Хайнлайн Роберт

Двойная звезда

Роберт Хайнлайн. ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛЕГЕНДЫ

Роберт Энсон Хайнлайн окружен ореолом почитания не только как именитый творец мировой фантастики и классик жанра, но и как замечательный человек. Даже люди, не разделявшие его политических привязанностей и философских убеждений, единодушно отмечают огромное человеческое обаяние и глубокую отзывчивость писателя. Филипп Дик трогательно вспоминал, как помог ему Хайнлайн в тяжелые дни его жизни. Этому мэтру фантастики посчастливилось не потеряться на фоне ярчайших имен молодых авторов, пришедших на ниву фантастической литературы, во многом благодаря его книгам. Творческий потенциал Хайнлайна был настолько велик что его высокому рейтингу не повредили ни новые художественные направления, периодически врывавшиеся в переулки и тупики НФ, ни новая техника письма, ни новые темы, поскольку он сам был патриархом в разработке всего нового и являлся неиссякаемым источником вдохновения и подражания для фантастов младших поколений.

Вот почему смерть писателя в 1989 году повергла почитателей его таланта в глубокое уныние, хотя преклонный возраст и плохое здоровье не позволяют говорить о безвременной кончине.

Родился Роберт Хайнлайн в г. Батлер, штат Миссури (США) 7 июля 1907 года и уже в раннем возрасте «заболел» НФ. Его первыми и любимыми авторами стали Люис Сенаренс, Жюль Верн и Герберт Уэллс.

В 1928-—34 гг. после окончания военно-морской академии в Аннаполисе служит в ВМФ США. Однако из-за ухудшившегося здоровья службу приходится оставить. Прежде чем полностью отдать себя писательскому труду, Хайнлайн перепробовал множество профессий и сменил несколько увлечений: занимался политической деятельностью, архитектурой, горным делом, торговлей недвижимостью. С начала 40-х годов всецело уходит в НФ.

Несмотря на относительно поздний дебют (в 32 года), популярность пришла к писателю необыкновенно быстро — уже в 40-х годах он стал одним из лучших и наиболее читаемых авторов-фантастов. Огромная заслуга в становлении Хайнлайна-писателя принадлежит Джону Кэмпбеллу, тому самому главному редактору журнала «Эстаундинг», который привел в фантастику и поставил на ноги Азимова, Ван Вогта, Старджона, Дель Рея и др. — тех, кто впоследствии «сделал» американскую фантастику — одно из величайших и богатейших по идейному содержанию и многообразию тем литературно-футурологических течений XX века. Именно он всегда заставлял их совершенствовать индивидуальное мастерство, тщательно прорабатывать сюжет, заботиться об его идейном наполнении. Именно сотрудничество с Кэмпбеллом дало такие выдающиеся произведения, как «Реквием», «Если это продолжится», «Взрыв возможен», «Неудовлетворительное решение», а также совершенно превосходные истории о временных путешествиях — «По пятам» (1941) и «Все ваши зомби» (1959).

Многие критики и литературоведы отмечают влияние книг писателя на молодежь. Именно Роберт Энсон Хайнлайн доказал, что и для ребят можно писать хорошие, умные книги в жанре фантастики: «Звездное чудовище», «Гражданин Галактики», «Купи скафандр и путешествуй», «Туннель в небе» и др. — явное тому подтверждение.

Для писательского почерка фантаста характерно тщательное построение окружающего героев мира, создание законченной и достоверной среды обитания, где художественные детали служат цели убедить читателя в реальности происходящих событий. Под кистью его воображения возникают сочные, красочные полотна чужих планет, грандиозных звездных цивилизаций. Именно поэтому начинаешь читать произведения писателя и уже не можешь оторваться, пока не дойдешь до последней страницы. Динамика тщательно выверенного сюжета, его умелая композиция и стремительность событий не дают обратить внимания на то, что подчас герои схематичны, их рассуждения и поступки несколько прямолинейны и простоваты.

Следующей интересной стороной творчества писателя является философия, отражающая его собственные взгляды, сформировавшиеся под воздействием жизненного опыта. Главный ее элемент — вера в сильную личность, в непреложность действия законов, патриотизм (отнюдь не шовинизм, который пытаются ему приписывать), самодисциплина и внутренняя собранность, убеждение, что в этом мире ничего не дается даром — за все нужно бороться, во всем проявлять себя мужчиной с крепкими кулаками и острыми зубами. Разумеется, во многом эти взгляды сформировались под воздействием военной службы. Наиболее четко эти воззрения были выражены в романах «Звездная пехота» (премия «Хьюго» за 1960 г.) и «Свободное владение Фарнхэм» (1965).

Тема борьбы за права и свободу личности получила блестящее развитие в романе «Луна — жестокая дама» (1966), где лунная колония ссыльных с помощью разумного компьютера поднимает бунт против жестокой земной администрации.

Творчество Хайнлайна условно делят на три этапа. Первый — наиболее значительный — время работы в «Эстаундинг». Приходится он на «золотые» 40-е — 50-е годы американской фантастики. Второй — начало 50-х — 60-е гг., когда автор пытается найти новую, более содержательную форму художественного изложения. Именно в этот период он начал реализовывать грандиозный замысел, подсказанный все тем же Джоном Кэмпбеллом, — написание Истории Будущего, т. е. выкладывая по блочному принципу кирпичиками своих книг хронику предстоящих двух столетий (1940 —2149 гг.).

Третий этап творчества Хайнлайна неоднозначен. Сам автор считает его вершиной своей литературной деятельности, в то же время критики и читатели полагают, что это слабая тень былого величия. И в первую очередь, из-за перегруженности псевдофилософскими монологами, чрезмерной болтливостью героев, вычурности сюжетных ходов.

Примером может служить «Не убоюсь я зла» (1973), где распутный старик приказал пересадить свой мозг в тело молодой девушки, «Достаточно времени для любви» (1973) и «Чужеземец в чужой стране» (1961). Хотя в отношении последней, думаю, критике не следует быть столь придирчивой, поскольку книга явно удалась, и роман Хайнлайна стал чуть ли не Библией движения хиппи, а сам автор едва ли не духовным учителем, гуру многих коммун хиппи.

Следует все же согласиться, что третий период не добавил многого к тому, что было сделано писателем в первые два, несмотря на это в 1974 году Хайнлайн стал обладателем премии «Небьюла» по категории «Великий мастер жанра», каким он в действительности был. Из других популярных книг автора следует отметить «За этим горизонтом», «Уолдо и Магия инкорпорейтид», «Дверь в Лето», «Хозяева марионеток», «Дети Мафусаила», «Дорога славы» и еще многие и многие другие.

Роман «Двойная звезда» («Дублер») был первым романом Хайнлайна, завоевавшим премию «Хьюго» (1956 г.). Он соединяет в себе лучшие черты Хайнлайна-автора: ладно скроенный сюжет, хорошо прорисованные герои, цельный и впечатляющий мир будущего.

Наши читатели знакомы с прекрасными произведениями писателя: «Галактика» («Пасынки Вселенной»), «Революция 2100 года», «Дверь в Лето», многочисленными рассказами. В следующем, 1991 году планируется издание романов «Повелители марионеток» и «Звездная пехота», а сейчас перед вами «Двойная звезда» или «Дублер» с незабываемым героем Лоренцо Смифом и его друзьями. Уверен, что книга не оставит никого равнодушным...

Л. Ткачук

ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 1.

Если входит человек, одетый как чучело, и ведёт себя так, будто всё вокруг принадлежит ему, он, скорее всего, космонавт. Это легко объяснить.

Профессия заставляет его чувствовать себя хозяином всего. А что касается одежды, то от человека, который девять десятых времени проводит в униформе и больше привыкшего к глубокому космосу, чем к цивилизованному обществу, трудно ожидать, что он знает, как следует одеваться. И не успеет он приземлиться, как становится добычей словоохотливых портняжек, которые роятся в каждом космопорту в надежде отоварить ещё одного простака «самым, что ни на есть, лучшим земным платьем».

Мне не составляло труда определить, что этого широкоплечего парня одевал Омар Палаточник – накладные плечи делали его ещё более широким; брюки, настолько короткие, что когда он сел, из-под них показались волосатые ноги; морщинистая сорочка, которую с таким же успехом можно было напялить на корову.

Но я держал своё мнение при себе, а тем временем на свои последние полимпериала заказал ему выпивку, рассчитывая, что сделал хорошее вложение капитала. Мне было прекрасно известно, как космонавты распоряжаются деньгами. – Горячих двигателей! – произнёс я, когда мы с ним чокнулись. Он оценивающе посмотрел на меня.

Этот тост и был моей первой ошибкой в отношениях с Деком Бродбентом. Вместо того, чтобы ответить: «Чистого пространства!» или «Удачной посадки!», как полагалось, он окинул меня взглядом и мягко заметил: – Прекрасный тост, но не по адресу. В жизни своей не покидал земли.

После этого у меня осталась ещё одна возможность придержать язык за зубами. Космонавты не так уж часто заглядывали в бар «Каса Маньяна»; он не соответствовал их запросам и, к тому же, располагался далековато от космопорта. А уж если один из них переодевается в земную одежду, забивается в тёмный угол бара и утверждает, что он не космонавт, – это его личное дело. Я и сам выбрал это место потому, что отсюда можно наблюдать за пространством, не будучи замешанным самому – иногда я одалживаю небольшие суммы то там, то здесь, ничего страшного в этом нет, но лучше не нарываться на неприятные разговоры. Мне следовало бы сообразить, что у него тоже имеются свои причины сидеть здесь, и отнестись к этому с уважением.

Но мои голосовые связки словно зажили собственной, обособленной жизнью, дикой и вольной. – Не надо меня дурачить, командор, – ответил я. – Если вы наземная крыса, то я – мэр Тихо-сити. Готов держать пари, что вы на своём веку немало выпили на Марсе, – добавил я, обратив внимание на то, как забавно он поднимает стакан, глубоко укоренившаяся привычка к слабой гравитации, значительно более слабой, чем на Земле.

– Ну ты, потише. – Огрызнулся он, не двигая губами. – Почему ты так уверен, что я приезжий? Мы ведь незнакомы.

– Извините. – Отступил я. – Вы можете быть, кем хотите. Но я ещё не ослеп. Вы выдали себя с того момента, как вошли.

Он выругался про себя. – Каким образом?

– Не стоит беспокоиться. Сомневаюсь, чтобы кто-то кроме меня это заметил. Просто я подмечаю вещи, на которые большинство людей не обращает внимания. – И вручил свою визитную карточку, может быть, несколько самодовольно. На свете есть только один Лоренцо Смиф, акционерная компания из одного человека. Да, я – «Великий Лоренцо» – стерео, развлекательные программы, камерные выступления – «Пантомимист и выдающийся художник-мимикрист».

Он пробежал её глазами и сунул в наружный карман – это меня обеспокоило: карточка стоила денег – превосходная имитация ручной гравировки. – Кажется, теперь я понимаю, – тихо произнёс он, – но в чём моё поведение отличается от обычного?

– Я покажу вам. – Сказал я. – Сейчас я пройду к двери так, как ходят земляне, а обратно вернусь походкой, которой вошли сюда вы. Смотрите. – Я проделал всё это; однако, возвращаясь к столику, немного утрировал его походку, чтобы он мог заметить разницу нетренированным взглядом, – ступни мягко скользят по полу, как по плитам корабельной палубы; тело слегка наклонено вперёд и занимает устойчивое положение, руки вытянуты вперёд, не касаются тела – всегда готовые ухватиться за что попало.

Была ещё дюжина деталей, которые невозможно описать словами; короче говоря, чтобы так ходить, нужно быть космонавтом, с его постоянно напряжённым телом и неосознанным балансированием. Горожанин всю жизнь перемещается по ровной поверхности, по гладким полам при нормальной земной гравитации, и ему ничто не угрожает. Другое дело – космонавт.

– Ну как, поняли, что я имел в виду? – Спросил я, опускаясь на стул.

– Боюсь, что да. – Кисло согласился он. – Неужели я действительно хожу так?

– Да.

– Хм-м-м… Возможно, мне придётся взять у вас несколько уроков.

– Это не худший вариант, – благосклонно кивнул я.

Некоторое время он сидел, разглядывая меня, затем начал говорить – по-видимому, изменив решение и сделав знак бармену наполнить наши стаканы. После этого залпом выпил свою порцию, расплатился за всё и гибким движением соскользнул со стула. – Подождите меня. – Тихонько сказал он.

После того, как он заказал выпивку, отказаться я уже не мог. Да, честно говоря, и не хотел: он был мне интересен. И это несмотря на то, что наше знакомство длилось не больше десяти минут; он был из тех очаровательных увальней, которых уважают мужчины, а женщины – так те и вовсе от них без ума.

Он пересёк зал своей гибкой крадущейся походкой и прошёл мимо столика у самых дверей, за которым сидели четыре марсианина. Не перевариваю их. Мне и в голову бы не пришло, что какая-то штуковина, похожая на бревно, украшенное тропическим шлемом, может требовать человеческих привилегий. Видеть не могу, как они отращивают свои псевдоконечности; на мой взгляд, это напоминает змей, выползающих из нор. Не нравится мне и то, что они могут одновременно смотреть во всех направлениях, не поворачивая головы, – если, конечно, у них есть голова. Но её наверняка нет. И я совершенно не выношу их запаха!

Никто не может обвинить меня в расовых предрассудках. Для меня совершенно не играет роли, какого цвета у человека кожа, к какой расе он относится и какую религию исповедует. Люди для меня всегда люди, а вот марсиане – какие-то предметы. По моим представлениям они даже и не животные. Если бы пришлось выбирать, я скорее согласился бы, чтобы со мной всё время жил дикий боров, чем марсианин. И то, что их свободно пускают в рестораны, посещаемые людьми, кажется мне совершенно возмутительным. Но, к сожалению, существует Договор: что с ним сделаешь?

Когда я входил в бар, этих четверых здесь не было – я бы их непременно учуял. По той же самой причине их не могло быть здесь и несколько минут назад, когда я подходил к дверям и обратно, имитируя походку космонавтов.Теперь они были здесь, стоя на своих подставках вокруг стола и пытаясь подражать людям. Хоть бы кондиционеры работали лучше!

Даровая выпивка передо мной не очень-то соблазняла – просто хотелось дождаться своего нового знакомого, вежливо поблагодарить и уйти. Тут я внезапно припомнил, что уходя, он бросил пристальный взгляд в сторону все тех же марсиан. Может быть его уход был как-то связан с ними? Я взглянул снова, пытаясь определить, наблюдают они за нашим столиком или нет – но разве можно сказать, куда смотрит марсианин и о чем он думает? Кстати, это мне тоже у них не нравится.

Несколько минут я сидел, вертя в руке стакан и теряясь в догадках, что же могло случиться с моим космическим приятелем. Были все основания предполагать, что его радушия и гостеприимства сможет хватить и для обеда, а если мы станем друг другу достаточно «симпатико», мне может перепасть и небольшой денежный заем. Потому что перспективы мои были самые никудышные – могу признаться честно! Последние два раза, когда я пытался дозвониться до своего агента, его автосекретарь просто записывал мое сообщение на пленку, и если у меня сегодня не окажется монеты для подкормки ненасытной двери номера, то мне негде будет переночевать… Вот как низко упали мои акции: дожил до того, что вынужден жить в автоматической комнатушке.

В самый разгар этих грустных терзаний меня тронул за локоть официант.

– Вас звонят, сэр.

– А? Спасибо, приятель. Принесите, пожалуйста, аппарат сюда, к столу.

– Очень жаль, сэр. Но его сюда принести нельзя. Это прямо по коридору, кабина номер двенадцать.

– Вот как. Ну, спасибо, – ответил я, постаравшись придать голосу побольше искренности, раз уж нечего было дать ему на чай. Огибая столик марсиан, я попытался держаться от него подальше.

Теперь я понял, почему нельзя было принести аппарат к столику: № 12 был кабиной повышенной безопасности, защищенной от подглядываний, подслушивания и многого другого. Изображения не было, и оно не появилось и после того, как я закрыл за собой дверь. Экран оставался молочно-белым до тех пор, пока я не сел, и мое лицо не оказалось напротив передающей камеры, только тогда молочная пелена экрана растаяла и я увидел лицо своего приятеля-космонавта.

– Прошу прощения, что побеспокоил, – быстро сказал он, – но я очень торопился и не мог объяснить всего. Я хотел бы попросить вас сейчас же прийти в комнату номер 2106 в отеле «Эйзенхауэр».

Объяснять он ничего не стал. «Эйзенхауэр» – такое же неподходящее для космонавтов место, как и «Каса Маньяна». Я почувствовал, что пахнет палёным. В самом деле, не будешь же приглашать первого встречного из бара в свой номер, да еще так настойчиво – по крайней мере, если он одного с тобой пола.

– А зачем? – спросил я.

Лицо космонавта приняло вид человека, который привык, чтобы ему подчинялись беспрекословно: я изучал его с профессиональным интересом – это выражение довольно таки сильно отличается от выражения гнева. Оно напоминает грозовую тучу, набегающую перед бурей. Впрочем, он быстро взял себя в руки и спокойно ответил:

– Лоренцо, у меня нет времени объяснять. Вам нужна работа?

– Вы собираетесь предложить мне работу по профессии? – медленно спросил я. Какое-то мгновение мне казалось, что он предлагает мне… Ну, в общем вы понимаете – работу. До сих пор мне удавалось хранить профессиональную гордость, невзирая на камни и стрелы неистовой судьбы.

– Конечно же по профессии, – торопливо сказал он. – Причем требуется актер самой высокой квалификации.

Я постарался, чтобы чувство облегчения никак не проявилось на моем лице. То, что я согласился бы сейчас на любую профессиональную работу, было сущей правдой – я бы с удовольствием исполнил хоть роль балкона в «Ромео и Джульетте», только зачем показывать свою заинтересованность.

– А какого рода контракт? – спросил я. – У меня много предложений.

Он не клюнул на удочку.

– Я не могу рассказывать это по фону. Вам, наверное, неизвестно, но это факт: с помощью специального оборудования можно подслушивать даже самые надежные линии. Так что поторапливайтесь!

Он был нетерпелив. Чувствовалось, что я ему очень нужен, следовательно, мне свой интерес высказывать ни к чему.

– Послушайте, – запротестовал я. – За кого вы меня принимаете? За коридорного? Или, может быть, за мальчишку, который готов разбиться в доску, лишь бы ему доверили что-нибудь поднести? Я – Лоренцо! – Я гордо вскинул голову и принял оскорбленный вид. – Что вы можете мне предложить?

– Хмм… Но, черт возьми, я не могу рассказать этого по фону. Сколько вам обычно платят?

– Что? Вы имеете в виду мой профессиональный тариф?

– Да! да!

– За одно выступление? Или за неделю? Или стоимость длительного контракта?

– Нет, я имею в виду не это. Сколько вы берете в день?

– Минимальная сумма, которую я получаю за одновечернее выступление, – сотня империалов. – Это было сущей правдой. Конечно, иногда мне приходилось играть кое в каких скандальных и глупых постановках, но получал я за это ничуть не меньше своей обычной платы. У каждого человека должны быть какие-то определенные стандарты. Уж лучше поголодать, чем соглашаться на нищенскую плату.

– Прекрасно, – быстро отозвался он. – Сотня империалов наличными окажется у вас в руке, как только вы окажетесь у меня в номере. Но поторопитесь!

– А? – я вдруг с огорчением понял, что с такой же легкостью мог бы запросить и двести, и даже двести пятьдесят. – Но я еще не принял вашего предложения.

– Это не имеет значения! Мы обговорим всё, как только вы появитесь у меня. Сотня ваша, даже если вы откажетесь. Если же вы согласитесь – можете назвать эту сумму премиальной и не входящей в плату за работу. Ну, идете ли вы ко мне, наконец, или нет?

Я склонил голову.

– Конечно, сэр. Потерпите немного.

К счастью, «Эйзенхауэр» расположен неподалеку от «Каса», потому что мне нечем было бы даже заплатить за проезд. Хотя искусство ходить пешком почти утрачено, я владею им в совершенстве – это дало мне возможность немного привести в порядок мысли. Я вовсе не был дураком и прекрасно понимал, что когда человек с такой навязчивостью пытается всучить другому деньги, настало время изучить карты, потому что здесь явно скрыто что-то или незаконное, или опасное, или и то и другое одновременно. Конечно, меня мало волновала законность ради законности. Я был полностью согласен с Бэрдом о том, что Закон часто оказывается идиотом. Но, в основном, я ходил по правой стороне улицы.

На сей раз я понял, что располагаю недостаточным количеством информации, вышвырнул все это из головы и, перебросив плащ через руку, шел, наслаждаясь мягкой осенней погодой и богатыми разнообразными запахами большого города. Дойдя до отеля, я решил пренебречь главным входом и поднялся на двадцать первый этаж, воспользовавшись лифтом. Я смутно чувствовал, что это место не очень подходит для того, чтобы публика меня узнала. Мой космический знакомый впустил меня в номер.

– Однако, вы не торопились, – заметил он.

– Неужели? – я как ни в чем не бывало окинул взглядом апартаменты. Номер был из дорогих, как я и ожидал, в нем царил ужасный беспорядок, там и здесь виднелись пустые чашки и стаканы, причем и тех и других было не менее, чем по дюжине. Не нужно было обладать богатым жизненным опытом, чтобы сообразить, что тут побывало множество посетителей. На диване, уставясь на меня, лежал еще один человек, в котором я сразу признал космонавта. Я вопросительно взглянул на хозяина, ожидая, что мне представят незнакомца, но никакого представления не последовало.

– Ну, наконец-то вы явились. В таком случае приступим к делу.

– Разумеется. Что наводит на воспоминания, - заметил я, - о какой-то премии или отступных.

– Ах, да, – он повернулся к человеку на диване. – Джон, заплати ему.

– За что?

– ЗАПЛАТИ ЕМУ!

Теперь я точно знал, кто здесь хозяин - хотя, как стало ясно позже, Дэк Бродбент не так уж часто давал это понять. Второй быстро поднялся, все еще недовольно хмурясь, и отсчитал мне полсотни и пять десяток. Я сунул их в карман, понятно, не считая, и произнес:

– Я к вашим услугам, джентльмены.

Бродбент прикусил нижнюю губу.

– Прежде всего, я хотел бы, чтобы вы поклялись даже во сне никогда не упоминать об этой работе.

– Если моего обычного слова недостаточно, то и моя клятва ни к чему. – Я взглянул на второго человека, вновь распростершегося на диване. – Мы, кажется, с вами незнакомы. Меня зовут Лоренцо.

Он взглянул на меня и отвернулся. Мой знакомый из бара поспешно вставил:

– Имена роли не играют.

– Нет. Перед своей смертью мой отец, достойнейший человек, взял с меня слово никогда не делать трех вещей: во-первых, не мешать виски с чем-нибудь, кроме воды; во-вторых, игнорировать анонимные письма; и, наконец, в-третьих, никогда не иметь дела с человеком, который отказывается назвать свое имя...

– Счастливо оставаться, господа, – я направился к двери, буквально чувствуя, как сотня империалов греет мне бок.

– Подождите! – Я остановился. – Вы совершенно правы, – продолжал он.

– Меня зовут…

– ШКИПЕР!

– Оставь, Джок. Меня зовут Дэк Бродбент, а это – Жак Дюбуа. Вон как он смотрит на меня. Мы оба путешественники, пилоты экстракласса, любые корабли, любые ускорения.

Я поклонился.

– Лоренцо Смиф, – честно сказал я, – жонглер и художник – член «Клуба ягнят». - Про себя же отметил, что давно пора платить в клуб членские взносы.

– Вот и отлично, Джок, попробуй для разнообразия поулыбаться. Лоренцо, так вы согласны держать наше дело в тайне?

– Безусловно. Мы же приличные люди.

– Независимо от того, беретесь за работу или нет?

– Независимо от того, приходим мы к соглашению или нет. Я честный человек, и если меня не будут пытать, то ваши сведения в полной безопасности.

– Я прекрасно знаю, какое воздействие на мозг оказывает неодексокаин, Лоренцо. Никто не требует от вас невозможного.

– Дэк, – вмешался торопливо Дюбуа. – Это неправильно. Нам следует по крайней мере…

– Заткнись, Джок. До гипноза дело еще не дошло. Лоренцо, мы хотим, чтобы вы сыграли роль одного человека. Причем сделать это необходимо так, чтобы ни одна живая душа – понимаете, НИ ОДНА – не догадалась, что это подмена. Согласны вы на такую работу?

Я нахмурился.

– Сначала вам следовало бы спросить, не могу ли я, а хочу ли я делать это. А в чем, собственно, дело?

– К подробностям мы перейдем позже. Грубо говоря, это обычная роль известного политического деятеля. Отличие состоит в том, что необходимо быть настолько похожим, чтобы ввести в заблуждение людей, хорошо знающих его, и не выдавать себя даже при личной беседе. Это не просто прием парада с трибуны или награждение медалями девушек-скаутов. – Он пристально взглянул на меня. – Нужно быть настоящим артистом, чтобы так перевоплотиться.

– Нет, – быстро сказал я.

– Но почему? Ведь вы даже не знаете, что от вас потребуется. Если вас мучает совесть, то уверяю, что ваши действия не причинят вреда тому человеку, которого вам предстоит сыграть. – И вообще чьим-либо законным интересам. Это действительно необходимо сделать.

– Нет.

– Но почему, ради бога, почему? Вы даже не представляете, сколько мы вам заплатим.

– Деньги роли не играют, – твердо сказал я. – Я актер, а не двойник.

– Не понимаю. Множество актеров с удовольствием заколачивают деньгу, публично появляясь вместо знаменитостей.

– Таких людей я считаю проститутками, а не коллегами. Позвольте, я объясню вам свою точку зрения. Разве можно уважать человека, который пишет книги за другого? Можно ли уважать художника, который позволяет кому-то подписывать свою картину – ЗА ДЕНЬГИ? Но, возможно, вы чужды мира искусств, сэр, поэтому я попробую пояснить это на другом примере, более понятном вам. Смогли бы вы за ДЕНЬГИ взяться управлять кораблем, в то время как кто-то другой будет ходить в вашей форме и, совершенно не владея искусством управления кораблём, публично называться пилотом. Ну как?

– Смотря сколько за это заплатят, – фыркнул Дюбуа.

Бродбент грозно взглянул на него.

– Кажется, я начинаю понимать.

– Для художника, сэр, самое важное - это слава и признание. Деньги же - просто презренный металл, с помощью которого он может спокойно творить.

– Хм-м-м… Хорошо, следовательно, просто за деньги вы этого делать не хотите. Может быть вас заинтересует что-нибудь другое? А если бы вы знали, что это необходимо и что никто иной не смог бы проделать все это лучше, чем вы?

– Допускаю такую возможность, хотя и не представляю подобных обстоятельств.

– А вам ни к чему их представлять; мы сами вам все объясним.

Дюбуа вскочил с дивана.

– Но, Дэк, послушай, нельзя же…

– Отстань, Джок! он должен знать.

– Он все узнает, но не сейчас... и не здесь. А ты не имеешь никакого права рассказывать ему сейчас, подвергая тем самым опасности других. Ведь ты ничего не знаешь о нём.

– Я иду на сознательный риск, – Бродбент снова повернулся ко мне.

Дюбуа схватил его за плечи и снова развернул к себе лицом.

– Сознательный риск, черт бы тебя побрал, да?! Я давно тебя знаю – но на этот раз, прежде чем ты откроешь рот… в общем после этого один из нас точно не сможет ничего рассказать.

Бродбент был удивлен. Он холодно улыбнулся Дюбуа.

– Джон, сынок, ты кажется считаешь себя достаточно взрослым, чтобы справиться со мной?

Дюбуа уступать, по-видимому, не собирался.

Бродбент был выше его на целую голову и тяжелее килограммов на двадцать. Я поймал себя на том, что Дюбуа сейчас мне симпатичен. Меня всегда очень трогали беззаветная отвага котенка, природная храбрость боевого петуха, решимость маленького человека сражаться до последнего, но не быть сломленным… А так как я был уверен, что Бродбент не собирается убивать партнёра, то следовало ожидать, что его коллега попросту окажется сейчас в роли боксерской груши.

У меня и в мыслях не было вмешиваться в их ссору. Любой человек имеет право сам решать, когда и как быть битым.

Я чувствовал, что напряжение возрастает. И вдруг Бродбент расхохотался и хлопнул Дюбуа по плечу со словами:

– Молодец, Джон!

Потом он повернулся ко мне и сказал:

– Извините, нам нужно на несколько минут оставить вас в одиночестве. Нам с другом надо кое-что обсудить.

В номере имелся укромный уголок, оборудованный фоном и автографом. Бродбент взял Дюбуа за руку и отвел туда. Там у них завязался какой-то оживленный разговор.

Иногда подобные уголки не полностью гасят звук. Но «Эйзенхауэр» был заведением высокого класса, и поэтому все оборудование в нем работало отлично. Я видел как шевелятся губы, но до меня не доносилось ни звука.

Зато губы мне были хорошо видны. Бродбент расположился ко мне лицом, а его оппонента можно было видеть в зеркале на противоположной стене. Когда я выступал в качестве знаменитого чтеца мыслей, отец лупил меня до тех пор, пока я не овладел в совершенстве безмолвным языком губ – читая мысли, я всегда надевал очки, которые… и требовал, чтобы зал был ярко освещён, одним словом, я читал по губам.

Дюбуа говорил:

– Дэк, ты чёртов идиот, невозможный, преступный и совершенно невыносимый кретин. Ты что, хочешь, чтобы остаток своих дней мы провели на Титане, таская бесчисленные камни? Это самодовольное ничтожество сразу же наложит в штаны.

Я чуть не пропустил ответ Бродбента. В самом деле, «самодовольный», ничего себе! Умом я конечно сознавал свой гений, но в то же время сердцем чувствовал, что человек я достаточно скромный.

Бродбент:

– …не имеет значения, что крупье мошенник, если это единственная игра в городе. Джок, никто больше нам не сможет помочь.

Дюбуа:

– Ну хорошо, тогда привези сюда дока Скорча, загипнотизируйте его, вколите ему порцию веселящего. Но не посвящайте его во все подробности – пока с ним не все ясно и пока мы остаёмся в дерьме.

Бродбент:

– Но Скорч сам говорил мне, что мы не можем рассчитывать только на гипноз и лекарства. Для наших целей этого недостаточно. Нам требуется его сознательное действие, разумное сотрудничество.

Дюбуа фыркнул.

– Чтоже в нём разумного! Ты посмотри! Ты когда-нибудь видел петуха, разгуливающего по двору? Да, он примерно того же роста и комплекции, и форма головы у него почти такая же, как у Шефа – но это и все! Он не выдержит, сорвётся и испортит все дело. Ему не под силу сыграть такую роль – это просто дешевый актеришка.

Если бы великого Карузо обвинили в том, что он взял не ту ноту, он не был бы более оскорблен, чем я. Мысленно я призвал в свидетели Борбэджа и Бута, они подтвердили бы, что это вопиющее по своей несправедливости обвинение. Внешне же спокойно продолжал полировать ногти и делал вид, что абсолютно спокоен – отметив про себя, что когда мы с Дюбуа познакомимся поближе, я заставлю его сначала смеяться, а потом плакать - ивсё это на протяжении двадцати секунд. Я выждал еще несколько мгновений, затем встал и направился в звукозащищённый угол. Когда они увидели, что я собираюсь войти, то сразу же замолчали. Тогда я тихо сказал:

– Хватит, джентльмены, я передумал.

Дюбуа облегченно вздохнул.

– Так вы не согласны на эту работу?

– Я имел в виду, что принимаю предложение. И не нужно ничего объяснять. Полагаюсь на дружище Бродбента: он уверял, что мне не придется вступать в сделку со своей совестью – и я ему верю. Он утверждал, что ему необходим актер. Но материальная сторона дела – не моя забота. Одним словом, я согласен.

Дюбуа переменился в лице, но ничего не сказал. Я ожидал, что Бродбент будет доволен, и с его души упадет камень, но вместо этого он выглядел обеспокоенным.

– Хорошо, – согласился он, – тогда давайте обсудим все до конца. Я не могу точно сказать, в течение какого времени мы будем нуждаться в ваших услугах. Но мы, конечно, воспользуемся вашими услугами сроком в несколько дней, и за это время вам придется сыграть свою роль только раз или два.

– Это не имеет значения, если у меня будет достаточно времени войти в роль – перевоплотиться. Но скажите хотя бы приблизительно, на сколько дней я вам понадобился? Должен же я известить своего агента!

– О нет! Ни в коем случае!

– Ладно... Так каков же все-таки срок? Неделя?

– Наверное, меньше, иначе мы пропали.

– Что?

– Да нет, это я так. Вам достаточно будет ста империалов в день?

Я поколебался, вспомнив с какой легкостью он воспринял мою информацию о минимальной плате за небольшое интервью, и решил, что сейчас самое время сделать широкий жест. Я попросту отмахнулся от него.

– Сейчас не стоит об этом. Вне всякого сомнения, ваш гонорар будет соответствовать уровню моего представления.

– Хорошо, хорошо, – Бродбент нетерпеливо повернулся к Дюбуа.

– Джок, свяжись со стартовой площадкой, свяжись с Полем. Затем позвони Лэнгстону и скажи, что мы приступаем к выполнению плана «Марди Грас». Пусть он синхронизируется с нами. Лоренцо… – он знаком велел мне следовать за ним и направился в ванную. Там он открыл небольшой ящичек и спросил:

– Можете ли вы как-нибудь использовать этот хлам?

Да, это действительно был «хлам» – что-то вроде очень дорогого и непрофессионального набора косметики, который обычно покупают юнцы, рвущиеся на подмостки. Я взглянул на все это с легким недоумением.

– Если я правильно понял вас, сэр, вы хотите, чтобы я немедленно начал работу по перевоплощению? И вы даже не дадите мне времени на изучение прообраза?

– А! Нет, нет, нет! Просто я хотел попросить вас изменить лицо – на случай, если кто-то узнает вас, когда мы будем выходить из отеля. Это возможно, не так ли?

Я холодно заметил, что быть узнаваемым публикой – это ноша, которую вынуждены нести все знаменитости. И даже не стал добавлять, что наверняка большое количество людей сразу узнает Великого Лоренцо в любом общественном месте.

– О'кей. В таком случае, измените свою физиономию так, что вы вас никто не узнал.

Он быстро вышел.

Я вздохнул и стал рассматривать детские игрушки, которые он определенно считал орудием моего искусства, – жирный грим, пригодный разве что для клоуна, вонючие резиновые накладные элементы, фальшивые волосы, словно вырванные с мясом из ковра, устилающего гостиную тетушки Мэгги. Зато ни одной унции Силикоплоти, ни одной электрощётки и вообще никаких современных орудий моего ремесла. Но подлинный художник может творить чудеса уже лишь с помощью своего гения. Я подрегулировал освещение и углубился в творческие размышления.

Существует несколько способов изменить лицо так, чтобы не быть узнанным. Самый простой – это отвлечь от лица внимание. Оденьте человека в форму - и его наверняка никто не заметит. Смогли бы вы, например, восстановить в памяти лицо последнего встреченного вами полисмена? А смогли бы узнать его потом, переодетым в штатское? На том же принципе основан метод привлечения внимания к какой-нибудь одной черте лица. Приделайте человеку огромный нос, вдобавок, к примеру, обезображенный бородавкой; нескромный человек уставится на этот нос, воспитанный же человек отвернется – но ни тот, ни другой не запомнят вашего лица.

Я решил не применять этот примитивный прием, так как рассудил, что мой наниматель высказал желание, чтобы меня не заметили совсем, а не из-за какой-нибудь уродливой черты лица. Это уже гораздо труднее; кто-либо может заметить подвох, но реально для этого требуется большое искусство. Мне необходимо было самое обычное лицо, не поддающееся запоминанию, как подлинное лицо бессмертного Алека Гиннеса. К несчастью, аристократические черты моего лица слишком изысканы, слишком приятны – большое неудобство для характерного актера. Как любил говорить мой отец: «Ларри, уж больно ты симпатичный! Если во-время не избавишься от лени и не изучишь как следует наше ремесло, придется тебе лет пятнадцать проболтаться в «мальчиках» и при этом думать, что ты настоящий актер, а потом остаток жизни прозябать в фойе, продавая пирожные зрителям. «Балбес» и «Красавчик» – два наиболее оскорбительных термина в шоу-бизнесе - и ты, к моему огорчению, соответствуешь как одному, так и другому».

После этого он снимал ремень и принимался стимулировать мою сообразительность. Папа был психологом-практиком и твёрдо верил, что постоянный массаж ягодичной-седалищной мышцы с помощью ремня способствуют оттоку избыточной крови из мальчишеских мозгов. Может, теория эта и была довольно сомнительной, но результаты оправдывали метод: когда мне стукнуло пятнадцать, я мог стоять на голове на тонкой проволоке и декламировать страницу за страницей Шекспира и Шоу или устроить целое представление из прикуривания одной сигареты.

Я пребывал в состоянии глубокой задумчивости, когда Бродбент вновь заглянул в ванную.

– Боже милостивый! – воскликнул он. – Вы даже и не начинали?

Я холодно взглянул на него.

– Я предполагал, что вам требуется лучшее, на что я способен; в таком случае спешка может только повредить. Как вы думаете, сможет ли даже отличный кулинар придумать новое блюдо, сидя на несущейся галопом лошади?

– Черт их побери, этих лошадей! – Он взглянул на часы. – У вас в распоряжении остается шесть минут. Если вы за это время ничего не способны сделать, то нам придется положиться на удачу.

Еще бы! Конечно, я бы предпочел получить побольше времени, но в искусстве быстрой трансформации я едва ли не превзошел отца; «Убийство Хью Лонга» – за семь минут пятнадцать частей, и однажды я успел сыграть эту вещь, обогнав его на девять секунд.

– Стойте там, где стоите, – бросил я ему. – Я сейчас буду готов. – Затем быстро загримировался под Бенни Грея, неприметного ловкого человека, который совершает убийство за убийством в «Доме без дверей», – два быстрых мазка для придания безвольности очертаниям моих щек от крыльев носа к уголкам рта, легкие тени под глазами – намек на мешки и фактор № 5 – землистого цвета грим поверх всего. Процедура заняла никак не больше двадцати секунд – я мог бы проделать её во сне. Постановка с моим участием шла на подмостках девяносто два раза, прежде чем ее отсняли на пленку.

Затем повернулся к Бродбенту, и тот ахнул:

– Великий боже! Глазам своим не верю!

Я оставался «Бенни Греем» и не улыбался в ответ на такой возглас восхищения. Чего Бродбент не мог понять, так это того, что жирный грим не нужен. Конечно, он немного облегчает дело, но я-то использовал его, в основном, потому, что он ждал этого; будучи дилетантом, он, естественно, предполагал, что искусство перевоплощения заключается, в основном, в гриме и пудре.

Бродбент продолжал таращиться на меня.

– Послушайте, – приглушённо произнёс он, – а не могли бы вы сделать что-нибудь в этом роде со мной? Но только быстро?

Я уже готов был сказать «нет», когда сообразил, что это отличное испытание моему профессиональному искусству. У меня было непреодолимое искушение сказать ему, что попади он в руки моего отца, то уже через пять минут он бы смело водил за нос простачков на барахолке, но я решил, что лучше этого не делать.

– Вы просто хотите, чтобы вас не узнали? – спросил я.

– Да! Точно! Нельзя ли меня как-нибудь перекроить или приделать фальшивый нос, или что-нибудь в этом духе?

Я покачал головой.

– Чтобы вы не делали с вашим лицом при помощи грима, вы все равно будете выглядеть как ребенок, переодетый для маскарада. Ведь вы не умеете играть, да и возраст у вас уже не тот. Нет, ваше лицо мы трогать не будем.

– Как? Но ведь если приделать мне…

– Вы слушайте меня. Уверяю вас, что все, что может дать этот нос – это привлечь к себе внимание. Устроит вас, если какой-то знакомый, увидев вас, скажет: «Чёрт, этот увалень напоминает Дока Бродбента. Конечно, это не он, но здорово похож». А?

– Думаю, да. Особенно, если он уверен, что это не я. Предполагается, что я сейчас на… В общем, в настоящий момент меня на Земле не должно быть.

– Он будет совершенно убежден, что это не вы, потому что мы изменим вашу походку. Это самая характерная ваша черта. Если вы будете ходить иначе, то никто не подумает, что это вы – просто здоровый широкоплечий парень, который немного смахивает на вас.

– О'кей, покажите, как ходить.

– Нет, этому вы никогда не научитесь. Придется вынудить вас ходить так, как нужно.

– Как это?

– Мы насыплем горсть камешков или чего-нибудь в этом роде в носки ваших туфель. Это заставит вас больше опираться на пятки и ходить прямо. Вы не сможете ходить скользящей кошачьей походкой космонавта. М-м-м… А плечи вам придется скрепить какой-нибудь лентой, чтобы она напомнила о том, что их нужно немного отставить назад. Этого будет достаточно.

– И вы полагаете, что меня не узнают только потому, что я буду ходить иначе?

– Конечно. Ваши знакомые не смогут понять, почему они уверены, что это не вы, но неосознанное убеждение в этом поставит факт вне всяких сомнений. О, я, конечно, немного подправлю ваше лицо, просто для того, чтобы вы увереннее чувствовали себя – но это необязательно.

Мы вернулись в комнату. Я всё ещё оставался «Бенни Греем»; после того, как я вхожу в роль, вернуться к своему истинному «я» мне удаётся только усилием воли. Дюбуа разговаривал с кем-то по фону; он поднял глаза, увидел меня и у него отвалилась челюсть. Пулей выскочив из узащитного места, он резко спросил:

– Кто этот тип? Куда делся актер?

На меня он взглянул только раз и больше смотреть не удосужился. «Бенни Грей» – такой усталый, отталкивающий человек, что на него и смотреть-то не стоит.

– Какой актер? – отозвался я ровным бесцветным голосом Бенни. Дюбуа снова взглянул на меня. Взглянув, он начал было отворачиваться, но тут его взгляд упал на мою одежду. Бродбент расхохотался и хлопнул его по плечу.

– А ты еще говорил, что он не умеет играть! – И резко добавил: - Ты со всеми успел связаться, Джок?

– Да, – Дюбуа еще раз взглянул на меня, совершенной пораженный, и отвел взгляд.

– О'кей. Через четыре минуты нам нужно уходить. Ну а теперь посмотрим, как быстро ты расправишься со мной, Лоренцо.

Дэк уже снял один ботинок, блузу и задрал сорочку так, чтобы я мог скрепить его плечи, как вдруг над входом загорелся сигнал и зазвенел звонок. Он застыл.

– Джок? разве мы ждем кого-нибудь?

– Вероятно, это Лонгстон. Он сказал, что, может быть, успеет зайти до того, как мы смоемся отсюда. – Дюбуа направился к двери.

– Нет, это не Лонгстон. Должно быть, это… – и не успел я расслышать, кого Бродбент назвал в качестве неожиданного гостя, как Дюбуа отпер дверь. В проёме возвышался похожий на гигантскую поганку марсианин.

В какой-то отчаянный миг я ничего не видел, кроме марсианина. И поэтому не заметил человека, стоящего позади него. Не заметил и боевого жезла, зажатого в псевдоконечности марсианина.

Затем марсианин вплыл в комнату, а за ним - человек, и дверь закрылась. Марсианин проскрипел:

– Добрый день, джентльмены. Собираетесь куда-то?

Я прямо-таки оцепенел и как будто прирос к месту от приступа острой ксенофобии. Дэк был не в счет из-за полуснятой одежды. Но зато малыш Джок Дюбуа действовал в порыве того простого героизма, который сделал его в моих глазах возлюбленным братом, и в результате которого ему пришлось погибнуть. Он всем телом бросился на боевой жезл. Прямо на него – он не сделал даже малейшей попытки увернуться.

Должно быть, он был мертв еще до того, как его тело коснулось пола - в животе его зияла дыра, в которую можно было спокойно засунуть кулак. Но перед смертью он успел вцепиться в псевдоконечность и, падая, потянул ее за собой так, что она на несколько дюймов выскочила из шеи чудовища. Псевдоконечность растянулась как резиновая и с треском оборвалась у самого основания, а несчастный Джок продолжал сжимать её мертвыми руками.

Человек, который заскочил в номер вслед за этой вонючкой, прежде чем выстрелить, вынужден был сделать шаг в сторону – и вот тут-то он допустил ошибку. Ему сначала надо было пристрелить Дэка, потом меня. Вместо этого он выстрелил сперва в мертвого Джока, а уж второго выстрела ему сделать не пришлось – Дэк разрядил свою пушку прямо ему в лицо. Мне даже и в голову не пришло, что Дэк вооружен.

Обезоруженный марсианин даже не пытался бежать. Дэк вскочил на ноги, приблизился к марсианину и сказал:

– А, Р,Ррингрил. Встретились.

– Встретились, капитан Дэк Бродбент, – проскрежетал марсианин и добавил:

– Ты скажешь моему гнезду?

– Я скажу твоему гнезду, Р,Ррингрил.

– Благодарю тебя, капитан Дэк Бродбент.

Дэк вытянул свой длинный костлявый палец, ткнул им в ближайший к нему глаз, проткнув мозговую полость, и вытащил его. Весь палец был в чем-то похожем на зеленоватый гной. В спазме агонии псевдоконечности чудовища втянулись обратно в ствол, но и после смерти марсианин продолжал стоять на своем основании. Дэк поспешил в ванную; я услышал, как он моет руки. Я был не в силах сделать ни шагу, как и мертвый Р,Ррингрил.

Дэк вышел из ванной, вытирая руки об рубашку, и сказал:

– Нужно уничтожить все следы. У нас совсем мало времени.

Он сказал это так, словно нам предстояло просто подмести полы.

Я в длинном сбивчивом предложении попытался высказать ему, что совершенно не собираюсь принимать в этом участия, что нам следует вызвать копов, и я хочу смыться отсюда до того, как приедет полиция, что он может отправиться к чертовой бабушке вместе со своей проклятой работой, что если бы у меня были крылья, я бы с огромным удовольствием выпорхнул в окно. Дэк просто отмахнулся от всего этого.

– Не суетись, Лоренцо. Каждая минута на счету. Помоги лучше отнести тела в ванную.

– Что? Боже милостивый! Давайте лучше запрем номер и смотаем удочки. Может быть, никто не свяжет это с нами.

– Может, и нет, – согласился он. – Потому что никто не предполагает, что мы можем быть здесь. Но легко установить, что Р,Ррингрил убил Джока - а этого нельзя допустить. По крайней мере, не сейчас.

– Как это?

– Мы не можем позволить, чтобы в печать проникло сообщение о том, что марсианин убил человека. Так что заткнись и помоги мне.

Я заткнулся и помог. Меня здорово выручило то, что Бенни Грей был худшим из психопатов с садистскими наклонностями, которому особое удовольствие доставляло расчленение тел своих жертв. Я позволил Бенни Грею оттащить оба человеческих тела в ванную, в то время как Дэк с помощью жезла разделал Р,Ррингрила на мелкие кусочки. Первый разрез он сделал очень осторожно – немного ниже мозговой полости – поэтому грязи почти не было, а я даже не мог ничем помочь ему: мне казалось, что мертвый марсианин воняет еще хуже, чем живой.

Люк мусоросжигателя был скрыт в ванной за панелью прямо позади зеркала; если бы он не был снабжен знаком «Радиация», то найти его было бы весьма сложно. После того, как мы опустили туда остатки Р,Ррингрила (я настолько собрался с духом, что даже смог помочь), Дэк приступил к решению гораздо более грязной проблемы; спусканию крови и разделыванию человеческих трупов с помощью жезла; конечно проделывая все это в ванной.

Просто удивительно, сколько крови в человеке. Мы все время держали краны открытыми и, тем не менее, все кругом было в крови. Но когда Дэку осталось покончить с останками бедного маленького Джока, у него опустились руки. Глаза его наполнились слезами, и он уже ничего вокруг себя не видел. Поэтому я отстранил его, пока он не отхватил собственные пальцы, и предоставил Бенни Грею возможность заняться любимым делом.

Когда я закончил и не осталось ничего, что могло бы свидетельствовать о пребывании в номере еще двух человек и чудовища, я тщательно вытер ванную и выпрямился. Дэк уже стоял в дверях, как обычно, спокойный.

– Я проверил, чистый ли пол, – заявил он. – Конечно, криминалист с соответствующим оборудованием может и смог бы восстановить все, что здесь произошло - но мы будем рассчитывать, что никто ничего не подозревает. Поэтому давай выбираться отсюда. Нам нужно наверстать по крайней мере минут двадцать. Пошли!

У меня не было сил спрашивать, куда или зачем.

– Хорошо. Давайте закончим с вашими ботинками.

Он отрицательно покачал головой.

– Это будет мешать мне. В данной ситуации быстрота нам нужна больше, чем конспирация.

– Я в ваших руках. – Я последовал к выходу за ним, но он вдруг остановился и сказал:

– Могут появиться и остальные. В этом случае старайся стрелять первым – ничего другого не остается. – В руке он сжимал прикрытый плащом жезл марсианина.

– Марсиане?

– Или люди. Или и те и другие.

– Дэк? Интересно, был ли Р,Ррингрил среди тех марсиан в баре Маньяна?

– Конечно. А как же вы думали, зачем бы мне иначе было уходить оттуда и вызывать вас по фону? Они выследили или вас или меня. Кстати, вы не узнаете его?

– Боже, конечно нет. Эти чудовища совершенно одинаковы, как мне кажется.

– А они утверждают, что это мы все на одно лицо. Эти четверо были Р,Ррингрил, его парный брат Р,Рринглаф и еще двое из их гнезда или из расходящейся линии. Ну, хватит. В общем, если увидите марсианина, стреляйте. У вас есть оружие?

– Есть. Знаете что, Дэк, я не знаю, что происходит, но пока эти животные против вас, я с вами. Я презираю марсиан.

Он был потрясен.

– Вы сами не знаете, что говорите. Мы вовсе не сражаемся с марсианами; эти четверо просто ренегаты.

– Что?

– Существует множество хороших марсиан – почти все. Черт возьми, даже Р,Ррингрил во многих отношениях был не таким уж плохим. Мы с ним в свое время славно коротали время за игрой в шахматишки.

– Вот как? В таком случае я…

– Бросьте. Вы слишком глубоко увязли в этом. А теперь шагом марш к лифту. Я прикрою тыл.

Я заткнулся. Действительно, я увяз по самые уши – это было бесспорно.

Мы спустились вниз и подошли к линии подземного экспресса. Там как раз стояла двухместная пустая капсула; Дэк так быстро впихнул меня внутрь, что я даже не успел заметить, какую комбинацию он набрал. Но я не очень удивился, когда давление на мою грудь ослабло, и перед нами появилась надпись: «Космопорт Джефферсона». – Выходите!

Мне было ясно одно: чем дальше от отеля «Эйзенхауэр» – тем лучше.

За несколько минут, которые мы провели в капсуле, в голове у меня возник план – приблизительный, смутный, подлежащий изменению по ходу дела в соответствии с обстоятельствами, как иногда говорится, но все же план. Охарактеризовать его можно одним словом: «Затеряйся»!

Еще утром я бы пришел к выводу, что такой план очень трудно осуществить; в нашем обществе человек без денег беспомощен, как дитя. Но с сотней кредиток в кармане, я мог бы смыться далеко и быстро. Я не чувствую себя сем-то обязанным Дэку Бродбенту. По каким-то ему одному ведомым причинам - не имеющим ко мне ни малейшего отношения – он чуть было не дал мне погибнуть, сделал соучастником сокрытия преступления, а теперь вынуждает меня скрываться от правосудия. Но пока что мы избежали вмешательства полиции, и теперь, просто скрывшись от Бродбента, я мог бы забыть обо всем этом, как о кошмарном сне. Вряд ли кто-то станет связывать это дело со мной, даже если все и раскроется – к счастью, джентльмены всегда носят перчатки, а свои я снимал лишь раз - когда делал эту ужасную уборку.

Несмотря на бурный прилив юношеского героизма, который я ощутил, решив, что Дэк борется против марсиан, меня совершенно не интересовали его счёты – а уж когда я узнал, что в большинстве своем марсиане ему симпатичны, то даже остаток этого теплого чувства меня покинул. А уж к работе по перевоплощению я не стал бы прикасаться ни за какие коврижки. К черту Бродбента! Все, чего я хотел от жизни – иметь достаточно денег для того, чтобы душа не расставалась с телом и чтобы иметь возможность практиковаться в своем искусстве; все эти дурацкие игры в полицейских-бандитов совершенно меня не привлекали – все это слишком похоже на слабое театральное представление.

Космопорт Джефферсона, казалось, был специально создан для того, чтобы мне было легче привести свой план в действие. Заполненный народом, беспорядочно снующим во всех направлениях, окутанный паутиной скоростных дорог, он дал мне прекрасную возможность (если бы конечно Дэк отвернулся хоть на полсекунды) мгновенно смотать удочки и быть где-нибудь на полпути к Омахе. Там бы я залег на несколько недель, а затем связался со своим агентом и узнал, не пытался ли кто-нибудь разыскать меня.

Дэк, видимо, тоже догадывался о моих намерениях, потому что из капсулы мы выбрались одновременно. Иначе я бы просто захлопнул дверь и тут же смылся бы. Я сделал вид, что не замечаю ничего и держался возле него, как привязанный. Мы поднялись в центральный зал, который находился под самой поверхностью земли, выйдя в него между кассами Пан-Американ и Американских воздушных линий. Дэк решительно направился через зал ожидания к кассам компании «Диана, Лтд.» и я предположил, что он собирается купить билеты на Лунный челнок – каким образом он был намерен протащить меня на борт без паспорта и свидетельства о прививках я даже представить себе не мог, но знал, что у него такие возможности имеются. Я решил про себя, что затеряюсь, как только он вытащит бумажник – человек, считающий деньги, всегда на какое-то время отвлекается – и, таким образом, у меня будет несколько секунд.

Мы миновали кассы «Дианы» и вошли в проход, над которым висела табличка «Частные стоянки». Людей здесь почти не было, кругом были только ровные стены. Я с огорчением подумал, что упустил свой шанс там, в главном зале, с его суетой и неразберихой. Я приостановился.

– Дэк, мы летим куда-то?

– Конечно.

– Дэк, вы с ума сошли. У меня нет никаких документов. У меня нет даже туристской визы для посещения Луны.

– Они не понадобятся.

– Как? Меня задержит иммиграционное управление. А потом здоровенный мясистый коп начнет задавать вопросы.

Рука размером с доброго кота опустилась на мое плечо.

– Не будем терять времени. Зачем нам проходить через иммиграцию, когда с официальной точки зрения вы никуда не отбываете? А я – никогда и не прибывал на Землю. Так что поторопитесь, дружище.

Я довольно мускулист и не так уж тщедушен, но ощущение у меня было такое, словно робот дорожной полиции вытаскивает меня из опасной зоны. Я увидел надпись «Мужской» и сделал отчаянную попытку вырваться.

– Дэк, пожалуйста, всего на полминуты. Не хотите же вы, чтобы человек наделал в штаны?

Он усмехнулся.

– С чего бы это? Ведь вы посетили подобное заведение, когда мы уходили из отеля. – Он даже не замедлил шага и ни на йоту не ослабил хватку.

– Понимаете, у меня что-то с почками…

– Лоренцо, старина. Шестое чувство всегда подсказывает мне, когда кто-нибудь хочет сделать ноги. Хотите, я скажу вам, что я сделаю? Видите того копа впереди? - В конце коридора, у самого выхода к частным стоянкам, отдыхал блюститель порядка, задрав ноги на стол. – Я неожиданно почувствовал угрызения совести. Я просто должен кому-то рассказать, как вы убили случайно зашедшего марсианина, находящегося на Земле с визитом, и двух сопровождавших его людей. Как вы навели на меня оружие и силой заставили помочь избавиться от трупов. А еще о том, как…

– Вы сошли с ума!

– Совершенно вне себя от душевных терзаний и ужаса, дружище...

– Но... на самом деле все было не так.

– Неужто? Мне кажется, что мой рассказ будет звучать более убедительно, чем ваш. Я-то ведь знаю, из-за чего все это произошло, а вы нет. Знаю всё о вас, а вы обо мне - ничего. Например… – и он упомянул пару деталей из моего прошлого, которые – я мог бы поклясться в этом – давно похоронены и забыты. Ну ладно, я действительно раз спекульнул акциями, хотя это и против семейных традиций – но ведь надо же человеку как-то зарабатывать на хлеб насущный. Но уж эта история с Бебо: это уж просто нечестно. Тогда я понятия не имел, что она несовершеннолетняя. А что до этого счета из отеля, то ведь это просто дико - рассматривать неплательщика наравне с вооруженными грабителями – просто какой-то провинциальный подход к законам у этих ребят с Майами-Бич. Разумеется, если бы у меня были деньги, я бы обязательно заплатил. А взять к примеру этот несчастный случай в Сиэтле – так ведь я все время пытался сказать, что Дэк, конечно знает удивительно много о моем прошлом, но трактует все это как-то не так. Всё-таки я…

– Так вот я и говорю, – продолжал тем временем Дэк, – что мы сейчас подойдем к нашему уважаемому жандарму и облегчим душу. Ставлю семь против двух, что знаю, кого первого из нас отпустят на поруки.

Поэтому мы отправились дальше и прошли мимо копа. Он как раз был поглощен разговором с дежурным администратором за барьером, они не обратили на нас внимания. Дэк вытащил из кармана две карточки, на которых значилось: «ПРОПУСК НА ПОЛЕ – РАЗРЕШЕНИЕ НА ОБСЛУЖИВАНИЕ – Стоянка К-127» и сунул их в монитор. Машина изучила их, и на экране появилась надпись, рекомендующая нам взять машину на верхнем уровне, код Кинг-127: дверь распахнулась, давая нам пройти, и сразу же закрылась за нами, а механический голос произнес:

–Соблюдайте, пожалуйста, осторожность, строго следуйте указаниям предупредительных надписей о радиоактивной опасности. Администрация не несет ответственности за несчастные случаи на взлетной полосе.

Усевшись в машину, Дэк набрал на пульте совершенно другой код; она развернулась и въехала в подземный туннель, идущий куда-то под взлетным полем. Мне теперь было все равно, можно больше не дёргаться.

Как только мы вышли из машины, она снова развернулась и поехала в обратном направлении. Передо мной была лестница, конец которой исчезал где-то в стальном потолке над нами. Дэк подтолкнул меня к ней.

– Поднимайтесь первым.

В потолке был круглый люк с надписью: «РАДИАЦИОННАЯ ОПАСНОСТЬ – оптимальное время 13 секунд». Написано было мелом. Я остановился. Детей я, конечно, заводить не собирался, но всё же я ведь не дурак. Дэк улыбнулся и сказал:

– Ну что, забыли одеть свои освинцованные штаны? Открывайте люк и сразу же по лестнице поднимайтесь на корабль. Если не будете долго чесаться, то на все уйдет не более трёх секунд.

Кажется, мне удалось проделать всё это секунд за пять. Футов десять мне пришлось подниматься под открытым небом, а затем я нырнул во входной люк корабля. Несся я, перепрыгивая через три ступеньки.

Ракета была довольно маленькой. По крайней мере рубка управления оказалась очень тесной, а снаружи осмотреть корабль не удалось. Единственными космическими судами, на которых я когда-либо летал, были лунные челноки «Евангелина» и ее близнец «Габриэль». Это было в тот год, когда я неосторожно принял предложение выступить на Луне вместе с несколькими другими артистами – наш импресарио придерживался мнения, что жонглирование, хождение по канату и акробатические номера при лунном тяготении, которое составляет лишь одну шестую земного, пройдут куда успешнее. Все это было верно, если бы нам дали возможность свыкнуться с лунным тяготением, но в контракте, к сожалению, это совершенно не предусматривалось. Чтобы вернуться назад, мне пришлось прибегнуть к милости Фонда Нуждающихся Путешественников, при этом я оставил на Луне весь свой гардероб.

В рубке находились два человека: один лежал на противоперегрузочной койке, поигрывая каким-то переключателем, второй совершал непонятные манипуляции с отверткой. Тот, что лежал на койке, взглянул на меня и ничего не сказал. Второй повернулся, на лице его отразилось беспокойство, и он тревожно спросил, игнорируя меня:

– Что с Джоком?

Дэк как будто вылетел из люка позади меня.

– Нет времени! – рявкнул он. - Вы компенсировали его массу?

- Да.

– Нам разрешили взлет? Кто говорил с диспетчерской?

Человек на койке лениво отозвался:

– Я сверяюсь с ними каждые две минуты. С диспетчерами все в порядке. Осталось сорок… ээ-э… семь секунд.

– Рэд, выметайся с койки! Живо! Мне еще надо проверить приборы!

Рэд лениво выбрался из койки, а Дэк шумно плюхнулся в неё. Второй человек устроил меня на другой койке и пристегнул ремнем. Затем он повернулся и направился к выходному люку. Рэд последовал за ним, потом остановился и обернулся к нам.

– Билеты, пожалуйста! – добродушно сказал он.

– О, дьявольщина! – Дэк ослабил ремень, полез в карман, вытащил два полевых, пропуска, с помощью которых мы попали на борт и вручил их.

– Благодарю! – ответил Рэд. – Увидимся в церкви. Ну, горячих двигателей и всего такого. – И он с ленивым изяществом исчез; я услышал, как захлопнулся входной люк. Дэк ничего не ответил на прощание. Его взгляд был сосредоточен на компьютере, и он что-то осторожно подстраивал и регулировал.

– Двадцать одна секунда, – сказал он мне. – Предупреждения не будет. Убедитесь, что руки находятся внутри койки и тело расслаблено. И ничего не бойтесь.

Я сделал, как было сказано, и принялся ждать. Мне казалось, прошли целые часы, напряжение внутри меня росло и становилось чуть ли не физически ощутимым. Наконец я не выдержал и спросил:

– Дэк?

– Заткнись!

– Я только хотел узнать, куда мы летим?

– На Марс. – Тут я увидел большой палец, нажимающий на красную кнопку, и потерял сознание.

Глава 2.

Ну что смешного в том, что человеку плохо?! Эти болваны с желудками из нержавеющей стали всегда смеются – держу пари, что они рассмеялись бы даже если бы их бабушка сломала обе ноги.

Конечно же, как только прекратилось ускорение и корабль перешел на свободный полет, у меня началась болезнь. Тошнило меня недолго - желудок был почти пуст – я ничего не ел с самого утра. После этого я лишь чувствовал себя глубоко несчастным. С другим кораблем мы встретились через час сорок три минуты, но мне, как настоящему наземнику, это время показалось тысячью годами, проведёнными в чистилище.

Правда, надо отдать должное Дэку; он не смеялся. Дэк был профессионалом и отнесся к реакции моего организма со снисходительностью медсестры с рейсового корабля, а вовсе не так, как обошлись бы со мной тупоголовые и горластые пустомели, с которыми вы могли бы познакомиться, если бы путешествовали на лунном челноке. Моя бы воля, эти здоровые лоботрясы быстренько бы очутились в открытом космосе, не успел бы корабль лечь на орбиту. И там, в вакууме, нахохотались бы себе до смерти.

В то время как в моей голове царил хаос и вертелась тысяча вопросов, ответа на которые я так жаждал, мы почти вплотную подошли к большому кораблю, находившемуся на орбите около Земли. К сожалению, я еще не успел оправиться настолько, чтобы проявить интерес к чему бы то ни было. Мне кажется, если бы жертве космической болезни сказали, что ее расстреляют на рассвете, единственным ответом послужила бы просьба: «Не будете ли вы так добры передать мне гигиенический пакет?»

Наконец, я оправился настолько, что желание умереть сменилось у меня устойчивым желанием выжить. Дэк почти все время был с кем-то на связи, которая велась, по-видимому, узконаправленным лучом, так как он постоянно направлял положение корабля, как стрелок наводит ружье, когда трудно прицелиться. Я не слышал, что он говорит, и не мог видеть его губ, так как он низко склонился над переговорным устройством. Можно было предположить, что он беседует с межпланетным кораблем, ожидающим нас.

Когда, наконец, он оторвался от микрофона и закурил, я, подавив желудочные спазмы, возникшие от одной мысли о запахе табачного дыма, спросил: — Дэк, не настала ли пора рассказать, что меня ожидает?

— У нас будет уйма времени по пути на Марс.

— Вот как? Черт бы вас побрал с вашей заносчивостью, — слабо возмутился я. — Я вовсе не хочу на Марс. И не подумал бы принимать ваше сумасшедшее предложение, если бы знал, что придется лететь на Марс.

— Успокойтесь. Лететь нам необязательно.

— Как?

— Выходной люк прямо позади нас. Можете выйти и отправиться на все четыре стороны. Только не забудьте захлопнуть его за собой.

Я даже не удосужился ответить на это идиотское предложение. Тем временем он продолжал: — Но если вы не можете дышать пустотой, самое простое для вас — отправляться на Марс а я уж позабочусь, чтобы вы целым и невредимым вернулись на Землю. «Осуществление» — так именуется эта посудина — вот-вот состыкуется со скоростным межпланетным кораблем «Ва-Банк». Через семнадцать секунд после этого он стартует к Марсу, потому что мы должны быть там в среду.

Я с раздражением упрямого больного человека ответил: — Я не собираюсь на Марс. Я собираюсь остаться на этом корабле. Кто-то ведь должен отвести его обратно и посадить на Землю. Не дурачьте меня.

— Верно, — согласился Бродбент. — Но вас в нем не будет. Те трое, которые, как отмечено в записях космопорта Джефферсона, должны быть на этом корабле, сейчас находятся на борту «Ва-Банка», а «Осуществление», как вы уже заметили, трехместный. Боюсь, что им довольно затруднительно будет предоставить вам место. И кроме того, как вы собираетесь пройти через «Иммиграцию»?

— Наплевать! Я хочу обратно на твердую поверхность.

— Ив тюрьму, по обвинению во всем, начиная с незаконного выхода в космос и кончая убийствами и грабежом на космических линиях. В конце концов, они придут к выводу, что вы занимаетесь контрабандой, и отведут вас в какую-нибудь тихую укромную комнатку, где вкатают вам иглу под глазное яблоко и узнают все, что им нужно. Они отлично будут знать, какие вопросы следует задавать, и вы не сможете на них не ответить. Но меня вы сюда приплести не сможете, потому что старина Дэк Бродбент уже давным-давно не был на Земле, и это смогут подтвердить совершенно безупречные свидетели.

Я снова почувствовал себя плохо при одной мысли обо всем этом — виноваты были и страх, и остаточные явления космической болезни. — Так ты, значит, собираешься выдать меня полиции? Ты грязный, вонючий... — Я запнулся, не в силах подыскать подходящее ругательство.

— Э, нет! Знаете что, старина, я бы конечно мог отвесить вам сейчас оплеуху и убедить в том, что наведу на вас полицию — но я этого не сделаю. А вот парный брат Р'Ррингрила, Р'Рринглаф, определенно знает, что старина «Грил» в эту дверь вошел, а вот обратно уже выбраться не смог. Он-то раздует дело. Парный брат — это такое родство, которое нам и не осознать, потому что мы не размножаемся делением.

Меня никогда не интересовало, каким образом размножаются марсиане — как кролики или их разносит марсианский аист в черной сумочке. В общем, по словам Дэка выходило, что мне никогда не вернуться на Землю. И я так и сказал. Он отрицательно покачал головой. — Это не так. Положитесь на меня, и мы вернем вас так же чисто и аккуратно, как доставили сюда. Вы выйдете из ворот того же — или какого-нибудь другого космопорта с пропуском, в котором будет сказано, что вы — механик, которого в последнюю минуту направили устранить мелкое повреждение. Кроме того, вы ведь будете загримированы, а на плече у вас будет висеть сумка с инструментами. Наверняка такой актер, как вы, сможет сыграть роль механика хотя бы на несколько минут;

— А? Ну, конечно! Но...

—То-то и оно! Держитесь старого дока Дэка: он о вас позаботится. Для того, чтобы провезти меня на Землю, а потом нас обоих обратно, понадобились усилия восьми членов гильдии; и мы сможем все это проделать еще раз. Но если космические братья не будут помогать вам, то ваши шансы равны нулю, —- ухмыльнулся он. —- В глубине души каждый космонавт — вольный торговец. И оставляя в основном в покое древнее искусство контрабанды, каждый из нас в то же время всегда готов помочь другому в небольшом обмане охраны космопорта. Но человек, не входящий в нашу ложу, вряд ли сможет получить от нас помощь.

Я пытался успокоить свой желудок и собраться с мыслями. — Дэк, это что — какая-то контрабандная операция? Потому что...

— О нет! Если, конечно, не считать того, что мы вывозим контрабандой все.

— Я только хотел сказать, что с моей точки зрения контрабанда не является преступлением.

— А кто думает иначе? Естественно, не считая тех, кто наживается на ограничении торговли. Ваша же работа — это действительно работа по перевоплощению в определенного человека, Лоренцо. И вы как раз тот специалист, который нам нужен. Ведь я не случайно наткнулся на вас в баре: вас выслеживали в течение двух дней. Ступив на Землю, я сразу попал туда, где вы обычно бываете. — Он нахмурился. — Хотел бы я быть уверенным, что наш почтенный противник преследует меня, а не вас.

— Почему?

— Если они следили за мной, то, следовательно, пытались выяснить, что я собираюсь предпринять — тогда все в порядке, так как все уже было ясно, и мы знали, что мы враги. Но, если они следили за вами, то, значит, они знали, что мне нужно — актер, который может сыграть роль.

— Но откуда они могли узнать это? Если вы только сами не рассказали?

— Лоренцо, это очень крупное дело, гораздо крупнее, чем вы можете вообразить. Я даже сам не представляю до конца его размеров — и чем меньше вы до поры до времени знаете о нем, тем лучше для вас. Но могу сказать вам вот что: в большой компьютер Переписи Населения Системы в Гааге были заложены основные характеристики одного человека, и машина сравнила их с характеристиками личности всех ныне живущих актеров. Это было сделано по возможности скрытно, но кто-нибудь мог догадаться и проговориться. Условия отбора кандидатур были очень и очень строгими — лицо, роль которого нужно сыграть, и тот, кто будет играть роль, должны быть похожи во всем — воплощение должно быть ИДЕАЛЬНЫМ.

— О! Машина поведала вам, что я как раз тот человек?

— Да. Вы и ... еще один человек.

Мне еще раз предоставилась возможность подержать язык за зубами. Но я не мог, как будто от этого зависела вся моя жизнь — в некотором смысле так оно и было. Мне необходимо было узнать, кто же тот второй актер, которого сочли способным сыграть роль, для выполнения которой требовался весь мой гений. — А тот, второй? Кто он?

Дэк искоса взглянул на меня: я видел, что он колеблется.

— Ммм-м... один парень... его зовут Орсон Троубридж. Вы знаете его?

— Эту деревенщину-то! — я пришел в такую дикую ярость, что даже забыл о тошноте.

— Как? А я слышал, что это хороший актер.

Я просто не мог удержаться от негодования при мысли, что кто-то мог хотя бы подумать о том, что Троубридж способен сыграть роль так же, как я. — Этот рукомахатель! Этот словоговоритель! — Я остановился, ведь более приличествует просто игнорировать таких коллег — если их так можно назвать. Но этот кривляка был так низкопробен, что... Судите сами, даже если по роли ему предстояло поцеловать руку даме, Троубридж непременно портил все дело, целуя вместо этого свой собственный большой палец. Нарциссист, позер, фальшивый актеришко — разве мог такой человек жить ролью?

И скажите на милость, по какой-то иронии судьбы его дурацкая жестикуляция и напыщенная декламация прекрасно оплачивались, в то время как настоящие артисты голодали.

— Дэк, я просто не понимаю, как вы могли подумать, что он подходит для этого.

— Да мы, в общем-то, и не хотели его брать: сейчас он связан каким-то долгосрочным контрактом, поэтому его внезапное исчезновение могло породить лишние слухи. И счастливым случаем было для нас, что вы оказались в это время... э-о-о... «на свободе». Как только вы согласились на наше предложение, я велел Джоку отозвать ребят, которые пытались договориться с Троубриджем,

— Я думаю!

— Но... видите ли, Лоренцо, я вам сейчас хочу кое-что объяснить. Пока вы пытались смотать удочки, я связался с «Ва-Банком» и приказал им просигналить на Землю, что6ы там снова взялись за Троубриджа.

— Что?

— Но ведь вы сами напрашивались на это, дружище. Понимаете, у нас принято, что если человек взялся отвести корабль с грузом на Ганимед, то он или доставит его туда в целости и сохранности, или погибнет, пытаясь сделать это. Он не меняет вдруг решения, не идет на попятную, когда корабль уже нагружен. Вы сказали, что согласны на предложение — без всяких «если», «си» или «но» — вы сказали, что согласны безоговорочно. Несколькими минутами позже, при первой же опасности, вы не выдерживаете. Затем пытаетесь убежать от меня в космопорт. Да что там говорить, всего десять минут назад вы чуть не плача требовали доставить вас обратно на Землю. Может быть, вы действительно способны сыграть лучше, чем Троубридж — по крайней мере, мне это неизвестно. Но зато я отлично знаю, что нам нужен человек, на которого можно положиться, который не струсит при первой же опасности. И мне почему-то сдается, что Троубридж как раз такой человек. Поэтому, если нам удастся договориться с ним, мы заплатим вам, не рассказывая ничего, и отправим обратно. Понимаете?

Я понял его даже слишком хорошо. Хотя Дэк и не употребил этого слова — но из его слов следовало, что и как актер, и как товарищ я ничего-не стою. И самое неприятное было в том, что он был прав, хотя это и была очень жестокая для меня правда. Я не мог сердиться на него, я мог только стыдиться. Конечно, это было сущим идиотизмом — принимать предложение работать, не зная, в чем будет заключаться работа — но ведь я согласился играть для них, причем не оговаривая никаких условий. А теперь пытался пойти на попятную, как неопытный актер, вдруг почувствовавший страх перед сценой.

«Спектакль должен продолжаться» — древнейшая заповедь шоу-бизнеса. Может быть, с философской точки зрения это и не совсем справедливо, но многое из того, что делает человек, не поддается логическому объяснению. Мой отец свято соблюдал эту заповедь — я собственными глазами видел, как он сыграл целых два акта после того, как у него лопнул аппендикс, потом он еще много раз выходил на сцену кланяться, и только после этого дал увезти себя в больницу. И теперь перед моим мысленным взором стояло его презрительно глядящее на меня лицо настоящего актера, сверху вниз взирающее на предателя, готового дать публике разойтись, несолоно хлебавши.

— Дэк, — неуклюже сказал я. — Простите меня. Я был неправ.

Он пристально взглянул на мани. — Так будете играть?

— Да. — Я сказал это совершенно искренне. Но тут вдруг вспомнил об одной вещи, которая могла сделать мое выступление таким же невозможным, как невозможна для меня, например, роль Белоснежки в «Семи гномах». — Видите ли, играть-то я хочу, но есть одна загвоздка...

— Какая? — спросил он презрительно. — Может быть, опять ваш проклятый характер?

— Нет, нет! Но вот вы тут упомянули, что мы летим на Марс, скажите, Дэк, ведь мне, наверное, придется играть в окружении марсиан?

— Что? Конечно. А как же иначе на Марсе?

— Эээ... Дело в том, Дэк, что я органически не переношу марсиан! Их присутствие меня буквально сводит с ума. Я, конечно, попытаюсь справиться с этим — постараюсь не выпасть из образа — но может случиться так, что это произойдет.

— Ах! Если вас беспокоит только это, можете даже не думать о таких пустяках.

— Но я не могу не думать об этом. Это выше моих сил.

— Я же сказал: «Забудьте»! Старина, мы прекрасно знаем ваши дикие взгляды на некоторые вещи — мы знаем о вас буквально все. Лоренцо, ваша боязнь марсиан — такая детская и неразумная, как страх перед пауками и змеями. Мы предвидели это и позаботились обо всем. Так что можете об этом не думать.

— Ну, что ж — тогда все в порядке. — Он не очень-то убедил меня, но зато подковырнул словом «дикие». В самом деле, уж чьи-чьи, а мои взгляды назвать дикими очень трудно. Поэтому я промолчал.

Дэк снова поднес микрофон ко рту и произнес в него, даже не пытаясь говорить тише: — Одуванчик вызывает Перекати-поле: План «Клякса» отменяется. Продолжаем выполнение плана «Марди Грас».

— Дэк? — позвал я его, когда он кончил говорить.

— Потом, — отмахнулся он. — Пора переходить к сближению. Стыковка может получиться не очень аккуратной, но времени для маневрирования у нас нет. Поэтому помолчите и не отвлекайте меня.

Стыковка действительно получилась грубой. К тому времени, как мы оказались на межпланетном корабле, я уже просто рад был снова очутиться в невесомости: острый приступ тошноты куда хуже постоянного подташнивания при космической болезни. Но в невесомости нам пришлось пробыть не более пяти минут; те трое, которые должны были сменить нас на борту «Осуществления», уже стояли наготове у переходного люка, когда мы с Дэком поплыли в шлюз «Ва-Банка». В следующие несколько секунд я немного рас-

35

терялся. Видно, я действительно закоренелый землянин, потому что в невесомости легко теряюсь, не будучи в состоянии, понять, где пол, а где потолок. Кто-то спросил: — А где же он? — Здесь! — ответил Дэк. Тот же голос спросил недоуменно: — Этот, что ли? — как будто не веря своим глазам.

— Да, да! — ответил Дэк. — Просто он загримирован. Так что все в порядке. Помогите мне втащить его в «пресс для яблок».

Кто-то ухватил меня за руку и, протащив по узкому коридору, втянул в какое-то помещение. У одной из стен были расположены два противоперегрузочных устройства или «пресса для яблок» — похожие на ванны гидравлические танки, распределяющие давление равномерно и используемые на кораблях с большим ускорением. Я никогда раньше не видел их, но в одном фантастическом опусе «Рейд на Землю» мы использовали в качестве декорации нечто похожее.

Над танками на стене была сделана по трафарету надпись: «ВНИМАНИЕ! Ускорение свыше трех «же» без противоперегрузочного костюма запрещается. Согласно приказу... Я продолжал медленно вращаться, и на этом месте надпись исчезла из моего поля зрения, до того как я успел дочитать ее до конца; кто-то стал устраивать меня в «пресс». Дэк с кем-то еще стали торопливо пристегивать меня ремнями, и тут вдруг раздался вой сирены. Потом из динамика послышался торопливый голос, повторяющий: Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Три минуты! — Затем снова завыла сирена.

Краем уха я уловил, как Дэк спросил кого-то: — Проектор установлен? Ленты готовы?

— Да, да!

— Где шприц? — Дэк повернулся ко мне и сказал: — Понимаете, дружище, мы собираемся сделать вам укол. Ничего страшного. Частично он состоит из Нульграва, остальное — стимулятор, потому что вам придется бодрствовать и изучать роль. Может быть, вы сначала почувствуете легкое жжение в глазных яблоках и небольшой зуд, но вреда вам это не причинит.

— Подождите, Дэк! Я...

— Нет времени! Мне еще нужно раскочегарить эту кучу хлама! — Он резко оттолкнулся и исчез за дверью раньше, чем я успел возразить. Его напарник закатал мой рукав на левой руке и, приложив к сгибу локтя инфекционный пистолет, всадил мне дозу раньше, чем я успел это осознать. Затем он тоже исчез. Тут снова послышалось: «Срочное предупреждение! Двойное ускорение! Две минуты».

Я сделал попытку оглянуться, но наркотик сделал меня неуклюжим. В глазных яблоках действительно стало жечь, заныли зубы,-к тому же стала нестерпимо чесаться спина — ремни мешали дотянуться до нее и почесаться, — а может быть, это спасло меня от перелома руки при начале ускорения. Сирена смолкла, и на сей раз из динамика послышался самоуверенный баритон Дэка: — Последнее предупреждение! Двойное ускорение! Одна минута! Бросьте карты и примостите поудобнее свои жирные задницы. Мы начинаем топить котел!

На этот раз вместо сирены послышались звуки Аркезианской «К звездам», опус 61, си мажор. Это была более чем спорная версия Лондонского симфонического, в которой нотки 14-го цикла были заглушены звуковыми тимпанами. В моем состоянии — измученный, растерянный да плюс укол — мне казалось, что эта музыка не оказывает на меня никакого влияния — нельзя ведь намочить реку.

В дверь вплыла русалка. Никакого чешуйчатого хвоста у нее, естественно, не было, но похожа она была почему-то именно на русалку. Когда мое зрение пришло в норму, я рассмотрел, что это девушка, весьма привлекательная на вид, с прекрасно развитой грудью, в футболке и шортах. То, как ока головой вперед вплыла в дверь, неопровержимо свидетельствовало о том, что невесомость не была для нее в новинку. Она глянула на меня без выражения, устроилась в соседнем «прессе» и положила руки на подлокотники, даже не удосужившись пристегнуться ремнями. Музыка как раз подошла к раскатистому финалу, и тут я почувствовал тяжесть.

В двойном ускорении в общем-то нет ничего страшного, особенно, если тело плавает в жидкости. Пленка, прикрывавшая «пресс» сверху, постепенно натягивалась, защищая каждый дюйм моего тела; я ощущал тяжесть и небольшое затруднение дыхания. Вы, конечно, слышали эти истории про пилотов, которые при десятикратном ускорении еще ухитрялись управляться с кораблем, и у меня нет сомнений в том, что все это правда но даже двойное ускорение в «прессе для яблок» делает человека вялым и неспособным двигаться.

Только через некоторое время я понял, что голос из динамика в потолке обращается ко мне: — Лоренцо! Как вы себя чувствуете, дружище?

— Все в порядке.

Мне потребовалось усилив, чтобы вздохнуть. — Сколько же это продлится?

— Около двух дней.

Видно, я застонал, потому что Дэк рассмеялся. — Держитесь, дружище! Когда я первый раз летел на Марс, полет занял тридцать семь недель, причем все время мы пробыли в невесомости на эллиптической орбите. По мне, сейчас у нас просто увеселительная прогулка — всего пара дней при двойной тяжести, да еще некоторое время при одном «же» во время торможения. Да с вас просто деньги надо брать за это!

Я начал было излагать ему, что думаю по поводу его сомнительного чувства юмора, да вовремя вспомнил, что рядом со мной находится леди. Папа говаривал, бывало, что женщина может простить многое, вплоть до оскорбления действием, но ее очень легко смертельно обидеть словом. Прекрасная половина человеческого рода в этом отношении очень чувствительна — что довольно странно, если принять во внимание их крайнюю практичность в остальных вопросах. Во всяком случае, с тех пор как тыльная сторона ладони моего отца разбила мне в кровь губы, с них никогда не срывалось грубое слово, если оно могло достигнуть ушей женщины. Отец мог бы, наверное, соперничать с самим профессором Павловым в выработке условных рефлексов.

Тут Дэк заговорил вновь. — Пенни! Ты здесь, моя милая?

— Да, капитан, — ответила девушка, лежащая рядом со мной.

— О'кэй. Тогда можешь приступить к домашнему заданию. Я присоединяюсь к вам, как только закончу все дела в рубке.

— Хорошо, капитан, — она повернула голову и сказала мягким, хрипловатым контральто: — Доктор Кэпек хочет, чтобы вы просто расслабились и в течение нескольких часов просмотрели пленки. А я буду отвечать на возможные вопросы.

Я вздохнул. — Слава тебе, господи. Наконец-то хоть один человек готов отвечать на вопросы!

Она ничего не сказала, а с некоторым усилием подняла руку и тронула какой-то переключатель. Свет в помещении погас, и перед моими глазами возникло озвученное стереоизображение. Я сразу узнал того, кто был в центре — как узнал бы его, впрочем, и любой из миллиардов подданных Империи — и только тут я понял, как грубо и жестоко Дэк Бродбент провел меня.

Это был Бонфорт.

Тот самый Бонфорт, я имею в виду — Достопочтенный Джон Джозеф Бонфорт, бывший Верховный Министр, глава Лояльной оппозиции и глава коалиции Экспансионистов — наиболее любимый (и наиболее ненавистный) человек во всей Солнечной системе.

Мое пораженное сознание заметалось в поисках разгадки, и, наконец, пришло к единственному, как мне показалось, логическому выводу. Бонфорт пережил три попытки покушения — по меньшей мере, так утверждали средства массовой информации. По крайней мере, два раза из трех он спасался просто чудом. А если предположить, что никакого чуда не было? Может быть, все они были успешными — просто милый старый дядюшка Джо Бонфорт каждый раз оказывался совсем в другом месте?

Таким образом можно перевести кучу актеров.

Глава 3.

Я никогда не лез в политику. Отец всегда предупреждал меня: «Держись от этого подальше, Ларри. Известность, которая приобретается таким путем, — нехорошая известность. Простой народ ее не любит». Я никогда не участвовал в голосовании — даже после того, как была принята поправка 98-го года, дававшая возможность голосовать людям кочевых профессий (к которым, естественно, относилась и моя).

Тем не менее, если у меня и были какие-либо политические склонности, то уж никак не к Бонфорту. Я считал его опасным человеком и, вполне возможно, предателем человеческой расы.

Поэтому мысль о том, что меня должны убить вместо него, как бы это выразиться, — была мне неприятна.

Но зато: КАКАЯ РОЛЫ

Как-то раз мне довелось играть главную роль в «Л'Эгло», да еще дважды я играл Цезаря в пьесах, заслуживающих этого названия. Но сыграть такую роль в жизни — что ж, теперь я могу понять, как один человек ложится вместо другого под гильотину — только ради того, чтобы на несколько мгновений получить возможность сыграть совершенно исключительную роль, подлинное произведение искусства.

Я подивился, кто же из моих коллег не смог устоять перед искушением в трех предыдущих попытках. Одно было ясно — все они были настоящими артистами, хотя именно их полная безвестность более всего способствовала успеху перевоплощения. Я попытался припомнить, когда состоялись покушения на жизнь Бонфорта и кто из моих коллег, способных сыграть такую роль, умер или пропал без вести в это же время. Это было бесполезно. И не только потому, что я не был уверен в том, что точно помню перипетии современной политической жизни, но и потому, что актеры и просто так довольно часто выпадают из поля зрения: в нашей профессии даже лучших подстерегает множество случайностей.

Тут я поймал себя на том, что внимательно слежу за прототипом.

Я понял, что смогу сыграть его. Дьявольщина! Даже если бы одна нога была у меня в ведре, а за стеной горела сцена. Начнем с того, что никаких проблем с телосложением не было: мы с Бонфортом могли бы спокойно обменяться платьями, при этом не образовалось бы ни одной морщинки. Эти наивные конспираторы, которые завлекли меня обманом сюда, слишком преувеличивали важность физического сходства, оно ничего не значит, если не подкреплено искусством — и ни к чему, если актер достаточно компетентен, Я, конечно, готов допустить, что в некотором роде такое сходство даже полезно, и им просто повезло, что их глупая игра с машиной (совершенно случайно) кончилась выбором действительно настоящего артиста, да еще такого, который размерами и телосложением является близнецом политика. Его профиль был очень похож на мой; даже руки были так же длинны, узки и аристократичны, как мои — а руки гораздо выразительнее лиц.

А эта легкая хромота, возможно, явившаяся результатом одного из покушений, — да это сущая ерунда! Понаблюдав за ним несколько минут, я уже знал, что могу встать из своей колыбели (при нормальном притяжении, естественно) и пройтись точно так же, даже не замечая этого. А то, что он потирает кадык и поглаживает подбородок, начиная говорить (едва заметная привычка), вообще не представляет трудности: такие вещи впитывались в мое подсознание, как вода в песок.

Помимо этого, он был примерно лет на пятнадцать или двадцать старше меня, но играть роль человека более пожилого, чем ты, значительно легче, чем более молодого. В любом случае возраст для актера является вопросом просто внутреннего отношения: он не имеет ничего общего с естественным процессом старения.

Я мог бы сыграть его на сцене или прочитать вместо него речь уже через минут двадцать. Но, как я понял из намеков Дэка, этого было явно недостаточно. Возможно, мне придется иметь дело с людьми, которые хорошо знали его, да еще в интимной обстановке. Это уже значительно сложнее. Кладет ли он сахар в кофе? А если кладет, то сколько? В какой руке держит сигарету и каким образом? На последний вопрос я почти сразу получил ответ и поместил его. глубоко в сознании: мой прообраз прикурил сигарету так, что стало ясно: он привык пользоваться спичками и старомодными дешевыми сигаретами задолго до того, как стал одним из двигателей так называемого прогресса.

Хуже всего то, что человек не является просто суммой каких-то качеств, черт и привычек; для каждого, кто знаком с ним, все они представляются в РАЗНОМ свете — а это означает, что для полного успеха имперсонация должна быть разной для разных людей — для каждого из знакомых человека, роль которого мне придется играть. Это не просто очень трудно, это статистически невозможно. Именно мелочи и могут подвести. Какие взаимоотношения были у прообраза с неким Джоном Джонсоном? С сотней, тысячей других Джонов Джонсонов? Откуда это знать двойнику?

Обычная игра на сцене, как и любое искусство, является отвлеченным процессом, обнажением только одной характерной черты. Но в имперсонации любая деталь может быть значительной. В противном случае, рано или поздно найдется простак, которому не запудришь мозги, и он выпустит из мешка кота.

Потом я облегченно вспомнил, что мое представление должно быть убедительным лишь столько времени, сколько потребуется снайперу, чтобы прицелиться в меня.

Но я все же продолжал изучать человека, место которого мне предстояло занять (да и что мне оставалось делать?). Вдруг дверь открылась, и я услышал, как Дэк в своей обычной манере еще с порога орет: — Кто-нибудь есть дома? — Зажегся свет, изображение поблекло, и у меня возникло ощущение, будто я пробудился ото сна; я повернул голову: девушка, которую звали Пенни, пыталась приподнять голову со своего гидравлического ложа, а Дэк стоял в дверном проеме.

Я глянул на него и удивленно спросил: — Как вы ухитряетесь стоять? — Какая-то часть моего мозга в это время, работая независимо от меня, отмечала то, как он стоит, и укладывала в папку с надписью: «Как человек стоит при двойном ускорении».

Он улыбнулся мне. — А что такого? На мне специальный корсет.

— Уфффф!

— Вы тоже можете встать, если хотите. Обычно мы не рекомендуем пассажирам вставать из противоперегрузочного танка, если ускорение больше полутора «же» — слишком велика вероятность, что какой-нибудь олух свалится с копыт долой и сломает ногу. Правда, однажды, я видел действительно крепкого человека, который телосложением напоминал штангиста. Так тот выбрался из «пресса» при пятикратном ускорении и принялся ходить — конечно, после этого он был уже ни на что не годен. А двойное ускорение — это почти ничего, вроде как несешь кого-либо на закорках,— он взглянул на девушку. — Ну как, Пенни, просвещаешь его потихоньку?

— Пока он ничего не спрашивал.

— Вот как? Лоренцо, а мне показалось почему-то, что вы из тех людей, которые хотят все знать.

Я попытался пожать плечами. — Теперь мне кажется, что все знать вовсе не обязательно, особенно, если прожить остается слишком мало, чтобы насладиться этим знанием

— Что? От чего прокисло молоко, старина?

— Капитан Бродбент, — уколол я его. — В выражении моих чувств меня сковывает присутствие леди: я только узнал, кого мне предстоит сыграть. И хотел бы задать вам только один вопрос: кто собирается убить Бонфорта? Ведь даже глиняный голубь имеет право знать, кто стреляет в него.

Тут я впервые увидел, что Дэк по-настоящему изумлен. Потом он вдруг так расхохотался, что ускорение оказалось непосильным для него — он сполз по стене вниз и продолжал хохотать, сидя на полу.

— Не вижу ничего смешного, — сердито заявил я.

Он перестал смеяться и вытер слезы. — Ларри, старина, неужели вы всерьез могли подумать, что я собираюсь использовать вас в качестве подсадной утки?

— Это очевидно, — и я поведал ему свои соображения насчет предыдущих покушений.

У него не хватило здравого смысла не рассмеяться вновь. — Не понимаю. Значит, вы решили, что это вроде работы отведывателя пищи при дворе какого-нибудь средневекового короля? Ну что ж, попытаемся разубедить вас в этом: мне кажется, что постоянная мысль о том, что вас вот-вот сожгут на месте, не способствует вхождению в образ. Так вот, послушайте, я с шефом уже шесть лет. И за все это время, я точно знаю, он ни разу не воспользовался двойником... Зато я лично присутствовал при двух попытках покушения на его жизнь — при одной из них я сам застрелил наемного убийцу. Пенни, ты дольше работаешь с шефом. Использовал ли он когда-либо раньше двойника?

Она холодно посмотрела на него. — Никогда. Даже мысль о том, что шеф позволил бы кому-нибудь подвергнуться опасности вместо себя... ей богу, я обязана дать вам пощечину. Я просто обязана это сделать!

— Полегче, Пенни, — мягко сказал Бродбент. — Вам обоим предстоит еще много дел, да к тому же работать вам придется вместе. Кроме того, его ошибочное предположение не так уж глупо, по крайней мере, для постороннего человека. Кстати, Лоренцо, позвольте представить вам Пенелопу Рассел. Она личный секретарь шефа и тем самым ваш наставник номер один.

— Счастлив познакомиться с вами, мадемуазель.

— Хотелось бы мне сказать то же самое.

— Перестань, Пенни, или мне придется отшлепать тебя— и при двойном ускорении. Лоренцо, я должен признать, что работа двойника Джона Джозефа Бонфорта не так безопасна, как езда в инвалидной коляске — да, черт возьми, мы оба знаем, что было предпринято несколько попыток прикрыть его страховой полис. Но на сей раз не этого приходится опасаться. Дело в том, что в настоящее время по причинам политического характера, которые станут вам понятны через некоторое время, ребята, играющие против нас, не осмелятся убить шефа... или любого, кто окажется в роли его двойника. Играют они действительно грубо — как вы знаете! — и при малейшей возможности с радостью укокошили бы меня и даже Пенни. Если бы они смогли достать вас сейчас, то тоже убили бы. Но стоит вам появиться на людях в роли шефа, как вы окажетесь в полной безопасности: обстоятельства таковы, что они не посмеют тронуть вас пальцем.

Он пристально посмотрел на меня. — Понятно?

Я покачал головой. — Нет.

— Пока еще нет, но со временем поймете. Это очень сложный вопрос, включающий в себя марсианский взгляд на вещи. Поверьте мне на слово: когда мы прибудем на место, вы будете знать все.

Все же мне это было пока не по душе. До сих пор Дэк не обманывал меня в открытую. Но я знал по собственному печальному опыту, что он прекрасно может лгать, попросту скрывая часть того, что знал. Я сказал: — Судите сами, у меня нет никаких оснований верить вам или этой юной леди — прошу прощения, мисс. Но хотя лично я и не испытываю симпатии к мистеру Бонфорту, у него репутация человека болезненно и даже оскорбительно честного. Когда я смогу побеседовать сним самим? Когда мы доберемся до Марса?

Угловатое, располагающее к себе лицо Дэка вдруг стало печальным. — Боюсь, что нет. Разве Пенни не сказала вам?

— Не сказала чего?

— Понимаете, старина, именно поэтому мы и вынуждены прибегнуть к услугам двойника шефа. Его похитили.

У меня нестерпимо разболелась голова. Может быть( от двойной тяжести, а может быть, от того, что за это время я пережил столько потрясений. — Теперь вы знаете, — продолжал Дэк, почему Джок Дюбуа не хотел вам говорить этого до того, как мы выйдем в космос. Это самая, крупная сенсация с тех пор, как человек впервые ступил на Луну, и мы делаем все возможное, чтобы об этом никто не узнал. Мы рассчитываем воспользоваться вашими услугами до тех пор, пока не найдем его и не вернем обратно. К тому же, вы уже начали вживаться в образ. На самом деле этот корабль называется не «Ва-Банк». Это «Том Пэйн» — личная космическая яхта шефа и его передвижная канцелярия. А «Ва-Банк» крутится по орбите вокруг Марса, посылая в эфир позывные «Тома Пэйна», причем знают об этом только двое — его капитан и первый помощник — а тем временем «Томми», сломя голову, мчится к Земле, чтобы найти замену шефу. Ну как, начинает доходить, старина?

Я ответил, что пока еще не очень. — Ладно, капитан, но смотрите: если политические противники Бонфорта похитили его, то зачем держать это в секрете? Вам скорее следовало бы объявить об этом на каждом перекрестке.

— На Земле, да. В новой Батавии, тоже да. И на Венере, да! Но здесь мы имеем дело с Марсом. Вы знаете предание о Ккахграле Младшем?

— Что? Боюсь, что нет.

— Вам следует изучить его, это позволит вам понять, что же движет марсианами. Вкратце вот что оно гласит: этот самый парень Кках должен был явиться в определенное время в одно место тысячи лет назад, чтобы быть удостоенным очень высокой чести — что-то вроде посвящения в рыцари. Не по своей вине (с нашей точки зрения) он не смог явиться вовремя. Поэтому единственно правильным было казнить его — по марсианским понятиям. Но учитывая его молодость и прежние заслуги, некоторые радикалы стали выступать за то, чтобы ему дали еще одну возможность начать все сначала. Но Ккахграл и не подумал соглашаться. Он настоял на том, чтобы ему разрешили самому определить свою собственную судьбу, и по своей же собственной просьбе был казнен. И, представьте себе, это сделало его воплощением пристойности, ее святым покровителем на Марсе.

— Но ведь это безумие!

— Вы так считаете? Мы — не марсиане. Они очень древняя раса, которая выработала целую систему обязательств, регламентирующую любую возможную ситуацию. Одним словом, марсиане — самые великие из всех мыслящих формалистов. По сравнению с ними древние японцы с их «гири» и «гиму» были самыми что ми на есть отъявленными анархистами. Марсиане не оперируют понятиями «правильно» и «неправильно)». Вместо этого у них есть понятия «пристойность» и «непристойность» в квадрате, в кубе, да к тому же приправленные черт знает чем. А почему я все это вам рассказываю? Потому что шефа на днях должны были принять в гнездо самого Ккахграла Младшего. Теперь-то вы понимаете?

Нет, я решительно не понимал. На мой взгляд этот Ккахграл напоминал одного из самых отвратительных персонажей из «Ле Гран Гиньоль»[1]. Бродбент между тем продолжал: — Это достаточно просто. Шеф, возможно, является крупнейшим из существующих специалистов по марсианским обычаям и психологии. Он посвятил их изучению многие годы. В среду, в Лакус Соли, в полдень по местному времени, состоится церемония принятия в гнездо. Если шеф окажется на месте и правильно пройдет все положенные церемонии, то все отлично. Если же его там не будет — причем вопроса, почему его там нет, просто не существует— его имя на Марсе смешают с грязью в каждом гнезде от полюса до полюса — и тогда величайший межпланетный и межрасовый политический успех из достигнутых когда-либо оборачивается крупнейшим поражением. Более того, он приведет к тяжелейшим последствиям. На мой взгляд, самое меньшее, что может случиться, это то, что Марс откажется даже от нынешнего ограниченного сотрудничества с Империей. Еще более вероятно, что на Марсе произойдут волнения, в ходе которых погибнут люди — возможно, все люди, находящиеся сейчас на Марсе. Тогда верх возьмут экстремисты из партии Человечества, которые будут проводить свою политику, и тогда Марс будет присоединен к Империи силой — но только после того, как будет истреблен последний марсианин. И все это будет вызвано тем, что Бон-форт не смог явиться на церемонию принятия в гнездо... Марсиане очень серьезно относятся к таким вещам.

Дэк вышел так же внезапно, как появился, и Пенелопа Рассел снова включила проектор. Я с раздражением сообразил, что мне следовало спросить его, почему враги не могут просто убить меня, если все, что требовалось, чтобы опрокинуть политическую тележку с яблоками, было не дать Бонфорту (или самому, или мне в его обличье) попасть на какую-то варварскую церемонию марсиан. Но спросить я забыл — возможно, я просто подсознательно боялся ответа.

Через некоторое время я уже опять изучал Бонфорта, следя за его движениями и жестами, пытаясь почувствовать его мысли, пытаясь в уме повторить интонации его голоса, и все глубже и глубже погружаясь в эту отрешенную, теплую бездну художественного творчества. Я уже «овладел его лицом».

Вывело меня из полузабытья место, где Бонфорта окружают марсиане и касаются своими псевдоконечностями. Я так глубоко вжился в происходящее на экране, что почувствовал их прикосновения — да и запах был невыносим. Я издал сдавленный возглас и замахал руками: —Уберите это!

Зажегся свет, и изображение исчезло. Мисс Рассел смотрела на меня. — В чем дело?

Я попытался прийти в себя и унять дрожь. — Мисс Рассел, извините меня, но пожалуйста, не показывайте мне больше ничего такого. Я не выношу марсиан.

Она взглянула на меня так, будто не верила своим глазам и одновременно презирая то, что предстало ее взору. —

А ведь я предупреждала их, — медленно сказала она с укоризной в голосе, — что этот смехотворный план не сработает.

— Мне очень жаль. Но я ничего не могу с собой поделать.

Она ничего не ответила и молча выбралась из «пресса для яблок». Хотя она двигалась и не с той легкостью, с какой передвигался при двойном ускорении Дэк, но все же справлялась неплохо. Не сказав ни слова, она вышла, закрыв за собой дверь.

Обратно она не вернулась. Вместо нее появился человек, который, казалось, находился в чем-то вроде огромной детской подставки на колесиках, с помощью которых детей учат ходить. — Ну, как мы себя чувствуем, молодой человек? — пробормотал он. На вид ему можно было дать лет шестьдесят, и, на мой взгляд, он был несколько полноват. Почувствовав доброжелательность в его тоне, я уже мог не заглядывать в его диплом, чтобы определить повадку врача у постели больного.

— Как поживаете, сэр?

— Спасибо, ничего. Конечно, чем меньше ускорение, тем лучше, — ответил он, окинув взглядом сложное сооружение, в которое был буквально вплетен. — Как вам нравится мой корсет на колесах? Конечно, он не очень моден, но зато снимает с моего бедного больного сердца часть нагрузки. Да, кстати, просто чтобы мы могли обращаться друг к другу по имени. Меня зовут Кэпек, я — личный врач мистера Бонфорта. Мне известно, кто вы такой. Так что там произошло у вас с марсианами?

Я попытался объяснить ему все доходчиво и без лишних эмоций.

Доктор Кэпек кивнул. — Капитану Бродбенту следовало бы предупредить меня. Тогда бы я изменил порядок приобщения вас к программе. Капитан весьма знающий молодой человек в своей области, но его мышцы часто опережают его рассудок... Иногда он настолько бездумен, что это меня пугает. К счастью, он совершенно безвреден. Мистер Смиф, я хотел бы попросить у вас разрешения загипнотизировать вас. Даю слово врача, что это будет сделано единственно с целью избавить вас от неприятных ощущений, связанных с марсианами, и что я больше никоим образом не намерен вмешиваться в ваш внутренний мир. — Он вытащил из кармана старомодные часы, которые почти стали символом его профессии, и измерил мой пульс.

Я ответил: — Доктор, я охотно разрешаю вам это, но ничего хорошего из этого не выйдет. Меня невозможно загипнотизировать. — Сам я изучал искусство гипноза еще когда выступал с чтением мыслей, но мои учителя так и не  смогли ни разу загипнотизировать меня самого. Намного гипноза вовсе не вредно в таком выступлении, особенно, если местная полиция не поднимает слишком много шума из-за того, что нарушены правила, которыми медицинская ассоциация буквально обложила нас.

— Вот как? В таком случае, нам просто придется попробовать сделать все, что можно. Представьте себе, что вы расслабляетесь, устраиваетесь поудобнее, и мы поговорим о том, что вас беспокоит. — Часы он продолжал держать в руке, вертя их так и сяк или покачивая на длинной цепочке, хотя пульс он уже давно измерил. Я хотел его попросить убрать их, так как блеск отраженного света слепил мне глаза, но решил, что это у него что-то вроде нервного тика, который он не замечает, и вообще это не стоит того, чтобы делать замечания практически незнакомому человеку.

— Я расслабился, — заверил я его. — Спрашивайте меня о чем угодно. Или можем попробовать свободные ассоциации, если хотите, конечно.

— Просто постарайтесь сосредоточиться на том, что вы плаваете в жидкости, — мягко сказал он. — Ведь двойное ускорение заставляет вас чувствовать тяжесть во всем теле, не так ли? Я обычно стараюсь перенести ее во сне. При такой нагрузке кровь отливает от мозга, очень хочется спать. Они собираются снова включить двигатели. Нам всем будет лучше заснуть... Нам будет тяжело... Нам нужно будет поспать...

Я начал было говорить ему, чтобы он убрал часы, иначе они вылетят и разобьются. Но вместо этого уснул.

* * *

Когда я проснулся, соседний противоперегрузочный танк был занят доктором Кэпеком. — Доброе утро, юноша! — приветствовал меня он. — Я немного устал от этой утомительной процедуры знакомства с состоянием вашего здоровья и решил прилечь здесь, чтобы немного перераспределить нагрузку.

— А мы что, снова на двойном ускорении?

— Что? Ах, да! На двойном.

— Прошу прощения, я отключился. Сколько времени я спал?

— О, совсем недолго. Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Замечательно отдохнул, в самом деле.

— Это часто дает подобный эффект. Я имею в виду сильное ускорение. Может, хотите продолжить просмотр лент?

— Конечно, как скажете, доктор.

— О'кэй. — Он протянул руку, и комната погрузилась во мрак.

И вдруг меня пронзила уверенность в том, что он снова собирается показывать мне марсиан; я попытался приказывать себе не впадать в панику. Кроме того, я решил, что мне следует помнить о том, что на самом деле их здесь нет. И правда — ведь это всего-навсего их изображения, отснятые на пленку. Конечно, они не должны действовать на меня — в тот, первый раз я просто растерялся от неожиданности.

И действительно, у меня перед глазами появились объемные изображения марсиан — как с мистером Бонфортом, так и без него. Я обнаружил, что способен разглядывать их совершенно равнодушно, не испытывая при этом страха или отвращения.

И вдруг я понял, что смотреть на них доставляет мне удовольствие!

Я издал какой-то возглас, и Кэпек тут же выключил проектор. — Что-нибудь случилось?

— Доктор... вы загипнотизировали меня!

— Вы сами разрешили мне сделать это.

— Но меня невозможно загипнотизировать!

— Прискорбно слышать.

— Так... так значит, вам удалось это сделать. Я не такой уж кретин, чтобы не понимать этого, — сказал я с удивлением и добавил. — Может быть, еще раз попробуем те кадры? Я никак не могу поверить тому, что вы со мной сделали.

Он снова вернул пленку к тому месту, и я снова смотрел и удивлялся. Марсиане, если смотреть на них без всяких предрассудков, вовсе не омерзительны, более того, они даже чем-то симпатичны. В действительности, их необычная грация чем-то сродни изяществу китайских пагод. Они, конечно, внешне ничем не похожи на человека, но ведь на людей не похожи и райские птички, а вед€ райские птички — самые прелестные из живых существ.

Я также начал осознавать, что их псевдоконечности могут быть очень выразительны; их неловкие движения были чем-то сродни неуклюжей дружелюбности щенков. Теперь я понял, что всю жизнь смотрел на марсиан сквозь темную призму ненависти и страха.

Конечно, думал я, мне еще придется привыкать к их вони, но ... и тут я вдруг понял, что обоняю их, чувствую запах, который ни с чем перепутать невозможно — и он ни в малейшей степени не был для меня омерзительным! Он даже нравился мне! — Доктор! — поспешно позвал я. — Ведь этот наш проектор, наверное, имеет «приставку запахов», не так ли?

— А? Нет, полагаю, нет. Совершенно точно — она слишком много весит, чтобы можно было разместить ее на яхте.

— Но она должна быть. Я явственно ощущаю их запах.

— Так и должно быть, — на его лице отразилось легкое смущение. — Молодой человек, я сделал одну вещь, которая, надеюсь, не причинит вам никаких неудобств.

— Сэр?

— Роясь в вашей черепушке, мы обнаружили, что ваше отрицательное отношение к марсианам во многом связано для вас с запахом их тела. У меня не было времени всерьез заняться этим, поэтому пришлось придумывать что-то на скорую руку. Я попросил Пенни — это та девушка, которая была с вами, — одолжить мне немного своих духов. И теперь, боюсь, юноша, марсиане будут пахнуть для вас, как парижский парфюмерный магазин. Будь у меня время, я бы, конечно, использовал какой-нибудь более простой, но приятный запах, например, свежей земляники или свежего пирога с вареньем. Но пришлось импровизировать.

Я принюхался. Да, запах действительно напоминал благоухание дорогих духов — и, черт бы его побрал, несомненно был запахом марсиан. — Мне нравится этот запах.

— А он и не может вам не нравиться.

— Вы, должно быть, извели весь флакон. Воздух насквозь пропитан этим запахом.

— Что? Вовсе нет. Просто полчаса назад я немного поводил пробкой от флакона у вас под носом, а потом вернул флакон Пенни, и она унесла его, — он потянул носом воздух. — Запах совершенно не чувствуется. Кстати, духи называются «Вожделение джунглей» — так было написано на флаконе. На мой взгляд, в них многовато мускуса. Я обвинил Пенни в том, что она собирается свести с ума весь экипаж, но она только посмеялась надо мной. — Он потянулся и выключил стереопроектор. — На сегодня достаточно. Хочу предложить вам кое-что более полезное.

Как только исчезло изображение, вместе с ним ослаб, а затем и исчез совершенно запах, точно так же, как это бывает при выключении «приставки запахов». Я был вынужден признаться себе, что запах существует только у меня в воображении. Но мне, как актеру, до сих пор с трудом верилось в это.

Когда через несколько минут вернулась Пенни, она благоухала совершенно, как марсианка.

Я влюбился в этот запах.

Глава 4.

Мое образование продолжалось в той же каюте (как оказалось, гостиной мистера Бонфорта). Я не спал, если не считать того, что был под гипнозом, и, казалось, совершенно не нуждался во сне. Со мной постоянно были или доктор, или Пенни, которые очень помогали мне. К счастью, мой прообраз, как и всякий крупный политический деятель, был множество раз сфотографирован и отснят на киноплёнку, да к тому же большим подспорьем а изучении оказывалось активное содействие его близких. Материал был бесконечен: проблема состояла в том, чтобы узнать, сколько материала я могу усвоить бодрствуя и под гипнозом.

Не знаю, в какой момент, но я почувствовал симпатию к Бонфорту. Кэпек уверял меня — и я ему верю — что он не внушал мне этого, я совершенно уверен, что Кэпек скрупулезно честен, прекрасно понимая всю этическую ответственность врача и гипнотерапевта. Но у меня есть все основания предполагать, что эта симпатия — неизбежная спутница роли; я даже склонен думать, что если бы мне пришлось осваивать роль Джека-потрошителя, он бы начал нравиться мне. Посудите сами: чтобы вжиться в роль, актер на время должен превратиться в свой персонаж, А выбор только такой: либо он нравится сам себе, либо кончает жизнь самоубийством — третьего не дано.

«Понять — значит простить»», — я начинал понимать Бон-форта.

Во время торможения мы получили тот долгожданный отдых при одном «же»! который обещал Дэк. Мы ни на мгновение не оказывались в невесомости. Вместо того, чтобы включить тормозные двигатели, чего, как мне кажется, космонавты очень не любят делать, корабль описал, как выразился Дэк, стовосьмидесятиградусную кривую. При этом он продолжает сохранять ускорение, и делается это очень быстро. Вся эта операция оказывает очень странное воздействие на чувство равновесия. Кажется, это воздействие называется Кориолановым, или, может быть, Кориоли-совым?

Все, что я знаю о космических кораблях, — это то, что те, которые взлетают с поверхности планеты, являются самыми настоящими ракетами, но космонавты называют их «чайниками» из-за реактивной струи воды или водорода, с помощью которых они движутся. Они не считаются настоящими кораблями с атомными двигателями, хотя и в них нагрев производится при помощи атомного реактора. Межпланетные же корабли, такие, как, например, «Том Пейн», являются (как мне говорили) настоящими, приводящимися в действие Е, равным М С в квадрате. Ну, в общем, сами знаете, тем, что изобрел Эйнштейн.

Дэк как мог постарался объяснить мне все это и, несомненно, для тех, кто интересуется такими вещами, все это было очень и очень интересно. Но лично мне совершенно непонятно, зачем настоящему джентльмену знать такие вещи. Мне вообще кажется, что всякий раз, когда эти ученые ребята придумывают что-то новенькое, жизнь сразу становится намного сложнее. И что было плохого в том, как мир был устроен раньше?

В течение двух часов полета при нормальном ускорении я находился в каюте Бонфорта. Я переоделся в его платье, в его обличье, и все вокруг старались меня звать «мистер Бонфорт» или «шеф», или (это относится к доктору Кэпеку) просто «Джозеф», причем все это делалось для того, чтобы помочь мне вжиться в образ.

Все, кроме Пенни, которая... Она просто не захотела звать меня «мистер Бонфорт». Она изо всех сил боролась с собой, но ничего не могла поделать. Было ясно, как божий день, что она молча и безнадежно любит своего босса. Поэтому я вызывал у нее глубокое, неразумное, но весьма естественное ожесточение. Это было тяжело для нас обоих, так как я находил ее весьма привлекательной. Ни один из мужчин не смог бы спокойно работать, когда рядом с ним находится женщина, глубоко презирающая его. Я же, со своей стороны, не чувствовал по отношению к ней никакой антипатии: мне было жаль ее — даже несмотря на то, что все это меня решительно раздражало.

Теперь мы достигли стадии генеральной репетиции, так как на борту «Тома Пейна» не знали, что я не Бонфорт. Не могу сказать точно, кто догадывался о подмене, а кто нет, но мне было позволено расслабиться и задавать вопросы в присутствии Дэка, Пенни и доктора Кэпека. Я был совершенно уверен, что глава аппарата Бонфорта мистер Вашингтон знал о подмене, но ни разу не дал понять этого; он был худощавым, зрелых лет мулатом с твердо сжатыми губами святого. Было еще двое, которые знали точно, но их не было на «Томе Пейне»; они находились на борту «Ва-Банка» и прикрывали нас, посылая сообщения для прессы и текущие указания. Это были Билл Корпсмен, который у Бонфорта отвечал за связи со средствами массовой информации, и Роджер Клифтон. Даже не знаю, как определить то, чем занимался Клифтон. Политический заместитель? Он был министром без портфеля, может, помните, когда Бонфорт еще был Верховным министром? Но это еще ни о чем не говорит. В общем, можно сказать так: Бонфорт разрабатывал политику, а Клифтон осуществлял надзор и контроль за проведением ее в жизнь.

Эта маленькая группа знала все, а если в курсе дела был кто-то еще, то сообщать об этом мне было признано нецелесообразным. Ясно было одно: остальные члены персонала Бонфорта и весь экипаж «Тома Пейна» знали: происходит что-то странное, но что именно, они не знали. Множество людей видело меня входящим на корабль — но только в образе «Бенни Грея». А к тому времени, когда они снова увидели меня, я уже был Бонфортом.

Кто-то предусмотрительно догадался запастись принадлежностями для настоящей гримировки, но я ими почти не пользовался. Грим можно заметить на близком расстоянии; даже Силикоплоть не совсем походит на кожу. Я удовольствовался тем, что немного оттенил свое лицо несколькими мазками Семилерма и придал ему истинно бонфортовское выражение. Мне пришлось пожертвовать значительной частью своей шевелюры, после чего доктор Кэпек умертвил корни волос. Это меня мало беспокоило: актер всегда может воспользоваться париком — а я был совершенно убежден, что за эту работу получу столько, что смогу на весь остаток дней своих удалиться от дел, если, конечно, пожелаю.

С другой стороны, иногда я начинал бояться, что «остаток дней» может оказаться не таким уж длинным — вы, вероятно, тоже помните старинные поговорки: о парне, который слишком много знал, и ту, которая гласит, что лучше всего хранит тайну покойник. Но, честно говоря, мало-помалу я начал доверять этим людям. Это были просто замечательные люди — они рассказали мне о Бонфорте ничуть не меньше того, что я узнал, прослушивая его речи и просматривая пленки, посвященные ему. Политическая фигура не может быть одним человеком, постепенно начинал понимать я, а обязательно должна состоять из группы хорошо сработавшихся людей. И если сам Бонфорт не был бы приличным человеком, он никогда не смог бы сгруппировать вокруг себя всех этих людей.

Самым большим препятствием для меня оказался марсианский язык. Как и большинство актеров, я в свое время нахватался достаточно марсианского, венерианского, внешнеюпитерианского и т. д., чтобы пробормотать несколько слов, необходимых по роли перед камерой или на сцене. Но эти округленные или дрожащие согласные очень трудны. Голосовые связки человека не так гладки, как типаны марсиан, по крайней мере, на мой взгляд, да к тому же полу-фонетическая передача этих звуков латинскими буквами, например, «ккк» или «жжж» или «ррр» имеет с длинным звучанием этих фонетических стечений не больше общего, чем звук «г» в слове «гну» походит на действительный щелчок с придыханием, с которым банту произносят слово «гну». Например, марсианское «жжж» больше всего напоминает веселое приветствие, принятое в Бронксе.

По счастью, у Бонфорта не было больших способностей к языкам — а я ведь профессионал: мои уши слышат по-настоящему. Я могу имитировать любой звук, начиная со звука пилы, напоровшейся на гвоздь в бревне, и кончая хлопотливым кудахтаньем курицы, которую побеспокоили во время насиживания яиц. Мне нужно было овладеть марсианским в той степени, в которой им владел Бонфорт. Он приложил много усилий к тому, чтобы преодолеть недостаток способностей, и каждое слово и фраза, произнесенные им по-марсиански, были тщательно записаны на пленку и отсняты, чтобы он мог изучать свои ошибки.

Вот и мне пришлось изучать его ошибки. Проектор перенесли в офис, и рядом со мною усадили Пенни, в обязанности которой входило менять ленты и отвечать на вопросы.

Все человеческие языки делятся на четыре группы: флективные, такие, например, как англо-американский; позиционные, как китайский; аглютинативные, как старотурецкий, и полисинтетические (с синтаксическими единицами) как эскимосский — к которым, само собой, мы теперь добавили инопланетные языки, дико чуждые и непосильные для человека, как с огромным трудом воспринимаемый и, с человеческой точки зрения, совершенно невозможный венерианский. К счастью, марсианский язык во многом напоминает земные языки. Базисный марсианский, торговый язык, позиционный и содержит в себе только самые простые конкретные идеи — вроде приветствия «Встретились!» Высший марсианский полисинтетичен и чрезвычайно стилизован, обладая специальным выражением для каждого "нюанса их сложной системы поощрений, наказаний, обязательств. Все это оказалось почти непосильным для Бонфорта: Пенни сказала, что он еще мог читать эти полчища точек, которые они использовали в качестве письменности, и довольно бегло, но, что касается высшего марсианского, то на нем он мог произнести едва ли несколько сотен фраз.

Сколько мне пришлось потрудиться, чтобы овладеть тем немногим, что он знал!

* * *

Пенни пребывала в еще большем напряжении, чем я. И она, и Дэк немного говорили по-марсиански, но львиная доля нагрузки по моему обучению пала на ее плечи, так как Дэку приходилось большую часть времени сидеть в рубке у приборов: смерть Джока лишила его надежного помощника. На протяжении последних нескольких миллионов миль, оставшихся до Марса, мы перешли с двойного ускорения на нормальное, и за все это время Дэк вообще ни разу не наведывался к нам. Я много занимался изучением ритуала, который необходимо было знать, чтобы принять участие в церемонии принятия в гнездо. Само собой, не без помощи Пенни.

Я как раз -кончил изучать речь, в которой благодарил за принятие в гнездо Кккаха, — речь, довольно похожую на ту, которую произнес бы ортодоксальный еврейский юноша, принимая на себя обязанности мужчины, но гораздо более выразительную и стройную, как монолог Гамлета. Я прочитал ее со всеми ошибками в произношении, характерными для Бонфорта и с его особым тиком. Закончив, спросил: — Ну, как?

— Очень хорошо, — серьезно ответила она.

— Спасибо, Завиток. — Это было выражение, подхваченное мной с одной из бобин с уроками языка. Так Бонфорт называл ее, когда приходил в хорошее расположение духа— и это прозвище вполне отвечало роли.

— Никогда не смейте называть меня так!

Я посмотрел на нее с откровенным недоумением и, все еще продолжая играть, спросил: — Но почему же, Пенни, деточка моя?

— Не смейте называть меня «деточкой»! Вы... мошенник! Болтун! Актеришко! — Она вскочила и бросилась было бежать, куда глаза глядят — оказалось, это дверь — и остановилась возле нее, отвернувшись от меня и уткнувшись лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали от рыданий.

Я сделал над собой нечеловеческие усилия и вышел из образа — втянул живот, позволил своему лицу сменить лицо Бонфорта и заговорил собственным голосом.

— Мисс Рассел!

Она перестала всхлипывать, обернулась ко мне, и у нее отвалилась челюсть. Я добавил, все еще оставаясь самим собой: — Идите сюда и присядьте.

Мне показалось, что она собирается отказаться, но она, видимо, передумала, медленно вернулась к сроему креслу и села, сложив руки на коленях. Лицо ее хранило выражение маленькой девочки, которая продолжает дуться.

Какое-то мгновение я помолчал, а затем тихо произнес: — Да, мисс Рассел, я — актер. Разве это повод, чтобы оскорблять меня?

Теперь лицо ее выражало простое упрямство.

— И как актер я здесь для того, чтобы выполнять работу актера. Вы знаете почему. Вы также знаете, что я был завлечен сюда обманом — никогда в жизни, будучи в здравом уме, я бы не согласился на такое дело сознательно. И я ненавижу эту работу значительно сильнее, чем вы ненавидите меня за то, что мне приходится выполнять ее — потому что, несмотря на все заверения капитана Бродбента, я все еще далеко не уверен, что мне удастся с неповрежденной шкурой выпутаться из этого дела, а ведь она у меня только одна. Мне кажется также, что я знаю, почему вы с таким трудом выносите меня. Но разве может это служить причиной того, что вы значительно осложняете мою работу?

Она что-то пробормотала. Я резко сказал: — Отвечайте.

— Это нечестно! Это непорядочно!

Я вздохнул. — Конечно. Более того — это просто невозможно при отсутствии безоговорочной поддержки всех участников. Поэтому позовите сюда капитана Бродбента, расскажите все ему. Надо кончать с этой затеей.

Она вздрогнула и, подняв ко мне лицо, быстро сказала:— О, нет! Этого ни в коем случае нельзя делать.

— А почему? Гораздо лучше отказаться от нее сейчас, чем тянуть и, в конце концов, с треском провалиться. Я не могу выступать в таких условиях. Согласитесь сами.

— Но... но... мы должны. Это необходимо!

— Что за необходимость, мисс Рассел? Политические причины? Я ни в малейшей мере не интересуюсь политикой — да и сомневаюсь, чтобы вы интересовались ею по-настоящему глубоко. Так зачем нам тянуть эту волынку?

— Потому что... потому... Он... — Она запнулась, не будучи в состоянии продолжать из-за вновь подступивших к горлу рыданий.

Я встал, приблизился к ней и положил ей на плечо руку.— Понимаю. Потому что если мы не сделаем этого, то, на что он положил многие годы своей жизни, пойдет прахом. Потому что он не может сделать этого сам, и его друзья пытаются скрыть это и сделать все за него. Потому что его друзья верны ему. Потому что вы верны ему. И тем не менее, больно видеть кого-то на месте, которое по праву принадлежит ему. Кроме того, вы почти обезумели от мрачных мыслей и тоски по нему. Не так ли?

— Да... — Ответ был едва слышен.

Я взял ее за подбородок и приподнял голову. — Я знаю, почему вам так трудно видеть меня на его месте. Вы любите его. Но ведь я изо всех сил стараюсь во имя его. К черту! Женщина, или ты хочешь, чтобы мне было в сто раз тяжелее?

Видно было, что она потрясена. На какой-то момент мне показалось, что она собирается дать мне пощечину. Но она растерянно пробормотала: — Простите. Простите меня, пожалуйста. Клянусь, это больше не повторится!

Я отпустил ее подбородок и с подъемом в голосе сказал:

— Тогда приступим к работе.

Она шевельнулась. — Сможете вы простить меня?

— А? Но мне нечего прощать, Пенни. Ведь вы поступили так, потому что.вами двигали любовь и тревога за него. — Теперь давайте вернемся к работе. Я должен досконально выучить роль, остались считанные часы... — И я снова вошел в роль.

Она снова взяла ленту и снова включила проектор. Я еще раз просмотрел, как он произносит речь, затем, отключив звук и оставив одно изображение, произнес речь сам, проверяя, как она звучит в моем, то есть в его исполнении, и совпадает ли голос с движением губ. Она наблюдала за мной, то и дело переводя взгляд с моего лица на изображение и обратно. На ее лице застыло изумление. Наконец, я решил, что этого достаточно и выключил проектор.

— Ну как?

— Превосходно!

Я улыбнулся его улыбкой: — Спасибо, Завиток.

— Не за что... мистер Бонфорт.

Двумя часами позже мы встретились с «Ва-Банком».

* * *

Как только корабли состыковались, Дэк привел ко мне в каюту Роджера Клифтона и Билла Корпсмена. Я знал их по фотографиям. Я встал и сказал:

— Хэлло, Родж. Рад видеть вас, Билл. — Приветствие мое было теплым, но вполне обыденным. Ведь по идее эти люди расставались с Бонфортом на очень короткое время — только короткий прыжок на Землю и обратно — всего несколько дней разлуки и ничего больше. Я шагнул им навстречу и протянул руку. В это время корабль шел с небольшим ускорением, переходя на более устойчивую орбиту, чем та, на которой находился «Ва-Банк».

Клифтон бросил на меня короткий взгляд, затем подмигнул мне. Он вынул изо рта сигарету, пожал мне руку и спокойно ответил:

— Рад видеть вас, шеф. — Он был невысок, лыс, средних лет и был очень похож на юриста или на хорошего игрока в покер.

— Случилось что-нибудь за время моего отсутствия?

— Нет. Обычная рутина. Я передал Пенни все материалы.

— Прекрасно. — Я повернулся к Биллу Корпсмену и снова протянул руку.

Он не пожал ее. Вместо этого уперся руками в бока и присвистнул: — Изумительно! Я начинаю верить, что наша авантюра увенчается успехом. — Он окинул меня взглядом с головы до ног и добавил: — Повернитесь-ка Смиф. А теперь пройдитесь, я хочу посмотреть, как вы ходите.

Я понял, что по-настоящему испытываю раздражение, которое, наверное, испытал бы и Бонфорт, если бы встретился лицом к лицу с такой непрошенной наглостью, и это, конечно, отразилось на моем лице. Дэк тронул Корпсмена за рукав и быстро сказал: — Перестань, Билл. Ты помнишь, о чем мы с тобой договорились?

— Чушь собачья! — ответил тот. — Эта каюта полностью звукоизолирована. Я просто хотел убедиться, что он подходит нам. Кстати, Смиф, как ваш марсианский? Загните-ка что-нибудь по-марсиански.

Я ответил ему одним многосложным словом на высшем марсианском, которое означало приблизительно следующее: «Правила хорошего тона требуют, чтобы один из нас вышел отсюда!» — Но вообще-то смысл его был куда более глубок, поскольку это вызов, который обычно кончается тем, что чье-либо гнездо получает уведомление о смерти.

Не думаю, чтобы Корпсмен понял все это, так как он ухмыльнулся и ответил: — Надо отдать вам должное, Смиф.

У вас здорово получается.

Но Дэк все понял. Он взял Корпсмена за руку и сказал:— Билл, я же просил тебя прекратить. Ты находишься на моем корабле, и я приказываю тебе. Мы начинаем играть прямо сейчас и ни на секунду не прекращаем.

— Будьте осторожны, Билл, — добавил Клифтон. — Ведь все мы согласились, что именно так и будет. Иначе кто-нибудь может оступиться.

Корпсмен взглянул на него, затем пожал плечами. — Хорошо, хорошо. Просто я хотел проверить... ведь кроме всего прочего, это была моя идея. — Он криво улыбнулся мне и выдавил: — Здравствуйте, мистер Бонфорт. Очень рад, что вы вернулись.

На слове «мистер» было сделано ударение, но я ответил: — И я рад, что вернулся, Билл. Можете ли вы сообщить мне что-нибудь интересное перед тем, как мы совершим посадку?

— Как будто нет. Пресс-конференция состоится в Годдард-сити сразу же после церемонии. — Я видел, что он наблюдает за тем, как я восприму это.

Я кивнул. — Очень хорошо.

— Родж, как же так? — торопливо вмешался Дэк. — Разве это необходимо? Ты дал свое согласие?

— Я как раз хотел добавить, — продолжал Корпсмен, поворачиваясь к Клифтону, — пока шкипер не заболел от волнения. Я могу взять это на себя и сказать ребятам, будто во время церемонии шеф схватил острый ларингит... или можно ограничить конференцию письменными вопросами, поданными заранее, а я напишу ответы, пока будет идти церемония. Но я вижу, что он как две капли воды похож на шефа и говорит в точности как он, поэтому, думаю, можно рискнуть. Как вы насчет этого, мистер «Бонфорт»? Думаете, справитесь?

— Не вижу никаких препятствий для этого, Билл. — Я подумал, что если уж мне удастся провести за нос марсиан, то с толпой земных корреспондентов я могу беседовать хоть целую вечность или пока им не надоест слушать. Теперь я хорошо усвоил бонфортовскую манеру говорить и, по крайней мере, в основных чертах представлял себе его политические взгляды и оценки — к тому же мне можно было не вдаваться в подробности.

Но Клифтон выглядел обеспокоенным. Не успел он заговорить, как из корабельной сети оповещения раздался голос: «Капитана просят пройти в рубку. Минус четыре минуты».

Дэк быстро сказал: — Ну, пока давайте сами. Я должен загнать эти сани в сарай — ведь у меня никого не осталось, кроме молодого Эпштейна.

Он ринулся к двери.

— Эй, шкип! — позвал Корпсмен. — Я еще хотел сказать ...

Он выскочил за дверь и помчался вслед за Дэком, даже не удосужившись попрощаться.

Роджер Клифтон закрыл дверь, распахнутую Корпсменом, снова подошёл ко мне и медленно спросил: — Ну как? Рискнете с пресс-конференцией?

— Все зависит от вас. Я готов к своей работе.

— Ммм... В таком случае, я склонен рискнуть... разумеется, с использованием метода письменных вопросов. И сам предварительно проверю ответы, которые напишет Билл, прежде чем вам придется зачитывать их корреспондентам...

— Очень хорошо. — согласился я. — Если будет возможность, дайте их мне минут за десять до конференции или около того. Тогда никаких затруднений вообще не будет. Я очень быстро все запоминаю,

Он изучающе смотрел на меня. — Я совершенно уверен в этом... шеф. Так и сделаем. Я попрошу Пенни передать вам листки сразу же после церемонии. Тогда вы сможете под благовидным предлогом удалиться в мужскую комнату и там изучать их, сколько потребуется.

— Это меня устраивает.

— Мне тоже так кажется. Уф-ф, должен сказать, что увидев вас, я стал чувствовать себя гораздо увереннее. Что я могу для вас сделать?

— Думаю, ничего, Родж. А впрочем, нет. О нем что-нибудь слышно?

— О нем? В общем, и да, и нет. Он все еще в Годдард-сити — мы уверены в этом. С Марса его не увозили и даже не смогли вывезти из этой области. Мы заблокировали все входы и выходы. Так что, если у них и было такое намерение, то они не в состоянии ничего сделать.

— Вот как? Но ведь Годдард-сити не так уж велик. Кажется, что-то около сотни тысяч жителей? Так в чем же загвоздка?

— Загвоздка в том, что мы не можем признаться, что вы... я имею в виду, что он пропал. Как только состоится церемония принятия в гнездо, мы тихонечко уберем вас с глаз долой, а затем объявим о похищении, но так, будто оно только что произошло — и заставим местные власти разобрать город по бревнышку. Правда, все члены городского совета — ставленники Партии Человечества, но им придется сотрудничать с нами — после церемонии, разумеется. И сотрудничество это будет самым что ни на есть искренним, потому что они изо всех сил будут стараться найти его до тех пор, пока на них не налетело все Кккахагралово гнездо и не разнесло весь город в щепки.

— Ооо, мне, видно, еще много придется узнать об обычаях марсиан и их психологии.

— Как и всем нам!

— Родж? М-м-м... А почему вы так уверены, что он все еще жив? Разве тем, кто его похитил, не было бы полезнее... и удобнее... просто убить его? — Я вспомнил события в номере отеля. К горлу подступила тошнота. Теперь-то я знал, как, оказывается, просто избавиться от тела, если не обременять себя излишними предрассудками.

— Понимаю, что вы хотите сказать. Но это тоже тесно связано с марсианскими понятиями о «пристойности» (он употребил марсианское слово). Смерть — единственное извинение невыполненному обязательству. Если бы его просто убили, он был бы принят в гнездо посмертно — а затем все гнездо и, возможно, все остальные гнезда Марса задались бы целью отомстить за его смерть. В сущности, им абсолютно безразлично, если даже погибнет вся человеческая раса. Но то, что именно этого человека убили за то, что он должен был стать членом гнезда, — это уже для них совсем другой коленкор. Это уже становится вопросом пристойности и обязательств — реакция марсиан на подобные ситуации настолько автоматическая, что сильно смахивает на инстинкт. Конечно, это не инстинкт, потому что марсиане — высокоцивилизованные существа. Но иногда они бывают просто ужасны. — Он нахмурился и добавил: — Иногда я жалею, что покинул свой Сассекс.

Предупредительный сигнал прервал разговор и заставил нас поспешить к койкам. Дэк все устроил, как надо: как только мы перешли в свободный полет, нас встретила челночная ракета из Годдард-сити. И мы впятером отправились вниз — заняв тем самым все имеющиеся свободные места в челноке — это было также спланировано, так как резидент-уполномоченный выразил было намерение подняться к нам на борт, чтобы меня встретить. Отказаться от этой идеи его заставила только радиограмма Дэка, в которой говорилось, что нам самим потребуются все места в челноке.

Я настойчиво пытался получше разглядеть поверхность Марса во время спуска, так как видел ее всего лишь раз из иллюминатора «Тома Пейна». Однако предполагалось, что я неоднократно бывал на Марсе, поэтому мне нельзя было выказывать любопытство, подобно рядовому туристу. Но рассмотреть ничего не удавалось: пилот развернул челнок так, что из иллюминатора ничего не было видно, а потом, когда мы повернулись к поверхности нужным боком, настала пора надевать кислородные маски.

Эти ужасные маски чуть было не испортили все дело. Мне никогда не приходилось пользоваться космическими дыхательными аппаратами и аквалангом, и я думал, что маска что-то в этом роде. Оказалось, это не так. Модель, которой отдавал предпочтение Бонфорт, оставляла рот свободным. Это была модель «Сладкие ветры» компании «Мицубиси», которая подает обогащенный воздух прямо в ноздри — носовой зажим, патрубки в ноздрях, трубки, идущие от ноздрей за спину к сгущающему устройству. Готов признать, что это замечательный прибор, если к нему привыкнуть — в нем можно разговаривать, есть, пить и т. д. Но лучше бы дантист засунул мне в рот обе руки.

Сложность состоит в том, что приходится сознательно контролировать движения мускулов рта. В противном случае, вместо речи получается шипение, вроде как у чайника, потому что проклятая штука работает на разнице давлений. К счастью, пилот установил в салоне марсианское давление, как только мы успели надеть маски, дав мне, тем самым, минут двадцать на то, чтобы освоиться. Все же какое-то время я был полностью уверен, что дело ни к черту, и все из-за какого-то глупого устройства. Но я напомнил себе, что уже пользовался этой штукой сотни раз и привычен к ней, как к зубной щетке. В конце концов, я убедил себя в этом.

Дэк сумел избавить меня от часовой беседы с резидент-уполномоченным на борту челнока, но совсем избежать его нам не удалось он встречал челнок на взлетном поле. Время поджимало, и это давало мне право избегать тесных и длительных контактов с другими людьми, так как пора было отправляться в марсианский город. Это вполне понятно, хотя на первый взгляд и кажется странным, что человек может чувствовать себя в большей безопасности среди марсиан, чем среди людей.

Но еще более странно было оказаться на Марсе.

Глава 5.

Уполномоченный Бутройд был ставленником партии Человечества, как, впрочем, и весь его персонал, за исключением технических специалистов гражданских служб. Но Дэк сказал мне, что шестьдесят против сорока за то, что Бутройд не имеет ни малейшего отношения к заговору. Дэк считал его честным человеком, но глуповатым. По тем же самым причинам ни Дэк, ни Родж Клифтон не считали, что Верховный министр Квирога каким-либо образом приложил руку к похищению. Они считали, что это дело рук тайной террористической группы, существующей внутри партии Человечества и называющей себя «людьми действия». А уж они, по мнению моих товарищей, тесно связаны с некоторыми уважаемыми денежными мешками, которые крепко держатся за свои прибыли.

Но после того, как мы приземлились, произошла одна вещь, которая заставила меня задуматься — так ли уж честен и глуп этот Бутройд, как думает Дэк. Ничего страшного, конечно, не случилось, но момент был из тех, которые пробивают бреши даже в самом лучшем перевоплощении. Так как я был Очень Важным Гостем, уполномоченный явился встречать меня, но поскольку в настоящее время я не занимал никакого официального поста, кроме того, что являлся членом Великой Ассамблеи и путешествовал в качестве частного лица, мне не оказали никаких официальных почестей. Бутройд был один, если не считать его помощника — да еще маленькой девочки лет пятнадцати.

Я знал его по фотографии и кое-что помнил со слов Роджа и Пенни, которые постарались рассказать мне о нем все, что знали сами. Я обменялся с ним рукопожатием, осведомился, не беспокоит ли его больше синусит, поблагодарил за то приятное время, которое провел на Марсе в прошлый раз, а затем поговорил с его помощником в той доверительной манере «мужчина с мужчиной», в которой Бонфорт был так силен. Затем повернулся к юной леди. Я знал, что у Бутройда есть дети, и что у него должна быть девочка примерно этого возраста. Но я не знал — а может быть, Родж и Пенни также не знали — встречался я с ней когда-либо или нет.

Бутройд сам помог мне. — Вы еще не знакомы с моей дочерью Дейдрой. Не так ли? Она уговорила меня взять ее с собой.

Ни на одной пленке — из тех, что я просматривал, не было показано, как Бонфорт обращается с маленькими девочками — поэтому мне следовало быть Бонфортом — вдовцом около шестидесяти, у которого нет ни собственных детей, ни даже племянников, равно как и опыта общения с детьми-подростками — но есть богатейший опыт общения с самыми разными людьми. Поэтому я стал вести себя с ней, как будто ей, по крайней мере, в два раза больше лет, чем на самом деле. Я даже поцеловал ей руку. Она вспыхнула, и на лице ее отразилось удовольствие.

Бутройд, кажется, тоже был доволен и сказал: — Ну, что же ты? Не стесняйся, попроси. Другого случая у тебя не будет!

Она еще более покраснела и произнесла: — Сэр, не могли бы вы дать мне автограф? У нас в школе все девочки собирают. У меня есть даже автограф мистера Квироги... И мне очень хочется иметь ваш. — И она достала блокнот, который до этого все время держала за спиной.

Я почувствовал себя водителем коптера, у которого потребовали права, а он забыл их дома в других брюках. Я многому научился за это время, но мне даже в голову не приходило, что придется подделывать подпись Бонфорта. Черт возьми, человек просто не в состоянии за два с половиной дня освоить BCEI

Но Бонфорт просто не мог отказать в такой пустяковой просьбе — а я был Бонфортом. Я весело улыбнулся и сказал:

— Так у тебя уже есть подпись Квироги?

— Да, сэр.

— Просто автограф?

— Да. И еще он приписал: «С наилучшими пожеланиями».

Я подмигнул Бутройду.

— Вы только подумайте, а? Просто «с наилучшими пожеланиями»? Молодым людям я всегда пишу только «С любовью». Знаете, что я сделаю? — я взял блокнот у нее из рук и стал рассматривать его.

— Шеф, — нервно сказал Дэк. — У нас очень мало времени.

— Успокойтесь, — ответил я, — не поднимая глаз. — Если надо, то и вся марсианская нация может подождать, когда дело касается юной леди. — Я протянул блокнот Пенни. — Будьте добры, запишите размеры этого блокнота. А потом напомните мне послать фотографию, которая точно подойдет сюда по размеру — с автографом, разумеется.

— Да, мистер Бонфорт.

— Устроит вас это, мисс Дейдра?

— Еще бы!

— Отлично. Очень приятно было познакомиться. Теперь, капитан, мы можем трогаться. Мистер уполномоченный, не ваша ли это машина — вон там?

— Да, мистер Бонфорт, — ответил он и с кривой улыбкой покачал головой. — Боюсь, вы обратили в свою веру члена моей семьи. Вернее, не в веру, а в вашу экспансионистскую ересь. Отличная работа. Подсадные утки и все такое прочее.

— Это научит вас не брать ее с собой в дурные компании, а, мисс Дейдра? — Я еще раз обменялся с ним рукопожатием. — Спасибо, что встретили нас, мистер уполномоченный. Боюсь, теперь нам лучше поторопиться.

— Да, конечно. Рад был видеть вас.

— Спасибо, мистер Бонфорт!

— Вам спасибо, дорогая моя!

Я медленно повернулся, так, чтобы не показаться суетливым или нервным на стерео. Вокруг кишели фотографы, репортеры, операторы из стерео и прочая корреспондентская братия. Билл удерживал репортеров в стороне от нас: когда мы вышли к машине, он помахал нам рукой и крикнул:

— Увидимся позже, шеф! — и снова принялся что-то говорить окружающим его людям. Родж, Дэк и Пенни вслед за мной сели в машину. На взлетном поле царила обычная суматоха, хотя и не такая, как в земных портах. После того, как Бутройд не заметил подделки — насчет других людей я мог не опасаться, хотя здесь, на поле, несомненно присутствовали те, кто знал об имперсонации.

Я попросту постарался забыть об этих людях. Они не могли причинить мне вреда, не поставив под удар самих себя.

Машина оказалась «роллсом Аутлендером» с регулируемым давлением, но кислородную маску я снимать не стал, потому что другие этого не сделали. Я сел справа, Родж занял место рядом со мной, а Пенни — возле него; Дэк обвил своими ножищами одно из откидных сидений. Водитель взглянул на нас через перегородку и тронулся с места.

Родж тихо сказал: — А я уже начинал беспокоиться.

— Беспокоиться не о чем. А теперь давайте посидим тихо. Я хочу освежить в памяти речь.

На самом деле мне хотелось спокойно поглазеть на марсианский ландшафт. Речь я и без того знал назубок. Водитель вез нас вдоль северного края поля, мимо множества стоянок. Я видел рекламы торговых компаний «Вервийс», «Дианан Ауитайнэ, Лтд.», «Трех планет», «И. Г. Фарбениндустри». Марсиан кругом было почти столько же, сколько и людей. Мы, земляне, имели ошибочное мнение, что марсиане медлительны, как улитки — и это действительно так, но только на нашей планете, где гравитация для них довольно значительна. В своем родном мире они скользят на своих основаниях, как плоские камешки по воде.

Справа от нас, к югу от взлетного поля, уходил за горизонт Великий Канал. Противоположного его берега видно не было. Впереди лежало гнездо Кккаха — чудесный город. Я всматривался в него: сердце мое замирало от его нежной, хрупкой красоты. И в этот момент Дэк рванулся вперед.

Мы уже миновали космопорт с его довольно напряженным движением, навстречу нам шла какая-то машина; я заметил ее раньше и не придал этому особого значения. Но, Дэк, видимо, все время был начеку: когда встречная машина была уже совсем недалеко от нас, он распахнул перегородку, отделявшую нас от водителя, перегнулся через него и схватил баранку. Наша машина сделала резкий вираж вправо, едва не врезавшись во встречную, затем снова влево и чуть было не слетела с дороги. Что было довольно нежелательно, потому что в этом месте шоссе проходило по берегу канала.

Два дня в отеле «Эйзенхауэр» я был для Дэка весьма дрянным помощником, но тогда я не был вооружен, да и не ожидал худого. Сегодня у меня тоже не было оружия, даже ядовитых зубов не было, но на этот раз я не растерялся. Дэк был полностью занят управлением в этой неудобной позе. Водитель, сначала ошеломленный натиском Дэка, теперь опомнился и пытался оторвать его руки от баранки.

Я нагнулся к нему, обхватил его горло правой рукой, а указательный палец левой руки сунул ему под ребро. — Только шевельнись — и ты свое получишь! — голос принадлежал злодею из Джентльмена из второго рассказа», реплика диалога была оттуда.

Мой противник сразу затих.

— Родж, что они делают? — быстро спросил Дэк.

Клифтон оглянулся и ответил: — Они разворачиваются.

— Хорошо, шеф, — сказал Дэк, — держите этого парня на мушке, пока я не переберусь за руль. — Говоря это, он уже перебирался на переднее сидение. Сделать это было довольно трудно из-за длинных ног и тесноты в кабине. Он уселся в кресло водителя и счастливо произнес. — Вряд ли что-нибудь на четырех колесах сможет по прямой дороге догнать «ролли». •— Он вдавил в пол педаль газа, и огромная машина рванулась вперед. — Ну как, Родж?

— Они только развернулись.

— Отлично. А что мы будем делать с этим субъектом? Вышвырнуть его, что-ли?

Моя жертва сдавленно пискнула и прочирикала: — Я ни в чем не виноват! — Я надавил пальцем сильнее, и он затих.

— О, разумеется, ты не виноват, — согласился Дэк, глядя на дорогу. — Все, что был намерен проделать, — это устроить небольшое столкновение — как раз достаточное, чтобы мистер Бонфорт опоздал на церемонию. Если бы я не заметил, что ты притормаживаешь, чтобы тебя самого не покалечило, это могло бы получиться. Но не вышло, а? Он резко повернул, так, что взвизгнули шины, а гироскоп зажужжал, стараясь вновь привести машину в горизонтальное положение. — Как дела, Родж?

— Они отстали.

— Еще бы! — Дэк не стал сбавлять скорость; мы летели на всех трех сотнях километрах в час. — Интересно, собрались ли они обстреливать нас? Что ты на это скажешь, милейший? Уж тебя-то наверняка спишут за ненадобностью.

— Я не понимаю, о чем вы все время толкуете! У вас еще будут неприятности!

— Да что ты говоришь? Надеешься, поверят такой пташке, как ты, а не четырем уважаемым людям? Во всяком случае, мистер Бонфорт предпочитает, чтобы я вел его машину — а ты, что совершенно естественно, был рад сделать приятное мистеру Бонфорту... — В этот момент машину тряхнуло так, что мы с пленником едва не вылетели через крышу.

— Мистер Бонфорт! — В устах водителя это прозвучало как заклинание.

Дэк несколько секунд промолчал. Потом задумчиво проговорил. — Думаю, шеф, нет смысла выкидывать его на полном ходу. Лучше мы отвезем вас, а затем займемся им вплотную в каком-нибудь укромном местечке. Думаю, если его хорошенько поспрашивать, он многое может рассказать нам»

Водитель попытался вырваться. Я сильнее сжал его горло и снова ткнул пальцем под ребро. Конечно, палец наощупь не так похож на дуло пистолета, но кто станет проверять? Он расслабился и угрюмо спросил: — Но не будете же вы вводить мне наркотики?

— О небо, конечно нет! — оскорбленным тоном ответил Дэк. — Это было бы противозаконно. Пенни, девочка, у тебя есть булавка?

— Конечно, Дэк. — Голос Пенни звучал весьма озадаченно. Не менее ее тёрзался в догадках и я. Но она, в отличие от меня, судя по голосу, не была испугана.

— Отлично! Парень, тебе когда-нибудь загоняли булавки под ногти? Говорят, это снимает даже гипнотический приказ молчать. Действует непосредственно на подсознание или что-то в этом духе. Беда только в том, что пациент при этом издает самые непрезентабельные звуки.. Именно поэтому мы и собираемся отвезти тебя куда-нибудь в дюны, где своими воплями ты не потревожишь никого, кроме песчаных скорпионов. После того, как все расскажешь, — наступит самая приятная для тебя сторона дела: мы отпустим тебя на все четыре стороны и ничего не сделаем — просто позволим вернуться в город. Но — слушай теперь особо внимательно — если ты будешь приятен в общении и добровольно согласишься рассказать все, что знаешь, то получишь премию. Мы разрешим тебе взять с собой кислородную маску,

Дэк замолчал; несколько мгновений не было слышно ни звука, кроме свиста редкого марсианского воздуха, обтекающего корпус нашего роллса. На Марсе человек без кислородной маски может пройти сотни две ярдов в лучшем случае — и то при условии, что он находится в хорошей форме. Помнится, я даже как-то прочитал о человеке, прошедшем около полумили, прежде чем отдать концы. Я взглянул на спидометр и увидел, что мы уже в двадцати трех километрах от Годдард-сити.

Пленник медленно сказал: — Честное слово, я ничего не знаю. Мне просто заплатили за столкновение.

— Мы постараемся улучшить твою память, — ворота марсианского города были уже прямо перед нами; Дэк начал тормозить. — Здесь вам выходить, шеф. Родж, будет лучше, если ты возьмешь свой пистолет и избавишь шефа от обузы.

— Верно, Дэк. — Родж перебрался поближе ко мне и тоже ткнул водителя под ребра — указательным пальцем, как и я. Я вернулся на свое место. Дэк остановил машину у самых ворот.

— На четыре минуты раньше срока, — радостно проговорил он. — Отличная машина. Хотел бы я иметь такую. Родж, подвинься, ты мешаешь.

Клифтон подвинулся, и Дэк со знанием дела ударил водителя ребром ладони чуть ниже уха. Тот обмяк. — Это успокоит его как раз на то время, которое нам необходимо. Нежелательно, чтобы на глазах у всего гнезда произошло что-то непредвиденное. Как у вас со временем?

Мы все.взглянули на часы. В запасе было еще три минуты и тридцать секунд. — Вы должны появиться точно в назначенное время, секунда в секунду, понимаете? Ни до, ни после, а точно.

-—Понятно, хором ответили мы с Клифтоном.

— На то, чтобы пройти к воротам, потребуется около тридцати секунд. Как вы желаете распорядиться оставшимися тремя минутами?

— Попытаюсь привести в порядок нервы, — вздохнул я.-

— С вашими нервами и так все в порядке. Вы не растерялись. Примите мои поздравления, старина. Через два часа вы уже будете на пути домой, а куча денег сзади будет оттопыривать ваши карманы. Требуется последнее усилие.

— Надеюсь. Все это было довольно сложно. Как вы считаете, Дэк?

— Да, это точно.

— Можно вас на минутку? — я вылез из машины и поманил его к себе. Отойдя на несколько шагов, я спросил:

— А что произойдет, если я допущу какую-нибудь оплошность там, внутри?

— Что-что? — Дэк был заметно удивлен. Потом рассмеялся как-то даже слишком сердечно. — Вы ни за что не ошибетесь. Пенни сказала мне, что вы знаете роль назубок.

— Да, но представьте себе невозможное.

— Вы не ошибетесь, повторяю. Прекрасно понимаю ваши чувства. Я чувствовал себя точно так же, когда в первый раз самостоятельно сажал корабль на Землю. Но как только началась посадка, я так углубился в дело, что у меня просто не было времени на ошибку.

Нас окликнул Клифтон. В разряженном воздухе голос его звучал непривычно высоко. — Дэк! Вы следите за временем?

— У нас его целая куча. Больше минуты.

— Мистер Бонфорт! — Это был голос Пенни. Я повернулся и подошел к машине. Она вышла и протянула мхе руку. — Удачи вам, мистер Бонфорт!

— Спасибо, Пенни.

Родж пожал мне руку, а Дэк похлопал по плечу. — Минус тридцать пять секунд. Пора!

Я кивнул и пошел к воротам. Когда я приблизился к ним вплотную, оставалось две секунды до назначенного времени. Массивные ворота распахнулись. Я глубоко вздохнул и недобрым словом помянул кислородную маску.

А потом шагнул на сцену.

* * *

Неважно, сколько раз вам приходилось ,это делать. Все равно, каждый раз, когда поднимается занавес и начинается премьера, у вас захватывает дыхание и замирает сердце. Конечно, вы назубок знаете роль. Конечно, перед спектаклем вы попросили режиссера рассчитать все поточнее. Конечно, позади много репетиций. И все же; когда вы выходите на сцену и знаете, что на вас устремлены тысячи пар глаз, которые так и ждут, чтобы вы заговорили, чтобы сделали что-нибудь сверхъестественное, дружище, вы чувствуете все это. Вот для чего на свете существуют суфлеры.

Когда я прошел ворота и увидел своих зрителей, мне захотелось повернуться и бежать куда глаза глядят. Впервые за тридцать лет во мне проснулся страх перед сценой.

Повсюду, куда ни кинешь глаз, толпились обитатели гнезда. Передо мной простиралась обширная площадь, буквально запруженная марсианами. Их были тысячи и тысячи. Они походили на плотно посаженную. спаржу. Я знал, что вначале должен медленно пересечь эту площадь по осевой линии и вступить на дорожку, ведущую во внутреннее гнездо.

Я не мог сделать ни шагу.

Тогда я сказал себе: «Послушай, дружок, ведь ты — Джон Джозеф Бонфорт. Ты и прежде бывал здесь десятки раз. Эти марсиане — твои друзья. И ты находишься здесь только потому, что сам этого захотел — и потому, что этого захотели они. Поэтому, давай-ка двигай потихоньку вперед. Тум-тум-те-тум! Вот и я — невеста!»

Кажется, я снова стал Бонфортом, единственным желанием которого было проделать все без сучка и задоринки — на благо и во имя своего народа и своей планеты — и ради своих друзей-марсиан. Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед.

Именно этот-то глубокий вдох и спас меня, я почувствовал знакомое благоухание. Тысячи и тысячи марсиан, собравшихся вместе, — они пахли так, будто кто-то пролил целую цистерну «Вожделения джунглей». Уверенность в том, что я действительно обоняю этот запах, заставила меня обернуться и посмотреть, не следует ли за мной Пенни. Я все еще ощущал ее теплую руку в своей.

Я двинулся через площадь, стараясь передвигаться со скоростью, с которой перемещаются по всей планете марсиане. Толпа сомкнулась в том месте, где я стоял. Вполне возможно, что дети убегут от старших и начнут вертеться вокруг меня. Под «детьми» я подразумеваю марсиан, едва прошедших стадию деления. Они вдвое меньше по весу и росту, чем взрослые марсиане. Их никогда не выпускают за пределы гнезда, и поэтому люди обычно склонны забывать, что на свете существуют маленькие марсиане. После деления марсианину требуется около пяти лет, чтобы набрать нормальный вес, полностью развить мозг и восстановить все прежние воспоминания. А пока этого не произошло, он — совершеннейший идиот, который учится быть слабоумным. Перераспределение генов и регенерация, которая следует за соединением и делением, надолго выводит марсиан из строя. Одна из лент Бонфорта как раз и была лекцией на эту тему, сопровождавшейся не очень качественной любительской стереосъемкой.

Дети, эти добродушные идиоты, полностью освобождены от всех требований пристойности и от всего, что с этим связано. Среди марсиан малыши пользуются необычайной любовью.

Двое детишек, совсем маленького роста и похожих как две капли воды, выбежали из толпы и, как вкопанные, стали передо мной, напоминая глупых щенков посреди улицы с оживленным движением. Если я не остановлюсь, то могу сбить их на землю.

Поэтому я остановился. Они приблизились, теперь уже окончательно загородив мне путь. Вытягивая свои псевдоконечности, они стали что-то оживленно чирикать друг другу. Я ничего не мог понять. Они хватали меня за одежду и запускали лапки в мои нарукавные карманы.

Марсиане так тесно обступили меня, что я даже не мог обойти детишек стороной. Я просто разрывался между двумя необходимостями. Детишки были так милы, что я чуть было не полез в карман за конфетами, которых там не было —- в то же время самым главным для меня была церемония, рассчитанная со скрупулезной точностью, как балет. Если я не успею вовремя добраться до внутреннего гнезда, то совершу тот самый классический грех, из-за которого прославился Кккахграл Младший.

Но малыши, казалось, не собирались уступать мне дорогу. Один из них обнаружил мои часы.

Я вздохнул, и меня снова захлестнула волна запаха. И тогда я принял решение. Я был уверен: ласкать детей принято во всей галактике, и это вполне согласуется с нормами марсианской пристойности. Я опустился на одно колено, став, таким образом, одного роста с ними, и несколько мгновений ласкал их, легонько пошлепывая и поглаживая.

Затем поднялся и осторожно произнес: — Ну вот и все. Теперь я должен идти, — на эту фразу потребовалось истратить чуть ли не весь запас моего основного марсианского.

Дети опять прильнули было ко мне, но я осторожно отстранился и пошел вперед, поторапливаясь, чтобы наверстать упущенное время. Никто не выстрелил мне в спину из жезла. Поэтому я начал надеяться, что нарушение мною правил пристойности было не таким уж серьезным. Наконец я добрался до спуска, ведущего во внутреннее гнездо, и углубился под землю.

* * *

Церемония принятия в гнездо изобилует множеством ограничений. Почему?

Потому что тут могут присутствовать только члены гнезда Кккахка. Это чисто семейное мероприятие.

Судите сами: у мормонов могут быть очень близкие друзья — но разве эти дружеские отношения играют какую-либо роль в храме Солт-Лейк-Сити? Никогда этого не было и не будет. Марсиане очень часто наносят визиты в другие гнезда — но ни один из них никогда не заходит в чужое внутреннее гнездо. Даже ближайшие друзья лишены этой привилегии. Я не имею права описывать церемонию принятия в гнездо, как ни один член масонской ложи не вправе описывать посторонним ритуалы своей ложи.

Да в сущности, это и не имеет большого значения, потому что церемония одинакова для всех гнезд, равно как и моя роль одинакова для всех тех, кого принимают в гнездо. Мой поручитель — старейший марсианский друг Бонфорта Кккахррреаш — встретил меня у дверей и погрозил жезлом. Я потребовал, чтобы он убил меня, если я в чем-то провинился. По правде говоря, я не узнал его, хотя и видел его изображение. Но просто это должен был быть он — того требовал ритуал.

Дав таким образом понять, что я искренний приверженец всех четырех главных добродетелей — любви к матери, домашнему очагу, гражданским обязанностям и никогда не пропускаю уроков в воскресной школе, я получил разрешение войти. Ррреаш провел меня по всем инстанциям, мне задавали вопросы, а я на них отвечал. Каждое слово, каждый жест были стилизованы, как классическая китайская пьеса, в противном случае мои шансы равнялись бы нулю. В большинстве случаев я не понимал, о чем меня спрашивают, а в половине случаев не понимал своих собственных ответов. Просто точно знал, где и когда меня должны спросить, и что я на это должен ответить. Усложняло задачу и то, что марсиане предпочитают неяркий свет, и мне пришлось блуждать вслепую, как кроту.

Как-то раз мне пришлось играть с Хауком Ментеллом незадолго до его смерти, когда он уже был глух как пень. Вот это был актер! Он не имел возможности даже использовать слуховой аппарат, так как слуховой нерв был мертв. Некоторые реплики он читал по губам, но это не всегда было возможно. Поэтому он сам руководил постановкой и скрупулезно точно рассчитывал все действие. Я сам видел, как он, проговорив реплику, уходил, а затем возвращался из-за кулис, отвечая на следующую реплику, которую не слышал, руководствуясь исключительно интервалом времени.

Церемония напоминала мне этот спектакль. Я твердо знал свою роль и играл ее. Если бы что-то и пошло не так, то уж никак не по моей вине.

Очень нервировало меня то, что в мою сторону постоянно было направлено не менее полудюжины жезлов. Я убеждал себя, что они не станут сжигать меня из-за какого-то промаха. Ведь кроме всего прочего, я был просто глупым человеком, которого они удостоили великой чести, и которого, в случае непредвиденного, можно просто выставить пинком под зад. Но ощущение все равно было далеко не из приятных.

Мне казалось, прошло много дней — это, конечно, было не так, потому что вся церемония занимала ровно одну девятую часть марсианских суток — словом, в конце концов, мы приступили к ритуальной трапезе. Не знаю, что мы ели, да может, это и к лучшему. По крайней мере, я не отравился.

После этого старшие произнесли речь. Я, в свою очередь, произнес спич, в котором давал высокую оценку своему принятию в гнездо, после чего мне вручили жезл и присвоили гнездовое имя. Я стал марсианином.

Я понятия не имел, как пользоваться жезлом, а новое имя напоминало звук, издаваемый испорченным краном, но зато отныне и навсегда я получил настоящее марсианское имя и стал законным членом самой аристократической семьи на Марсе — ровно через пятьдесят два часа после того, как поиздержавшийся землянин на свой страх и риск на последние полимпериала поставил выпивку незнакомцу в баре «Каса Маньяна».

Это, на мой взгляд, еще раз доказывает, что от незнакомцев следует держаться подальше.

* * *

Обратно я возвращался с немыслимой для себя скоростью. Дэк заранее написал для меня речь, в которой я приводил более чем приличные доводы в пользу того, что мне просто необходимо срочно удалиться. Они отпустили меня. Я чувствовал себя более, чем неуверенно, потому что в своих действиях мне совершенно нечем было больше руководствоваться. Я хочу сказать, самые обыденные действия и все мое поведение в принципе и дальше были предопределены строгими обычаями, но я их, к сожалению, не знал. Поэтому я просто произнес свои извинения и направился к выходу. Ррреаш и еще один старший отправились со мной. По пути мне посчастливилось поиграть еще с одной парой детишек — хотя, возможно, это были те же самые дети. Когда мы достигли ворот, двое старших попрощались со мной на скрипучем английском, дальше я пошел один. Ворота закрылись за мной, и лишь тогда я смог перевести дух.

«Роллс» стоял на том же самом месте. Я заторопился к машине, дверца приоткрылась, и я с удивлением обнаружил, что в машине сидит одна Пенни. Это отнюдь не разочаровало меня.

Я позвал:

— Хэй, Завиток! Я сделал это!

— Я знала, что вы справитесь.

Я отдал ей шутливый салют жезлом и произнес:

— Зовите меня просто Кккахжжжеррр, — совершенно заглушив первый слог остальными звуками.

— Будьте осторожны с этой шуткой! — нервно сказала она.

Я уселся рядом с ней на переднее сидение и сказал:

— Пенни, вы случайно не знаете, как ею пользоваться? — наступила ответная реакция, и я почувствовал себя изнуренным, но веселым. Все, что мне сейчас было необходимо — это три рюмки подряд и толстенный бифштекс, а уж после всего этого можно спокойно сидеть и ждать, как откликнется критика.

— Нет. Но будьте с ним осторожны!

— Кажется, нужно просто нажать на него в этом месте, — что и я сделал.

В крыше машины появилась аккуратная двухдюймовая дырочка, после чего машина перестала быть герметичной.

Пенни ахнула. Я сказал: — Черт, прошу прощения. Лучше отложить его в сторону, пока Дэк не научит меня обращаться с ним.

Она сглотнула. — Ничего страшного. Только не направляйте его, куда попало. — Она тронула машину с места в карьер, и я понял, Дэк не единственный, кто умеет лихо водить.

В отверстие, проделанное мною, со свистом уходил воздух. Я спросил: — Куда мы, собственно говоря, торопимся?... Мне нужно немного времени, чтобы повторить ответы корреспондентам на пресс-конференции. Вы взяли их с собой? А где все остальные? — Я совершенно забыл, что с нами еще был захваченный водитель. Всякое воспоминание о нем вылетело у меня из головы, как только распахнулись ворота гнезда.

— Нет, они не смогли вернуться сюда.

— Пенни, что произошло? В чем дело?

Я начал сомневаться, что мне удастся провести пресс-конференцию без посторонней помощи. Конечно, я бы смог рассказать им немного о церемонии, хотя этого и нельзя было делать.

— Это из-за мистера Бонфорта... мы нашли его.

Глава 6.

До этого самого момента я не замечал, что она ни разу не назвала меня «мистером Бонфортом». Конечно же, она и не могла назвать меня так, раз я им больше не был. Я снова стал Ларри Смифом, актером, которого наняли на роль Бонфорта.

Вздохнув, я откинулся назад и постарался расслабиться.— Так значит, все уже позади — с этим покончено... — Я почувствовал, что с моих плеч свалилась тяжелая ноша. Я даже не представлял, как она тяжела до тех пор, пока не избавился от нее. Даже моя «больная нога» перестала болеть. Я похлопал Пенни по руке, сжимавшей баранку, и произнес своим собственным голосом: — Я рад, что все уже позади. Мне будет очень вас недоставать. Вы — настоящий друг. Но все когда-нибудь кончается, и расстаются даже лучшие друзья. Надеюсь, когда-нибудь мы увидимся.

— Я тоже надеюсь.

— Наверное, Дэк придумал что-то, чтобы припрятать меня на некоторое время, а затем протащить на борт «Тома Пейна»?

— Не знаю. — В голосе ее промелькнули какие-то странные нотки. Я быстро взглянул на нее и заметил, что она плачет. Сердце у меня екнуло. Пенни плачет? Из-за предстоящей разлуки со мной? Хотя я и не мог поверить этому, в глубине души я страстно желал, чтобы это оказалось причиной ее слез. Глядя на мои утонченные черты и изящные манеры, можно подумать, что. я неотразим для женщин, однако неопровержимым фактом является, увы, то, что слишком многие из них уклонялись от моих чар. Для Пенни это вообще не составляло ни малейшего труда.

— Пенни, — тревожно спросил я. — Что значат эти слезы, милая? Вы разобьете машину.

— Я не могу справиться с собой.

— Ладно... Но может быть, вы все-таки расскажете мне, что случилось? Вы сказали, что он найден и больше ничего.— Внезапно у меня зародилось страшное подозрение. — Скажите, а он... жив?

— Да... он жив, но... они изувечили его! — Она снова принялась всхлипывать, и мне пришлось перехватить руль.

Она быстро взяла себя в руки. — Простите. — Может быть, лучше мне вести машину?,

— Я в порядке. Кроме того, вы не умеете водить — я имею в виду, не должны уметь.

— Что? Не говорите глупостей. Я прекрасно вожу машину, а остальное больше не имеет значения... — Тут я остановился, поняв вдруг, что это еще может иметь значение. Если с Бонфортом обошлись так круто, что это невозможно скрыть, то он не может появляться в таком виде на людях — во всяком случае, всего через пятнадцать минут после принятия в гнездо Кккаха. Может быть, мне все еще придется провести эту пресс-конференцию и публично удалиться, а в это самое время на борт «Тома Пейна» будут тайком доставлять Бонфорта. Что ж, хорошо — последние усилия перед тем, как спустить занавес. — Пенни, может быть, Дэк и Родж хотят, чтобы я оставался в роли еще некоторое время? Нужно мне выступать перед репортерами или нет?

— Не знаю. У нас не было времени обсудить это.

Мы уже проезжали мимо взлетного поля космодрома и впереди виднелись гигантские купола Годдард-сити.

— Пенни, притормозите немного и давайте поговорим толком. Должен же я знать, как быть дальше.

* * *

Водитель разговорился — я не стал спрашивать, была ли к нему применена игольно-ногтевая терапия. После этого его отпустили с богом, оставив ему маску; остальные ринулись назад в Годдард-сити с Джеком за рулем. Какое счастье, что меня с ними не было; не следует доверять космонавтам чего-либо еще, кроме космических кораблей.

Они явились по адресу, который указал им водитель — в старом городе, под первым куполом. Я сообразил, что это, видимо, был район каменных джунглей, без которого не обходится ни один портовый город с тех самых пор, как древние финикийцы обогнули Африку. В таких районах обычно гнездятся всякие уволенные с кораблей, проститутки, мошенники, грабители и прочий сброд — в общем, место, где полицейские ходят только парами.

Сведения, которые им удалось вытянуть из водителя, были совершенно правильными, но на несколько минут устаревшими. В комнате определенно содержался узник, так как стояла кровать, на которой, казалось, кто-то лежал не вставая на протяжении недели, по крайней мере; кофейник был еще горячим, а на полке нашлась старомодная вставная челюсть, завернутая в полотенце, которая, по утверждению Клифтона, принадлежала Бонфорту. Но самого Бонфорта не было, равно как и его похитителей.

Покидая комнату, они просто горели желанием привести в действие первоначальный план. По этому плану, следовало объявить во всеуслышание, что похищение было совершено сразу же после посвящения, и нажать на Бутройда, угрожая ему тем, что если он не примет надлежащих мер, им придется обратиться к гнезду Кккаха. Но они нашли Бонфорта —~ просто наткнулись на него на улице, когда собирались уходить из старого города — оборванный старый калека, с недельной давности бородой, грязный и не в своем уме. Мужчины не узнали его, узнала его Пенни и заставила их остановиться.

Дойдя до этого места, она снова разрыдалась, и мы чуть не налетели на гусеничный тягач, который тащил в доки космопорта какой-то груз.

Самым логичным выводом мог быть только следующий: ребята из второй машины, той, что безуспешно пыталась сбить нас, обо всем доложили своим таинственным боссам, и те пришли к выводу, что похищение не может больше служить их целям. Несмотря на все доводы, которые мы приводили, я все же никак не мог понять, почему Бонфорта просто не убили: позднее я понял, то, что с ним сделали было хитрым ходом, гораздо более отвечающим их намерениям, и более жестоким, чем просто убийство.

— Где он теперь? — спросил я.

— Дэк отвез его в отель для космонавтов в третьем куполе.

— Мы едем туда же?

— Не знаю. Родж только сказал, чтобы я захватила вас, а потом они исчезли за служебной дверью отеля. О нет, я думаю, нам не следует появляться там. Я просто не знаю, что делать.

— Пенни, остановите машину.

— А?

— Эта машина наверняка оборудована фоном. Мы не сдвинемся ни на шаг, пока точно не выясним, что нам делать дальше — или не рассчитаем сами наших дальнейших шагов. Но в одном я уверен, я должен оставаться в образе до тех пор, пока Дэк и Родж не решат, что мне пора уходить в тень. Ведь кто-то должен публично отбыть с Марса на «Томе Пейне». Вы уверены, что мистер Бонфорт не в состоянии сделать этого?

— Что вы говорите?... О боже, конечно же нет! Если бы вы видели его!

— Я его не видел, и поэтому верю вам на слово. Все в порядке, Пенни. Я снова «мистер Бонфорт», а вы — моя секретарша. Лучше нам продолжать с этого самого момента.

Да... мистер Бонфорт.,.

— А теперь попытайтесь связаться с капитаном Брод-бентом, будьте добры.

Телефонного справочника в машине не оказалось, поэтому ей пришлось сначала обратиться в «Справочную».

В конце концов, удалось связаться с клубом космонавтов.

Я мог слышать ту и другую сторону.

— Клуб пилотов. Говорит миссис Келли.

Пенни прикрыла микрофон рукой. — Называть себя или нет?

— Играйте в открытую. Нам нечего скрывать.

— Это секретарша мистера Бонфорта, — твердо сказала она, — Его пилот случайно не у вас? Капитан Бродбент?

— Я знаю его, дорогуша. — В трубке послышался крик:— Эй вы, курицы, не видели, куда девался Дэк? — И после небольшой паузы: — Он в своем номере. Сейчас я ему позвоню.

Через какое-то время Пенни сказала: — Капитан, с вами хочет говорить шеф, — и передала трубку мне.

— Это шеф, Дэк.

— О! Где вы находитесь, сэр...?

— Все еще в машине. Пенни встретила меня. Дэк, кажется, Билл назначил пресс-конференцию. Где она состоится?

Он заколебался. — Я рад, что вы позвонили, шеф. Билл отменил ее. Ситуация... словом, все немного изменилось.

— Пенни так мне и сказала. Но я только рад этому; я сильно устал, Дэк, и решил, что мы стартуем уже сегодня. Меня весь день беспокоит нога, и я просто предвкушаю тот миг, когда окажусь в невесомости и дам ей возможность отдохнуть по-настоящему. — Сам я ненавидел невесомость. Но Бонфорт очень любил ее. — Может быть, вы или Родж принесете мои извинения уполномоченному и все такое прочее?

— Как скажете, сэр, мы обо всем позаботимся,

— Хорошо. Как скоро будет готов челнок?

— «Эльф» всегда готов принять вас на борт. Если вы подъедете к воротам номер три, я позвоню, и за вами пришлют машину.

— Отлично. Отбой.

— Отбой, сэр.

Я вернул трубку Пенни, чтобы она положила ее на место. — Завиток, я не знаю, подслушивается этот фон или нет — а может быть, даже вся машина прослушивается. Если верно хотя бы одно из двух, то они могут узнать две вещи: где находится Дэк, а через это и где находится ОН, и второе, что собираюсь делать я. Это вам ничего не подсказывает?

Она задумалась, затем достала свой секретарский блокнот и написала на чистой странице: — «Давайте избавимся от машины».

Я кивнул; затем взял у нее блокнот и написал: «Далеко ли отсюда до ворот номер три?»

Она ответила: «Вполне можно добраться пешком».

Мы молча выбрались из машины и пошли вперед. Машина осталась на частной стоянке какого-то видного лица неподалеку от одного из складов; конечно, через некоторое время ее вернут туда, где она должна находиться. Сейчас такие мелочи нас не волновали.

Мы прошли уже ярдов пятьдесят, когда я внезапно остановился. Что-то было не так. И конечно же, не погода. День прекрасный, в чистом пурпурном марсианском небе ярко светило солнце. Люди, движущиеся мимо кто в машинах, кто пешком, не обращали на нас никакого внимания. Ну, разве что пялили глаза на хорошенькую девушку, но уж никак не на меня. И все же я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Что с вами, шеф?

— А? Я понял, наконец, в чем дело!

— Сэр?

— Я перестал быть «шефом». Не в его характере пробираться вот так, тайком. Мы возвращаемся, Пенни.

Она, не сказав ни слова, последовала за мной обратно к машине. На этот раз я сел сзади и напустил на себя побольше величественности. Мой личный шофер доставил меня а к воротам номер три.

* * *

Это были не те ворота, через которые мы покидали космодром. Наверное, Дэк выбрал их потому, что через них в основном проходил груз, а не пассажиры. Пенни, не обращая ни малейшего внимания на предупредительные надписи, подогнала огромный «роллс» прямо к воротам. Постовой полицейский попытался остановить ее, на что она холодно произнесла: — Машина мистера Бонфорта. И будьте добры позвонить в офис уполномоченного, чтобы за ней прислали кого-нибудь.

Он выглядел растерянным, окинул быстрым взглядом заднее сидение, кажется, узнал меня, отдал честь и оставил , нас в покое. Я дружески помахал ему рукой, когда он предупредительно распахнул дверцу машины. — Наш лейтенант  всегда очень придирчив по части того, чтобы у ограды не  парковались машины, мистер Бонфорт, — извиняющимся тоном произнес он, но я думаю, что в этом случае все будет в порядке.

— Вы можете сразу же отвести машину, — сказал я. — Мы с моим секретарем отбываем. За мной прислали космодромную машину.

— Сейчас узнаю в карауле, сэр. — Он удалился. На мой взгляд, он был тем «достаточным количеством публики», которая могла бы подтвердить, что, мол, «да, мистер Бонфорт подъехал на правительственной машине и отбыл на свою личную яхту». Я, как Наполеон, сунул свой маршальский жезл подмышку и захромал вслед за полицейским. Пенни поспешила за мной. Коп перекинулся несколькими словами с привратником, а затем, улыбаясь, поспешно вернулся к нам. — Космодромная машина ждет вас, сэр!

— Весьма признателен. — В душе я поздравил себя с точным расчетом времени.

— У-у-у... — Коп был явно возбужден и торопливо добавил. — Я сам экспансионист, сэр. Большое дело вы сегодня сделали, — и он с почтением посмотрел на жезл, торчавший у меня подмышкой.

Я точно знал, как повел бы себя Бонфорт в подобной ситуации. — Благодарю вас. Дай бог вам множество детей. Мы должны действовать в твердом большинстве.

Он захохотал несколько громче, чем принято. — Здорово сказано! Ничего, если я расскажу это другим?

— Конечно ничего. — Мы двинулись вперед, и я уже вошел в ворота. Привратник тронул меня за руку. — Э... ваш паспорт, мистер Бонфорт...

Надеюсь, выражение моего лица не изменилось. — Пенни, достаньте наши паспорта.

Она холодно взглянула на караульного. — Обо всех формальностях позаботится капитан Бродбент.

Он взглянул на меня и отвел глаза. — Наверное, так оно и есть, но я обязан проверить их и записать серийные номера.

— Да, конечно. Думаю, нужно связаться с капитаном Бродбентом и попросить его подъехать. Кстати, назначено ли моему челноку время старта? Может быть, вы свяжетесь с диспетчерской?

Но Пенни, казалось, была вне себя от ярости. — Мистер Бонфорт, но ведь это же смешно! Мы никогда раньше не подвергались подобной проверке. Во всяком случае, не на Марсе!

Коп торопливо сказал: — Конечно, все в порядке, Ханс. Ведь это же не кто-нибудь, а сам мистер Бонфорт.

— Да, конечно, но...

Я вмешался со счастливой улыбкой на лице. — Мы можем уладить все очень просто. Если вы... как ваше имя, сэр?

— Хэслвонтер, Ханс Хэслвонтер, — неохотно признался он,

—Так вот, мистер Хэслвонтер, если вы свяжетесь с господином уполномоченным Бутройдом, я поговорю с ним, и мы избавим моего пилота от необходимости выбираться сюда — к тому же сэкономим час или больше того.

— Ох, мне бы не хотелось делать этого. Может, мне лучше связаться с начальником порта? — с надеждой в голосе продолжал он.

— Знаете что, дайте мне номер мистера Бутройда. Я сам свяжусь с ним... — На этот раз я добавил к своим словам несколько ледяных ноток — интонации занятого и важного человека, который пытался быть демократичным, но которого вывела из себя бюрократическая мелочность нижестоящих.

Это подействовало. Он поспешно сказал: — Я уверен, что все в порядке, мистер Бонфорт. Просто у нас... сами знаете... правила... и все такое...

— Знаю, знаю. Благодарю вас. — Я прошел через ворота.

— Мистер Бонфорт! Смотрите! Вон там!

Я оглянулся: газетчики так быстро настигли нас, что я моргнуть не успел. Один из них припал на одно колено и наводил на меня свой стереоаппарат. Он поднял голову и сказал: — Держите жезл так, чтобы его видно было. — Остальные с различного рода оборудованием уже скапливались вокруг нас. Кто-то взобрался на крышу нашего «роллса». Еще кто-то тянул к моему лицу микрофон, а один из корреспондентов издали направил на меня микрофон направленного действия, похожий на ружье.

Я рассердился, как светская женщина, имя которой напечатали мелким шрифтом в колонке светской хроники, но, к счастью, я помнил, как должен себя вести. — Улыбнулся и пошел медленнее. Бонфорт всегда учитывал то, что на экране движения кажутся более быстрыми. Так что я поступил правильно.

— Мистер Бонфорт, почему вы отменили пресс-конференцию?

— Мистер Бонфорт, есть сведения, что вы собираетесь предложить Великой Ассамблее представить имперское гражданство марсианам; какие-либо комментарии к этому?

— Мистер Бонфорт, когда вы собираетесь выносить на голосование вотум доверия существующему правительству?

Я поднял руку с зажатым в ней жезлом и улыбнулся. — Пожалуйста, задавайте вопросы по очереди! Так какой-же первый вопрос?

Конечно же, они ответили все одновременно, и пока они бурно выясняли, кому же быть первым, я выиграл еще несколько мгновений, ничего не отвечая. Тут подоспел Билл Корпсмен.

— Ребята, смилуйтесь! У шефа был тяжелый день. Я сам отвечу вам на все вопросы.

— Я махнул ему рукой. — У меня в распоряжении еще несколько минут, Билл. Джентльмены, хоть мне и пора отбывать, я все же постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Насколько мне известно, нынешнее правительство не намерено делать никаких шагов в области изменения существующих взаимоотношений между Марсом и Империей. Поскольку я в настоящее время не занимаю никакого официального поста, мое мнение, естественно, может быть сугубо личным. Советую вам узнать поточнее у мистера Квироги. Что же касается вотума доверия, могу сказать только, что мы не станем ставить его на голосование, пока не будем уверены в победе. Ну а в этом-то уж вы осведомлены не хуже меня.

Кто-то заметил: — Немного сказано, не так ли?

— А я и не собирался долго разглагольствовать здесь, — возразил я, как можно мягче. — Пожалуйста, задавайте вопросы, на которые я смогу ответить по праву и получите исчерпывающие ответы. Спросите меня, например, что-нибудь вроде: «Перестали ли вы бить свою жену?» и я наверняка отвечу вам чистую правду. — Тут я заколебался, зная, что Бонфорт известен своей честностью, особенно по отношению к прессе. — Но я не собираюсь водить вас за нос. Все вы знаете, почему сегодня я оказался здесь. Давайте-ка я лучше подробно расскажу вам об этом и потом можете цитировать меня сколько вашей душе угодно. — Я покопался в памяти и сколотил кое-что из речей Бонфорта, которые мне довелось слышать. — Подлинное значение того, что произошло сегодня, — ни в коем случае не честь, оказанная одному человеку, это... — я помахал марсианским жезлом, — ... доказательство того, что две великие расы могут с пониманием преодолеть полосу отчуждения, разделявшую их. Наша собственная раса все сильнее стремится в бесконечные просторы космоса. В какой-то момент мы обнаружили — уже сейчас начинаем понимать это — что нас отнюдь не большинство. И если мы хотим преуспеть в освоении космоса, мы должны идти к звездам и иметь дело с их обитателями честно, играть в открытую, приходить к ним с открытым сердцем. Я слышал разговоры, что, мол, марсиане добьются превосходства на, Земле, дай им только волю. Уверяю вас — это совершеннейшая чушь; Земля марсианам просто не подходит. Так что давайте защищать то, что мы действительно можем потерять — но не следует давать ослепить себя независимости и страху — это может привести нас только к необдуманным поступкам. Ничтожествам никогда не завоевать звездных просторов — поэтому ваши души должны быть широкими, как космос.

Один из репортеров поднял бровь. — Мистер Бонфорт, сдается мне, что вы уже говорили то же самое в феврале?

— Вы услышите от меня то же самое еще и в следующем феврале, и в марте, а в любые другие месяцы. Истину повторять никогда не вредно. — Я обернулся к привратнику и добавил: — Прошу прощения, но теперь мне пора идти, а то мы опоздаем к старту.

Я повернулся и пошел к воротам. Пенни поспешила за мной.

Мы забрались в небольшую освинцованную машину космодрома, и дверь ее со вздохом скользнула на место. Машина была автоматической, поэтому мне не нужно было играть еще и роль водителя. Я откинулся на спинку сидения и расслабился. — Уф-ф-ф!

— Это было изумительное зрелище, — серьезно заявила Пенни.

— Я только испугался, когда меня поймали на повторении прошлой речи.

— Но вы здорово вывернулись. Это было самое настоящее вдохновение. И... я... говорили вы... в точности, как ОН.

— Пенни, скажите, был ли там кто-либо, кого мне следовало бы назвать по имени или на «ты»?

— Пожалуй, нет. Может быть, одного или двух, но вряд ли они стали бы ожидать от вас этого в такой неразберихе.

— Меня застали врасплох. Черт бы побрал этого привратника с его проклятыми паспортами. Кстати, Пенни, я почему-то думал, что их носите вы, а не Дэк.

— А у Дэка их и нет. Мы все ходим со своими паспортами. — Она полезла в сумочку и извлекла из нее небольшую книжечку. — Мой паспорт у меня с собой, но я не решилась достать его.

— Что?

— Дело в том, что его паспорт был у него, когда его похитили. И мы не осмеливались просить о выдаче дубликата — по крайней мере, до настоящего времени.

И тут я почувствовал,- что измотан вконец.

Поскольку ни от Дэка, ни от Роджа никаких инструкций не поступало, я продолжал оставаться в образе в течение всего подъема и перехода на «Том Пейн». Это было совсем нетрудно. Я сразу пошел в собственную каюту и несколько часов провел в ней, просто грызя ногти и пытаясь представить себе, что сейчас делается там, внизу, на поверхности планеты. В конце концов, с помощью таблеток от тошноты я ухитрился провалиться в относительно сносный сон, но это было ошибкой с моей стороны, так как мне тут же стали сниться самые первосортные кошмары. В них присутствовали и репортеры, гневно указывающие на меня пальцами, и копы, грубо хватающие за плечо, и волокущие куда-то марсиане, прицеливающиеся из своих жезлов. Все знали, что я обманщик, и решить не могли только одного: кому достанется честь разорвать меня на куски и спустить в унитаз.

Разбудил меня предстартовый сигнал. В ушах звучал густой голосище Дэка: — Первое и последнее красное предупреждение! Одна треть «же»! Одна минута! — Я быстренько добрался до койки и расположился на ней. Когда начался разгон, я почувствовал себя значительно лучше. Одна треть земного притяжения — это не так уж много, примерно такое же притяжение на поверхности Марса, насколько я помню. Самое главное, что этого притяжения оказалось достаточно, чтобы привести в порядок мой желудок и сделать пол обычным, нормальным полом.

Минут примерно через пять в дверь постучали, и вошел Дэк, не дожидаясь, пока я сам открою дверь. — Как себя чувствуете, шеф?

— Привет, Дэк. Конечно же, рад снова увидеть вас.

— Я еще более рад, — устало сказал он. Он огляделся. — Ничего, если я прилягу?

— Ради бога.

Он улегся на койку и тяжело вздохнул. — Совсем замотался! Кажется, спал бы целую неделю... да, пожалуй, не меньше.

— Да и я бы не отказался. Эх... Ну как, доставили его на борт?

— Конечно. Хотя это было весьма и весьма нелегко.

— Я думаю! Впрочем, в таком небольшом порту, как этот, подобные вещи, наверное, проходят легче, чем в большом. Здесь не нужны ухищрения, к которым мы прибегали, чтобы отправить меня в космос из космопорта Джефферсона.

— Что? Вовсе нет. Здесь все устроить гораздо сложнее.

— Почему?

— Но это же очевидно. Здесь все знают всех — и слухи быстро распространяются. — Дэк криво усмехнулся. — Мы доставили его на борт под видом контейнера с замороженными марсианскими креветками из каналов. Пришлось даже заплатить пошлину.

— Дэк, как он?

— Ну... — Дэк насупил брови и нехотя ответил: — Док Кэпек считает, что он полностью оправится. Это только вопрос времени, — и с яростью добавил: — Ух, если бы я только мог добраться до этих крыс! Если бы видели, что они с ним сделали, вы бы заорали от ужаса и негодования ... а мы вынуждены оставить их в покое... ради НЕГО же самого.

Дэк уже почти кричал во все горло. Я мягко сказал: — Из того, что сказала мне Пенни, я понял, что его искалечили. Насколько тяжелы повреждения?

— Что?... Вы просто не так поняли Пенни. Кроме того, что он был дьявольски грязен и нуждался в бритье, никаких физических повреждений у него не было.

Я недоуменно смотрел на него. — А я думал, что они его били. Что-то вроде избиений бейсбольной битой.

— Лучше бы, если бы так! Что значит две-три сломанные кости? Нет-нет, все дело в том, что они сделали с его УМОМ!

— Ох... — Мне вдруг стало плохо. — Промывание мозгов?

— Да. Да и нет. Пытаться вытянуть из него какие бы то ни было секреты было бессмысленно, потому что у него их не было. Он всегда играл в открытую, и все это знали. Поэтому они просто старались держать его под контролем, чтобы он не пытался сбежать.

— Док считает, — продолжал он, — что они ежедневно вводили ему минимальную дозу, как раз достаточную для того, чтобы держать его в нужном состоянии, а напоследок всадили такую лошадиную дозу, что от нее и слон превратился бы в ненормального. Лобные доли его мозга, должно быть, пропитаны этой дрянью, как губка.

Тут я почувствовал себя настолько дурно, что про себя поблагодарил судьбу за то, что ничего не ел. Как-то раз мне довелось прочесть кое-что на подобную тему. После этого вопрос о наркотиках и их применении вызывает у меня такую ярость, что я сам удивляюсь. На мой взгляд, в том, что творят с человеческой личностью, есть что-то невероятно аморальное и низменное. По сравнению с этим убийство есть преступление чистое и естественное, просто маленький-грешок. «Промывание мозгов» — термин, который дошел до нас из последнего периода Темных веков; тогда его применяли для того, чтобы сломить волю человека и изменить его личность путем физических страданий и жестоких пыток. Но эти процедуры могли занять несколько месяцев, поэтому немного позже открыли «более эффективный» путь к достижению той же цели. Человека смогли превратить в бездумного раба в считанные секунды — просто введя ему одно из нескольких производных кокаина в лобные доли мозга.

Эта омерзительная практика сначала получила применение в лечении буйных душевнобольных, чтобы сделать их пригодными для психотерапии. В том виде и в то время это было весьма ценным достижением, так как избавляло врачей от необходимости применять лоботомию. «Лоботомия» — слово такое же устарелое, как и «пояс верности», и означает хирургическое вмешательство скальпеля нейрохирурга в мозг человека, которое приводит к потере личности. Применяли его довольно широко, совсем как когда-то избиение с целью изгнания дьявола.

Коммунисты с помощью наркотиков сделали «методику промывания мозгов» более эффективной и изощренной. Когда на исторической арене появились банды Братьев, они довели этот способ до такой степени, что могли, введя человеку мельчайшие дозы наркотика, сделать его очень склонным к подчинению — или начинить до такой степени, что он становился похожим на кучу инертной протоплазмы. И делалось это во имя якобы священной заботы о Братьях. Но судите сами, о каком «братстве» может идти речь, если тот, во имя кого все это делается, имеет упрямство скрывать свои мысли? Поэтому, что может быть лучшей гарантией того, что он не затаил зла, как не введение ему иглы за глазное яблоко и впрыскивание специального состава прямо в мозг. Как говорится, омлета не сделаешь, не разбив яйца. Так рассуждают негодяи — точно!

Конечно, уже давным давно наркотическое вмешательство в работу мозга объявлено незаконным, не считая, разумеется, лечения, где без него не обойтись, да и то только с милостивого разрешения суда. Но этим методом все же пользуются правонарушители, да и копы иногда закрывают глаза на закон, потому что им нужно развязать язык преступнику, а следов никаких не остается. Жертве даже можно приказать забыть все, что с ней делали.

Большую часть этого я знал и до того, как Дэк рассказал мне, что сделали с Бонфортом, остальное вычитал в корабельной «Энциклопедии Батавии»: смотри статью «Психическое интегрирование», а также «Пытка».

Я покачал головой, пытаясь отогнать кошмары. — Все-таки он оправится или нет?

— Док говорит, что наркотик не меняет структуру мозга. Он просто парализует его. Он утверждает, что кровь со временем вымывает и уносит из мозга всю эту дрянь, затем она попадает в почки и выводится из организма. На все это требуется время. — Дэк взглянул на меня. — Шеф?

— А? По-моему, как раз настало время отбросить всех этих «шефов», не правда ли? Ведь он вернулся.

— Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Не могли бы вы еще некоторое время побыть в его роли?

— Но зачем? Ведь здесь нет никого, перед кем нужно было бы ломать комедию?

— Это не совсем так, Лоренцо. Нам удалось сохранить все эти перипетии в удивительно полной тайне. Вот вы, вот я, — он отогнул два пальца. — А вот это Док, Родж и Билл. И, разумеется, Пенни. Там, на Земле, еще остался человек по имени Ленгстон, но вы его не знаете. Думаю, Джимми Вашингтон тоже что-то подозревает, но вы же знаете, как он скрытен. Не знаю, сколько человек принимает участие в похищении, но уверен, что немного. Во всяком случае, говорить они не осмелятся — а самое смешное заключается в том, что им теперь не доказать, что Бонфорт когда-либо был похищен, даже если бы они и захотели это сделать. Но дело вот в чем: здесь на «Томми» есть экипаж и другие посторонние люди. Старина, как насчет того, чтобы вам еще немножко побыть шефом и каждый божий день показываться на глаза членам команды и Джимми Вашингтону с его девочками... только до тех пор, пока Он не поправится? А?

— М-м-м... В общем-то, я не вижу причины для отказа. А сколько времени займет выздоровление?

— Думаю, что ко времени возвращения на Землю все будет в порядке. Мы будем двигаться как можно медленнее, с небольшим ускорением. Вы будете довольны.

— О'кэй, Дэк. И знаете что? Не нужно платить мне за это особо. Я согласен сделать это потому, что всем сердцем ненавижу «промывание мозгов».

Дэк вскочил и сильно хлопнул меня по плечу. — Мы с вами из одной породы людей, Лоренцо. А о плате не беспокойтесь, о вас позаботятся.

Тут же его поведение изменилось. — Отлично, шеф. Утром увидимся, сэр.

* * *

Но одно тянет за собой другое. Мы перешли на более далекую орбиту, где бы нас не достали журналисты, если бы им вздумалось, воспользовавшись челноком, прилететь за получением еще какой-нибудь информации. Я проснулся в невесомости, выпил таблетку и ухитрился кое-как позавтракать. Вошла Пенни. — Доброе утро, мистер Бонфорт.

— Доброе утро, Пенни. — Я кивнул головой в направлении гостиной. — Есть какие-нибудь новости?

— Нет, сэр. Все по-прежнему. Капитан просит извинить его и спрашивает, не будет ли для вас затруднительно прийти к нему в каюту?

— Вовсе нет... — Пенни проводила меня до капитанской каюты. Дэк сидел на стуле, охватив его ногами, чтобы удержаться на месте. Родж и Билл сидели на койках, пристегнувшись к ним ремнями.

— Спасибо, что пришли, шеф, — сказал Дэк. — Нам нужна помощь.

— Доброе утро. А что, собственно, произошло?

Клифтон ответил на мое приветствие с обычной уважительностью и назвал «шефом»; Корпсмен ограничился кивком. Дэк продолжал: — Дело в том, что если мы хотим, чтобы все было в порядке, вам придется произнести еще одну речь.

— Как? Я думал...

— Секундочку. Оказывается, средства массовой информации ожидали от вас сегодня большой речи, касающейся вчерашнего события. Я думал, что Родж отменил ее, но Билл уже написал текст. Вопрос в том, выступите ли вы с этой речью?

Вся беда с кошками в том, что у них обязательно появятся котята. — А где? В Годдард-сити?

— О нет. Прямо у вас в каюте. Мы передадим ее на Фобос; там ее запишут и передадут на Марс и заодно по линии срочной связи в Новую Батавию, а уже оттуда по земной сети ее передадут на Венеру, Ганимед и так далее. Таким образом, за каких-нибудь четыре часа она облетит всю Солнечную Систему, а вам не придется даже носа высунуть из своей каюты.

В такой обширной сети вещания есть какая-то притягательность. Мои выступления никогда еще не транслировались на всю систему, если не считать единственного раза. Но тогда мое лицо всплыло на экране только на двадцать семь секунд — это была эпизодическая роль. А тут такая прекрасная возможность...

Дэк решил, что я собираюсь отказаться, и добавил: — Если вам трудно, мы можем записать ее здесь, на борту «Томми». А потом просмотрим и заменим неудачные места.

— Ну хорошо. Текст у вас, Билл?

— Да.

— Позвольте мне проверить его.

— Что вы имеете в виду? У вас еще будет достаточно времени его изучить.

— Он что, у вас не с собой?

— Да нет, с собой.

— Тогда позвольте мне прочесть.

Корпсмен забеспокоился. — Вы получите текст за час до записи. Такие вещи лучше читать спокойно.

— Давно известно, что из всех экспромтов самые лучшие — это заранее подготовленные, Билл. Ведь это же ремесло. Так что я знаю лучше.

— Но ведь еще вчера вы прекрасно справились на взлетном поле вообще без всякой подготовки. Эта сегодняшняя речь — то же самое, и мне хотелось бы, чтобы вы прочитали ее примерно так же, как выступили перед корреспондентами.

Чем больше отнекивался Корпсмен, тем сильнее и сильнее проступала во мне личность Бонфорта; наверное, Клифтон заметил, что я вот-вот рассержусь и начну метать громы и молнии, потому что быстро сказал: — О ради бога, Билл! Дай ему речь!

Корпсмен фыркнул и бросил мне листки. В невесомости они не упали вниз, а разлетелись по всей комнате.

Пенни торопливо собрала их, сложила по порядку и отдала мне. Я поблагодарил ее, и, ничего больше не сказав, углубился в чтение.

Быстро пробежав глазами текст, я поднял голову.

— Ну как? — спросил Родж.

— Здесь на пять минут рассказа о принятии в гнездо, остальное — аргументы, свидетельствующие о правильности политики Экспансионистской партии. В общем, почти то же, что уже было в речах, которые мне давали раньше.

— Правильно, — согласился Клифтон. — Принятие в гнездо — это крюк, на котором держится все остальное. Как вы, наверное, знаете, мы собираемся вынести на голосование вотум доверия.

— Понимаю. И вы не можете упустить случай ударить в барабан. Может, это конечно неплохо, но...

— Что «но»? Что-нибудь не так?

— Ну... просто дух, в котором выдержана речь... В некоторых местах придется заменить кое-какие выражения. ОН бы так не выразился.

С уст Корпсмена сорвалось слово, которое не следовало бы произносить в присутствии леди; я холодно глянул на него. — А теперь послушайте меня, Смиф, — продолжал он. — Кто может знать, как выразился бы в этом случае Бонфорт? Вы? Или человек, который вот уже четыре года пишет за него речи?

Я пытался сдержаться — в его словах была доля истины. — И тем не менее, — ответил я, — место, которое смотрится в печатном тексте, может не прозвучать как следует в речи. Мистер Бонфорт — великий оратор, теперь я это знаю. Его можно поставить в один ряд с Уэбстером, с Черчиллем и Демосфеном — величие мысли, выраженное простыми словами. А теперь давайте возьмем хотя бы слово «бескомпромиссность», которое вы употребили дважды. Я бы еще, может, и воспользовался им, потому что испытываю слабость к многосложным словам. Да и любопытно, знаете, показать свою эрудицию. Но мистер Бонфорт наверняка сказал бы вместо этого «глупость», «ослиное упрямство» или «каприз». А сказал бы он так потому, что в этих словах содержится больше чувства и выражено оно сильнее.

— Вы лучше подумали бы о том, как прочитать речь! А уж о словах позвольте побеспокоиться мне.

— Вы, видимо, не поняли, Билл. Меня совершенно не волнует, политически эффективна эта речь или нет: мое дело — имперсонация. И я не могу вложить в уста своего героя слова, которые ему не свойственны. Это выглядело бы так же ненатурально и глупо, как козел, говорящий по-гречески. А вот если я прочитаю речь так, как обычно читает он, это уже само по себе будет эффектно. Он — великий оратор.

— Послушайте, Смиф, вас наняли не для того, чтобы...

— Тихо, Билл! — прикрикнул на него Дэк. — И давай-ка поменьше этих «Смифов». Родж, ну, а ты что скажешь?

— Как я понимаю, шеф, — сказал Клифтон, — вы возражаете только против некоторых выражений?

— В общем-то, да. На мой взгляд, еще следовало бы вырезать личные нападки на мистера Квирогу и откровение на тему о том, кто стоит у него за спиной. Все это звучит тоже как-то не по-бонфортовски.

Его лицо приняло застенчивое выражение. — Вообще-то это место вставил я сам, но может быть, вы и правы. Он всегда дает возможность людям подумать кое о чем самим. — Помолчав немного, он продолжил: — Хорошо, сделайте сами все изменения, которые считаете необходимыми. После этого мы запишем ваше выступление и просмотрим его. Если понадобится — изменим кое-что, в крайнем случае, можем даже и вообще отменить его — по техническим причинам: — Он мрачно улыбнулся. — Да, Билл, именно так мы и сделаем.

— Проклятье, но это совершенно вопиющий пример...

— Нет, именно так нам и следует поступить, Билл.

Корпсмен резко встал и вышел из каюты. Клифтон тяжело вздохнул. — Билл всегда ненавидел даже саму мысль о том, что кто-то кроме шефа, мистера Бонфорта, может давать ему указания. Но человек он очень способный. Шеф, когда вы будете готовы к записи? Мы будем готовы к 16.00.

— Не знаю. Но буду готов, когда нужно.

Пенни вместе со мной вернулась в мой кабинет. Когда она закрыла дверь, я сказал: — Пенни, детка, с час или около того я обойдусь без вас. Но если вам нетрудно, зайдите к Дэку и попросите еще этих таблеток. Они могут мне понадобиться.

— Да, сэр. — Она поплыла к двери. — Шеф?

— Что, Пенни?

— Просто я хотела сказать вам — не верьте, что Билл писал за него все речи!

— А я и не верю. Ведь я слышал ЕГО речи... и читал эту.

— О, Билл, конечно, иногда писал всякую мелочь. Как и Родж, впрочем. Даже я иногда занималась этим. Он... ОН готов был использовать идеи, откуда бы они ни исходили, если они ему нравились. Но когда он читал речь, это была речь целиком его собственная, от первого и до последнего слова.

— Знаю, Пенни. Жаль только, что именно эту речь он не написал заранее.

— Постарайтесь сделать все, что в ваших силах!

Так я и сделал. Начал с того, что заменил гортанными германизмами «брюшные» латинские выспренности, которыми можно было вывихнуть челюсть. Но вслед за этим я вышел из себя, побагровел и порвал речь в клочки. Только импровизация может доставить удовольствие актеру и остается сожалеть, как редко приходится ему иметь с ней дело.

В качестве слушателя я выбрал Пенни и добился от Дэка Бродбента заверения в том, что меня никто не будет подслушивать (хотя подозреваю, что эта здоровенная дубина обманула меня и подслушивала сама). Через три минуты после начала речи Пенни разрыдалась, а к тому времени, когда я закончил (двадцать восемь с половиной минут — ровно столько, сколько было обещано для передачи), она сидела неподвижно, в каком-то странном оцепенении. Боже упаси, я вовсе не позволил себе никаких вольностей с прямой и ясной доктриной экспансионизма в том виде, в котором она должна была провозглашена ее официальным пророком — достопочтенным Джоном Джозефом Бонфортом; я просто немного видоизменил облик его заветов, воспользовавшись, главным образом, выражениями из его прежних речей.

И вот ведь что странно — я верил каждому слову из того, что говорил.

— Ну, братцы, скажу я вам, и речь же у меня получилась!

* * *

После этого мы все собрались послушать запись и посмотреть мое стереоизображение. Здесь был и Джимми Вашингтон, присутствие которого держало в узде Билла Корпсмена. Когда речь кончилась, я спросил: — Ну как, Родж? Будем вырезать что-нибудь?

Он вынул изо рта сигару и ответил: — Нет. Если хотите, чтобы все было в порядке, послушайтесь моего совета, шеф, пустите ее в таком виде, в каком она есть.

Корпсмен снова удалился — но зато мистер Вашингтон подошел ко мне со слезами на глазах — слезы в невесомости совершенно излишни — им некуда течь. — Мистер Бонфорт, это было прекрасно!

— Спасибо, Джимми.

Пенни вообще не могла произнести ни слова.

После просмотра я отключился. Удачное представление всегда выжимает меня досуха. Я спал больше восьми часов, и тут меня разбудила корабельная сирена. Я привязался к койке — ненавижу плавать во сне по всей каюте. Но я и понятия не имел о том, что мы стартуем, и связался с рубкой, не дожидаясь второго предупреждения. — Капитан Бродбент?

— Секунду, сэр, — услышал я голос Эпштейна.

Затем мне ответил сам Дэк. — Да, шеф? Мы стартуем по расписанию — в точности, как вы распорядились.

— Что? Ах да, конечно.

— Думаю, мистер Клифтон скоро будет у вас.

— Отлично, капитан. — Я снова откинулся на койку и стал ждать.

Как только мы стартовали при ускорении в одно «же», в каюту вошел Родж Клифтон. Он выглядел очень обеспокоенным. Я никак не мог понять, чем. Здесь были признаки и триумфа, и беспокойства, и смущения. — Что случилось, Родж?

— Шеф! Они хотят нанести нам удар! Правительство Квироги подало в отставку!

Глава 7.

Спросонья я еще туго соображал, и чтобы хоть немного прояснить свои мысли, помотал головой. — Отчего это вас так беспокоит, Родж? Ведь вы, кажется, именно этого и добивались?

— Да, конечно... но... — Он засмеялся.

— Что? Я не понимаю. Вы все целыми годами работали и строили планы, как бы добиться этого, а теперь выглядите как невеста, которая начинает перед самой свадьбой придумывать, а не бросить ли ей всю эту затею. Почему? Нехорошие дяди ушли, и теперь божьи дети обретут кров над головой. Разве не так?

— Э-э-э... вы еще мало сталкивались с политикой.

— Вы это знаете так же хорошо, как и я. Я отделался от этого, когда был старшим над ровесниками в нашей группе скаутов. Это изменило меня.

— Так вот, видите ли, в политике главное — точно выбрать момент.

— Именно так всегда и говорил мой отец. А теперь, Родж, если я правильно вас понял, вы бы предпочли, чтобы Квирога по-прежнему находился у власти? Ведь вы сами сказали «нанести удар».

— Позвольте я объясню. На самом деле мы добивались того, чтобы на голосование был вынесен вотум доверия. Мы выиграли бы его, и это привело бы к назначению новых выборов — но в такое время, когда это нам нужно, когда мы были бы уверены, что победим.

— Ах, вот оно что. А сейчас вы не уверены, что победите? Вы думаете, Квирога будет избран опять и еще пять лет будет возглавлять правительство... или, по крайней мере, его будет возглавлять сторонник партии Человечества?

Клифтон задумался. — Нет. Думаю, у нас довольно много шансов победить на выборах.

— Что? Возможно, я все еще не проснулся. Разве вы не хотите победить?

— Конечно хотим. Но разве вы не понимаете, что означает для нас эта обстановка?

— Кажется, нет.

—Так вот, правительство, стоящее у власти в течение конституционного срока своего правления, который длится пять лет, может в любое время назначить выборы. Обычно оно предпринимает такой шаг, когда наступает самый благоприятный момент. Но никто не стал бы подавать в отставку перед самыми выборами, если не оказано какое-то давление извне. Понимаете?

Я понял, что это действительно довольно странно, даже невзирая на всю мою антипатию к политике. — Кажется, понимаю.

— А в данном случае правительство Квироги назначило всеобщие выборы и затем подало в отставку полным составом, оставляя Империю без какого-либо правительства вообще. В такой ситуации монарх должен назначит кого-то, кто сформировал бы временное правительство, которое вело бы дела Империи до выборов. В соответствии с буквой закона он может назначить любого из членов Ассамблеи, но в соответствии с историческими прецедентами, выбора у него нет. Когда правительство подает в отставку в полном составе — подчеркиваю, не просто перетасовываются портфели, а уходят в отставку целиком — в этом случае монарх ДОЛЖЕН назначить составителем «временного правительства» лидера оппозиции. И это неотделимо от нашей системы. Это не дает возможности считать отставку просто жестом. В прошлом неоднократно испытывались и другие методы, иногда при этом правительства менялись часто, как нижнее белье. Но при нашей системе гарантировано наличие ответственного правительства.

Я так старался понять его объяснения, что чуть было не пропустил мимо ушей последние слова.

— Таким образом, естественно, император вызывает мистера Бонфорта в Новую Батавию.

— Что? Новая Батавия? Ладно. — Я вдруг вспомнил, что никогда в жизни не был в столице Империи. В тот единственный раз, когда я был на Луне, превратности моей профессии лишили меня и денег, и возможности совершить подобную экскурсию. —.Так вот почему мы стартовали! В принципе, я не возражаю. У вас всегда, наверное, найдется возможность спровадить меня домой, на Землю, даже если «Томми» и не скоро окажется на ней.

— Что? Бога ради, не беспокойтесь вы о такой ерунде. Когда потребуется, капитан Бродбент сумеет найти десяток способов доставить обратно вас домой.

— Прошу прощения. Я совсем забыл, что у вас на уме сейчас более серьезные проблемы, Родж. Конечно, теперь, когда моя работа закончена, мне бы страшно хотелось вернуться домой. Но несколько дней, даже месяц на Луне — это не страшно. Спешить мне некуда. И большое спасибо вам за то, что вы не сочли за труд сообщить мне последние новости, — я следил за его лицом. — Родж, вы чертовски обеспокоены.

— Разве вы не понимаете? Император вызвал мистера Бонфорта. Сам император, понимаете?! А мистер Бонфорт не в состоянии сейчас появиться на людях. Они сделали рискованный ход и — и, возможно, поставят нам мат!

— Как? Погодите минутку... не спешите. Я вижу, к чему вы клоните, но, дружище, смотрите сами ведь мы еще далеко от Новой Батавии. Мы ведь от нее в сотне миллионов миль или в двухстах миллионах, или что-то в этом роде. А к тому времени, когда мы прилетим на место, док Кэпек поставит его на ноги. Разве нет?

— Что ж... мы очень надеемся на это.

— Но вы не уверены?

— Мы не можем быть уверены полностью. Кэпек говорит, что о действии столь больших доз нет клинических данных. Все зависит от химии тела каждого взятого отдельно индивидуума и от того, какой именно наркотик ему введен.

Тут я внезапно вспомнил, как один негодяй всучил мне слабительное прямо перед представлением. Это, конечно, не помешало мне с блеском доиграть роль до конца, что еще раз доказывает превосходство разума над бренным телом — негодяя я потом уволил. — Родж..., пр-видимому, они вкатили ему эту последнюю мощную дозу не из простого садизма — очевидно, что они хотели создать подобную ситуацию!

— Я тоже так думаю. И Кэпек. .

— Хэй! В таком случае, это значит, что за спиной похитителей стоит сам Квирога — и что гангстер правит Империей!

Родж покачал головой. — Совсем необязательно. И вряд ли возможно. Но это действительно говорит о том, что силы, которые контролируют «людей действия», также контролируют и партию Человечества. Но им никогда ничего вменить в вину не удается: они недосягаемы и сверхреспектабельны. Тем не менее, они могли шепнуть на ушко Квироге, что настала пора ложиться на спину и подгибать лапки и заставили его делать это. Скорее всего, — добавил он, — не сообщая ему о действительных причинах того, почему избран именно этот момент.

— Черт возьми! Вы что же, хотите сказать, что самый могущественный человек Империи так легко сдается? Только потому, что кто-то за сценой прикажет ему?

— Боюсь, что именно так и обстоит дело.

Я покачал головой.

— Политика — грязная игра!

_ Нет, — твердо ответил Клифтон. — Нет такого понятия «грязная игра»! Просто иногда наталкиваешься на нечистоплотных игроков.

—Не вижу разницы.

— Разница огромная. Квирога — человек средних способностей, заурядный и служит марионеткой... в моем разумении... в руках негодяев. А Джон Джозеф Бонфорт — личность во всех отношениях выдающаяся, и он никогда, слышите, никогда не был ничьей марионеткой! Когда он был еще простым последователем, он искренне верил в правоту дела. Когда стал вождем, повел за собой людей благодаря убежденности!

— Уточняю, — смущенно сказал я, — как нам быть? Надеюсь, Дэк все рассчитал, и мы не прибудем в Новую Батавию раньше, чем он будет в состоянии предстать перед императором.

— Мы не можем тянуть. Конечно, придать кораблю ускорение более одного «же» не обязательно: никто же и не ожидает, что человек в возрасте Бонфорта станет подвергать свое сердце излишним перегрузкам. Но и задерживаться не следует. Когда за вами посылает император, нужно являться вовремя.

— И что потом?

Родж, ничего не отвечая, смотрел на меня. Я уже начинал испытывать какое-то неудобство. — Ну, Родж, только ради бога не надо говорить глупостей! Я не хочу иметь с этим ничего общего. С этим делом покончено, разве что я могу еще несколько раз показаться на корабле. Грязная или нет, политика не моя игра. Заплатите мне и доставьте домой, и я обещаю вам, что никогда даже близко не подойду к избирательной урне!

— Может быть, вам и не придется ничего делать. Доктор Кэпек почти наверняка успеет привести его в норму. Но даже если бы это случилось, здесь нет ничего трудного — совсем не то, что церемония на Марсе. Просто аудиенция у императора и...

— Император! — почти воскликнул я. Как и большинство американцев, я не понимал преимуществ монархического правления и в глубине души не одобрял его. Зато я испытывал необъяснимый, просто постыдный страх перед коронованными особами. Кроме того, ведь американцы как бы проникли с заднего хода, когда получили ассоциативный статус по договору, который дал нам право на полноценное участие в голосовании и в прочих делах Империи... Была заключена договоренность о том, что наши собственные органы власти, конституция и т. п. никаким изменениям не подвергнутся — а также негласно решено, что ни один из членов императорской семьи никогда не ступит на землю Америки. Может быть, это очень плохо. Может быть, если бы мы были более привычны к монархии, они не производили бы на нас такого давящего впечатления. Во всяком случае, примечательным является то, что не кто иные, как «демократичные» американские женщины лезут из кожи вон, чтобы быть представленными ко двору.

— А теперь успокойтесь, — посоветовал Родж. — Возможно, вам вообще ничего не придется делать. Просто мы должны быть готовы ко всему. Я как раз и хотел объяснить вам, что «временное правительство» не доставит никаких особых хлопот. Оно не принимает никаких законов, не производит изменений политического курса, обо всей работе позабочусь я. А все, что придется сделать вам, если придется что-то делать вообще, — это появиться перед Королем Виллемом — да еще, возможно, провести заранее подготовленную конференцию или две для прессы, в зависимости от того, сколько времени уйдет на выздоровление. То, что вы уже сделали, было гораздо более трудным. А платить мы вам будем независимо от того, понадобятся ваши услуги или нет.

— Черт побери! Разве плата имеет сейчас какое-нибудь значение! Говоря словами великого поэта, «не продается вдохновенье»!

Не успел Родж ответить, как без стука вошел Билл Корпсмен, окинул нас пытливым взглядом и коротко спросил у Клифтона: — Ну как, сказал ему?

— Да, — ответил Родж. — Но он хочет выйти из игры.

— Что? Чепуха!

— Это не чепуха, — ответил я, — и между прочим, Билл, на той двери, в которую вы только что вошли, есть прекрасное местечко, в которое можно стучать. Вообще же бытует обычай: прежде чем входить в комнату к другому человеку, нужно постучать и спросить из-за двери: «Можно?» Хотелось бы, чтобы вы не пренебрегали им.

— Разрази меня гром! Мы очень торопимся. Что это еще за чушь насчет вашего отказа?

— Это вовсе не чушь. Просто это не та работа, на которую я соглашался вначале.

— Ерунда: может быть, вы просто глупы и не понимаете этого, Смиф, но вы уж слишком глубоко увязли во всем этом, чтобы можно было идти теперь на попятную. Это было бы неразумно.

Я приблизился к нему и схватил его за ворот. — Вы, кажется, угрожаете мне. Если это так, то давайте выйдем и выясним отношения.

Он сбросил мою руку. — На корабле? Вы что, действительно того, а? Неужели до вашего недалекого ума не доходит, что эти события, скорее всего, вами и вызваны?

— Что вы хотите этим сказать?

— Он убежден, — ответил Клифтон, — что нападение правительства Квироги вызвано речью, которую вы произнесли сегодня утром. Возможно, что он и прав. Но это, Билл, к делу не относится и постарайтесь быть повежливее, прошу вас. Взаимными оскорблениями мы ничего не добьемся.

Я был так изумлен предположением, что своей речью мог вызвать падение правительства Квироги, что даже совсем забыл о возникшем у меня намерении избавить Корпсмена от лишних зубов. Неужели они серьезно? Конечно, речь сама по себе была отличной, но могла ли она вызвать такой резонанс?

— Если да, хорошенькую же службу она мне сослужила.

Я с удивлением спросил: — Билл, я так понимаю, вам не нравится, что речь, которую я произнес, оказалась чересчур действенной, чтобы понравиться вам?

— Что? Ну уж нет! Это была дрянная речь.

— Вот как? Но она не может быть одновременно и хорошей, и плохой. Или вы хотите сказать, что какая-то дрянная речь могла так перепугать партию Человечества, что она враз ушла от дел? Вы это хотели сказать?

Корпсмен немного растерялся, собрался что-то ответить и тут заметил издевательскую ухмылку Клифтона. Он смешался, опять хотел что-то сказать, но в конце концов пожал плечами и произнес: — Хорошо, милейший, вы доказали, что правы. Речь, конечно же, не могла иметь ничего общего с отставкой правительства Квироги. Тем не менее, нам есть чем заняться. Как там насчет того, что вы не хотите внести свою долю усилий в наше общее дело?

Я взглянул на него и с трудом сдержался — опять влияние Бонфорта; играя роль спокойного человека, приходится становиться спокойным. — Билл, здесь опять не может быть двойственности. Вы ясно дали понять, что считаете меня никем иным, как просто наемным работником. В таком случае, у меня больше нет перед вами никаких обязательств — я выполнил то, что обещал. И вы не можете нанять меня на другую работу без моего согласия. А вы его не получите.

Он начал было что-то говорить, но я оборвал его: — Все. Теперь уходите. Вас никто сюда не звал.

Он, казалось, был удивлен.

— Что вы о себе возомнили? Кто дал вам право здесь распоряжаться?

— Никто. И сам я никто, как вы изволили дать понять. Но это личная каюта, которую предоставил мне капитан. Поэтому лучше покиньте ее своим ходом, чтобы не пришлось вас вышвыривать. Мне не нравятся ваши манеры.

Клифтон спокойно добавил: — Лучше тебе уйти, Билл. Невзирая ни на что, это действительно его каюта, по крайней мере в настоящее время. Так что тебе лучше покинуть ее подобру-поздорову. — Родж поколебался и добавил: — Думаю, что мы оба можем с одинаковым успехом уйти. Кажется, мы зашли в тупик. С вашего разрешения... шеф...?

— Конечно.

Я сел и несколько минут размышлял. Мне было обидно, что Корпсмену удалось спровоцировать меня на эту перепалку — она была слишком дешевой. Но следовало припомнить все детали, и я сделал вывод, что расхождения во взглядах с Корпсменом никоим образом не повлияли на мое решение; ведь я принял его еще до того, как пришел Корпсмен.

В дверь громко постучали: — Кто там?

— Капитан Бродбент.

— Входите, Дэк.

Так он и сделал: вошел, сел и несколько минут после этого, его, казалось, занимали только собственные ногти. Потом поднял голову и спросил: — А вы не изменили бы своего решения, если бы я распорядился посадить мерзавца в карцер?

— А что, на вашем корабле есть карцер?

— Нет. Но не составило бы никакого труда соорудить его на скорую руку.

Я пристально вгляделся в его лицо, пытаясь угадать, какие мысли скрываются под этим выпуклым лбом. — Вы что, действительно посадили бы Билла в карцер, если бы я захотел?

Он подумал, затем, подняв бровь, весело усмехнулся. — Нет. Человек не может быть капитаном, если он пользуется такими методами. Такого приказа я не выполнил бы, даже если бы его отдал он! — Он кивнул в сторону каюты, в которой находился Бонфорт. — Некоторые решения человек должен принимать самостоятельно.

— Верно.

— М-м-м... Я слышал, что вы уже приняли какое-то решение?

— Точно.

— Вот как. А я пришел, чтобы выразить вам, старина, свое уважение. Когда мы с вами встретились впервые, я решил, что вы просто дешевый фигляр и лицедей, у которого за душой ничего нет. Я был неправ.

— Спасибо.

— Поэтому я и не пытаюсь вас разубедить. Только скажите мне: стоит ли нам обсудить все стороны дела? Или вы уже обо всем хорошенько подумали?

— Я уже решил, Дэк. И это не просто упрямство.

— Может быть, вы и правы. Прошу прощения. Значит, остается только надеяться, что он оправится к моменту прибытия, —- он поднялся. — Кстати, Пенни хотела бы повидаться с вами, если вы отказываетесь окончательно.

Я вынужденно усмехнулся.

— Только «кстати», а? А правильно ли вы выбрали последовательность? Может быть, сейчас настала очередь доктора Кэпека выкручивать мне руки?

— Он пропустил свою очередь; у него очень много хлопот с мистером Бонфортом. Впрочем, он просил вам кое-что передать.

— Что?

— Он сказал, что вы можете проваливать ко всем чертям.

Из его уст это звучало бы, конечно, гораздо цветистее, но смысл был примерно таков.

— Ах, вот как? В таком случае, передайте ему, что там в аду я займу для него местечко поближе к огню.

— Ничего, если к вам зайдет Пенни?

— Конечно! Но можете предупредить ее, что она только напрасно потеряет время; ответ будет прежним: «Нет»!

Решение я все-таки переменил. Какие, к черту, могут быть споры, когда одна из сторон в качестве самого убедительного аргумента использует запах «Вожделение джунглей»? И не то, чтобы Пенни пользовалась запрещенными приемами, нет, она даже слезинки не уронила — да и я не позволил себе ничего лишнего — в конце концов, я начал признавать справедливость кое-каких ее доводов, а потом доводы стали не нужны. С Пенни нельзя ходить вокруг да около, она из тех женщин, которые считают своим долгом всех спасать и всем помогать, и ее искренность просто заразительна.

* * *

Те занятия по вживанию в образ, которыми сопровождался мой путь на Марс, оказались просто ерундовыми в сравнении с тем сложным курсом обучения, который я, прошел по пути на Новую Батавию. Ролью я, в основном, овладел. Теперь я должен был как можно больше узнать о человеке, который служил мне прообразом. Моя задача состояла в том, чтобы оставаться Бонфортом в любых обстоятельствах. Во время королевской аудиенции в Новой Батавии мне придется встретиться с сотнями, а, может быть, и с тысячами людей. Родж предполагал оградить меня от них ссылками на то, что я очень занят и постоянно работаю, и, тем не менее, встречаться с людьми мне придется — крупный политический деятель есть крупный политический деятель, и никуда от этого не денешься.

Рискованное представление, которое я собирался дать, мог спасти исключительно бонфортовский ферли-архив — хорошее подспорье для больших политиков. Ферли был политическим менеджером еще в двадцатом веке, кажется, при Эйзенхауэре, и метод, который он разработал с целью облегчить политическим деятелем личные отношения со множеством людей, был так же революционен, как, скажем, в военном деле изобретенное немцами плановое ведение боевых действий. Несмотря на это, я никогда раньше не слышал о подобной штуке, пока Пенни не показала мне архив Бонфорта.

Ферли-архив был ничем иным, как собранием сведений о разных людях. Между прочим, искусство политики есть не что иное, как люди. Архив содержал сведения обо всех или почти обо всех тех тысячах людей, с которыми Бонфорт имел дело или когда-либо встречался за свою долгую политическую деятельность. Каждое досье содержало в себе то, что он сам узнал о человеке во время личной встречи с самим Бонфортом. Все сведения зачастую носили самый тривиальный характер, но ведь самое тривиальное и является для человека самым главным: имена и прозвища жен, детей, домашних животных, хобби, любимые блюда и напитки, предрассудки, чудачества. За всем этим обязательно следовала дата и место встречи, а также сведения о последующих встречах с данной персоной.

Иногда в архиве хранилось и фото соответствующего лица. Здесь не было и не могло быть малозначительных сведений.

Порой тут содержалась и информация, полученная из других источников. Это уже зависело от политической значимости персоны. Иногда это посторонняя информация приобретала вид целой биографии, насчитывающей до тысячи и более слов.

И Пенни, и Бонфорт постоянно носили при себе диктофоны. Когда Бонфорт был один, он при любой возможности надиктовывал свои впечатления на пленку — в комнатах отдыха, во время переездов и т. д.; если с ним была Пенни, он диктовал непосредственно ей, в минидиктофон, очень походивший на наручные часы. Возможно, Пенни даже не приходилось переносить все это на бумагу, так как две девицы Джимми Вашингтона и так не знали, куда деваться or безделья.

Когда Пенни показала мне ферли-архив, показала его целиком — а он был очень велик — в основном, микрофильмы, и если даже считать, что в каждой катушке содержалось не более десяти слов, то можно только представить себе, как обширны были знакомства мистера Бонфорта. Когда она сказала, что все это мне предстоит досконально изучить, я издал звук, средний между восклицанием и стоном.

— Помилуй бог, дитя мое! Я же говорил, что никогда не смогу сделать того, что от меня требуется. Разве в человеческих силах запомнить все это?

— Конечно нет.

— Но ведь вы сами сейчас сказали,, что это то, что он помнит о своих друзьях и знакомых.

— Не совсем так. Я сказала, что это то, что он хотел бы помнить. Но поскольку это невозможно, он и прибегает к помощи архива. Не волнуйтесь, запоминать вам вообще ничего не придется. Я просто хотела, чтобы вы знали о существовании этого архива. А уж о том, чтобы у него всегда перед визитом посетителя выдалась пара минут на изучение соответствующего досье, всегда заботилась я. Так что, если появится необходимость, я вас обеспечу необходимыми материалами.

Я просмотрел первое попавшееся досье, которое она выудила из архива. Кажется, это были сведения о некоем мистере Сандерсе из Претории, Южная Африка. У него был бульдог Снафлис Буллибой, несколько разноликих отпрысков, и любил он виски с лимонным соком и содовой. — Пенни, неужели вы хотите сказать, что Мистер Бонфорт хотел бы помнить подобную чепуху? На мой взгляд, это просто нечестно.

Вместо того, чтобы рассердиться на меня за нападки на ее идола, Пенни серьезно кивнула: — Когда-то я тоже так думала. Но это неверно, шеф. Вам приходилось когда-нибудь записывать номер телефона вашего друга?

— Что? Конечно.

— Разве это бесчестно? Разве вы извиняетесь при этом перед другом, что не можете запомнить его телефон?

— А? Ладно, сдаюсь. Вы меня убедили.

— Это сведения, которые он хотел бы держать в голове, если бы имел совершенную память. А раз это не так, то фиксировать их в архиве так же честно, как записывать в записную книжку день рождения друга, чтобы не забыть о нем. Этот архив как раз и есть гигантская записная книжка, в которой записано все. Но это еще не все. Вам приходилось когда-нибудь встречаться с действительно важной персоной?

Я задумался. Пенни явно не имела в виду кого-либо из великих артистов. Да и вряд ли она вообще подозревала об их существовании. — Как-то раз я встречался с президентом Ворфилдом. Мне тогда было лет десять или одиннадцать.

— Вы помните какие-нибудь подробности?

— Ну конечно. Он сказал: «Как это тебя угораздило сломать руку, сынок?», а я ответил: «Упал с велосипеда, сэр». Тогда он сказал: «Со мной так тоже раз было, только я тогда сломал ключицу».

— А как вы думаете, помнил бы он обстоятельства этой встречи, если бы был жив?

— Конечно нет!

— А вот и неверно — у него вполне могло быть заведено на вас досье в ферли-архиве. В архив включают и мальчиков, потому что они через некоторое время становятся мужчинами. Смысл состоит в том, что такие видные люди, как президент Ворфилд, например, встречаются с гораздо большим количеством людей, чем могли бы запомнить. Каждый из этой огромной безликой массы людей помнит о встрече с великим человеком и помнит о подробностях. Но ведь для каждого человека самой важной персоной является он сам — и политики никогда не должны об этом забывать. Поэтому со стороны политического деятеля иметь возможность вспомнить о других людях те самые мелочи, которые они сами скорее всего помнят о нем, необыкновенно полезно. К тому же это и общепринято — по крайней мере, в политике.

Я попросил Пенни поставить катушку со сведениями о короле Виллеме. Материал был короток, что поначалу меня обеспокоило. Потом я решил, что это свидетельство того, что Бонфорт не был близко знаком с императором и встречался с ним только на редких официальных встречах — ведь первый свой срок в качестве Верховного министра Бонфорт провел еще при прежнем императоре. Фредерике. Биография в досье отсутствовала, была только приписка: «Смотри «Дом Оранских». Я не стал — да и просто времени не было изучать несколько миллионов слов имперской и до-имперской истории, да и кроме того, я всегда в школе получал по истории «хорошо» и «отлично». Все, что я хотел бы знать об императоре, это то, что знал о нем Бонфорт и не знали остальные.

Мне пришло в голову, что ферли-архив может включать в себя сведения обо всех, находящихся на корабле, потому что они: а) люди, б) с которыми имел дело Бонфорт. Я спросил об этом Пенни. Она, как будто, ничуть не удивилась.

Настала очередь удивляться мне. На «Томе Пейне» находилось шесть членов Великой Ассамблеи. Конечно, Родж Клифтон и сам Бонфорт — но в досье Дэка были такие строки: «Бродбент, Дериус К., Достопочтенный член Великой Ассамблеи, представляющий Лигу Свободных Путешественников, член ее Президиума». Далее было отмечено, что он имел теперь степень доктора физических наук, девять лет назад стал чемпионом в соревнованиях по стрельбе из пистолета на Имперских Играх и что им опубликованы три книги стихов под псевдонимом Эйси Уилрайт. Я поклялся себе, что никогда больше не буду судить о людях по их наружности.

Была тут и приписка Бонфорта от руки: «Практически неотразим для женщин и наоборот!»

Пенни и Доктор Кэпек оказались членами Большого парламента. Даже Джимми Вашингтон, как выяснилось, состоял в нем, представляя в своем лице какой-то «тихий» район — что-то вроде Лапландии, включая, по-видимому, всех северных оленей и, конечно же, Санта Клауса. Он также состоял в Первой Истинной Библейской Церкви Святого Духа, о которой я никогда не слышал; это последнее занятие очень отвечало его облику священнослужителя.

Особенно интересно было читать про Пенни — Достопочтенную мисс Пенелопу Тэлиаферро Рассел. Она имела степень магистра гуманитарных наук по государственному управлению, полученную в Джорджтаунском университете, и степень бакалавра гуманитарных наук университета Уэллесли. Меня это даже не удивило. В Великой Ассамблее она представляла не относящихся ни к каким избирательным районам университетских женщин — то есть еще один «тихий» избирательный участок (как я понял), так как пять шестых этих дамочек состояли членами партии Экспансионистов.

Ниже шли размер ее перчаток, другие ее размеры, любимые цветы (по части одежды я, кстати, мог бы преподать ей уроки), любимые духи (конечно же, «Вожделение джунглей»), множество других мелочей, большая часть которых была совершенно невинна. Но был тут еще своего рода «комментарий»:

«Болезненно честна — считает довольно плохо — гордится собственным чувством юмора, которое у нее совершенно отсутствует — соблюдает диету, но безумно любит вишни в сахарной пудре — покровительствует всему живому — обожает печатное слово в любой форме».

Дальше почерком Бонфорта было дописано: «Ах, Завиток! Опять подглядываешь, я же вижу».

Возвращая материал Пении, я осведомился у нее, видела ли она собственное досье. Она ответила, чтобы я не совал нос не в свое дело. Потом покраснела и извинилась.

* * *

Большую часть времени у меня занимало изучение различных сведений из архива, но я также не забывал совершенствовать свое физическое сходство с Бон фортом.

Тщательнейшим образом воссоздавал морщинки, добавил две родинки и уложил немногие оставшиеся волосы с помощью электрической щетки. Впоследствии будет довольно хлопотно вернуть себе настоящее лицо, но это довольно небольшая цена за грим, который ничем не испортишь, который нельзя смыть даже ацетоном и которому не страшны носовые платки и салфетки. Я даже сделал шрам на «плохой» ноге, руководствуясь снимком, который доктор Кэпек держал в истории болезни. Если бы у Бонфорта была жена или любовница, то она, наверное, затруднилась бы определить, где настоящий Бонфорт, а где его двойник.

Гримирование оказалось делом хлопотным, зато теперь я мог не беспокоиться о внешнем виде и целиком посвятить себя самой трудной части имперсонации.

Наиболее сложной стороной вживания в образ оказалось проникновение в то, о чем Бонфорт думал и во что верил, иначе говоря — в политику партии Экспансионистов. Можно сказать, что он в большой степени олицетворял эту партию, будучи не просто ее лидером, но ее политическим философом и величайшим деятелем. Когда партия только появилась, экспансионизм был не более, чем «Манифестом Предназначения», хрупкой коалицией разношерстных групп, которых объединяло только одно: соображение, что границы пространства являются единственным вопросом дальнейшей будущности человечества. Бонфорт дал этой партии и систему этических взглядов, идею того, что гербом имперского знамени должны стать свобода и равные для всех права. Он не уставал повторять, что человеческая раса никогда не должна повторять ошибок, допущенных белой субрасой в Африке и Азии.

Меня очень смутил один факт, а именно то, что ранняя история, экспансионизма была чрезвычайно похожа на историю партии Человечества, — я в таких делах был тогда еще более чем не искушен. Мне и в голову не могло прийти, что партии по мере роста изменяются зачастую так же сильно, как и люди. Я имел смутное представление о том, что партия Человечества начинала свой путь как составная часть экспансионистского движения, но никогда не задумывался об этом. В действительности же это было неизбежно — все политические партии, которые не отличались достаточной дальновидностью и прозорливостью, под давлением объективных причин исчезли с политической арены, а единственная партия, которая стояла на верном пути, раскололась надвое.

Но я забегаю вперед. Мое политическое образование не было таким последовательным и логичным. Первое время я просто старался пропитаться бонфортовскими выражениями. По правде говоря, я набрался этого еще по дороге туда, но тогда меня, в основном, интересовало, как он говорит, теперь же я старался усвоить, что он говорит.

Бонфорт являлся оратором в полном смысле этого слова, но в споре мог быть весьма ядовит, взять хотя бы речь, с которой он выступил в Новом Париже по поводу шума, поднятого в связи с подписанием договора с марсианскими гнездами, известного под названием Соглашение Тихо. Именно этот договор был причиной его ухода с поста; ему удалось протащить его через парламент, но наступившая за этим реакция была такова, что вызвала вотум недоверия. И тем не менее, Квирога не осмелился денонсировать договор. Я с особым интересом слушал речь, так как сам не одобрял этот договор: сама идея наделения марсиан на Земле теми же правами, что и землян на Марсе, казалась мне абсурдной — до тех пор, пока я сам не побывал в гнезде.

«Мой оппонент, — заявил Бонфорт с раздражением в голосе, — известно ли вам, что лозунг так называемой партии Человечества «Пусть люди управляют людьми и ради людей» — не что иное, как повторение бессмертных слов Линкольна? Но в то время, как голос продолжает оставаться голосом Авраама, рука оказывается рукой Ку-Клукс-Клана. Ведь подлинным значением этого, на первый взгляд, довольно невинно выглядящего лозунга, является вот что: «Пусть всеми расами вселенной управляют только люди на благо привилегированного меньшинства».

«Но мой оппонент возражает, что, мол, нам от Бога дано право нести к звездам свет, всячески «образовывая» дикарей. Но ведь это социологическая школа Дядюшки Римуса — хорошие негры поют псалмы, а старый Масса любит их! Картина, конечно, трогательная, да больно уж рама тесновата: в ней не поместились ни кнут надсмотрщика, ни бараки рабов, ни столб наказаний!»

Я почувствовал, что становлюсь если не экспансионистом, то, по крайней мере, бонфортистом. Не уверен, что меня зачаровала логика его слов — может быть, они были и не такими уж логичными. Просто я находился в том состоянии духа, когда жадно впитывают все, что слышат. Мне нужно было проникнуться его мыслями и словами, чтобы при случае уметь сказать что-либо подобное.

У меня перед глазами был образец человека, который знал, чего хочет и (что встречается гораздо реже!) почему так, а не иначе. Это производило на меня сильное впечатление и вынуждало пересмотреть собственные взгляды. Для чего я живу на свете?

Конечно, ради своего ремесла. Я впитывал актерство с молоком матери, любил его, был глубоко убежден (пусть это было и нелогично), что ради искусства можно пойти на все. Кроме того, это был единственный известный мне способ зарабатывать на жизнь. Чего же еще?

На меня никогда не производили особо сильного впечатления формальные школы этики. В свое время я вкусил их предостаточно — общественные библиотеки очень удобный вид отдыха для актера, оказавшегося на мели. Но потом я понял, что они так же бедны витаминами, как поцелуй тещи. Дай любому философу достаточное количество времени и бумаги, и он докажет тебе все, что угодно.

То же презрение я испытывал и к наставлениям, которыми так любят пичкать детей. По большей части это самая настоящая чушь, а то, что имеет хоть какой-то смысл, сводится к самой священной пропаганде прописных истин: «хороший» мальчик тот, который не будит маму по ночам, а «хороший» мужчина тот, кто имеет солидный банковский счет и в то же время не пойман за руку. Нет уж, увольте!

Даже у собак есть определенные нормы поведения. Каковы же они у меня? Как я веду себя, или, хотя бы, как я осмысливаю свое поведение?

«Представление должно продолжаться». Я всегда верил в это и жил этим... Но почему оно должно продолжаться? Особенно когда ты знаешь, что некоторые из них просто ужасны? А потому, что ты дал согласие участвовать в нем, потому что этого ждет публика, она заплатила за развлечение и вправе ждать, что ты выложишься на всю катушку. Ты обязан сделать это ради нее. Ты обязан сделать это также ради режиссера, менеджера, продюсера и остальных членов труппы, ради тех, кто учил тебя ремеслу, ради тех, кто бесконечными вереницами уходит в глубь веков — к театрам под открытым небом с сидениями из камня, и даже ради сказочников, которые, сидя на корточках, изумляли своими рассказами разношерстную толпу на рыночных площадях. Благородное происхождение обязывает.

Я пришел к выводу, что то же самое справедливо для любой профессии. «Око за око». «Строй на ровном месте и на должном уровне». «Клятва Гиппократа». «Поддерживай команду до конца». «Честная работа за честную плату». Такие вещи не нуждались в доказательствах; они были составной частью самой жизни — и доказывали свою справедливость, пройдя сквозь множество столетий, достигнув отдаленных уголков Галактики.

И вдруг я понял, что имел в виду Бонфорт. Если существовали какие-то основополагающие этические знания, которым оказались не страшны пространство и время, то они должны быть равно справедливы как для людей, так и для марсиан. Они оказались бы справедливыми на любой планете, вращающейся вокруг любого из солнц — и если люди не поведут себя в соответствии с ними, им никогда не завоевать звезды, потому что какая-нибудь более развитая раса низвергнет их за двурушничество.

Ценой экспансии являлась добродетель. «Не уступай ни в чем ни на йоту» было слишком узкой философией, чтобы она могла оказаться действенной на широких космических просторах.

Но Бонфорта никоим образом нельзя было назвать слепым поклонником мягкости и доброты. «Я не пацифист. Пацифизм — это сомнительного свойства доктрина, согласно которой человек пользуется благами, предоставленными ему обществом, не желая за них платить — да еще и претендует за свою нечестность на терновый венец мученика. Господин Спикер, жизнь принадлежит тем, кто не боится ее потерять. Этот билль должен пройти!» С этими Словами он встал и пересел на другое место в знак одобрения возможного применения силы я выяснении позиций и урегулирования разногласий, которое его собственная партия на съезде решительно отвергла.

Или еще: «Признавайте свои ошибки! Всегда признавайте ошибки! Ошибается каждый — но тот, кто отказывается признавать собственную ошибку, будет неправ всегда! Упаси нас бог от трусов, которые боятся сделать выбор. Давайте встанем и сосчитаем, сколько нас». (Эти слова прозвучали на закрытом собрании партии, но Пенни все же записала их на свой минидиктофон, а Бонфорт сохранил запись — у него вообще было очень сильно развито чувство истории — он тщательно сохранял все материалы. Если бы не это его свойство, мне почти не с чем было бы работать над ролью).

Я пришел к заключению, что Бонфорт — человек моего склада. Или, по крайней мере, такого склада, который я считаю присущим себе. Он был личностью, и ролью этой личности я гордился.

Я помню, что ни минуты не спал во время полета с тех пор, как пообещал Пенни, что появлюсь на аудиенции, если сам Бонфорт к моменту нашего прибытия не сможет быть там. Я, естественно, собирался спать — какой смысл выходить на сцену с опухшими от бессонницы глазами — но потом так заинтересовался тем, что мне предстояло изучить, а в столе у Бонфорта хранилось столько стимулирующих средств, что спать уже не стал. Удивительно, сколько можно сделать, если работать по двадцать четыре часа в сутки, когда никто не мешает, а наоборот, все стараются помочь, чем только можно.

Но незадолго до прилета на Новую Батавию ко мне в каюту явился доктор Кэпек и заявил: — Закатайте-ка левый рукав.

— Зачем? — спросил я.

— А затем, что мы не хотим, чтобы вы, представ перед императором, шлепнулись в обморок от переутомления. После укола вы будете спать до самого приземления. А потом я вам дам стимулятор.

— Что? То есть я так понимаю, вы уверены, что он не придет в себя до аудиенции?

Кэпек ничего мне не ответил, сделал укол. Я попытался дослушать речь, которую поставил незадолго до того, но заснул; должно быть, в считанные секунды. Следующее, что я услышал, был голос Дэка, который с уважением повторил:

— Проснитесь, сэр. Пожалуйста, проснитесь. Мы совершили посадку в Липперши.

Глава 8.

Поскольку наша Луна не обладает атмосферой, в принципе, межпланетный корабль способен совершать на ней посадки. Но «Том Пейн», будучи межпланетным кораблем, обречен всегда оставаться в космосе и обслуживаться на орбитальных станциях; сажать его на поверхность спутника можно только в колыбели. Я спал, когда это произошло, потому что слышал, будто поймать яйцо тарелкой гораздо легче. И Дэк был одним из дюжины пилотов, которые только и могли совершить такую посадку.

Мне даже не удалось взглянуть на «Томми» в его колыбели; все, что я смог увидеть, — это внутренние стенки пассажирского туннеля-рукава, который сразу же подсоединился к шлюзу нашего корабля, а позже — пассажирскую капсулу, стремительно умчавшую нас в Новую Батавию. Эти капсулы развивали такую скорость, что при небольшой лунной гравитации где-то в середине пути появлялась невесомость.

Сначала мы направились в покои, отведенные главе лояльной оппозиции — официальную резиденцию Бонфорта до тех пор, пока он не станет после грядущих выборов Верховным Министром. Их роскошь так поразила меня, что я даже вообразить не мог, какой же должна быть резиденция Верховного Министра. Мне кажется, как это ни удивительно, что Новая Батавия — самый пышный столичный город, когда-либо известный в истории; просто стыд и срам, что его почти невозможно заметить снаружи. Правда, это сравнительно небольшой недостаток, если вспомнить, что столица — единственный город во всех Солнечной системе, способный выдержать прямое попадание фузионной бомбы. Возможно, следовало сказать «эффективно противостоять», потому как, конечно, кое-что пострадало бы — в основном, немногочисленные надстройки, находящиеся на поверхности. В покоях Бонфорта имелась одна верхняя комната, расположенная на склоне горы, и с ее балкона, прикрытого полусферическим прозрачным защитным колпаком, были отлично видны звезды и сама матушка-Земля; но чтобы попасть в спальню и кабинеты, нужно было на специальном лифте спуститься вниз сквозь тысячефутовую толщу скал.

Не хватало времени подробно осмотреть покои; меня сразу же стали одевать для аудиенции. У Бонфорта не было лакея даже на Земле, но Родж настоял на «помощи» (хотя только мешал), чтобы навести окончательный лоск. Одежда представляла собой древнее придворное платье для официальных приемов: бесформенные брюки с трубообразными штанами, глупый, если не сказать резче, камзол с раздвоенными фалдами на спине, напоминающий молоток-гвоздодер, причем и брюки, и камзол отвратительного черного цвета; сорочка, состоявшая из твердого накрахмаленного нагрудника, воротничка с крылышками и галстука-бабочки белого цвета. Сорочка Бонфорта хранилась целиком, в собранном виде, потому что (так я думаю) он не пользовался при одевании ничьей помощью. А вообще-то по правилам следовало надевать каждый элемент по очереди, и галстук следовало завязывать так, чтобы видно было, что он завязан от руки — но трудно ожидать, чтобы один и тот же человек хорошо разбирался в политике и в старинной одежде.

Хотя одеяние было весьма уродливым, оно создавало прекрасный фон для ленты орденов Вильгельмины, разноцветной диагональю пересекавшей мою грудь. Я посмотрел в высокое зеркало и остался доволен: яркая полоса на фоне мертвенно-черного и белого цветов выглядела очень впечатляюще. Этот мрачный наряд придавал человеку достоинство, что-то вроде неприступного величия метрдотеля. Я пришел к выводу, что своим внешним видом вполне могу рассчитывать доставить удовольствие монарху.

Родж Клифтон вручил мне свиток, который должен был содержать имена тех, кого я собирался назначить в новый кабинет — во внутренний карман моего камзола он вложил обычный лист с нормально отпечатанными фамилиями будущих министров, а оригинал был заранее послан Джимми Вашингтоном в Императорский Государственный секретариат сразу же после того, как мы приземлились. Теоретически цель аудиенции состояла в том, что император должен был выразить мне свое глубокое удовлетворение тем фактом, что именно я буду формировать новый кабинет, а я должен был верноподданейшим образом представить свои соображения насчет его состава. Считалось, что названные мной кандидатуры должны оставаться в секрете до тех пор, пока не будут милостиво одобрены монархом.

На самом же деле выбор давным-давно был сделан; Родж и Билл на протяжении почти всего пути к Луне разрабатывали состав кабинета министров и получили согласие каждого по специальной линии связи. Я, в свою очередь, старательно изучил ферли-досье на каждую кандидатуру. Конечно, список все-таки был секретен в том смысле, что средства массовой информации будут ознакомлены с ним только после аудиенции.

Я взял в руку свиток и поднял свой марсианский жезл. Родж ужаснулся. — Великий Боже, нельзя представать с этим пред очи императора!

— А почему бы и нет?

— Это же оружие!

— Это церемониальное оружие. Родж, ведь любой герцог и даже любой паршивый баронет будут при своих шпагах. А при мне будет эта штуковина.

Он покачал головой. — Это их обязанность. Разве вы не знаете, отчего так повелось? По официальной исторической версии, эти шпаги символизируют обязанность защищать своего повелителя лично и собственным оружием. А вы — простолюдин и, по традиции, должны представать перед императором невооруженным.

— Нет, Родж. О, я, конечно, сделаю, как вы считаете нужным, но, по-моему, вы упускаете прекрасный шанс поймать лису за хвост. Это ведь спектакль, так нужно.

— Не понимаю...

— Ладно, судите сами, узнают ли на Марсе, что я на аудиенцию явился с жезлом? Я имею в виду гнезда.

— Думаю, что да.

— Наверняка. Я уверен, что стереоприемники есть в каждом гнезде. По крайней мере, в гнезде Кккаха их было множество. Они так же тщательно следят за новостями Империи, как и мы. Разве не так?

— Так. По крайней мере, старшие.

— Если я явлюсь с жезлом, они узнают об этом; если я появлюсь без него, они тоже узнают. А ведь это имеет для них большое значение: это связано с правилами пристойности. Ни один взрослый марсианин не появится никогда вне гнезда без своего жезла или даже внутри гнезда на ка-кой-нибудь церемонии. Ведь марсиане и раньше представали перед императором, причем со своими жезлами, не так ли? Готов биться об заклад, что так оно и было.

— Да, но ведь вы...

— Вы забываете, что теперь я — марсианин.

Лицо Роджа внезапно прояснилось. А я тем временем продолжал: — Я не просто «Джон Джозеф Бонфорт», я — Кккахххеррр из гнезда Кккаха. И если я появлюсь на официальной церемонии без жезла, я совершу более чем непристойный поступок и, честно говоря, не могу ручаться, что произойдет, когда гнезда узнают об этом; я просто еще недостаточно хорошо изучил обычаи марсиан. А теперь давайте рассмотрим этот вопрос к другой точки зрения. Я иду по центральному проходу к императору с жезлом в руке, и тогда я — марсианский гражданин, который вот-вот будет назначен Его Императорским Величеством Премьер-Министром. Как, по вашему, какое это впечатление произведет на гнезда?

— Да, боюсь, я недостаточно хорошо продумал этот вопрос, — медленно ответил он.

— Я бы тоже не подумал об этом, если бы не был поставлен перед необходимостью решать, иметь при себе жезл или нет. Но неужели вы думаете, что мистер Бонфорт не продумал бы всех возможностей задолго до того, как отправился на принятие в гнездо? Родж, вы поймали тигра за хвост; и теперь единственное, что нам остается, — это вскочить ему на спину и мчаться вперед. Мы не можем отступать.

В этот момент появился Дэк, принял мою сторону и, казалось, был удивлен, что Клифтон мог ожидать чего-то другого. — Конечно, Родж, мы порождаем совершенно новый прецедент, но мне кажется, он не последний в нашей эпопее. — Тут он обратил внимание на то, как я держу жезл, и в ужасе закричал. — Эй, осторожнее! Ты что, собираешься прикончить кого-нибудь? Или просто продырявить стену?

— Да нет, я ведь ничего не нажимаю.

— Да будет благословен Господь за его маленькие милости! Он у вас даже не поставлен на предохранитель. — Дэк осторожно взял жезл у меня из рук и сказал: — Поворачивайте вот это кольцо... а этот рычажок отгибайте в гнездо... теперь он становится просто палкой. Вот!

— О, прошу прощения.

Они доставили меня во дворец и из рук в руки передали в распоряжение конюшего короля Виллема, полковника Патила, индуса со льстивым выражением лица, прекрасными манерами и в роскошном мундире императорских космических войск. Его поклон был красноречив: в нем отражалось то, что меня собираются назначить Верховным Министром, то, что я пока еще не назначен, что с иерархической точки зрения я выше его, но все же человек гражданский, и также то, что на его плече красовался императорский аксельбант.

Он взглянул на мой жезл и мягко заметил: — Это ведь марсианский жезл, не так ли, сэр? Очень интересно... Вам, наверное, лучше оставить его здесь — он будет в полной сохранности.

Я ответил: — Я беру его с собой.

— Сэр? — Он недоумевающе поднял брови, ожидая что я тут же исправлю свою столь очевидную ошибку.

Я порылся в любимых бонфортовских выражениях-штампах и выбрал одно из них, с помощью которого он любил давать понять, что настаивает на своем. — Сынок, вы уж вяжите по-своему, а я буду вязать так, как привык.

Лицо его сразу потеряло всякое выражение. — Очень хорошо, сэр. Прошу вас, сюда, пожалуйста.

* * *

У входа в тронный зал мы остановились. Трон, расположенный на возвышении в дальнем конце зала, был пуст. По обеим сторонам огромного помещения толпилась знать и придворные. Видимо, Патил дал какой-то незаметный сигнал, потому что не успели мы подойти, как грянул гимн Империи. Все застыли: Патил оцепенел, как внезапно выключенный робот; я — замер в усталой неподвижности, приличествующей утомленному человеку моего возраста, который делает это, потому что должен. Придворные сделались похожими на манекены в витрине какого-нибудь роскошного магазина. Наверное, мы все же недаром тратим деньги на содержание двора — все эти вельможи в роскошных одеяниях и копьеносцы являют весьма живописную картину.

Когда гимн оканчивался, откуда-то сзади появился и он сам — Виллем, Принц Оранский, Герцог Нассау, Великий герцог Люксембургский, Глава Рыцарей Священной Римской империи, генерал-адмирал Имперских Вооруженных Сил, Советник Марсианских Гнезд, Покровитель Бедноты и Божьей милостью Король Низии, Император Планет и Межпланетного пространства.

Лица его я разобрать не смог, но это смешение символов внезапно вызвало симпатию. Я больше не чувствовал враждебности к системе королевской власти.

Как только Король Виллем сел, гимн окончился. Он кивнул собравшимся в ответ на их приветствие, и толпа придворных стала вести себя свободней. Патил ретировался, и я, зажав жезл под мышкой, начал свое длинное шествие, немного прихрамывая (невзирая на слабое притяжение). Путь к трону очень напоминал путь во внутреннее гнездо Кккаха, не считая того, что сейчас я не был напуган: просто было тепло, и в ушах раздавался какой-то звон. В воздухе одна за другой звучали мелодии Империи: «Христианский король» сменялся «Марсельезой», за ней следовал «Звездный полосатый стяг» и так далее.

Дойдя до первого возвышения, я поклонился, у второго и третьего сделал то же самое и отвесил низкий поклон — уже возле самых ступенек трона. На колени я не встал: вставать на колени надлежало только аристократам, а рядовые подданные разделяют суверенность со своим повелителем. Иногда в стерео и в театре по незнанию делают коленопреклонение обязательным для всех, поэтому Родж прежде всего убедился, что я знаю, что делать.

— Аве, Император! — Будь я голландцем, я бы сказал «Рекс», но я — американец. Мы обменялись с королем несколькими фразами на школьной латыни: он спросил меня, что мне нужно, а я напомнил ему, что он сам призвал меня пред свои ясные очи и т. д. После этого он перешел на англо-американский, на котором говорил с легким нижневосточным акцентом.

— Ты верно служил нашему отцу. И теперь мы надеемся,

что так же верно будешь служить нам. Что ты на это можешь ответить? 1 ’

— Желание моего повелителя — мое желание, Ваше Величество.

— Приблизься.

Может, я немного переборщил, но ступеньки были довольно высокими, а нога моя разболелась по-настоящему — психосоматическая боль ничем не легче настоящей. Я чуть не упал — Виллем мгновенно вскочил с трона и поддержал меня за руку. По залу прокатились вздохи. Он улыбнулся мне и тихонько произнес: — Спокойно, старина. Постараемся сделать это представление покороче.

Он подвел меня к скамеечке, расположенной перед троном, и я уселся на нее, причем довольно неприлично — на мгновение раньше, чем он сам вернулся на трон. Затем он протянул руку за свитком, и я передал его. Развернув лист бумаги, он сделал вид, что внимательно изучает его.

В зале раздавалась негромкая музыка, двор потихоньку развлекался сам собой. Женщины смеялись, благородные джентльмены отпускали в их адрес комплименты, мелькали веера. Почти никто не двигался с места, но и никто не стоял неподвижно. Между придворными сновали маленькие пажи, похожие на микеланджеловских херувимов, предлагая присутствующим подносы со сладостями. Один из них с поклоном предложил поднос Виллему, и тот взял с него конфету, не отрываясь от свитка. Затем паж предложил поднос мне, и я тоже взял конфету, понятия не имея, прилично это делать или нет. В руке у меня оказалась замечательная шоколадная конфета без начинки, которые умеют делать лишь в Голландии.

Через некоторое время я понял, что многих придворных знаю по фотографиям. Здесь присутствовало большинство незанятых аристократов Земли, даже членов королевских фамилий, пребывающих здесь под прикрытием своих второстепенных титулов герцогов или графов. Болтали, что Виллем содержит их здесь, чтобы придать блеск своему двору; некоторые считали, что он специально взял их поближе к себе, чтобы держать подальше от политики и других вредных занятий. Скорее всего, в какой-то степени верным было и то, и другое. Были здесь и дворяне некоролевского происхождения, представляющие с дюжину наций. Некоторым из них действительно приходилось работать, чтобы прокормиться.

Я поймал себя на том, что пытаюсь оттопырить губы по-габсбургски и по-виндзорски задрать нос.

Наконец Виллем опустил свиток. Музыка и разговоры мгновенно прекратились. В мертвой тишине он произнес: — Твои предложения полностью удовлетворяют нас. Мы утверждаем список.

— Вы очень милостивы, Ваше Величество.

— Мы известим тебя о назначении кабинета. — Он склонился ко мне и прошептал. — Не вздумай спускаться по этим ступенькам спиной вперед. Я сейчас исчезну.

— О, вы очень милостивы, сир, — прошептал я в ответ.

Он встал (следом за ним вскочил и я) и быстро удалился,

шурша мантией. Я обернулся и заметил несколько удивленных взглядов, устремленных на меня. Но тут снова заиграла музыка, и я получил возможность удалиться, в то время как придворные вновь занялись вежливыми разговорами.

Не успел я выйти из зала, как возле меня вновь появился Патил. — Прошу вас, сэр. Сюда, пожалуйста.

Представление было окончено; теперь мне предстояла настоящая аудиенция.

Он провел меня в небольшую дверь, затем по пустынному коридору еще в одну маленькую дверь, и мы оказались в совершенно обычном кабинете. Единственное, что в нем было королевского, так это укрепленный на стене щит с гербом Дома Оранских и с их бессмертным девизом «Воздвигаю!» Здесь же стоял большой письменный стол, заваленный бумагами. Посреди стола прижатый грузом в виде двух металлических детских башмачков лежал оригинал списка, копия которого находилась у меня в кармане. На столе в медной раме висел групповой портрет покойной императрицы с детьми. У одной из стен стоял диванчик, а рядом с ним располагался небольшой бар. В кабинете была еще пара кресел, а у письменного стола стояло кресло-качалка. Остальная мебель вполне могла бы находиться в кабинете какого-нибудь частного врача.

Патил оставил меня одного, выйдя и закрыв за собой дверь. У меня не хватило даже времени решить, удобно будет или нет, если я сяду, так как почти в тот же миг вошел император, воспользовавшись дверью в противоположной стене кабинета. — Привет, Джозеф, — бросил он мне. — Подожди еще минутку! — Он прошел через кабинет и исчез за третьей дверью. За ним следовала пара лакеев, которые на ходу раздевали его. Вскоре он вернулся, застегивая на ходу манжеты. — Ты пришел кратчайшим путем, а мне пришлось добираться окружным. Хочу заказать дворцовому инженеру сквозной туннель из тронного зала сюда, в кабинет. Клянусь, я так и сделаю. А то приходится каждый раз проходить три стороны квадрата — по коридорам, где довольно часто попадаются люди, а я разодет, как попугай — черт знает во что; — И задумчиво добавил: — Под этими глупыми тряпками я никогда не ношу ничего, кроме нижнего белья.

— Вряд ли, — заметил я, — существует что-либо более неудобное, чем этот обезьяний фрак, который сейчас на мне, сир.

Он пожал плечами. — Тем более нам обоим следует отвлечься от условностей и неудобства нашей работы. Ты еще не налил себе? — Он взял со стола список членов кабинета министров. — Тогда налей себе и мне.

— Что вы будете пить, сир?

— А? — он поднял глаза и внимательно посмотрел меня. — Как обычно. Скотч со льдом, конечно.

Я ничего не сказал и налил два стакана, добавив в свой немножко воды.

По спине у меня пробежал холодок; если Бонфорт знал, что Император пьет всегда скотч со льдом, это должно было быть отмечено в досье. Но там этого не было.

Виллем взял стакан, так ничего и не сказав, только пробормотав: — Горячих двигателей. — И продолжал изучать список. В конце концов он поднял голову и спросил: — Ну и что же ты думаешь насчет этих ребят, Джозеф?

— Сир? Само собой, это только костяк кабинета. — По возможности мы распределили по два портфеля в одни руки, а сам Бонфорт должен быть еще министром обороны и министром финансов. В трех случаях мы назначили министрами заместителей министров, ушедших в отставку, — министрами по делам исследований, населения и внеземных территорий. Люди, которые со временем должны были занять посты в постоянном кабинете, требовались нам сейчас для проведения предвыборной кампании.

— Да-да, второй состав. Ммм... а что ты можешь сказать насчет этого Брауна?

Я очень удивился. Я понимал так, что Виллем должен принять список без каких-либо комментариев. Самое большее, чего я мог опасаться, так это недолгой болтовни с ним о совершенно посторонних вещах. Болтовни я не боялся — человек может заслужить репутацию блестящего собеседника просто тем, что дает другим выговориться до конца.

Лотар Браун был из тех людей, которых обычно называют «молодой, подающий надежды государственный деятель». Все, что я знал о нем, проистекало из ферли-досье и рассказов Роджа и Билла. Он вышел на политическую арену уже после того, как Бонфорт лишился поста, и поэтому никогда еще не занимал министерского кресла. До сих пор он выполнял только второстепенную работу. Билл утверждал, что Бонфорт собирался дать ему возможность быстро продвинуться по служебной лестнице, и что для него прекрасной возможностью опробовать крылышки будет пост министра во временном правительстве. Его кандидатуру выдвинули на пост министра внешних сношений.

Родж Клифтон, казалось, был не совсем уверен: сначала он внес в список Энджела Хесус до ла Торре Переза, бывшего заместителя министра. Но Билл заметил, что если парень подходит для государственной деятельности, то самое лучшее проверить это сейчас, во временном правительстве, где он не сможет нанести существенного вреда. И тогда Клифтон сдался.

— Браун, — отозвался я. — Ну, что ж, это подающий надежды юноша. Очень талантлив.

Виллем ничего не сказал и снова углубился в список. Я лихорадочно пытался вспомнить, что было еще написано в досье Брауна. Талантливый... трудолюбивый... аналитический ум. Было ли там что-нибудь об отрицательных качествах? Нет... разве что «чересчур приветлив». Приветливость вовсе не портит человека. Но Бонфорт ничего не отметил насчет таких достоинств, как верность и честность. Может быть, это и ничего не означает, потому что ферли-досье вовсе не собрание заметок о характере человека, а только сведения о нем.

Император отложил список. — Джозеф, ты сразу собираешься включить марсианские гнезда в состав Империи?

— Что? Конечно, но только после выборов, сир.

— Перестань, ты прекрасно знаешь, что я не ожидаю от тебя этого до выборов. А разве ты забыл, как выговаривать «Виллем»? Слышать «сир» из уст человека, который старше тебя на шесть лет, да еще в подобной обстановке, просто глупо.

— Хорошо, Виллем.

— Мы с тобой оба знаем, что в принципе я не должен интересоваться политикой. Но мы также знаем, что это глупо. Джозеф, многие годы, лишившись поста, ты провел, пытаясь добиться того, чтобы гнезда изъявили желание войти в состав Империи. — Он указал на мой жезл. — И теперь мне кажется, что тебе удалось добиться этого. Если вы победите на выборах, ты сможешь убедить Великую Ассамблею предоставить мне право провозгласить присоединение марсиан. Так?

— Я немного подумал. — Виллем, — сказал я медленно, — вы ведь прекрасно знаете, что именно это мы и собирались сделать. У вас, видимо, есть какие-то причины вновь поднимать этот вопрос.

Он поболтал виски в стакане и уставился на меня с видом зеленщика из Новой Англии, который собирается отказать одному из своих клиентов на лето. — Вы просите моего совета. Но Конституция предусматривает совершенно противоположное — это вы должны давать мне советы, а не я вам.

— Я с радостью последую вашему совету, Виллем. Но не обещаю последовать ему непременно.

Он рассмеялся. — Вы вообще чертовски редко обещаете что-нибудь. Хорошо, представим, что вы победили на выборах и снова стали премьер-министром — но с таким большим перевесом, что вам с большим трудом удается добиться успеха в голосовании за принятие гнезд в состав Империи. В этом случае я не советовал бы вам ставить на голосование вотум доверия. Если вы его проиграете, то лишитесь всего. Лучше вам постараться пробыть весь срок.

— Почему, Виллем?

— Потому, что мы оба — терпеливые люди. Понимаете?

Он указал на герб: «Воздвигаю»! Это не просто пышный девиз, королю не пристало быть пышным. Его дело — оберегать, предупреждать, рассудить. С конституционной точки зрения для меня не имеет значения, удержитесь вы у. власти или нет. Но для меня имеет значение единство Империи. Мне кажется, если у вас ничего не получится с марсианским вопросом сразу же после избрания, постарайтесь повременить, потому что ваша политика во многих других отношениях обещает быть очень и очень популярной. И когда вы будете обладать подлинным большинством голосов, в один прекрасный день вы явитесь ко мне и уведомите, что я могу добавить ко всем своим прочим титулам еще и титул «Императора Марса». Поэтому не торопитесь,

— Я подумаю об этом, — осторожно сказал я.

— Подумай. Кстати, как насчет системы ссылки?

— Мы собираемся отменить ее сразу же после выборов. — На этот вопрос я мог отвечать твердо, зная, как Бонфорт ненавидел нынешнюю каторжную систему.

— На вас будут нападать за это.

— Пускай. Мы наберем достаточно голосов.

— Рад слышать, что вы сохранили силу своих убеждений, Джозеф. Мне тоже никогда не импонировало то, что знамя Оранских развевается над кораблем со ссыльными. А торговлю вы собираетесь сделать полностью свободной?

— После выборов, да.

— А как вы собираетесь возместить убытки?

— Мы уверены, что промышленность и торговля начнут развиваться так быстро, что это сразу же компенсирует недостачу таможенных пошлин.

— А что, если это будет не так?

Что будет я не знал. Моя подготовка не включала в себя дискуссию на эту тему, а экономика всегда была для меня сплошной загадкой. Я улыбнулся.

— Виллем, я обязательно обращу внимание на эту проблему. Вообще вся программа партии Экспансионистов зиждется на той предпосылке, что свобода торговли, перемещений, всеобщее равенство и гражданство, общая платежная система и минимум имперских законов и ограничений пойдут на благо не только подданных Империи, но и на благо самой Империи. Если вам понадобятся средства, мы их изыщем — но не с помощью дробления Империи на мелкие округа. — Все, за исключением самой первой фазы, было подлинно бонфортовским, только слегка приспособленным к данным условиям.

— Прибереги свои речи для избирательной кампании, — проворчал он. — Я просто спросил, — он снова взял в руки список. — Ты уверен, что эти люди — именно те, кого ты хотел бы?

Я протянул руку, и он передал мне список. Проклятье, да ведь ясно, как день, что император старается иносказательно, не нарушая конституционной морали, привести меня к мысли о том, что, по его мнению, Браун не годится. Но клянусь самым лучшим антрацитом ада, у меня не было абсолютно никаких оснований перекраивать список, который в поте лица составляли Родж и Билл.

С другой стороны, ведь этот список не был составлен Бонфортом. Он представлял собой то, что, по их мнению, составил бы Бонфорт, будь он в здравом уме.

Мне вдруг захотелось попросить перерыва и осведомиться у Пенни, что она думает по поводу этого Брауна.

Затем я потянулся, взял со стола ручку и вычеркнул из списка фамилию «Браун», вписав вместо нее «Де ла Торре» печатными буквами. Рисковать имитировать почерк Бонфорта я еще не решался. Император только и сказал: — Вот теперь это приличная команда. Удачи тебе, Джозеф. Она тебе еще пригодится.

На этом аудиенция, как таковая, закончилась. Я начал подумывать о том, что мне пора уносить ноги, но нельзя же вот просто так уйти от короля: это одна из прерогатив, которые они сохранили. Он пожелал мне показать свою мастерскую и новую модель поезда.

На мой взгляд, он, как никто другой, много сделал, чтобы возродить это древнее увлечение, хотя, с моей точки зрения, — это не занятие для взрослого человека. Но я, конечно, рассыпался в вежливых похвалах по адресу его нового игрушечного локомотива, подготовленного для «Королевского Шотландца».

— Если бы не обстоятельства, — сказал он, вставая на четвереньки и заглядывая во внутренности игрушечного двигателя, — я мог бы стать отличным механиком, может быть, даже главным, или машинистом. Но превратности высокого рождения не дали мне возможности заняться любимым делом.

— Вы что, действительно думаете, что предпочли бы такую работу, Виллем?

— Не знаю. Теперешняя работа тоже недурна. Рабочий день недолог и плата отменная — да и застрахован я по первому разряду, если не принимать во внимание возможности революции. А моя династия всегда была на них везуча. Но большая часть того, что я должен делать — скука, с этим справился бы любой второстепенный актер.

Он взглянул на меня. — Я избавляю тебя от множества утомительных и скучных церемониальных обязанностей и праздного шатания — сам знаешь.

— Знаю и высоко ценю это.

— Только однажды за очень длительное время представилась возможность сделать толчок в правильно направлении — по крайней мере, я считаю его правильным. Быть королем вообще очень странное занятие, Джозеф Никогда не соглашайся на это.

— Боюсь, что уже поздновато, даже если бы я и захотел.

Он что-то поправил в игрушке. — Подлинное мое предназначение — это не дать тебе сойти с ума.

— Что?

— Именно. Ситуационный психоз — профессиональное заболевание глав государств. Мои предшественники по королевскому ремеслу, те, кто по-настоящему правил, почти все были немножечко не в своем уме. А возьми, к примеру, хотя бы ваших американских президентов: их положение требовало, чтобы их убивали еще во время первого срока.

А вот мне не нужно управлять вовсе: для этого есть профессионалы вроде тебя. Но и ты не испытываешь гнетущего влияния власти; тебе или кому-нибудь еще в твоей шкуре всегда можно тихонечко уйти, пока дело не приняло совсем уж плохой оборот. А в это время старый император — он почти всегда «старый», потому что мы обычно восходим на трон тогда, когда у нормальных людей принято уходить на пенсию — император всегда на месте, олицетворяя собой преемственность власти, символизируя собой государство, в то время как вы, профессионалы, заняты выборами нового на место прежнего. — Он печально моргнул. — Моя работа не увлекательная, но она — полезная.

Потом он еще немного порассказывал о своих игрушечных поездах, и мы вернулись в кабинет. Я решил, что теперь-то уж он меня отпустит. И действительно, он сказал: — Наверное, тебе пора снова браться за работу. Перелет был, наверное, довольно тяжелым?

— Да нет, не очень. Я все время работал.

— Так я и думал. Кстати, кто вы такой?

Бывает, полисмен внезапно хлопает вас сзади по плечу, или вы делаете шаг по лестнице, а следующей ступеньки нет, или ночью вы проваливаетесь во сне, или даже муж 6&шей любовницы внезапно возвращается домой. Я бы предпочел сейчас испытать любые из этих потрясений в любой комбинации, только бы не слышать этого простейшего вопроса. Я изо всех сил постарался сделаться еще более похожим на Бонфорта.

— Сир?

— Перестаньте, — нетерпеливо отмахнулся он, — сами понимаете, моя работа оставляет мне и кое-какие привилегии. Просто скажите мне правду. Я уже примерно час назад догадался, что вы не Джозеф Бонфорт. Хотя вы могли бы провести и его собственную мать. У вас жесты точь-в-точь, как у него. Но кто же вы такой?

— Меня зовут Лоуренс Смиф, Ваше Величество, — понуро ответил я.

— Выше нос, приятель! Я давно уже смог бы вызвать стражу. Вас случайно подослали не для того, чтобы убить меня?

— Нет, сир. Я лояльный подданный, Ваше Величество.

— Странная у вас манера выражать преданность своему монарху. Ну, ладно, налейте себе еще, садитесь и расскажите мне обо всем.

И я рассказал ему все, абсолютно все, до самой последней подробности. На это ушло значительно больше одного стакана, и в конце рассказа я уже чувствовал себя гораздо лучше. Он страшно рассердился, когда я рассказал ему о похищении, но когда я описал ему, что похитители сделали с сознанием Бонфорта, неистовству его не было предела; он разъярился так, что потемнел от гнева.

Наконец он тихо спросил: — Так значит, он все-таки придет в себя через несколько дней?

— Так утверждает доктор Кэпек.

— Не давайте ему работать, пока он полностью не встанет на ноги. Это просто бесценный человек. Да вы и сами прекрасно знаете это, не так ли? Он один стоит шести таких, как вы и я. Так что продолжайте свою игру до тех пор, пока он не поправится. Он нужен Империи.

— Да, сир.

— Перестаньте повторять это «сир». Раз уж вы замещаете его, так зовите меня просто «Виллем», как он. А знаете, как я раскусил вас?

— Нет, сир... нет, Виллем.

— Он звал меня Виллемом уже лет двадцать. Мне сразу показалось странным, что он перестал называть меня по имени в личной беседе, хотя бы даже и по официальному вопросу. Но тогда я еще ничего не заподозрил. И хотя ваша игра была превосходной, она навела меня, на кое-какие мысли. А когда вы пошли смотреть на мои поезда, я убедился окончательно.

— Прошу прощения. Каким образом?

— А потому, что вы были вежливы, приятель! Я и раньше имел обыкновение показывать ему свои игрушки — и он всегда становился просто груб, считая это совершенно непотребным времяпровождением. Наш спор превращался в своего рода маленькое представление. И мы оба получали большое удовлетворение.

— О! Я не знал этого.

— Откуда вам знать? — Тогда я еще подумал, что должен был бы знать, если бы не это проклятое полупустое ферли-досье... И только позже понял, что досье четко выполняло свою функцию в полном соответствии с теорией, которая лежала в основе всего ферли-архива. Ведь архив должен был помогать известному человеку помнить о менее известных людях. Но ведь именно к ним-то император и не принадлежал.

Конечно же, Бонфорту не требовалось заносить в досье сугубо личные сведения о Виллеме! Да он, скорее всего, счел бы непорядочным иметь заметки интимного характера о своем монархе там, куда мог сунуть нос любой из его клерков.

Я не понял совершенно очевидной вещи — хотя, даже если бы и понял, досье от этого полнее не стало бы.

А император тем временем продолжал: — Ваша работа просто изумительна. И после того, как вы рискнули провести марсианские гнезда, не удивлюсь, что вы решили обвести вокруг пальца меня. Скажите, мог я когда-нибудь видеть вас по стерео или еще где-нибудь?

Когда император пожелал узнать мое настоящее имя, я, Конечно же, назвал себя. Потом я довольно стыдливо назвал свой сценический псевдоним. Он сначала молча уставился на меня, затем всплеснул руками и воскликнул. Я подумал было уже, что рассердил его: — Вы слышали обо мне?

— Слышал ли я о вас? Да ведь я один из самых горячих ваших поклонников. — Он еще раз пристально взглянул на меня. — Нет, вы все-таки как две капли воды похожи на Джо Бонфорта. Даже не верится, что на самом деле вы Лоренцо.

— Но это действительно так.

— О, я верю, верно. А помните тот момент, ну в мюзикле, где вы играете бродягу? Сначала вы там пытаетесь подоить корову... куда там! А в конце-концов лакаете из кошачьего блюдечка, но даже кошка отгоняет вас прочь?

Я подтвердил это.

— Свою пленку с этим мюзиклом я истер до дыр. Эта вещь заставляет меня плакать и смеяться одновременно.

— Так и должно быть, — заколебался я, а затем признался, что своего героя из «Усталого Вилли» постарался скопировать с одного великого артиста прошлого столетия. — Но вообще-то я предпочитаю драматические роли.

— Такие, как эта?

— Ну... не совсем. Этой ролью я уже сыт по горло. Надолго меня не хватит.

— Да, похоже на то. Ладно, тогда скажите Роджу Клифтону... нет, не говорите ему ничего. Лоренцо, я думаю, от того, что кто-нибудь узнает о нашем разговоре, никому пользы не будет. Если вы расскажете о нем Клифтону и, даже передадите, что я просил не беспокоиться, он все равно будет волноваться. А ведь ему многое предстоит сделать. Так что давайте-ка никому ничего не будем говорить, а?

— Как пожелаете, мой император.

— Бросьте вы это. Просто будем держать все это в тайне, потому что так лучше для всех. Жаль, что не могу навестить больного дядюшку Джо. Хотя вряд ли я смог бы ему чем-нибудь помочь — правда, некоторые считают, что прикосновение короля творит чудеса. Так что будем держать языки за зубами и делать вид, что я вас не раскусил.

— Да... Виллем.

— А теперь, думаю, вам лучше идти. Я и так держу вас очень долго.

— Сколько вам будет угодно.

— Наверное, придется позвать Патила, чтобы он вас проводил — или вы знаете дорогу? Нет, секундочку... — Он стал лихорадочно рыться в ящике стола, шепча себе под нос: — Опять эта девчонка наводила порядок тут. Ага, нет, вот он. — Он извлек из ящика небольшой блокнот и сказал: — Может быть, мы больше не встретимся. Не будете ли вы так любезны оставить свой автограф на прощание?

Глава 9.

Роджа и Билла я застал нетерпеливо грызущими ногти в верхней жилой комнате Бонфорта. Не успел я появиться на пороге, как Корпсмен бросился ко мне. — Где вы, черт вас возьми, пропадаете?

— У императора, — холодно ответил я.

— Вы проторчали там в пять или в шесть раз дольше, чем следовало бы.

Я даже не подумал отвечать ему. Со времени того спора по поводу речи мы с Корпсменом продолжали сотрудничать, но это было больше насущной необходимостью, чем браком по любви. Мы работали вместе, но на самом деле топор войны не был зарыт в землю. Я вполне мог ожидать, что он вонзится мне между лопаток. Каких-либо специальных шагов к примирению с ним я не делал да и не видел к тому оснований. На мой взгляд, его родители бегло переспали друг с другом на каком-нибудь маскараде.

Того, что я поссорюсь с кем-либо другим из членов нашей команды, я даже представить себе не мог, но единственной приемлемой формой поведения с моей стороны Корпсмен считал поведение слуги. Шляпа в руках и лишь «Да, сэр», или «Нет, сэр». На это я бы ни за что не пошел, Даже ради примирения с ним. Я был профессионалом, который выполнял сложную профессиональную работу.

А мастера своего дела не входят с черной лестницы; к ним всегда относится с уважением.

Поэтому я просто проигнорировал его слова и спросил Роджа: — Где Пенни?

— С ним. Сейчас там она, Дэк и док.

— Он уже здесь?

— Да. — Клифтон заколебался. — Мы поместим его в комнате, которая предназначается, в принципе, для жены владельца этих апартаментов. Она находится рядом с вашей спальней. Но это единственная комната, где мы можем обеспечить ему полный покой и необходимый уход. Надеюсь, что вы ничего не имеете против?

— Конечно, нет.

— Вас это ничуть не стеснит. Две спальни, как вы ужа заметили, соединяются между собой гардеробной, но дверь в нее мы заперли. Она совершенно звуконепроницаема.

— Звуки не помешают. Как он себя чувствует?

Клифтон нахмурился. — Лучше, немного лучше — в общем. Большую честь времени он в полном сознании. — Он поколебался. — Если хотите, можете зайти к нему.

Некоторое время я молчал. — А что думает доктор Кэпек о возможности его появления на людях?

— Трудно сказать, всему свое время.

— Но все-таки. Дня три-четыре? На мой взгляд, этот срок достаточно короткий, чтобы можно было отменить все встречи и потихоньку незаметно исчезнуть. Родж, не знаю, как бы это лучше объяснить, но несмотря на то, что я с огромным удовольствием посетил бы его, считаю, что такой визит был бы просто вреден, пока я не появлюсь в его роли последний раз. Встреча с ним может повредить моей имперсонации. — Однажды я сделал ужасную ошибку, пойдя на похороны собственного отца; после этого в течение многих лет стоило мне вспомнить его, я ясно видел отца лежащим в гробу. И только со временем начал представлять его таким, каким он был при жизни — мужественным, властным человеком, который всегда направлял меня твердой рукой и учил мастерству. Поэтому я опасался, как бы что-нибудь в этом роде не вышло в результате моей встречи с Бонфортом. До сих пор я играл здорового человека в расцвете сил, каким видел его на экране. И я боялся, что если увижу его больным, то воспоминание об этом будет неотступно преследовать меня и мешать делать свое дело.

— Я не настаиваю, — ответил Клифтон. — Вам виднее. Мы, конечно, можем держать вес вдали от публики, но хотелось бы, чтобы вы довели роль до конца и были в состоянии выступать до тех пор, пока он не поправится.

Я чуть было не ляпнул, что император говорил мне то же самое. Но вовремя спохватился — потрясение от того, что император раскрыл подмену, немного выбило меня из колеи. Тут я припомнил еще об одном деле. Вынул из кармана измененный список кабинета и вручил его Корпсмену. — Это одобренный Его Величеством вариант для репортеров, Билл. В списке есть одно изменение — Браун заменен на де ла Торре.

— Что?

— Джезус де ла Торре вместо Лотара Брауна. Так пожелал император.

Клифтон, казалось, был удивлен; Корпсмен был одновременно удивлен и рассержен. — Какая, собственно говоря, ему разница? У него, черт побери, нет никакого права иметь собственное мнение!

Клифтон медленно проговорил: — Билл прав, шеф. Как юрист, специальностью которого является конституционное право, могу подтвердить, что утверждение императора. является актом чисто номинальным. Вам не следовало разрешать ему что-либо менять.

Мне дико захотелось прикрикнув на них, и только спокойствие Бонфорта удерживало меня от этого. У меня и так был очень трудный день, и несмотря на замечательное представление, меня постигла неудача. Мне очень хотелось сказать Роджу, что если бы Виллем не был по-настоящему большим человеком, подлинным королем в самом лучшем смысле слова, мы все сейчас попали бы в ужасное положение только потому, что не сумели как следует разучить роль и снабдить меня всей необходимой информацией. Вместо этого я раздраженно произнес: — Изменение внесено, значит, так тому и быть.

Корпсмен взревел: — Это вы так думаете! А я уже два часа назад передал журналистам первоначальный вариант списка. Теперь вам придется обращаться к ним и ставить все на свои места. Родж, может быть, тебе лучше связаться с дворцом и...

— Тихо! — сказал я.

Корпсмен сразу заткнулся. Тогда я тоже немного сбавил тон.

— Родж, может, вы и правы с формальной точки зрения. Не знаю. Я знаю только одно — что император поставил кандидатуру Брауна под вопрос. А теперь, если кто-нибудь из вас захочет пойти к нему и поспорить, милости прошу. Сам я никуда идти не намерен. А собираюсь сейчас же выбраться из этого анахронического камзола, сбросить туфли и крепко-крепко поддать. А потом лечь спать.

— Постойте, шеф, — запротестовал Клифтон. — Вы еще должны выступить на пять минут по всемирной сети с обнародованием состава нового кабинета.

— Сами объявите. Ведь вы же мой первый заместитель.

Он заморгал. — Хорошо.

Корпсмен настойчиво спросил: — Так как же с Брауном? Ведь ему уже обещали этот пост.

Клифтон задумчиво посмотрел на него. — Что-то я не помню такого обещания, Билл. Его, как и прочих, всего лишь спросили, хочет ли он заниматься государственной деятельностью. Ты это имел в виду?

Корпсмен поколебался, как актер, который нетвердо выучил роль.

— Конечно. Но ведь это граничит с обещанием.

— Нет, пока не сделано публичное заявление, не граничит.

— Но ведь я уже сказал вам, что публичное заявление было сделано еще два часа назад.

— Ммм... Билл, боюсь, что тебе придется снова созвать репортеров и сказать им, что произошло недоразумение. Или я могу созвать их и сказать, что по ошибке им вручен первоначальный вариант списка, неодобренный мистером Бонфортом окончательно. Но мы должны исправить положение до объявления состава кабинета по всемирной сети.

— Ты что же, хочешь сказать, что это сойдет ему с рук?

Под «ним», как мне кажется, Билл скорее подразумевал меня, нежели Виллема, но ответ Роджера гласил обратное: — Да, Билл, сейчас нет времени вызывать конституционный кризис. Это и яйца выеденного не стоит. Так кто же объявит о недоразумении? Ты или я?

Корпсмен нахмурился, пожал плечами и сказал: — Ладно. Я сделаю это. Только чтобы быть абсолютно уверенным в том, что все будет сформулировано, как надо. Не дай бог, если появится повод для кривотолков в кулуарах.

— Спасибо, Билл, — ласково ответил Родж.

Корпсмен собрался уходить. Я окликнул его: — Билл!

Раз уж вы собираетесь встретиться с репортерами, у меня для них есть еще одно заявление.

— А? Какое еще заявление?

— Ничего особенного. — Дело в том, что я безумно устал от роли и того перенапряжения, которое постоянно испытывал, играя ее. — Просто скажите им, что мистер Бонфорт простудился, и врач предписал ему некоторое время полежать в постели и отдохнуть. Я безумно устал.

Корпсмен фыркнул.

— Лучше я назову это «пневмонией».

После того, как он ушел, Родж повернулся ко мне и сказал: — Не расслабляйтесь, шеф. В вашем деле эти несколько дней необыкновенно много значат.

— Родж, я действительно беру больничный лист. Можете отметить это во время вечерней передачи.

— Вот как?

— Я намерен улечься в постель и оставаться там. Действительно, почему Бонфорт не может «простудиться» и оставаться в постели до тех пор, пока не окрепнет и не сможет начать заниматься делами? Ведь всякий раз, когда я появляюсь на людях, увеличивается вероятность того, что, кто-нибудь заметит неладное. И еще этот идиот Корпсмен постоянно нервирует меня и находит, к чему придраться. Актер не может играть с полной отдачей, если кто-то постоянно бухтит ему под руку. Так что давайте на этом закончим и опустим занавес.

— Успокойтесь, шеф. Отныне я постараюсь держать Корпсмена подальше от вас. Здесь, на Луне, мы вполне можем не мозолить друг другу глаза, не то что на корабле.

— Нет, Родж, я уже решил. Нет, я не собираюсь покидать вас. Я останусь здесь до тех пор, пока мистер Бонфорт сам не сможет встречаться с людьми, — тут я смущенно вспомнил, что Император просил меня не отступать и выразил уверенность в том, что я доведу дело до конца. — Но меня действительно лучше держать в тени, ведь до сих пор все шло нормально, не правда ли? О, они знают — кто-то знает — на церемонию принятия в гнездо явился не Бонфорт. Но они не осмеливаются заявить об этом в открытую, равно как и не могут что-либо доказать. Те же самые люди, возможно, подозревают, что двойник был использован и сегодня, хотя и не уверены в этом — потому что нельзя полностью сбросить со счетов возможность того, что Бонфорт оправился достаточно быстро и смог лично предстать перед императором. Правильно?

Клифтон внезапно смутился. — Боюсь, они полностью уверены, что вы — двойник, шеф.

— Что?

— Мы немного приукрасили состояние дел, чтобы не нервировать вас. Док Кэпек с самого начала был уверен, что только чудо может укрепить его настолько, чтобы он смог сегодня лично явиться на аудиенцию. Это стало ясно при самом первом осмотре.

И те, кто так накачал его, тоже прекрасно знают это.

Я нахмурился. — Значит вы и раньше обманывали меня, когда расписывали, как прекрасно он себя чувствует? Что с ним на самом деле, Родж? Только не лгите.

— Тогда я говорил чистую правду, шеф. Именно поэтому и предложил вам повидаться с ним — хотя и был рад, что вы отказались от встречи. — И добавил: — Может быть, вам действительно стоит повидаться с ним и поговорить?

— Ммм... Нет. — У меня были достаточно веские причины избегать этой встречи. Если уж мне придется где-нибудь появляться под видом Бонфорта, так пусть уж хоть подсознание не сыграет со мной какую-нибудь дьявольскую шутку. Я должен был исполнять роль совершенно здорового человека. — Родж, но ведь то, что вы сейчас сказали еще более подтверждает мою правоту. Если уж они даже сегодня были совершенно уверены, что во дворце присутствовал двойник, то я не могу рисковать появляться где-нибудь еще раз. Сегодня они застигнуты врасплох — а может быть, просто не имели возможности разоблачить меня при сложившихся обстоятельствах. Но в дальнейшем они могут сделать это. Они могут придумать что-нибудь такое, какое-нибудь испытание, полностью изобличить меня. И тогда фью-ю-ю! Ведь подобные игры стары, как мир. — Я немного подумал. — Так что я считаю, мне только полезно будет «поболеть» некоторое время. Билл прав: пусть лучше это будет «пневмония».

Сила внушения такова, что на следующее утро я проснулся с насморком и болью в горле. Доктор Кэпек нашел время заняться мною, поэтому к вечеру я снова чувствовал' себя человеком. Тем не менее, он издал бюллетень о состоянии моего здоровья, который гласил, что мистер Бон-форт «подхватил вирусную инфекцию». Учитывая то, что лунные города полностью герметичны и снабжаются кондиционированным воздухом, никто особенно и не опасался тяжелых заболеваний: по крайней мере, ни одна живая душа не попыталась посетить меня. Четыре дня я ничего не делал, только читал книги из личной библиотеки Бонфорта. Хранились там и некоторые его бумаги. Я тоже просмотрел их и сделал для себя открытие, что политика и экономика могут быть увлекательнейшим чтением: раньше я как-то не верил в их реальность. Император прислал мне цветы, выращенные в дворцовой оранжерее. Может быть, они действительно предназначались мне?

Кто знает? Я бездельничал и наслаждался роскошью быть Лоренцо или даже просто Лоуренсом Смифом. И заметил, что стоит кому-нибудь войти, как я мгновенно вхожу в роль. Происходило это автоматически, и я ничего не мог с собой поделать. Хотя это было ни к чему, так как ко мне никто, кроме Пенни и доктора Кэпека обычно не входил, если не считать единственного визита Дэка.

Но даже и подобное развлечение со временем надоедает. На четвертый день я устал от своей комнаты, как уставал от долгого ожидания в приемных продюсеров. Да еще почти полное одиночество...

Никто не беспокоился обо мне; Кэпек заходил очень редко, и визиты его носили сугубо профессиональный характер, а визиты Пенни были очень редкими и краткими. К тому же она перестала называть меня «мистер Бонфорт».

Когда ко мне явился Дэк, я очень обрадовался. — Дэк что новенького?

— Ничего особенного. Разрываюсь между текущим ремонтом «Томми» и помощью Роджу в его закулисных махинациях. Провести эту кампанию ему удастся, видно, только заработав попутно язву желудка.

Он сел. — Политика!

— Хммм... Дэк, а как вы оказались замешаны во все это? Раньше я считал, что космонавты так же аполитичны, как и актеры. А уж вы в особенности.

— С космонавтами дело обстоит не так просто. Они и интересуются политикой, и в то же время нет. В большинстве случаев их совершенно не волнует, как действует вся эта чертова кухня, пока они могут спокойно перебрасывать какой-нибудь хлам с планеты на планету. Но ведь груз нужно иметь, а это значит иметь торговлю, а выгодная торговля — это свободная торговля, при которой любой корабль может лететь туда, куда ему вздумается, и не опасаться всяких таможенных глупостей и районов с ограниченным допуском свободы! И вот тебя уже засосало, и ты уже по уши влез в политику. Что касается меня, то я начал с того, что потихонечку пробивал «постоянные перевозки» — добиваясь  того, чтобы во время рейса между тремя планетами пошлина не взималась дважды. И, конечно же, это оказалось в программе мистера Бонфорта. Одно потянуло за собой другое, и вот я уже шкипер его яхты на протяжении последних шести лет, а заодно представляю в Ассамблее своих  товарищей по профессии в полном соответствии с их желаниями. — Он вздохнул. — Впрочем, я и сам не очень-то понимаю, как все это произошло.

— Так значит, вы собираетесь бросить все это? Вы, конечно-же, не стали выставлять свою кандидатуру на пере-избрание на следующий срок?

Он уставился на меня. — Что? Братишка, ведь тот, кто не занимается политикой, просто не живет по-настоящему!

— Но ведь вы сами сказали...

— Знаю, что я сказал. Да, политика трудное и иногда грязное занятие, она требует от человека полной отдачи и тщательной проработки всех деталей. Но она же — единственный спорт для взрослых людей. Все остальные игры — Для детей, абсолютно все. — Он поднялся. — Ну, мне пора.

— О, посидите еще.

— Не могу. Завтра мне предстоит помогать Роджу в Ассамблее. Я вообще напрасно задержался у вас.

— Вот как? А я и не знал, что нынешняя Ассамблея перед роспуском должна собраться в последний раз, чтобы утвердить временное правительство. И как-то не думал о ней. Ведь раньше она была совершенно рутинным и формальным событием, вроде утверждения состава Кабинета императором. Так он сам решил взяться?

— Нет. Но можете не беспокоиться. Родж извинится перед Ассамблеей за ваше — я имею в виду его-— отсутствие и попросит принять его полномочия без возражений. Затем начнется речь Верховного Министра при вступлении на пост — Билл как раз сейчас пишет ее. Затем, от своего собственного имени, он предложит утвердить состав правительства. Подождем. Возражений не последует. Голосование. Принято единогласно — и все стремглав разбегаются по домам и начинают сулить своим избирателям по две женщины в каждой постели и по сотне империалов каждый понедельник. Рутина! — И добавил. — Ах да! Потом еще несколько членов партии Человечества в знак своей симпатии пошлют корзину с цветами, которая ослепит всех своим лицемерным сиянием. Конечно, с большим удовольствием они бы послали цветы на похороны Бонфорта. — Он нахмурился.

— Неужели это в самом деле так просто? А что, если Ассамблея не примет полномочий Роджа? Я думал, что в Ассамблее нельзя выступать от чьего-то имени.

— Вообще-то это так, для обычной процедуры или являйся сам, или тебе не очень-то и нужно. Но тут все дело в парламентской механике. Если они не примут его полномочий, то придется просто подождать, пока они не созреют и не проголосуют единогласно, чтобы получить возможность начать гипнотизировать своих избирателей. На самом деле, кворум будет, как и при отставке Квироги. А в общем-то эта Ассамблея и так мертва, как привидение Цезаря, но ее еще нужно похоронить конституционно.

— Хорошо... Но предположим все-таки, что какой-нибудь идиот будет против?

— Таких не найдется. В противном случае, наступил бы конституционный кризис. Но этого не произойдет.

Некоторое время мы оба молчали. Дэк, как будто, и не собирался уходить. — Дэк, а если я сам появлюсь в Ассамблее и произнесу речь, это немного облегчит дело?

— Что? Но я думал, что с этим кончено. Ведь вы же решили, что появляться публично больше не следует, если не возникнет крайней необходимости. В принципе, я согласен с вами. Это как в старой поговорке о кувшине[2].

— Да, но тут нет ничего опасного. Роли распределены заранее, все расписано, как по нотам. Может ли случиться так, что возникнет неожиданная ситуация, с которой я не смогу совладать?

— Нет. Правда, после речи вы по правилам должны выступить перед корреспондентами, но я думаю, что недавняя болезнь будет вполне уважительной причиной, чтобы этого не делать. Мы можем вывести вас через аварийный выход и тем самым полностью оградить от встречи с представителями прессы. — Он усмехнулся. — Конечно, никогда нельзя исключить возможности того, что какой-нибудь маньяк принес с собой на галерею для посетителей оружие... мистер Бонфорт обычно так и назвал ее — «галерея для стрельбы», особенно после того, как его ранили оттуда.

Я вдруг почувствовал сильную боль в ноге. — Вы что же, пытаетесь испугать меня?

— Нет.

— В таком случае — это довольно забавный способ подбадривания. Дэк, будьте откровенны. Вы хотите, чтобы я выступил завтра? Или нет?

— Конечно хочу! А иначе, с какой бы это стати мне торчать здесь у вас, когда дел и так невпроворот? Ради того, чтобы почесать языком?

* * *

Спикер ударил в гонг, капеллан прочитал молитву, в которой были отражены взгляды различных конфессий — и наступила тишина. Депутатские места оказались наполовину пустыми, зато на галерее толпились туристы.

Звук церемониального гонга разнесся по залу, многократно усиленный с помощью электроники. Его сменил традиционный стук в дверь. Пристав со своей дубиной устремился туда. Трижды император требовал, чтобы его впустили, и трижды ему было отказано. Тогда он попросил о милости и ему было позволено войти. Пока Виллем не вошел и не занял своего места позади стола спикера, мы все стояли. Он был в мундире генерал-адмирала и пришел один, не сопровождаемый никем, кроме спикера и пристава.

После этого я сунул жезл под мышку и, встав со своего места в первом ряду, произнес речь, обращаясь исключительно к спикеру и совершенно не обращая внимания на монарха, как будто его здесь не было. Это была не та речь, которую написал Корпсмен. Его писанина отправилась в помойное вёдро, как только я пробежал ее глазами. Билл написал обычную рекламную речь, годную лишь для избирательной кампании; здесь это не годилось.

Моя речь была короткой и нейтральной. Я составил ее, пользуясь материалами других выступлений Бонфорта, и особенно одной из его речей, произнесенной по довольно сходному поводу. В ней я горой стоял за хорошие дороги и хорошую погоду, за то, чтобы все любили друг друга, ведь мы, добрые демократы, любим своего монарха, а он любит нас. Это была самая настоящая лирическая поэма, написанная белым стихом, примерно из пяти сотен слов.

Там, где мне приходилось сбиваться с Бонфорта, я начинял говорить от себя.

Галерею пришлось призывать к порядку.

Родж стоял и утверждал кандидатуры людей, предложенных мною в Кабинет. Ожидание. Против — никого, клерк возвещает, что все согласны. Пока я шел вперед, сопровождаемый с одной стороны членом своей партии, с другой — членом оппозиции, я успел заметить, что многие парламентарии поглядывают на часы, прикидывая, успеют ли они на полуденный челнок.

Засим я выразил покорность своему монарху, строго придерживаясь конституционных пределов, поклялся защищать и расширять права Великой Ассамблеи и обеспечить свободы граждан Империи, где бы они не находились, а заодно и исполнять обязанности Верховного Министра Его Величества. Капеллан попытался вклиниться, но я его оборвал.

Мне казалось, что я говорю легко и бойко, как где-нибудь в гостях — и только через некоторое время заметил, что надрываюсь так, что почти ничего не вижу. Когда я закончил, Виллем тихо сказал мне: — Отличное представление, Джозеф. — Не знаю, думал ли он, что говорит со мной или со своим старым другом — да меня это и не заботило. Я не стал вытирать слезы. Они все еще катились по моим щекам, когда я повернулся лицом к Ассамблее. Подождав, пока удалится Виллем, я распустил собрание.

В этот день «Диана, Лтд.» пустила целых четыре чартерных челнока. Новая Батавия опустела — в городе остался только двор и около миллиона мясников, булочников и гражданских служащих. Да еще временное правительство.

Переборов свою «простуду» и появившись перед Великой Ассамблеей, я решил, что дальше скрываться нет смысла. Да и не мог я, будучи назначен Верховным Министром, не вызывая пересудов, вдруг исчезнуть с горизонта. В качестве номинального главы партии, вступившей в политическую кампанию, да еще накануне выборов, я просто должен был встречаться с самыми различными людьми — по крайней мере, хотя бы с некоторыми. Поэтому я делал все, что был должен делать, и каждый день требовал отчета о ходе выздоровления Бонфорта. Дела его шли очень хорошо, хотя и довольно медленно. Кэпек дал мне знать, что если возникнет срочная необходимость, Бонфорт может появиться публично в любое время — правда, доктор не рекомендовал этого делать, так как Бонфорт за время болезни потерял более двадцати фунтов веса и все еще плоховато координирует движения.

Родж выбивался из сил, стараясь обезопасить нас обеих. Теперь мистер Бонфорт знал, что вместо него используют двойника. Сначала его охватил приступ негодования, но потом он подчинился неизбежности и даже одобрил это. РоДж вел кампанию, консультируясь с ним только по вопросам высшей политики, передавая затем его советы мне, а я, если того требовали обстоятельства, высказывал суждения Бонфорта публично.

Оберегаем я был просто потрясающе. Увидеть меня было невозможно. Мой офис находился рядом с теми же покоями лидера оппозиции, что и раньше (переезжать в апартаменты, предназначенные для Верховного Министра, мы не стали, хотя вполне имели на это право, а просто сослались на то, что правительство все-таки было временным), поэтому попасть в мой кабинет можно было только из нижних комнат, а если идти со стороны парадного входа, то пришлось бы преодолеть пять проверочных постов, поэтому вхожи в офис были только несколько доверенных персон, которых проводили проходными туннелями в кабинет Пенни, а оттуда уже ко мне.

Все это было сделано для того, чтобы я мог изучать ферли-досье посетителя до встречи с ним. Я даже мог читать досье и во время визита, так как часть поверхности моего стола представляла собой не что иное, как экран, скрытый от взгляда посетителя, а если он имел привычку во время беседы расхаживать по кабинету, я всегда мог выключить экран. Тот же экран имел и некоторые другие назначения — так, например, Родж мог сразу же провести посетителя ко мне, затем обосноваться в кабинете Пенни и написать мне записку, которая тут же появлялась на экране передо мной — такого, например, содержания: «Зацелуйте его до смерти и ничего не обещайте определенного» или «Все, чего он на самом деле добивается, — чтобы его жена получила место при дворе. Пообещайте ему это и гоните прочь», или даже такие: «А с этим полегче. Он представляет «трудный» округ и гораздо умнее, чем пытается казаться. Направьте его ко мне, и я постараюсь все уладить».

Не знаю кто же на самом деле управлял правительством. Может быть, какие-нибудь высокопоставленные лица. Каждое утро на моем столе появлялась гора бумаг. Я расписывался на них бонфортовской подписью, и Пенни сразу же уносила их. Я никогда не успевал их прочитать. Меня просто поражали размеры имперской бюрократии. Однажды, перед тем как идти на какое-то собрание, Пенни решила показать мне «кусочек архива», как она выразилась, — мили и мили разнообразных досье. Хранилище больше всего напоминало гигантский улей, в каждой из сот которого хранилось по микрофильму. Между стеллажами пролегали движущиеся дорожки, чтобы клерку не пришлось потратить целый день на поиски одного-единственного досье.

Пении заявила, что показала всего лишь одно из крыльев архива. А весь архив, сказала она, занимает пещеру размером приблизительно с зал заседания Великой Ассамблеи. Когда я услышал это, то в глубине души порадовался, что мои занятия государственной деятельностью — явление чисто временное, можно сказать, хобби.

Встречи с людьми были неизбежным злом, главное — совершенно бесполезным, так как решение принимал Родж, либо сам Бонфорт посредством Роджа. Мне оставалось только выступать с речами перед избирателями. Был пущен слух, что «вирусная инфекция» дала осложнения мне на сердце, и что личный врач порекомендовал мне на время кампании оставаться в слабом притяжении Луны. Ехать на Землю я опасался, еще меньше мне хотелось прогуляться на Венеру; стоило оказаться в толпе, и ферли-архив оказался бы бесполезен, не говоря уже о том, что я вполне мог очутиться в лапах заплечных дел мастеров из «людей действия»; никто из нас даже думать не хотел о том, что я бы мог рассказать, если бы мне в лобные доли мозга впрыснули даже небольшую долю неодексокаина. Я просто боялся даже представить себе такое.

Квирога метался по Земле с континента на континент, выступая по стерео и публично перед огромными толпами избирателей. Но Роджа Клифтона это совсем не беспокоило.

Он пожал плечами и заявил: — Ну и пусть. Личными выступлениями новых голосов не получишь. От этих речей он только сам устанет. На подобные встречи приходят только сторонники.

Я надеялся, что он знает, о чем говорит. Кампания была довольно короткой — всего шесть недель с того момента, как Квирога подал в отставку, и до грядущих выборов. Поэтому я выступал почти каждый день: иногда по всеобщей сети (в этом случае и нам, и партии Человечества выделялось строго одинаковое время), а иногда мои речи записывались на пленку и прокручивались перед соответствующими собраниями избирателей. Процедура подготовки речей была разработана до мелочей: я получал первоначальный вариант речи, скорее всего от Билла, хотя больше с ним не виделся, и переделывал на свой лад. Родж забирал отредактированный мной вариант, и обычно он возвращался ко мне одобренным. Иногда в нем присутствовали поправки, сделанные рукой самого Бонфорта, — правда, почерк был довольно неразборчивым.

Все, написанное им самим, я никогда не подвергал сомнению, хотя остальное правил безжалостно. Когда говорить приходится тебе самому, как-то сами по себе приходят в голову более живые и яркие обороты. Постепенно я начал вникать в сущность его исправлений: почти всегда он старался добиться более резких выражений — пусть знают, что мы им спуску не дадим!

Со временем поправок стало меньше. Кажется, у меня стало получаться.

Я так до сих пор и не виделся с ним. Чувствовал, что не смогу играть его роль, если увижу его больным и немощным. И я был не единственным из его дружной команды, кто не бывал у него: Кэпек запретил Пенни ходить к шефу — ради ее же блага. Но тогда я этого не знал. Я видел только, что она стала раздражительной, рассеянной и печальной с тех самых пор, как мы прибыли в Новую Батавию. Под глазами у нее появились круги — как у енота. Я не мог не заметить всего этого, но относил эти симптомы на счет кампании и тревоги за здоровье Бонфорта. Кэпек тоже обратил на это внимание и принял меры — расспросил ее под легким гипнозом, а затем вежливо запретил ей видеться с Бонфортом до тех пор, пока я не окончу свое дело и не буду отправлен домой.

Бедная девочка просто-таки сходила с ума из-за того, что посещала палату, в которой лежал тяжело больной человек, которого она безнадежно любила, а затем сразу же переходила к совместной работе с человеком, который в точности походил на него, так же говорил, и имел те же привычки, но находился в полном здравии. Возможно, она начинала ненавидеть меня из-за этого.

Добрый старый док Кэпек добрался до корней недуга, сделал ей успокоительное постгипнотическое внушение и стал держать ее подальше от комнаты больного. Естественно, мне об этом никто не сказал; это было не мое дело. Но Пенни после этого стала прежней — дружелюбной и невероятно трудоспособной — какой я ее знал по «Тому Пейну».

Это имело для меня колоссальное значение: я никогда бы не выкарабкался из тех опасных ситуаций, в которые попадал, если бы не Пенни.

* * *

Была одна разновидность совещаний, которые я вынужден был посещать, — собрания исполнительного комитета избирательной кампании. Так как партия Экспансионистов была партией меньшинства и представляла собой всего лишь наиболее многочисленную фракцию коалиции, состоящей из нескольких партий, которые объединялись только руководством и личностью Джона Джозефа Бонфорта, мне приходилось выступать на подобных собраниях вместо него и вешать лапшу на уши этим политическим примадоннам.

К таким выступлениям меня готовили со всей возможной тщательностью, и Родж на протяжении собрания ни на шаг не отходил от меня, чтобы всегда иметь возможность дать знать, если я начну отходить от темы. Не явиться туда лично было просто невозможно.

Когда до выборов оставалось две недели, мы должны были присутствовать на собрании, где предстояло выделить надежные округа.

У организации всегда имелось от тридцати до сорока участков, которые с успехом  можно, было использовать для выдвижения нужных кандидатов (например, Пенни могла бы принести гораздо больше пользы, если бы имела возможность выступать в качестве официального лица перед Ассамблеей, а также присутствовать на закрытых партийных встречах и так далее), или для других надобностей. Бонфорт и сам был выдвинут от одного из таких «безопасных» участков — это избавляло от нужды проводить предвыборную кампанию. Клифтон выдвигался таким же образом от другого участка. Если бы понадобилось, то же самое могли бы провернуть и с Дэком, но его и так прекрасно поддерживали товарищи по гильдии. Родж даже намекнул мне как-то, что если бы я когда-нибудь пожелал быть избранным в Ассамблею, ему стоит только словечко шепнуть, и мое настоящее имя появится в следующем списке членов парламента.

Некоторые из таких «дырок» приберегались на всякий случай, чтобы сделать в последний момент необходимые перестановки или дать возможность какой-либо из тягловых лошадей партии выдвинуть свою кандидатуру на министерский пост и т. д.

Но вообще-то вся эта кухня отдавала каким-то попечительством, и при том, что из себя представляла коалиция, Бонфорт был просто вынужден постоянно примирять враждующие стороны, а в конечном итоге предоставлять на рассмотрение исполнительному комитету список кандидатов.мЭто обычно делалось в самый последний момент, перед изданием бюллетеней, чтобы дать комитету возможность, если потребуется, изменить что-нибудь в списке.

Я как раз велел Пенни гнать в шею любых посетителей, если только это не что-то из ряда вон выходящее, так как работал над речью, когда вошли Родж и Дэк. Незадолго до того Квирога, выступая в Австралии, сделал в Сиднее дикое заявление, что-де очень легко может доказать нашу нечестность и несостоятельность. Я совершенно самостоятельно, не дожидаясь пока мне представят проект, пробовал написать ответное выступление; у меня были все основания рассчитывать, что мой вариант будет полностью одобрен.

Как только они вошли, я сказал: — Послушайте-ка, вот это место, — и прочитал им абзац, который должен был стать ключевым. — Ну как?

— Это просто-таки пришпилит его задом к двери, — согласился Родж. — Мы тут принесли список для «безопасных» участков. Не хотите ли взглянуть? У нас в распоряжении еще около двадцати минут.

— Ах да, ведь еще это чертово собрание. А зачем мне, собственно говоря, просматривать этот список? Или вы хотите что-то уточнить? — Тем не менее, я взял список и просмотрел его. Большинство кандидатов я знал — кого по ферли-досье, кого по личным встречам; знал и причины по которым каждый из них попал в этот список.

И тут в глаза мне бросилось одно имя: «Корпсмен Уильям Д ж.».

Я поборол в себе прилив благородного негодования и спокойно сказал: — Вижу, и Билл попал сюда, Родж.

— Да. Я как раз хотел сообщить вам об этом. Видите ли, шеф, мы все прекрасно знаем о том, что между вами пробежала кошка. И я не виню вас, нет: виноват сам Билл. Но есть здесь и другая сторона дела. Может быть, вы еще не поняли, у Билла сильнейший комплекс неполноценности: он чувствует себя ниже всех нас из-за того, что не занимает никакого официального положения. Это постоянно угнетает его. Так что мы намерены излечить его, сделав парламентарием.

— Вот как?

— Да. Именно этого он всегда добивался. Понимаете, все мы являемся членами Великой Ассамблеи, я имею в виду тех, кто работает плечом к плечу с... э-э-э... вами. И Билл это понимает. Я сам слышал, как однажды после третьего стакана он признался, что чувствует себя просто наемным рабочим. Это страшно подавляет его. Но ведь вы не против, правда? Партия считает, что это сравнительно небольшая цена за прекращение всяких трений в ее штаб-квартире.

Теперь я окончательно взял себя в руки. — Это не мое дело. Да и с чего бы мне возражать, если того же xoчет мистер Бонфорт?

Я заметил, что Родж и Дэк переглянулись. Тогда я добавил: — Ведь он хочет этого, не так ли, Родж?

Дэк грубо произнес: — Скажите ему, Родж.

Родж медленно произнес: — Мы с Дэком сами так решили. Мы считаем, что так будет лучше.

— Следовательно, мистер Бонфорт не давал «добро» на это? Вы, конечно, спрашивали его?

— Нет, не спрашивали.

— Почему же?

— Шеф, его нельзя беспокоить такими проблемами. Ведь он измученный, старый, больной человек. Я вообще старался не приставать к нему ни с чем, кроме вопросов большой политики, а этот вопрос никак к таким не отнесешь. Это уже чисто наша сфера деятельности.

— Тогда зачем вообще спрашивать мое мнение?

— Ну... нам показалось, что вы должны знать об этом и знать причины, по которым мы пошли на это. Нам казалось, что вы одобрите.

— Я? Но вы просите меня принять решение, как будто я сам мистер Бонфорт А я им не являюсь. — Я побарабанил по столу пальцами — ну совсем как Бонфорт. — Либо это решение входит в сферу его компетенции, и тогда вы должны были спросить согласия у него, либо решать сами, но совершенно незачем спрашивать меня.

Родж пожевал свою сигару, затем произнес. — Хорошо. Я спрашиваю вас.

— Нет!

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать «Нет!». Вы хотели узнать мое мнение, следовательно, вы в чем-то сомневаетесь. Поэтому, если вы хотите, чтобы я представил это имя комитету, как будто я сам Бонфорт, пойдите и спросите его.

Они оба сели и некоторое время молчали. Наконец Дэк вздохнул и сказал: — Расскажите ему все до конца. Или хочешь, я сам расскажу.

Я ждал.

— Шеф, у мистера Бонфорта четыре дня тому назад был удар. Его ни в коем случае нельзя беспокоить.

Я оцепенел и стал про себя напевать старую песенку «о башнях с вершинами, подпирающими облака, о роскошных дворцах» и так далее. Придя в себя, я спросил: — А что с его разумом?

— Кажется, он находится в полном сознании, но совершенно измучен. Видимо, это последняя неделя окончательно выбила его из седла. Удар загнал его в коматозное состояние на двадцать четыре часа. Сейчас он уже вышел из комы, но у него парализована вся левая половина лица и частично левая сторона тела.

— А что говорит доктор Кэпек?

— Он надеется, что как только кровоизлияние в мозг прекратится, все болезненные явления исчезнут. Но ему все же придется напрягаться меньше, чем раньше. Понимаете, шеф, в настоящее время он действительно болен. Так что остаток кампании нам придется провести, рассчитывая только на собственные силы.

Я испытывал такое же чувство утраты, как и тогда, когда умер отец. Я никогда не видел Бонфорта и никогда не получал от него ничего, кроме нескольких исправлений в тексте речей. Но все это время я учился у него. Ведь именно то, что он находился в двух шагах за запертой дверью, и позволяло мне успешно работать.

Я сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал:

— О кэй, Родж. Постараемся.

Да, шеф. — Он встал. — Что ж, нам пора на собрание.

А как насчет этого? — он указал на список.

— О! — Я постарался раскинуть мозгами. А может быть, Бонфорт и не был бы против того, чтобы Биллу предоставить право называться «Достопочтенным» — просто, чтобы он был счастлив. Бонфорт никогда не был мелочен по части таких вещей. В одном из своих трудов по политике он писал: «Я не могу назвать себя высокоинтеллектуальным человеком. Если я и обладаю каким-либо талантом, то это талант находить способных и давать им возможность проявить себя».

— Сколько лет Билл состоял при нем? - внезапно спросил я.

___Что? Около четырех лет. Может быть, чуть больше.

Значит, Бонфорт был доволен его работой. — Но ведь за это время уже прошли одни всеобщие выборы, не так ли? Почему же еще тогда его не сделали членом парламента?

— Не знаю. Просто этот вопрос как-то никогда не поднимался.

— А когда Пенни стала членом парламента?

— Три года назад. На дополнительных выборах.

— Вот вам и ответ, Родж.

— Не понимаю?

— Бонфорт мог бы сделать Билла членом Великой Ассамблеи в любое время. Но предпочел этого не делать. Так что внесите вместо него «подмену». А в дальнейшем, если мистер Бонфорт пожелает, он может устроить специально для Билла еще одни выборы — конечно, после выздоровления.

Выражение лица Клифтона осталось прежним. Он просто взял список и сказал: — Хорошо, шеф.

* * *

Вечером того же дня Билл ушел от нас. Скорее всего, Родж сообщил ему, что номер не прошел. Когда Родж сообщил мне об уходе Билла, мне чуть не стало худо. Я осознал, что своим упрямством, возможно, поставил нас всех под удар. Так я ему и сказал. Он покачал головой, не соглашаясь со мной.

— Но ведь ему все известно! Ведь с самого начала это был его план. Сами подумайте, какой воз всякой грязи он может притащить с собой в лагерь Человечества.

— Не думайте об этом, шеф. Билл, может быть, и вошь — иначе я не могу назвать человека, который бросает все

самый разгар кампании. Ведь даже вы так не поступили. Но он и не крыса. В его профессии не принято выдавать секреты фирмы, даже если поссорились навсегда.

— Надеюсь, что вы правы

— Сами увидите. Не беспокойтесь. Продолжайте работать спокойно.

Прошло несколько дней. Я пришел к выводу, что Родж знал Билла лучше, чем я. Никаких известий о нем не было, равно как и от него, и кампания шла полным ходом, как обычно, становясь все напряженнее и напряженнее. Не было даже никаких намеков на то, что наша афера разоблачена. Я почувствовал себя лучше и с жаром принялся составлять речи, стараясь выложиться в них полностью. Иногда в этом мне помогал Родж, а иногда он просто одобрял написанное мной. Мистер Бонфорт снова неуклонно поправлялся, но Кэпек прописал ему полный покой.

Роджу пришлось отправиться на Землю — бывают такие дыры в заборе, которые нельзя залатать с помощью дистанционного управления. Голоса постепенно набирались по этому надобность в речах постепенно уменьшалась. Но все же приходилось выступать с речами и на пресс-конференциях. Я занимался этим при помощи Дэка и Пенни — само собой, теперь мне ,было гораздо легче: на большинство вопросов я уже мог отвечать, не задумываясь.

В тот день, когда ожидалось возвращение Роджа, проводилась обычная еженедельная пресс-конференция. Хоть я и надеялся, что он вернется до ее начала, но мог вполне и сам провести ее без посторонней помощи.

Пенни первой вошла в зал, неся с собой необходимые материалы. Вдруг я услышал, как она слабо вскрикнула.

И тогда я увидел, что за длинным столом, в его конце, восседает Билл.

Я, как обычно, окинул взглядом собравшихся и сказал: — Доброе утро, джентльмены.

— Доброе утро, господин министр! — ответило мне большинство из них.

Я добавил: — Доброе утро, Билл. А я и не знал, что вы сегодня будете здесь. Кого вы представляете?

Наступила полная тишина. Все уже знали, что Билл ушел от нас или был уволен. Он ухмыльнулся и ответил. — Доброе утро, мистер Бонфорт. Я представляю синдикат Крейна.

И тут я почувствовал, что надвигается что-то плохое. Стараясь не доставить ему удовольствия заметить, что я заподозрил неладное, я спокойно заметил: — Прекрасное место. Надеюсь, что они платят вам достаточно?... Ну а теперь перейдем к делу. Сначала вопросы в письменном виде. Они уже у вас, Пенни?

Я быстро покончил с письменными вопросами, давая на них ответы, которые у меня было время обдумать, затем снова сел и сказал: — У нас еще осталось немного времени, джентльмены. У кого еще есть вопросы?

Было задано еще несколько вопросов. Только однажды я вынужден был ответить «Комментариев нет»: такой честный ответ Бонфорт всегда предпочитал уклончивому. После этого я взглянул на часы и сказал:

— Пожалуй, на сегодня все, джентльмены, — и стал вставать.

— СМИФ! — крикнул Билл.

Я выпрямился, даже не взглянув на него.

— Як вам обращаюсь, господин обманщик Бонфорт-Смиф! — злобно продолжал он, еще больше повышая голос.

На сей раз я взглянул на него с удивлением, которое, на мой взгляд, приличествовало важной политической фигуре, которую оскорбили при неподобающих обстоятельствах. Билл указывал на меня пальцем, его лицо побагровело. — Ты самозванец! Ты — дешевый актеришко! Ты — обманщик!

Корреспондент лондонской «Таймс», который сидел справа от меня, тихо спросил: — Может быть, вызвать охрану, сэр?

— Не нужно, — ответил я..— По-моему, он безобиден.

Билл рассмеялся. — Так значит, я безобиден, а? Сейчас посмотрим.

— Нет, лучше я все-таки вызову их, — настаивал корреспондент «Таймс».

— Не нужно, — резко повторил я. — Ну довольно, Билл. Лучше тебе уйти по-хорошему.

— Не хочешь, чтобы я продолжал? — И он принялся торопливо выкладывать всю историю. Правда, он ни словом не обмолвился о похищении, не отметил, какую роль сам сыграл во всей этой афере, но зато дал понять, что ушел от нас отчасти из-за того, что не хотел быть замешанным ни в чем подобном. Имперсонацию он привязал к болезни Бонфорта, сильно упирая на то, что мы его чем-то опоили.

Я терпеливо слушал. Сначала большинство репортеров просто внимало, храня на лицах выражение людей, оказавшихся свидетелями чужой семейной ссоры. Затем потихоньку кое-кто из них начал что-то записывать. Некоторые диктовали на магнитофоны.

Когда он окончил, я спросил: — Это все, Билл?

— Неужели этого недостаточно?

— Даже более, чем достаточно. Мне очень жаль, Билл. Все, джентльмены. Мне пора приступать к работе.

— Один момент, господин министр! — крикнул кто-то.— Собираетесь ли вы давать опровержение? — Еще кто-то добавил: — Будете ли вы подавать в суд за клевету?

Сначала я ответил на последний вопрос.

— Нет, в суд я подавать не буду. Нельзя же подавать в суд на душевно больного.

— Это я-то больной? — взвыл от негодования Билл.

— Успокойтесь, Билл. Что же касается опровержения, не думаю, что его стоит публиковать. Я заметил, что некоторые из вас делали заметки. Вряд ли кто-то из ваших издателей решится опубликовать подобный бред, но если бы это и оказалось не так, мое опровержение только придало бы всему этому совершенно анекдотическому событию особую пикантность. Вам никогда не приходилось слышать истории об одном профессоре, который сорок лет угробил на то, чтобы доказать, что «Одиссея» написана не Гомером — не тем, а другим греком по имени Гомер?

Послышался вежливый смех. Я тоже улыбнулся и снова повернулся, чтобы уйти. Билл вскочил со своего места и, подбежав, схватил меня за руку, — Шуточками тебе не отделаться! — Представитель «Таймс» — кажется, его фамилия была Экройд — оттащил его от меня.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я. Затем, обращаясь к Корпсмену, добавил: — Что вы хотите от меня, Билл? Я изо всех сил старался уберечь вас от ареста.

— Если хочешь, можешь вызвать охрану, мошенник! И тогда мы посмотрим, кто из нас дольше просидит в тюрьме. Посмотрим, что будет, когда у тебя возьмут отпечатки пальцев!

Я мысленно вздохнул и подвел итоги своей жизни. — Кажется, это перестает быть шуткой. Джентльмены, пора положить этому спектаклю конец. Пенни, деточка, попросите кого-нибудь, чтобы послали за необходимым для снятия отпечатков пальцев оборудованием. — Я знал, что иду ко дну, но, черт возьми, даже если попал в Биркенхедский водоворот, то до самого конца стой за штурвалом — это последнее, что ты обязан сделать. Даже злодей предпочтет умереть красиво.

Но Билл не стал ждать.

Он схватил стакан, который стоял передо мной — и несколько раз повертел его в руках. — К чертовой матери оборудование! Этого вполне достаточно.

— Билл, я ведь и раньше напоминал вам постоянно, чтобы вы воздерживались от грубых выражений в присутствии леди. А стакан я вам дарю на память.

— Вы чертовски щедры. Я сохраню его.

— Отлично. Пожалуйста, уходите. Если вы не уйдете добровольно, я буду вынужден позвать охрану*

Он вышел. Все молчали. Тогда я сказал: — Позвольте я представлю свои отпечатки каждому*из вас.

— О, я уверен, что они никому из нас совершенно не нужны, — поспешно заявил Экройд.

— Нет, отчего же! Если в этом что-то есть, вам понадобятся доказательства! — Я настаивал, потому что это было в духе Бонфорта, а кроме того, нельзя быть слегка беременным или чуть-чуть разоблаченным — я не хотел, чтобы мои друзья были отданы Биллу на растерзание. Это последнее, что я мог для них сделать.

Мы не стали посылать ни за каким оборудованием. У Пенни была копировальная бумага, еще у кого-то один из тех «вечных» блокнотов с пластиковыми листами, которые прекрасно сохраняют отпечатки. Затем я еще раз пожелал всем присутствующим доброго утра и удалился.

Дотащиться мы смогли только до кабинета Пенни. Там внутри она тут же упала в обморок. Я перенес ее в свой кабинет, уложил на кушетку, а сам после этого сел за письменный стол и несколько минут просто дрожал.

В течение дня наше состояние нисколько не улучшилось. Мы, как всегда, занимались какими-то делами, и только всем посетителям Пенни отказывала под тем или иным предлогом. Вечером мне предстояло выступить с речью, и я уже серьезно подумывал, не отменить ли мне ее. Стереоприемник я целый день держал включенным, но ни слова о том, что произошло на утренней пресс-конференции не было сказано. Я понял, что они, прежде чем сделать все происшедшее достоянием выпуска новостей, тщательно проверяют отпечатки; ведь несмотря ни на что, я оставался Верховным Министром Его Императорского Величества, и серьезные доказательства просто необходимы. Потом я решил все-таки выступить с речью, раз уж я написал ее, и время выступления заранее назначено. Я даже не имел возможности посоветоваться с Дэком — он находился в Тихо-сити.

Это была лучшая из моих речей. Я вел себя, как комик, который пытается успокоить публику в горящем театре. Как только выключился записывающий аппарат, я уткнулся лицом в ладони и заплакал. Пенни утишающе хлопала меня по плечу. После пресс-конференции мы с ней больше не возвращались к тому, что произошло.

Родж прибыл почти в тот же миг, как я кончил записываться, и сразу же явился ко мне.

Тоскливым монотонным голосом я поведал ему всю эту грязную историю. Он слушал, пожевывая потухшую сигару. Его лицо оставалось бесстрастным.

В конце своего рассказа я почти извиняющимся тоном сказал: — Я просто должен был дать им свои отпечатки, Родж. Вы же понимаете! Отказаться было бы не по-бонфортовски.

— Не волнуйтесь, — сказал Родж.

— Что?

— Я сказал «не волнуйтесь». Когда поступит ответ из Бюро Идентификации в Гааге, вас будет ждать маленький но приятный сюрприз, а нашего экс-приятеля Билла — большой, но неприятный. Если он получил часть своих серебренников наперед, то скорее всего, ему придется расстаться с ними. Надеюсь, что его заставят сделать это.

Я прекрасно понял, что Родж имел в виду. — О, но Родж они ведь на этом не остановятся. Есть масса других возможностей. Общественная безопасность... Да и вообще, другие места.

— То есть вы думаете, что мы были недостаточно осторожны? Шеф, я знал, что подобное может рано или поздно произойти. С того самого момента, как Дэк объявил о претворении в жизнь плана «Марди Грас», началось заметание следов. Везде. Но я почему-то решил, что Биллу об этом знать не обязательно. — Он пососал свою потухшую сигару, вынул ее изо рта и повертел в руках. — Бедняга Билл.

Пенни тихо ахнула и снова упала в обморок.

Глава 10.

Наконец настал самый последний день. О Билле мы больше ничего не слышали. Из пассажирских списков стало известно, что он улетел на Землю два дня назад, после своего фиаско. Если в новостях и упоминалось о чем-нибудь, то я, во всяком случае, ничего не слышал. Да и в выступлениях Квироги не было даже малейшего намека на что-нибудь подобное.

Здоровье мистера Бонфорта постепенно улучшалось и вскоре стало ясно, что после выборов он вполне сможет приступить к своим обязанностям. Кое-какие следы паралича еще оставались, но мы уже знали, как сохранить это в тайне: сразу после избрания он отправляется на отдых. Это обычная практика всех политических деятелей.

Отдых будет проходить на борту «Томми», вдали от всех. Во время этого полета меня приведут в естественный вид и забросят обратно на Землю, а у шефа произойдет легкий удар, как следствие перенапряжения во время кампании.

После этого Роджу снова придется заняться кое-какими отпечатками пальцев, но, в принципе, с этим можно и подождать даже с год или больше.

В день выборов я был счастлив, как щенок в кладовке для обуви. Роль моя окончена, хотя мне и предстояло еще сделать кое-что. Я уже записал две пятиминутные речи для передачи в эфир. В одной из них я выражал удовлетворение победой, в другой — отважно смирился с поражением. Как только вторая речь была записана, я обнял Пенни и поцеловал. Кажется, она была ничуть не против.

Что мне оставалось сделать, гак это выступить в роли еще раз; мистер Бонфорт пожелал увидеть меня — в облике — до того, как я избавлюсь от него. Я был не против. Теперь, когда все было позади, я даже сам хотел бы с ним повидаться. Играть его самого для его же собственного удовольствия — это будет похоже на комедию, только делать это придется всерьез. Нет, что я говорю? Ведь и комедии можно играть только всерьез.

Все семейство должно было собраться в наружной комнате, потому что мистер Бонфорт уже несколько недель не видел неба и соскучился по нему. Здесь мы узнаем о результатах голосования и отметим наш успех или поражение и поклянемся в следующий раз не допустить этого. В последней части торжества я участвовать не собирался: это была первая и последняя в моей жизни политическая кампания, и с меня было довольно политики. Я даже не был уверен, что хочу сыграть еще раз. Непрерывная игра на протяжении более шести недель равна по продолжительности примерно пятистам обычным представлениям. А это очень много.

* * *

Его подняли наверх в кресле-качалке на лифте. Я держался в тени, давая им возможность поудобнее устроить его на кушетке до моего появления; ведь это естественное желание человека — не выказывать слабости перед посторонним. Кроме того, я хотел соответствующим образом обставить свой выход.

Когда я увидел его, то удивился настолько, что чуть было не вышел из образа. Как он похож на моего отца! Это было чисто семейное сходство; мы с ним были гораздо больше похожи друг на друга, чем каждый из нас в отдельности на моего отца, но сходство, несомненно, было — да еще тот же возраст, так как он действительно выглядел старым. Я даже не представлял себе, скольких лет жизни стоило ему это похищение. Он был страшно исхудавшим, а волосы совсем поседели.

Про себя я отметил, что во время предстоящих каникул в Космосе я должен помочь им привести его в подходящий для обратной замены вид. Доктор Кэпек наверняка сумеет нагнать ему недостающий вес, а если даже и не сможет, то есть много прекрасных способов сделать так, что человек будет смотреться гораздо более полным, чем на самом деле. А его волосами я могу заняться сам. Запоздавшее сообщение о произошедшем у него ударе поможет скрыть все несоответствие. Ведь все эти изменения произошли за несколько недель. Надо постараться тщательно скрыть их, чтобы вновь не возникли слухи о подмене.

Но все это откладывалось в дальних уголках моего сознания. Я же был полон впечатлений. Хотя человек, полулежавший передо мной, был тяжело болен, он просто дышал силой и мужественной отвагой души. Я испытал го теплое, почти священное чувство, которое охватывает человека у подножия гигантской статуи Авраама Линкольна. Глядя на него, укрытого пледом, с бездействующей левой стороной тела, я вспомнил еще один памятник — Раненому Льву в Люцерне. Он обладал теми же силой и достоинством, даже будучи беспомощным. «Гвардия умирает, но не сдается».

Когда я вошел, он взглянул на меня, и на лице появилась теплая, дружелюбная и даже ласковая улыбка, которой мне столько трудов стоило овладеть, и сделал мне знак подойти. Я улыбнулся ему той же самой улыбкой и подошел к кушетке. Его рукопожатие оказалось неожиданно сильным. С теплотой в голосе он произнес: — Я счастлив, что в конце концов увидел вас. Его речь была немного неразборчивой, и теперь я видел, что левая половина лица безжизненна.

— Для меня тоже большая честь и счастье познакомиться с вами, сэр! — Чтобы не расслабить при этом левую сторону лица, мне пришлось сделать сознательное усилие.

Он окинул меня взглядом с ног до головы и усмехнулся. — Все выглядит так, слоено вы всегда были мною.

Я тоже оглядел себя.

— Я старался сделать все как можно лучше, сэр.

— «Старался!» Да ведь вы все сделали просто замечательно. Более чем странно увидеть самого себя.

Тут я вдруг с жалостью понял, что он не осознает полностью, как теперь выглядит: то, как выглядел я, и было для него его собственной внешностью; любое изменение казалось ему временным, преходящим, не заслуживающим внимания и имеющим причиной исключительно болезнь. Но он продолжал говорить: — Вас не затруднит несколько раз пройтись по комнате, сэр? Я хочу посмотреть на себя... на вас... Хочется хоть раз побыть зрителем.

Я выпрямился, прошелся по комнате, что-то сказал Пенни (бедное дитя совершенно ошалело и переводило взгляд с него на меня и обратно), взял со стола газету, почесал ключицу и потер подбородок, вытащил из руки жезл и поиграл им.

Он с восхищением наблюдал за мной. Заметив это, я решил выступить «на бис». Я встал посреди ковра и произнес одну из его лучших речей, не стараясь повторить ее слово в слово. Я немного изменял ее, заставляя слова перекатываться и грохотать, как любил это делать он сам, и закончил его собственными словами: — Раба нельзя освободить, если только он не добьется освобождения сам. Нельзя и свободного человека сделать рабом; его можно только убить!

После этих слов наступило потрясающее молчание, затем гром аплодисментов даже сам Бонфорт хлопал здоровой рукой по- кушетке и кричал: — Браво!

Это были единственные аплодисменты, которые в сорвал, играя эту роль». Но их было вполне достаточно.

После этого он велел мне взять кресло и подсесть к нему.

Я заметил, что он смотрит на жезл, и вручил ему его.

— Он стоит на предохранителе, сэр.

— Я знаю, как им пользоваться. — Он внимательно осмотрел его и вернул мне. Я думал, что он, возможно, захочет оставить его у себя. Но раз так, значит мне придется отдать его Дэку, чтобы потом он сам вручил его законному владельцу. Он просил меня рассказать о себе, потом заметил, что самого меня он никогда на сцене не видел, но зато видел моего отца в роли Сирано. Ему приходилось делать колоссальные усилия, чтобы говорить внятно. От этого его речь казалась немного затрудненной.

Потом он спросил, что я собираюсь делать в дальнейшем.

Я ответил, что никаких определенных планов на этот счет у меня нет. Он кивнул и сказал: — Посмотрим. У нас есть для вас местечко. Нужно кое-что сделать. — При этом он ни словом не обмолвился о плате, и я был горд этим.

Постепенно начали поступать известия об итогах голосования, и он повернулся к стереоприемнику. Сведения поступали уже в течение сорока восьми часов, так как сначала голосовали жители внешних миров, а Земля шла в последнюю очередь. Да и на самой Земле день выборов длился почти тридцать часов, в соответствии с вращением планеты. Но сейчас по стерео стали передавать сведения о победах в очень важных для нас округах; уже вчера, после голосования внешних миров, мы получили заметное преимущество, но Родж разочаровал меня, заявив, что это ровным счетом ничего не означает. Внешние миры всегда изобиловали экспансионистами. Имело значение, в основном, то, что думают те миллиарды людей, которые никогда не покидали родной планеты.

Все же нам был необходим и любой голос обитателей внешних миров. Аграрная партия Ганимеда победила в пяти из шести избирательных округов. Эта партия является составной частью нашей коалиции, хотя какой-либо серьезной роли в ней не играет. Положение на Венере было более сложным, так как венерианцы разбились на множество группировок, раздираемых просто непостижимыми на земной взгляд религиозными противоречиями. Тем не менее у нас были основания рассчитывать, что голосование на Венере окончится в нашу пользу. К тому же все голоса землян, живущих на Венере, будут отданы за нас. Имперская установка на то, что местные жители могут выдвигать в Ассамблею только землян, была одной из множества несправедливостей, против которых выступал Бонфорт. Это тоже должно было обеспечить нам успех. С другой стороны, не известно еще, скольких голосов это будет стоить мне на Земле.

Поскольку гнезда посылали в Ассамблею только своих наблюдателей, единственными голосами, о которых мы беспокоились на Марсе, были голоса землян. У нас была их благосклонность, а мы покровительствовали им. Но, честно говоря, ни на что особенное мы здесь не рассчитывали.

Дэк склонился над большой таблицей рядом с Роджем. Родж на листе бумаги что-то напряженно считал по одному ему понятным формулам. В данное время более дюжины гигантских электронных мозгов по всей Солнечной системе было занято теми же подсчетами, но Родж предпочитал свои собственные выкладки. Однажды он сказал мне, что может просто пройтись по избирательному округу, «обнюхивая» окружающих, а затем определить количество голосов, отданных за наших кандидатов с точностью до двух процентов. И я думаю, что это сущая правда.

Док Кэпек сидел позади всех, сложив руки на животе и расслабившись, как червяк. Пенни сновала взад-вперед по комнате, что-то нервно сжав в руках, и время от времени приносила нам напитки. На меня и мистера Бонфорта она старалась не смотреть.

До сих пор мне ни разу не приходилось бывать на вечере, посвященном выборам; эти вечера не похожи ни на какие другие. Оказывается, они пронизаны теплым, странным чувством удовлетворения от усталости. Все, что можно сделать, уже сделано, и теперь даже результат голосования не имеет особого значения; с вами ваши друзья и товарищи, вами не владеет никакое* беспокойство, царит всеобщая приподнятость: как будто уже готовый пирог посыпают сахарной пудрой.

Не знаю, проводил ли я когда-нибудь время столь же приятно, как в этот вечер. ,

Родж поднял голову, взглянул сначала на меня, затем на мистера Бонфорта. — Контингент колеблется. Американцы пробуют воду ногой, прежде чем встать на нашу сторону. Их волнует только один вопрос: «Глубоко или нет».

— Родж, можете ли вы сделать прогноз?

— Пока нет. О, мы, конечно же, имеем достаточно мест в Великой Ассамблее, но их количество может колебаться на дюжину в ту или в другую сторону. — Он поднялся. — Пойду-ка я прошвырнусь к ребятам.

Вообще-то следовало пойти мне, поскольку я был «мистером Бонфортом». В ночь выборов глава партии непременно должен появиться в ее штаб-квартире. Но я там до сих пор ни разу не был, поскольку это было как раз то место, где мою игру могли раскусить. Во время кампании предлогом этому служила моя болезнь. Сегодня просто не стоило рисковать, поэтому вместо меня и пошел Родж, чтобы пожимать руки, улыбаться налево и направо и разрешать девочкам, на хрупкие плечи которых легла вся тяжесть бумажной работы во время кампании, вешаться себе на шею и всхлипывать от умиления. — Вернусь примерно через час.

Даже эта наша вечеринка должна была состояться там, внизу, и приглашен на нее должен был быть весь наш персонал, особенно Джимми Вашингтон. В этом случае пришлось бы лишить мистера Бонфорта возможности участвовать в ней. Но они, наверняка, тоже праздновали. Я встал. — Я спущусь вместе с тобой, Родж, и поблагодарю Джимми и его гарем.

— Что? Может быть, лучше этого не делать?

— Но ведь я же должен это сделать, не так ли? И к тому же в этом нет ничего опасного или рискованного. — Я повернулся к мистеру Бонфорту. — Как вы считаете, сэр?

— Я бы обязательно сходил к ним.

Мы спустились на лифте, миновали вереницу пустынных помещений, и, наконец, пройдя кабинет Пенни, попали в самый настоящий бедлам. Стереоприемник, включенный по случаю торжества на полную мощность, валяющийся на полу мусор, все присутствующие пьют, курят или делают и то, и другое одновременно. Даже у Джимми Вашингтона в руке стакан, держа который он слушает сообщения о ходе голосования. Он не выпил из него ни глотка — он вообще не пил и не курил. Наверняка кто-то просто всучил ему стакан, а он принял его. Джимми всегда удачно умел вписаться в любую компанию.

Я в сопровождении Роджа обошел присутствующих и добрался до Джимми. Тепло поблагодарил его с сердечностью в голосе и извинился за то, что чувствую себя совершенно разбитым. — Я собираюсь прилечь и дать отдых старым костям, Джимми. Извинитесь от моего имени, ладно?

— Хорошо, сэр. Вам действительно следует подумать немного о себе, господин министр.

Я вернулся наверх, а Родж отправился дальше поздравлять остальных.

Когда я вошел в гостиную, Пенни прижала палец к губам, делая мне знаки не шуметь. Бонфорт, кажется, заснул, и поэтому стерео намного приглушили. Дэк по-прежнему дежурил у приемника, нанося на лист бумаги все новые и новые цифры, пока не вернулся Родж. Кэпек сидел совершенно неподвижно. Он только кивнул мне и приветственным жестом поднял свой стакан.

Пенни налила мне порцию скотча с водой, и я, взяв стакан в руку, вышел на округлый балкон, Ночь наступила уже и по часам, и на самом деле, и в небе нависла почти полная Земля, окруженная россыпями звезд, похожих на бриллианты в витрине Тиффани. Я увидел Северную Америку и попытался на глаз определить месторасположение дыры, которую покинул несколько недель назад, чтобы немного успокоиться.

Через некоторое время я вернулся в комнату. Ночь на Луне — слишком впечатляющее зрелище. Родж вернулся незадолго до меня и, не говоря ни слова, снова сел за,свои вычисления. Я заметил, что Бонфорт проснулся.

Наступил критический момент, и все притихли, чтобы дать возможность Роджу и Дэку продолжить работу. Мы довольно долго сидели в полном молчании, пока, наконец, Родж не отодвинулся от стола. — Вот и все, шеф, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы своего добились. Большинство, примерно на семь мест, скорее всего, на девятнадцать, а возможно, и на тридцать.

После некоторого молчания Бонфорт тихо спросил: —Ты уверен?

— Абсолютно. Пенни, переключи на другой канал и посмотрим, что там происходит

Я подошел к Бонфорту и сел рядом с ним. Говорить я не мог. Он дотронулся до меня и похлопал по руке чисто отеческим жестом, а затем мы снова уставились на экран. Уже следующий канал сообщил: — ...сомнений в этом нет. Восемь электронных мозгов сказали «да». Кориак сказал «возможно». Партия экспансионистов одержала решительную... — Пенни переключила на другой канал.

— ...остается на своем посту еще пять лет. Мистер Квирога отказывается дать какие-либо комментарии, но его генеральный представитель в Нью-Чикаго заявил, что нынешнюю ситуацию нельзя недоо...

Родж встал и направился к фону. Пенни полностью выключила звук. Диктор продолжал шевелить губами — он повторил то же, что мы уже слышали, только другими словами.

Родж вернулся, и Пенни снова включила звук. Диктор еще некоторое время говорил, затем замолчал, и кто-то передал ему листок бумаги. Он прочитал ее, и на лице у него засияла широкая улыбка. — Друзья и сограждане, сейчас вы увидите выступление Верховного Министра!

И на экране появилась  запись моей очередной речи.

Я сидел, упиваясь ею; во мне смешались самые разнообразные чувства, но все они были приятными, болезненно приятными. Я немало потрудился над этой речью и осознавал это. Я выглядел усталым, распаренным и уверенно торжествующим. В общем, все было, как надо.

Я как раз дошел до места: «Так давайте же все вместе двинемся вперед, неся с собой свободу для всех...», как вдруг услышал возле себя какой-то шорох.

— Мистер Бонфорт! — позвал я. — Док! Док! Сюда, скорее!

Мистер Бонфорт пытался дотянуться до меня правой рукой и тщетно старался сказать что-то важное. Его многострадальный рот, в конце концов, изменил ему окончательно, и даже могучая воля не смогла заставить слабеющее тело подчиниться.

Я клонился над ним, схватил его, пытаясь поддержать, но он угасал слишком быстро. Дыхание его стало слабеть и быстро прекратилось.

* * *

Дэк и Кэпек спустили тело на лифте вниз; я ничем не мог им помочь. Родж подошел ко мне и похлопал по плечу, успокаивая, потом тоже ушел. Пенни спустилась вниз вслед за остальными. Оставшись один, я снова вышел на балкон. Мне просто необходим был «глоток свежего воздуха», пусть даже это тот самый, нагнетаемый машинами воздух, что и в комнате. Но на балконе он казался свежее.

Они убили его. Его враги убили его так же верно, как если бы всадили ему нож между лопатками. Несмотря на все наши усилия, на весь риск, в конце концов, они все-таки прикончили его. «Самое подлое из убийств!»

Я почувствовал, как что-то во мне умерло. Я оцепенел от горя. Я видел, как «я» умираю. Перед глазами у меня снова стояла сцена отцовской смерти. Теперь я понимал, почему так редко удается спасти одного из сиамских близнецов. Я был опустошен.

Не знаю, сколько простоял я так в полном оцепенении. Потом сзади раздался голос Роджа:

— Шеф?

Я обернулся.

— Родж, — поспешно сказал я. — Не называйте меня больше так. Прошу вас!

— Шеф, — настойчиво повторил он. — Ведь вы знаете, что вам предстоит сделать? Не так ли?

Я почувствовал дурноту, лицо Роджа расплылось перед моими глазами, Я не понимал, о чем он там болтает.

— Что вы имеете в виду?

— Шеф... один человек умирает, но представление продолжается. Вы не можете все бросить и уйти.

У меня страшно болела голова, и перед глазами все расплывалось. Казалось, что он то наплывает на меня, то удаляется, а голос его звучал...

— ...лишить его возможности продолжать начатое. Поэтому вам придется сделать это за него. Вы должны воскресить его!

Я встряхнул головой, попытался собраться с мыслями и ответить: — Родж, вы сами не понимаете, что говорите. Это же нелепо... смешно, наконец! Ведь я не государственный деятель. Я обычный актер! Я умею строить рожи и заставлять людей смеяться. Это единственное, на что я гожусь.

К своему собственному ужасу, я слышал, что говорю голосом Бонфорта.

Родж пристально взглянул на меня: — По-моему, до сих пор вы справлялись неплохо.

Я пытался изменить голос, старался обрести контроль над ситуацией. — Родж, вы сейчас возбуждены. Когда вы успокоитесь, вы сами поймете, что говорили смешные вещи. В одном вы правы: представление должно продолжаться. Но не таким образом. Самое правильное — единственно правильное, я бы сказал, — продолжать его дело вам самому. Мы победили на выборах — вы получили необходимое большинство — так берите же власть в свои руки и претворяйте программу в жизнь.

Он взглянул на меня и печально покачал головой: — Если бы это только было возможно. Я бы с радостью так и поступил. Но не могу. Шеф, вы помните эти проклятые заседания исполнительного комитета? Ведь это вы не давали им передраться. Вся коалиция сцементирована личным влиянием руководства одного человека. И если вы не пойдете с нами дальше, все, ради чего он жил, ради чего он умер, — рассыплется в прах.

Мне нечего было возразить. Скорее всего, он был прав— я и сам за последнее время начал немного разбираться в движущих силах политики. — Родж, даже если это и так, все равно то, что вы предлагаете, неосуществимо. Мы и так едва ухитрились продолжать это представление, выпуская меня на люди только при тщательно взвешенных и подготовленных обстоятельствах — и при этом нас едва не поймали. Но продолжать эту игру неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом, если я правильно понял вас, нет, этого мне не осилить. Это невозможно. Я не способен на это!

— Способны! — он наклонился ко мне и настойчиво произнес: — Мы уже обсудили все «за» и «против» и не хуже вас представляем все опасности. Но ведь у вас будет возможность врасти в этот образ. Для начала — две недели в космосе; черт возьми, хоть месяц, если потребуется! И все это время вы будете учиться — его журналы, детские дневники, записные книжки, вы просто пропитаетесь им насквозь. А мы поможем вам.

Я молчал. Он продолжал: — Послушайте, шеф, теперь вы знаете, что крупный политический деятель — это не один человек: это коллектив, сплоченный общими целями и общими убеждениями. Наша команда потеряла своего капитана, и теперь нам нужен другой капитан. Но ведь команда то вся в сборе!

Кэпек стоял на балконе. Я не заметил, когда он вернулся. Я обратился к нему: — Вы тоже так считаете?

— Да.

— Это ваш долг, — добавил Родж.

— Я бы не стал утверждать это так категорично, — медленно произнес Кэпек. — Думаю, что вы сами так решили, но я, черт возьми, не собираюсь быть вашей совестью. Я верю в свободу воли, каким бы фривольным не казалось подобное утверждение в устах медика, — он повернулся к Клифтону. — Нам лучше оставить его сейчас одного, Родж. Теперь ему все известно. Дальше решать предстоит ему самому.

Но хотя они и вышли, один я не оставался. Появился Дэк. К моему облегчению, он не стал меня называть «шеф».

— Хэлло, Дэк.

— Привет. — Он немного помолчал. Затем повернулся ко мне. — Старина, мы с вами прошли кое через что на пару. Теперь я знаю, что вы из себя представляете, и я всегда с радостью помогу вам с помощью оружия, денег или кулаков в любое время и даже не спрошу, зачем понадобилась моя помощь. Если вы решили уйти, я не скажу вам ни слова и ничего плохого о вас не подумаю. Вы сделали все, что было в ваших силах.

— Спасибо, Дэк.

— Еще одно слово, и я исчезаю. Вы должны понять только одно: если вы уйдете, значит тот грязный негодяй, который ввел ему эту дрянь, победил. Победил, несмотря ни на что.

Он вышел.

Я почувствовал, что меня раздирают самые противоречивые чувства — и дал волю жалости к самому себе. Ведь это же просто нечестно! Я имею полное право жить своей собственной жизнью. Сейчас я находился в расцвете сил, мне еще только предстояли величайшие профессиональные триумфы. Нельзя же ожидать от меня, что я добровольно соглашусь заживо похоронить себя, возможно на годы, в безвестности исполнения роли другого человека — а за это время публика забудет меня, продюсеры и агенты тоже и, скорее всего, будут уверены, что я давно мертв.

Это было бы нечестно. Это уже слишком!

В конце концов, я немного успокоился и на некоторое время перестал думать обо всем этом. В небе так же висела огромная и прекрасная Мать-Земля, как всегда неизменная и величественная. Интересно, каким же должны быть торжества по поводу выборов там? В поле зрения были и Марс, и Юпитер, и Венера. Ганимеда, конечно, видно не было, равно как и одинокой земной колонии на далеком Плутоне.

Бонфорт называл их «Мирами надежды».

Но он был мертв. Его больше не было. Они лишили его священного права на жизнь. Его не стало.

И на меня собирались возложить тяжелое бремя его возрождения, хотели с моей помощью вновь заставить его жить.

Способен ли я на такое? Смогу ли я стать таким же, как он? Чего бы хотел от меня он сам, окажись он на моем месте? Не раз во время кампании задавал я себе вопрос: а что бы сделал на моем месте Бонфорт?

Почувствовав движение позади себя, я обернулся и увидел Пенни. Я посмотрел на нее и сказал: — Это они послали вас ко мне? Наверное, они решили, что вы сможете уговорить меня?

— Нет!

Больше она ничего не сказала, да кажется, и не ждала ответа от меня. Друг на друга мы не смотрели. Молчание затягивалось. Наконец, я произнес: — Пенни, а если я попробую, поможете мне?

Она порывисто обернулась ко мне. — Да, конечно же, да, шеф! Я буду помогать вам!

— Что же, тогда я попытаюсь, — неуклюже сказал я.

* * *

Все это я написал двадцать пять лет тому назад, чтобы немного привести в порядок свои расстроенные чувства. Я честно пытался писать правду и ни в коем случае не преувеличивать своей роли в вышеописанных событиях, так как эти записи предназначались только мне одному, да еще моему врачу, доктору Кэпеку. Конечно, странно сейчас, через четверть века, перечитывать эти глуповатые и немного напыщенные строки, написанные еще совсем молодым человеком. Теперь я уже с трудом осознаю, что когда-то я и в самом деле был им. Моя жена, Пенелопа, утверждает, что помнит его даже лучше, чем я — и что никого, кроме него, она не любила. Так что время меняет нас.

Я обнаружил, что «помню» ранний период жизни Бонфорта лучше, чем свою подлинную жизнь в качестве этой более чем патетической персоны, Лоуренса Смифа, или, как он любил величать себя, — «Великого Лоренцо». Не сводит ли это меня с ума? Не доводит ли до шизофрении? Даже если и так, то это просто необходимая для моей роли толика безумия, потому что для того, чтобы дать жизнь Бонфорту, нужно подавить в себе того актера.

Безумен я или нет, но я точно знаю, что когда-то он существовал, и что я был им. Как актер он так и не добился успеха, настоящего успеха — мне даже кажется, что иногда его охватывало настоящее безумие. И последний выход вполне отвечал его характеру: у меня до сих пор хранится пожелтевшая от времени вырезка из газеты, в которой говорится, что его «нашли мертвым» в комнате одного из отелей Джерси-сити. Причина смерти — чересчур большая доза снотворного — возможно, принятая им в результате утраты последних надежд, так как его агент заявил, что несчастный не имел никаких предложений вот уже на протяжении нескольких месяцев. Лично я считаю, что им не следовало писать, что он остался без работы — не говоря уже о том, что это было самой настоящей клеветой, это было еще и как-то... не по доброму, по чистой случайности, дата заметки доказывает, что ни в Новой Батавии, ни где-либо еще он во время избирательной кампании... 15 года быть не мог.

Наверное, мне лучше сжечь его.

Хотя сейчас в живых уже не осталось никого из тех, кто знал правду — только Дэк и Пенелопа — да еще люди, которые уничтожили плоть Бонфорта.

С тех пор я трижды становился Верховным Министром, и нынешний срок, скорее всего, последний для меня. Первый раз меня свалили после того, как мы все-таки протащили неземлян — Венерианцев, Марсиан и обитателей Внешнего Юпитера — в Великую Ассамблею. Но внеземляне входят в нее и до сих пор, а я вновь был избран. Люди не могут переварить сразу много реформ, время от времени им нужен отдых. Но реформы-то остаются! На самом деле люди не любят реформ, не любят никаких изменений — да и ксенофобия имеет очень глубокие корни. Но мы усовершенствуемся, иначе и быть не может — если хотим выйти к звездам.

Снова и снова я спрашивал себя: а как бы поступил Бонфорт? Я не уверен, что мои ответы всегда были правильными (хотя я и уверен, что я — самый крупный в Системе специалист по Бонфорту). Но исполняя его роль, я всегда старался ей соответствовать. Давным-давно кто-то — Вольтер? — в общем, кто-то сказал: «Если бы Сатана когда-нибудь занял место Бога, он наверняка счел бы необходимым для себя и атрибуты божественности».

Я никогда не испытывал сожалений по поводу утраченной профессии. В определенном смысле я и не оставлял ее; Виллем был прав. Аплодисменты могут быть и не хлопаньем в ладоши, а хорошее представление и так заметно. Я постарался, как мне кажется, создать идеальное произведение искусства. Может быть, это мне и не совсем удалось — но мой отец, я уверен, оценил бы его как «хорошее представление».

Нет, я ни о чем не жалею, хотя прежде я и был счастливее — по крайней мере, спал я крепче. Но есть какое-то огромное удовлетворение в том, чтобы отдать свою жизнь на благо восьми миллиардов людей.

Может быть, конечно, их жизни и не имеют космического значения, но у них есть чувства. Они могут страдать.

КОНЕЦ

Примечания

1

Французский театр кукол 18 века, известный своими пьесами «ужасов» (прим. перев.).

2

«Повадился кувшинчик по воду ходить и ручку отбил» (примеч. пврввод.).

Content

Хайнлайн Роберт Двойная звезда

Роберт Хайнлайн. ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЛЕГЕНДЫ

ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Примечания