самый суд… Жанну признали виновной и сожгли. А Жиль де Ре, до последнего веривший, что соратники помогут дорогой сестре спастись, понял, что его использовали… их обоих использовали…

— Почему они…

— Не выкупили Жанну? Прости, деточка, а зачем? Напротив, англичане сами сделали все, чтобы завершить сию историю максимально красиво. Суд. Обман. Подлог. И костер, о котором каждый знал, что жгут вовсе не ведьму, а святую. Да они канонизировали Жанну раньше папы… превратили Орлеанскую деву в великомученицу…

Алиция Виссарионовна подняла пояс.

— Пояс подарил Жилю де Ре дед, а тот отдал сестре в знак того, что будет ей защитой и опорой… символический дар. Пророческий. Из всех сокровищ, когда пришло время, Жиль спас именно его…

Она уложила пояс в витрину, провела морщинистыми ладонями по металлу.

— А с ним и проклятье… Такое предательство не могло остаться безнаказанным.

— И… и в чем проклятье?

— Пояс помогает женщинам нашего рода. Делает нас сильней. А мужчины… Что ж, у любой силы своя цена…

— Вы так спокойно…

— У меня был сын, — ответила Алиция Виссарионовна. — Он родился… больным… и умер в пятилетнем возрасте. Для него смерть стала избавлением… и для меня тоже. И нет, я не желаю внукам зла, я лишь знаю, что им суждено было родиться в проклятой семье…

Она опустила стекло и витрину заперла, а ключ убрала в навершие трости.

— Не думай о плохом, деточка, — Алиция Виссарионовна оперлась на руку Жанны. — Тебя он признал…

— С чего вы взяли?

— С того, дорогая, что ты выстояла… выстояла, и это многое меняет… очень многое… но погоди с отъездом хотя бы до ужина, ладно?

До ужина?

Почему бы и нет.

— Англичане совершенно потеряли страх, — Гийом говорил вполголоса.

Он всегда разговаривал тихо, так, что поневоле приходилось наклоняться, чтобы расслышать слова. И эта привычка приятеля донельзя раздражала Жиля. Можно подумать, в том, что происходит, есть нечто новое?

Война?

Так она уж который год длится. Идет и идет… Жиль на этой войне вырос и представить себе не способен, каково это будет, ежели вдруг она закончится?

Он особо и не верит, что закончится.

Нет, как добрый вассал своего короля, Жиль обязан думать о мире. Он и думает.

Иногда.

И мир в его представлении наступит исключительно тогда, когда последний англичанин отправится в преисподнюю. А бургундцы следом за ними.

Жаль, на всех Жиля не хватит. Он и так повоевал довольно и вновь был ранен, что весьма огорчило и деда, и супругу, которая осмелилась попенять Жилю, что совсем он себя не бережет. Ее забота была приятна. Да и сама Катрин… Пожалуй, Жиль полюбил ее, если и вправду способен был на столь бесполезное чувство, как любовь.

С ней было спокойно.

С ней он мог не притворяться кем-то иным… и рассказывать едва ли не обо всем. О схватках. О победах. О боли поражений в тех редких случаях, когда приходилось отступать…

…О том, что двор уныл.

…И король слаб.

…Он не похож на короля, каковым представлял его себе Жиль. Монарху надлежит быть примером для подданных… он эталон доблести и славы, а это немощное создание, кого оно способно вдохновить? И король в глубине души знает об этой своей слабости, а потому пытается казаться выше, важнее, чем есть на самом деле.

Катрин слушала.

Утешала.

Ах, если бы она еще наследника сумела подарить…

После того, первого ребенка Господь еще дважды благословлял их брак… или это не благословение было, но проклятье? Двое мертворожденных… и слезы Катрин, которую Жиль пытался утешать, но чувствовал, сколь бессильны были слова перед ее горем.

И он горевал, но иначе.

А дед все зудел, что совершил ошибку и что еще не поздно ее исправить… Жиль молод, а при дворе полно девиц, которые не откажутся составить ему партию… а что до Катрин, то… всякое случается.

— Только попробуй, — сказал Жиль, стиснув кулаки. — Она моя жена. Ею и останется. А если ты…

Он заглянул в светлые ледяные глаза старика.

— Если ты тронешь ее… — Он повторил это медленно, так, чтобы старик понял, что Жиль весьма серьезен. — Я уйду в монастырь.

— Ты не разумен, мальчик мой.

— Пускай…

Старик отступил.

Поверил? Похоже, что поверил, поскольку не в прежнем его характере было отступать. Он больше не заговаривал о повторной женитьбе, но лишь намекал, что если Господь не дает законных детей, то не грех было бы завести пару-тройку незаконных. А там, глядишь, как-нибудь и…

В этих словах имелась своя правда.

Катрин огорчится, но… Жиль не имеет права род вовсе без наследника оставить. Впрочем, исполнять заветы деда он не спешил. А нынешнее ранение, не столь опасное, сколь болезненное, вовсе лишило Жиля постельных утех на весьма длительный срок.

Остались беседы.

— Люди устали от войны, — продолжил Гийом. — Крови пролилось слишком много… и народ уже готов поддержать англичан.

— Что?

Если прежде Гийом не сказал ничего нового, то теперь…

Жиль обернулся, глянул на приятеля.

Гийома при дворе не любили откровенно и яро, но род его и былые заслуги мешали королю просто отослать неугодного. Да и то, разве сделал Гийом хоть что-то, дабы заслужить гнев короля? Он был почтителен… и что за беда, ежели порой в этой почтительности проскальзывало нечто насмешливое, издевательское будто бы?

Он богат.

Знатен.

Некрасив.

Пожалуй, было в его облике нечто этакое, сонно-гадючье, неторопливое, ядовитое… Гийом был невысок и плотно сбит. Его бочкообразное тело, лишенное и толики изящества, не способны были облагородить ни костюм, ни драгоценные камни. Доспехи и то смотрелись на Гийоме нелепо, однако же при всем том воином он был весьма и весьма неплохим.

— Я говорю, что люди настолько устали воевать, что им уже безразлично, какой из королей займет трон. Они примут любого, кто пообещает, что эта война прекратится.

— Ты говоришь о…

— Крестьяне…

— Чернь.

— Крестьяне, — поправил Гийом. — Впрочем, не столь уж важно, как их называть… Ты вот полагаешь их чернью, но вместе с тем, дорогой мой друг, разве не эта чернь дает хлеб, который ты ешь, и золото, которое ты столь щедро тратишь? Не эта ли чернь возделывает твои земли? Растит для тебя зерно и скот? Не только для тебя… для всех них. И не эта ли чернь умирает на этой войне? Их бьют и англичане, и бургундцы, и наши благор-р-родные рыцари…

— Предлагаешь пожалеть?

— Предлагаю подумать для разнообразия головой, раз уж Господь в мудрости своей посадил ее на твои плечи. Что будет, если вся эта, столь презираемая тобою чернь встанет на сторону англичан?

— Рыцари…

— Рыцарей сотни. Крестьян — сотни тысяч… и да, ты думаешь о солдатах, но откуда они берутся, как не из черни?

Все-таки, когда Гийом вот так улыбался, Жилю становилось не по себе.

И… и он прав?

Чужую правоту непросто признать, тем более такую, но крестьян и вправду много больше, чем рыцарей. И Жиль не настолько наивен, чтобы недооценить ярость черни. Ему случалось усмирять и бунты… Конечно, десяток оружных солдат с легкостью управлялся с сотней… но не с тысячей.

— Вижу, ты не так туп, как остальные, — с удовлетворением произнес Гийом, кивая кому-то в толпе придворных. — Они все думают, что Господь наделил их властью, не понимая, что власть эта иллюзорна. Они кичатся цветами родовых гербов, а уже завтра их знамена падут в грязь…

Гийом замолчал.

Странный человек. Опасный. Интересный.

Пожалуй, Жиль мог бы согласиться с ним еще в одном: в презрении к королевскому двору, при котором собралось множество людей, совершенно пустых, способных лишь на то, чтобы славить истинного короля. Он же с готовностью принимал лживые их клятвы и уверения в преданности.

А что ему еще оставалось?

— Правда в том, что ныне в войне наступило опасное равновесие. — Гийом извлек из кармана нефритовые четки. Тощие его пальцы перебирали бусину за бусиной, и те сталкивались друг с другом, издавая сухой костяной звук. — Мы не способны одержать победу. И у англичан не хватает сил одолеть нас. Да, за ними Париж, но… Париж — еще не Франция.

Гийом вновь замолчал. Ему случалось прерывать беседу и замирать, погружаясь в собственные мысли, чтобы спустя минуту или две продолжить разговор.

— Нужно оружие.

— У нас оружия достаточно…

— Ты не прав, друг. Я не о мечах, я о таком оружии, которое… народ — это сила, но пока никто не использует эту силу себе во благо.

— Предлагаешь отправить армию из крестьян под стены Орлеана?

— Неплохо бы… — Гийом вновь усмехнулся, показывая, что оценил шутку. — Очень неплохо, но… как ты соберешь эту армию?

Жиль пожал плечами: в этом-то он не видел затруднений. Достаточно издать указ…

— Силу силой не переломить, — покачал головой Гийом. — И твоя армия разбежится при первом же наскоке англичан. Нет, друг, тут иначе надобно, чтобы сами они восстали… во имя…

— Короля?

Гийом скривился:

— Ты и вправду думаешь, что вот это… существо способно кого-то вдохновить на восстание?

Король, покинув трон, шел по зале, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться словом с тем или иным придворным… Он благосклонно кивал и изо всех сил старался выглядеть именно так, как подобает монарху.

Не получалось.

— Чернь в лучшем случае признает за ним право на корону, но и только… воевать не пойдут… нужно нечто большее, несоизмеримо большее…

— Вера.

— Что? — Гийом вынырнул из собственных мыслей, а Жиль повторил:

— Вера… Дед говорит, что вера способна подвигнуть людей на самые безумные поступки.

— И он прав.

— Вера лишает воли и разума…

— Что очень даже неплохо в нашей ситуации… вера… но не в Бога… о Боге кричит Церковь, но и англичане веруют… сам же Господь, как сие ни прискорбно, слишком далек, чтобы просто взять и сказать, на чьей он стороне… и нужен кто-то, кто сделает это за Бога.

— Да ты богохульник, друг мой, — Жиль рассмеялся, но смех быстро угас под ледяным взглядом Гийома. Вспомнилось вдруг, что поговаривали, будто бы в свите своей Гийом держит двоих, а то и троих алхимиков, которые обещались создать ему философский камень, а может, уже и создали, наделив Гийома способностью видеть истину…

— Я реалист. Бог не помогает тем, кто не желает сам себе помочь, — холодно произнес Гийом. — А тем, кто желает, он дает возможность… и вот что я думаю, друг мой: где нам взять святого?

И прежде чем Жиль успевает подумать, что этакое совпадение не случайно, с языка его срывается:

— Домреми…

Жанна не изменилась.

Нет, она подросла, конечно. И Жиль с удивлением понял, что той девчушке, которая пряталась в развалинах старой башни, было лет пять… или меньше пяти?

— Я ждала тебя, — сказала Жанна и улыбнулась.

Гийома она будто и не заметила.

— Я думал, ты меня забыла.

Жиль с трудом преодолел первую неловкость. В конце концов, он же не верит, что Жанна и вправду святая? Обыкновенная крестьянская девчонка, которая немного безумна, но это безумие им с Гийомом на руку.

А тот не верил. Ехать не хотел, ворчал, что они зря потратят время. Теперь же сам, окаменев, разглядывал Жанну. И по лицу не понять было, о чем он думает.

— А меня ждала? — с улыбкой поинтересовался Гийом.

— И тебя, змеиный человек. — Жанна выдержала его взгляд. — Мне сказали, что ты приведешь меня к погибели. Но сначала поможешь исполнить то, что предначертано.

— Кто сказал?

— Голоса.

— Чьи?

— Архангела Михаила. — Она отвечала спокойно, с улыбкой. — И святой Екатерины… Они говорят, что душа твоя черна, но помыслы благородны. Ты избрал дурной путь из благих побуждений, и если сейчас покаешься в заблуждениях, преклонишь колени перед Господом, то будешь спасен.

— Неужели?

Гийом приближался медленно, осторожно, точно в этой девушке, облаченной в простое крестьянское платье, видел опасного противника.

И Жиль против воли положил руку на меч.

Кого он будет защищать?

Жанну?

Или же друга… Нет, тот не посмеет тронуть.

— Но они же говорят, что в твоей душе живет гордыня, а потому ты не сумеешь отступить…

Гийом обходил Жанну кругом, разглядывая ее, как диковинного зверя.

— Что ж, дорогой мой друг, она сумела меня удивить… и да, пожалуй, в ней есть что-то этакое…

Жанна стояла неподвижно, скрестив на груди руки, и в этом ее смирении, в покорности Жилю виделся добрый признак.

Было немного совестно. Жанна и вправду верит, что слышит голоса… Это безумие, и только, но безумие полезное. В конце-то концов, разве они с Гийомом желают дурного? Он прав в том, что война неоправданно затянулась, что англичане освоились на французских землях, а король слишком слаб и не способен дать отпор.

И если придется немного солгать…

Самую малость…

— Не терзай себя, — сказала Жанна с улыбкой и положила хрупкую ладонь на руку Жиля. — Все случится именно так, как тому должно быть… Вы пришли вовремя.

— Для чего?

— Для того чтобы отвезти меня к королю.

— И зачем нам делать это?

— Затем, что ты хочешь короля обмануть. Ты думаешь, что ты умнее прочих… но правда в том, что в твоей лжи нет надобности. Ты, конечно, не поверишь в это. Пускай. Мы мыслим по-разному, но цель у нас одна.

— И какая же?

— Освободить эту благословенную землю.

Она произнесла это просто, но Жиль вдруг поверил, что с этой девушкой у них получится… она ведь и вправду святая…

— Не спеши, Жиль, — сказали оба одновременно. И Гийом вновь усмехнулся:

— Ты сумела меня удивить, но этого мало… Понимаешь ли ты, что король не поверит просто так крестьянской девке, которая заявляет, будто с нею беседует архангел? Он подвергнет тебя многим испытаниям… Не он сам, но ученые мужи, которые будут из шкуры лезть, желая доказать, что ты, Жанна, самозванка. В лучшем случае самозванка. В худшем же — ты одержима бесами.

Жанна кивнула и ответила:

— Ты поможешь мне.

— Помогу, — согласился Гийом. — А ты поможешь нам. Будешь делать так, как я скажу. Для начала тебе надобно научиться ездить верхом…

…И с мечом управляться.

…Играть в придворные игры, хотя сию науку Жанна постигала весьма неохотно, утверждая, что наука эта — пустая, и Жиль был с нею согласен. Но Гийом был непреклонен.

— Зачем ей это? — не выдержал как-то Жиль.

Он пытался объяснить Жанне правила игры в кольца, но та не слушала. До нее вновь снизошел архангел Михаил, который, судя по всему, оказался куда более занятным собеседником.

— Затем, друг мой, что ее должны признать при дворе. — Гийом вновь перебирал костяшки четок. Не молился, нет, за прошедшие недели Жиль успел понять характер приятеля достаточно, чтобы увериться — тот и вправду богохульник. Сам Жиль, конечно, в вере не упорствовал, но все же молился.

— Она должна отличаться, но не быть чужой… Она родом из черни, той самой презираемой тобою черни, на которую наши дворцовые игроки и не глянут… а надо, чтобы поглядели. Послушали. Поверили.

— Я думал, тебе нужна не их вера…

— Не только их. Но все с чего-то начинается. Мы не можем привести ее на площадь и сказать: вот вам святая, люди. Верьте в нее. Нет, дорогой мой, так не выйдет… мы должны продумать все…

И Гийом думал.

Ему нравилось.

Пожалуй, безумная девица из грязной деревни сумела понять его лучше, чем кто бы то ни было, включая собственных родителей Гийома, слишком занятых, чтобы уделить ему время.

Эта девка была странной, но странность ее не пугала, скорее завораживала. Гийому нравились необычные люди, поскольку в большинстве своем люди представляли собой сплошную унылую серость, примитивную в своих страстях и желаниях. И чем дальше, тем скучнее было с ними.

А Жанна… она и вправду верила, будто слышит голоса… и в этой своей вере творила вещи преудивительные… каждое слово, ею произносимое, становилось едва ли не откровением. И Гийом знал, что найдутся те, кто оценит…

Главное — не спешить.

Сделать все по уму. Так, чтобы не связали с ним… так, будто бы она сама… Он же будет наблюдать издали. Помогать. И присматривать. А потом, когда игра закончится, получит свою награду…

— Как ты думаешь, у нее получится? — Жиль де Ре нарушил мысли, заставив Гийома поморщиться. Все-таки Жиль, пусть и выгодно отличался от прочего придворного сброда некой образованностью, был удивительно узколоб и нерешителен.

Нет, во всем, что касалось боя, приятелю равных не было, но вот политика… политика — дело тонкое. И следовало признаться, что мысль о собственном превосходстве доставляла Гийому небывалое удовольствие. Ради этого удовольствия, а еще в силу явной полезности Жиля, он и держал приятеля при себе…

— Получится. Только не у нее. У нас, — сказал Гийом.

К ужину Жанне прислали платье.

Черное.

Маленькое. И выглядевшее почти скромным. Оно было таким вызывающе обыкновенным, что Жанна не удержалась, примерила. А примерив, не смогла отказаться.

— Она пытается тебя купить. — Ольга вошла без стука и, остановившись на пороге, обвела комнату придирчивым взглядом. — Не верь ей, девочка… беги отсюда…

— Куда?

— Куда-нибудь. — Глаза Ольги влажно поблескивали, и выглядела она… Странно?

Пустая.

Жанна знает правду про Ольгу, она видела портрет той светловолосой девушки, в которой нет ничего, помимо карамельной сладкой красоты.

— Зачем вы пришли? — В платье, которое сидело идеально, Жанна чувствовала себя настолько уверенно, что в голову прокралась крамольная мысль выставить вон незваную гостью.

— Поговорить… всего-навсего поговорить… Ты же не боишься разговоров, деточка?

— Не боюсь, тетушка, — ответила Жанна.

Ольга улыбнулась, и лицо ее, все еще красивое, вдруг сделалось похожим на звериную морду.

— Вот и замечательно… давно следовало… сразу, как ты появилась… я понадеялась, грешным делом, что ты сама все поймешь… сделаешь правильные выводы…

— А я не поняла?

Непонятливость за Жанной водилась, вот только она подозревала, что ныне дело вовсе даже не в ней, а в той комнате с портретами, в поясе и в грядущем ужине.

Неспроста ведь старуха попросила остаться.

— Увы… увы… — Ольга тщательно притворила дверь. — Ты хорошая девочка… милая довольно…

Ольга озиралась.

Искала что-то? Что именно? Уж не пояс ли? Или что попроще? Набор серебряных ложечек? Раритетную вазу? Браслет с алмазами, который Жанна наглым образом попыталась украсть? Интересно, к слову, почему не использовали этот метод… или в камерах дело?

Кирилл ведь упоминал про камеры, но он про те, которые были давно, еще в его детстве… и вряд ли с тех пор старуха стала менее подозрительна.

Значит, за Жанной наблюдают…

…И если так, то понятно, почему больше не было покушений: кто станет покушаться на человека, который находится под присмотром?

А в сад Жанна гулять не выходит… и вообще почти не выходит из дома.

— Я хочу тебе кое-что рассказать… — Ольга, так и не дождавшись приглашения, присела.

Ногу на ногу закинула… А ноги красивые, стройные.

— Зачем?

— Затем, чтобы ты поняла: маме нельзя верить… Я имею в виду свою маму.

Ольга всегда знала, что мама ее не любит.

Вот Женька — дело другое. Женька маму радовала, училась хорошо и спортом занималась, и грамоты ей вручали, и медали. У Галины же был талант, которым восхищались. А вот Ольгу провидение обделило.

— Старательная девочка, — осторожно хвалили учителя и добавляли: — Красавица, каких мало…

Потом, позже, разглядывая детские фотографии, Ольга пришла к выводу, что и вправду была чудо до чего хороша. Светловолосая, синеглазая, она походила на сказочную принцессу.

Вот только принцессы не носили скучную школьную форму.

И не стирали воротнички… Мама почему-то полагала, что делать это надлежит самим девочкам, как и глажка, и пришивание этих самых воротничков к платью. А ведь домработница имелась, сухая, вечно недовольная тетка с завистливыми глазами.

Нельзя сказать, что жизнь Ольги вовсе была беспросветна. Нет, у нее имелись и подруги, и друзья, и школьные учителя многое прощали, хотя и не уставали сравнивать Ольгу с сестрами, и та постепенно сама уверялась, что ни на что не способна.

Зато красива.

Красоте завидуют. И хотят прикоснуться. Ведь недаром с Ольгой стремятся дружить все девчонки в классе… и мальчишки на нее заглядываются…

— Ох и бедовая девка вырастет, — сказала как-то домработница, к которой мама относилась как-то слишком уж снисходительно. А ведь прислуге волю давать нельзя.

Ольга не знала, где слышала это, но с высказыванием была всецело согласна. Если бы мама не попустительствовала, то и домработница вела бы себя иначе, с большим уважением. А то смотрит на Ольгу свысока, насмехается… и приказы не выполняет.

Кофе делать отказалась.

Сказала, что Ольге рано… А ей не рано, ей уже пятнадцать! И она все-то распрекрасно в жизни понимает! И точно знает, чего ей хочется — замуж.

Нет, не за Кольку из параллельного, который в Ольгу влюбленный, а потому ведет себя дурак дураком… И не за Ивана, он старше на год и курит папины папиросы, а порой приносит и Ольге, но папиросы горькие, и от них зубы желтеют.

Зубы Ольга портить не желала.

Но дело не в папиросах, а в поклонниках, которых у Ольги превеликое множество.

— Вот посмотрите, — продолжала сипеть домработница, — за ней глаз да глаз нужен. Уже вон хвостом крутит. Вырядится. На каблучищи взопрется, духами себя обольет и на гулянку… Стыдобища! А заявляется после полуночи…

Чушь! Всего-то раз Ольга на танцах задержалась допоздна.

— Попустите чуть, так и вовсе в подоле принесет…

…Зловредная скверная баба, у которой собственная жизнь не сложилась, и теперь она Ольгину своим нытьем испортить норовит.

Ольга коснулась губ розовой помадой.

Маминой.

У мамы помад этих — целый ящик, а еще пудра, румяна, тени и немецкая тушь в длинном флакончике… Если взять немного, то мама и не заметит.

Заметила.

Вышла, окинула Ольгу насмешливым взглядом:

— И куда собралась?

А домработница из-за плеча маминого выглядывает, кривится, а губы шепчут:

— От шалава…

Сама она шалава!

— Оля, что ты молчишь? Я спрашиваю, куда ты собралась?

— Гулять.

— С кем?

— С Аленкой. И с Машкой…

…Правда, будет еще Игорь, а Машка и вовсе обещала брата привести, который совсем взрослый и в университете учится, на экономиста.

— В таком виде? — Мама хмурилась. И Ольга почувствовала, что еще немного, и ей запретят…

— Все девчонки красятся! — Она всхлипнула, зная, что мама на дух не переносит слез. — Я хочу быть красивой! Что в этом плохого? У Гальки талант… а Женька умная… а я… а я…

Злые слезы подкатили к глазам.

— Ты меня никогда не любила!

Домработница ретировалась. Вот змеюка! Все она… нашептала маме гадостей, а Ольге расхлебывать.

— Что ты такое говоришь?

— Никогда… я ведь просто… я хочу быть красивой…

— Прекращай реветь! И… и просто будь благоразумна!

— Конечно, мама…

Это Ольга готова была пообещать. Она вообще обещания раздавала легко. Ее благоразумия хватило на две недели… а потом Ольга встретила его. Любовь всей своей жизни.

— Он был женат. — Ольга подошла к окну. Она не смотрела на Жанну, но и пейзаж, за окном открывающийся, не привлекал ее внимания. — Он был старше меня на пятнадцать лет и женат… выглядел, конечно, молодым.

Она рисовала пальцем по стеклу.

— Учитель физики… по нему все девчонки сохли… он был красивым… высокий, стройный. А какая у него была улыбка… от нее и директриса наша, уж на что старая крыса, а таяла… я на него смотрела и не могла насмотреться… все казалось, что он улыбается только мне…

Ольга отвернулась от окна. И, лишенное маски, ее лицо выглядело старым, некрасивым. Морщины появились, и кожа обвисла, размякла.

— Я садилась на первую парту. Смотрела на него и думала о том, как вырасту… и скажу, что влюблена… и он тоже поймет, что всю жизнь любил лишь меня одну. И разведется со своей женой… я видела ее… выяснила, где он живет, и ходила, смотрела… ничего особенного… блеклое невыразительное существо. А я — красавица…

Ольга вздохнула:

— Мне исполнилось шестнадцать, когда он предложил посетить его кружок… при школе постоянно открывались какие-то кружки… вот и он… физика и астрономия. Звезды. Занятие, аккурат для романтичной дурочки. Естественно, я согласилась… Для меня само это предложение — это почти как пропуск в рай на одно лицо.

Она закрыла лицо руками. В этот момент она выглядела настолько несчастной, что Жанне стало неловко за все свои домыслы.

— Это была игра… для него… мне же казалось, что все по-настоящему… Я соблазняю, он пытается устоять. Смешно… Теперь я понимаю, что он просто ждал, когда мне шестнадцать стукнет, потому что до шестнадцати — это изнасилование… Он очень хорошо знал Уголовный кодекс, а заодно и повадки таких вот дурочек, которые спят и видят, как бы обрести любовь на всю жизнь… и он позволил себя соблазнить. Знаешь где?

— Не знаю и не думаю, что хочу знать. — Жанна присела и одернула подол, который вдруг стал слишком коротким. — Зачем вы мне все это рассказываете?

— Быть может, — грустно усмехнулась Ольга, — потому, что больше некому? Это большой дом… огромный… люди в нем живут, не замечая друг друга. А я устала… мой психоаналитик говорит, что все беды скрыты в прошлом, но ему я не все рассказываю… Его нашла мама, и, как знать, не докладывает ли он ей о моих проблемах?

— Если вы не верите врачу, то зачем…

— Затем, что она хочет. Здесь все делают только то, что хочет она. В этом правда, Жанна… Она всевластна и почти всемогуща. Богиня, которая умирает, но никак не умрет… И знаешь, мне кажется, что болезнь ее смертельная — это еще одна ложь. Моя мама умеет красиво лгать…

Ольга замолчала. Она закусила нижнюю губу и так стояла, погруженная в собственные мысли.

— Я лишилась невинности на крыше старой девятиэтажки… мы там на звезды смотрели… звезды были красивыми. Он принес телескоп, а еще бутылку вина. Мне ведь недавно исполнилось шестнадцать. Чем не повод? И я призналась в любви… я сказала, что готова ради него на все… и если он меня не любит, то я спрыгну с крыши… я подошла к самому краю, а он… подхватил меня на руки. Поцеловал… я целовалась до этого, но те поцелуи — не в счет… он был опытным мужчиной. А может, дело в том, что я была безумно в него влюблена? Но мне показалось, что я горю и вот-вот сгорю… Понимаешь?

— Да.

— Ты ведь любила того… мужчину? Мне Алла рассказала… глупышка моя. Старуха ею вертит, как хочет, Алла же и рада стараться… В тот вечер я стала женщиной. Представляешь, мне казалось, что теперь-то весь мир у моих ног, что все, чего бы я ни пожелала, непременно сбудется… и жизнь прекрасна… надо только подождать, когда я закончу школу. Он все хорошо объяснил.

Ольга рассмеялась дребезжащим смехом.

— О, он умел объяснять. Мы должны были скрывать свои чувства ото всех, иначе будет скандал. И его выгонят с работы… а он любит свою работу и любит меня… но мир нас не поймет. В шестнадцать лет легко верить в свою исключительность и непонимание мира. Тем более что ждать недолго. Чуть больше года… для истинной любви это не препятствие… а потом, когда я получу аттестат, мы поженимся… Нет, сначала он бросит свою жену, которая никогда не понимала его, и женится на мне. Почему мы, женщины, такие дуры, а, Жанна?

— Не знаю. Может, потому, что хотим верить в любовь?

— Хорошая причина, — согласилась Ольга и вздохнула: — Все закончилось обыкновенно. Я забеременела… и сначала сама не поняла, что со мной произошло. А когда поняла, то делать что-либо стало поздно… точнее… у него имелся знакомый, который готов был помочь девушке, оказавшейся в затруднительной ситуации. И он уговаривал меня пойти к этому знакомому… дескать, я еще слишком молода, чтобы вешать себе на шею ребенка… мне надо школу закончить и получить приличное образование… а я слушала и думала: как же так? Он собирается убить нашего ребеночка? Я знала, что будет девочка, что… и имя придумала… Алла…

— Вы…

— Не спеши, — Ольга подняла руки. — Я расскажу по порядку. Я не призналась, на это у меня не хватило бы духу до последнего, но домработница поняла, что со мной что-то не то, и донесла матушке. А та устроила допрос. И я… наверное, я слишком устала от тайн… я рассказала ей все.

Ольга вздохнула:

— Скандала не было. Ни маме, ни школе, ни этому уроду скандалы не были нужны. Его быстро уволили, а меня выдали замуж… нашелся желающий… в возрасте… Матушка так и сказала, что, раз уж мне нравятся мужчины в возрасте, то она нашла подходящего… он и Аллу признал… и даже рад был… у него своих детей не было и быть не могло.

— Николай…

— Еще одно мое… приключение. На сей раз никакой неземной любви. Голая физиология… Мой супруг ко всему оказался импотентом. Жена ему была нужна исключительно для порядка. Это вроде хорошей машины, дома… представительно… а еще дети… Он сам намекнул, что не прочь бы и второго ребенка получить. А вышли близнецы.

Безумие. И предложение Кирилла уже не выглядит таким уж циничным.

— Он даже помог подобрать… кандидата, скажем так… Видишь ли, Алла пошла в своего биологического папашу… нет, всем врали, что она в моего деда, конечно, но слухи… люди обожают сплетничать. Моего дорогого муженька это задевало, вот и появились близнецы… их он и вправду любил. Что до мамочки моей, то она была в курсе всего… а когда муженек умер… не скажу, что мы были в плохих отношениях, но надоел он мне до смерти. В последний год, наверное, чувствовал, что осталось немного, стал невыносим… все твердил, что спас меня, прикрыл позор… Господи, да какой это позор? Глупость наивной дурочки…

Ольга замолчала, потерла покрасневшие глаза.

— Сейчас я понимаю, что счастлива была лишь тогда… полгода счастья, а потом — притворство… ложь, ложь и снова ложь… ненавижу… и сейчас тоже… я попыталась снова… Тебе ведь рассказывали о моем побеге?

— Да.

— Кто?

— Кирилл.

— О, да… этот вечно всюду свой нос сунет… Он сказал, что мне не хватило денег?

— Да.

— Не мне. Ему… не Кириллу то есть, а очередной моей неудаче… я ведь и вправду решила, что он меня любит… как была наивной дурой, так и осталась. Он так смотрел, так ухаживал… В его глазах я видела восхищение. А мною так давно никто не восхищался. И я решила, что на сей раз у нас получится. Я ведь старше. И могу жить одна. Плевать, что наследство моего супружника отошло матушке, мне и содержания хватило бы. Мне. Не ему… он, оказывается, играл… и проигрывал приличные суммы. Клялся завязать, но потом… он задолжал пятьдесят тысяч… его втянули в игру, зная, до чего азартен… иначе кто бы поверил в долг на такую сумму? Дали две недели, чтобы рассчитаться. И он уговаривал меня продать квартиру… покупателей даже нашел. Я отказалась. Наверное, все-таки жизненный опыт что-то да дал в понимании человеческой натуры. Он пришел в ярость и сбежал… Вернулся на следующий день, чтобы вещи забрать. Сказал, что это моя матушка во всем виновата. Она нашла тех людей, с которыми он сел играть. А потом подослала к нему Кирилла с предложением… нет, не жениться на мне, но денег взамен на мою свободу… и он согласился. Что ему было еще делать? Это он у меня спросил. А когда я не ответила, пришел в ярость. Он был пьян… и, думаю, искал себе оправданий, иначе почему… сказал, что ненавидит меня… никогда не любил, притворялся только… я старуха… так он сказал… молодящаяся старуха, которой только трахаться охота… безмозглая, отвратительная…

Ольга стиснула голову руками, пытаясь успокоиться.

— И ушел. Не стал скрывать, что с огромной радостью взял деньги от Кирилла… мол, он все равно больше не мог со мной спать… устал от капризов, истерик… и вообще я вызываю только отвращение. Он ушел, а я… я позвонила маме. Признаюсь, была на взводе и наговорила много чего… плевать, не жалею… а она выслушала и так спокойно сказала, что случившееся закономерно… что если бы я научилась думать, то сама бы все поняла.

Заломленные руки. Закушенная губа.

Если она и притворяется, то делает это гениально.

— В тот вечер я решила, что жить мне незачем… дети… стали почти чужими. Она их забрала, поманила призраком богатства и власти… а больше у меня ничего не осталось.

— Вы…

— Наглоталась таблеток. У меня были… успокоительные… и снотворное хорошее… проблемы со сном. — Виноватая улыбка, и тянет обнять эту потерянную женщину, утешить, но что-то мешает Жанне подойти. — Я очнулась в больнице. Потом мне сказали, что Кирилл решил меня проведать… беспокоился… чушь какая. Он мертвый, как мать, он не умеет беспокоиться… и, наверное, она ему приказала. Явился. «Скорую» вызвал… Зачем? Продержали несколько недель… по официальной версии, я ошиблась с дозировкой… перенервничала несколько… из больницы привезли сюда, чтобы, значит, под присмотром находилась.

Ольга распрямила плечи:

— Если ты не уедешь сегодня… сейчас… если ты позволишь ей распоряжаться собой, то будешь как все мы — марионеткой на веревочках. Она заберет у тебя твою жизнь, а взамен подсунет призрак золота. Не слушай ее, деточка. Не поддавайся. Беги, пока можешь…

— Спасибо.

— За что?

— За предупреждение.

Ольга усмехнулась:

— Ты ведь все равно не уйдешь, верно?

К ужину позвонили в гонг.

И Жанна, кинув прощальный взгляд в зеркало, в котором отражалась не она, а какая-то другая женщина, красивая и уверенная в себе, пожалуй, чересчур уж уверенная, вышла. Она спускалась в столовую со странным предчувствием, что еще немного и жизнь ее в очередной раз изменится.

— А вот и наша бедная сиротка, — Алла отсалютовала бокалом красного вина. — Мы уже начали бояться, что ты не придешь… Милое платьице… Откуда?

— Подарок.

— Чей?

— А тебе какое дело?

Как ни странно, но на такой ответ Алла не обиделась.

— Надо же! — воскликнула она так, что все собравшиеся в столовой обернулись. — А у нашей крошки и зубки есть! Пока еще есть…

Это Алла добавила очень тихо.

— Хорошо выглядишь. — Кирилл подал руку, и Жанна приняла ее, исключительно чтобы позлить кузину, которая резко отвернулась и вино допила одним глотком.

— Желтая, — сказал Игорек, указывая на Аллу. — Совсем желтая стала!

Скорее белая от злости.

И плевать.

Ужин проходил в торжественном молчании. И Жанна, место которой оказалось подле Алиции Виссарионовны, исподволь рассматривала участников.

Кирилл привычно спокоен, явно думает о чем-то своем. Николай ковыряется в тарелке, он или не голоден, или увлечен своими расчетами. Игорек пытается рисовать соусом на тарелке.

Ольга спокойна.

Алла, лишенная своего места, которое почитала законным, злится. И злость запивает вином, бокал за бокалом, но выглядит по-прежнему трезвой.

Алиция Виссарионовна сегодня в черном, и мрачный этот цвет ей не к лицу. Она почти ничего не ест, но тоже смотрит. И взгляд ее, равнодушный, скользит от одного домочадца к другому, подрагивают паучьи пальцы, точно Алиция Виссарионовна перебирает людей, собравшихся за этим столом.

Но вскоре это ей надоело.

Алиция Виссарионовна подняла бокал, правда, не с вином, а с водой, и вилку. Звук вышел резким, раздражающим.

— Прошу вашего внимания, — подниматься она не стала, но в том не было нужды. — Я хочу сделать объявление…

Алла хмыкнула и допила вино.

Игорь завершил композицию из спаржи и зеленого гороха. Николай поднял взгляд от тарелки. Ольга провела аккуратно подпиленными ноготками по жемчужинам, точно пересчитывая их.

Кирилл остался неподвижен.

— Полагаю, вы все в курсе того, что жить мне осталось недолго. Полагаю даже, что сие печальное для меня обстоятельство для вас таковым не является. — В голосе Алиции Виссарионовны прорезалась насмешка. — Более того, полагаю, что вы все с нетерпением ждете, когда же я избавлю вас от своего общества.

Она улыбалась, и пожалуй, что искренне.

— Также вы в курсе, что в нашей семье нет привычки дробить капитал и основную долю моего состояния получит кто-то один. Остальным придется довольствоваться ежемесячными выплатами…

Алиция Виссарионовна замолчала, позволяя домочадцам доосмыслить сказанное.

— Завещание было составлено давно… но любое завещание можно изменить, что, собственно говоря, я и собираюсь сделать.

— Неужели? — буркнула Алла, потянувшись к бутылке. — Дай угадаю, бабуля: ты решила, что вот это… недоразумение и будет наследницей?

— Именно, дорогая моя внучка. Это, как ты изволила выразиться, недоразумение избрал пояс…

— Надо же!

— Мне ли напомнить, что ты и в руках его не удержала?

— Мне просто стало дурно… совпадение… ты слишком много внимания, бабуля, придаешь совпадениям! При твоем здравомыслии и такой махровый мистицизм…

— Именно мое здравомыслие и не позволяет мне игнорировать факты. И да, дорогая, ты всецело права. Я собираюсь сделать Жанну моей единственной наследницей…

Тишина, воцарившаяся за столом, была напряженной. Она длилась и длилась, а потом Игорек тряхнул головой и сказал:

— Берлинская лазурь… хороший цвет. Мне больше красная гамма по душе, но берлинская лазурь весьма подходящий вариант…

— Прекрати нести чушь! — Алла нашла, на кого направить свой гнев.

— Это не чушь. Берлинская лазурь всяко лучше желтого, — возразил Игорек, пальцами разрушая им же созданную композицию. Горох он отправлял под тарелку, а спаржу — в рот.

— Ненормальный… Все вы тут ненормальные! Мама, ты что молчишь? Ты… скажи ей… Господи, да это же полное безумие! Появляется девица из ниоткуда. Раз, и в дамки… я всю жизнь… я жилы рвала… я делала все, чтобы понравиться ей… а она… она только смеялась! И сейчас смеется! Мама!

— Алла, ты пьяна, — спокойно ответила Ольга.

И улыбнулась.

— Я пьяна? Да! — Алла поднялась, она стояла, слегка покачиваясь, опираясь о спинку стула, но и этой опоры было недостаточно. — И что? Подумаешь, пьяна… зато нормальна… а вы все здесь… вот скажи, бабуля, почему она? Она ведь… Кто она? Никто! Учительница школьная! Боже мой, у нее даже образования экономического нет!

— Я библиотекарь. — Алиция Виссарионовна сказала это тихо. — Образование, деточка моя, само по себе ничего не значит. И медведя можно научить танцевать мазурку, но от этого он не перестанет быть медведем. Вот скажи, милая, ты ведь закончила свой университет с отличием, верно?

Алла кивнула.

— И что тебе дало твое образование? Ничего. Если не ошибаюсь, то твоя фирма едва-едва на плаву держится? И отнюдь не твоими усилиями… Нет, деточка, помимо образования голова нужна. Интуиция. И сила душевная. А у тебя, извини, ни первого, ни второго, ни третьего… но шанс был. Согласилась бы на предложение Кирилла сразу…

Алла побледнела, точнее, нет, скорее уж сделалась серой, и Жанна испугалась даже, что сейчас дорогая кузина в обморок упадет. Или бросится на нее, хотя Жанна не виновата… она не просила… она, быть может, от наследства вовсе откажется… Зачем ей эти деньги?

И дом?

И в бизнесе она и вправду ничего не понимает… Голова? Ее голова не смогла справиться с одним мошенником, интуиция тоже промолчала…

— Но нет, тебе нравилось чувствовать себя хозяйкой положения. За что ты ему мстила, дорогая? За выдуманные обиды?

— Я тебя ненавижу.

Алиция Виссарионовна кивнула:

— Это больше похоже на правду. В твою любовь я никогда особо не верила…

— И тебя, — Алла повернулась к Жанне, руку вытянула, но не дотянулась. — Думаешь, поймала синюю птицу за хвост? Как бы не так! Посмотри на меня! На маму! На всех нас! Она нас такими сделала! Сначала пообещала, забросила крючок, а как заглотили… она дергала и дергала… кукловод… и с тобой так будет… Умрет? Нет уж… не умрет… пока ты есть! А вот когда тебя не станет, тогда, быть может, появится еще одна… потерянная родственница!

— Алла, иди проспись, — бросил Николай, поморщившись. — Ты ведешь себя…

— Как я веду себя? Скажи, Николаша… ну же, не бойся… давай в глаза… ты же трус! Все знают, что ты трус! Только и способен, что гадости исподтишка делать… думал небось я ничего не понимаю! Ничего не знаю! А я все знаю! Я не дура! Я знаю и расскажу… быть может…

Алла отступила.

— Завтра… да… завтра я все расскажу… про всех…

— Идем, — Кирилл поднялся и обошел стол. Он попытался взять Аллу за руку, но та отмахнулась:

— Отвянь, придурок!

— Надо же, какие ты слова знаешь. — Отступать Кирилл не привык. Он вцепился в Аллины плечи и хорошенько тряхнул. — Давай, дорогая, устрой истерику, повесели народ…

— Повеселить? — Алла рассмеялась ему в лицо. — А что? Почему нет? Вот тебе, Кирюша, весело? Ты же у нас ходил в наследниках… ва-а-ажный такой… а теперь куда? На помойку… там тебе самое место.

— Дура. — Он произнес это незло, просто констатируя факт. — Проспись. И завтра поговорим.

— А нам есть о чем разговаривать? — Алла, подталкиваемая Кириллом, пятилась к выходу. — Или теперь мы опять союзники? Ну конечно… союзники… ты и я… нам нечего терять… и мы вдвоем… Слушай, Кирюха, а давай убьем ее?

— Кого?

— Жанку! Вот смотри, мы ее убьем, и тогда бабка опять перепишет это чертово завещание… и оставит все мне… или тебе… или нам… ты хотел на мне жениться? Женись! Я не против… мы будем жить вместе, долго и счастливо…

Кирилл вытолкал Аллу за дверь.

— Глупа, как ее мамаша, — сказала Алиция Виссарионовна, поднимаясь. — Жанна, иди отдыхать. Завтра у тебя сложный день.

— Нет.

— Что «нет»?

— Мне не нужны ваши деньги… и остальное тоже не нужно. Завтра я вернусь домой…

— И будешь жить долго и счастливо в той убогой квартирке, которая досталась тебе от родителей, — фыркнула Алиция Виссарионовна. — Жанна, дорогая, я понимаю, что выступление Аллы изрядно подпортило твои нервы, но не спеши. Подумай хорошо. Посмотри, чего ты можешь достичь… и что потерять… а завтра поговорим.

Алиция Виссарионовна удалилась неспешно.

И никто не рискнул ее проводить.

— Ты не уедешь, — сказала Ольга, когда за Алицией Виссарионовной закрылась дверь.

— Уеду.

— Нет. Ты не уедешь. Хочешь скажу, как все будет? Ты вернешься в комнату и в очередной раз соберешь сумки. Представишь, как возвращаешься домой… а потом решишь немного помечтать. Все девушки любят мечтать… и ты представишь, каково это, иметь не квартиру, а дом… Вспомнишь ту свою жизнь… учительскую… бедность… и у тебя зародится мыслишка: почему бы и нет? Старуха скоро умрет. Тебе ее и убивать не понадобится, достаточно лишь подождать немного… и все это станет твоим. Почти как в сказке про Золушку, только без принца…

Жанна встала:

— Извините, я…

— Иди-иди… думай… только, Жанночка, постарайся уж подумать хорошо… не ошибись в выборе.

Получилось.

Жиль до сих пор не мог поверить, что и вправду все вышло так, как говорила Жанна.

Или Гийом?

Эти двое стоили друг друга, может, в том и лежали истоки их давней вражды? Она зародилась из неприязни, но развилась и окрепла, переродившись в откровенную ненависть, которую Гийом не давал себе труда скрывать.

Он называл Жанну деревенской девкой. И во всем дворе не нашлось бы человека, который посмел бы усомниться в искренности его слов.

Жанна Гийома не замечала вовсе.

Впрочем, не только его…

Странно все. Жиль вспоминал весь прошедший год с удивлением, едва ли не с ужасом, поскольку ныне их с Гийомом затея выглядела и вовсе авантюрной, не имеющей ни малейшего шанса на успех. Но…

Получилось.

«…Я пришла сюда, в королевскую палату, для того, чтобы говорить с Робером де Бодрикуром, дабы он отвел к королю или приказал своим людям отвести меня; но он не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова; тем не менее мне необходимо предстать перед королем в первой половине поста, пусть даже для этого я сотру себе ноги до колен. Знайте, что никто — ни король, ни герцог, ни дочь шотландского короля, ни кто-либо другой — не сможет восстановить французское королевство. Спасение может прийти только от меня, и, хотя я предпочла бы остаться с моей бедной матушкой и прясть, не в этом мое предназначение: я должна идти, и я сделаю это, ибо моему Господину угодно, чтобы я действовала таким образом…» [1]

…Этим словам, как и многим иным, произнесенным Жанной, уже сыскалось место в королевских хрониках. И бедолага Робер, который не чаял в историю попасть, вынужден был вновь и вновь рассказывать историю о безумной девице.

Не безумной — святой.

«…Милый дофин, зовусь я Жанной Девой, и моими устами обращается к вам Царь Небесный и говорит, что вы примете миропомазание и будете коронованы в Реймсе и сделаетесь наместником Царя Небесного, истинного короля Франции. Говорю тебе от имени Всевышнего, что ты истинный наследник Франции и сын короля, и Он послал меня к тебе, дабы повести тебя в Реймс для того, чтобы ты был там коронован и миропомазан, если того захочешь…» [2]

И это слышали многие.

Правильные слова.

Именно те, которые должен был услышать король, которых жаждал всей душой. Его, неуверенного в себе, раненного и безумием отца, и предательством матери, Жанна покорила с первой встречи. Вот только Жиль знал цену венценосной любви.

Нельзя верить королям.

И богословам.

На богословах настоял Гийом, который с первого дня объявил Жанну самозванкой.

— У меня слишком много врагов, — сказал он, когда Жиль выразил свое удивление. — И теперь они увидят шанс. Объединятся вокруг Жанны… поддержат ее… нам это и надо. А богословы не помешают. Найдутся те, кто объявит ее ведьмой. Нельзя, чтобы в это поверили…

Следствие длилось три недели.

Жиль ждал.

Он нервничал, сам не ведая отчего.

Пуатье. Дом мэтра Жана Рабато, адвоката парижского парламента, присоединившегося к королю два года назад… но верного Гийому.

Жан наблюдал и докладывал, впрочем, записки его были скупы. Они лишь распаляли любопытство Жиля, да и не только его. Переживал и дофин, страшась лишиться и этой поддержки… Только Гийом был спокоен, и это спокойствие порой казалось издевательским.

Последнее письмо от Жана Рабато получилось многословным, и Жиль понял отчего, когда многие копии этого письма разошлись по двору.

И за пределы оного.

Это письмо повторяли слово в слово, с затаенным восторгом, с надеждой, с верой даже, что вскоре все изменится.

«От ученых богословов, с пристрастием изучавших ее и задававших ей множество вопросов, я слышал, что отвечала она весьма осмотрительно, как если бы она была хорошим ученым, так что их повергли в изумление ее ответы. Они считали, что в самой ее жизни и ее поведении крылось нечто божественное; в конце концов, после всех допросов и расспросов, проведенных учеными, они пришли к заключению, что в ней нет ничего дурного, ничего противоречащего католической вере и что, принимая во внимание бедственное положение короля и королевства — ведь король и верные ему жители королевства пребывали в это время в отчаянии и не знали, на какую помощь еще надеяться, если только не на помощь Бога, — король может принять ее помощь».

Король может принять.

Не дофин.

Не сын сумасшедшего Карла и Изабеллы, надо полагать, тоже безумной… но король.

И сгорбленная спина расправилась, а во взгляде появилось нечто такое, что заставило и Гийома хмыкнуть:

— А наш-то не совсем пропащий. — Это он произнес одними губами и не был услышан никем, кроме Жиля. Да и кому он стал нужен, опальный Гийом, утративший всю былую власть?

Нет, король его не отослал, но… знающим достаточно и малого, чтобы понять — за ссылкой дело не станет. Быть может, день, быть может, два… неделя…

Да и надо ли тратить силы на того, чья свеча почти погасла? Есть ведь новая, яркая…

Жанна.

Девица Жанна.

Орлеанская дева…

Нет, Жиль помнит, что поначалу она была просто девицей Жанной, которой благоволит король, настолько благоволит, что в нарушение всех законов объявил оную девицу рыцарем.

Ей изготовили доспехи.

А Жиль преподнес ей пояс, собственный, подаренный ему дедом. Он сам не мог бы сказать, что подвигло его на такой вот дар… Жанна не спрашивала.

Приняла с поклоном.

Сказала лишь:

— Господь тебя простит.

— За что?

Она улыбнулась и ответила:

— Пока не за что… Ты будешь со мной?

Она никогда не называла его братом при людях, не то стесняясь этого, самою ею выдуманного родства, не то, напротив, не желая досаждать ему.

…Путь из Блуа до Орлеана.

…И город, осажденный англичанами, утомленный, почти готовый сдаться на милость чужаков.

…И собственный страх Жиля, странный, вовсе не достойный воина. Однако именно у стен Орлеана его охватило смятение. Разве способна восемнадцатилетняя девица освободить несчастный город? Сделать то, что оказалось не под силу бывалым воинам?

Сумела.

Девять дней понадобилось Жанне.

Всего-то девять дней, но тогда они казались Жилю вечностью. И пожалуй, он понял, как выглядит преисподняя. В ней нет огня, разве что кипящая смола, зато в нынешней преисподней хватает грязи.

Крови.

Боли.

Мертвецы и раненые. Раненые и мертвецы. Мертвецы Жилю нравятся больше, они молчат. И окрестные вороны счастливы. Их так много, что порой само небо кажется черным. И за хлопаньем птичьих крыл, за мерзостными голосами их слышится хохот того, кого принято именовать врагом рода человеческого.

Уж ему-то, должно быть, весело.

…Позже в книге магистрата запишут так: «Солнце уже склонялось к западу, а французы все еще безуспешно сражались за ров передового укрепления. Жанна вскочила на коня и отправилась в поля. Вдали от взоров… Жанна погрузилась в молитву между виноградных лоз…»

Ложь.

Она была там.

Среди грязи и крови, умудряясь оставаться чистой. И голос ее звенел над полем битвы.

…Позже скажут, что она обратится к небесам и те ответят Жанне.

Чудо случится.

И стрелы выпадут из рук англичан, приведенные в замешательство люди взглянут в небо. И архангел Михаил явится во всем своем величии и блеске. Он будет ступать по небесам, сопровождаемый многими ангелами. По мановению руки его обратятся в прах луки англичан, станут землей их мечи.

Жиль не знает.

Жиль не видел.

Нет, он видел людей, которых вдруг охватило безумие. Кто-то крикнул:

— Смотрите, архангел! Я вижу его! Вижу!

И этот крик подхватят многие голоса…

Жиль тоже взглянет на небо, низкое и серое, но увидит лишь воронье. Слишком грешен? А плевать. Главное, что англичане, которых тоже, надо полагать, коснулось это всеобщее сумасшествие, отступили. И осада, длившаяся семь месяцев, была снята.

Разве сие не чудо?

— Ты слишком много думаешь, — как-то сказала ему Жанна, когда они вновь остались наедине. Ныне это случалось редко. Слишком много оказалось тех, кто желал выказать свое почтение новой святой. — И голос твоего разума заглушает в тебе голос сердца.

— Это плохо?

— А разве хорошо? — Жанна смотрела снизу вверх обычным своим кротким взглядом, от которого Жилю становилось не по себе. — Если сердцу не позволять говорить, то оно окаменеет и перестанет чувствовать. А за ним и душа сделается мертвой.

Ему бы хотелось возразить, но Жиль не знал как.

Ждал.

Пожалуй, тогда все они замерли в престранном ожидании… Очередного чуда? Явления Михаила, который освободит Францию от англичан? Было бы сие весьма удобно.

Но архангел не спешил являться.

И англичане остались, пусть и не смели более соваться к Орлеану.

Слава Жанны росла день ото дня, что неимоверно злило Гийома.

— Нет, ты только послушай! — Он, не имея собеседника иного, спешил выплеснуть свой гнев на Жиля. — «Ее голос какой-то странный. Поверьте, я кое-что понимаю в голосах, но такого еще не слышал. Он нежный и тихий, как у ребенка, несмотря на это, в бою он заглушает весь грохот и вой…»

Он скомкал письмо, но тут же его расправил и прочел дальше:

— «…Это очень странно, и мы все можем об этом свидетельствовать: когда она едет с нами, птицы из леса слетаются и садятся к ней на плечи. В бою случается, голуби начинают порхать возле нее…» Голуби в бою! Идиоты! Кругом одни идиоты… Еще немного, и они решат, будто от нее пахнет розами!

От Жанны пахло войной.

Прежде запах этот казался Жилю едва ли не самым сладостным из всех ароматов мира. Запах человеческих тел, утомленных дорогой. Пыли, что оседала на одежде. Конского пота и навоза. Грязи. Гноя. Притираний, которыми пользовались гулящие девки, желая перебить исконный свой смрад… крови и аптекарской телеги, где кто-то да умирал.

И никаких роз. Розам не место на войне. И женщинам тоже.

— Кажется, что в присутствии Жанны воздух становился прозрачным для тех людей, кому жестокая ночь еще не омрачила разум… — Гийом расхаживал по палатке, не способный успокоиться. — И сердце находит успокоение… рядом с ней мужчины забывают бранные слова, а женщины испытывают глубочайшее раскаяние во всех грехах… ее просят благословить младенцев… ее любят…

— Разве ты не этого добивался?

Жилю было непонятно. Им требовалось оружие? Жанна стала тем мечом, который ниспослал Господь. И меч этот в руке народа способствовал избавлению страны.

Орлеан был освобожден.

А следом за ним и Жаржо.

Мён-сюр-Луар.

Божанси…

Английские крепости сдавались одна за другой, и каждая победа множила славу Жанны.

— Ее слишком много, — признал Гийом. — Куда ни глянь, всюду она… Это уже не нравится королю.

…Не нравилось.

…И он готов был принять корону из рук святой, но и только.

Он был счастлив, когда над стенами Орлеана поднялись его знамена, но после битвы при Пате… Армия разгромлена, грозный Тальбот взят в плен, Фалстаф спасается бегством, а в народе появляется слух, что корону надобно отдать вовсе не тому, кому она принадлежит по праву рождения…

…Нет, Жанна не желает занять престол.

Пока не может.

Она идет к своему королю и преклоняет колени, говоря, что настало время.

Поход в Реймс.

И коронация. А ведь находились те, кто до последнего не верил, что коронация таки состоится. Но она вновь оказалась права. Пожалуй, она слишком часто оказывалась права. И город за городом открывали ворота, приветствуя короля и Жанну.

Жанну и короля.

И тот, разрываемый противоречивыми чувствами, улыбался. Кивал благосклонно. Принимал подношения, но… запоминал.

За королями водится запоминать…

В Реймсе Карла встретили весьма благосклонно, и рядом с ним нашлось место для Жанны. Многим сие не по нраву пришлось, тем, кто благороден, тем, кто правом крови наделен привилегией быть рядом с троном. А она… кто она такая?

Святая пророчица?

Возрожденная Екатерина, как о том говорят многие?

Или действительно безумная девица, чье безумие оказалось заразным? Жиль не знал и сам. Любил ли он Жанну? Да. Ее невозможно было не любить. Слишком уж она светлая, слишком яркая для этого грязного мира, который очень жесток для нее. Она… иная.

В его любви не было ничего запретного.

И зря ревновала Катрин. Жанна… сестра? Он хотел бы знать наверняка, но не скажут… Дед точно не скажет, он стал совсем плох и вот-вот отправится к Богу ли, к дьяволу, который наверняка ждет, чтобы напомнить обо всех прегрешениях старого де Креона. Их же набралось немало.

Боится ли дед смерти?

Он шлет пространные послания, рассуждая о сути жизни, о телесной слабости, которую можно преодолеть. Ищет еще свой эликсир. О душе бы подумал…

…А ведь сам Жиль думает.

И молится, пожалуй, искренней, чем когда бы то ни было прежде… Нет, этот год изменил его. Их всех. И ярость Гийома объяснима. Он ведь тоже хочет поверить, всем сердцем ощутить то, что испытывают иные в ее присутствии, но не способен.

Гийом все же выдохся.

Присел.

Швырнул донесение в жаровню, которая горела, хоть на дворе и стояло лето. И без жаровни было жарковато.

— Мы должны с этим что-то сделать, — произнес Гийом после долгого молчания, которое, как показалось Жилю, готово было длиться вечность, — с… этой девкой.

— Я тебя не понимаю! — Жиль почувствовал, как закипает. — То ты желаешь, чтобы она появилась и помогла. То вдруг это тебя злит… И что ты собираешься сделать? Рассказать правду?

Гийом мотнул головой.

Нельзя.

Ему простили бы многое, но не обман короля…

— Нет… молчи, Жиль. Заклинаю, ради собственного блага… ради блага своей жены, если уж она тебе дорога, молчи.

Он и не собирался никому ничего говорить.

Не дурак.

— Мы не выступим на Париж… — Гийом успокоился. Теперь, избавившись от ярости, он вновь вернул себе прежнее, слегка сонное обличье.

— Но…

Самое время.

Англичане бегут. Череда поражений подорвала их дух. Они боятся не столько французских пушек, сколько Жанны. Грех не воспользоваться этим страхом. Жанна права в том, что следует выступать немедля, пока к Фалстафу не подошли свежие силы…

Промедление смерти подобно.

А король медлит.

— Король… — медленно повторил Гийом, по давней своей привычке растягивая слова, — король не желает отдавать ей и эту победу. Слишком много… слишком часто говорят, что с Жанной король не нужен вовсе… а ему эти разговоры не по нраву…

— Но ты же понимаешь…

— Что? — Гийом заглянул в глаза. — Что я должен понимать, дорогой друг? Жанна возьмет Париж? О да, я почти уверен, что так и будет. Возьмет. Сама ли, с армией ли ангелов, которые вдруг спустятся на улицы этого растреклятого города и велят горожанам взяться за оружие… или случится еще какое чудо… но это чудо нам невыгодно.

— Нам — это кому?

— Мне невыгодно, — спокойно сказал Гийом. — Королю невыгодно. Дворянам… Или тебе хочется создать прецедент? Хватит того, что деревенская девка стала рыцарем и командует армией. Не хватало еще, чтобы она и трон заняла.

— Ты тоже этого боишься?

— Боюсь? О нет, Жиль, это не страх… это… разумные опасения, скажем так. Сам подумай. Вот Жанна освободит страну… а ведь скажут, что именно она освободила. Посланница Господа… святая Жанна… не ты, не я… не те, кто и вправду проливал кровь… но ничего, так всегда говорят. Однако что дальше? Разве у нее получится уйти? И главное, захочет ли она уходить? Знаешь, что я слышал от нее?

— Что? — послушно спросил Жиль, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— Что все люди равны перед Господом.

— А разве…

— Нет, — Гийом перебил. — Послушай внимательно. Все. Люди. Равны.

Он произнес эти слова раздельно и облизал узкие нервные губы.

— Именно это услышат… решат… равны. Здесь и сейчас. Я и… и какой-нибудь конюх… или золотарь… или еще кто… и поверят в это. Как же, сказала святая Жанна… А разве равным нужен король? Или вот барон… граф… почему если все равны, то одни живут лучше других? По какому праву?

Жиль слушал молча.

— Тебе сейчас кажется, что я несколько… поторопился, — Гийом взмахнул рукой, — что поспешил со своими страхами… Но она опасна, Жиль. И не сама по себе, а именно тем, что люди в нее верят. И ждут от нее чудес. И будут ждать. И каждое ее слово, помимо ее же воли, станет откровением…

Он тяжко осел и сгорбился.

— Я желал оружия, но сам не понимал, сколь опасно оно… Мы не пойдем на Париж, Жиль.

— Но англичане…

— Не худшее из зол. Король есть… и, если повезет, мы справимся сами.

— И что ты…

— Я придумаю. Что-нибудь придумаю. Только… не говори ей.

Говорить не понадобилось. Жанна все поняла без слов.

— Он меня боится, — сказала она, глядя на небо, и взгляд ее сделался… иным?

Вновь слышит голоса ангелов?

— И не только он. — Жанна грустно улыбнулась: — Ты тоже думаешь, что я опасна.

— Я не знаю, — вынужден был признать Жиль. — Я… я боюсь за тебя, Жанна. Будь осторожней со словами.

— Разве слова способны навредить?

В улыбке ее появилось что-то такое… лукавое?

— А то, чего он так боится… скажи, что когда-нибудь это всенепременно произойдет… и да, он прав, прольется много крови. Погибнут невинные. Но и виноватые проживут не дольше… Мы не выступим на Париж?

— Король…

Жиль осекся.

Не только король. Слишком много оказалось тех, кто думает, как Гийом, боится, что сегодня Жанна освободит Париж, а завтра потребует корону… или не корону, но просто власть.

— Плохо. — Она сказала это, не скрывая печали в голосе. — Скажи ему, что я… я просто хочу помочь. Господь…

— Скажу.

— И я лишь выполню, что мне предначертано. А потом… потом меня не станет.

— Тебе страшно?

Она кивнула.

— Я всего-навсего человек… Ты ведь будешь обо мне помнить?

— Буду.

— Хорошо. — Жанна вновь улыбнулась: — А я стану молиться о тебе, даже там… особенно там.

Она смотрела на небо.

— Ты, главное, знай, что я тебя простила, хорошо?

Ее казнят тридцатого мая на площади Старого рынка в Руане.

Позади останется год бургундского плена и две попытки побега.

Железная клетка. Камера. Допросы и обвинения, которые она отводила с легкостью, раздражавшей что прокурора, что высокий суд.

Прилюдное отречение, вырванное обманом.

И раскаяние.

Молитвы. Надежды. Безнадежность.

Костер будет гореть несколько часов, но по Руану пронесется слух, что и это яростное пламя не коснулось сердца Жанны. Заговорят о палаче, который ушел в монастырь, дабы молитвой и постом испросить у Господа прощения.

О ней будут говорить много и с пылом, споря, кем же была Жанна-воительница, но сходясь в одном: суд, учиненный над ней, не был праведным судом…

Думать?

Уезжать надо… или нет?

Алиции Виссарионовне недолго осталось. И если подождать… месяц или два… два месяца — не так уж и много… даже год — это мелочи, по сути, главное, что старуха рано или поздно умрет, а Жанна получит наследство.

Она заслужила!

Разве нет? Ей не нужны все деньги. Она поделится, и с Ольгой, и с Аллой, пусть Алла и неприятна, но все равно хватит всем. Главное, что дорогие родственники правы в одном: Жанна получит возможность жить так, как хочет.

Школа?

Если она что-то понимала, то она сумеет открыть собственный лицей… будет директором…

И на море съездит. А потом в Прагу… или в Париж… и вообще не обязательно работать.

Дела?

Жанна наймет управляющего, так, кажется, делают… Она просто будет жить в свое удовольствие…

Искушение было велико. Стоило закрыть глаза, как перед ними вставали песчаные пляжи с пальмами и смуглолицыми красавцами, которые наперебой желали услужить Жанне. Да уж, осталось завести альфонса и коллекцию бриллиантов. Хотя нет, коллекция, как подозревала Жанна, имелась. Семейная. С парой-тройкой тяжеловесных реликвий.

Нельзя поддаваться искушению.

Почему?

Потому что нельзя, потому что иначе она, Жанна, утратит себя, как и все остальные в этом доме. Она ведь не желает становиться подобием Ольги или Аллы. Или Игорька, который вовсе безумен. Она… она просто хочет жить.

Разве это плохо?

Жанна разделась, так ничего и не решив.

Завтра. Она подумает об этом завтра.

Сон не шел. Жанна лежала и думала, что даже если она уедет, то убийца, который существует, пусть никто не желает это признать вслух, не отступится. И вне дома Жанну убить проще, а раз так… то стоит ли рисковать?

Протяжный скрип донесся из коридора.

Звук был мерзким, ноющим, будто кто-то не то плакал, не то скулил. Кто? И глупо выходить… просто оставили открытым окно… два окна… и сквозняк тревожит двери. Или еще что случилось, столь же безопасное… или убийца идет.

Эта мысль заставила Жанну окончательно выйти из дремы.

А ведь и вправду, он способен прийти сегодня. Сейчас. Дождаться, пока все уснут и… Кирилл обещал защиту, но он наверняка обижен. В отличие от прочих, он дает себе труд скрывать истинные чувства, вот только Жанна знает правду.

Он думал, что получит все, а в результате…

…И если Николай прав, то Кирилл сам может быть убийцей…

…Или не быть, но позволить убить Жанну…

…Почему нет? И руки марать нет нужды, достаточно просто отвернуться своевременно…

Звук донесся вновь, но из другого места.

И все-таки было в нем что-то потустороннее… Нет, Жанна в привидения не верила. Впрочем, в темноте это неверие пошатнулось, прибавив к иным страхам еще иррациональный.

Холодно как.

И сквозняком по ногам тянет… и Жанна не помнит, заперла ли дверь. Слишком замечталась… пляжи, смуглолицые красавцы, бриллианты… Вот окочурится в собственной постели теперь.

Жанна встала.

Пол был ледяным. А белые занавеси на окне шевелились… и кажется, окно тоже открытым оставила… вот дура… здесь невысоко, можно забраться… да любой, пожалуй, за исключением Алиции Виссарионовны…

…А если это она?

…Конечно, у нее нет мотива…

…Или корысть — не ее мотив. У нее и так денег много, но ведь дело может быть не только и не столько в деньгах. Что, если Алиция Виссарионовна безумна? У безумцев своя логика, и… и допустим, убивает она тех, кто не оправдал ее надежд.

Нет, глупо… Кирилл тогда при чем?

Или не в надеждах дело, а… а чужак он. Он много работал, но все равно не сумел стать своим. И если так, то он виноват… и мешает… и наверняка он не будет сидеть сложа руки, когда наследство отходит другому…

Бредовые мысли по ночам в голову лезут. И голова эта тяжелая, бессонная. Жанна прислушалась. Странный звук не повторялся… и вообще стало вдруг тихо-тихо.

Тревожно.

До двери пара шагов. Надо всего-то ключ повернуть… и в комнате никого… и никого не будет, если Жанна закроется… глупая жадная Жанна… нельзя было трогать чужие деньги.

Чего тебе не хватало?

Семьи?

Первый шаг. Колени дрожат, а по спине ледяной пот градом сыплется. И зубы клацают, мерзкий щелкающий звук… нет, надо успокоиться… быть может, убийцы вовсе не существует…

Она добралась до двери.

И ключ, торчащий в замке, провернула дважды. И, выдохнув с немалым облегчением, сползла на пол, обняла колени и замерла. Сердце колотилось, как ненормальное. Этак и до приступа недолго. А потом скажут, что она, Жанна, умерла молодой… переволновалась.

Чушь какая.

Надо думать логически.

Кому выгодно устранять лишних наследников?

Тому, кто сам претендует на наследство. И что это проясняет? А ничего…

Жанна решительно встала и, сложив руки за спиной — так всегда делал отец, когда пытался поймать какую-то очень важную, но упрямую мысль, — принялась ходить по комнате. Четыре шага. Поворот. И еще три. Стол, снова поворот… пять до окна… нет надобности считать шаги. Жанна пытается думать.

Представить себя на месте… Чьем?

Алиции Виссарионовны. Если понять ход ее мыслей, то… то что-нибудь да получится. Итак, есть деньги. Очень-очень много денег, которые Алиция Виссарионовна зарабатывала всю жизнь. Если разобраться, то именно эти деньги и являются самим смыслом ее жизни.

Так?

Или не деньги, а компания… вся эта империя, которой нужен новый император. Или императрица… Алиция Виссарионовна имела трех дочерей. Но старшая, Галина, занималась живописью. Вряд ли ее так уж интересовали финансы…

Ольга… Ольга вовсе умудрилась забеременеть школьницей и наверняка разочаровала мать, которая поспешила прикрыть грех замужеством. Нет, к Ольге она не могла относиться серьезно.

Евгения…

Жанна остановилась у окна. Думать о собственной матери отстраненно не выходило. Что она знает? Мама очень хорошо училась и радовала Алицию Виссарионовну… Да, пожалуй, именно маме была уготована корона. Вот только мама от короны отказалась, предпочла любовь и отца.

И снова Алиция Виссарионовна испытала немалое разочарование.

С дочерями у нее не сложилось, но остались внуки.

Игорь, который, как и мать, занимался живописью.

Алла, Валентина и Николай…

Нет, мужчин стоит вычеркнуть, Алиция Виссарионовна убеждена, что мужчины этой семьи прокляты. Может, поэтому она и не пыталась воспитывать мальчиков? Кроме Кирилла, естественно… Да, логично, Кирилл не родной, и, следовательно, ни смерть, ни безумие ему не грозят.

Его взяли в противовес Алле и Валентине.

Жуткая мысль. И Жанна поежилась.

Алиция Виссарионовна ведь прекрасно все понимала. Она уже тогда затеяла эту гонку за наследством. Алла и Валентина, две внучки, две девушки, которые могли повторить ошибку Ольги. А от этого их следовало уберечь.

Как?

Дав истинную цель.

И соперника, который не позволит от этой цели отвлечься.

Тогда получается, что… Кирилл изначально не имел шансов? Он ведь должен был понять. Жанна поняла, хотя она знакома со старухой не так уж хорошо.

Алла включилась в игру… а Валентина?

Про нее Жанне почти ничего не известно, кроме, пожалуй, того, что Валентине Кирилл симпатизировал. И возможно, сделал бы предложение. Алиция Виссарионовна была бы не против. Конечно, он ведь умен… и корону удержал бы, и империю растреклятую… и если так, то…

Алла в Кирилла влюблена.

Как давно?

И могла ли она приревновать к Валентине… А почему нет? И Кирилла, и ускользающее наследство. Ревность вкупе с жадностью — хороший мотив.

Стоящий.

Если так, то после смерти Валентины Алла рассчитывала… на предложение руки и сердца?

Или на сделку? Но тогда зачем ей Кирилла убивать? Или же дело не в любви, а в том, что он не любит? Возненавидеть ведь легко… он рядом, помогает, но не любит. Если и предложит замуж, то исключительно в качестве сделки… Обидно?

Жанна, подумав, решила, что да, обидно.

А может, никакой любви и нет? О ней Жанне сказали, но ошиблись. Алла никогда никого не любила, помимо, пожалуй, наследства. Валентина же мешала, как мешает и Кирилл.

И Жанна.

Получается, что Алла убийца?

Но даже если так, то доказательств у Жанны нет, и…

…и далекий женский крик прервал размышления. Жанна вскочила, взялась за ручку двери… и отпустила. Крик может быть уловкой, чтобы заставить ее выйти из комнаты, и… и в доме полно других людей, которые наверняка его слышали.

…Кто бы ни кричал, помогут.

Разберутся.

Она стояла у двери долго, не решаясь ни отойти, ни открыть. Ей было страшно, как никогда прежде, и этот страх лишал самой способности мыслить. И когда в дверь постучали, Жанна отпрянула.

— Жанна? Ты здесь?

— Да.

Кирилл.

Он безопасен… или нет?

Безопасен. Его самого хотели убить, если это, конечно, не выдумки… Здесь слишком много вранья, чтобы верить хоть кому-то…

— Это ты кричала?

— Нет.

— Но слышала?

— Да.

— Жанна, открой, пожалуйста, дверь…

Верить?

Или нет? Решаться надо именно сейчас, и Жанна закрыла глаза, досчитала до десяти, как папа учил.

Свой?

Чужой?

Нельзя прятаться вечно. Рано или поздно, но Жанне придется открыть эту дверь. И она решительно повернула ключ.

— Д-доброй ночи…

Он был в майке и полосатых пижамных штанах, босой и полусонный.

— И тебе доброй, — ответил Кирилл, окидывая Жанну насмешливым взглядом. А она вдруг вспомнила, что пижама на ней старая, байковая, с розовыми мышатами…

— Значит, кричала не ты. — Кирилл взгляд отвел, что было весьма любезно с его стороны, и Жанна, вздохнув, призналась:

— Не я… там кричали, — она махнула в черноту коридора. — Сначала что-то скрипело так… протяжно… а потом кричали. Я хотела выйти, а потом… испугалась.

Признаваться в собственном страхе было стыдно. Впрочем, у Кирилла на сей счет имелось собственное мнение.

— Правильно, что не вышла, — сказал он. — И что дверь закрываешь, тоже правильно.

— Кирилл, ты злишься?

Не время и не место задавать этот вопрос, но Жанне важно знать, что он не зол.

— За что мне злиться?

Кирилл вошел, но дверь оставил открытой. Огляделся. Увидел запертое окно и хмыкнул.

— Потому что я… потому что она хочет назначить наследницей меня…

Жанна запнулась, не зная, как объяснить.

— Не злюсь. — Он протянул руку: — Идем?

— Куда?

— Надо же выяснить, кто кричал и зачем.

Надо ли? Жанна предпочла бы остаться в комнате, и ей немного стыдно за этакую свою трусость, но инстинкт самосохранения куда сильней стыда.

— Почему?

— Почему выяснить?

— Нет, почему ты не злишься? — Она руку приняла, подумав еще, что это выглядит глупо. Она, взрослая серьезная женщина, идет, держа за руку взрослого серьезного мужчину. И если так, то о какой взрослости и серьезности может быть речь?

— Потому что у меня нет причин.

А в коридоре тихо.

И в самом доме.

Неужели никто не вышел на крик? Его ведь слышала не только Жанна…

— Кричали там? — уточнил Кирилл, щурясь. — У меня зрение не очень… днем линзы ношу, а на ночь вот…

— Там. — Жанна поежилась.

Ночной дом был… жутким?

Светлые стены. Темный пол. Тени на потолке, и картины в золоченых рамах. Кирилл идет, но не слишком торопится. То и дело останавливается, вслушивается в звуки дома, а их, как назло, мало. Поскрипывают половицы. Льется вода, но где-то далеко… или не вода, но звук очень похож…

— Почему ты…

— Жанна! — Кирилл остановился и руку выпустил. — Вот что ты заладила? Почему да почему…

— Потому что хочу тебя понять. Алла злится. Николай… Не знаю, ему, кажется, все равно. Ольга тоже не слишком рада… а ты спокоен. Ты должен быть в ярости… это ведь твое наследство.

В сумраке его лицо кажется белым, вылепленным из гипса, и лепили его наспех, отсюда и черты грубоваты, и прежний, дневной, лоск исчез бесследно.

— Или ты… ты знал, что оно никогда не будет твоим?

— Догадалась?

— Да.

— Умная девочка. — Кирилл протянул руку и погладил Жанну по голове, издевательский жест, от которого, как ни странно, стало легче.

— Когда ты понял?

— Не так давно. Наверное, я все-таки в чем-то наивный парень, который верит, что если будет много работать, то старая волшебница подарит ему мешок с чудесами.

— Ты смеешься?

— Не над тобой.

— Над собой.

— Да. Над собой надо уметь посмеяться, иначе посмеются другие, а это будет уже не весело… Понимаешь, я ведь и вправду думал, что она мне доверяет. Не любит. Любить Алиция в принципе не способна, но доверяет. Ценит. Понимает, что без меня ее треклятая империя рухнет… но однажды я имел приватную беседу… — Кирилл отступил в тень. — Скажем так, некоторые люди понимают, что старуха не вечна. И рано или поздно, но им придется иметь дело с наследниками. И они знают, с какими наследниками иметь дело удобней… Мне намекнули, что завещание вовсе не таково, каким я его полагал.

— И ты…

— Нашел способ получить копию.

— Это…

— Незаконно. — Кирилл усмехнулся, и белое лицо исказила болезненная гримаса. — Знаю. Но полезно. Кажется, тогда я и понял, каким слепым идиотом был. Она собиралась оставить все Аллочке… этой безмозглой самовлюбленной истеричке… Вернее, ее детям. А меня назначала опекуном.

Он сунул пальцы в волосы.

— Представь, что я тогда испытал… Я думал, что работаю на себя, а я… я просто работаю. Отрабатываю содержание. Нет, я знал, что не родной и родным не стану, и не рассчитывал особо войти в семью… Я когда-то хотел открыть собственное дело. Чувствовал силы… и да, оно было бы не столь внушительным, как старухина империя, но моим… Алиция отговорила: зачем с нуля, когда вот оно! Бери. Правь… вернее, управляй. Живи и работай во благо семьи, однажды все станет твоим. А на деле… на деле оказывается, что я до самой своей смерти должен был бы пахать на эту семью. На Аллочку. На теоретических детей ее…

— Ты мог бы отказаться.

— Мог бы. — Теперь в усмешке Кирилла появилось что-то такое, что заставило Жанну поежиться. — Отказаться и оставить все как есть… начать с нуля… не поздно ведь еще… но видит бог, я хотел справедливости.

Он отер лицо ладонями.

— Ты спрашивала, почему я не разозлился. Во-первых, потому, что лично для меня разницы никакой, Алла все наследует или ты… да, с тобой договориться проще…

— Но?

— Но, во-вторых, вся эта империя — фикция. Есть заводы… есть фабрики… магазины и прочее. Но финансовые потоки контролирую я. А кроме финансов есть управление. И деловые связи. И многое из того, чего нельзя просто взять и отдать. Поэтому… да, они могут думать, что посадили меня на цепь. Только все забыли, что на этой цепи я сижу настолько давно, что успел привыкнуть.

Наверное, следовало что-то сказать.

Возмутиться?

Но Жанна не испытывала возмущения. И удивлена не была. Скорее… пожалуй, она чувствовала огромное облегчение, потому как точно поняла, что ей делать.

— Я принимаю твое предложение.

— Что? — Кирилл, кажется, искренне удивился.

— Если ты еще не передумал, то я согласна выйти за тебя замуж.

— С чего вдруг?

Кажется, подобный поворот вовсе его не обрадовал.

— Ну… ты сам ведь говорил, что наш союз обоюдовыгоден. Ты получишь и пояс, и доступ к предприятиям, я же — человека, который хоть что-то понимает в управлении, а значит, избавлю себя от головной боли с поиском кого-то, кто возьмет на себя труд разобраться с наследством. У меня будут деньги, у тебя — империя. Разве ты не этого хотел?

Кирилл не спешил отвечать. Разглядывал Жанну… С удивлением? Она сама себе удивлялась. С чего вдруг в ней проснулась этакая лихость?

— Идем, — сказал Кирилл. — А то мы, кажется, забыли, чего ради здесь стоим…

Не ответил…

И, может, к лучшему? А то лихость пройдет с рассветом, слово же данное не развеется.

Идти пришлось недалеко, до лестницы, которая в ночном сумраке казалась бесконечной.

— Стой! — Кирилл и сам остановился, присел, разглядывая что-то у подножия. — Никуда не ходи.

— А ты…

— А я тут… пойду… посмотрю…

Он спускался осторожно, держась за перила обеими руками, и ноги переставлял так, будто ждал от ступенек подвоха. Жанна присела и потрогала их.

Мокрые?

Скользкие… И пальцы после этого прикосновения маслянистые, жирные. Жанна понюхала их, убеждаясь, что не ошиблась: масло.

— Кирилл…

— Сиди! — рявкнул он с неожиданной злостью. — Не двигайся, слышишь?

Он что, думает, Жанна столь глупа, что сунется на эти намасленные ступеньки? Или… Жанна поднялась. А Кирилл, напротив, склонился над чем-то, лежавшим у основании лестницы.

— Что здесь происходит? — раздалось вдруг за спиной, и от голоса этого Жанна подпрыгнула.

— Вы…

— Я, — Ольга запахнула полы черного шелкового халата. — Я слышала крик, и вот… Что здесь происходит?

Она повторила вопрос громче, и в голосе прорезались истеричные ноты.

— Убийство здесь происходит, — ответил Кирилл, поднимаясь. — Или несчастный случай…

— С кем?

Ольга попыталась подойти к лестнице, но Жанна преградила дорогу:

— Вам не следует…

— Мама?! Там мама?! — Голос Ольги сорвался на визг. — Пусти меня! Если там мама…

— Ольга, ты чего верещишь?

Алиция Виссарионовна выступила из темноты, словно призрак.

— Мама, это ты… Я подумала, что ты… там… — Ольга вытянула руку, указав на лестницу. — Этот дрянной мальчишка вновь шутки свои шутит…

— «Скорую» вызвать надо. И полицию, — добавил Кирилл, вытирая руки о штаны. — К сожалению, это не шутка…

— Мама, но…

Ольга вертела головой, хмурилась, щурилась, но не могла рассмотреть ничего, и это ее злило.

— Кирилл, изволь объясниться! — требовательно произнесла Алиция Виссарионовна.

И в ночной рубашке с кружевами, в белом пышном чепце она умудрялась не выглядеть смешной.

— Кто кричал? — Из коридора появился сонный Николай, а следом и Игорь.

Все в сборе. Почти все. И Ольга поняла:

— Алла! Моя Алла…

Она кинулась к лестнице, поскользнулась, но успела ухватиться за перила. Да и Кирилл взлетел наверх в одно мгновенье.

— Спокойно, ей уже не помочь. К сожалению.

Он заставил Ольгу отступить, и она молчала, хмурилась, вглядывалась в лицо Кирилла. А потом плюнула в это лицо.

— Из-за тебя! — она толкнула его кулачком в грудь, и Кирилл покачнулся. — Это ты ее убил!

— Нет. Николай, звони в «Скорую»… и в полицию.

— Никакой полиции, — жестко отрезала Алиция Виссарионовна.

— Здесь произошло убийство.

— Несчастный случай, — поправила она. — Алла много выпила. Это видели все. Ночью она встала… вышла… и упала с лестницы…

— Кто-то смазал ступеньки маслом…

— Случайно пролил.

Алиция Виссарионовна поджала губы. А Кирилл, отодвинув Ольгу, которая плакала беззвучно, некрасиво, захлебываясь слезами, сказал:

— Хватит. Сколько можно закрывать глаза на то, что происходит? Люди умирают и…

— И мы не станем впутывать в семейные дела чужих. Разберемся сами. — Трость Алиции Виссарионовны ударила о пол. — Николай, будь добр, позвони Аркадию… Пусть решит проблему.

Проблему?

Мертвая Алла была проблемой, и ничем иным. И будь на ее месте Жанна, Алиция Виссарионовна сказала бы так же… Сейчас она испытывает лишь досаду, поскольку эта смерть несколько нарушила ее планы.

— Ты… — Ольга вытерла слезы руками. — Ты никогда ее не любила! Ты никого из нас не любила… Будь ты проклята!

— Я уже проклята, — спокойно ответила Алиция Виссарионовна. — Иначе откуда у меня такие беспомощные дети… и внуки.

Она ушла, и шаркающие шаги, мерный стук трости долго доносились из коридора. Лишь когда они стихли, Николай встрепенулся:

— Надо вызвать Аркашу…

— Полицию, — с нажимом повторил Кирилл.

— Но бабушка не велела…

— Проклятье! — Кирилл произнес это тихо, но Жанне стало не по себе. — Ты думать способен или как? Ее убили! А завтра убьют тебя… или меня… Но по мне ты точно скучать не станешь.

— Ты преувеличиваешь… — Николай явно не желал связываться с полицией, и Кирилл не мог этого не понять. Он взял Жанну за руку, велев:

— Идем.

И потянул прочь.

— Но…

— Идем.

Кирилл довел до комнаты и попросил:

— Телефон есть? Дай.

Жанна протянула трубку и села.

— Ты вызовешь полицию?

— Вызову.

— Алиция Виссарионовна будет недовольна.

— И ты туда же… Помолчи.

Кирилл разговаривал короткими рваными фразами, не скрывая раздражения. И, договорив, трубку швырнул:

— Приедут, только… Дай водички.

Жанна налила.

— Спасибо. Если бы ты знала, как меня все это… игры, игры… сплошные игры… и ведь понимаю, что как приедут, так и уедут. Со старухой связываться себе дороже. Не смотри на меня так. Я… я просто растерялся…

Кирилл выпил воду, а стакан поставил на пол.

Сел. Закрыл глаза. Обнял себя. И выглядел действительно растерянным.

— Она и вправду была пьяна…

— Да. Она… выпивала. Об этом почти никто не знал… Николаша, пожалуй, догадывался. Алла была осторожной…

Кирилл вздохнул и указал на кресло:

— Присядь. Если уж говорить будем…

— А мы будем?

— Мы уже говорим, если, конечно, у тебя нет других планов.

Жанна вынуждена была признать, что планов нет. Да и какие планы? Спать лечь? Она точно не уснет, будет думать о доме, о наследстве, о мертвой Алле…

Упала с лестницы.

Сломала шею.

Несчастный случай… почти несчастный случай, если закрыть глаза на то, что кто-то и вправду пролил на ступеньки масло.

— Крик был женским.

— Что?

— Крик был женским, — повторил Кирилл. — Но не Аллы…

— С чего ты решил?

— Она бы не успела… слишком все быстро… даже если ее с лестницы столкнули, она бы не успела закричать так… громко… и долго… и, значит, кричала не она.

— А кто?

— Я бы тоже хотел знать кто. И зачем.

— Ты думаешь…

— Я думаю, что все очень странно. Смотри, крик слышала ты… и я… и остальные тоже. Вроде бы на крик они и пришли, верно?

Жанна, подумав, согласилась, что, пожалуй, именно так все и есть.

— Неверно, — сказал Кирилл.

— Почему?

— Вспомни. Ты услышала крик. И не вышла из комнаты, напротив, заперла ее. Мне открыла не сразу. Потом мы разговаривали. И только затем отправились к лестнице, и там никого не было. Если остальные вышли на крик сразу, то… где они были?

Он замолчал, позволяя Жанне самой додумать.

А ведь и вправду.

Крик.

И ее страх. Решимость ни в коем случае не покидать комнаты. Кирилл. Беседа их краткая, но все же отнявшая время. Прогулка по дому. И пустая лестница.

— Я думаю, что крик этот — приманка… запись какая-нибудь, которую просто включили… Для Аллы? Или для любого, кто окажется настолько глуп, чтобы клюнуть… Глуп и неосторожен.

Кирилл прикрыл глаза.

Он думал вслух, и Жанна боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть его мысли.

— Алла попалась… она была пьяна… ее комната первая по коридору… и крик она должна была слышать хорошо… Кстати, она так и не переоделась. После ужина я отвел ее наверх, уложил в кровать. Она быстро отключалась, и в этот раз — тоже… Алла спала. Проснулась от крика. Вышла… будь она трезвой, она бы носу не высунула… Мог ли на этом расчет строиться? И да, и нет… слишком все зыбко… итак, она вышла… к лестнице… Захотела спуститься? Или ее толкнули? Он должен был сидеть у ловушки…

— Он?

— Или она. Убийца. Он мог Аллочке и помочь… или сама? Не суть важно. Главное, масло стереть не успел. Мы появились. И ему пришлось отступить… исчезнуть, а потом появиться со всеми. Логично?

— Пожалуй.

— А знаешь, что хреново?

— Что?

— Что любой из них мог бы… — Кирилл встал. — Я, пожалуй, пойду полицию встречу… А ты сиди. Закройся изнутри и сиди тихо.

Спорить Жанна не собиралась.

— Я скажу, что у тебя нервы… ты снотворное выпила и спать легла… Главное, никому не открывай.

Он обернулся у самой двери и повторил:

— Никому.

Следовать совету было просто.

Жанна боялась.

Одно дело слушать чужие теоретические выкладки, притом что сама теория не отличалась стройностью, и другое — стать свидетелем убийства.

— Деньги? — спросила Жанна у своего отражения в зеркале. Отражение было бледно и явно напугано. — Наследник заводов, газет, пароходов… или как там было?

Звук собственного голоса не успокаивал совершенно. Напротив, в тишине комнаты голос этот казался резким, хриплым.

— Вот убьют тебя, Жанна, тогда и узнаешь, почем нынче чужие миллионы… — Она вдруг рассмеялась истерическим смехом и по стене сползла, села под зеркалом, закрыла лицо руками.

Жанна не знала, как долго она сидела вот так, нервно вслушиваясь в каждый звук, который доносился из-за двери, вздрагивая, пытаясь убедить, что чудятся ей и шаги, и вздохи…

Она все-таки задремала, перебравшись в кровать — на полу было холодно. Жанна помнила серый вязкий рассвет и собственные мысли, ленивые, неповоротливые. Кажется, она вновь решилась сбежать, и даже сбежала, там, в полусне.

Очнулась почти в полдень.

И наверное, спала бы дольше, но разбудил стук в дверь.

— Жанна… пожалуйста, открой. — Голос Кирилла был напряженным. — Я уезжаю…

Жанна встала.

И до двери добрела. Ключ повернула в замке, удивившись вяло, что поворачивается он с трудом. Кирилл был… расстроен?

Взволнован? Явно нервничал. И без костюма своего… Костюмы ему к лицу, впрочем, как и потертые джинсы.

— Плохо спала?

— А сам как думаешь? — Жанна подавила зевок. Как ни странно, но сейчас, при свете дня, ночное происшествие больше не казалось чем-то ужасным.

Оно случилось и… и случилось.

Алла умерла? Это плохо, и Аллу жаль, исключительно по-человечески жаль, но жалость эта — не самое тяжелое из чувств. Страхи отступили, и ожили сомнения.

— Думаю, плохо, — сказал Кирилл, озираясь. — Вещи собрала?

— Еще вчера.

— Хорошо. Я уезжаю.

— Да, ты говорил… И когда вернешься?

— Не знаю. Возможно, что никогда.

Жанне показалось, что она ослышалась. Недопоняла спросонья. Но Кирилл пояснил:

— Старуха разозлилась… Хотя нет, пожалуй, правильнее было бы сказать, что она пришла в ярость.

— Из-за Аллы…

— Из-за полиции. Они успели раньше Аркаши, поэтому замолчать дело не выйдет… точнее, понадобится куда больше усилий.

— То есть расследование будет?

— Будет. Алиция считает, что я предал интересы семьи. И вообще на редкость неблагодарная скотина, которой в доме теперь делать нечего.

— Погоди… — Жанна потерла глаза и подавила очередной зевок. — Получается, что тебя…

— Выгнали, — завершил фразу Кирилл. — Велели убираться куда глаза глядят.

Это было… невероятно.

— И да, отныне мне не только в дом ход заказан. Можно считать, что я уволен…

— И куда ты теперь?

Кирилл улыбнулся, и улыбка эта была весьма хищной.

— Куда-нибудь. Я же тебе говорил, что они себя несколько переоценили… но я о другом, дорогая невеста…

— Невеста?

— Ты же вчера согласилась на мое предложение, поэтому невеста.

— А мне показалось, что это согласие тебя не обрадовало.

— Показалось, — отмахнулся Кирилл. — Так вот, дорогая невеста, предлагаю и вам умыться, одеться и покинуть сей гостеприимный дом…

— Почему?

— Потому что я не хочу овдоветь еще до свадьбы. — Это он произнес серьезно, и Жанна поверила. Она просто представила, как останется одна.

Наедине с Ольгой.

Или с Николаем, который, кажется, увлечен своими расчетами, но на деле нельзя верить тому, что кажется… Или вот Игорь… Он назвал Аллу желтой, и она умерла.

— Алиция Виссарионовна не обрадуется.

— Плевать! — Кирилл был настроен весьма решительно.

— И лишит меня наследства… И тогда ты получишь невесту без приданого.

— Ничего. Как-нибудь переживу. — Кирилл протянул расческу: — Давай, Жанна, пошевеливайся… если, конечно, не передумала.

Ну уж нет! Хватит с нее и тайн, и секретов, и родственных запутанных чувств. Останется без миллионов? Ничего. Проживет. Жила же до этого как-то… И эта простая мысль принесла Жанне несказанное облегчение.

Она быстро умылась, привела себя в порядок еще быстрей. Сумку, уже собранную, еще раз проверила. Черное платье оставила в шкафу, все-таки слишком дорогой подарок будет…

— Я готова, — сказала Жанна, и Кирилл подхватил сумку:

— Идем.

Почему-то Жанне казалось, что просто уйти им не позволят.

Будут останавливать.

Отговаривать.

Приводить веские доводы в пользу того, чтобы Жанна осталась… Но старуха, которая сидела в холле, перелистывая хрупкие страницы какой-то очень древней с виду книги, на Жанну и внимания не обратила…

— Не расстраивайся, — сказал Кирилл, отправив сумку в багажник машины. — Все у нас еще будет.

— Ты и вправду собираешься на мне жениться?

— Да.

— Даже теперь?

— Даже теперь. — Садиться он не спешил, дважды обошел машину, присел у каждого колеса, заглянул под капот. И действия эти были напрочь лишены смысла, но Кириллу они требовались. — Видишь ли, Жанна, я привык доверять своему чутью. Разум разумом, а интуиция важней… Она меня не раз выручала. И вот эта самая интуиция утверждает, что из нас с тобой получится неплохая пара. Садись.

Он открыл дверцу.

Интуиция, значит… Мужчины интуиции не верят. И за этим его желанием виделся расчет. А если это он? Алла вчера угрожала ему… и не только ему… и у него имелся мотив… и если так, то… не сходится, у него не хватило бы времени, разве что…

…разве что крик включили бы после убийства.

А почему бы и нет?

Он проводил Аллу до ее комнаты, и ему она подчинилась… И что мешало ему вернуться? Пошла бы Алла за ним, явись Кирилл к ней? Скорее всего, да… а он довел бы до лестницы и столкнул вниз. А потом включил запись с криком и поспешил бы к Жанне, не из беспокойства, но для того, чтобы алиби себе создать. И надо полагать, у него вышло, поскольку, озвучь Жанна нынешние свои измышления, над ней посмеются.

Одно не сходится: зачем Кириллу сочинять историю про убийство? Все ведь рады были версии с несчастным случаем. А он полицию вызвал.

Со старухой рассорился.

— Что, думаешь, не я ли от Аллы избавился? — поинтересовался Кирилл. И Жанна призналась:

— Думаю.

— Зачем мне?

— Не знаю… Она ведь угрожала что-то рассказать…

— Я даже знаю, что именно.

— И что?

Не расскажет. Если это тайна. А это тайна, иначе угроза не имела бы смысла.

— Она догадывалась, что в последний год я работаю отнюдь не на семью. Видишь ли, дорогая моя невеста… они все почему-то думали, что я принадлежу им. Что если они меня вытащили из детдома, то теперь я должен быть им благодарен по гроб жизни. Я и был благодарен, но всему есть предел. И считаю, что долг свой я выплатил, а быть сторожевой собакой при чужих деньгах я не согласен.

Он замолчал, уставившись на дорогу.

И молчание длилось и длилось, а дорога тянулась. Вел Кирилл аккуратно, пожалуй, чересчур аккуратно, и ехал медленно. Наверное, это тоже отголосок памяти и страха, который он испытывает и всякий раз, садясь за руль, преодолевает.

Жанна смотрела то в окно, на елки и березы, то на широкую ленту разделительной полосы, то на Кирилла, молчаливого, сосредоточенного.

Она не выдержала первой:

— Как ты думаешь, кто из них?

— Не знаю, — Кирилл отозвался сразу, точно ждал этого вопроса. — Любой мог. У них ведь спросили, почему они так долго… собирались на крик.

— И что?

— И ничего. Ольга сказала, что искала халат и тапочки, а потом какую-то маску смывала, ведь в маске показаться на люди никак невозможно. Николай признался, что вроде бы как был не дома, гулял… а крик услышал и пошел… пошел, Жанна, не побежал… но ведь он появился не снизу, я точно помню. И говорит, что возвращался через кухню. Может, и так…

— Может. А Игорь?

— Игорь стал твердить, что ему обязательно нужно портрет написать… у него случилось обострение. Ему нельзя волноваться…

Осталось трое.

Игорь, который, несмотря на все обострения, сумел бы убить.

Или нет?

Ведь все было спланировано. И крик. И лестница. И масло это… и если бы она не умерла, ее бы добили… А Игорь сумел бы спланировать?

Николай считает, что нет. Но это Николай… а быть может, безумец вовсе не столь уж безумен, как это представляется?

Николай… еще проще. Уж он-то мыслит системно. Алла его сестра, но особой любви к ней он не испытывал. Да и что значат родственные связи, когда на кону миллионы? Ольга… Про нее думать тяжело. Алла — ее ребенок, а мать, которая убивает своего ребенка, это что-то запредельное, противоестественное…

— Она их не любит.

— Ты о ком?

— Об Ольге. — Кирилл остановился на обочине.

— Мысли читаешь?

— По губам. — Он улыбнулся: — У тебя дурная привычка, ты повторяешь слова, не вслух, но я немного умею… тем более что имена…

— Это еще со школы, — призналась Жанна, чувствуя, как краснеет. И вправду привычка дурная, от которой она пыталась избавиться, но безуспешно. — Мне история тяжело давалась. Имена, даты… и география тоже… и я учила, вслух читая. А особо важные термины проговаривала. И вот оно осталось…

— Ничего. — Кирилл вышел и, обойдя машину, открыл дверцу. — Здесь воздух хороший, и… и мне надо пройтись… отдышаться.

Кукурузное поле зеленой стеной. Небо. Солнце. Ветер. Воздух и вправду сладкий.

Есть дорога, пыльная, серая.

Есть машина, тоже слегка запылившаяся.

И Кирилл ходит вокруг машины, смотрит в землю. Резкий. Нервный.

— Извини, — он остановился в шаге от Жанны. — Все-таки… знаешь, я ведь едва ли не с самого первого дня ждал, когда меня выставят… та история с Аллой… и потом были еще случаи. Она быстро поняла, что в доме везде камеры стоят…

— Стой!

— Стою, — усмехнулся он. — Я об этом тоже подумал. И не только я… Вчера камеры отключали. И не только вчера. В тот день, когда тебе подбросили птицу…

— Значит, убийца…

— Знает, как отключить электричество. Оно во всем доме пропадало, а дойти до щитка с пробками несложно. Система старая. Древняя даже.

— Хорошая теория была.

— Хорошая, — Кирилл согласился и указал на траву: — Присядем. Я еще немного… просто посижу.

Трава была жесткой и пыльной, и пахло от нее тоже пылью, а прежний грибной аромат исчез, как и хвойный, и вся прелесть этого места.

Обыкновенное поле.

И солнце жарит.

И машины по дороге проносятся время от времени, а Кирилл сидит, разглядывает руки.

— Порой я их всех ненавидел… больше всех доставала Алла… она вечно норовила меня подставить, а когда не получалось, то бесилась жутко… Валентина Аллу побаивалась, потому не лезла. Николай был весь в себе… Игоря почти и не помню. Главное, что я все ждал, когда старуха скажет, что я не оправдал ее надежд. Она меня в школу не отправила. Сказала, что там ничему полезному не научат, а характер испортят окончательно. Наняла учителей. Составила программу… для меня и для Аллы с Валентиной… соревнование. У кого средний балл за месяц выше, тот получит подарок… и мы все из шкуры вон лезли за эти подарки. Алиция не скупилась, подарки были всегда замечательные… железная дорогая на всю комнату… или корабль… или еще что-то в этом роде. Только вот играть ими было некогда, потому что следующий месяц — снова конкурс. И кто кого… уже не ради подарков, а потому что дело чести. Я или Алла…

Кирилл закрыл лицо.

— Потом вдруг оказалось, что у нее одиннадцатый класс, ей надо дальше поступать. Мне же просто выдали аттестат, старуха сказала, что мне университеты ни к чему, что я нужен ей. Помощником сделала… сначала вроде секретаря. Расписание составлять. Сопровождать. Смотреть и слушать. Потом — с бумагами разбираться… постепенно… Алла приезжала… рассказывала об университете. О своих одногруппниках… обо всем, а я ей завидовал. Она была почти свободна, а я… с каждым годом глубже закапывался в эти дела. Но постепенно привык. Да и старуха сказала как-то, что у меня неплохо получается, что она довольна…

Он раскачивался, обняв себя, и выглядел почти жалко.

— Ты не представляешь, что для меня значила эта ее похвала… Идиот!

— Ты ей верил.

— Кому-то должен был. И был счастлив, когда она обмолвилась, что не видит иных наследников… как же… все происходят от де Ре, голубая кровь… и я. Я их сделал. Понимаешь? Точнее, мне так казалось, что я их всех сделал. Доказал. А на деле сделали меня.

Кирилл хрипло рассмеялся.

— Похвалили, приголубили, кинули косточку… Служи и радуйся, что допущен в такой дом… Радовался. А потом Алла доучилась. Вернулась с красным дипломом, вся такая из себя… и на меня сверху вниз… Она была красива.

— Ты влюбился?

— Наверное… хотя нет, не наверное, а точно… — Он тряхнул головой, и у Жанны возникло почти непреодолимое желание Кирилла погладить.

Это не утешение, а так, поддержка.

Дружеская.

Но вообще нелепый разговор. Она вроде бы как невеста, пусть и по расчету, но все равно слушать о его любви к другой женщине неприятно.

— Интуиция орала, что ничего хорошего не выйдет, но… наверное, она меня слишком долго держала на коротком поводке.

— Ты про Алицию Виссарионовну сейчас?

— Да. Нет, не подумай, что она и в личную жизнь лезла, скорее уж как с теми игрушками, на личную жизнь у меня просто-напросто времени не было. Какие там встречи, свидания, ухаживания, когда кругом одни дела… Алла же была… красивой. Наверное, я мазохист, потому что первым делом она указала мне на мое место, на то, что я всего-то секретарь, а у нее свой бизнес… старуха денег дала на открытие. И Алла собой гордилась. Дипломом. И тем, что она красива. Да и вообще… она никогда на самооценку не жаловалась…

Кирилл глянул искоса, с подозрением.

— Это меня просто несет после вчерашнего. Отходняк. Я ночь не спал, а потом еще с Алицией сцепился, вот и надо выговориться.

— Ничего. Я послушаю. Мне не сложно.

— Спасибо.

— Да, в общем-то, не за что… она знала, что ты… ну…

Произносить вслух слово «любовь» почему-то не хотелось, будто само это слово было неприличным. Но Кирилл и так понял, кивнул:

— Догадалась очень быстро. И включилась в игру… Знаешь, как на рыбалке: то леску ослабить, то дернуть, то позволить мне подойти, то вдруг напомнить, кто я и что я. Валентина говорила, чтобы я прекратил по ней страдать, что она того не стоит. И я сам понимал, что не стоит, что нет у нас будущего, только понимать — это одно, а справиться с собой — другое. Все закончилось, когда я ее поцеловал.

Он замолчал, но ненадолго.

— Выпил немного… я ее в ресторан пригласил. Она согласилась. И была такой… близкой. Красивой. Как елочная игрушка, на которую только смотреть можно. Я же потрогать хотел. Мы говорили… кажется, вспоминали детство и все то, что теперь глупым казалось… И знаешь, было такое чувство, что теперь-то все, поняли друг друга… я ее пригласил на танец… а потом поцеловал. И получил по морде.

Кирилл кривовато усмехнулся.

— Тогда-то она и высказала все. Что я ей не пара. Что нужен был исключительно для поддержания формы. И как средство от скуки, потому как в доме скучно. Что она выйдет замуж за правильного человека, такого, которого Алиция одобрит… И вообще она не собирается разочаровывать бабулю… а невинность сохранит до свадьбы, поэтому мне не стоит рассчитывать даже на роман. Мне отводится роль безмолвного воздыхателя…

— Но ты не был согласен?

— Знаешь, я растерялся. Почему-то мне представлялось, что мы сможем если не быть вместе, то хотя бы найти общий язык. Она выпила… Я тогда не знал об этой ее милой привычке. И удивился еще, что ее понесло с двух-то бокалов вина… а понесло. Она рассказывала, какое я ничтожество и всегда им был… и всегда останусь… я не выдержал. В какой-то момент любовь прошла. Я увидел не трепетную красавицу, а пьяную девицу… и да, пожалуй, это мне помогло. Я отвез Аллу, сдал мамаше и сделал вид, что ничего не было. Она, кажется, опасалась, что я старухе про выпивку донесу. Алиция не признает за другими права на слабость, даром что сама стальная.

Он замолчал.

Наверное, рассказ можно было считать оконченным, как и нынешний внезапный приступ откровения. Но Кирилл сидел, и Жанна сидела, смотрела на небо, на темное пятнышко в нем.

— Жаворонок, — Кирилл указал на пятнышко. — Зачем я тебе все это рассказал?

— Ты у меня спрашиваешь?

— У себя… но все равно… я хоронил Валентину… а теперь вот Алла… и не по себе. Я ведь все-таки любил ее… какое-то время любил.

— Николай сказал, что она была влюблена в тебя…

— Интересная фантазия.

— Может, не совсем и фантазия… может, она тебя полюбила… а ты…

— Мексиканские страсти какие-то, — фыркнул Кирилл.

Возможно, но…

Жанна пыталась нащупать то, что в этом рассказе ей не нравилось. Нет, она полагала, что Кирилл был предельно откровенен, но вот…

Он мужчина.

А мужчины не всегда правильно понимают женщин. Впрочем, как и женщины мужчин. И внутренний голос напомнил Жанне, что едва ли она может считать себя экспертом в отношениях, но Жанна отмахнулась.

— Она тебя любила… просто стыдилась.

— Меня?

— Своей любви.

Кирилл сорвал ромашку и принялся с сосредоточенным видом ощипывать лепестки.

— Она тебя ревновала… и хотела, чтобы ты ее добивался… Ты же планировал жениться на ней.

— Это была дурная идея.

— Но была же! И Алла знала о твоем плане! И рассчитывала, что все-таки свадьба состоится и она тебя получит на… скажем так, на своих условиях. А тут появилась я…

— Жанна, — смятый лепесток выпал из пальцев, — не думай об этом, ладно?

Хорошо бы, вот только мысли в голове крутятся-вертятся безумными колесами.

Кирилл любил Аллу?

Или Валентину?

И если убили обеих, а потом покушались на самого Кирилла… то это личное? Или нет?

Жанна встала. И села в машину. И молчала сосредоточенно, нахмурившись, до самого дома. Ее не удивило даже, что Кирилл адреса не спросил.

— Тебя проводить?

Он подал руку, помогая выбраться из машины. И Жанна согласилась:

— Проводи.

Старый подъезд после особняка Алиции Виссарионовны выглядел еще более старым и жалким, бросались в глаза выщербленные ступеньки, ряды ржавеющих почтовых ящиков и, выставленные в тщетной попытке создать хоть какой-то уют, пластиковые вазоны с чахлыми цветами.

Кирилл поднимался молча.

Выглядел он, пожалуй, растерянным. А Жанна, вытащив из сумки связку ключей, вдруг поняла, что не может просто взять и отпустить его.

— На чай зайдешь?

— Если пригласишь.

— Приглашаю.

— Тогда зайду с удовольствием… и от завтрака не откажусь.

— Время к обеду.

— От обеда я тоже не откажусь. — Кирилл кривовато улыбнулся: — И да, я знаю, что наглый, бесцеремонный и, как там…

— Циничный.

Ключ дважды провернулся в замке, и Жанна толкнула дверь.

Надо же, всего-то несколько дней не была, а ощущение, что уезжала на год как минимум. В квартире сумрачно и пыльно, и запах стоит весьма характерный — нежилого помещения.

— Если хочешь обеда, то сходи за продуктами. И… — Неудобно спрашивать о таком, но Жанна с неудобством справилась: — Кирилл, тебе есть куда идти?

— В магазин?

— Нет. В принципе.

Он не смутился, похоже, он напрочь был лишен самой этой способности, но лишь плечами пожал:

— Не думаю, что это проблема. Сниму номер в гостинице. Или сразу квартиру. А потом подыщу что-нибудь по душе. Давно собирался, но вот как-то все руки не доходили.

— Если хочешь, — Жанна облизала губы, — оставайся. Пока не подыщешь… здесь три комнаты, и… и, конечно, не то, к чему ты привык, но…

— С радостью, — Кирилл прижал ладонь к груди и поклонился: — Спасибо за приют.

— Пожалуйста… тогда продуктов возьми так, чтобы и на ужин хватило… и на завтрак…

Он ушел, а Жанна осталась, огляделась и прокляла свою слабость. Вот зачем ей в квартире посторонний мужчина?

Был уже один. Исчез, оставив после себя вскрытую упаковку одноразовых станков, дырявый носок и пару старых рубашек. И вот снова те же грабли?

Она решительно отогнала трусливую мысль.

— Потом. Все потом. — Жанна остановилась перед старым зеркалом, которое, в отличие от многих иных, Жанну любило и показывало ее… хрупкой.

Нежной.

Трепетной даже. В этом отражении Жанна была собой, только чуть более совершенной, чем обычно. И сейчас зеркальная Жанна была почти красива.

— Это даже лучше, что он поживет здесь, верно? Все-таки какая-никакая, а защита… и убийца, если сунется, то… Он не сунется. Мы наверняка Алицию разозлили, и завещание она изменит… а если так, то убивать меня нет причин.

Жанна замолчала.

Убивать и Аллу не было причин. Если исходить из того, что завещание Алиция обещала изменить…

— У меня от этого голова пухнет, — призналась Жанна отражению и язык показала. — Столько лет прожить без родственников… и еще столько бы прожить, но не дадут же.

Она решительно открыла все двери и окна, позволяя ветру очистить квартиру от запахов.

Белье надо бы перестелить. Кириллу Жанна отдаст спальню родителей, все одно туда почти не заходит. Пыталась жить, раньше, с Ильей. И ремонт даже сделала, переклеила обои. Тогда ей нравились, а теперь казались жалкими, дешевенькими.

И кровать старая.

И ковер на полу… шкаф, у которого дверцы скрипят… фотографии на стенах…

— Это твоя мама?

Жанна подпрыгнула.

— Я не слышала, как ты вернулся!

— Извини. — Кирилл раскаяния явно не испытывал. — Она совсем не такая, как на том портрете…

— Старая?

— Нет. Усталая скорее… и еще серьезная очень. Там тоже серьезная, но иначе… А это ты, да?

Девочка с белыми бантами и розовыми гладиолусами.

Первый класс.

— Да, я. Смешная, да?

— Забавная… У вас много фотографий.

— Еще альбомы есть…

В какой-то момент захотелось выставить Кирилла из комнаты и дверь закрыть, пусть в гостиной живет. Там диван имеется и…

— Альбомы — это хорошо… А мои пропали где-то вместе с квартирой. Квартиры не жаль, квартиру я себе купить могу, а вот альбомы не восстановить…

— Я тебе здесь постелю, ладно?

— Хорошо.

— Там гостиная. — Жанна выскользнула из комнаты. Все-таки рядом с ним было неуютно. — Телевизор вот… правда, не работает… сломался, когда Илья ушел… мастера следовало бы вызвать и… мне смотреть некогда, а денег жаль… а там моя комната.

Старая.

С синими обоями, лоскутным покрывалом и зеркалом, которое пряталось в углу.

— Я не буду заходить, если ты не хочешь, — сказал Кирилл, отступив.

— Извини, но…

— Личное пространство. Я понимаю.

— Спасибо.

— Ты мне завтрак обещала. Или обед… Я там продуктов принес.

Два пакета, слишком много для старенького холодильника, но Жанна пакеты разбирала, пытаясь унять сердце, которое колотилось как-то слишком уж ретиво.

Кирилл помогал, не с сердцем — с пакетами. И в этой помощи было что-то такое… Семейные посиделки? Нельзя привыкать.

Или можно?

Она ведь приняла его предложение… зачем-то.

— Ты омлет любишь? С колбасками и помидорами… и еще сыром.

— Люблю, наверное. — Он все-таки угомонился, сел в углу, руки сложил на коленях. Пай-мальчик… и не похож он на убийцу.

Жанна вытащила чугунную сковороду: хватит уже в детектива играть. Сковорода нагревалась быстро, и кусок сливочного масла плавился, растекаясь золотистой лужицей. Жанна резала помидоры, тонкие колбаски, взбивала яйца с молоком…

У нее почти получалось не думать, но Кирилл все испортил.

— Игорь или Николай… — сказал он и, опомнившись, добавил: — Извини. Мысли вслух.

— Бывает… Почему не Ольга?

— Не знаю… Может, потому, что у нее духу не хватило бы? Она всегда была послушной дочерью. Единственный ее бунт закончился ничем…

— Убийство в знак протеста?

— Тогда бы убийство было именно убийством, так, чтобы все видели…

— Тихий протест?

— А это возможно. — Кирилл потянул носом: — Вкусно пахнет… я со вчерашнего дня ничего не ел…

Черный бородинский хлеб. И омлет с помидорами и сыром… Те самые колбаски, крепкий кофе и печенье с кунжутом.

Семейная идиллия, если не вдаваться в подробности.

— Игорю зачем?

— Он сумасшедший, — сказал Кирилл.

— Но и у сумасшедших есть своя логика… — Жанна задумалась. — Ты видел его картины?

— Он давно уже бросил писать…

— А мне сказал, что пишет… и может, конечно, солгал, но я бы хотела взглянуть…

Для этого придется возвращаться. Не самая удачная идея…

— Если он пишет, то не там — в мастерской…

— Я думала, он постоянно в поместье…

— Нет. Он большей частью адекватен и вполне самостоятелен. Бывает и в городе. За ним присматривают, конечно… У него нет своей машины, поэтому водитель Алиции, когда привозит Игорька, то дает знать сиделке. Хорошая, ответственная женщина…

Кирилл постучал ложечкой о край блюдца.

— Завтра заглянем. Если он и вправду пишет…

— Это что-то значит?

— Быть может, да… быть может, нет… он вышел из кризиса, но хорошо это или плохо… а Николай жениться хотел.

Все-таки тему беседы он менял слишком быстро.

— Алиция ему не позволила.

Почему-то это Жанну нисколько не удивило. Теперь, здесь, в собственной квартире Жанны, власть старухи казалась призрачной, ненастоящей.

— Расскажешь?

Кирилл кивнул.

Интересно было бы понять, что он думает.

— Там рассказывать особо нечего. Николай у нас талантлив… Нет, я не в насмешку, он и вправду очень талантлив, правда, кому сейчас нужны физики-теоретики?

Риторический вопрос.

— Ему предлагали учебу за границей, но старуха не отпустила, настаивала, чтобы он сменил профиль. А Николай отказался. В итоге она перекрыла денежный кран. Нет, того, что ему отец оставил, на жизнь хватило бы, но на жизнь здесь. А к предложению учебы за границей стипендия не прилагалась. Вот Николаша и остался, вроде бы на своем факультете, но не там, где хотелось бы. Такой компромисс. Старуха терпела, надеялась, что образумится… А Николаша снял комнатушку в общаге, договорился как-то за копейки. Ему, в отличие от Ольги, много не надо. Полагаю, был счастлив.

Кирилл потер щеку.

— Я ему подкидывал деньжат, когда совсем худо становилось. Он не просил, но… на всякий случай.

Это признание Жанну тоже не удивило.

— В общаге он ее и встретил, любовь всей своей жизни… Так Николаша мне сказал, когда знакомил.

— А он познакомил?

— Не хотел, но… получилось. Я как-то заехал, а в комнате Николаши девица незнакомая хозяйничает. И ладно бы просто девица, это понятно, но она и вправду вела себя как хозяйка… В общем-то, неплохая девчонка. Симпатичная. Светленькая такая, сероглазая, из небогатой семьи. Мягко говоря, небогатой. Пятеро детей и папаша-алкоголик. Девчонка подрабатывала уборщицей в общаге, но училась…

— Это старуху смутило?

— Смутило? Жанна, сомневаюсь, что ее что-то смутить способно. Но нет. Не это. Работа грязной не бывает, так Алиция любит выражаться. Дело в родителях. Отец-алкоголик. Дед-алкоголик. И старший братец тоже выпить любит. Дурная наследственность.

Грязную посуду Жанна собрала и отправила в раковину. Мыть ее совершенно не хотелось, и это нежелание заставило вспомнить уют большого дома, где подобными хозяйственными мелочами занималась прислуга. И от мыслей этих сделалось немного не по себе.

Неужели Жанна вернуться хочет?

Ради вымытой посуды и чистой постели?

— Это ты рассказал?

Жанна решительно включила воду.

— Что? Нет, не я… я старался не привлекать внимания к себе лишний раз. Алиция сама узнала. Вызвала меня как-то и таким любезным тоном попросила организовать встречу… то есть не совсем встречу, а семейный ужин. И попросила подобрать место поприличней.

— Донесли.

— Донесли, — задумчиво протянул Кирилл. — Думаю, Алла. Она время от времени навещала брата… Может, по глупости выдала, а может, специально. Подозреваю, она и вправду думала, что действует во благо. Николай, мол, сам не понимает, чего творит. Или, напротив, плевать ей было на Николая, но испугалась, что он своим браком ее позиции пошатнет. Эта игра в наследство всех изменила… как бы там ни было, я организовал встречу. Пафосное место. Ужин. Вечерние наряды. Драгоценности… естественно, девчонка чувствовала себя не в своей тарелке. Алиция на пару с Ольгой ее расспрашивала… любезно, но за этой любезностью всю душу вытряхнули… а девчонка, я же говорю, была отнюдь не глупа. Правильно поняла, что жить им с Николашей не позволят. И выдвинула Алиции встречное условие. Квартиру однокомнатную и денег на жизнь… вот как-то так… Николаша, узнав, пришел в большое расстройство и запил. Его отчислили… И деваться ему стало некуда, вот и вернулся под теплое бабкино крылышко.

— Это мерзко!

— Как уж есть. — У Кирилла имелось собственное мнение. — И я девушку не осуждаю. Что до Николаши… Если бы и вправду хотел что-то сделать, сделал бы.

Ну да, наверное.

Жанна попыталась представить, что именно можно было бы сделать в подобном случае, но ничего внятного в голову не пришло.

Бороться?

Сдаться?

И если была бы любовь, которая та самая, единственная и на всю жизнь, то разве не устояла бы она перед напором Алиции Виссарионовны? А если не та самая, то, получается, и к лучшему?

Но боль и обида — хороший мотив.

Мог ли он? Не из желания получить наследство, но мести ради… Ладно, Кирилл… Кирилл определенно знал и мог донести о той девушке… и Алла… а Валентина?

Или она тоже знала?

И Николай не стал вычислять виновного, а решил, что виновны все. Но тогда зачем ему топить Жанну? Или она не совсем верно оценила ситуацию. Что, если Николай мстит старухе? Для нее ведь важно передать империю в надежные руки, вот он и убирает потенциальных наследников одного за другим.

Только все равно не получается.

Алла не была наследницей, а ее убили…

И Жанна, стряхнув с тарелки прозрачные капли, сунула ее в сушилку. Не получается у нее раскрыть преступный замысел. И что делать? Ответ очевиден: успокоиться и мыть посуду.

— Я… — Кирилл поднялся, явно смутившись. — Пойду полежу? А то… ночь без сна и…

— Иди.

Кивнул, но покидать кухню не спешил. Стоял в дверях, смотрел, как Жанна с посудой управляется.

— Хочешь, завтра машинку купим? Посудомоечную?

— Хочу, — неожиданно для себя ответила Жанна. И поняла, что действительно хочет и желания этого не стесняется. Скромность скромностью, но должен же быть от нынешнего ее жильца хоть какой-то прок?

— Тогда купим. Завтра. — Он с трудом подавил зевок. — Не ходи без меня никуда.

— Не пойду.

— Жанна, я серьезно. Запрись и… найди себе тут занятие. Не важно, мусор ли вынести, за хлебом… нет, хлеб я купил… к соседке за солью, мукой или просто на чай… не ходи. Потерпи пару дней.

Жанна кивнула: потерпит. Она ведь не дура, она все прекрасно понимает. Этот переезд ничего не изменил. И ее, Жанну, все еще хотят убить.

Соль?

Соседка?

И вправду, потерпят все соседки пару дней… лишь бы этих дней хватило, чтобы вычислить убийцу. И, со вздохом, Жанна принялась за чайник. Не то чтобы он был особенно грязным, скорее уж чистка успокаивала, позволяла скинуть непонятное раздражение, а с ним — и докучливые мысли.

— Предатели будут наказаны! — кричал нищий, потрясая клюкой. — Господь покарает…

Его светлые глаза остановились на Жиле, и лицо нищего исказила кривая усмешка:

— Предатели будут наказаны!

Он вытянул темную руку с корявым, каким-то непомерно длинным пальцем.

— Пшел вон! — Гийом замахнулся плетью, но нищий оказался удивительно ловок и ускользнул от удара. Он прошмыгнул под брюхом коня и, выпрямившись, вновь завопил:

— Предатели! Господь все видит!

Сердце сдавила невидимая рука. Воздух вдруг сделался густым, тягучим. Жиль глотал его, но тот застревал в горле. И огонь загорался в груди.

Горячий.

Покачнулась грязная мостовая, подалась навстречу, и Жиль лишь чудом удержался в седле.

— Что с тобой? — Голос Гийома доносился издалека.

Гийом не знает.

Он слеп и не видит, как медленно опускается серое небо, грозя раздавить. И раздавит, ибо грешен Жиль…

…Он ведь не помог…

…Он спешил на помощь со своим отрядом… и прорвался к Руану… но опоздал.

— Что ты говоришь? — Гийом поддерживал, и цепкие пальцы его, которые Жиль чувствовал через одежду, были холодны, точно у покойника. А он и вправду покойник?

Покойник.

Лицо Гийома вдруг исказилось. Распухло, поплыло, и кожа, сине-зеленая, осклизлая, какая бывает у утопленников, расползлась лохмотьями.

Мертв. И сам Жиль мертв. Он поднес собственные руки к глазам и рассмеялся тому, что руки эти были руками мертвеца.

— Очнись! — Хлесткая пощечина разрушила видение, и Жиль, осознав, что все было лишь мороком, рассмеялся от облегчения. Он смеялся долго, пока Гийом не отвесил другую пощечину. — Да что с тобой, дружище? Перебрал?

Перебрал. Он пил много, силясь утопить в кисловатом вине совесть, но голос ее пробивался и был голосом Жанны.

— Я тебя прощаю.

— За что? — удивился Гийом.

— Она так сказала… еще когда мы не пошли на Париж… сказала, что прощает меня. Она знала, понимаешь?

— Прекрати! — Лицо Гийома сделалось жестким. — Хватит уже…

И Жиль замолчал.

Его молчания хватило на день или на два, которые прошли обыкновенно. В какой-то миг ему даже показалось, что он сумеет жить как прежде, до Жанны.

Почему бы и нет?

Дед умер, и сие было закономерно. Жиль горевал по нему, старику с ядовитым языком, но в то же время мудрому. Катрин была жива и по-прежнему прекрасна. Смиренна. Она молилась целыми днями, а в глазах появилось что-то такое…

— Скажи, — она первой заговорила о Жанне, — она и вправду была святой?

— Что? — Жиль не желал этой беседы, но жене отказать не посмел.

— Я подумала, что если она и вправду была святой… то, быть может… может, она могла бы…

Катрин накрыла ладонями плоский свой живот.

— Если у тебя осталась какая-то вещь… вещи святых творят чудеса.

— Прекрати! — Кажется, он крикнул, чего никогда не делал. Жиль всегда был с женой ласков, памятуя о дедовых наставлениях.

— Пожалуйста, — Катрин не испугалась. — Ты… ты же понимаешь, что я… я…

Она расплакалась.

— Я молчала, когда она… ты был рядом… я надеялась, что на тебя снизойдет благословение… что Господь простит наш невольный грех… я так хотела… мечтала… а ты…

Она сидела на полу, размазывая слезы ладонями.

Некрасивая.

И родная.

— Я просила тебя познакомить нас… и смирилась, когда ты отказал… я подумала, что есть еще время… ты занят войной, а мужчины, которые заняты войной, не думают о женщинах вовсе… а потом… потом стало поздно… и все говорят, что вы ее предали, что прокляты теперь…

Глаза Катрин, серые, волглые, сделались мертвы.

Не глаза — перламутровые пуговицы.

Жиль отпрянул и очнулся.

Катрин.

Его Катрин, которая умоляет… О чем? Он вновь потерял нить беседы… вещь, ей нужна вещь Жанны… она надеется на чудо. Что ж, Жилю ли не знать, какова подоплека чудес, но… у него есть то, что нужно Катрин.

Почему бы и нет? Она ведь просит о малом и успокоится, вновь поверит. Вера — это так много… так недоступно много…

— Вот, — Жиль подал жене пояс из широких металлических пластин. — Это принадлежало ей. Она носила его… и потом отдала…

…перед той последней битвой. Сказала, что ей больше без надобности, а Жилю пригодится…

И если она знала, что ее ждет, то, может, именно такова была судьба? Не только ее, но самого Жиля? Их всех? И не в силах слабых человеческих было эту судьбу изменить?

Катрин приняла пояс с трепетом. Надела поверх платья, перекрестилась. И слезы исчезли. А сухие глаза вспыхнули ярко… Свет веры? Вера недоступна Жилю…

Он погрузился в странное состояние полуяви, полусна. Он пребывал одновременно и в прошлом, и в настоящем, осознавая, сколь ненормально это, но не способный справиться с собою же.

Он спорил.

Доказывал. И пил, пил, снова пил… Вино стало единственным спасением, поскольку затуманивало разум Жиля настолько, что он почти забывал о предательстве.

— Это не я. — Он в очередной раз остановился у двери, повернулся к ней спиной, притворяясь, будто она здесь.

Здесь. Жиль ощущает ее присутствие. И как ни странно, но мороку этому он рад. Ведь если его слушают, пусть даже лишь кажется, что слушают, то, как знать, может, и услышат.

— Это все Гийом… он тебя ненавидел… он желал славы, а славу получила ты… известность… а он как был, так и остался крысой… а тебя вот любили. Только оказалось, что любви недостаточно, чтобы спасти…

Он замолкал, позволяя ей ответить.

Если бы ответила… если бы сказала, что его, Жиля, вины не меньше, чем Гийома, он бы понял. Покаялся бы… ему так нужно было покаяться… и заслужить прощение.

Но Жанна молчала.

— Бургундцы осадили Компьен… ты поспешила на помощь и попала в плен… в том была воля Господа. Ты сама говорила так… нет, это не снимает вины с меня… я виноват… бросил тебя… мне следовало сразу выступить, а я ждал… я предал тебя еще тогда, в детстве, и предал снова…

Он начинал плакать и жаловаться, бил себя кулаком в грудь, становился на колени в пьяной неискренней молитве…

Однажды, Жиль не мог бы сказать, сколько времени прошло, в его нынешней жизни время было еще одной неопределенностью, появился Гийом. Он вошел, огляделся и произнес:

— Ты жалок, друг мой. Посмотри на себя.

Жиль не мог.

Он смотрел и видел мертвеца.

— О да… все куда хуже, чем я думал, — произнес Гийом, морщась. — Ты, дорогой Жиль, оказался слаб… печально…

Он сел в кресло и ноги вытянул, а руки сложил на животе.

— Скажи мне, что тебя столь гложет, что ты предаешься подобному безумию? — Гийом обвел рукой комнату, которая за прошедшие дни преобразилась. — Твоя супруга пребывает в печали и весьма о тебе беспокоится, но не смеет нарушить твое уединение… В чем дело?

— Ты знаешь.

— Все еще печалишься о той девке?

— Она не была девкой!

— Была, — спокойно ответил Гийом. — Девицей. Женщиной. Как хочешь, так и назови, но факта не изменить. И была безумна, но почему-то вы все приняли это безумие за проявление святости.

Гийом пнул золотой кубок, который покатился, расплескивая остатки вина.

— Чего ты от меня хочешь?

Гийом не ответил. Он никогда не отвечал на вопросы прямо. И сейчас замолчал, и молчание это длилось, длилось…

— О тебе пошли нехорошие слухи, Жиль, — произнес он наконец. — Пока им не верят, но… лишь пока.

— Какие слухи?

— Говорят, что будто бы твой дед обучил тебя неким вещам, которые доброму католику знать не пристало… и будто бы ты душу не то продал, не то продать собираешься…

Если бы она была у Жиля, он бы продал, обменял на иную, которая ушла.

— Пока слухам этим не больно-то верят… но послушай моего совета. Уезжай.

— Куда?

— Домой. Война еще длится, но исход ее уже предрешен. — Гийом поднялся. — Народ не простит англичанам ее смерти…

— И это выгодно тебе?

— Ты удивлен?

— Нет.

— Выгодно. Видишь ли, друг мой, между нами разница в том, что я не боюсь признать очевидное. Мертвая Жанна мне ближе и полезней живой. Безопасней. Англичане сделали за нас всю грязную работу… уверенные, что если ее не станет, то к ним вернется удача… а теперь их ненавидят все, от мала до велика… и значит, им на этой земле не зацепиться. Мы же можем скорбеть. Воевать. И побеждать.

— Ты ублюдок, — спокойно произнес Жиль.

— Знаю. — Гийом усмехнулся: — Как и ты. Но я хотя бы не пытаюсь представить себя благородным рыцарем…

— Стой! — окрик Жиля заставил Гийома остановиться. — Я ведь… я ведь тоже мертвым выгодней, чем живым?

— Пожалуй, — согласился Гийом. — Но к тебе у меня имеется слабость…

Ложь.

Впрочем, за годы придворной жизни Гийом научился обращаться с ложью так, что она походила на правду. Она отчасти и была правдой.

Жиль был ему симпатичен.

Прежде.

Гийом даже понадеялся было, что ему удалось встретить человека, способного оценить что величие замыслов, что тонкости интриг. Но нет… слишком мягкий, слишком совестливый.

Слабый.

Слабость Гийом ненавидел. И еще вот это запоздалое раскаяние, когда люди, озираясь и поняв, что сотворили, начинают искать виновных. Находят. А себя бьют в грудь, утверждая, будто не ведали, что творят.

Он и вправду был опасен, страдающий маршал, который знал, пожалуй, слишком много. И ведь заговорит. Если не сейчас, то завтра, послезавтра… а потому… нет, нельзя убивать сейчас, подтверждая этой смертью слух о проклятье и Божьем гневе.

Но можно сделать так, чтобы словам Жиля, если вдруг случится такое, что он решит покаяться прилюдно, не поверили.

И Гийом сделает.

Уже делает.

Тот ли разговор стал причиной, или же остатки души Жиля все ж перегорели, но он вдруг успокоился настолько, чтобы оглядеться. А оглядевшись, сам себе ужаснулся, тому, до чего жалким и ничтожным он стал.

— Нет, — сказал он себе, разглядывая свое отражение в бронзовом зеркале. Лицо было красно и одутловато, а дыхание столь зловонно, что сам Жиль ощущал его и кривился от отвращения. — Хватит… я не безумен.

Он сказал это и замолчал, пытаясь понять, ответят ли. И сам же рассмеялся: от кого, Господи, он ждет ответа? От девчонки, которая сгорела, а прах ее был развеян?

Она была безумна… или верила… Но не зря дед говорил, что безумие и вера сродни друг другу. А Жиль не хочет становиться одним из тех юродивых, которые всегда и во всем видят знак Его руки.

Дед был мудр. Он бы сумел найти верные слова… объяснить… уберечь…

Остановить.

Ничего, Жиль и сам справится.

Знание — вот что спасет от веры… знание и покой Тиффожа… каменные коридоры, тишина и умиротворение библиотеки, и той явной, что доступна многим, и иной, скрытой, запертой в дедовых лабораториях…

Их ведь не разобрали.

И дедовы записи… Он говорил, что почти уже нашел, почти открыл секрет вечной жизни. Да, пожалуй, Гийом прав. Пора возвращаться домой, если король, конечно, отпустит.

Когда отпустит.

Как ни странно, но случилось это скоро. Король, прежде не единожды говоривший, что будто бы видит в верном рыцаре свою опору и надежду, что полагает его естественным оплотом всех добродетелей, переменился.

Во взгляде его появилась некая подозрительность, которая порой сменялась брезгливостью, а то и вовсе отвращением. Теперь он если и заговаривал, то свысока, и старательно избегал всяческих встреч. Когда же Жиль сказал о своем желании оставить двор, то Карл с готовностью поддержал это желание.

— Езжайте, мой друг, — сказал он холодно, так, что ни у кого не осталось и тени сомнений, что другом Жиля он вовсе не считает. — Вы славно потрудились во благо короны. И ныне настал черед отдыха… Мы благодарны вам за верную службу…

Вежливые слова.

Ледяные.

И странное ощущение, что Карл собирался сказать совсем иное.

Впрочем, странности, окружавшие Жиля, множились. Он вдруг с удивлением обнаружил, что не только Карл избегает его, но и многие, с кем Жиль прежде если не дружил, то всяко приятельствовал, предпочитают ныне делать вид, будто вовсе с Жилем де Ре не знакомы.

Правильно Гийом сказал — уезжать надобно.

Мысль об отъезде всецело завладела разумом Жиля. Теперь родной замок представлялся ему местом, где он обретет долгожданное счастье. И Жиль торопился. Будь на то его воля, он бы вовсе отправился в Тиффож верхом, в одиночестве, но нынешнее его положение не позволяло подобного.

И Жиль, теряя терпение, ожидал, когда соберется обоз.

Супруга его, недовольства которой он втайне опасался, известию об отъезде обрадовалась.

— Я не верю тому, что говорят о вас, — сказала она, взяв Жиля за руку. И это прикосновение теплых мягких ее ладоней заставило его вздрогнуть. — Ни одному слову…

— А что говорят?

О слухах самого разного свойства ему уже доводилось слышать, но Жиль так и не сумел добраться до сути.

— Говорят… — Щеки Катрин порозовели. — Говорят, что будто бы вы устраиваете в покоях своих оргии… и будто бы приглашаете на них женщин дурного свойства… и мужчин… и поносите имя Господа нашего… и поклоняетесь богам языческим…

— Чушь!

Жиль выкрикнул это и смутился, что испугал жену, но она лишь робко улыбнулась:

— Я знаю, муж мой и господин. И я говорила это… говорила не единожды…

Но кто поверил ей?

— Спасибо, — Жиль обнял жену и поцеловал в холодную щеку ее.

Чем он заслужил подобную преданность?

— Я был не самым лучшим мужем…

— А я не самой лучшей женой, — грустно улыбнулась она. И Жиль увидел крохотные морщинки у губ и у глаз. Сколько лет прошло с той поездки… и с похищения… и с нелепой их свадьбы в старой церквушке… Много.

— Я знаю, — меж тем продолжила Катрин, глядя в глаза, и в этом она была смелей и честней короля. — Знаю, что ваш дед говорил вам, что я оказалась бесплодна…

Ее руки легли на живот.

— И что вам надо избавиться от меня… и если бы у меня имелась совесть, я сама бы избавила вас от своего присутствия в вашей жизни, отправившись в монастырь. Но, Жиль, я так любила жизнь… и люблю… я думала о монастыре, но я боюсь…

— Катрин, я никогда не заставлю вас…

— Я знаю, — перебила она. — Знаю! Как знаю и то, что вы запретили своему деду… использовать иные средства… Я его боялась. Он желал моей смерти, и если бы не вы… Вы исполнили ту клятву, которую давали перед Богом. А я исполню свою. Я буду с вами в радости и в горе… и я верю, что все те, кто ныне злословит, вскорости забудут о вас. А мы… мы постараемся быть счастливы…

Как ни странно, но остаток дня прошел спокойно.

И ночь.

Снилось всякое, мама с отцом, молодые, как с той свадебной фотографии, которая единственная. Согласно семейной легенде, ее сделал папин товарищ. У него была камера и пленка на двадцать четыре кадра. Но товарищ был пьян, а может, просто обделен талантом, а потому из двадцати четырех нормально получился лишь тот…

…Снился мамин портрет, бросать который Жанне было жаль.

И пояс, что по-змеиному ворочался, ползал, пробуя на прочность стеклянные стены.

Проснулась Жанна с больной головой и пониманием, что катастрофически проспала на работу. Правда, тут же вспомнила, что не так давно уволилась.

На часах было половина двенадцатого.

Ужас!

Жанна выбралась из постели и только тогда услышала веселую музыку, доносившуюся с кухни.

Кирилл!

Точно. Жанна вчера предложила ему остаться, а он взял и согласился… и теперь радио включил. Радио принес отец, а маму оно раздражало, потому что веселые песенки отвлекали ее от работы. Почему-то работать мама предпочитала именно на кухне.

— Привет! — Кирилл стоял у плиты и выглядел на редкость гармонично. — Сырники будешь?

— Буду, — согласилась Жанна.

Пахло сырниками.

И кофе.

И еще чем-то сладко-конфетным, сытным.

— Вообще-то я готовлю не очень. — Кирилл поставил тарелку с круглыми аккуратными сырниками. У Жанны такие никогда не получались. У нее в принципе сырники отказывались получаться, пусть и делала их Жанна по рецепту. — Но вот сырники приноровился.

Кофе.

И джем. И сметана. И, наверное, утро это не такое уж и тяжелое, как ей казалось.

— Вкусно, спасибо. — Она подумала, что никто никогда прежде ей сырников не жарил. Нет, мама жарила, по воскресеньям. А папа плов делал хорошо. И макароны по-флотски.

— План такой. Сейчас ты завтракаешь, и мы едем гулять. То есть по магазинам. А то я понял, что все-таки немного погорячился, когда вещи собирал. И посудомойку купить надо. — Кирилл сел напротив.

Мамин фартук взял.

Жанна его не трогала, оставила, как было, и фартук висел на крючке… висел и висел… а Кирилл его взял…

— Заодно заглянем в мастерскую Игорька… и к девице Николая.

— Зачем?

— Честно говоря, не знаю. Я ведь о ней вчера случайно вспомнил. Уж больно проходной эпизод… но вот вспомнил, и всю ночь она у меня из головы не выходила. Просто съездим. Встретимся. Поговорите…

— Мы?

— Как девушка с девушкой. Меня, полагаю, не особо рады будут видеть. А ты сырники ешь. Зря я, что ли, жарил?

Не зря. Совершенно не зря.

Жанна ела и думала, пытаясь представить себе невесту Николая. Воображение рисовало худенькую хрупкую девушку с огромными глазами…

Воображение ошиблось.

Глаза у Стаси и вправду были огромными, да и сама она отличалась немалыми габаритами.

— В деда пошла, — не без гордости сказала Стася. Собственной стати она не стеснялась. — Дед у нас силачом в цирке выступал, полмира изъездил. Рассказывать любил, как выпьет, так и начинал языком чесать про то, где был, чего видел… а мы слушаем. А ты, значит, из этих…

Стася скривилась.

Хорошо хоть не погнала.

Жанна точно не нашла бы в себе сил встретиться с кем-то из семьи, столь ее обидевшей. И наверное, эти мысли отразились на Жаннином лице, потому как Стася хмыкнула и, махнув рукой, велела:

— Проходи. Чего на пороге топтаться. Да и… вот чего, скажи, нам с тобой делить?

В однокомнатной квартире было чисто. Сияющий пол. Яркие циновки. Белые стены. И картины на стенах. Старый лес. И лес молодой. Пруд. Церквушка у пруда…

— Это мои, — призналась Стася с затаенной гордостью. — Всегда любила рисовать. Конечно, таланту у меня не сказать чтоб много, но я ж на выставку и не стремлюсь. Мне бы для души… Вот, бывало, настроение поганое-препоганое, а сядешь у мольбертика, глядишь, через полчасика и полегчало. Эту вот я написала, когда мы с Николашей… ну, разошлись.

Бутылка и роза. Бутылка из-под молока, с мутной зеленоватой водицей, а роза увядает. Лепестки ее уже потемнели, потеряли былую глянцевую гладкость. Да и сам цветок перекосился, растрепался.

Картина была живой.

— Мне тогда погано было, конечно, — сказала Стася. — Зато теперь понимаю, что правильно все сделала. Я его не любила.

— Расскажете?

— А вам-то зачем?

— Хочу его понять.

Стася приподняла бровь.

— Понимаете… — Жанна вдруг осознала, что не сумеет соврать, точнее, она может попытаться, но тогда эта женщина, которая притворялась простой, увидит ложь и тоже соврет. — Кто-то убивает наследников.

— Даже так… — Стася дернула себя за косу, а коса у нее была знатной, светло-русой, толщиной в руку Жанны. — Я, конечно, видела, что семейка поганая, но вот чтобы так… На Николашу думаете?

— Я уже не знаю, на кого и думать… Я недавно с ними познакомилась.

— Понятненько. Ну тогда пойдем.

Не на кухню — в гостиную, которая была и спальней, и мастерской. Комната просторная и светлая, с высоким потолком, с белым тюлем и белым же ковром, не утратившим и толики своей белизны. У этой чистоты был запах хлорки и лимона, но Жанне он показался уютным.

— Садись, — велела Стася. — Чаю не предлагаю… извини, не люблю незваных гостей.

— Я понимаю.

— Николаша… про него особо и рассказать нечего. Мы в универе познакомились.

Стася вздохнула.

Она поступила не иначе как чудом. И, поступив, сама своему счастью не верила, правда, счастьем сие событие родственники Стасины не считали.

— Работать иди, — велела мамаша, отерев полотенцем вспотевший лоб. — Денег в доме нету, а она в ученые…

Папаша ничего не сказал: он уже успел отметить Стасино поступление и тихонько сопел на матраце. Матрац стелили в коридоре, но отец привык.

— Во-во, работать, — поддержал мамашу старший брат, который работал давно, но получку свою просаживал на дешевое плодово-ягодное пойло. Им он лечил нервы, по собственным уверениям, вконец расстроенные.

— Я выучусь и тогда…

Мамаша слушать не стала, огрела влажным полотенцем.

Она уже устроила Стасю на рынок, к приличному человеку, вдовому, между прочим, обещавшему, что за Стасей приглядит.

А тут учеба…

— Из дому выгоню.

Стася дожидаться не стала, ушла сама, здраво рассудив, что здесь ей все равно жизни не дадут. Она и не хотела такой, с ежевечерними посиделками, склизкой картошкой, выпивкой, как единственным средством разогнать душевную тоску.

Второе чудо случилось, когда она сумела сговориться с комендантом и найти место в общаге. Комнатушка на четверых, в которой и не повернуться, соседки, не особо довольные этаким добавлением. И почетная должность уборщицы. Впрочем, работы Стася никогда не боялась. Она держалась и за комнатушку, и за панцирную кровать, и за полки в шкафу. Главное — доучиться. Она не знала, что будет, когда она доучится, но не сомневалась, что собственная ее жизнь преобразится.

С Николашей она познакомилась на третьем курсе.

Нет, не совсем верно.

Они учились в параллельных группах, только Николаша, полностью погруженный в учебу, в собственные многомудрые мысли, на Стасю внимания не обращал. Оно и к лучшему, внимание ей было без надобности, ей и так его хватало.

Особенно тяжело приходилось в первые полгода.

Однокурсники удивлялись и брезговали, преподаватели… хвалили Стасину старательность, от этого становилось только хуже. Наверное, не будь Стася такой упертой, сбежала бы.

Но она стискивала зубы.

Держалась.

И ничего, привыкли… Девчонки обнаружили, что Стася шьет прилично, и раздобыли машинку. Ее пришлось отрабатывать, но Стася справилась, и если поначалу шила задаром, то позже стала брать деньги. Она ловко управлялась и с блузками, юбками, платьями, и пальто могла перелицевать, и пуховик прострочить, чтобы пух не сбивался.

Стасю оценили.

Собственно говоря, машинка и привела к ней Николая.

— Говорят, ты брюки подшить можешь. — Он появился в комнатушке, где к третьему курсу остались лишь двое, и Стасина соседка брезгливо фыркнула. С ее точки зрения, Николаша был заучкой.

Беспомощный и бесперспективный.

Иначе почему, местный, живет в общаге? Одевается в какие-то обноски?

Николаша был нелюдим, не специально, но исключительно из особенностей собственной натуры, которая требовала тишины и покоя.

— Подошью, — сказала Стася, прикидывая, что взять с Николаши нечего. — Давай сюда.

Она справилась и с брюками, и с рубашкой, слишком большой, а оттого висевшей парусом. И, повинуясь смутному чувству жалости, накормила Николашу свежесваренными щами.

Так завязалось знакомство.

Недели не прошло, как Николаша предложил переехать к нему. Он жил один, и Стася с радостью предложение приняла. Комната его была больше и окно имела во всю стену. Здесь не хватало уюта и женской руки, и Стася с удовольствием эту самую руку приложила.

Она сделала новые наволочки.

И покрывало сшила из лоскутков.

Стол отчистила, вымыла холодильник. Навела порядок в шкафах… Ей нравилось хозяйничать, представляя, что это — вовсе не комната в общежитии, но их собственная с Николашей квартирка.

Вот так и жили.

Две стипендии. Стасин заработок, который она вкладывала и в комнату, и в Николашу, заставляя его преображаться. Иногда деньги появлялись и у Николаши, правда, тратил он их совершенно бестолково: на книги. Нет, Стася была далека от мысли, что книги — не то вложение капитала, но вот… зачем ему пособия, которые спокойно можно в библиотеке взять? И новые покупает. Ладно, пусть пособия нужны, так Николаше всего-то сказать надобно, и Стася с библиотекарем договорится, спишут за пятую часть цены. Помимо книг, Николаша покупал дорогой козий сыр, фрукты и конфеты, трюфели, до которых был большим любителем.

Стася вздыхала.

Смирялась.

И старалась не задумываться, откуда у него деньги. Впрочем, эта загадка разрешилась сама собой, когда в их комнатушке объявился смуглый, цыганского облика, тип.

— Кто это? — спросила Стася, когда тип ушел.

— Кирилл. — Николаша произнес это так, будто имя что-то объясняло. — Это… это воспитанник моей бабушки. Он за мной приглядывает.

Тогда-то Николаша и рассказал правду о своей семье. Стася не сразу и поверила.

Он, Николаша, наследник богатой старухи?

И сбежал из дому? Живет, учится, а как доучится, то уедет за границу работать?

На фантазии похоже… но был ведь Кирилл в костюмчике, купленном отнюдь не в торговых рядах, в штиблетах лаковых, и сам лощеный, что кошак редкой породы. И было пять сотен долларов, оставленных Николаше… на мелочи, как выразился тип.

Да за эти деньги Стася месяца три прожила бы, не особо себя стесняя!

А Николаша купил колечко с фианитом и предложил пожениться.

— Я тебя люблю, — сказал он, глядя на Стасю по-собачьи преданным взглядом. — Будешь моей женой?

Стася согласилась.

Будет.

Не то чтобы она любила Николашу. Нет, любила, конечно, хотя и любовь ее отличалась от той, о которой в книгах пишут. Николаша был тихим, беззлобным. С ним было удобно. Предсказуемо.

Так почему бы и нет?

Однажды Николаша явился в превеликом волнении. Он был взъерошен, нервозен и ногти грыз. Эта его привычка раздражала Стасю, как и другая — входить в комнату, не сняв уличную обувь.

— Мы должны пожениться… мы должны… пожениться… быстро… как можно быстрей… — Николаша метался по комнате. — Собирайся. Идем… Если мы поженимся, то она ничего не сделает!

Стася не стала спрашивать, кто такая она и что именно должна сделать или нет, предположив, что речь идет о будущей свекрови.

Это был редкий случай, когда Николаша все сделал сам. Нашел загс, сумел договориться о регистрации. Заявление писали задним числом. Свидетельство выдали на руки, и Николаша прижал его к груди с нежностью.

— Теперь все! — сказал он, непонятно к кому обращаясь.

Николаша ошибался.

Стася поняла это еще там, в кабинете регистратора, ставя подпись в книге, но промолчала, понадеявшись, что обойдется.

Не обошлось.

Их пригласили на ужин. Приглашал тот самый лощеный тип, который, передавая приглашение, умудрялся выглядеть виноватым.

— Кирилл, это ведь не ты заложил? — поинтересовался Николаша.

— Нет.

— Я тебе верю.

— Спасибо…

— Там все будут?

— Все.

— И хорошо, — Николаша кивнул. — Давно пора покончить с этим…

А когда тип ушел, Николаша обнял себя. Он стоял, пялясь в темное окно, пока Стася его не окликнула.

— Завтра мы идем в ресторан.

Николаша пожевал губу.

— Я тебе говорил, что моя семья богата… и они…

— Не будут мне рады.

— Это мягко говоря.

— Ничего, — Стася обняла мужа. — Как-нибудь переживем. Мы ж к ним не напрашиваемся.

Николаша вздохнул:

— Не напрашиваемся, но она… она не привыкла уступать кому бы то ни было. Не слушай ее, ладно?

— Кого?

— Старуху… Что бы ни случилось, просто не слушай ее.

— Не буду, — пообещала Стася и мужа по плечу погладила. Интуиция подсказывала ей, что браку не суждено продлиться долго.

И не ошиблась.

Был ресторан.

Роскошный. Пожалуй, даже подавляюще роскошный, и Стася сперва растерялась от обилия золота, света и еще людей.

Пафосное место, как Николаша выразился.

И вправду пафосное. Глянцевое. И глянец этот лежит на белоснежных скатертях, на холеных дамах и лощеных кавалерах, на прислуге, которая выглядит слишком уж прислугой. Пафоса слишком много, и Стасе становится смешно. Правда, смех она благоразумно сдерживает.

Их проводили в отдельный кабинет.

— Стася, знакомься, это моя мама, Ольга Николаевна…

Молодящаяся блондинка милостиво кивнула.

— Кирилла ты знаешь… Алла, моя сестра…

Еще одна блондинка, не молодящаяся, просто молодая. И тоже глянцевая.

— Валентина…

Сонная и равнодушная.

— А это Алиция Виссарионовна. Моя бабушка…

Эту женщину язык не повернулся бы назвать старухой. Возраст ей шел, как шел и шерстяной строгий костюм, который, как поняла Стася, стоил немалых денег. Женщина сидела во главе стола, и это казалось правильным.

— Присаживайтесь, дорогая, — низким хрипловатым голосом велела Алиция Виссарионовна. — Поговорим. Надеюсь, вы утолите наше любопытство… все-таки не каждый день я знакомлюсь с невестой внука…

— Женой, — поправил Николаша, отодвигая стул. — Женой, бабуля, так что все! Вы не успели.

— Николай, — Ольга нахмурилась. — Это было неосмотрительно с твоей стороны!

— Оленька, оставь мальчика, он волнуется. Это нормально… Помнится, когда Николай решился наконец представить меня своей матушке, я тоже безумно волновалась. У него родители были весьма строгих правил… а твои родители, Анастасия… расскажи о них.

Мягкая просьба.

И казалось бы, можно отказать, сменить тему, но Стася отчетливо поняла, что ее рассказ ничего не изменит. Все уже решено. И нынешнее представление — не то дань традиции, не то просто демонстрация возможностей. А их у Алиции Виссарионовны хватало.

— Мама на рынке торгует, отец — сантехник.

— Сантехник, — брезгливо повторила Алла. — Господи ты боже мой… сантехник…

— Допрашивали меня часа три, — Стася кривовато усмехнулась. — Конечно, вежливо… прям тошно становилось от их вежливости… а чем ваш брат занимается… а второй… а правда ли, что в вашей среде принято пить.

Она передразнила визгливый голосок Ольги.

— Вопросы под горячее… вопросы под десерт… Я думала, что этот треклятый ужин никогда не закончится.

Стася вздохнула.

— Николаша все время молчал… Знаешь, если бы он хоть слово поперек им сказал, я бы еще поборолась… а он молчал, глядел в тарелку, хлебал свой консоме…

— Вас тогда… попросили?

— Попросили? А что, верно… попросили… но нет, не тогда. Мы вернулись домой… ну как, в комнатенку нашу, которая в общаге. Николаша извиняться стал, что, дескать, у бабушки характер…

Стася замолчала, но молчание не продлилось долго.

— Она нашла меня через неделю. Я уж и надеяться стала, что обойдется оно… Не подумай, я не дура, но надежда и умных мучит.

Хорошее выражение.

Мучит.

Именно что мучит. Жанна знала, что мама умрет, что диагноз поставлен и пересмотру не подлежит, что смириться надо бы. И пыталась смириться, но надежда жила.

— Меня Кирилл подловил. Явился перед последней парой, что твой джинн из сказки…

…И снова похоже сказано. Джинн.

Современный. Облаченный в костюм. И посаженный на привязь из бумаг и обязательств. Правда, свободу ему не подарили — сам взял.

— Сказал, что Алиция Виссарионовна желает со мной встретиться в приватной обстановке. Обещал, что ничего мне не грозит. Типа, я испугаюсь… Нет, старушенция-то с зубами, но на мафиози не тянула. И не испугалась я. Просто подумала, что Николаша огорчится.

— И поехали на встречу?

— Поехала. Почему нет?

На сей раз встреча проходила не в ресторане, а в кафе.

— Я взяла смелость заказать вам капучино. И малиновую меренгу. Здесь ее потрясающе готовят. — Алиция Виссарионовна держалась просто, вот только Стася этой простотой не обманулась.

Что ж, пускай будет меренга с капучино.

— Я вам не нравлюсь?

— Вы прямолинейны, Стася. И это, как по мне, достоинство. — Сама Алиция Виссарионовна пила чай. Крохотная чашечка, белый чайник, прикрытый вязаной салфеткой.

Напиток не темный, но бледного золотистого цвета, точно на соломе заваренный.

— Вы мне весьма симпатичны. Более того, я бы не отказалась, если бы у моей внучки был ваш характер, ваши целеустремленность, сила…

Пресловутую малиновую меренгу подали на крохотном блюдце.

— Вы не пожелали повторять судьбу вашей матери… порвали с семьей, что требует смелости. Устроились в новом для себя мире. Это вызывает уважение.

— Но?

Стася точно знала, что, когда так хвалят, обязательно пнут.

— Но ваша наследственность… К сожалению, я не могу позволить, чтобы моим правнукам передалась склонность к алкоголю. В нашей крови и без того пороков хватает.

Стася промолчала, не представляя, что ответить.

Сказать, что она не пьет?

Вообще не пьет, ни вина, ни пива, ни даже тоника, которым все девчонки на факультете пробавляются. Это не аргумент. Вон папаша по молодости тоже не пил, зато теперь не просыхает. И как знать, не повторит ли Стася его судьбу?

Пообещать, что не повторит?

А кто поверит этому ее слову? Уж точно не Алиция Виссарионовна.

— Вижу, деточка, ты все прекрасно понимаешь, — кивнула она благосклонно. — И позволь тебе сказать. Моего внука ты не любишь. Он тебя — да, вероятно… да и не тебя, а комфорт, который ты создаешь. Он женился на тебе и думает, что совершил по-настоящему взрослый поступок. Но мы с тобой понимаем, что ничего взрослого в этом нет, одно подростковое бунтарство…

Стася пожала плечами.

— Он завел семью, но содержать ее не сумеет. Полагаю, не ошибусь, сказав, что деньгами распоряжаетесь вы? Николаша привык, знаете ли, что деньги есть всегда. И самостоятельная жизнь вряд ли чему-то его научила. Кирилл не дал этой жизни быть совсем уж самостоятельной… Кирилл — хороший мальчик, но иногда чересчур уж заботливый.

Алиция Виссарионовна долила чая.

Поднесла чашку к носу.

Понюхала.

— В вас Николаша нашел решение всех своих бытовых проблем. Поэтому и полюбил. Но вы должны понимать, что на одной любви жизнь строить опасно…

— Предлагаете развод?

— Да. Я оформлю его быстро.

В этом Стася не сомневалась.

— И что я получу взамен?

Против ожиданий Алиция Виссарионовна не рассердилась, рассмеялась по-девичьи звонким смехом:

— Я в вас не ошиблась. Вы разумный человек. Но поговорим сначала о том, чего вы не получите, если откажетесь от развода. Во-первых, я подниму вопрос с законностью вашего проживания в общежитии. Думаю, мне легко удастся убедить коменданта, что правила нарушать нехорошо. Во-вторых, университет… Здесь сложнее, но вы сами понимаете, что если я захочу добиться вашего отчисления, то добьюсь.

Она говорила это спокойно, попивая свой чертов золотистый чаек.

— И вы окажетесь на улице, без диплома, без работы, но с любимым мужем… Как вам такой вариант?

— Не очень, — вынуждена была признать Стася.

Нет, быть может, если бы она и вправду любила муженька до безумия, то согласилась бы и не на такое.

— Хорошо. Рада, что мы с вами понимаем друг друга. Это был, образно выражаясь, кнут. Что до пряника, то он прост. Квартира.

— Что? — Стасе показалось, что она ослышалась.

— Квартира, — спокойно повторила Алиция Виссарионовна. — Однокомнатная, но новой планировки и площади приличной. Впрочем, проедетесь с Кириллом, выберете, что вам самой по вкусу.

— Щедро…

— Я знаю, что вы, как здравомыслящий человек, зарываться не станете.

Стася кивнула. Помнила она пресловутую сказку о золотой рыбке, а потому во владычицы морские ее не тянуло. Квартира… ее мечта… розовая и недостижимая.

Квартира в обмен на мужа.

Неплохой вариант.

— Вам также оформят перевод в другой вуз. И предложат подработку. Кирилл говорит, что вы — довольно талантливы, а такие люди всем нужны.

Работа?

По профилю?

И пусть о таланте — вежливая ложь, но все одно… Стася постарается зацепиться. Она не гений, но человек работящий, а это уже много.

— Итак, что вы решили? — поинтересовалась Алиция Виссарионовна, глядя с прищуром.

— Ты согласилась на развод? — Жанна не была удивлена.

— Конечно, — отозвалась Стася. — Неприятная история, но я на старуху не обижаюсь. Вот что бы меня ждало с Николашей? Съемная квартирка? Работа, если повезет, позволяющая эту квартирку снять… а то и вовсе конура какая. Муж, который слишком гениален, чтобы растрачивать себя. Лежал бы на диване, черкал бы в своем блокнотике, а я бы пахала… и на работе, и дома… и вообще…

Стася потерла переносицу.

— Знаешь, я ей благодарна даже. Она уберегла меня от ошибки. Да, мне нравился Николай, но… он был паразитом. А теперь я свободна. И при квартире. При работе… Там меня ценят. И скоро свой отдел дадут… я зарабатываю прилично… живу вот в свое удовольствие.

Наверное, в этом был свой резон.

— Николашу я порой вспоминаю, но так… Он не убийца.

— Почему?

— Слишком слабый. Зависимый. Он умеет думать, но от думать до делать — еще та дорога.

— Он наверняка разозлился…

— Разозлился, — согласилась Стася. — Орал на меня, что я старухе продалась… замахнулся, чтоб ударить. Только я — не трепетная барышня, сама оплеуху отвесить способна. Он и успокоился. Плакал. Умолял вернуться. Обещал, что увезет из страны… чушь нес.

Жанна не представляла Николая плачущим.

— Вот такая ерунда… — Стася вздохнула и призналась: — Я иногда вспоминаю об… этой истории. Некрасиво, конечно, но старуха мне крепко помогла… а Николаша… если б он и вправду хотел бороться, то сделал бы что-то, помимо обещаний. Он ведь тогда, за ужином, сидел тихий-тихий… а потом я еще узнала, что жил он не на стипендию вовсе. Были у него деньги. Всегда были. Даже когда у меня сапоги развалились и я по всей общаге бегала, искала, у кого на новые занять… или когда подработку брала, сидела за полночь, строчила чужое шмотье. Он молчал. Ему самому было мало… так что… не знаю, убить он не убьет, но вот по-тихому нагадить… он ведь и не поймет, что нагадил.

Стася махнула рукой и замолчала надолго.

— Если вдруг Николаша обо мне вспомнит, то… скажи, что я сожалею. Не о разрыве, а о… побеге. Я ведь и вправду сбежала. Поняла, что он не отцепится так. Поэтому, когда квартирку купили, я и… вещички собрала, их у меня немного, и все. Больничный в универе взяла, а там и перевод оформила. Номер телефона поменяла… Смешно подумать: я не боялась его, но просто неприятно.

— Понимаю.

Стася кивнула.

— Николаша не убийца, — повторила она, но без особой уверенности. — Слабый слишком…

— Слабость — плохой аргумент. — Кирилл ждал у машины. Он стоял, облокотившись на нее, вертел в пальцах монетку, и толстая сорока, вытянув шею, за монеткой следила. Время от времени сорока вздрагивала, разевала клюв и издавала длинный скрежещущий звук.

— Почему?

— Потому что силы от убийцы не требовалось. И знаешь, ему не было нужды присутствовать. То есть одно дело, когда ты берешь пистолет или нож и самолично кого-то… и совсем другое — масло на ступеньках. Всегда можно убедить себя, что это случайность. Или судьба. Или еще какая-нибудь ерунда… Нет, слабость — не аргумент.

— Думаешь, Николаша был обижен?

— Знаю, что был. Не знал, что она сбежала… Умная девица. Еще тогда мне понравилась.

Почему-то это признание было неприятно. И Кирилл, верно почувствовав Жаннино недовольство, поспешил исправиться:

— Не внешне. Она не в моем вкусе, но характером. Деловая была. Четко знала, чего хочет, и понимала, на что может рассчитывать. Не стеснялась. Не смущалась… Но вот про побег я не знал. И про то, что Николаша ее ударить пытался…

— Тоже плохо?

— А что хорошего в том, что бьешь женщину? — удивился Кирилл.

И монетку подбросил, вызвав у сороки приступ восторга. Она слетела пониже, устроившись на кривоватой ветке вишни.

— Стася говорит, что он не ударил. Пытался просто.

— И будь она чуть послабей, попытка бы удалась. Дело не в результате. Дело в намерении, причем выраженным действием.

Иногда он бывал зануден.

— Понимаешь, женщина априори — слабое существо. Зависимое. Нет, сейчас у нас в мире равноправие, но система воспитания все равно утверждает, что слабое. А слабых бить нельзя. Я криво объясняю, но… этот запрет сидит здесь, — Кирилл постучал по голове. — Николаша же пытался его переступить. А это многое говорит о характере.

— И что теперь?

— Ничего. Наведаемся в мастерскую.

Монетка сверкнула, перевернулась и, к превеликой птичьей радости, исчезла в траве.

— Садись. Тут недалеко.

Ехали и молчали.

Жанна пыталась представить Николая, который бьет жену, но воображение отказывало. Бить и убить… не так уж далеко друг от друга… и сегодня он ударил, а завтра с лестницы столкнул.

Кривая логика.

— Думаешь, мог ли Николай убить?

— Да, — Жанна кивнула.

— И вывод?

— Не знаю… я уже во всех сомневаюсь, и… и мог, наверное. Как мог Игорь. Или Ольга. Или ты вот…

Кирилл спорить не стал. Припарковавшись у серого дома, он сказал:

— Приехали. Выходи.

Дом был старым. Южная стена его густо поросла диким виноградом, от которого в комнатах наверняка становилось темно и сыро. За виноградным пологом скрывались окна с широкими подоконниками.

— Его построили в начале пятидесятых для работников культуры. — Кирилл задрал голову, разглядывая дом. — Давно уже…

Холл со старым ковром и парой кадок, с цветами.

Консьержка хмурая, сосредоточенная на вязке. Она шевелит спицами и губами, отсчитывая про себя петли. И Жанне неловко беспокоить женщину столь занятую. Жанна старается идти тихо, но в этом месте малейший звук порождает эхо. И консьержка все-таки отрывается от вязания.

— Кирилл Александрович? Вы рано… Я вас до пятого числа и не ждала… Ключики дать?

— Дайте.

— А Игорек-то со вчерашнего не выходил, — пожаловалась консьержка, открыв ящик массивного стола. Ключи она перебирала сосредоточенно, почти как петли.

— Он приехал?

Кирилл не скрывал своего удивления.

— А то! Приехал… к полудню где-то. Не поздоровался даже. К себе… Бедный мальчик, так и не отошел от Галочкиной смерти… я Людочке позвонила…

Она подала тяжелое кольцо с троицей разномастных ключей.

— Идем, посмотрим, чем этот талантливый занимается.

— Лифт опять сломался, — донеслось в спину.

Пятый этаж. И лестница крутая, с высокими ступеньками.

А подъем медленный, потому как Жанне интересно. Она никогда не видела, чтобы стены в подъездах разрисовывали не матерными словами, но картинами…

— Старые работы, — Кирилл остановился перед одной.

Завод. Дымы и домны. Похож на техногенный ад. Краски за годы нисколько не поблекли, а редкие трещины не испортили картины.

— Реставрировать бы их… все это место реставрировать бы… тут и трубы старые, протекают. И отопление дрянное…

Завод сменился характерным пейзажем из светлых берез, за которыми проглядывалось бескрайнее золото пшеничного поля…

Дверь в квартиру Игоря выделялась статью и массивностью. Она была тяжеловесна и с виду надежна, но ключи Кирилла сделали свое дело.

— Звонить не будем?

— Нет. — Кирилл положил руку на литую бронзовую ручку. — Мы сюрпризом.

В квартире было тихо.

Очень тихо.

И эта тишина резанула по натянутым нервам Жанны. Она открыла было рот, но Кирилл прижал палец к губам. Молчать?

Жанна будет.

Пахнет… не красками… Растворителем? И еще чем-то? Горький запах, полынный. От него Жанне становится страшно. Она готова сбежать из этой квартиры, но борется с собой. И цепляется за Кирилла, который точно знает, чего хочет. Он идет в глубь квартиры по узкому темному коридору.

Дверь толкает.

Заглядывает. И отступает. Идет дальше. А коридор этот кажется бесконечным.

Снова дверь.

И за нею спальня, как заметила Жанна краем глаза. Но и сюда Кирилл не стал заходить. С каждой секундой он хмурился все сильней.

— Мастерская, — одними губами произнес он, остановившись перед последней дверью, столь же массивной, как и входная, только без замков. — Надеюсь, он не заперся.

Не заперся.

И дверь отворилась беззвучно, пропуская незваных гостей.

— Игорь, ты где? — Кирилл шагнул за порог и остановился. — Игорь? Жанна, «Скорую»…

— Что?

— «Скорую»! — рявкнул Кирилл и сотовый в руку сунул.

— А… а что сказать?

— Скажи, мужчине плохо. Сердце…

Игорь лежал на полу у мольберта, в неловкой нелепой позе, на боку, ногу одну вытянул, а вторую в колене согнул, точно собирался забраться на ступеньку, а может, и на гору.

Жанна, очнувшись от ступора, набрала номер.

«Скорая» приедет.

Быстро.

Во всяком случае, Жанна надеялась, что приедет быстро…

— Кирилл…

— Живой еще. — Кирилл перевернул тело на живот и, приоткрыв рот, сунул Игорю два пальца в рот. — Живой… он крепкий парень…

Вырвало не сразу.

— Что ты…

— Его отравили.

— Чем?

— Откуда я знаю… Я предполагаю, что отравили.

Игорь вяло застонал, заелозил ногами по паркету.

— Еще одно удобное самоубийство… Давай, друг, избавляйся от этой гадости. — Кирилл перевалил тело через колено и опять сунул пальцы в рот. — Пока не впиталась… Жанна, поищи упаковку.

— Какую?

— Любую. Какую найдешь. Если у нас представление, то реквизит должны были бросить где-то поблизости… снотворное, скорее всего…

Как Кирилл и предполагал, пустая упаковка обнаружилась на кофейном столике вместе с чашкой остывшего кофе…

А потом прибыла «Скорая». И Кирилл, передав стонущего Игорька врачам, долго и муторно втолковывал им, совал в руки пустую упаковку и, кажется, деньги. Жанна отвернулась. Ей было неприятно видеть его таким взъерошенным и, пожалуй, жалким.

Он ведь волнуется за Игорька.

Почему?

Тот ведь чужой по крови, просто чужой и Кирилла недолюбливает, мягко говоря…

— Жить будет, — сказал Кирилл, вернувшись в мастерскую. — Во всяком случае, должен… Потом навестим, спросим, кто к нему в гости заглядывал.

— А если он… сам?

— Сам? — Кирилл огляделся. — Возможно, что и сам. Но почему именно сейчас?

На этот вопрос у Жанны не было ответа.

Почему?

А почему он бросил Жанну у пруда? И убить пытался. Она уже почти не сомневалась, что пытался, больше ведь некому… в лабиринте были она, Игорек и Кирилл… и к чему искать кого-то еще?

— Потому что… — Жанна подошла к столику. Чашка кофе с черной гущей на дне. — Потому что он знал, что мы придем… ты придешь… Извини, я так думаю… он тебя ждал… или меня… не важно, но кого-нибудь. Смотрел в окно… подъезд хорошо виден. Он успел бы выпить кофе… таблетки…

Кирилл хмыкнул. Пришлась ли Жаннина версия по душе? Или же он счел ее глупой? Молчит, озирается. Что надеется увидеть?

— Зачем ему? — спросил Кирилл и сам себе ответил: — Чтобы отвести подозрения… на него тоже покушались, а потому он не может быть убийцей.

Он сдавил руками голову.

— Ладно… разберемся. Мы сюда, кажется, не за тем явились. Картины…

Картин было много. Вообще-то Жанна представляла себе мастерскую художника немного иначе. Более… богемной, что ли? Если это определение применимо к мастерской.

Творческий беспорядок.

Пепельница. Окурки. Кисти, разбросанные по полу. Обрывки ткани, естественно, измазанные краской. Мольберт и полотно, обязательно незавершенное… Еще вещи и пустой стул для модели. Быть может, стол. Или два. В этой же комнате было… чисто?

Пожалуй.

И чистота эта не имела ничего общего с той, уютной, обретавшей в квартире Стаси. Нынешняя была слишком стерильна. Глянцевый белый пол. И белые же стены. Окна до потолка. Бумажные шторы, открытые ныне. И свет яркий.

Штанги.

И некое подобие шкафов, в которых стоят полотна.

Слева — холсты чистые, белые. Справа — в чехлах, надо полагать, это картины. На каждом чехле пришита аккуратная бирочка с названием и датой. Столик. И краски, разложенные по коробкам. Кисти под номерами. Банки. Большая — растворитель. И меньшая — льняное масло… отыскалось и оливковое, и кунжутное… масел множество. Некоторые банки почти пусты, другие — заполнены доверху. Но все, как одна, протерты и стоят на своем строго определенном месте.

Мастерки и шпатели.

Ведро с грунтовкой.

— Здесь всегда так было? — От этой упорядоченности, в которой Жанне не оставалось места, ей было не по себе.

— Да… пожалуй. — Кирилл огляделся. — Здесь убирают. Раз в неделю полы моют. Пыль там… но да, в работе Игорь очень аккуратен. Это у него от матери. Она терпеть не могла посторонних в мастерской.

Кирилл вытянул картину.

— Мне кажется, что уже тогда это было проявлением ее болезни. Гипераккуратность. Она никогда не бросала вещи. Всегда складывала и строго определенным образом. В ее доме нельзя было ничего трогать. В мастерской — тем паче.

Он стянул чехол и пыль с него стряхнул.

— Вот. Из ее последних картин.

Желтое поле. Желтое небо. Солнца оранжевый круг. И эта желтизна затягивает. Жанне она отвратительна, и хочется отвести взгляд, но сил не хватает. Жанна смотрит.

И смотрит.

И желтизна вдруг раскрывается, меняется, в ней прорезаются рыжие пряди огня, настолько живого, что Жанна чувствует его прикосновение к своему лицу, и жар, и воздух, который трещит, опаляя.

Надо кричать.

Вырваться.

Только сил нет ни на что. Она всего-навсего человек.

Обыкновенный.

Ее обманули… ей сказали, что она, Жанна, избрана… ей подарили меч и цель… и право говорить от имени Господа… но теперь за обман предстоит заплатить…

— Жанна! — Голос донесся сквозь рев огня. — Жанна, очнись! Что с тобой?

И щеку опалило болью.

Жанна моргнула.

И вправду, что с ней? Она сидела, вцепившись в проклятую картину, на которой вновь не было ничего, кроме желтого поля и желтого неба, с желтым же шаром солнца. Пейзаж мертвый, уродливый даже.

Жанна закрыла глаза, опасаясь, что ее вновь затянет.

Она же не ненормальная! А попадать в картину — это как раз ненормально… и если сама Жанна сходит с ума? Она ведь слышала, что безумие именно так и проявляется, постепенно, исподволь…

— Ничего, — севшим голосом ответила Жанна. — Просто… голова закружилась.

— Голова, значит… — протянул Кирилл. — У Алиции тоже от этих картин голова кружилась… Она запретила Галине их выставлять. Там еще есть. Хочешь посмотреть?

Нет.

— Да, — Жанна облизала пересохшие губы. — Хочу. Это… это важно.

Она правда не знала, чем именно важно, а Кирилл спрашивать не стал. Он вытаскивал одно полотно за другим, сдирал чехол и разворачивал к Жанне.

Церковь.

Странная какая-то церковь. Она близко, и все-таки разглядеть ее не получается, сколь Жанна ни пыталась. Церковь эта будто под пеленой тумана…

…Алтарь.

…И снова поле. Меч, торчащий из земли, точно выросший из нее. И отражение пустых колосьев на клинке.

…Человек в старинном наряде. Худое, изможденное лицо. Взгляд печальный.

…И еще один. Этот опасен. Жанна боится его и спешит отвернуться, потому что в глазах этого человека живет пламя.

Картины сменяли одна другую, и Жанна следовала за ними, она оставалась на грани, больше не переступая порог того, что все-таки не было сумасшествием.

А чем было?

Она не знала, но чувствовала, что там, среди пейзажей и портретов, скрыто нечто важное.

Женщина.

Или, скорее, девушка? Она определенно молода, но в то же время видела многое. Она обыкновенна, пожалуй, не слишком-то красива, но меж тем на это лицо сложно не обратить внимания.

Взгляд печальный и улыбка, робкая, точно девушка не до конца уверена, что вправе улыбаться. Морщинки в уголках глаз. Седой волос, почему-то яркий, точно нить, прилипшая к ее волосам.

— Кто это? — Жанна была уверена, что видела эту девушку прежде.

— Не знаю, — вынужден был признать Кирилл.

Не знает.

Этой девушки не существует. И в то же время она есть, живет в каждой из проклятого рода. И это тоже своего рода наказание — рассыпаться на осколки и осколками жить. Но за что?

— Здесь написано «Неизвестная». — Кирилл поднял чехол и стряхнул пыль. — Модель?

— Модель, — повторила за ним Жанна.

Та, которой не существует наяву.

— Она на тебя похожа… точнее, ты на нее…

— И на маму.

— Пожалуй, — согласился Кирилл, вглядевшись в портрет. — Что-то общее есть…

— И на старуху… на Ольгу… на всех нас.

Жанна отвернулась.

И что она поняла? Что семейная легенда имеет право на жизнь? Или что воображение Жанны само наделило ее этим правом? Воображение у нее всегда было чересчур уж живым. Так стоит ли искать сверхъестественное на пустом месте?

Не лучше ли заняться тем, чего ради они сунулись в мастерскую?

Кажется, Кирилл и сам пришел к такому же выводу. Он убрал картины в шкаф и открыл второе отделение.

— Игорь.

Его работы были… техничны.

Пожалуй, что так. Жанна мало смыслила в искусстве.

Красиво. Пейзаж. Три березы и пруд. Темная вода. Кувшинки. Стрекозы. Все реалистично и… мертво? Картина была точна, как фотография, но напрочь лишена жизни.

И следующая, с яблоками.

Портрет старухи, безжалостно точный — Игорь не оставил без внимания ни одной морщины, но при том старуха вышла ненастоящей, кукольной какой-то.

— Он был… хорошим копиистом. — Кирилл вытащил очередную картину. — Уникальным даже…

Рыжеволосая женщина в раковине средь пены морской.

— Рождение Венеры, Боттичелли… Игорь тогда совершал тур по Европе… в образовательных целях.

Эта картина была живой.

— Вот привез в подарок матери… только, полагаю, ей не понравилось. Она была из тех, кто уверен, что шедевр может существовать лишь в единственном экземпляре.

Не шедевр, но картина безопасна.

Умиротворяюща.

И Жанна с удовольствием забрала бы ее. Ну да, конечно, она ведь ничего не смыслит в живописи.

— А по мне, лучше талантливый копиист, чем бесталанный творец… оно как-то безопасней. — «Венеру» Кирилл вернул на место. — Это уже в запое…

Нынешнее полотно разительно отличалось от предыдущих. Резкие мазки, злые даже.

Снова желтый.

И красный.

Оранжевый.

Все оттенки алого, от темного, винного, с чернотой запекшейся крови, до яркого-яркого. И в мазках этих, наслоившихся друг на друга, ничего не понять.

Кирилл вертит картину, а Жанна всматривается, хотя сие занятие лишено смысла. Просто гнев, выплеснутый на холст.

И обида.

— Есть еще пара таких… — Кирилл убрал и эту картину, чтобы перейти к следующей ячейке. — А ведь похоже, что он и вправду писал. Раньше она была пустой.

Лица.

Темно-зеленое — Ольги, но зелень эта вовсе не та, которая приятна глазу. Напротив. Болотная. Мертвенная. И само это лицо — лицо утопленницы, распухшее, с искаженными чертами. Жанна смотрит на него, зажимая рот рукой.

Ее мутит.

Кирилл красный, перекроенный и выглядит отвратительно, но вместе с тем его портрет притягивает взгляд.

— Демон какой-то. — Оригинал хмурится, но картину убрать не спешит. — Забрать надо будет… какой-то я здесь…

— Характерный.

— Именно.

Алла в желтых тонах. Желтый — цвет солнца, но здесь это солнце искусственное, и цвет лишь подчеркивает собственное уродство Аллы.

Длинный нос. Широкий рот, который на портрете, — пасть, полная мелких острых зубов.

— Хищница… Знаешь, я начинаю верить, что талант сродни безумию.

Быть может, и так.

Сам Игорь. Автопортрет. Синяя гамма, и выглядит он потерянным, растерянным, да и вовсе на человека похожим слабо.

— Инопланетянин, — Кирилл озвучил собственную Жанны мысль.

И портрет убрал.

— А…

— Все. — Кирилл вытащил чистый холст. — Больше нет.

Он отступил, позволяя Жанне убедиться, что и вправду все.

Странно. Зачем понадобилось оставлять чистый холст среди картин? Разве что…

Кирилл, коротко кивнув — так Жанна поверит, что он и вправду способен мысли слышать, — перешел к стенду с холстами. Но картины среди них не обнаружилось.

— И что мы узнали? — сам себя спросил Кирилл и сам себе ответил: — А ничего…

Жанна вынуждена была согласиться. Квартиру Кирилл запер и ключи сунул в карман. А спустившись, поинтересовался у консьержки:

— Скажите, а к Игорю никто не заходил?

Старушка, верно пребывавшая в немалом волнении, поскольку совсем забыла о вязании, задумалась. Думала она живо, морща лоб и двигая носом, отчего лицо ее менялось, и Жанна не могла отделаться от ощущения, что это вовсе не лицо, а очередная маска, резиновая, которая вот-вот треснет.

— Были, — наконец соизволила заговорить консьержка. — Сразу, как Игорек объявился, я Людочке позвонила… ну, как договорено…

— Людочка — это медсестра, которая за ним приглядывает, — пояснил Кирилл.

— И она появилась. Посидела часик. Потом за продуктами сходила… я еще подумала, что, стало быть, Игорек к нам надолго… и что, уж прости, Кирилл, надобно проблем ждать. Он-то славный мальчик, тихий… только ж больной… и все тут знают, что больной. Боятся.

Жанна подумала, что, наверное, и сама не испытывала бы особой радости, случись ей жить в одном доме с душевнобольным человеком.

— Я-то говорила, что он не опасный… и Людочка, опять же, от него не отходит. Хорошая девочка, только бедная… ну да бедность — не порок… так вот, она за продуктами, стало быть, сходила. А потом и Николай объявился…

— Николай? — Кирилл определенно был удивлен.

— А то… ты ж знаешь, память у меня хорошая… я его видела пару раз всего, но узнала.

— И когда он…

— Да утром. Людочка как раз ушла…

— Погодите, — Кирилл прервал рассказ, — Людочка на ночь оставалась?

— Так… как обычно… она частенько тут ночует. Ты уж не серчай на девчонку, Кирилл. Здесь ей спокойней… Не подумай, она без Игорька, одна, надолго не задерживается, знает порядок. В квартире приберется и назад. А с ним уже и ужин… и завтрак… гулять вместе ходят, под ручку… Игорек к ней тянется… да и нашим-то спокойней, когда он под присмотром. Людочку любят.

Кирилл кивнул. Выглядел он донельзя озадаченным. Да и Жанна… Как-то вот странновато выглядела подобная забота.

— Антонина Петровна, — вкрадчиво поинтересовался Кирилл, наклонившись к самому уху консьержки, — а вы больше ничего мне рассказать не хотите?

— Про… Людочку? — уточнила та.

— Про Людочку…

— Сердишься.

— Нет, Антонина Петровна! — Кирилл вздохнул. — Чего на вас сердиться-то?

— Ну… что не сказала… ты ж мне платишь, чтоб я за братцем твоим приглядывала. — Антонина Петровна сложила спицы и в кулаке их зажала, точно собиралась Кирилла ткнуть. — А я недоглядела… только вот, ты уж извини, Кирилл… но больно ты к нему строгий. А я тебе так скажу…

Выглядела старушка весьма воинственно, и Кирилл отодвинулся. Просто на всякий случай, а Жанна не сумела сдержать улыбки.

— Ему не доктор нужен, а баба нормальная, которая сумеет и с головой управиться, и вот с этим, — Антонина Петровна щелкнула пальцем по морщинистому горлу. — Я-то, чай, поболе твоего пожила, много повидала. И все эти ваши болячки, они от дури большой и от неустроенности. Что Игорек? Сначала мамаша его, профурсетка профурсеткой, вечно где-то там в вышинях витает, никогда не поздоровается даже. А потом и вовсе один, бобыль бобылем… вот и запил. Конечно, депрессия будет.

Непривычное слово Антонина Петровна проговорила по слогам.

— И вы его лечите-лечите, да не вылечите… вон небось, когда Людочка рядом, он и цветет. И мужик нормальный… И кому от того плохо? Никому. Чай взрослый, сам решает…

— Антонина Петровна, — прервал разглагольствования Кирилл. — Игорь, если вы не запамятовали, ничего сам решить не способен. Он не вправе совершать какие-либо сделки, подписывать документы… и в брак вступать.

— Вот! — Антонина Петровна выставила спицы. — Оттого и молчала! Вам-то, понятно, Людочка не по нраву. Не вашего она полету птица. Я ей, когда заприметила, как она на Игорька смотрит, это и сказала, что, мол, осторожней, непростая семейка… Только когда мы, бабы, про осторожность думали, ежели влюбленные…

— А она влюбленная?

Кирилл поинтересовался таким тоном, что Жанна сразу поняла: во влюбленность он не верит ни на грош.

— Влюбленная, — убежденно заявила Антонина Петровна. — Очень Игорька любит. И смотрит за ним хорошо. И ей он как человек надобен… А вы только и смотрите, чего за нею есть! А ничего за нею нету. Родители ее — голь перекатная… мне-то моя свекровушка, было дело, прямо так и заявила, что, мол, не пара ты, Тоня, нашему Алешке. И всю жизнь попрекала… Может, он и профессорской семьи был, да только в той семейке все безрукие да бездушные. Лишь смотрят, сколько за человеком золота да денег есть, а что сам этот человек из себя представляет, им все равно было…

Антонина Петровна распалялась и краснела, выплескивая давние обиды. Верно, крепки они были, оттого и пожалела она Людочку в ее стремлении связать судьбу с богатым парнем. И прикрывала роман, молчала не потому, что не видела, а потому, что не хотела, чтобы выгнали бедную.

— Вот и жили бы себе!

— Стоп! — рявкнул Кирилл и выдохнул, переводя дух. — Кто и с кем жить будет, это мы потом разберемся, если вообще кто-то жить будет… Когда Людочка ушла?

— Утром.

— Когда утром?

— Так… в половине десятого. Ей мамаша ее позвонила, чтоб младшенькую в поликлинику свела… а к обеду как раз и быть обещалась.

— Это она вам сказала?

— А то… Людочка — девочка добрая, просила очень за Игорьком приглядеть, чтоб, значит, из квартиры не выходил. Сказала, что он работать сел и, значит, надолго… а она скоренько обернется.

— Скоренько… — эхом повторил Кирилл. — А Николай во сколько пришел?

— Так… в десять. Нет, начало одиннадцатого было… Со мной не поздоровался даже! — пожаловалась Антонина Петровна. — Гордый. Все ваши гордые, уж извини старуху за прямоту.

— Это верно, — отозвался Кирилл, думая о своем. — А во сколько он ушел?

— Так аккурат перед вашим приходом. Вылетел, что пробка из бутылки… нервовый… Думаешь, он Игорька отравил?

— А с чего вы решили, что Игорька отравили?

— Так не сам же! — Антонина Петровна сказала это с искренней убежденностью. — Он сам смерти боялся. Мне как-то поведал, что после матушки… он же ее нашел, а тогда, помнишь, жара стояла… Игорек уезжал на два дня… вернулся, а тут, значит, горе такое… воняло… вот он поглядел, чего с ней стало, и сильно в волнение пришел… и потом уже, когда с ним эта самая депрессия приключилась, все мне плакался. Сидел тут и рассказывал что про жизнь свою, что про матушку, что про смерть, которая приключится со всеми… и что очень он умирать боится. Николай это. Больше некому. — Антонина Петровна взялась за спицы.

— И что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовался Кирилл, выбравшись из подъезда.

Лето. Жара. И странно, что лета этого от силы месяц остался, что пройдет оно быстро, сменится осенью, а та — зимой…

— Николай, — без малейшей уверенности сказала она. — Или Игорь. Или…

— Людочка, — подхватил невысказанную мысль Кирилл.

— Но зачем ей?

— Не знаю. Но съездим… поговорим… только сначала заглянем в детскую поликлинику.

Вопросов Жанна задавать не стала.

Заглянули. И Кирилл долго и мило беседовал с девушкой в регистратуре, которая вдруг оказалась вовсе не занята и осведомлена… и улыбалась очаровательно, а эта ее улыбка донельзя злила Жанну. Девушке хотелось расцарапать лицо.

— Что и следовало доказать. — В голосе Кирилла слышалось удовлетворение. — Людочка тут не появлялась.

— Это еще ни о чем не говорит.

Слишком все просто: обвинить чужака.

— Сам подумай, — почему-то неизвестную Людочку было жаль, — ее не было в доме, а там пытались убить меня… и Аллу… и в машину твою она вряд ли бы залезла… и с бутылкой…

— Я и не говорю, что она убивала своими руками. — Кирилл сел и, вытащив из-под сиденья бутылку с минералкой, осушил в полглотка. — Я говорю, что она замешана во всем этом дерьме… и догадываюсь, как именно… Но найти ее будет непросто.

— Она…

— Жанна, скажи, было похоже, что Игорь собирался работать?

— Не знаю. У меня нет знакомых художников.

— Не похоже. Все на местах. Краски разложены. Кисти. Уголь. Альбомы для набросков. Игорь ни к чему не прикоснулся.

— Не успел. Пришел Николай и отвлек.

— Людочка сказала, что он сел работать… то есть факт свершился. А Николай возник не сразу, через полчаса после ее ухода. Или даже позже.

— Тебе просто хочется сделать ее виноватой.

— Хочется, — не стал спорить Кирилл. — И я знаю, что она виновата. Но вот в чем… Едем. Если повезет, кто-нибудь из семейки подскажет, где Людочку искать.

Замок Тиффож изменился.

Прежде он казался Жилю невероятно огромным, а ныне… Обыкновенный? Пожалуй. Просторный, конечно, и места хватит не только для Жиля с Катрин, но и для свиты.

Жилю она не нужна, но Катрин будет скучать в пустоте Тиффожа. Да и разве не имеет права он, Жиль де Ре, маршал Франции, барон, граф, создать собственный двор? И пусть уж этот двор будет не менее роскошен, нежели королевский.

Две сотни рыцарей — свита его.

И в огромном зале замка не смолкает музыка… менестрели и миннезингеры, бродячие актеры и шуты… танцоры и танцовщицы… Музыка гремит. Веселье идет день за днем, ночь за ночью. И во дворе замка всегда пылают факелы. Здесь рады гостям, если, конечно, гости эти готовы преклонить колени перед хозяином, признавая за ним высшую силу и власть на этих землях.

Пожалуй, он и вправду старался быть счастливым.

Возможно, что и был.

Он уставал от веселья и спускался в благословенную тишину подземных этажей, где ждала его лаборатория деда. Жиль сумел найти человека, который согласился служить и служил верно. Он был уродлив, карл Якоб, по собственным его словам, выкраденный во младенчестве цыганами, а после выращенный ими же в кувшине. Он редко говорил о прошлом, но само его тело выдавало те муки, через которые Якобу суждено было пройти. Он не был зол, скорее жесток, утверждая, что жестокость эта проистекает единственно от знания человеческой природы.

— Они все, эти люди, которые так хвалятся тем, что красивы, смеялись надо мной, — сказал как-то Якоб в редкую для него минуту откровения. — Они кидали в меня гнилую репу… и тыкали палками… мочились на мою клетку… Будучи ребенком, я надеялся, что однажды в этой толпе отыщется милосердная женщина, которая заберет меня у цыган. Но с годами понял, сколь тщетны были эти надежды.

В лабораториях Якобу нравилось.

Да и в замке, где вся челядь вскоре уверилась, что будто бы уродец обладает неким тайным знанием, и преисполнилась к нему страха и почтения.

— Хозяин мудрый, — говорил Якоб, устраиваясь на полу у ног Жиля. — Хозяин много знает.

Много, но не достаточно.

И Жиль, разбирая записи деда, понимал, сколь ничтожно мало его знание. Он вновь и вновь перечитывал старинные манускрипты и эти дневники, проходя наново путь, уже единожды пройденный дедом. И сам, верно, не понял, как поиск эликсира захватил его.

— Что плохого в том, чтобы люди жили дольше? — На эту тему он если и беседовал, то только с Якобом, опасаясь, что иные люди его не поймут. — Я ведь не о себе пекусь, но обо всех… Смотри, сколь несправедлив этот мир. Мы приходим в него слабыми. И слабыми растем. Мы лишены всяческого знания и вынуждены собирать его по крупицам. Но пока собираем, и тело наше, и разум дряхлеют. И вот уже старец, постигший много, хранит свои секреты, он мучим ревностью к молодым и предпочитает унести тайны в могилу, нежели ими поделиться.

Якоб кивал. Нельзя было понять, разделяет ли он устремления хозяина.

— А если бы он жил не пятьдесят лет, а сто? Или двести? И не старел, не дряхлел, но сохранял все силы молодости? Представь, какими были бы люди…

— Мыслю, такими же, как теперь, — не выдержал Якоб. — Оно, конечно, хорошо, ежели мудрость… а ежели человек — скотина редкостная? Он и в молодости гадом был, и в старости останется, и сколько б ни прожил, а все одно… И вот иным-то долгая жизнь лишь во вред.

Жиль от этой простоты, в которой была своя правда, замолкал, погружался в долгие томительные размышления… но от своего не отступал.

Работа и великая цель завладели его мыслями.

Он ведь не ради себя, но для людей…

Позже Жиль, вспоминая события минувших лет, не сможет понять, когда же в замке его возник Франческо Прелати. Этот монах-минорит, будучи личностью в высшей степени загадочной, сумеет создать тайну из ничего.

Только это он и умел, что тайны создавать. Но тогда, в году тысяча четыреста тридцать девятом, когда Франческо появился при дворе Жиля, монах показался ему… стоящим доверия?

Знающим?

В отличие от прежних алхимиков, которых, если верить дорогой Катрин, при дворе развелось больше, чем охотничьих собак, Франческо не поспешил заявить, что ему подвластны все стихии. Он не потребовал лабораторию, в которой мог бы доказать свою состоятельность, не поделился заготовленным чудом из тех, что годны были лишь для людей несведущих. Нет, он просто появился и некоторое время держался в тени.

А после свел знакомство с Якобом.

Якоб же и представил Франческо хозяину.

Худой, изможденный человек в грязной сутане. И взгляд безумца, дикий, мечущийся. Невнятная речь. Дергающиеся пальцы, которые то мяли клок ткани, то теребили веревочный пояс… Нет, монах Жилю не понравился.

— Послушайте, хозяин, — меж тем шептал Якоб, который глядел на минорита едва ли не с нежностью. — Вот человек. И он вправду знает, о чем говорит.

Монах бормотал, мешая латынь и греческий.

— Вы думаете, что из себя он худой, что пес плешивый. — Якоб покачал головой, и Жилю стало совестно, поскольку именно так он и думал, пусть и не теми словами. — Но вы сами говорили, что главное суть… а он многое умеет.

Якоб перешел на шепот:

— Я сам видел, как по воле его мертвяк встал из могилы, а потом вещал всякое разное… и улегся… и еще у него демон есть. Монашек с виду-то блажной, а с демоном совладал, запер его Соломоновой печатью.

— Невозможно!

— Тише, хозяин. Он обидчивый зело. Его вон тоже гнали, гнали… никто не верил и верить не желал… а он про вас прослышал, что будто бы вы не чураетесь всякого знания… и решил глянуть. А у вас тут полный двор шарлатанов.

Алхимиков Якоб недолюбливал. Следовало сказать, что сия нелюбовь проистекала единственно из презрения, которое ученые люди испытывали к хозяйскому уродцу. Иные пытались презрение скрыть, но выходило лишь хуже. Якоб обладал воистину собачьим нюхом на людей, и это его качество Жиль успел оценить по достоинству.

— Испытайте его, хозяин, — Якоб взял Жиля за рукав. — Велите… велите, чтоб демон его вам показался!

И мысль сия, явно внушенная, показалась Жилю разумной.

Если демон и вправду существует, то…

Монашек, выслушав просьбу — а Жиль счел необходимым беседовать с этим непонятным человеком ласково, всячески демонстрируя свое к нему расположение, — кивнул.

— Завтра, — сказал он спустя минуту. — Завтра, господин… звезды благосклонны к господину… я составлю ему гороскоп…

— Мне уже составили десяток гороскопов. — Жиль поморщился, поскольку сии гороскопы весьма походили один на другой. В них Жилю обещали долгие годы жизни, богатство, славу… в общем, все то, что обещать легко и безопасно.

— Этот будет иным.

Монашек повернулся спиной.

Обманщик?

Если так… если демон не появится завтра, не важно, из-за неудачного расположения звезд либо же из-за некачественного мела, ртути и что там еще надобно, то Жиль прикажет выставить дерзкого монашка вон.

Однако следовало признать, что вечера Жиль ожидал с большим нетерпением. Когда стемнело, Жиль накинул черный плащ, который надевал всегда, спускаясь в подвалы. Верный Якоб уже ждал.

— Монашек все подготовил, — заговорил он с хозяином. — И просил поспешать… весь день сидел, чертил… ох и страшный человек, ох и страшный…

Франческо занял одну из пустых комнат, которых внизу было множество. Ныне она преобразилась. Стены ее затянули черной тканью, расписанной многими знаками. Жиль пытался их прочесть, но понял, что не способен.

— Иудейское письмо, — подсказал Якоб. — Иудеи в тайных делах зело сведущи. Он говорил, что читал их тайную книгу… оттудова демона и вызвал.

Пол был расчерчен.

И монашек с поклоном указал на меловой круг, попросив:

— Не будет ли господин столь любезен, чтобы встать вон туда? — Его речь изменилась, куда только подевалось невнятное бормотание? Нет, сейчас монашек говорил низким грудным голосом, который, казалось, наполнял всю комнату.

Жиль встал в меловой круг, который монашек тотчас замкнул и положил у черты три ветки омелы и перо белого голубя.

— Господин желает увидеть сущность, подчиненную мной. И я понимаю, что у господина есть все причины для недоверия…

Монашек скинул балахон. И оказалось, что он наг.

Худое, изможденное тело его было уродливо, но Жиль не мог отвести взгляда. Темная кожа, изрезанная многими шрамами, которые складывались в некие странные письмена, наподобие тех, иудейских, что украшали стены комнатушки. Монашек шевелился, и шрамы его приходили в движение, и уже казалось, что по коже скачут, ползут не письмена, но живые существа иного мира.

— Господина окружают лжецы. Они тянут деньги на свои нужды, уверяя, что исполнят желание господина… а на самом деле они ни на что не способны.

Голос обволакивал.

— Господин, наделенный живым разумом, чует их ложь, но та слишком многолика…

Монашек бросил горсть трухи в жаровню, которая вспыхнула ярким алым пламенем. И дым пошел густой, тяжелый. Он расползался по комнатушке, заполняя ее. И Жилю пришлось сделать вдох.

И второй.

Голова его отяжелела.

— Господин…

Голос доносился сразу со всех сторон.

— Господин желал испытать меня… и я составил господину гороскоп. Мне печально говорить, но и молчать я не смею… не звезды открыли мне истину… звезды для глупцов, ибо какое дело небесным светилам до людей? Нет, я смотрел в кровь ягненка… я читал его печень и сжег кишки на огне… и мой демон рассказал мне то, что я готов поведать… но готов ли ты услышать, господин?

Дым пьянил.

— Говори! — Собственные губы Жиля слушались плохо.

— Да будет так, — согласился монашек с гаденькой улыбкой. — Господин умрет. На костре…

— Что?

— Такова цена искупления…

— А слава?

— О, слава ждет господина… великая посмертная слава… тебе припишут множество грехов. И имя твое будут называть с именами иных богохульников, преступников столь кровавых, что и преисподняя содрогалась от творимых ими ужасов…

— Но я…

— Будешь невиновен, — сказал монашек и вновь сыпанул в костер порошка. — Ты будешь столь же неповинен в твоих грехах, как и та, которую ты предал…

Жанна…

Он желал увидеть демона, а увидел ее, стоящую у черты круга. Не девушку, а девочку в простом темном платье.

— Ты… пришла ко мне?

— Ты меня звал, — ответила Жанна отчего-то мужским голосом. — Ты хотел меня увидеть.

И захохотала. Изо рта ее вырвались языки пламени, которые опалили лицо Жиля, он отшатнулся и выпал бы из круга, когда б не Якоб.

— Нельзя, господин, — зашептал он, стиснув руку. — Это демон!

Существо кривлялось и плясало, оно меняло обличья одно за другим. И вот исчез лик Жанны, черты переплавились в кривую некрасивую харю, которая не могла принадлежать человеку.

Но и харя исчезла.

Гийом.

— Думаешь, ушел от меня? — Он погрозил Жилю пальцем. — Думаешь, я про тебя забыл? Я помню! Все помню! И про тебя, и про нашу тайну…

Гийома сменил король.

— Ты стал опасен, Жиль, — сказал он с укоризной. — А раньше ты верно служил короне…

…Очнулся Жиль в собственных покоях. И верный Якоб сидел у кровати, вытирая пот.

— Простите, господин. Я не думал, что демон будет таким сильным…

Кажется, именно тогда Жиль и поверил в демона, пытаясь хоть так объяснить то странное, что случилось в подвале… Вера подвела.

Дед утверждал, что от нее одни беды.

Был прав.

Жиль слишком боялся себя… и смерти тоже.

И сейчас боится, хотя очевидно, что сбылось то странное предсказание. Случайно ли оно было?

После той ночи многое изменилось.

…Ушли алхимики и предсказатели. Франческо был ревнив и не собирался делить хозяйскую любовь с кем бы то ни было.

Обманщик? Или он и вправду верил, будто подвластны ему высшие силы…

…Прочие вечно требовали денег или же редкостей… акульи зубы и рог единорога, пальцы мумий… волосы из гривы белого льва… ворвань и кости древнего ящера… они хотели больше и больше. И Жиль давал. Золото у него имелось.

…Золото уходило сквозь пальцы, точно песок.

Франческо желал лишь знания. Он поселился на подземных этажах, которые покидал редко и исключительно по ночам. Он говорил, что свет дневной причиняет ему невыносимые мучения, и Жиль верил… он и сам не понял, как случилось так, что отныне все дела, даже самые малые и ничтожные, решал вместе с монашком.

Нуждался в его советах.

В самом его обществе, человека странного и пугающего.

Катрин его ненавидела. Хотя монашек предложил ей помощь, сказал, что сумеет сделать так, что Катрин родит здоровое дитя, но она с гневом отвергла саму мысль о ритуале.

Испугалась?

Или же нет? Она говорила, что один лишь вид этого человека вызывает у нее величайшее отвращение, что чудится ей, будто Франческо вовсе не живой, что он мертвец и гниет… и от него же исходит великий смрад.

Жиль не ощущал смрада.

Благовония.

И престранное ощущение покоя… И порой память его подводила. Он просыпался в собственной комнате и видел рядом с собой Якоба, который рассказывал…

…Всякое рассказывал.

Но было ли это на самом деле?

Тайные ритуалы, в которых Жиль принимал участие. И оргии… и та девица, которую он видел будто бы во сне, но оказалось, что сие не сон… а девица понесла и родила крепкую девочку…

И Катрин, драгоценная его Катрин, лишь взглянув на дитя, сказала:

— Дьявольское отродье.

Сама она возненавидела это дитя, верно, оттого, что так и не сумела родить собственное. Впрочем, ненависть эта воистину оказалась животворной: не прошло и двух месяцев, как Катрин прилюдно объявила, что вновь понесла. На сей раз она преисполнилась какой-то безумной уверенности в том, что всенепременно родит здоровое дитя. И Жиль соглашался.

Ему легко было соглашаться с Катрин, да и не только с ней.

Он все чаще уходил в сны, столь яркие, что поневоле становились явью, и в них, в этих снах, он был абсолютно счастлив. С чего ему возвращаться? Разве что затем, чтобы убедиться, что явь — сера и тосклива… нет, по-прежнему кипит жизнь в стенах замка Тиффож.

И Катрин родила мальчика, но это не принесло ей счастья.

— Жиль, очнись… пожалуйста, очнись… — Она плакала и умоляла, но ее мольбы вызывают лишь раздражение. Жилю хочется вернуться в сны. — Они одурманили тебя, мой бедный Жиль… они лишили тебя разума… о тебе говорят страшные вещи… послушай…

Жиль не хотел слушать, но Катрин не уходила.

Она шептала что-то о слухах, которые расползались, словно гнилая болезнь. И слухи эти были страшны… Говорили о том, что будто бы Жан де Малеструа, епископ Нантский, самолично вещал с амвона о страшных преступлениях, которые творились в подвалах замка Тиффож, о сгинувших детях, безвинных душах, принесенных в жертву…

Глупость какая!

В жертву приносили черных кошек и белых голубей. Детей… нет, если бы детей, Жиль запомнил бы… не позволил бы… кошки и голуби — дело иное, твари господни, конечно, и жаль их, безвинных, но демон требует крови.

Осталось немного.

Еще неделя или две… Франческо собирался составить гороскоп, чтобы точно понять… неделя или две — такая малость. И в руках Жиля окажется чудесное средство, которое спасет многие жизни.

Или не спасет, но продлит.

Он пытался объяснить это Катрин, но жена его, всегда с готовностью слушавшая его, лишь покачала головой:

— Он обманщик, твой Франческо. И колдун. От него не след ждать добра… Жиль, опомнись, пока есть еще время. Покайся. Признайся во всем… и Церковь будет к тебе милосердна.

— Как к Жанне? — Эти слова сорвались с губ против его воли.

Сказал и замер.

И понял, что вправду не верит в милосердие Церкви. Слишком она… закостенела?

Неуступчива?

Не важно, главное, что раскаяние не спасет. И если так, то надобно поспешить…

…И дело вовсе не в Церкви, не в Боге, который молчалив и равнодушен к делам людей, и даже тот, кого коснулась Его благодать, беззащитен в этом мире. Нет. Дело в людях.

И епископ Нантский вовсе не о благополучии мирян печется, но о собственном кошельке…

…Деньги были всегда, Жиль привык к тому, что они были, а посему удивился, узнав, что состояние его, казавшееся бездонным, иссякло. Но ему срочно требовалось золото.

…Епископ Нантский ссудил под залог земель… и герцог согласился… и теперь они, опасаясь, что Жиль сумеет получить-таки выгоду от своих опытов и вернуть заем, поспешили избавиться от него… конечно, если Жиля осудят и казнят, то земли останутся у кредиторов.

А ведь почти получилось!

Не с тем зельем, которое продляет жизнь, но с иным, превращающим свинец в золото… Прелати оказался знатоком оккультных наук… и он показывал Жилю слитки золота… требовалось лишь время… всего-то несколько дней.

И Жиль наивно полагал, что успеет.

Не успел.

С чего все началось? С доноса… конечно, с доноса… проповедь — это последний шаг… вынужденный. У них не было ничего, разве что странное свидетельство супругов Эйсе, которому грош цена… и епископ понимал это.

Сын их исчез в замке Машекуль.

Еще зимой исчез, когда Жиль в замок наведался… Так он время от времени во все свои владения наведывается, в том его долг хозяина состоит. И мальчишку Жиль не помнит совершенно. Людей в замке Машекуль сотни… а супруги Эйсе утверждают, что будто бы Жиль виновен.

Непонятно только, чего ж они, зная имя виновного, так долго ждали? Полгода, почитай… не оттого ли, что сами не верили в виновность Жиля?

Или же просто смирились с исчезновением сына? А после появился кто-то, кто сказал, что и кому писать… донос… Доносы на Жиля слали частенько, но их было недостаточно, чтобы епископат сунулся в Тиффож… иное дело — дети…

…И все одно епископ, осторожная крыса, не сразу полез.

Месяц продержал заявления, видать, раздумывая, с руки ли ему ссориться с маршалом и бароном… решился… не сам… верно, заручился поддержкой, а оттого и осмелел со своей проповедью.

Что было дальше?

А просто. Все, у кого дети пропали, решили, будто бы нашли виновного. Дети пропадали часто, но Жиль в том неповинен был!

Но им ли не знать?

Им нужен был предлог достаточно убедительный, чтобы начать дознание… а там Жан Блуэн, в отличие от епископа, фанатик закостеневший, не видящий дальше собственного носа, поспешил излить свой яд в обвинительном заключении. Жан ненавидит алхимиков.

И ученых.

И всех тех, кто ищет иной путь, помимо пути веры…

Проклятье!

Жиль вскочил. Камера, в которой он провел последние дни, была тесной и грязной. Сырые камни. Влажная солома в углу… будто он, Жиль, и не маршал Франции, не герой войны, а подлый воришка, которого вот-вот повесят…

…Сожгут.

…Как сожгли ее. Об этом искуплении говорил колдун?

…Предсказал смерть… а Жиль не поверил, слишком уж странно звучало то предсказание… а ведь сбывается… Сколько его еще продержат? Неделю? Другую? Долго не станут. Эти суды вершат быстро, дабы не возникло и малейших сомнений в справедливости приговора… и город кипит, обсуждая преступления Жиля де Монморанси-Лаваль, барона де Ре, графа де Бриен, сеньора д’Ингран и де Шамптос…

Жиль повторял титулы шепотом, убеждая себя, что они не посмеют тронуть… не его!

Посмеют.

Уже посмели. И пусть смехотворен был обвинительный акт о сорока семи пунктах, зачитанный прилюдно, но… не важно, что написано в акте. Куда важней то, кто за этим актом стоит.

…Он решил, что сумеет оправдаться.

Нельзя было.

Он, Жиль де Ре, неподсуден суду светскому, но слишком самоуверен был… или не самоуверенность причиной, а туман, поселившийся в голове его благодаря Франческо?

Одурманил.

Травами. Напитками своими, каковые должны были продлить жизнь и омолодить тело.

Глупец, позволивший поймать себя в сети. И где теперь Франческо? Колдун… исчез, а с ним и верный Якоб, который оказался далеко не так верен…

…Рассказал…

…Иначе откуда они узнали-то?

Жиль закрыл уши руками, но в голове звучал нервный голос обвинителя…

…Пункт шестнадцатый.

В одной из нижних комнат замка, или крепости Тиффож, около пяти лет назад Франческо Прелати, самозваный специалист в запрещенном искусстве геомантии, и Жан де ла Ривьер начертили множество магических знаков, кругов и цифр. Также в некоем лесу около вышеназванной крепости Тиффож некто по имени Антуан де Палерм из Ломбардии вместе с другими волшебниками и вызывателями демонов занимался гаданием и вызыванием злых духов с помощью огня, фимиама, мирры, алоэ и других ароматических веществ…

Раскаяться?

Поздно. Им не нужно раскаяние, и даже если Жиль отречется от всего, они не отступят. Пока он жив… пока есть еще хоть толика золота, хоть бы малейший шанс на то, что он, Жиль, вернет себе утраченные земли, не отступят.

Они нарочно выбирали то, что воистину страшно, боясь, как бы суд не оправдал Жиля.

Теперь народ требует его смерти. И ни один судья не посмеет возразить, что обвинения эти по сути своей пусты, что нет ни одного доказательства, будто бы Жиль совершал нечто подобное…

Пункт пятнадцатый.

В соответствии с первоначальными обвинениями на основании общественных слухов, завершившихся тайным расследованием, проведенным высокопреподобным епископом Нантским в его городе и епархии, с помощью уполномоченных представителей инквизиции и обвинителя епископского суда по следующим обвинениям в преступлениях и нарушениях, предусматриваемых церковными законами, и по поводу жалоб, угроз и стенаний, исходящих от многих личностей обоих полов, вопивших и жаловавшихся о потере и смерти своих детей. Вышеназванный обвиняемый Жиль де Ре и его сообщники брали невинных мальчиков и девочек и бесчеловечно забивали их, убивали, расчленяли, сжигали и подвергали всяким пыткам, а вышеупомянутый Жиль, обвиняемый, приносил тела упомянутых невинных детей дьяволу, призывал и заклинал злых духов и предавался гнусному содомскому греху с маленькими мальчиками и противоестественно удовлетворял свою похоть с молоденькими девочками, отвергая естественный способ копуляции, когда невинные мальчики и девочки были живы, а иногда и мертвы или даже во время их смертных судорог.

…Кто в здравом уме отпустит подобного убийцу?

Кто поверит его клятвам в невиновности?

Никто.

И бедная Катрин поспешила отречься от подобного мужа. Она передала записку, в которой просила о прощении, о понимании.

Она должна позаботиться о детях.

Детях… значит, привыкла все же к дочери его… приняла… и хорошо. Мысль о детях грела душу Жиля… Пускай живут. Пускай не повторят его ошибок.

Он неловко опустился на колени.

Молиться?

Жиль умел. Знал слова, но ныне привычная латынь показалась… неуместной?

— Господи, Ты знаешь, что я не делал ничего, в чем меня обвиняют… они говорят, будто я велел сжечь тела детей и выбросить их в рвы и канавы… в выгребные ямы… я не делал. Не насиловал. Не убивал. И уж тем паче я не предлагал руку, глаза и сердце ребенка демону. Так они говорят. Им верят. Осуждают меня… и пускай. Мне нет дела до их осуждения… Мне страшно, Господи. Я не хочу умирать. Ты знаешь, что я желал бы жить долго…

…Восемнадцать дней длилось следствие.

Слуг допрашивали. Тогда еще Жиль верил, что ничего важного они не скажут. Не потому, что преданы, но потому, как глупы и не знают ничего действительно важного. Да и то, что значит слово черни против слов маршала Франции? Он полагал себя неуязвимым…

Ошибался.

Им не нужна была истина, но лишь повод… и повод был получен.

Расползались слухи о его преступлениях, обрастая страшными подробностями, каковых, будь все сказанное правдой, никто не знал бы… но люди о том не думали, люди с жадностью, с жаром пересказывали друг другу, как он, Жиль де Ре, убивал детей.

Купался в их крови.

Ел их плоть.

И вершил черные мессы, призывая всех демонов…

Они нашли Меффре, женщину, которая якобы крала детей, исполняя приказ Жиля. И ее свидетельство стало опорным камнем обвинения.

Суд состоялся в Нанте.

Суд… представление для публики… и Жиль еще надеялся, что у него получится доказать свою невиновность. Он держался гордо, как и подобает потомку древнего славного рода.

Он с гневом отверг все выдвинутые обвинения…

И разозлил судей настолько, что его, словно еретика, подвергли допросу. Он длился семь дней, уже не в судебной зале, пред людьми, но в подземельях.

Семь дней боли.

Страха.

И надежды, что они поймут… отступят… отчаяния, когда надежда умерла.

Их палачи были умелы, а Жиль… Жиль слаб.

— Я лишь человек… всего-навсего человек… и я солгал. Ложь под пыткой — разве то грех? Нет… Ты знаешь. Кто, как не Ты? Я не убивал тех детей… я не продавал душу свою… я не…

Он неловко поднялся с колен.

Боль еще жила в теле. И странно было от того, ведь явных следов допросов не осталось.

Они не хотели, чтобы пошли слухи о принуждении…

…О да, его признание, сделанное прилюдно, его раскаяние были частью игры. А Жиль устал. Там, в подземельях, он думал лишь о том, что скоро все закончится… совсем скоро…

У него оставался один шанс на спасение.

— Завтра, Господи… помоги мне… умоляю, Господи… — И слова молитвы увязли в камне старых стен. Жиль произносил их вновь и вновь, отсчитывая время…

Людочка обитала в пригороде, в районе старом, застроенном одноэтажными частными домами. Прежде здесь Жанне бывать не доводилось, и она вертела головой, разглядывая солидного вида кирпичные особнячки, которые скрывались за железными заборами, и грязноватые, уставшие от жизни хижины. Дом Людочки был из последних. Темный, покосившийся на один угол. Из печной трубы тянуло дымом, и дым этот сползал по заросшей мхом крыше, драным покрывалом повисал на кривых ветках старых яблонь.

— Людмила? — Бесцветная женщина развешивала в саду застиранные простыни. — Господь ей судья. Уже год, как ушла из дому. С тех пор ни слуху ни духу… Мы молимся за спасение ее души…

— А вы не…

— Мне больше нечего сказать! — отрезала женщина.

Пришлось уходить.

Но Кирилл ушел недалеко, остановившись на улице. Он огляделся, хмыкнул и решительным шагом направился к соседнему дому. Тоже не новый, он, однако, радовал глаз яркой свежей краской. На окнах виднелись белые занавесочки. На лавке перед домом дремал толстый рыжий кот.

— Есть кто? — Кирилл постучал в окошко.

— А смотря кто тебе надобен, — ворчливо ответила хозяйка, круглая старушка. Была она аккуратной и какой-то уютной, будто сошедшей с картинки. Синее платьице с манжетами и воротничком, шаль на плечах. Седые волосы гладко зачесаны. В ушах — серьги-подковки.

— Кто-нибудь, кто может рассказать о Людмиле Загустиной.

— А вам зачем?

Старушка прищурилась, и сразу стало ясно, что вовсе не так проста она, как то казалось вначале.

— Затем, что Людмила эта попала в большие неприятности.

— А откуда мне знать, что ты сам ей не неприятность?

— Ниоткуда, — согласился Кирилл. — Но все просто. Или я ее найду, или убийца… Она, конечно, может думать, что если помогала, то в безопасности будет. Или что ее любят… но она ошибается. Ее использовали. А теперь уберут, как опасную свидетельницу.

Старушка нахмурилась.

И пожевала губами.

— Ее мать…

— Ее мамаша — дура, каких поискать, — отозвалась старушка и поманила за собой: — Заходи. Только поклянись на иконе, что Людочке помочь хочешь… Добрая она девка, хотя и невеликого ума. Ну да что с того ума-то?

Икону старушка вынесла, обернутую вышитым полотенцем, и Кириллу под нос сунула, а он, перекрестившись — вот уж чего Жанна не ожидала, — произнес:

— Клянусь, что сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь Людмиле. И ее ребенку.

Вот это было сюрпризом! И Жанна хотела было задать вопрос, но сдержалась: не сейчас.

Позже.

А ведь… Игорь безумен, но ребенок… ребенок как раз тот наследник, о котором не знают и который способен изменить привычный расклад. Но как Кирилл догадался?

— Хорошо, — удовлетворенно произнесла старуха. — Садись. Звать меня Людмила Никифоровна… некогда Милой кликали, но это уже давно…

Всю свою жизнь Людмила Никифоровна провела на этой улице. Здесь родилась, росла. Уехала, правда, в училище на пару лет, но, выучившись, вернулась домой. И ныне она ни о чем не жалеет, разве что о том, что дети ее этакой любви к малой родине не унаследовали. Разлетелись кто куда: дочь в Германии, а сын и того дальше, в Австралию подался, в университет тамошний.

Умный больно.

Внуки-то приезжают раз в год, а бывает, что и реже. И чужие они, пусть и любит их Людмила Никифоровна, но не понимает. Верно, оттого и тянется к соседкиным детям. Их у Софьи восьмеро, потому как супруг Софьин — человек дюже верующий. Конечно, и сама Людмила Никифоровна в бога верует, в церковь ходит, да только ее вера, видимо, иная какая-то, потому как чураются ее соседи. А единственный раз, когда заговорить изволили, то о том, что в церкви все неправильно, что надобно Людмиле Никифоровне к истинному учению припасть.

Она отмахнулась.

Может, и не сильно образованная, но и не глупа. О сектантах слышала и тогда от всей души пожалела и соседей, и детишек их. Родители только и горазды, что молиться.

Муж Софьин на работе цельными днями пропадает. А жена по дому белкой крутится, то готовит, то стирает… и старшие дети помогают. А еще приводят ей малышей от сестер по вере, которым работать надобно. И получается вроде детского сада на дому. Детишек много, пригляд за ними нужен. А Людмиле Никифоровне не в тягость. Нет, сама Софья ее чуралась, но бывало, что исчезала на день или на два, оставляя хозяйство на старшую дочь, Милочку. Та же с соседкой была в отношениях хороших.

— Не хочу я, — призналась как-то Людмила. — Отец говорит, что мне замуж пора… нашел жениха, а я не хочу, как мама…

Она была молоденькой, но какой-то забитой, робкой. И эта робость несказанно Людмилу Никифоровну злила. Да и то, какой замуж, когда девке только-только шестнадцать минуло?

— Не ходи.

— Отец побьет.

— Пригрози, что заявление в милицию напишешь.

Милочка покачала головой и, обняв себя, сказала:

— Вы не понимаете. Тогда меня отправят… к учителю на хутор… перевоспитываться. А оттуда не сбежать и… и лучше уж замуж.

Это было сущим безумием.

— А еще лучше работу бы найти. Если деньги зарабатывать, тогда отстанут. — Людочка вздохнула: — Только кому я нужна?

Тогда-то Людмила Никифоровна и помогла.

Во-первых, поступить в медицинское училище, в котором у нее остались знакомые. А затем и приработок найти. Во-вторых, знакомых у Людмилы Никифоровны имелось превеликое множество, нашлись и такие, которые сумели побеседовать с Милочкиным отцом.

Тот разозлился, конечно, скандалить пришел, но как-то боязливо, что ли.

— Не вмешивайтесь не в свои дела, — сказал он, пощипывая козлиную бородку. — А не то пожалеете!

— Угрожаешь? — поинтересовалась Людмила Никифоровна, которая угроз подобных не боялась вовсе. — Гляди, я еще одно заявление написать могу.

Сосед убрался, а Милочка исчезла на две недели.

— Папа так злился, — сказала она, с трудом сдерживая улыбку. — Вы не представляете! Заставил меня грехи замаливать… а учиться разрешил. Вроде как у меня теперь путь такой, медсестрой быть. Ближним помогать. Господь это благословляет.

Милочка фыркнула:

— Они думают, что я буду работать и зарплату им отдавать.

— А ты не будешь?

Милочка покачала головой и тихо произнесла:

— Мне бы только зацепиться немного, и я уйду… так уйду, что они концов не найдут. Спасибо вам большое, Людмила Никифоровна…

Она исчезла не сразу.

Училась старательно, верно понимая, что это — ее единственный шанс вырваться. И та знакомая, которой Людмила Никифоровна поручила за девочкой приглядывать, Милочку нахваливала. Она же и нашла подработку в местной лечебнице, сначала санитаркой, а потом и медсестрой на полставки.

Об исчезновении Милочки Людмила Никифоровна узнала от соседа, который заявился в некотором подпитии, что было само по себе удивительно.

— Где она?! — Он потрясал тощими кулаками.

— Кто?

— Милка.

— Не знаю, — совершенно искренне ответила Людмила Никифоровна. Милочку она не видела уже несколько недель и, говоря по правде, несколько беспокоилась.

— Знаешь! — взвизгнул сосед. — Это ты ее сбила с пути истинного!

— По-моему, Милочка уже совершеннолетняя, а потому в состоянии выбрать свой собственный путь, — спокойно ответила Людмила Никифоровна и не удержалась от искушения: — А если вам вдруг взбредет в голову ее преследовать, то я постараюсь, чтобы вашей сектой, наконец, занялись…

Это несколько охладило пыл соседа.

Несколько раз к Людмиле Никифоровне заявлялись непонятные личности, весьма вежливые. Они не угрожали, но после их визитов у Людмилы Никифоровны оставалось премерзкое ощущение, которое оборачивалось тахикардией и высоким давлением.

Да и за Милочку она поневоле волноваться начала. Однако та объявилась сама, подкараулив Людмилу Никифоровну на кладбище.

— Я знала, что вы обязательно придете, — сказала Милочка, улыбаясь. — Третий день уже жду… Я помню, что вы всегда в годовщину его смерти приходите… Беспокоиться начала…

— Сердце прихватило, — призналась Людмила Никифоровна, которой было весьма радостно, что о ней не забыли.

— Из-за меня, да? Простите, я ничего вам не сказала… я никому ничего не говорила, боялась, что…

— Все хорошо.

— Я цветы принесла, — Милочка протянула букет желтых хризантем. — Помнила, что вам такие нравятся.

Цветы были крупными, пушистыми. И да, Людмила Никифоровна хризантемы любила, чай, покойный супруг, дослужившийся до генеральских чинов, мог и розами побаловать, но всегда хризантемы покупал. А теперь вот и она ему носила.

В память.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, Людмила Никифоровна. Без вас у меня не получилось бы вырваться. Вы извините, что я так… я еще боюсь. Если они меня найдут… — Милочка зябко повела плечами. — Вы не подумайте, что я неблагодарная. Я очень благодарная. И как только смогу, то… Вы моей маме передайте, что со мной все хорошо.

— Где ты?

— Предложили работу. Присмотреть за одним… больным. Он не совсем, чтобы болен… точнее, у него депрессия. Мать умерла. А потом… он художник, и выставка была. Про нее написали плохо, вот он и сорвался, запил… к нам попал. Он не сумасшедший!

То, с каким жаром Милочка уверяла, что ее подопечный вовсе не безумен, Людмиле Никифоровне категорически не понравилось.

— Он молод?

— Молод. — Милочка зарделась. — И да, он очень мне нравится. Но я все понимаю. Не пара ему. Он поправится и думать обо мне забудет. И я не натворю глупостей.

Обещание, которое охотно дают многие молодые девицы, и дают совершенно искренне, но с легкостью нарушают.

— И никакого романа не будет. Просто… он очень милый. И слушает меня. И сам рассказывает. У него была такая тяжелая жизнь…

— Милочка…

— Нет, Людмила Никифоровна. Я его не брошу, и не просите.

— Будь осторожна.

— Буду… и я вам стану иногда звонить, ладно?

— Буду рада.

Против ожиданий, Милочка сдержала слово. Она звонила раз в неделю, просто поговорить, и Людмила Никифоровна поймала себя на мысли, что звонков этих ждет с немалым нетерпением, что Милочка стала ей ближе и родней собственных внуков. Ей было немного стыдно, но врать себе Людмила Никифоровна не привыкла.

Она к Милочке привязалась.

И беспокоилась за нее, как за родную. Впрочем, шло время, а Милочка по-прежнему работала на старом месте, и Людмила Никифоровна уверялась, что ничего-то дурного не случится. В конце концов, Милочка, в отличие от многих своих сверстниц, получила весьма строгое воспитание.

Людям свойственно тешить себя пустыми надеждами.

— Когда она забеременела? — Кирилл не прерывал монолог Людмилы Никифоровны, слушал ее внимательно, лишь изредка хмурился.

И Жанна, наблюдая за скупыми проявлениями его эмоций, удивлялась тому, что он и вправду думал, что молодая девушка устоит перед Игорем.

Он сумасшедший. Возможно. Но он не похож на сумасшедшего. А вот на несчастного одинокого парня, который страдает от козней родни, — вполне… В несчастных влюбляться легко.

Людмила Никифоровна не спешила отвечать на вопрос. Она вздыхала, мялась, поглядывая на икону, с которой на старушку строго взирал печальный святой. И врать перед взглядом синих его очей было невозможно.

— Так… через год… пришла ко мне, вся такая счастливая… она-то уже перестала своих бояться. Встретила как-то папашу и много ему чего наговорила… не знаю чего уж, но он сбежал и сидел тихо-тихо… Она и осмелела. Слишком осмелела.

Людмила Никифоровна и без слов поняла, что случилось. И что чего-то хорошего Милочке с этой беременности ждать нечего.

— Вы не понимаете, — Милочка прижала руки к груди. — Он меня любит. И мы обязательно поженимся…

— Когда?

— Попозже… У него такие родственники — просто жуть.

— Не верь.

Людмила Никифоровна была далека от мысли, что рожать детей надлежит исключительно в законном браке. Ей и прежде этакая позиция казалась сущей воды лицемерием, а в нынешние вольные времена внебрачным ребенком и вовсе никого не удивишь. Но одно дело рожать, когда за спиной родня стоит, которая худо-бедно да поможет дитя на ноги поставить, и другое — одной. А в том, что Милочка останется одна, Людмила Никифоровна не сомневалась.

Что богатенькому кавалеру до Милочки? Тем более такому.

— Что ты творишь? — Людмила Никифоровна по-своему попыталась Милочку образумить. — Ты же училась. Ты же понимаешь, что если отец ненормальный, то и ребеночек таким будет…

Милочка лишь улыбнулась, как показалось, снисходительно, и ответила:

— Вы все неправильно поняли.

— Так объясни!

— Пока не могу…

— А когда сможешь?

— Людмила Никифоровна, поверьте, я знаю, что делаю… и мой ребенок… хорошо бы девочка. — Милочка улыбнулась той особенной улыбкой, которая преображает женщину. В этот миг она была прекрасна.

— Почему?

Не то чтобы Людмилу Никифоровну так уж беспокоил пол будущего ребенка, она уже смирилась и с его появлением, и с тем, что ребенка этого будет растить вместе с Милочкой… и, наверное, даже обрадовалась, поскольку чувствовала в себе силы, но не знала, куда их приложить…

— Потому что только женщина будет ее воплощением.

— Чьим?

— Жанны д’Арк, — пояснила Милочка, видя недоумение Людмилы Никифоровны. — Вы не подумайте, я не сошла с ума, но он — ее потомок.

— Деточка…

— Давно уже не деточка, Людмила Никифоровна. Спасибо вам за все, что вы для меня делали… и делаете… и я знаю, что, если что-то случится, вы меня не бросите, но… я видела ее пояс! Я держала его в руках! И я знаю, что он настоящий.

— Погоди, не спеши…

Милочка вскочила:

— Он привозил меня… их не было, уехали… а он привез и провел в ту комнату… показал… дал взять в руки… ему нельзя, пояс не для мужчин. Жиль де Ре предал свою сестру, понимаете? Она верила, что избрана Богом… а они воспользовались. Хотели объединить страну… а потом ее сожгли. И Жиль ничего не сделал, чтобы спасти… вот и получилось проклятье. Мужчины рано умирают. Кстати, его самого тоже сожгли потом. Обвинили в колдовстве и… — Милочка остановилась и резко обернулась: — Вы мне не верите?

— Верю, — поспешила сказать Людмила Никифоровна. — Успокойся, пожалуйста. Тебе нельзя волноваться.

— А я не волнуюсь. Я знаю, что у нас все будет хорошо. Мы просто пока не можем пожениться. Но скоро старуха умрет, и тогда…

— Какая старуха?

— Его бабка. Ужасная женщина. Она всем мешает. Но Господь ее покарал. Она раком больна. И умрет. Тогда он отдаст мне пояс… не мне, я на него прав не имею, но нашей дочери. И та будет счастлива.

— Ты так уверена?

В этот миг Милочка сама походила на сумасшедшую.

— Конечно. Пояс защитит от всех бед. Старуха вон…

— Ты же сказала, что она умирает. От рака.

— Умирает… но без пояса уже бы умерла. Она богата. Удачлива. И вообще… у нее есть все. И будет у нашей дочери…

В тот вечер Милочка ушла поздно, чтобы исчезнуть на долгих четыре месяца. Появилась уже после Рождества, в новом пальто, которое не скрывало округлого живота. И живот Милочка придерживала обеими руками. По улице она шла медленно, гусиной походкой, свойственной беременным женщинам. Она пришла к Людмиле Никифоровне и, вытащив из кармана стопку стодолларовых банкнот, положила на стол.

— Можно, я у вас поживу немного?

— Откуда деньги?

Их было много. Тысячи две, а то и три, если не больше.

— Не волнуйтесь, это честные деньги! — поспешила уверить Людочка. — Он нам дал… чтобы мы о себе позаботились… и сказал, чтобы я квартиру сняла… то есть у меня есть, он нашел, но… я не хочу одна оставаться.

— А твой…

— У него сложный период в жизни, — вздохнула Милочка. — За ним следят. Хотят наследства лишить, и вообще… нам пока нельзя видеться.

На языке Людмилы Никифоровны вертелись злые слова, что период этот — фантазия ее незадачливого кавалера, которому вовсе не хотелось жениться на Милочке, а деньги — отступные. Но Людмила Никифоровна сдержалась, ничего не сказала.

Жаль ей стало девочку.

— Можно? — Милочка смотрела с надеждой. — А нам девочку обещали… Я подумала и решила, что Евой назову. Нравится вам имя?

— Очень.

— Отец называл Еву грешницей. Говорил, что все женщины от нее пошли, все подлые и низкие, и должны у Бога прощение вымаливать… а она же ничего не сделала. Только яблоко взяла, и все… И мне просто имя нравится. Красивое.

Оставшиеся до родов месяцы прошли на редкость тихо.

Несколько раз объявлялся Милочкин отец, с проповедями и увещеваниями раскаяться, вернуться к Богу, но Милочка ни каяться, ни возвращаться не спешила. По мере приближения родов она становилась все более тихой и задумчивой.

— Знаете, — сказала она однажды, — я уже ее так люблю, что все для нее сделаю. Это правильно?

— Конечно. — Людмилу Никифоровну удивил сам вопрос. — Любая мать сделает все, чтобы ее ребенок был счастлив.

Милочка улыбнулась:

— Вот и я так думаю.

Девочка родилась в срок. Здоровый крепенький ребенок, в котором Милочка растворилась всецело. И признаться, порой Людмилу Никифоровну это пугало. Она сама не могла понять, что именно было не так… все матери любят детей, но Милочка… она, пожалуй, не просто любила, нет, она была одержима дочерью.

— Она очень красива, правда?

— Конечно.

— И такая умница…

— Да.

— Вот увидите, она вырастет знаменитой…

— Чем?

— Не знаю. — Милочка снисходительно улыбалась: ей было жаль людей в их неспособности оценить всю гениальность ее ребенка. — Может, станет известной актрисой… или балериной… или моделью… ученым… но ее ждет великое будущее.

Когда ребенку исполнилось три месяца, Милочка уехала.

— Нам пора возвращаться, — сказала она Людмиле Никифоровне, подобным поворотом весьма озадаченной. — Не обижайтесь, но он велел, чтобы мы жили в той квартире… Я не могу дать вам адрес, но обещаю, что про вас мы не забудем.

— Милочка, не совершай глупость!

— Это не глупость. Как вы не понимаете, у Евы все должно быть самым лучшим… а для этого нужны деньги. Старуха вот-вот умрет, и тогда мы поженимся. А Ева станет единственной наследницей…

— Полагаю, что кроме нее найдутся…

— Нет, — Милочка покачала головой. — Ева станет единственной наследницей. Мы очень ее любим. И мы сделаем все, чтобы она была счастлива.

— Признаюсь, — старуха вновь перекрестилась, — тогда я испугалась. Я вдруг увидела, что она и вправду сделает все. И надо было удержать. Остановить. А я промолчала. Я даже обрадовалась, что она исчезнет, а я… я не буду знать, что с ней. И значит, буду ни при чем.

— И вас никто ни в чем не обвиняет, — поспешил заверить Кирилл.

Жанна кивнула.

Никто и ни в чем.

Значит, есть еще одна наследница, которую зовут Ева. Она слишком мала, чтобы убивать, но у нее имеются очень и очень любящие родители, готовые сделать все…

— Они ведь кого-то… Нет, Милочка не стала бы… Милочка — хорошая девочка… она просто запуталась. И влюбилась. А потом еще и ребенок. Ребенок меняет женщину, но…

— Не настолько, чтобы убивать, — спокойно ответил Кирилл. — Вы знаете, где ее найти?

Людмила Никифоровна замолчала.

Она молчала долго, верно, пытаясь понять, как ей поступить правильно.

— Ее — нет, но… Еву водят в центр развития… как-то няня заболела, и Милочка попросила меня… она сама привела ребенка туда, а я подождала там девочку и забрала… и не уверена, что Ева еще посещает центр, но…

— Адрес.

Людмила Никифоровна вновь перекрестилась.

— Милочка — хорошая девочка, — повторила она.

Но адрес назвала.

— Ты думаешь, что она…

— По меньшей мере соучастница, если не вдохновительница, — со вздохом признался Кирилл. Он сел в машину, голову откинул, насколько сиденье позволяло. — Я идиот.

— Ну… я не была бы столь категорична.

— Нет, я и вправду идиот. Она же молоденькая девчонка… мне посоветовали… сказали, что очень порядочная и деньги нужны. Она и вправду порядочной себя показала. Поначалу за каждую копейку отчитывалась. В тетрадочке специальной расходы вела… чеки подклеивала… и знаешь, так деловито, серьезно… к тому же не особо и красавица.

— А это важно?

Кирилл устало пожал плечами:

— Тогда мне казалось, что нет. Но все равно… серенькая. Мышастенькая такая. Волосы зачесывала гладко. Очки на носу… костюм уродливый. Поверил, дурак этакий… решил, что если мне не понравилась, то и он не глянет. Игорек у нас разборчивый.

— Он же…

— Сумасшедший, а не импотент. Напротив, часто, когда крыша едет, то и потребности возрастают. Его поэтому старуха в город и отпускала, чтобы в дом девиц не таскал.

Кирилл кривовато усмехнулся:

— Алиции это не нравилось. Вот и… когда ему стало лучше, отправляли… прогуляться… Людочка присматривала. Присматривалась…

— Он молод и хорош собой, — примирительно сказала Жанна. — Обаятелен, опять же. И на сумасшедшего не похож. Странный немного, но ведь художник… только…

— Что?

— Ее портрета не было.

— И портрета Николая.

— Евы…

Кирилл открыл глаза и резко подался вперед, почти лег на руль.

— Или он их спрятал. Или… все не совсем так, как кажется на первый взгляд. Едем.

Центр детского развития «Ладушка» располагался в центре города, в новом доме и занимал три комнаты. Здесь пахло сдобой и еще чистящим средством.

Полки.

Игрушки.

Детские рисунки на стенах. Выставка ежей из еловых шишек. И пяток кривобоких глиняных котов. Под каждым — табличка с именем, жаль, что не с адресом.

— Не понимаю, — в десятый раз кряду повторила молодая женщина в строгом сером костюме. — Чего вы от меня хотите?

— Адрес, — Кирилл достал бумажник. — Нам нужен адрес Евы.

— Я не имею права…

— Прекратите. — Кажется, он терял терпение. — Ее мать разыскивается по подозрению в убийстве…

— Вы из полиции?

Женщина поджала губы.

— Нет. Но за полицией дело не станет. Вы же не хотите, чтобы она появилась здесь? Конечно, не хотите… слухи пойдут… Вы же знаете, как могут повредить бизнесу слухи? Все вокруг будут знать, что вы ни в чем не виноваты, но… полиция. Дети и полиция — плохо сочетаются.

— Вы мне угрожаете? — женщина покраснела.

И Жанна поняла, что она очень и очень молода. Лет двадцать — двадцать пять от силы. И строгий костюм, и очки — это та же попытка казаться старше, серьезней.

— Я прошу вас помочь, пока Людмила еще жива, — вполне серьезно ответил Кирилл. — В конце концов, я не собираюсь распространяться, от кого получил информацию. Поверьте, это не в моих интересах.

Ей было страшно, этой женщине.

И отказать.

И согласиться. И выбор свой она была не готова сделать.

— Этот человек уже убил троих… минимум… и Людмилу в живых не оставит. Она знает слишком много. И Еву он не пощадит. — Жанна сказала это очень тихо. — Ему может казаться, что он ее любит. Но на самом деле он безумен и не любит никого. Такое вот проклятье…

Женщина дрогнула.

Прикусила губу.

— Хорошо… я… я делаю это лишь ради Евы.

— Конечно.

— И… и я не уверена, что адрес правильный… мы ведь не проверяем паспорта. Мы просим указать номер телефона, адрес — просто на всякий случай и…

— Мы понимаем, — сказала Жанна.

Листик с адресом, выведенным аккуратным учительским почерком, Кирилл спрятал в нагрудный карман. И вышел, не попрощавшись.

— У него сложный характер. — Жанне стало неловко за эту показную грубость, в которой не было нужды, но, наверное, у Кирилла тоже имелись нервы, которые сдавали.

— Да… конечно.

Кирилла Жанна догнала у машины.

— Где ты лазишь? — он был еще более недоволен, чем прежде.

— Не срывай свою злость на мне. — Жанна сама открыла дверцу. — Или мы разойдемся еще до свадьбы.

Он вздохнул и потер глаза.

— Извини. Всю ночь не спал… Я вообще на новом месте плохо сплю, все кажется, что вот-вот что-то произойдет… А без сна мне плохо. Вот и…

— Оправдываешься?

— Оправдываюсь. — Он потер шею и все-таки сел. — Ненавижу машины.

— Мы можем…

— Что? Пешком отправиться? Или на автобусе?

— Вызвать полицию.

Кирилл вздохнул:

— Жанна, мы никого не можем вызвать, потому что у нас нет доказательств. Да, с Аллой еще выйдет что-то, но остальные… и Людочка ничего не сделала, за что ее можно было бы арестовать. Надо ехать.

— Что ты собираешься делать?

— Наблюдать.

Он больше не произнес ни слова. Вел машину сосредоточенно. Хмурый. Не то злой, не то расстроенный. А Жанна не мешала.

Что-то вот не складывалось во всей этой истории…

…Игорь признан невменяемым, но угрозы для общества он не представляет. Живет в доме старухи, иногда выбирается. Чтобы присматривать за ним, наняли Людочку.

Она присматривала.

А потом влюбилась. Почему бы и нет? Игорек молод, хорош собой и печален. Романтический облик художника, которого затравили критики… Мастер, доведенный до психбольницы и отчаянно нуждающийся в своей Маргарите.

Чем не роль?

И Людочка с упоением ее играет. Она готова любить и оберегать, терпеливо ждать, когда случится то самое чудо, которое позволит заключить брак с ее избранником…

Решается родить дочь.

А Игорек…

Игорек скрывает ото всех роман с Людочкой, ее беременность, а после появления на свет дочери решается на убийство. И все вроде бы гладко, только… только все равно неправильно. Правда, Жанна никак не могла понять, в чем именно эта неправильность.

Не в том ли, что Игорь слишком непостоянен, чтобы долго хранить тайну?

Мотив… чего не хватало в прежней картине.

— Это…

— Догадалась? — Кирилл припарковал машину на стоянке у торгового центра. — Молодец. Идем.

— Следить?

— Добывать доказательства. Если не для полиции, то хотя бы для старухи. Она сумеет с ним управиться.

Людочка, если оставленный в центре развития адрес был верным, обитала в аккуратного вида белой пятиэтажке. Кирилл осмотрелся и, выбрав лавочку в тени низкого вяза, велел:

— Садись.

— У меня газеты нет, — сказала Жанна.

Дворик был небольшим, но на редкость аккуратным. С яркими качелями, с песочницей, над которой поднималась двускатная крыша на двух столбиках, с горкой и домиком, разрисованным бабочками.

— Зачем газета?

— Ну как же, газета — чтобы наблюдать. Делать вид, будто читаешь, а сама… — Она замолчала, не зная, что еще сказать. — Извини, это шутка глупая. Просто прежде я никогда ни за кем не следила.

— Даже за своим этим…

— Конечно нет! — Жанну до глубины души возмутило этакое предположение. — Это непорядочно!

— Зато эффективно. — Кирилл вытащил из кармана пачку жевательной резинки. — Хочешь?

— Нет.

— Мне надо было сразу слежку установить. Нанять кого толкового… а я Алицию слушал. Верил ей. Знаешь, до последнего сомневался, что… мало ли… вдруг я не настолько хорошо Валентину знал? Она ведь была у Игорька в тот день, по официальной версии, чтобы взять кое-какие лекарства. Его мать, похоже, и вправду самоубийца… а вот Валентина и Алла… и еще я… Меня-то любить особо не за что. Любой мог.

Кирилл сел рядом и обнял Жанну:

— Спокойно. Будем играть во влюбленных. На влюбленных никто внимания не обращает.

— Я не умею притворяться.

— А не притворяйся. Если я тебе так уж неприятен…

— Я этого не говорила!

— …представь, что сидишь с этим своим…

— Он не мой! И прекрати! А то я начну думать, что ты меня ревнуешь.

Кирилл фыркнул:

— И что удивительного? Ты моя невеста. И вполне естественно, что я ревную тебя ко всяким подозрительным личностям. Мало ли…

— Немало.

Жанна положила голову на плечо Кирилла.

— Знаешь… я вот теперь все думаю и думаю… ну, о том, что сделала… и о том, что дура, конечно… но, в общем… что я в нем нашла?

— И что?

— Понять не могу. Он ведь обыкновенный. И если сейчас вспомнить, то очевидно, что просто самовлюбленный индюк… вроде бы говорил обо мне, а выходило, что только о себе, а я слушала и восхищалась. Дура, да?

— Обмануть можно любого.

— И тебя?

— И меня, — согласился Кирилл. — Вот тебе прямое тому доказательство.

Он кивнул на подъезд. А Жанна, прикинув количество квартир, сказала:

— Третий этаж… наверное.

— Пожалуй.

На третьем этаже были белые занавески и цветы на подоконниках. И вероятно, Людочка очень старалась, чтобы временное съемное жилище вовсе не походило на временное.

— А если он уже…

— Подождем.

— Но если…

— Не думаю. Я ведь звонил старухе, что с Игорем плохо. И, зная ее характер, могу сказать, что сейчас все семейство в больнице находится.

— А ты?

— А я… — Кирилл поцеловал в висок, и жест этот вовсе не выглядел глупым. — Я больше не часть семьи. И никогда ею не стану.

Почему-то эту тему продолжать не хотелось.

— Но он появится…

— Да.

— Потому что Людочка слишком много знает.

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Я поддерживаю беседу. И… мне страшно. Что мы будем делать, когда…

Договорить Жанна не успела: из арки, соединявшей дома, вышел человек. Шел он бодро, весело даже и выглядел столь разительно иным, что в первую минуту Жанна его не узнала. А во вторую Кирилл обнял ее, прижал к себе.

— Не дергайся…

— Он…

— Уверен, что ни про Людочку, ни про место это никто не знает. Но не дергайся… Если отступит сейчас, то мы проиграли.

Кирилл шептал на ухо, и от шепота горячего по коже бежали мурашки. Хотя Жанна и осознавала, насколько сейчас не время для этих вот предательских мурашек…

— Все. Он вошел в подъезд. Теперь ждем.

— Чего?

— Преступления, — совершенно спокойно ответил Кирилл. — Полагаю, будем иметь дело с очередным самоубийством. Самоубийства у него получаются лучше несчастных случаев.

— Ты хочешь…

— Загнать засранца в ловушку, чтобы у него не было возможности отвертеться.

— А если…

— Этаж третий. Значит, прыжок с балкона отменяется. Пистолет? Сомневаюсь. Очень уж не по-женски, да и вряд ли Людочка настолько ему доверяет, чтобы позволить себя пристрелить. Скорее всего, он использует уже проверенный способ.

Жанна смотрела на дом.

Смеркалось. Сумерки летом прозрачные, легкие. И люди не спешат зажигать свет. Одно окно вспыхивает… другое… и вдруг — сразу несколько, россыпью, если не созвездием. И в этом созвездии прячется убийца. Даже не прячется — убивает. А Кирилл, вместо того чтобы остановить, спокойно сидит, рассуждая о том, как именно этот убийца убьет. И Жанна слушает…

— Не спеши, — Кирилл схватил ее за руку. — Нам нужны показания, а чтобы Людочка заговорила, надо, чтобы опасность была реальной. Если она не поверит, что ее дорогой жених собирался от нее избавиться, она будет молчать…

Сколько ждать?

Теперь Жанна ощущала время остро.

— Он напоит ее чаем… или кофе, не знаю, что они там пьют, но с таблетками… а потом таблеток добавит и подождет, пока сон станет крепким-крепким… думаю, отправит с Людочкиного телефона на свой эсэмэску, что-то вроде «я устала так жить». Сойдет в качестве предсмертной записки…

Кирилл поднялся резко:

— Идем.

Он шел широким шагом, и Жанна едва поспевала за ним. У подъезда он остановился, оглянулся, и Жанна робко спросила:

— А… полицию…

— Уже здесь, — ответил не Кирилл, но хмурый парень, который вдруг появился из-за куста сирени. И Жанна еще подумала, что странно, если он в этих кустах сидел все время. — Надеюсь, ты не ошибаешься, Кирюха…

— Не ошибаюсь. Это Лешка, мой старый, скажем так, приятель.

— Ага, скажем. — Леха улыбнулся широко, радостно и руку протянул. Жанна осторожно пожала ее. — Мы с ним в одном приюте парились. Правда, Кирюха наш высоко ушел, не то что простые смертные…

— Трепаться будем, или….

Кажется, Кирилла не обрадовала встреча с бывшим другом, хотя Жанна тотчас вспомнила, что Кирилл говорил, будто бы в той жизни друзей не имел.

— Или, — спокойно согласился Леха и дверь открыл: — Дамы вперед, только не слишком бодро… да, и лучше по лестнице, оно быстрей.

— Без тебя знаю…

— Кирюха, ты вроде не дама…

— Помолчи.

Леха довольно заржал, кажется, ему доставляло преогромное удовольствие старого неприятеля дергать. А Кирилла эта необходимость обращаться за помощью злила неимоверно.

Жанна думала об этом, пока поднималась на третий этаж.

И еще о том, что будет, если Кирилл ошибся? Если Николай вовсе не собирался убивать Людочку? Или, наоборот, собирался и убил? Таблетки ведь не обязательно, можно и укол сделать… Укол — много быстрей.

— Звони, — велел Леха, подтолкнув Жанну к двери. Сам же встал рядом, прижавшись к стене. И свет на площадке выключил. — Кирюха, не маячь. Твоя рожа вряд ли вдохновит товарища…

Кирилл встал с другой стороны двери.

И Жанна, закрыв глаза, помолилась, сразу за всех, хотя не молилась даже тогда, когда мама заболела. Было страшно. И рука, к звонку потянувшаяся, предательски дрожала.

На звонок она давила и давила, и тот дребезжал… а за дверью было тихо.

— Николай! — не выдержала Жанна. — Открой! Я знаю, что ты там! Я тебя видела!

— Рисковая она, — шепотом отозвался Леха.

— Николай! Или ты открываешь, или я вызываю полицию!

Дверь распахнулась.

— Я знаю, что ты… — договорить Жанна не успела. Николай втянул ее в квартиру.

— Хитрая тварь, — прошипел Николай, зажимая ладонью ей рот. — Я сразу понял, что ты хитрая тварь! А прикидывалась такой скромницей… Думала, что всех обманула? Вы все обманщицы…

Он держал крепко и тянул в комнату.

— Все врете… все… ничего… я умнее… я всегда был умнее, только ведь старухе было наплевать…

Николай тянул за собой, и Жанне пришлось подчиниться. Она попыталась укусить его за руку, но получила по губам.

— Не дергайся. Больно не будет… глядишь, тебе и понравится… остальным ведь понравилось…

— Расскажешь поподробней? — раздался сзади знакомый голос.

Николай обернулся, на мгновенье ослабив захват, и этого хватило, чтобы выскользнуть. А появившийся рядом Леха Жанну перехватил и толкнул за спину.

— Ты? — Николай был удивлен.

И оскорблен.

— Я, — согласился Кирилл, бросив на Жанну внимательный взгляд. Она кивнула, что, мол, все в порядке… почти в порядке.

Страх накатил волной, лишая сил.

Ее действительно собирались убить.

И убили бы.

Николай… тот, который рассказывал про мотивы… и водил смотреть на звезды… и утверждал, что доли в наследстве давно распределены.

— Ты… — устало произнес Николай. — Конечно… эта сама бы не додумалась… а ты у нас в каждой дырке затычка… Не надоело?

— Нет.

— Старуха меня посадить не позволит.

— Возможно. Сразу в психушку отправит. Где Людочка?

— Там. — Николай, похоже, не собирался отпираться. — Она была стервой… Все бабы стервы, Кирилл, тебе ли не знать?

— И поэтому ты убивал?

— Она была стервой, — уверенно повторил Николай. — И хотела денег… все ныла и ныла… и плакалась… говорила, что любит меня, но на самом деле хотела лишь денег…

— Жанна, глянь, что там…

Квартира.

Две комнаты. И Жанна, оказавшись в коридоре, переводит дух. Ей нужно несколько секунд, чтобы успокоиться. Переводит дыхание. Пытается уговорить себя с места сойти, Людочке ведь помощь нужна… и Жанна должна…

Прихожая.

И две двери. Одна ведет на кухню, и там свет горит, но никого нет. Стол накрыт на двоих, и чай остывший в чашках. Желтая, глиняная с ромашками и божьими коровками, почти пуста. А вот темная полна. И выходит, что прав был Кирилл в своих теориях.

В гостиную Жанна не заглядывает, из-за двери слышны голоса, к которым она приказывает себе не прислушиваться.

В спальне тоже пусто…

А в ванной течет вода. Вода подобралась к самому краю и вот-вот польется на темно-красную плитку. Здесь красного много. Потолок. И плитка. И даже сама ванна полна розового. Жанна не сразу понимает, что не в отражении потолка дело, а в крови.

— «Скорую»! — она закричала, не зная, что делать.

И потянулась к сливному отверстию, а потом сообразила воду закрыть. И женщину, которая безвольно лежала, бледная и неподвижная, Жанна вытаскивала, боясь уронить.

Вода была обжигающей.

А на запястьях женщины виднелись темные полосы разрезов.

И Жанне удалось вытащить тело из ванны, но не удержать, оно, слишком тяжелое, осело на пол. А Жанна села рядом. Она обматывала запястья полотенцами и уговаривала Людочку не умирать. А та, наверное, слушала…

И кажется, появился Леха.

Кирилл.

Врачи.

Сразу трое, и оттеснили Жанну. Она хотела отправиться с Людочкой, но ей не позволили. Почему? Ах да, только для родственников… Жанна не родственница… Но Людочка себя не убивала. Ей важно было сказать это. Она говорила вновь и вновь…

— Выпей! — Кто-то сунул в руки стакан. Жанна выпила и закашлялась.

— Вот так… — стакан забрали. — Водочка — она лучшее успокоительное, поверь моему опыту.

Леха.

Точно, Леха, который старый знакомый Кирилла. Знакомый, но не друг, потому что Кирилл слишком гордый, чтобы заводить себе друзей. Но Леха хороший.

И Кирилл хороший.

Просто самоуверенный. И из-за его самоуверенности Людочка едва не погибла.

— Будет жить. — Кирилл был тут же. Он накинул на плечи Жанны чужой халат, и тогда она поняла, что совершенно промокла и, кажется, вымазалась.

В крови.

И еще, кажется, Жанна пьяна. Она никогда прежде не была столь пьяна, разве что после похорон… Ей бы домой, отоспаться немного. Пьяным отсыпаться надо. А еще когда стресс… Людочка ведь не умрет?

— Не умрет, — поспешил заверить Кирилл. — Мы успели вовремя. Полежит недельку-другую в больничке, подумает над своим поведением.

— Тебе смешно?

— Мне? Нет, дорогая, мне грустно. Знаешь, я бы мог пожалеть ее, но она получила то, чего добивалась. Игорь был ее пациентом. Ей доверял. А она помогла от него избавиться. Еще немного, и он был бы мертв. Людочка не могла этого не знать.

Наверное.

Но… это страшно, когда человек умирает.

Жанна обняла себя. Она сидела, смотрела на каких-то людей, которые бродили по квартире, на Николая, странно спокойного, умиротворенного даже. Он что-то говорил, Леха записывал, старательно так, от избытка старательности он и язык высунул.

— Мы с ним дрались когда-то… не по-детски, а так, чтобы до крови… он пытался доказать, что главней, я власть не признавал. Вот и выходило. — Кирилл сел рядом.

Он тоже был мокрым. И, значит, помогал там, в ванной? Почему Жанна не помнит? Или это последствия стресса? Она не знает и, кажется, не желает знать.

— А потом он в полицию пошел… сначала в армию, после армии — в участковые… и учился заочно. Теперь вот следователь. Тоже карьера… Я, когда в этом деле завязался, на него вышел.

— И что теперь будет?

Кирилл пожал плечами:

— Ничего. Или что-нибудь. Не знаю.

Николай, точно почувствовав, что говорят о нем, обернулся и одарил Жанну улыбкой такой дружелюбной, радостной, не оставляющей сомнений в том, что он безумен.

— Почему он убивал? — Жанна поняла, что дрожит, не то от холода, не то от нервов. — Из-за денег?

— Полагаю, из-за денег тоже… но подожди, не сегодня, так завтра, но Леха все расскажет… Леха у нас рассказывать любит.

Он вновь вошел в зал суда.

И преклонил колени перед судьями. Гнева не осталось. Ничего не осталось, кроме рабской этой покорности, что вызывала усмешку у епископа… он всегда ненавидел Жиля… За что?

Не понять.

А инквизитор — фанатик. Он искренне верит, будто творит добро…

Герцог устал. Он немолод, и ему хочется, чтобы это неприятное дело поскорей уже закончилось. Герцогу даже жаль неосторожного вассала, но жалости этой недостаточно, чтобы помочь.

Жиль не смотрел на судей.

Он говорил то, что ему велено было сказать.

Признавался.

Дети? Да, похищал… и вступал в противоестественную связь… и убивал…

Алхимия?

Занимался. И в том раскаивается перед судом и Богом, умоляя о прощении…

Колдовство?

Жиль сбился с речи.

Признаться? Нет. Тогда ему прямой путь на костер… а так есть шанс, крохотный, но все же… инквизитор фанатик и, если убедить его в своей невиновности… убийство — не для суда церковного… передадут королю, а тот хоть и не благоволит более к Жилю, но не позволит казнить героя…

— Я не занимался колдовством, — медленно произнес Жиль. — И не продавал свою душу.

Он обвел судей мутным взглядом.

— Пусть меня сожгут живым, если кто-то докажет, что я призывал дьявола, или заключал с ним договор, или приносил ему жертвы!

На его слова толпа отозвалась воем.

Им хотелось крови.

— Вы упорствуете, — произнес епископ сквозь стиснутые зубы.

— Да, — Жиль сумел заглянуть ему в глаза.

Что он ожидал увидеть?

Не пустоту… не эту бессмысленную пустоту лени. Ему ведь скучно… ненависть была бы честней… а ему просто скучно.

— Обвиняемый упорствует, — медленно повторил епископ. — Вызывайте свидетеля…

Кто еще?

Они допросили всех… и подкупили ту женщину, которую Жиль впервые увидел в зале суда, а женщина эта клялась на Библии, будто поставляла ему детей… и так подробно рассказывала о каждом, так громко каялась в грехах…

Что они ей пообещали?

И тому, кто…

Жиль замер. Этого свидетеля он знал. Медленно и важно, окруженный стражей, словно знатный господин, по залу суда шествовал Прелати…

Жиль закрыл глаза: вот, значит, кто…

Франческо Прелати говорил громко, и каждый человек в зале слышал его. И люди были заворожены рассказом этого итальянца… а он… он безо всякого стеснения повествовал и об опытах на мертвецах, которые проводил по приказу Жиля, и про демона, про волшбу, колдовство… золото… про то, что на золото Жиль покупал детей…

Он был так убедителен, лжец и обманщик.

Так…

— Думаю, — епископ заговорил, когда проклятый монах в лживом своем раскаянии опустился на колени и испросил прощения, — вина обвиняемого доказана в полной мере.

— Лжец… — Жиль произнес это шепотом, но был услышан.

— Однако же он, дьяволопоклонник, продолжает упорствовать и скрывать иные грехи, быть может, куда более тяжкие, а потому…

…Пытка.

…Снова пытка.

…Выяснения истины ради.

Он слушал речь епископа, который говорил о дьяволопоклонниках и еретиках, о том, что иные, и будучи загнаны в угол неопровержимыми доказательствами их вины, все одно не спешат очистить душу раскаянием…

…Каленым железом. Огнем и водой.

…Они снимали с этой души слой за слоем. И Жиль захлебывался криком. Ему позволяли отдохнуть, затянуть раны, но лишь затем, чтобы вновь приняться за измученное тело.

— Раскайся, — шептал епископ, который лично следил за допросом. — Раскайся во всем, и Господь смилуется над тобой.

Он и вправду верил, что говорит от Его имени?

Верил.

И благословлял на новую боль… и Жиль держался. Он ведь к боли привычен… он ведь был ранен, и не единожды, но… там — иное, а здесь… здесь боли было слишком много.

Он не струсил.

Он просто хотел, чтобы все закончилось. И сказал то, что от него желали услышать.

Не поверили.

— Ты что-то скрываешь…

Так ему говорили.

А он… он не знал, чего еще им надо.

Что скрывает?

— Расскажи, — требовал епископ.

— О чем?

— О Жанне… до нас дошли слухи, что ты знаешь, откуда она взялась на самом деле…

И Жиль рассмеялся: вот в чем, оказывается, дело. Им нужны были не только его тело, душа и золото, но еще и правда.

Зачем?

Затем ли, что Жанну не забыли? И люди называют ее святой… молятся… таким вот, как епископ, это не по душе… святость не для простонародья…

— Я ничего не знаю, — сказал Жиль.

И боли стало больше. Ее было так много, что в одночасье она вдруг заполнила его тело и разума лишила, и когда он сорвал голос, то услышал голоса ангелов.

И рассмеялся.

Наверное, тогда они и решили, что он окончательно обезумел. Пускай. Жиль ведь еще тогда желал услышать, как поют ангелы…

— …он бесполезен.

…А пояс остался у Катрин. Жиль надеялся, что его жену не тронут…

Ангелы пели все громче, избавляя Жиля от забот и терзаний. Они пели о том, что земное следует земле оставить, а на небесах его, Жиля, заждались.

— Я ведь грешен, — возражал он ангелам.

Но те отвечали, что нет вовсе безгрешных.

— Я не верил…

Но те отвечали, что вера и молитва — разное… и нет дурного в поисках истины, ведь разум был дарован Господом, как и душа…

Жиль де Ре был казнен 26 октября 1440 года.

Перед казнью он произнес прилюдную исповедь. С ним на костер взошли двое слуг из числа наиболее упрямых, не желавших свидетельствовать против господина.

Монах Франческо Прелати и поставщица мальчиков Меффрэ были отпущены на свободу…

Леха появился через две недели.

Эти недели прошли словно в тумане.

Показания. И допрос. И прочтите, распишитесь. Жанна читала, ее слова, а будто чужие… и все так нелепо сквозь призму терминов.

Услышала.

Узнала.

Довела до сведения…

Кирилл держится рядом, и его близость уже воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Без него Жанне было бы много сложней все это пережить.

Однажды Жанну удостоила визитом Ольга. Она пришла под вечер, не озаботившись предупредить о появлении своем звонком. И потому, открыв дверь, Жанна удивилась: не ждала она родственников в гости.

— Мама желает тебя видеть, — с порога заявила Ольга. Поздороваться не удосужилась.

Она вошла.

Огляделась.

Скривилась.

А ей не идет траур, пусть и костюм ее, черного цвета, роскошен, но в нем Ольга выглядит постаревшей, причем постаревшей до срока.

— Я не хочу…

— Не глупи, — отрезала Ольга. — Старуха хочет тебя видеть, и если ты не появишься, то заявится она. Радуйтесь.

— Чему?

— Вы своего добились…

— Мы ничего не добивались.

— Неужели? — Ольга стиснула черную, расшитую бисером сумочку. — Ты не добивалась. Ты просто объявилась и получишь то, к чему многие стремились. Не думай, я не настолько наивна, чтобы полагать, будто старуха оставит наследство мне. Меня она презирает. И, возможно, за дело… Чаю не предложишь?

— Кофе.

— Пускай будет.

На кухню Ольга прошла не разуваясь.

— Значит, здесь Женька и жила… Я ей завидую.

— Чему?

— У нее хватило духу отказаться от всего… деньги — это ловушка, деточка… к ним привыкаешь. К тому, что они дают, и не думаешь, что даешь взамен. Тебе кажется, что, если есть деньги, есть и власть, а на самом деле… на самом деле это ты во власти денег.

Кофе Жанна варила в старой медной джезве, которая осталась еще от бабушки. И Ольга молчала, курила, думала о своем, а Жанне неловко было мешать этим ее мыслям, наверняка важным.

— Старуха попалась в капкан своего богатства. Она так долго выбирала достойного наследника, что осталась вовсе без наследников…

Ольга стряхивала пепел на скатерть, но Жанна и сейчас сдержала замечание. Скатерть старая, и давно ее пора было отправить на помойку.

— Алла стремилась доказать, что она лучше других, что достойна богатства, и… и где она? А Валечка? Или Игорь… Николай… я сама… я ведь пыталась уйти, но оказалась слаба. Я и теперь не могу… Мы обречены быть друг с другом до конца.

Ольга кривовато усмехнулась, и эта болезненная усмешка добавила морщин ее лицу.

— Есть еще Кирилл, конечно. Старуха так долго держала его при себе, что теперь растерялась. Ей все кажется, что он позвонит, попросит прощения… Он ее по-своему любит, пожалуй, только не признается. В этом они похожи. Слишком гордые… говорит, что не родной. А по мне — роднее всех нас, вместе взятых… Поговори с ней.

— О чем?

— О том, что дальше так продолжаться не может. Я… я не хочу, чтобы моей внучке жизнь сломали. Странно, да? У меня есть внучка. Ей два года, а я знать не знала о ее существовании. Она — удивительный ребенок.

И эта улыбка, озарившая Ольгино лицо, была искренней.

— Такой солнечный и яркий… ее мать в больнице… она мне не особо нравится, но… я оплачу адвокатов. Старуха хочет предложить ей сделку… выкупить, но чтобы Людмила убралась, когда все закончится. Она снова думает, что деньги все решат… и раньше я бы сказала, что пускай… это ведь хороший вариант… нам ребенок, а Людмиле — деньги.

— Раньше?

— Раньше, — подтвердила Ольга. — Ты знаешь, что Николай меня ненавидит?

— Нет.

— Я добилась свидания… Я, конечно, не особо умна. И матерью хорошей никогда не была… но ты не представляешь, каково это услышать от своего ребенка, что он тебя ненавидит. Впрочем, для разнообразия, не только меня… старуху вот… и Аллу ненавидел… и Валентину тоже. Тебя.

— Меня?

— Женщин. Думаю, в этом дело. Он и Людмилу тоже… и дочь свою… Нет, он не говорил про Еву, но я видела. Она нужна была ему, чтобы получить наследство. Опекуном бы стал Николай, а потом… не все дети доживают до восемнадцати лет… это он мне так сказал.

Ольга выронила окурок и лицо закрыла руками.

— Поговори с ней, пожалуйста. Пусть оставит Людмилу в покое… Адвокат сказал, что она сама не убивала… соучастие… и если пойдет на сделку, даст показания, то и вовсе испугом отделается… нельзя лишать ребенка матери.

Ольга поднялась:

— Поговоришь?

Жанна кивнула.

Предложение наведаться к старухе в гости Кирилл воспринял без особого восторга.

— Я тебя отвезу, — сказал он после минутного раздумья.

— А сам?

— Мне нечего там делать.

— Обижаешься.

— Я?

— Ты. Как ребенок. Повздорили и теперь оба делаете вид, что не нужны друг другу…

— А ты думаешь, что все кому-то да нужны? — хмыкнул Кирилл.

Но поехал. И в дом вошел. И даже поздоровался с Алицией Виссарионовной, которая за прошедшие несколько дней сильно сдала. Она и вправду умирает, только и сейчас способна на многое.

— Садитесь, — велела она, указав на два кресла. — Рада, Кирилл, что ты… приехал.

— И я рад. Вам плохо?

— Мне теперь всегда плохо. — Она пожевала губу. — Недели две. Так говорят…

— Они так говорят последние полгода. Вы продержитесь и дольше.

— Тебя это огорчает?

Кирилл выдержал взгляд. И усмехнулся:

— Скорее, меня это радует. Я… не желаю вам смерти.

Алиция Виссарионовна величественно кивнула и, повернувшись к Жанне, велела:

— Иди… прогуляйся.

Жанна вышла.

Она осторожно прикрыла дверь и постояла в коридоре, раздумывая, куда бы направиться… В свою бывшую комнату? В сад?

Или просто в холл?

Мелькнула трусливая мысль, что неплохо бы узнать, о чем пойдет речь там, за запертыми дверями, но Жанна от нее отмахнулась. Не ее дело.

Этим двоим многое нужно обсудить. И даст бог, разговор обоим пойдет на пользу.

Она спустилась и вышла в сад.

— Воздух хороший, — раздался сзади голос. — Здесь удивительно свежий воздух…

Эту женщину Жанна в первый миг не узнала, до того она переменилась. Там, в ванной, Людочка была… некрасива.

А сейчас — почти очаровательна. Ей к лицу темное платье с длинными рукавами и закрытым воротом. Волосы гладко зачесаны.

— Насколько знаю, благодарить за свое спасение следует вас. — Людмила произнесла это светским тоном, и Жанна вдруг поняла, что благодарности она не испытывает.

— Вы его любили.

— Почему любила? Я и сейчас люблю.

— Он собирался вас убить.

Женщина печально улыбнулась:

— Это была ошибка. Он просто не сумел мне поверить. — Людмила указала на аллею: — Пройдемся? Если, конечно, вы снизойдете до прогулки со мной. Знаете, только оказавшись здесь, я окончательно поняла, что пришлось пройти Николаю… И полюбила его еще сильней. Если это возможно.

Безумна? Нет, женщина казалась нормальной.

— Решайтесь. — Людмила ждала. — Вам ведь интересно узнать, как все… получилось. Вам, не сомневаюсь, расскажут что-то, но будет ли это правдой?

И Жанна решилась. В конце концов, прогулка — это лишь прогулка, да и сейчас убийство Жанны потеряло всякий смысл.

— Почему…

— Откровенность? — Людочка робко улыбнулась. — Наверное, потому, что я устала от молчания. В этом доме сложно… никто не желает тебя слышать. Даже если кричать во весь голос, то все равно… Раньше мне казалось, что деньги избавляют от проблем. Что, если бы я была богата, то…

…О богатстве Людочка мечтала с тех самых пор, как осознала, что она бедна. И не только она, но вся ее семья. Отец, который только и твердил что о Боге и смирении, в этом смирении отдавая две трети зарплаты на нужды церкви Возрождения Слова Божия.

Мать, не работавшая, но постоянно рожающая, потому как Господь велел женщине…

Сестры и братья по вере.

Но не другие люди.

Быть может, вырасти Людочка в общине, которую мечтали основать последователи отца Епифания, она иначе воспринимала бы и веру, и собственных родителей. Но, на ее счастье или же несчастье, она росла в миру. И ходила в школу.

Одноклассницы над Людочкой смеялись. Одноклассники брезговали. И те и другие вели какую-то свою, особенную жизнь, в которой было место дорогим вещам, нормальной еде, не говоря уже о развлечениях.

Однажды, не иначе как чудом, попав в гости к Мариночке, Людочка онемела от восторга: у родителей Марины был собственный дом, обставленный, как показалось Людочке, с невиданной роскошью.

Тогда-то она и придумала, что однажды станет богатой. Конечно, поначалу Людочка не знала о том, как именно получит деньги.

Заработает.

Ведь получилось же у родителей Мариночки? И у Людочки выйдет.

Она стала лучше учиться, понимая, что это — ее единственный шанс… А потом случилось почти чудо: с соседкой, которая пришла на помощь и помогла не только избежать ненужного замужества, но и в училище устроила.

Для начала.

Людочка планировала со временем и университет осилить. Но позже, потому как самостоятельная жизнь оказалась на удивление затратной, а зарплата медсестры — крохотной. О нет, Людочка старалась. Работала на совесть. И ее любили, что пациенты, что начальство. Время от времени случались подработки, за которые она бралась охотно. И потому, когда встал вопрос о том, что некоему весьма обеспеченному пациенту требуется сиделка, заведующая тотчас вспомнила о Людочке.

Деньги за работу обещали небывалые.

— У парня депрессии, — сказала заведующая. — Он может или запить, или покончить с собой. Твое дело — присматривать и докладывать, если состояние его начнет меняться.

И Людочка согласилась, не раздумывая.

В новой ее работе не было ничего сложного. Быть рядом. Наблюдать. Следить, чтобы Игорь вовремя принимал таблетки. Готовить.

Убирать.

И когда ему становилось хуже, звонить по номеру, который Людочке дали. После звонка появлялся Кирилл, который оставлял Людочке конверт с премией, а Игорька забирал в гости.

Это так называлось.

— Я ненавижу их, — как-то признался Игорек.

Это признание случилось не в первый месяц Людочкиного с ним бытия, и даже не во второй. Поначалу Игорек ей не доверял, сторонился, отмалчивался. Да и сама Людочка в душу не лезла, предпочитая держать дистанцию.

Людмила Никифоровна ошибалась, предполагая, что Людочка может влюбиться в своего подопечного, она не настолько глупа и понимала, что Игорек при всей его кажущейся нормальности все-таки совершенно безумен.

Но она привязалась к Игорьку, постепенно привык и он к ней, полагая кем-то вроде кузины. Та была, но появлялась редко, приносила конфеты и апельсины, забывая, что на апельсины у Игорька аллергия. Валентина исполняла родственный долг, и к визитам ее Игорек относился равнодушно.

— Остальные еще хуже, — признался он, вздыхая. — Ты себе не представляешь, какой там гадюшник.

— Расскажи.

Людочка в принципе не отличалась любопытством, но сейчас не утерпела.

Ей было интересно.

Валентина, Кирилл… они выглядели обеспеченными. Игорек и сам не бедствовал. Людочке платили прилично, ко всему выделяли на хозяйство внушительные суммы, из которых получалось неплохо экономить.

Но эти деньги, как она подозревала, были лишь каплей в море состояния.

Игорек рассказал.

Про старуху, которая притворяется доброй, но на самом деле любит лишь деньги. В Людочкином воображении та самая старуха представлялась неким подобием сказочного Кощея, бессмертным и скупым.

Держащим всех домашних на коротких поводках.

Про Аллу и Валентину. Николая… Кирилла и Ольгу… он рассказывал охотно, ярко, и Людочка вдруг осознала, что хочет стать частью этой семьи. У них ведь есть деньги, верно? А деньги… это много. Очень-очень много. Ей обиды Игоря казались пустыми, он ведь никогда по-настоящему не нуждался, вот и плачется об отсутствии свободы. Но разве свободу забрали?

Его не заперли в сумасшедшем доме.

И не отказались, как отказывались от иных пациентов. Не бросили наедине с болезнью. Нет, наняли Людочку, чтобы она присматривала, заботилась… а он выдумывает себе всякие глупости.

Постепенно идея, поначалу поразившая саму Людочку смелостью, укоренилась в сознании. Проросла. А и вправду, почему нет?

Ведь случается девушкам простым выходить замуж за состоятельных парней?

Чем Людочка хуже? Она спокойна, мила, воспитана. Она не собирается диктовать мужу свою волю или устраивать истерики. Она сделает все, от нее зависящее, чтобы будущему ее супругу было удобно в этом браке.

Дело осталось за малым — подыскать этого самого супруга.

— Вы так просто об этом говорите. — Жанна шла по дорожке, посыпанной песком. Сквозь него прорастали тонкие травяные нити, до которых еще не добрались руки садовника.

А может, уже и не доберутся.

Старуха умрет. С нею погибнет и дом.

— Я говорю так, как думала. — Эта женщина не улыбалась, она и вправду была искренна настолько, насколько это вообще возможно с другим человеком. — И поначалу всерьез рассматривала кандидатуру Игорька. Но после отказалась.

— Почему?

— Во-первых, он все-таки был безумен. Не то что меня это пугало, но безумие означает недееспособность. Следовательно, наш брак никогда не признают действительным. А роль постоянной любовницы меня не привлекала. А во-вторых, как бы это выглядело со стороны? Ушлая медсестра воспользовалась привязанностью пациента? Некрасиво, согласитесь.

Жанна согласилась.

— Потом был Кирилл. Неудачный вариант, но одно время мне казалось, что у меня есть шансы. Он был вежлив, а я неосторожно спутала вежливость с личным интересом… он улыбался, спрашивал о моих делах… такой весь обаятельный. Впрочем, вы знаете.

Жанна знала, и почему-то замечание об этой обаятельности резануло.

— К счастью, я вовремя спохватилась. Он как-то явился не один, а с такой… девицей… модельной… лет шестнадцати с виду. Может, и старше, конечно, я паспорт не проверяла… главное, что поняла сразу — мне с нею не равняться. А я и не пыталась. Я… я сама по себе.

Но обиду в голосе не скрыть. И Жанна готова эту обиду разделить. Девица модельного вида? Надо думать… Кирилл отнюдь не монах и привык к деньгам, к тому, что вещь понравившуюся купить может. Или не вещь…

— Теперь мне кажется, что он это специально сделал. И вовремя… если бы я… переступила черту, — признание дается ей нелегко, но она говорит, хотя никто не заставляет, — ему пришлось бы меня уволить. А это, как понимаю, принесло бы некоторые неудобства. Игорек ко мне привык. Слушался. Да и… с работой я справлялась. Вот Кирилл и нашел выход.

Оскорбил ли ее подобный шаг? Несомненно. И обида все еще жива, пусть Людочка и добилась своего. Она часть семьи. И к деньгам имеет доступ.

Но все равно вряд ли счастлива.

— И тогда остался лишь Николай. Мне удалось убедить Игорька, что он должен написать портрет… До этого позировала лишь я, а художник должен развиваться. Игорьком легко управлять, я его хорошо изучила. Он поупрямился и согласился. А Николай не стал отказывать брату. Он хороший.

— Только убийца.

Людочка пожала плечами, кажется, этот недостаток в ее представлении не был таким уж серьезным.

— У всех есть свои недостатки. Мы сразу поняли, что созданы друг для друга. Это… это была любовь с первого взгляда. Признаться, мне самой стало смешно, что я пыталась соблазнить Кирилла… он холодный, черствый человек. А Николай меня понимал с полуслова…

…Точнее, ему показалось удобным иметь такую вот любовницу.

Почему нет?

Людмила хороша собой и… чем-то неуловимо напоминает Стасю. Притом что Жанна не способна понять, чем же сходство.

Женщины разные, но все-таки…

Улыбка? Или эта манера поправлять волосы, едва касаясь пальцами щеки? Осанка? Голос? Все вместе? Николай должен был это увидеть, и… и быть может, изначально он не желал большего, просто отношений с очередной обыкновенной женщиной.

Или мести жене, которая сбежала, бросив его?

Старухе?

Она не знала об этом романе, иначе Людочку и вправду уволили бы. Но Николай думал не о Людочке, о себе. Ему было удобно.

— А потом я забеременела. Вы не представляете, какое это было счастье… — Нежная улыбка, и Жанна поневоле завидует.

— Он на вас не женился?

— Николай не мог. — Людочка смотрела снисходительно, как на человека слепого, обделенного способностью понять столь тонкое чувство, как любовь. — Николай рассказал о своем первом браке. О том, как его разрушили… Он был прав. От меня избавились бы. Нашли бы способ. Ребенка бы отобрали… и мы не могли допустить этого.

— И потому стали убивать?

— Ради Евы. — Людмила остановилась.

Газон. Аккуратная зелень, где травинка к травинке, и эта аккуратность, правильность сама по себе режет глаз. Жанна отворачивается, но по другую сторону травы точно такой же газон.

И кусты, выстриженные под линейку.

— Мы хотели остаться с дочерью…

— Могли бы уехать.

— И жить на зарплату медсестры? Николай не привык к такой жизни. Да и Ева заслуживает большего… Нормальный дом. И хорошее образование. Я хотела дать дочери все то, чего сама была лишена.

— И подсказали Николаю, что от лишних родственников следует избавиться?

Людочка не ответила, улыбнулась лишь. А ведь и вправду подсказала… или они вдвоем решили, если уж говорит, что понимали друг друга с полуслова.

— Вы ведь не только жертва…

— Мы все в чем-то жертвы.

— Не играйте словами. — Жанна не испытывала гнева, хотя должна была бы. В конце концов, эта женщина помогла убить нескольких человек. И наказания она, судя по всему, избежит.

А вместо гнева — недоумение.

Чего ради?

Денег?

У Николая были бы деньги. Его ведь не лишили наследства.

— Да. — Людмила, кажется, догадалась о мыслях Жанны. — Николай получил бы некую долю… мизер по сравнению с тем, что досталось бы Валентине. Или Алле. Или Кириллу. Но разве они были достойны этих денег? Валентина полностью ушла в свою науку, ее ничего, помимо химии, не интересовало. Она бы и не заметила этих денег.

— В отличие от вас.

— Алла — алкоголичка и истеричка… Кирилл и вовсе чужак.

— А потом еще и я объявилась.

— Верно, — легко согласилась Людочка. — Пропавшая родственница… И старуха вам обрадовалась. Николай мне все рассказывал.

— Что не помешало ему попытаться вас убить.

Людочка нахмурилась, с трудом сдерживая едкий ответ, но все же взяла себя в руки и произнесла мягко, с укоризной:

— Вы не понимаете, сколько всего ему пришлось пережить… и мне бы следовало догадаться… поговорить с ним…

— Не понимаю, — согласилась Жанна. — Расскажите, будьте добры.

— Рассказать? — Людмила остановилась и присела, провела ладонью по шелковистой на вид траве. — Жесткая. И пыльная… На некоторые вещи лучше смотреть издали. Вы не согласны?

— Жанна! — Кирилл шел по дорожке широким шагом и выглядел донельзя раздраженным. — Ты где?

— Здесь, — ответила Жанна со вздохом. — Мы беседуем.

— Беседуем, — согласилась Людочка, глядя на Кирилла с усмешкой. — Вернее, беседовали. К сожалению, Жанна, я не могу исполнить вашу просьбу. Если вы хотите узнать что-то о Николае, то спросите его самого…

И отвернулась.

А Кирилл, не произнеся больше ни слова, взял Жанну за руку. Пришлось идти. И уже в машине Жанна осознала, что так и не переговорила со старухой.

— Вернись, — она попросила Кирилла, но тот просьбу не услышал. — Вернись, пожалуйста, я ведь так и не сказала ей…

Замолчала, сама не зная, что именно собиралась сказать.

Что любит?

Скучает?

Ложь.

Что полагает, будто Алиция Виссарионовна не права? Правда, но такую правду не говорят умирающим.

Попросить за Людочку? Однако не похоже, чтобы та нуждалась в заступничестве. Если проблема и имелась, то ее решили без вмешательства Жанны.

— Вижу, поняла. Старухе нужен был я.

— А ты…

— Она умирает. — Кирилл остановился на обочине. — Это факт. Только она слишком упертая, чтобы мириться с фактами! Ей предложили новое лечение. Экспериментальное. И хорошие результаты дает… а она… отказалась!

Кирилл был возмущен. И зол. И расстроен, хоть пытался скрывать, что зол и расстроен.

— Ты ее все-таки любишь.

— Она чудовище. — Он сел на траву, которая вовсе не казалась шелковистой, но была обыкновенной, придорожной травой, неряшливой и в меру пропыленной. — Она изуродовала всех нас, и, наверное, без нее я был бы другим. Если бы был вообще.

Жанна не торопила. Ей почему-то нравились и это место, на изгибе дороги, и трава, и поздние ромашки в ней, и редкие бледно-голубые васильки. И пожалуй, человек, сидящий рядом, тоже нравился. Только ему Жанна пока не скажет, потому что не время.

— Ей не нужна моя любовь. И вообще чья бы то ни было… она не хочет остаток дней провести в больничных стенах. Представляешь? У нее, видите ли, правнучка…

— Которая станет наследницей.

— Да.

— А ты опекуном.

— И как ты догадалась? — Кирилл был язвителен, но Жанна не обиделась. Вот зачем на самом деле приезжала Ольга. За ним, а не за Жанной. Знала, что одну ее Кирилл не отпустит.

А сам приглашение проигнорирует.

— И тебя это волнует?

— Конечно, меня это волнует! — Он сорвал тонкий стебелек травы. — Я не собираюсь еще пятнадцать лет жизни потратить, чтобы сберечь капиталы чужого ребенка! Я, может, своими обзавестись планирую.

Милое признание. И Жанна улыбнулась.

— Тебе смешно?

— Смешно. Она тебя все-таки поймала…

— Неужели?

— Конечно, поймала. Ты бы, может, и разорил Аллу… или Николая… Игоря… Они взрослые, но у ребенка ты денег не отнимешь. У уже существующего конкретного ребенка.

— Отниму.

— Не все. Ты возьмешь свою долю наследства, что будет справедливо. И старуха прекрасно это понимает. Но и ее правнучка не останется нищей. А там, глядишь, она вырастет достойной прабабки.

— Тебе не говорили, дорогая, что иногда лучше промолчать?

Он злился забавно. Пыхтел. Хмурился. Но это было… не по-настоящему… и Жанна, закрыв глаза, легла на траву. Она просто лежала, наслаждаясь спокойствием и солнечным теплом. И, кажется, лежала долго, пока Кирилл не сказал:

— Пора. Там еще Леха заглянуть обещал с историей…

Леха появился с историей и воздушными пончиками, щедро посыпанными пудрой. Он устроился на кухне и пакет подвинул к себе.

Пил кофе из большой кружки.

Громко говорил.

И подначивал Кирилла, который привычно дергался, но держался. И тоже ел пончики, брал руками из пакета и пальцы облизывал.

— Вкусно, — признал он, наконец. — Я уже и забыл, до чего это может быть вкусно… спасибо.

— И тебе, — серьезно ответил Леха. — Извини, что не поверил поначалу… ну, что Стасика убили…

Кирилл кивнул.

А Жанна, сидевшая тихо, старавшаяся быть незаметной, отметила про себя, что Стасиком, надо полагать, звали того парня, который отравился Кирилловым коньяком.

Случайная жертва.

— А этот твой… родственничек — изрядная скотина. — Леха перешел от пончиков к бутербродам. Ел он без малейшего стеснения, выбирая те, где ветчины побольше, урча от удовольствия. — Но скотина трусливая. Чуть тряхнули, сразу и запел… немного бы характера, отделался бы покушением на убийство… ну там, любовница шантажировала ребенком… при хорошем адвокате и срок был бы минимальный. А он раскололся и теперь по полной пойдет.

— Из-за денег? — тихо спросила Жанна. А Леха поскреб небритую щеку и сказал:

— Вроде как да… но и нет… оно редко бывает, чтобы совсем уж просто… люди — твари такие… замудренные. Иной раз вроде все понятно, очевидно, а как копнешь, то и выплывет…

— Что выплывет?

Леха усмехнулся:

— Все выплывет. И тут деньги — это повод… предлог… а на самом деле он ненавидел женщин.

Всю свою жизнь Николай знал, что появился на свет по ошибке.

Мама хотела девочку.

Умную и красивую, как Валентина. Нет, пожалуй, более красивую и куда более отзывчивую, потому как самой Валентине нет дела ни до матери, ни до ее нужд, ни вообще до чего бы то ни было, кроме науки. А кому, спрашивается, наука нужна?

Нет, нужна конечно, но у Валентины иное предназначение.

— Брось, мама, — сказала как-то сестра, вынырнув ненадолго из книги, которую читала за завтраком. Впрочем, читала она и за обедом, и за ужином, и в остальное время. — Какое предназначение?

— Наследовать. — Мама была настроена серьезна.

— Что наследовать? — Валентина книгу закрыла, но сунула меж страниц палец, и, значит, разговору этому предстояло быть недолгим.

— Пояс. И состояние.

— Бабушка пока жива.

— Пока, — с выражением произнесла это слово мама. — И тебе ли не знать, что это — ненадолго… у нее рак…

— И протянет она год, или два, или все десять. Современная медицина порой чудеса творит.

Кажется, это было не то чудо, которого мама желала. И Николай мысленно с ней согласился. Рядом со старухой — а в мыслях он именовал бабку именно так, пусть ничего старушечьего в ее облике и не было, — он чувствовал себя ущербным.

Недостойным.

Нет, она ничего не говорила и даже была по-своему приветлива, но ее взгляд, холодный, расчленяющий. И эти губы, которые поджимались, стоило взгляду зацепиться за Николая. И манера говорить с ним снисходительно, медленно, будто с умственно отсталым.

А он не глупее Валентины!

Родился вторым в паре, будто уже тогда признав первенство за сестрой.

— Валечка, — мама отложила диетический тост, намазанный диетическим же маслом, — подумай хорошенько. Ты же не допустишь, чтобы семья осталась ни с чем?

— Семья, — усмехнулась Валентина, — не останется ни с чем. Ты так говоришь, будто мы нищие.

— Нищие и есть.

— Мама, у тебя имеется своя квартира. У меня… даже у Николаши…

И в голосе Валентины проскользнули те самые снисходительные ноты, которые заставили Николая подобраться.

— Нам оставят содержание…

— То есть тебя не волнует, что Алла получит все?

— Не волнует, — спокойно сказала Валентина.

— Алла не справится с наследством.

— Или, скорее, не станет делиться, — уточнил Николай и был удостоен раздраженного взгляда. А разве он сказал неправду? Алла удушится за копейку.

Жадная. И стервозная. Ей нравилось думать, что она стоит выше прочих, вот только правда была в том, что Аллочка сама возвела себя на пьедестал.

— Николай, помолчи, — мама была раздражена. Она всегда раздражалась, когда речь заходила о сыне, словно он был виноват в том, что появился на свет.

Вот если бы третья дочь…

Амбициозная.

И умная. Красивая. Достойная продолжательница династии, которой мама могла бы гордиться… а ведь он когда-то думал, что если постарается, то мама будет гордиться и сыном.

Учился.

Не хуже Валентины и точно лучше Аллочки.

Олимпиады… награды… Ни на одно награждение не явилась… и собрания родительские игнорировала, а ведь там Николая хвалили.

Ставили в пример.

Он и поступил-то сам, без труда, тогда как Аллочку старательно устраивали, искали знакомых, обходные, окольные пути…

— Кстати, почему бы Николаю не поучаствовать в этой гонке? — Валентина, в отличие от матушки, была снисходительна. За это Николай ее ненавидел.

— Дорогая, ты сама знаешь почему, — спокойно ответила мама, возвращаясь к тосту. — Наследницей может быть лишь женщина.

— Чушь какая. И суеверия.

— Твоя бабка никогда не сделает наследником мужчину…

— А Кирилл?

Кирилла Николай тоже ненавидел.

Появился.

Прижился. И старуха, несмотря на все ее презрение к мужскому полу, с присутствием Кирилла мирится. Более того, в открытую его хвалит… а ведь на его месте мог быть и Николай.

— Кирилл — чужак, — мама произнесла это задумчиво. — Но старуха к нему привязалась… Если бы она умела любить, я бы сказала, что она его любит… только этого недостаточно. Разве что… если ты выйдешь за него замуж…

— Мама!

— Валенька, подумай сама. Старуха оставит деньги или тебе, или Алле. Алла… слишком уж старается их получить. И старуха это видит.

На памяти Николая его мать ни разу не назвала старуху матерью, будто тем самым перечеркивая сам факт родства.

— Но вот если Алла выйдет за Кирилла… это решит проблему.

— И замечательно.

— Нет, дорогая, не замечательно. Ты хочешь уйти в науку? Ладно. Но тебе ли не знать, что наука требует денег.

Книгу отложили. О науке Валентина готова была слушать.

— Ты, конечно, можешь искать деньги на стороне… эти… как там…

— Гранты.

— Именно. Но не мне тебе рассказывать, сколько таких желающих. И как зачастую гранты распределяют… все решают связи.

— Откуда ты…

Мама усмехнулась:

— Я не столь наивна и глупа, как вам кажется, дети. Всегда и везде все решали связи. Если не все, то очень и очень многое. Ты говоришь, что деньги тебе не нужны? Но деньги, дорогая, это не только обязательства, но еще и свобода. Хочешь заниматься тем, чем тебе нравится? Занимайся. Кирилл не будет против. Он к тебе хорошо относится.

— Сватаешь?

Мама пожала плечами:

— Почему нет? Не скажу, что в восторге от него, но надо отдать должное, этот мальчик умеет и работать, и зарабатывать. Старуха это в нем и ценит. Оцени и ты. Он тебе нравится, а ты ему. Из вас выйдет удачная пара.

— А любовь?

— Любовь? Чушь… Запомни, дорогая, ни одна любовь не стоит будущего. Предложи ему союз. Увидишь, Кирилл примет его. Предложи сама, пока Аллочка не успела. Она ведь тоже прекрасно все понимает. И если станет наследницей, тогда ты, Валентина, на свою науку ни копейки не получишь…

Мама умела убеждать.

И Николай осознал, что сестра всерьез задумалась над ее предложением.

Безумие! Вот так взять и… а его брак разрушили. Пришли. Решили, будто имеют полное право диктовать Николаю, с кем встречаться… и Стася, которую он любил, согласилась.

Продала.

Пожалуй, именно после того разговора Николай и понял, что должен убить сестру. И осознание этого факта его не ужаснуло.

А может, мысль об убийстве появилась и раньше? Зародилась за одним из семейных обедов, которые были в тягость. Или во время очередной Аллочкиной эскапады, когда она восторженно рассказывала о своих успехах… Истеричная дура.

И Валентина не лучше.

Говорила, что деньги ей не нужны, но оказалось… Николай пытался с ней поговорить, объяснить, что он достоин наследовать, что старуха к нему относится предвзято. И если Валентина откажется от наследства…

— Его получит Алла, — отрезала сестра, глядя с какой-то неизъяснимой жалостью. — Послушай, Николаша…

…Кто именно придумал это прозвище, снисходительное, насмешливое, которое Николай ненавидел от всей души, он не знал.

— Не обижайся только, но если выбирать между Аллой и тобой, то лучше она.

— Чем?

— Всем, — Валентина вздохнула. — Нет, ты мой брат, я тебя люблю…

Лицемерка!

— …но ты совершенно не умеешь обращаться с деньгами.

— Зато ты все умеешь!

— Николаша, не перевирай. Я умею далеко не все, но ты у нас… — Валентина осеклась, только поздно.

— Договаривай. — Тогда Николай с трудом подавил приступ ярости. — Что — я?

— Ты — абсолютно не приспособленный к реальной жизни человек. Да, ты талантлив… — это она сказала так, чтобы было ясно, что в таланте Николая она серьезно сомневается. — Но в остальном… да меня поражает твоя беспомощность! Ты даже жену свою отстоять не сумел. Николаша, ты же боишься проблем. Бежишь сразу.

Сказала и ушла.

Сама себя приговорила.

Николай убьет ее, не ради себя, чтобы доказать, что он способен на настоящий поступок, но ради Евы. Тогда она только-только на свет появилась, неожиданное следствие обычного романа, в котором Николай не рассчитывал на многое, но… Людочка подошла ему.

Она его понимала.

И готова была слушать, как не слушала Анастасия… Людочка всегда была рядом. Она ничего не ждала. Ни в чем не упрекала. Она принимала Николая таким, каким он готов был с ней быть. Он же рядом с Людочкой чувствовал себя мужчиной.

Конечно, не настолько, чтобы повторить глупость с женитьбой.

Нет, Людочку он любил. Конечно же, любил. И потому не готов был рискнуть совместным счастьем. Старуха ведь не примет такой жены.

А ребенка отберет.

Как ни странно, Людочка его поддержала… Нет, Николай надеялся, что она поймет, но готовился убеждать. Долго. Страстно.

А Людочка выслушала.

И просто сказала:

— Конечно, ты прав. Наша девочка должна получить все.

И Николай радостно ухватился за такую очевидную мысль: конечно, он ведь не ради себя старается, но ради дочери… его девочки, которая получит все, если убрать других. А Николай станет опекуном.

Кажется, так принято?

Первой он убрал Валентину. Та, несмотря на хваленый ум, была неосторожна. И чай со снотворным приняла… а дальше — проще простого. Один укол, и Валентины не стало. Простота, с которой та ушла из жизни, Николая поразила. А главное, что никто ничего не понял. Кирилл вот спешил всем говорить, будто Валентину убили, и, самое смешное, был прав.

Но ему не верили.

Умному успешному Кириллу не верили. Старуха словно глохла, когда речь заходила о Валентине. Аллочка откровенно смеялась, не скрывая своего счастья.

Сестру она любила?

Не смешите.

Женщины только и твердят что о великой любви, а на самом деле если они кого и любят, то себя самих. И чем дальше, тем больше Николай убеждался, что это — единственная правда.

После убийства Валентины он выжидал.

Нет, хотелось, конечно, сразу все решить, но Людочка была права: опасно. Сейчас Кириллу не верят, но после второго несчастного случая, которым в семье предпочли считать смерть Валентины, глядишь, и прислушаются.

Расследовать начнут.

И не Кирилловыми любительскими методами — старуха наймет профессионалов. А Николай не настолько глуп, чтобы переоценивать себя. С профессионалами ему не тягаться.

Он ждал.

Полгода.

Целых полгода удовольствия от обладания сокровенной тайной, что он, Николай, всех обманул. Этой тайной он поделился лишь с Людочкой, в которой был уверен.

Почти.

Нет, Николай уже не был столь наивен, чтобы поддаться на эту историю о большой любви. Людочке тоже нужны были деньги, и, пока она верила, что сумеет до них добраться, она была союзником.

И она же подсказала, кого следует убрать.

Не Аллу… Сестра, конечно, раздражала Николая. Тупая. Стервозная. Уверенная, что только она знает, как правильно жить… и что теперь получит все. Но Аллу трогать нельзя.

Пока.

Старуха ее не любит, а вот Кирилл — дело другое… он близок старухе. И в курсе всех ее финансовых дел. И как знать, что сотворит даже без завещания?

Людочка так говорила, а Николай слушал. Он соглашался и Людочкины планы принимал едва ли не как собственные. Она была умна… но не настолько умна, чтобы переиграть Николая.

Правда, с Кириллом не везло.

Сначала коньяк, который достался какому-то идиоту… Потом неудача с аварией. И с лошадью. Ведь малого не хватило, чтобы насмерть… так нет же, пара царапин… и вновь уверенность, что его хотят убить. Людочка говорила затаиться, и Николай затаился.

А в доме появилась очередная наследница, которую, естественно, привел Кирилл…

— Знаете, есть такое выражение: «умный дурак», — Леха откинулся на стуле и сыто рыгнул. — Вот он самый и есть. И вроде образование высшее. Аспирантура. Но по жизни дурак дураком… Ему сожительница песни пела, а он и слушал. Только вот доказать это не выйдет. Она и второго вашего использовала, этого…

— Игорька? — уточнил Кирилл, будто имелись варианты.

— Ага, его самого… Слушай, что у тебя за семейка? Одни психи… а я ж тебе, паскуде этакой, завидовал со страшной силой… в семью взяли, богатую… живешь теперь там, бед не знаешь. Оно ж на самом деле… — Леха поежился. — Она и Игорьку вашему голову задурила… Все, мол, вокруг только и думают, как от Игорька избавиться. Что мамашу его обожаемую до смерти довели, а теперь и его… и, значит, ему первому надобно… вот он тебя в пруд и спихнул. Говорит, что больно удобно сидела… а ворона дохлая — это от Аллочки… Игорек ваш за нею следил, ждал момента.

— И он…

— Нет. Николай. Он сестрицу знал. Выпила и отрубилась. А очухалась, сама не понимая, чего и где… Он ей сказал, что Кирюха внизу торчит, желает поговорить с нею… Нет, нормальный человек подумал бы, какого лешего он там посеред ночи делает, чего не поднимется, но Аллочка пьяной еще была.

И пошла за братом.

А он ее с лестницы столкнул.

— На лестнице он все загодя приготовил. Масло это… перебор, конечно. Пьяного и спихнуть бы хватило, но нет… говорю ж, умный дурак.

Леха широко зевнул и признался:

— Замаялся я сегодня — жуть… но ничего… этого вашего ферта вменяемым признали, так что теперь не отвертится…

— А Людочка?

— Людочка… Людочке вашей предъявить нечего… она ведь жертва… и говорит, что знать не знала о планах дружка. Что любила его безмерно, каждому слову верила… а он ее едва не убил. — Леха поднялся. — Она — пиявка… нашла, присосалась… Но этого не докажешь… ее слово против слова Николая. С ним-то эта девица немного просчиталась. Поверила, будто дружок крепко на цепи сидит. Только ж с психами разве можно быть в чем-то уверенным?

— То есть ей ничего не будет?

Леха пожал плечами и ответил:

— Не знаю. По закону — ничего. А по жизни… Поверь моему опыту, Кирюха, жизнь — она еще та шутница…

Алиция Виссарионовна продержалась до весны.

И в какой-то момент Жанна поверила, что старуха никогда не умрет. Не то чтобы она ждала ее смерти, скорее наоборот, привыкла и к еженедельным визитам, и к скрипучему насмешливому голосу, и к неудобным вопросам, ответов на которые у Жанны не было.

— Что вы тянете кота за хвост? — В последние недели жизни Алиция Виссарионовна полюбила выходить на террасу. Шла она сама, маленькими шажочками, то и дело останавливаясь, и порой лицо ее кривилось от боли. — Все ходите и ходите… кругами…

Она раздраженно отмахнулась от Кирилла, который сунулся было, желая помочь.

— Я еще жива.

— Да уж. — Кирилл отступил. — И это меня не удивляет.

— Не хами.

— Я не хамлю, я восхищаюсь. — Он был искренен в своем раздражении, и в нем Жанне виделась та самая к старухе любовь, в которой Кирилл в жизни бы не признался. — Вас на том свете уже заждались.

— Ничего, подождут еще немного… А ты бы хоть кольцо подарил, ежели намерения серьезные.

Серые глаза слезились.

На террасе стояло кресло-качалка, легкое, из ротанга, и Алиция Виссарионовна со вздохом усаживалась в него.

— Гляди, Кирилл, я еще успею завещание переписать, — грозила она пальцем, но при этом — Жанна готова была поклясться — смеялась.

— Успеете. — Кирилл садился рядом, на низкий стул, а Жанне доставалась белая козетка.

На козетке стопкой лежали журналы, которые Жанна листала, не читая. Ее присутствие вовсе не требовалось, но было лишь частью ритуала визита. А ритуалы не стоит нарушать — так однажды сказала старуха.

Кирилл говорил о делах.

Алиция Виссарионовна не то слушала, не то дремала с открытыми глазами… и когда их время выходило, в дверях появлялась Людочка:

— Ей пора отдыхать…

— Почему они не наймут другую медсестру? — не выдержала однажды Жанна. Видеть Людочку ей было неприятно. Та больше не пыталась заговорить и вовсе делала вид, что не замечает Жанну, но само присутствие, тихое, незримое порой, заставляло вспомнить все.

— Зачем?

— А если она…

— Что? — Кирилл, похоже, Людочки не боялся. — Убьет кого-нибудь? Например, Алицию?

Смешно.

Старуха держится за жизнь, но жизнь для нее — мука, и, пожалуй, это тот случай, когда смерть станет облегчением. Ольга? Та для Людочки опасности не представляет, скорее наоборот, эти двое странно сблизились, и частенько Жанна видела их гуляющих рука об руку.

Игорек?

Он в больнице. А Николай в тюрьме. И выйдет не скоро… И остается лишь Жанна.

Кирилл.

— Ты не боишься? — Ей было немного неловко признаваться в том, что она-то как раз боится.

Немного.

— Нет. И тебе нечего. Людочка знает, что нас трогать бессмысленно. Поехали кольцо выбирать?

— Зачем?

— Для порядка и…

— Ее порадовать хочешь?

Кирилл пожал плечами: не столько порадовать, сколько одержать очередную победу. Для нее это было важно. А осталось Алиции не так долго.

До весны.

Она умерла сразу после помолвки, о которой неожиданно для Жанны напечатали в газетах. И эта внезапная короткая слава смутила. Наверное, она устроила бы скандал, но тут позвонила Ольга и сказала:

— Ушла.

А сказав, повесила трубку.

Этим вечером Кирилл пил коньяк, сидя на полу, босой и полуголый. Пил из бутылки, молча, глядя в стену, думая о своем. А Жанна не мешала. Крутила кольцо с желтым камнем и тоже думала… Мыслей было много. О родителях, которым, наверное, все-таки повезло сбежать из дому.

О старухе, сумевшей отпустить дочь.

Об Алле и Валентине… Ольге… Людочке.

Еве, которую Жанне представили, но с опаской, точно не вполне доверяя. А может, вполне не доверяя. О поясе Жанны.

И деньгах.

— У меня платья подходящего нет, — сказала Жанна, когда мысли закончились. А Кирилл пожал плечами: платье не представлялось ему проблемой.

Похороны запомнились ярким солнечным днем и голубями, которые слетелись на стоянку при кладбище. Шляпкой Ольги. И тем, как осторожно, бережно даже поддерживает ее Аркадий, а она опирается на его руку…

— Она ему давно нравилась, — Кирилл проводил пару взглядом. — Но при Алиции не смел. Знал, что уволит.

Людочка в темно-зеленом стоит у свежей могилы долго, глядит на крест.

— Она не выглядит счастливой, — заметила Жанна. — Она хотела получить деньги… а теперь все равно не выглядит счастливой.

— Она хотела получить деньги и свободу. — Кирилл к могиле не подошел, смотрел издали, и по лицу нельзя было понять, что он думает. — Деньги у нее есть. А свобода… Кто на самом деле свободен?

Ева, наряженная как кукла, бегала среди могил.

— Она?

Кирилл покачал головой:

— Она еще не знает, что такое быть наследницей империи… Думаю, корона придется ей впору.

— А пояс?

Кирилл пожал плечами и тихо сказал:

— Это просто легенда. Выдумка… а если нет, то он сам себе найдет хозяина. Хозяйку.

Катрин де Ре накрыла белым платком лицо сына.

Ее мальчик был так красив…

— Он умер, да? — Девочка не смела подойти. — Почему он умер?

— Потому что он был слишком хорош, чтобы жить здесь. — Катрин коснулась сухих глаз. — Господь решил взять его к себе, на небеса.

— И он станет ангелом?

— Да.

Катрин разучилась плакать еще тогда, когда похоронила третье свое дитя… и этот мальчик… она ведь с самого первого дня ждала… не верила в милость небес… не бывают они милосердны, если наказывают ее вновь и вновь.

За что?

За слабость?

Или за то, что не сумела спасти супруга своего?

За то, что не выступила, опровергнув те смехотворные обвинения?

Она ведь женщина, слабая женщина, сын которой умер… уснул и не проснулся. Он всегда был таким тихим, таким хрупким… и отец кричал, что она изнежила Шарля… а она просто знала, что он ненадолго заглянул в ее жизнь.

И вот теперь ушел.

На небеса.

— Тогда я буду молиться ему, — сказала девочка.

Жанна. Ее зовут Жанна. И она — дитя Жиля… незаконное, нежеланное Катрин. И в душе вспыхнул гнев: почему эта девка живет, а Шарль…

— Он добрый, — сказала Жанна, вздохнув. — Простите, мадам.

— Подойди ко мне, дитя, — Катрин усилием воли смирила гнев. — Ближе. Не бойся.

— Я не боюсь!

Так похожа на Жиля… и чертами лица, и характером. Это ее упрямство, которое злит отца. Он вовсе требует выставить девчонку, не понимая, зачем Катрин с нею возится. А она и сама не понимает.

Возится.

Искупает свою вину перед ним… если бы Катрин родила здоровое дитя, то…

— Я хочу тебе кое-что отдать. — Катрин поднялась.

Теперь, когда ее мальчик ушел, ее больше ничто не держало в этом мире. Отец говорил о новом замужестве, но… Катрин не желала замуж.

Монастырь.

Тишина и покой. Молитва.

За невинные души ее детей… за невинные души чужих детей, в смерти которых обвинили Жиля… за него самого, ибо он тоже невиновен, ведь иначе Катрин знала бы… за Жанну де Ре, которой придется носить иное имя.

— Я расскажу тебе одну историю, — она усадила девочку рядом с собой. — И хочу, чтобы ты запомнила ее…

— Про папу?

— Да.

— Мессир…

— Знаю, запрещает произносить его имя. Но ты должна знать правду.

…Эта история будет длинной и в чем-то похожей на сказку. Но Жанна будет слушать ее внимательно, запоминая каждое слово.

А Катрин, устав говорить, осознает, что монастырские стены еще подождут.

Она должна позаботиться об этой вот девочке, у которой нет ничего, кроме запятнанного имени ее отца и пояса.

— Он принесет тебе удачу. — Катрин дважды обернула тяжелый пояс вокруг талии Жанны. — Сбережет… сохранит…

— А Шарль…

— Шарль был мужчиной. А та, которая носила его, девушкой… и пояс бережет только женщин, — сказала Катрин и сама себе поверила.

Конечно, так и есть.

Пояс сберег ее и от болезней, и от суда… и от многих иных бед. Он даже подарил ей несколько лет счастья.

— Твой отец, — она провела ладонью по жестким волосам Жанны, — был хорошим человеком. Помни об этом… хотя бы ты помни.

Ева, остановившись у темно-зеленой ограды, поднялась на цыпочки. Ей было жуть до чего интересно поглядеть на каменное изваяние. Плачущий ангел?

Ангелом Еву называла мама.

И плакала часто.

Жаль. Когда Ева вырастет, а вырастет она очень скоро, то сделает все, чтобы мама не плакала… у нее получится. У Евы будет много-много денег, а за деньги можно купить все.

И даже мамино спокойствие.

На темно-зеленом лице ангела лежала печать скорби. И Ева отвернулась. Ей совершенно не хотелось скорбеть таким замечательным днем… а хотелось… чего-нибудь. Волшебного, как та штука, которую ей позволила примерить прабабка… штука была тяжелой, но интересной, и Еве впору пришлась. И если так, то…

— Ева! — додумать не позволили — мама окликнула: — Идем. Мы опаздываем.

А штуку Ева заберет себе.

Сегодня.

Она ведь теперь всему хозяйка. Так говорят.

Анна Князева

Кольцо с тремя амурами

Пролог

— Я ничего не вижу.

— Осторожно, здесь ступенька…

— Куда мы идем?

— Сейчас увидишь.

— «А каково сказать «прощай навек» живому человеку, ведь это хуже, чем похоронить».

— Слова из твоей роли?

— Да. Сегодня на репетиции я их забыла.

— Скажи еще что-нибудь.

— Вот, например: «Вижу я, входит девушка, становится поодаль, в лице ни кровинки, глаза горят. Уставилась на жениха, вся дрожит, точно помешанная. Потом, гляжу, стала она креститься, а слезы в три ручья полились. Жалко мне ее стало, подошла я к ней, чтобы разговорить да увести поскорее. И сама-то плачу…» Здесь очень темно!

— «Здесь очень темно» — отсебятина.

— Нет, правда, я ничего не вижу… У меня в сумочке спички.

— Не надо спичек. Дай руку.

— Уже пришли?

— Дай руку!

— Вот она… Как смешно. Я правда не вижу, куда…

— Это дверь.

— Где?

— Здесь. Дай мне руку, я тебя проведу.

— Ой!

— Что?

— Споткнулась.

— Осторожней, еще немного… Видишь, это уже я.

— Пожалуйста…

— Что?

— Руку больно!

— Тише…

— Мне больно!

— Зачем так кричать?

— Ма-а-ама-а-а!

— Ти-и-ише…

В темноте прозвучал коротенький вздох, зажглась спичка, и вдруг что-то хрястнуло, как будто раскололся большой арбуз.

— Вот и все. Как там по роли? Прощай навек?.. Ну так прощай.

Глава 1. Отпуск в Железноборске

В день, когда Дайнека получила университетский диплом, она купила билет и вечером улетела. По прибытии в Красноярск взяла такси и в половине шестого уже была у матери.

— Вот! — она протянула диплом.

Людмила Николаевна сонно прищурилась, потом обняла дочь:

— Поздравляю!

Дайнека спохватилась:

— Прости, что так рано.

— Ничего. — Людмила Николаевна показала на дорожную сумку: — За нами скоро приедут.

Дайнека опустилась на стул.

— Кто?..

— Такси.

— Зачем?

— Мы едем в гости к моей школьной подруге. У нее свой дом на берегу Железноборского озера. Она давно меня приглашала, но я не решалась. Что ни говори, инвалид-колясочник — обуза для непривычного человека. С тобой будет проще. Так что вещи не разбирай. Надежда заказала для нас пропуска. Железноборск — город режимный.

Людмила Николаевна подъехала к зеркалу, развязала платок, стала снимать бигуди и складывать себе на колени. Дайнека глядела на нее и думала, что мать по-прежнему живет своими желаниями и ни с кем не собирается их согласовывать. Вздохнув, она взяла сумку и отнесла к выходу, убеждая себя в том, что приехала, чтобы побыть с матерью, а где, особого значения не имеет.

Про Железноборск Дайнека знала лишь то, что он находится в шестидесяти километрах от Красноярска. С одной стороны город окружен лесистыми сопками, с другой — болотами и лугами, которые протянулись до самого Енисея. Однажды ей пришлось там побывать, но визит имел быстротечный и экстраординарный характер[3].

Секретный город Железноборск поддерживал оборонную мощь страны и был отрезан от мира тремя рядами колючей проволоки. Выехать из него можно было свободно, а вот заехать — только по специальному разрешению.

За час они с матерью добрались до Железноборского КПП[4], предъявили паспорта и прошли через механический турникет. То есть Дайнека прошла, а Людмила Николаевна проехала в инвалидной коляске. На той стороне «границы» их ожидала другая машина, поскольку чужие автомобили, в том числе такси, в город не пропускали.

По дороге мать рассказала, что Надежда Кораблева, ее подруга, никогда не была замужем и осталась бездетной. Их общее детство казалось ей самой счастливой порой жизни. Теперь подругам предстояли долгие разговоры о том золотом времени. И хотя относительно прошлого Людмила Николаевна придерживалась иной точки зрения, она не отказалась провести небольшой отпуск на берегу красивого озера.

Дом, возле которого остановилось такси, выглядел основательно: два каменных этажа с цоколем. Вокруг — обширный участок с маленьким огородом. Плодовые деревья, баня, малинник…

Выбравшись из машины, Людмила Николаевна пересела в коляску. С крыльца сбежала статная дородная женщина и кинулась обниматься:

— Людочка… Мы уже заждались!

— Здравствуй, Надя. Это моя дочь! — По лицу матери было видно, что она гордится Дайнекой.

Из дома вышла мать Надежды, Мария Егоровна, кругленькая старушка с «перманентом» и вставными зубами. Она с трудом спустилась по лестнице, притронулась к пояснице и пожаловалась:

— Совсем замучил радикулит. Ни согнуться, ни разогнуться… Здравствуй, Люда. Какая у тебя взрослая дочь!

Людмила Николаевна похвасталась:

— Вчера получила университетский диплом!

Осмотрев дом и определившись, где они будут жить, Дайнека провезла мать по участку. Надежда с увлечением рассказывала про свои садовые достижения:

— Здесь у меня розы. Все удивляются, говорят, в Сибири они не растут. Растут! Да еще как!

— А это что? — Людмила Николаевна показала на тонкое деревце.

— Вишня.

— Неужели плодоносит? — из вежливости спросила Дайнека.

— Осенью полведра соберу!

Дайнека потрогала тоненький ствол, удивляясь, как этот прутик сможет произвести полведра вишни.

— Надя! Надя! — позвала из окна Мария Егоровна. — Хватит уже! Идите обедать!

За столом старуха не умолкала ни на минуту. Она сообщила, что сейчас находится на больничном, но вообще-то до сих пор работает костюмершей в городском Доме культуры. А муж ее, Витольд Николаевич, лечится в санатории. И не преминула добавить: в прошлом он работал на высокой должности в Комитете госбезопасности.

После обеда мать легла отдохнуть, а Дайнека отправилась к озеру. В холодной воде еще никто не купался, но загорающих на пляже было полно. Она скинула платье и зашла в озеро по грудь, потом оттолкнулась и поплыла. Солнце слегка нагрело поверхность, но в глубине, куда все время попадали коленки, был ледяной холод. Проплыв метров тридцать, Дайнека развернулась и направилась к берегу. Увлеченные примером, там, по колено в воде, уже стояло несколько человек.

Она ступила на берег, прошлась по песку и ощутила всю прелесть предстоящего отдыха. Нежданно-негаданно Дайнека получила то, о чем мечтала давно: тихий отпуск вдали от шумного города.

Чуть обсохнув, она подняла платье и, стряхнув песок, натянула его на себя. На противоположном берегу озера тоже был пляж, за ним — парк, еще дальше стояли многоэтажные жилые дома. Дайнека добралась до автобусной остановки и села в первый подошедший маршрут. Через пятнадцать минут сошла в центре города. Впрочем, Железноборск был так мал, что его целиком можно было называть одним центром или одной окраиной, кому как понравится.

На центральной площади стоял памятник Ленину и городской Дом культуры с шестью колоннами и внушительным портиком. За ним виднелись лесистые сопки и тайга — на тысячи километров.

По главной улице Дайнека дошла до парка, который соорудили из куска дикой тайги. Вековые сосны соседствовали здесь с прямыми аллеями, цветочными клумбами и гипсовыми спортсменами. Ей достаточно было совсем немного прогуляться по тропке среди деревьев, чтобы захотеть вернуться сюда с матерью. После этого Дайнека снова села в автобус и вернулась к дому Надежды. Во дворе она столкнулась с Марией Егоровной. Ее лицо казалось заплаканным и немного опухшим.

Дайнека встревожилась:

— Что-нибудь с мамой?

— С ней все в порядке, — вздохнув, старуха склонила голову. — А вот меня увольняют с работы.

— За что?

Из дому вышла Надежда, поставила на скамейку тазик с бельем и сообщила:

— В костюмерном цехе проходит инвентаризация. В Доме культуры начинают ремонт. Костюмеров всего двое. Сегодня позвонила начальница: или выходи, или увольняйся. А как она выйдет с радикулитом?..

Дайнека, не раздумывая, сказала:

— Есть один вариант.

— Какой? — поинтересовалась Надежда.

— Кем-нибудь заменить.

— Некем! — Старуха насухо вытерла слезы. — Видно, и вправду увольняться пора. — Она уронила руки. — Но как же я без работы…

— Возьмешь лейку и пойдешь поливать огурцы, как все нормальные бабки, — сказала дочь.

— У всех нормальных бабок есть внуки. — Мария Егоровна отвернулась, словно опасаясь нарваться на неприятности, но все же добавила: — И даже правнуки. А у меня никого нет.

— Ну вот что, — вмешалась Дайнека. — Я могу пойти вместо вас.

— Куда? — не поняла Мария Егоровна.

— На вашу работу.

— Да ты, наверное, иголки в руках не держала.

— Держала, — на крыльцо выкатилась в коляске Дайнекина мать. — Я сама ее шить научила.

Мария Егоровна растерянно взглянула на дочь.

— А что, — промолвила Надя, — это хороший выход.

Глава 2. Костюмерша

Следующим утром Дайнека вышла из дому и уверенно направилась к автобусной остановке. В сумочке у нее лежал пластмассовый контейнер с обедом, который приготовила Мария Егоровна, и серый халат, без которого, по уверениям старухи, работать было нельзя. Автобус вновь обогнул озеро и доставил ее к городскому Дому культуры.

У служебного входа стояла женщина с высокой старомодной прической. По серому халату Дайнека узнала в ней коллегу по цеху.

— Валентина Михайловна?

Женщина свела к переносице белесые бровки:

— Людмила Дайнека?

— Я, — кивнула она.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

Валентина Михайловна сказала вахтеру:

— Иван Васильевич, девушка — со мной. Пропустите.

Старик что-то записал в огромный журнал.

Вслед за начальницей Дайнека поднялась по мраморной лестнице. Из нарядного кулуара с окрашенными под малахит колоннами они свернули в коридор. Потом двинулись какими-то переходами, спускались и поднимались по узким лестницам, открывали тяжелые противопожарные двери и наконец оказались за сценой, где располагалось хранилище костюмерного цеха.

Валентина Михайловна отомкнула висячий замок на двустворчатой металлической двери, вынула его из проушин и зашла внутрь.

Сунув туда нос, Дайнека ощутила волнующий запах. Позже она узнала: так пахнет грим, пыльные ткани, вощеная краска с папье-маше и старая обувь, в которой танцевала не одна пара ног. Но в тот, первый момент ей показалось, что так пахнет тайна.

Большую часть хранилища занимали двухэтажные вешала, полностью заполненные сценическими костюмами. У окна стоял письменный стол. Все остальное пространство заполнили фанерные сундуки и деревянные ящики.

Валентина Михайловна критически оглядела Дайнеку и спросила:

— Халат у тебя есть?

Девушка скинула курточку, достала халат и быстро его надела.

— Будешь разбирать сундуки с реквизитом и обувью и записывать инвентарные номера. Работы много. Не вовремя заболела Мария Егоровна. — Начальница села за письменный стол. — Вот инвентаризационная ведомость. Здесь пишешь наименование, в этой графе — номер.

— А где все это взять? — поинтересовалась Дайнека.

Валентина Михайловна подняла глаза и выразительно помолчала. Потом обронила:

— Все в сундуках. — Она встала, подошла к ящику и ткнула пальцем в черную надпись: — Номер. Записываешь его в самом верху. — Со стуком откинула крышку и достала из ящика пару черных сапог. Показала подошвы. — Видишь цифры? Это инвентарный номер, вносишь в графу.

— Наименование там же искать?

— Зачем? — не поняла Валентина Михайловна.

— Чтоб записать…

Начальница устало вздохнула и, выставив перед собой сапоги, задала наводящий вопрос:

— Что это?

— Сапоги, — уверенно ответила Дайнека.

— Какого они цвета?

— Черного!

Валентина Михайловна взяла шариковую ручку и, проговаривая каждое слово, записала в инвентаризационной ведомости:

— Сапоги черные… Инвентарный номер сорок два тире двадцать три, сорок четыре.

— Все поняла! — Дайнека с готовностью потянулась к ящику: — С этого начинать?

— С этого, — сказала Валентина Михайловна. — По одной вещи выкладываешь и пишешь, потом все аккуратно возвращаешь на место.

Приступив к работе, Дайнека поняла, что Валентина Михайловна — жуткая аккуратистка. Все предметы и обувь лежали в ящике идеально, и у нее не было уверенности, что, записав инвентарные номера, она сможет восстановить этот идеальный порядок.

Тем не менее до конца рабочего дня ей удалось перебрать целых три ящика и не получить ни одного замечания. Немного понаблюдав за Дайнекой, Валентина Михайловна успокоилась и больше не подходила.

В половине шестого, когда до конца рабочего дня осталось тридцать минут, Дайнека открыла большой фанерный сундук. В нем хранился сценический реквизит: жареный поросенок, яблоки, груши и огромный пирог, все — из папье-маше. Еще был кокошник с фальшивыми изумрудами, покрывало из старинного гобелена, резиновый виноград и ваза с вылинявшими поролоновыми цветами.

Под картиной в бронзовой раме Дайнека заметила уголок красного кожзаменителя. Заинтересовавшись, потянула его на себя и вытащила из ящика старомодную сумку. Оглядев ее, сообщила:

— Валентина Михайловна, на ней нет инвентарного номера.

— Дай. — Костюмерша взяла сумку, покрутила, потом сказала: — Пиши: сумка женская, «б» и «н».

— Что это значит?

— Без номера.

— А можно в нее заглянуть?

— Зачем тебе?

— Так…

— Ну, если так, загляни.

Дайнека расщелкнула замочек.

— Здесь деньги…

— Ну-ка, — Валентина Михайловна снова взяла сумочку и вынула десять рублей. — Надо же… Старый червонец. Ты, наверное, и не помнишь таких. А это что? — Она сунула руку в матерчатый карман и вытащила темно-красную книжечку. — Паспорт старого образца.

Дайнека придвинулась:

— Чей?

Начальница открыла паспорт и прочитала:

— Свиридова Елена Сергеевна, тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года рождения.

Они стали разглядывать фотографию. На ней была хорошенькая блондинка с заколотыми наверх волосами. На вид — не больше семнадцати.

— Как он здесь оказался?

— Не знаю. Наверное, артистка из художественной самодеятельности положила, а потом забыла. Только что-то я не помню такой… — Валентина Михайловна порылась в сумочке, достала спичечный коробок, смятый платок и губную помаду фабрики «Рассвет».

— У меня в молодости такая была. Странно… Давай проверим прописку. — Она полистала паспорт. — Улица Ленина, дом восемнадцать, квартира тридцать четыре. Наша, городская, нужно бы занести…

Дайнека вернулась к ящику, но Валентина Михайловна посмотрела на часы и сказала:

— Можешь идти домой.

Дайнека засомневалась:

— До конца рабочего дня пятнадцать минут…

— Ну и что?

— Вам надо помочь…

— Завтра поможешь. — Костюмерша протянула ей паспорт: — А сейчас иди по этому адресу и отдай. Все-таки документ.

Дайнека взяла паспорт, сняла халат и вышла из костюмерной. Пройдя мимо запасника, где хранились ненужные декорации, спустилась по лестнице и направилась к служебному выходу.

Она вышла через служебную дверь, свернула налево, по диагонали пересекла площадь и оказалась у «сталинки» под номером двадцать четыре.

Восемнадцатый был в двух шагах…

Примечания

1

Перну З. Р., Клен М. В. Жанна д’Арк. М., 1992.

2

Перну З. Р., Клен М. В. Жанна д’Арк. М., 1992.

3

Подробнее читайте об этом в романе Анны Князевой «Подвеска Кончиты».

4

Контрольно-пропускной пункт.

Content

Екатерина Лесина
Волшебный пояс Жанны д’Арк

Анна Князева Кольцо с тремя амурами

Пролог

Глава 1. Отпуск в Железноборске

Глава 2. Костюмерша

Примечания