Диана Удовиченко

Меч Ронина

© Удовиченко Д., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Ворон-скиталец, взгляни!

Где гнездо твое старое?

Всюду сливы в цвету.

Басё

Пахло сухой травой, пылью и какой-то едой. Во рту явственно ощущался привкус рыбы. Дан очнулся, вздрогнул и огляделся. Маленькая хижина без окон, с земляным полом, никакой мебели, только циновка на полу. На ней он и сидел. Рядом стояла деревянная тарелка с шариками из риса. Дан знал, что внутри них – кусочки рыбы. Суши.

– Ты слишком задумчив сегодня, Акира, – раздался вдруг резкий голос.

Людей, кроме самого Дана, в хижине не было. В углу сидел крупный ворон, склонив голову, посматривал строгим блестящим глазом. Поймав взгляд Дана, птица медленно и важно зашагала к нему. Подошла, вскочила на колено, прогулялась туда-сюда, заглянула в тарелку, схватила один шарик, проглотила. Потом спросила:

– Почему ты не ешь, Акира? Тебе нужны силы. Хватит горевать, это недостойно самурая.

Как бывало и в прошлые разы, память возвращалась не сразу. Но постепенно Дан вспоминал. Он, капитан ФСБ Данила Платонов (хотя бы в этом Дан не сомневался), участвовал в захвате офиса крупного бизнесмена и столь же матерого преступника, Вадима Сенкевича. Настя, девушка Дана, тоже была там, работала под прикрытием и, конечно же, не покинула место операции. Дан загнал дельца в угол, и тогда произошло что-то странное. Вспоминалось огромное чернильное пятно, затянувшее и преступного бизнесмена, и их с Настей.

Потом оказалось, что этот клоун создал пространственно-временной портал, который выкинул их в Равенсбурге XV века – ушел от преследования, называется. Мало того, эта мистическая дыра перенесла их сознания в другие тела. Там были инквизиторы, ведьмы, демоны, вервольфы, костры, невинно убиенные девы, чокнутые монахи, людоеды, монстры, призраки, загадочные храмы, толпы фанатиков и Вельзевул – апофеоз всего безумия – полный набор из фэнтези-романа. Дан, Настя и Сенкевич чудом избежали гибели.

Потом чертов олигарх снова построил портал, клятвенно обещая вернуть их домой, в родной XXI век. Но то ли промахнулся, то ли нарочно так подстроил – они оказались в 2300 году. На этот раз Дан попал в тело капитана космического пиратского корабля, Айрона Блада по кличке Акула, Настя – в тело охотницы за головами Жасмин Ламер, а Сенкевич заделался для разнообразия хорошим парнем, адмиралом звездной эскадры Гарри Грантом. Будущее оказалось не сахарным – преследования, погони, космические бои, невыполнимая миссия на опасной планете Гамма-32, заражение космическим паразитом. Когда казалось, спасения уже нет, им все же удалось вывернуться. Но зато они лишились надежды вернуться домой: у Сенкевича не было времени сделать расчеты для построения портала.

Дан обалдело изучал говорящего ворона. Однако еще больше, чем разумная птица, его поразила нынешняя реальность. Акира… Теперь он японец?! И Сенкевича не обвинишь, давний враг сразу предупредил: неизвестно, куда вынесет портал.

Дан скосил глаза: на нем была простая серая рубаха, перехваченная поясом, широкие штаны из той же ткани. Он глубокомысленно пошевелил пальцами босых ног. Никакого тебе самурайского доспеха. Зато на циновке лежали катана, вакидзаси и потертый кожаный мешок. У входа стояли деревянные сандалии.

– Ну же, Акира! – проговорил ворон и больно клюнул его в колено. – Ты собираешься мстить за смерть своего господина? Собираешься уничтожить предателя? А Кумико? Будешь сидеть тут и дрожать, подобно хризантеме на ветру, дожидаясь, когда ее невинность продадут какому-нибудь престарелому чиновнику?

Кумико… Вспомнились печальные глаза, покорная полуулыбка, скользкий шелк кимоно, нежные, как лепесток цветка, тонкие пальцы… Почему он уверен, что речь идет о Насте?

Ворон, словно перехватив эти мысли, надолго задумался.

– Да, в тебя вселился дух, Акира! – проницательно сообщил он наконец. – Что ж, возможно, это даже к лучшему. В тебе дух, во мне дух, вчетвером что-нибудь придумаем.

Поспешно дожевав суши и запив их водой из маленькой чашечки, Дан поднялся, подхватил мечи, мешок и пошел к выходу.

Вчерашний уважаемый самурай из богатого клана, свирепый воин, верный соратник господина Тоетоми и счастливый влюбленный, а сегодня – потерявший все нищий ронин Сайто Акира[1] отправился навстречу новой судьбе. И ворон тэнгу взлетел на его плечо.

Глава 1

Всегда видеть тебя,

Всегда ловить твои взгляды…

Ах, вот если бы ты,

Став зеркалом этим,

Ждал по утрам моего пробужденья!

Идзуми Сикибу

Сенкевич

Перед глазами было что-то серое, слегка поблескивающее. Прошло несколько секунд, прежде чем Сенкевич понял: он разглядывает полы собственного одеяния из серого шелка.

Он сидел в неудобной позе, подогнув под себя ноги – фактически стоял на коленях, низко склонив голову. Покосившись по сторонам в попытке понять, что происходит и куда он попал, Сенкевич увидел множество людей, находившихся в такой же позиции. Это были желтолицые узкоглазые мужчины разных возрастов, наряженные так же, как он. Лбы у всех были выбриты, на макушках красовались пучки черных волос.

«Средневековая Япония, мать твою, – тоскливо понял Сенкевич. – Занесла нелегкая…» Но тут же с облегчением подумал, что могло выйти и хуже. Судя по всему, он попал в тело самурая, к тому же знатного и богатого – вряд ли рядового вояку пригласили бы к такой значительной персоне, каковой, несомненно, являлся человек, восседавший на возвышении перед коленопреклоненной публикой. Поднимать голову Сенкевич не решился – видимо, здесь это не полагалось, поэтому мог видеть лишь прикрытые черным шелком ляжки важного господина. «Кстати, – задумался он, – а что это за мужик? Император?..»

Сегун[2], подсказала проснувшаяся память. Токугава Иэясу. Сегодня двадцать восьмое апреля тысяча шестьсот шестнадцатого года[3], официальный прием в замке Эдо, резиденции Иэясу. Он, Сенкевич, попал в тело богатого самурая, дайме[4] Маэда Тосицунэ, верного вассала клана Токугава. Сейчас ему сорок три года, возраст для этой эпохи солидный. Недавно он прибыл в Эдо для прохождения годовой службы при замке сегуна.

Сенкевич прислушался к себе. Самурай, воин должен быть сильной личностью. Просто так его не одолеешь. Он мысленно заговорил с «объектом», подождал, но ответа не получил.

«Неужели повезло и личность просто испарилась, как было с Фридрихом Бергом?» – изумился Сенкевич.

Рано радовался: Тосицунэ никак не отреагировал на вселение чужака в его тело, зато Сенкевич стал счастливым обладателем его мыслей и чувств. Их разумы словно слились, и трудно было определить, где заканчивается сознание самурая и начинается сознание Сенкевича. Тосицунэ безмолвно захватывал чужую личность и подчинял себе.

Сейчас бы самое время подумать о происходящем, но мысли путались, сбивались, становились все более отрывистыми.

«Кстати, о японцах: откуда в портале появилась паскудная физиономия господина Камацу?.. Самурай без войны – все равно что катана без клинка. Будет ли еще в моей жизни такая славная битва, как при замке Осака?.. В прошлый раз в портале было другое лицо, что бы это значило? Управляющий докладывал, что рисовый оброк в поместье не добрали… но зачем господину заботиться о таких мелочах… Достал чертов япошка, пошел вон из моей головы!.. Сегодня Харуми исполнилось бы семнадцать лет. Два года прошло с тех пор, как ее нет…»

Ощутив в душе укол боли, Сенкевич прислушался к мыслям самурая. Кто такая Харуми? Дочь, тут же понял он. Любимый ребенок, радость сердца и глаз. Родившаяся в месяц, когда осыпалось цветение сакуры, и сама нежная, как лепесток. И имя ей дали в честь весенней красоты[5]. Она пропала два года назад, ночью исчезла бесследно из замка Эдо, куда приехала, чтобы стать фрейлиной. Тогда, по приказу Токугава Иэясу, самураи со слугами обшарили весь замок, перевернули окрестные поместья, обыскали дома простолюдинов. Тщетно: Харуми сгинула, словно ее унесли призраки.

Несмотря на путаницу мыслей, Сенкевич от всей души посочувствовал самураю: он знал, что такое потеря близкого человека[6]. Однако решил изолироваться от Тосицунэ, так было недолго и с ума сойти. Пользуясь тем, что сидел с опущенной головой, он прикрыл глаза, представил свое сознание в виде сгустка света и стал мысленно сооружать вокруг него непроницаемый кокон, отсекая личность самурая. Рядом что-то выкрикивали брутальными хрипловатыми голосами, но он не обращал на это внимания.

Сенкевич не заметил, сколько прошло времени, но медитация помогла: мысли Тосицунэ перестали мешать. Только вот оказалось, что он переусердствовал и отсек память объекта вместе со всем жизненным опытом. Так не годилось: если в европейском Средневековье Сенкевич ориентировался вполне прилично – готовился, изучал историю, собираясь в благословенную и, похоже, недосягаемую Флоренцию 1428 года, то Япония XVII века явилась для него сплошным белым пятном. Пришлось вытягивать к памяти тонкие нити света. И как выяснилось, он сделал это очень вовремя. В зале воцарилась тишина. Сенкевич осторожно огляделся: самураи по-прежнему сидели, склонив головы, но почему-то казалось, что внимание всех приковано к нему, Маэда Тосицунэ.

– Дары для сегуна! – гаркнул он, не задумываясь.

Подошло время подношений господину от вассалов, и очередь добралась до Тосицунэ. Сенкевич порадовался, что вовремя включил память самурая – иначе конфуз мог стоить ему головы.

Откуда-то сзади выполз на коленях человек в простом кимоно из дешевой ткани («косодэ, – поправил сам себя Сенкевич. – Правильно это называется косодэ»). Слуга медленно, но упорно продвигался вперед, держа на вытянутых руках шелковый сверток, при этом умудряясь не поднимать головы. «Как ловко у него получается!» – изумился Сенкевич.

На полпути ползуна перехватил коленопреклоненный секретарь сегуна, взял подношение, и оба тем же манером отправились в разные стороны. «Интересно, – подумал Сенкевич, – а самураи тоже так пресмыкаются перед господином?» И тут же получил ответ: «Да, тоже». Это никак не монтировалось с образом суровых вояк, сложившимся из фильмов и книг. Здешние обычаи были Сенкевичу настолько несимпатичны, что он сразу принялся мечтать о построении портала.

Только вот для начала найти бы Платонова с его девицей. Интересно, в чьи тела они попали? Он от души пожелал, чтобы осточертевший капитан оказался кем-нибудь вроде крестьянина. Сенкевич имел весьма смутное представление о земледельцах Японии, но ему упорно представлялись болотистые рисовые поля, на которых, по колено в воде, бродят тощие, изможденные люди.

В итоге Сенкевич сделал вывод, что, учитывая прошлые события, то есть события будущего, в котором они трое побывали, все обошлось еще относительно прилично. Он тогда понятия не имел, куда может выкинуть портал из корабля Предтеч. Хорошо хоть в каменный век не ухнули.

Прием подходил к концу. Дары были вручены, и слуги унесли сегуна вместе с паланкином, в котором он восседал. Самураи осторожно вставали, разминали затекшие ноги и по одному шагали к выходу, где их ждали помощники, державшие мечи, – оружие, идя к сегуну, было принято оставлять за порогом, так же как деревянные сандалии гэта.

Сенкевич принял из рук молодого паренька мечи, отработанным до автоматизма движением сунул их в ножны и подумал, что неплохо бы разобраться с деталями своего костюма – пригодится. Итак, сверху на нем парадная черная куртка хаори, украшенная монами – родовыми знаками клана. Внутри у нее – узорчатый, покрытый вышивкой шелк. Самураю надлежит иметь строгий вид, но даже вояки не чужды тщеславия, вот и выпендриваются друг перед другом, соревнуясь в радужности подкладки. Под курткой – косодэ, запахивающееся наподобие халата одеяние из серого шелка. Дальше хакама. Сенкевич опустил глаза. Ну и штанищи! Широченные, они чем-то напоминали украинские шаровары, хоть гопака пляши. Только вот мешали два меча на поясе, слева: длинный – катана и укороченный – вакидзаси. Им, вспомнил Сенкевич, при случае можно сделать сэппуку, если ритуального кусунгобу под рукой не окажется. Подумал и чуть не сплюнул от злости – ну и обычаи… Справа за поясом торчал веер тессен. Его можно носить даже в присутствии сегуна. Странно, кстати: окованный железом веер – оружие не менее грозное, чем катана.

«Кажется, с одеждой разобрался, – подумал Сенкевич. – Только вот облачаться во все эти штуковины, наверное, трудно, один трехметровый пояс поди обмотай вокруг себя. Впрочем, наверняка богатые самураи одеваются с помощью слуг».

Во дворе ожидали паланкины. Усевшись в свои носилки, Сенкевич поразился, насколько они маленькие и низкие. Его окружили самураи – охрана дайме Маэда Тосицунэ, следом потянулась сопровождающая свита. Слуги пронесли паланкин через ворота, миновали призамковые строения, двинулись по городской улице. Сенкевич сидел ровно, вид имел важный и невозмутимый, как полагалось истинному самураю, но с интересом косился по сторонам.

Замок сегуна стоял на самом берегу залива, от него вдоль береговой линии тянулись улицы города – маленькие, тонкостенные, будто игрушечные, деревянные домики с остроконечными крышами. Сенкевичу хотелось бы осмотреть Эдо подробнее, увидеть, как живут простые люди. Но путешествие получилось коротким: паланкин выплыл на широкую улицу, по обе стороны которой стояли камиясаки – богатые городские резиденции дайме и высших чиновников бакуфу[7]. Эти дома были большими, нарядными, утопали в цветах, но тоже создавали впечатление легкости и ненадежности – все здания столицы были построены из дерева, и только стены, окружавшие замок Эдо, сложены из камня.

Народу на улице было немного – слуги и рядовые самураи останавливались, склоняя головы, дабы не пересечь дорогу шествию – это жестоко каралось по закону. Рядом с кортежем Сенкевича тянулись такие же важные процессии остальных удельных князей, разъезжавшихся после приема у Токугава.

Маэда Тосицунэ отправился домой.

Дан

Старуха была мощна – в несколько раз сильнее среднего мужчины. Ее жертвами за последнюю неделю стали шесть женщин на сносях и трое мужчин, которые попытались отомстить за своих жен. Онибаба питалась исключительно печенью беременных – у японских монстров вообще извращенные вкусы, как заметил уже Дан.

Жители деревни Амацу, возле которой обосновалась ведьма, были счастливы, когда к ним явился ронин, и тут же наняли его за два моммэ[8]. Это было немного, но нищая деревня и столько с трудом собрала, а у Дана не имелось выбора.

Он стоял справа от входа в пещеру, вжимаясь в камень горы. Онибаба обладала острым нюхом и чутьем зверя. Перед тем как отправиться убивать ведьму, Дан натерся пахучими травами, чтобы отбить человеческий запах. Сейчас он ждал, когда мимо пещеры пройдет беременная женщина, выполнявшая роль приманки. Ему самому эта ситуация напомнила Равенсбург и несчастную белокурую Ирму, на которую, как на живца, ловили вервольфа. Тогда зверя поймать не удалось, девушка погибла зря. Сегодня он был твердо намерен сохранить крестьянке жизнь. Дан предлагал переодеть в женщину какого-нибудь молодого парнишку, изобразить живот из тряпья да запустить прогуливаться мимо пещеры. Но Карасу пояснил, что на беременных у Онибабы особое чутье, обмануть ее не получится. Пришлось рисковать.

Закатное солнце окрашивало горизонт в тревожный алый цвет: Дан вышел к пещере ближе к сумеркам. При солнце Онибаба охотилась редко, а ночью у ведьмы было бы слишком большое преимущество.

На тропе, ведущей в деревню, показалась женщина. Она шла медленно, поддерживая тяжелый живот – была уже на сносях. Крестьянка спотыкалась почти на каждом шагу – Дан отлично понимал ее страх.

Карасу, сидевший у него на плече, чувствительно долбанул клювом по затылку, призывая к вниманию: из пещеры высунулась уродливая седая голова. Онибаба почуяла запах дичи, водила длинным носом, радостно скалилась. Женщина поравнялась с пещерой, и ведьма рванулась к несчастной.

Карасу поднялся в воздух. Дан прыгнул Онибабе наперерез, вытягивая катану. Оказавшись между старухой и крестьянкой, взмахнул мечом, собираясь одним ударом снести ведьме голову. Онибаба стремительно пригнулась, лезвие катаны просвистело над ее макушкой. Ведьма двигалась настолько быстро, что человеческому глазу трудно было уследить за нею. Она упала, опираясь на руки, покатилась по земле, вскочила с ловкостью опытного бойца и пошла на Дана. Он выставил меч перед собой, двинулся по кругу, делая обманные выпады. Старуха ничуть не испугалась, не попыталась даже маневрировать. Побежала прямо к противнику – обнаженная по пояс, как борец, жилистая, такая тощая, что сквозь кожу проступали кости.

Добравшись до ронина, Онибаба взмахнула длинной костлявой рукой, будто сметая с пути досадную помеху. Удар был такой силы, что Дана швырнуло об землю. Он не успел опомниться, как ведьма прыгнула ему на грудь, придавила всей тяжестью, схватила за горло – она была невероятно сильна. Дан высвободил руку, врезал в челюсть – Онибаба лишь помотала седой башкой и крепче стиснула когтистые пальцы. В глазах помутнело. Ведьма склонилась ниже, восседая на ронине в позе наездницы. Она весело хихикала. Перед лицом Дана тряслись мешочки дряблой кожи, когда-то бывшие грудями Онибабы. Очень не хотелось, чтобы это зрелище стало последним в жизни. Дан вцепился в пальцы ведьмы и попытался их разжать.

Внезапно хватка ослабла, а потом и вовсе исчезла. Кто-то стащил с его груди цепкую старуху. Откашливаясь, хватая ртом воздух, Дан встал на четвереньки. У Онибабы появился новый противник – огромный мужик в цветастом косодэ, краснолицый, с длинным, словно у Буратино, носом. За спиной его хлопали синие крылья, но на ангела он нисколько не походил. В руках здоровяк сжимал окованные железом веера. С удивительной для тучного тела грацией он раскачивался перед ведьмой, будто исполняя ритуальный танец. Веера трепетали, краснолицый ехидно ухмылялся, Онибаба выглядела растерянной. Она пыталась ухватить мужика, но тот неуловимым, плавным и одновременно стремительным движением все время уходил в сторону.

Очередной взмах веера перед лицом старухи закрыл ей видимость, загородил Дана. Тот подхватил катану, вскочил, размахнулся – на этот раз удар достиг цели. Седая голова покатилась по тропе, тело сделало еще несколько шагов и свалилось на землю, заскребло руками и ногами.

Краснолицый съежился, сделался меньше, свернулся в невразумительный клубок, который заиграл разными красками, потом начал чернеть. Человеческое тело теряло очертания, размывалось, съеживалось, превращаясь в нечто иное. Вскоре на месте мужика сидел Карасу.

– Может быть, тебе стоит заменить катану на сямисэн, Акира? – саркастически осведомился он. – Ты орудуешь мечом с такой же силой и скоростью, как делала бы это девица из хорошей семьи.

Дан смиренно поблагодарил тэнгу за помощь, но тот не сжалился, продолжал выдавать замечания, одно ехиднее другого. Подытожил:

– Следует усилить тренировки, Акира. Не понимаю, откуда у меня, величайшего сэнсэя, взялся такой нерадивый ученик.

Дан лишь поклонился: когда дело касалось искусства мечника, тэнгу становился безжалостным и нетерпимым.

– Теперь идем получать плату за сохраненные жизни, – смягчился Карасу. – Крестьяне – народ бережливый, денежки у них надо забирать сразу. А то потом выяснится, что ведьма была чьей-нибудь любимой тетушкой, которая просто мило шутила с беременными.

Он уселся на плечо Дана, тот подхватил за волосы голову Онибабы и отправился в деревню. Обитатели Амацу встретили его восторженными восклицаниями, тут же передали приятно позвякивающий мешочек – два моммэ медью, как было договорено.

В доме старосты почетного гостя накормили ужином и уложили спать. Тэнгу улетел ночевать в лес. Дан немного поворочался на циновке, но вскоре усталость взяла свое, и он отключился…

Белые хризантемы источали тонкий полынный аромат. Лепестки поздних синих ирисов трепетали под слабым ветерком. В теплом воздухе, напоенном пением цикад, ощущалось приближение осенней грусти.

Она стояла возле каштана, задумчиво проводя пальцем по шершавой коре. Тонкая, как побег молодого бамбука, нежная, словно капелька утренней росы, белая, будто лебединое перо. Любимая, такая желанная, такая недоступная…

Дочь господина, Кумико-сан… Акира происходил из древнего самурайского рода Сайто, и семья его не была бедна. Однако между самураем и дочерью дайме, которому он служит, – пропасть. Нельзя надеяться, нельзя думать, нельзя даже мечтать…

Но Акира мечтал со всем пылом молодого сердца. Вот и сегодня, увидев Кумико в саду, он застыл, замер, издали наблюдая за грациозными движениями девушки. Кумико медленно обернулась, посмотрела прямо ему в глаза. Уголки тонких, капризно изогнутых губ едва заметно приподнялись в легкой улыбке. Лишь мгновение – и Кумико опустила ресницы, пряча блестящий взгляд. Склонила голову, грациозно ступая, ушла прочь.

В душе Акира поселилась сумасшедшая надежда…

* * *

Пыльная дорога, тянущиеся вдоль нее поля, кое-где цветущие кусты, синеватые горы на горизонте, запах невидимого моря, вкрадчиво вползающий в ноздри… Деревня Амацу осталась далеко позади.

Редкие путники с опаской поглядывали на ронина в простой одежде, спешили быстрее миновать его – места безлюдные, а кто знает, что кроется в мыслях безработного самурая?

– Люди… – недовольно проворчал с плеча ворон. – Скорее бы лес. Прибавь шагу, Акира!

«Карасу – интроверт и социопат, – подумал Дан. – Как, впрочем, и все тэнгу – странные, загадочные существа, горные и лесные духи со способностью к оборотничеству. Эти демоны настолько ненавидят людей, что не хотят мира между ними. Обернувшись монахами, а то и самим Буддой, нашептывают правителям и воинам недобрые советы, сеют раздор и драки. Но если уж тэнгу сочтет воина достойным, возьмется его обучать – тогда этот человек в искусстве мечника не будет знать равных. Говорили, что знаменитый Миямото Мусаси, которого никто не мог победить, обучался ремеслу воина у древнего тэнгу с горы Фудзияма.

Тэнгу трепетно берегут родные места – если путник неосторожен в лесу, ломает ветки или шумит в горах, они могут даже убить его…»

– Скажи, кто ты сейчас? – потребовал ворон, прерывая эти неспешные мысли. – Кто в тебе властвует: Акира или дух-пришелец?

– Пришелец, – буркнул Дан.

– Что ж, – выдал Карасу после недолгих раздумий. – Может, это даже к лучшему. Ты сумеешь придать свежести взгляду моего бедного друга и решимости его душе.

Карасу был кем-то вроде фамильного хранителя семьи Сайто, что снова доказал вчера, в сражении с Онибабой. Он никогда не оставил бы подопечного в беде.

Когда-то прадед Акира спас молодого раненого тэнгу от стаи разгневанных кицунэ[9], которых незадачливый дух раздразнил по неопытности. Самурай забрал вороненка домой, выходил, и тот из благодарности остался с ним. Карасу обучал воинскому искусству вот уже третье поколение семьи. Еще ворон обожал донимать мужчин клана Сайто мудрыми советами, проявляя при этом редкостный сарказм и ехидство. Вот и сейчас он хрипло воззвал:

– Акира, если ты меня слышишь: скажи хоть что-нибудь. С тех пор как сегун отправил тебя в изгнание, ты подобен цветку, пляшущему на воде. Не так красив, разумеется, но в силе и твердости не уступаешь… Наконец-то лес!

Дан и не заметил, как дорога перешла в узкую тропу и привела к подножию горы. Ворон расправил крылья, взлетел, исчез в кронах деревьев. Дан с интересом осматривался. Лес не походил на тот, какой он привык видеть в России. Было много незнакомых деревьев и кустарников. Из тех, что он сумел узнать, росли дубы, буки, каштаны, но и они выглядели как-то необычно. Тонкие деревца с резными листьями он определил как разновидность клена.

Приближалась ночь, последние солнечные лучи запутались в молодой листве, окрасив ее на прощание в малиновый цвет. На лес быстро опускались бархатистые сумерки. Сначала Дан подумал, что ночевать здесь будет неуютно, потом вспомнил: с ним тэнгу, а значит, все будет хорошо. Словно подслушав его мысли, ворон опустился на плечо и спросил:

– Где остановимся на привал? Наши далеко, не дойдешь. Можно бы податься к кицунэ, но говорят, слишком уж они любят молодых самураев. Справишься с целой стаей? Не справишься – выпьют силу и выбросят.

Лисы-оборотни, припомнил Дан из любимых аниме. Выходило, что они здесь существуют. Хотя… у него на плече сидит настоящий, живой тэнгу, чему тут еще можно удивляться?

– Что скажешь, Акира? – злорадно прокаркал Карасу. – Можно еще отправиться к тануки[10], они здесь, неподалеку. Но захочешь ли ты спать в домике, сделанном из енотовой мошонки?

Такая перспектива Дана тоже не порадовала, он мотнул головой.

– А может быть, вопрос с ночевкой уже решен, – пробормотал ворон, встрепенулся и взлетел.

Впереди, за деревьями, забрезжили отблески огня. Дан осторожно выглянул из-за ствола и увидел небольшую поляну, посреди которой горел костер. Возле него была брошена циновка, лежал полотняный вещевой мешок. Людей нигде не было.

– Не шевелись! – его шеи коснулась прохладная сталь. – Не оборачивайся. Отвечай быстро: кто ты?

– Ронин Сайто Акира из Осака, – ровно и очень тихо ответил Дан, опасаясь, что острое лезвие катаны порежет кожу.

– Слышал о таких, – произнес низкий голос. – Знатный род. Из бывших самураев Тоетоми Хидэери? И как же ты оказался на дороге, ведущей в сторону Эдо?

– Это мое дело, – спокойно проговорил Дан. – Я не желаю тебе зла, сэнсэй. Отпусти меня, и я мирно уйду.

Человек хмыкнул и убрал катану.

– Почему ты назвал меня сэнсэем?

– Застать врасплох Сайто Акира может только великий воин и мастер меча.

Дан медленно обернулся и поклонился высоченному, широкоплечему мужчине в простой одежде ронина. Тот ответил поклоном:

– Тогда добро пожаловать к моему костру, Акира-сан. Можешь переночевать на этой поляне, я разделю с тобой ужин.

Даже не будь у него памяти Акира, Дан понял бы, кто перед ним. Как человек, серьезно увлекавшийся кендо, он много читал о непобедимом воине по прозвищу Святой меч, авторе «Книги пяти колец». «Действительно, – вспомнил Дан, – как раз в эту эпоху он и жил. Сейчас, в 1616 году, Мусаси должно быть лет тридцать – тридцать пять. Самый расцвет его странной, даже безумной карьеры». Он снова поклонился:

– Благодарю за приглашение, Мусаси-сэнсэй.

Казалось, богатырь доволен тем, что его узнали. Уже сидя у костра и протягивая Дану запеченный на углях батат, он спросил:

– Зарабатываешь на жизнь, убивая нечисть, Акира-сан? Говорят, в деревне Амацу появилась Онибаба. Справился?

Дан кивнул. Акира уже давно ходил по деревням и маленьким городкам, продавая свое воинское умение. Расправлялся с нечистью, которая в избытке лезла из окрестных лесов, защищал крестьян от разбойников и грабителей, часто налетавших на мирные поселения.

Но это не было самоцелью его путешествия – Акира медленно, но верно продвигался к Эдо, по дороге разыскивая других выживших самураев Тоетоми Хидэери, убеждая их отомстить предателю, из-за которого погиб господин…

Соглашались не все: слишком уж высокопоставленным был враг, а самураи – тоже люди. Одни нанялись на службу к новым господам и считали своим долгом быть верными им, другие боялись за семьи. Но находились и те, кому нечего было терять, как самому Акира. Такие, кипевшие ненавистью к человеку, лишившему их благополучной жизни, всеобщего уважения, честного и доброго господина, жаждали мести. Пока удалось уговорить троих. Все они отправились в Эдо. Пошли отдельно друг от друга, чтобы не вызывать подозрений. Да и одному изгнаннику проще пробраться в столицу незамеченным, чем четверым.

– Ты сражался за замок Осака? – прервал его размышления Мусаси.

Дан кивнул.

– Я тоже там был, – спокойно заметил великий боец. – Только дрался на стороне Токугава. Хочешь мстить за смерть господина, – Мусаси не спрашивал, он утверждал и, казалось, не ждал ответа.

Дан промолчал.

– Я расскажу тебе одну историю, – проговорил Мусаси. – Однажды, когда мне был двадцать один год, знаменитый мечник Есиока Сэйдзиро вызвал меня на поединок. Я убил его. Тогда клан Есиока объявил мне кровную месть. За мной стал охотиться старший сын Сэйдзиро – Дэнситиро. Мы встретились на болоте, и я проломил ему голову тренировочным бокэном[11]. Тогда право мести перешло к младшему сыну, Ханситиро. К тому времени семья Есиока так мне надоела, что я сам разыскал Ханситиро, который учился в школе мечников, в Киото. Я пришел в додзе[12], перебил всех учителей и учеников, расправился с Ханситиро. С тех пор семья Есиока больше мне не докучает – они потеряли лицо, и сегун запретил им путь меча, теперь они красильщики.

Мусаси повернулся набок, и вскоре Дан услышал его ровное дыхание – знаменитый фехтовальщик спал. «Неудивительно, что он побеждает всех, даже не применяя боевой меч», – подумал Дан. Рост Мусаси был не меньше метра девяноста, и вес килограммов сто. Это в Японии семнадцатого века. Да ему все противники максимум по грудь. И руки у великого мечника гораздо длиннее – пока несчастные фехтовальщики пытаются достать его катаной, он просто лупит их дубинкой по башке. Дан так и не понял, к чему Мусаси рассказал ему историю про клан Есиока. Вскоре он тоже уснул.

На рассвете Мусаси подскочил, почесал в затылке, взъерошив и без того спутанные, грязные волосы, бросил на прощание:

– Не испытывай неуверенности в себе! – И зашагал прочь.

– Мудрое наставление, – заметил Карасу с дерева.

– Куда ты пропал вчера?

– Оставил тебя с сэнсэем. Тебе нужна была эта встреча, – загадочно проронил тэнгу. – Потом поймешь.

Настя

– Здесь ты будешь жить, здесь же принимать гостей. Ну-ка, встань, я посмотрю на тебя.

Настя послушно поднялась с колен. Пожилая женщина обошла ее кругом, довольно похмыкала. Цепкими пальцами взяла за подбородок, оттянула губу, посмотрела зубы. Заглянула в глаза, провела ладонью по волосам.

– Ты красива, Кумико. Это хорошо. Только вот не знаю, что делать с твоей образованностью. Она здесь только помешает.

Кумико? Настя постепенно приходила в себя. Снова не дома… Впрочем, следовало поблагодарить судьбу и Сенкевича, что сумел переправить хоть куда-то, чем сохранил ей жизнь. Она ведь почти умерла там, на Гамме-32. Еще несколько часов, а может быть, даже минут или секунд – и паразит дозрел бы, вырвался из нее, разворотив грудную клетку.

Женщина продолжала пристально смотреть ей в лицо, а руки ее шарили по плечам, бедрам, животу. Настя опустила глаза, изображая покорность – судя по высказываниям тетки, сейчас это было самое разумное поведение. Сама же постаралась включить память объекта. Это удалось без труда.

Итак, сейчас 1616 год. Она в теле пятнадцатилетней Кумико, дочери влиятельного дайме Тоетоми Хидэери, из клана Осака. Всю ее семью вырезали, лишь ей сохранили жизнь – не из милосердия, а для того, чтобы окончательно покрыть позором имя Тоетоми. Утонченная месть по-японски. Несколько месяцев держали в плену – обращались прилично, берегли девственность, а потом задорого продали в публичный дом в городе Эдо. Женщина, которая сейчас осматривает ее, – хозяйка заведения, Тоши.

– Ты мне недешево обошлась, – словно подслушав мысли девушки, заявила сводня. – Но ничего, при твоей красоте это скоро окупится. Только будь послушной, Кумико. Скоро я назначу торг за твою невинность. Надеюсь, богатые господа не поскупятся. Отдыхай пока.

Старуха вышла. Настя уселась на циновку, осмотрелась. Пустая комната, лишь в центре – непривычно низкая постель да рядом с нею столик. Кстати, там лежало маленькое зеркало с длинной ручкой. Надо бы взглянуть на себя.

Осмотр поверг девушку в шок. Она так и не поняла, о какой красоте рассуждала Тоши-сан. Круглое плоское лицо, маленькие глазки, тонкие губы. Настя попыталась улыбнуться и едва не заорала: зубов у нее не было. «Удалили, чтобы удобнее было делать… что?» – в ужасе подумала она. К счастью, на помощь пришла память Кумико, подсказала: японки чернят зубы, это считается изысканным. Настя провела по ним пальцем и слегка успокоилась.

Ощупав себя, расстроилась еще больше: Кумико была на редкость субтильной, абсолютно плоской со всех сторон, без всяких изгибов и выпуклостей. Настя задрала подол кимоно, горестно взвыла: ноги были короткие и огорчительно кривые.

«Очнись! Не из-за того расстраиваешься, дорогая, – сказала она себе. – Тебя скоро продадут какому-нибудь старому извращенцу. Тело чужое, это ясно. Но сидишь-то в нем ты, и проституткой работать придется тебе: выносить прикосновения клиентов, угождать всяким похотливым уродам, выполнять их приказы… Вот это влипла!» Настя содрогнулась. Конечно, она не хотела бы вернуться на Гамму-32, к паразиту, но вот монастырь в Равенсбурге вдруг показался ей вполне симпатичным местом.

«Так что, может, некрасивость мне только на руку?» Память Кумико вновь вмешалась, выдав неутешительную информацию: по здешним стандартам, девица считается очень привлекательной.

И что теперь? Бежать? Куда? В Японии женщина еще более бесправна, чем в средневековой Европе. К тому же она ведь дорогой товар, за нее деньги плачены, будут ловить.

А еще и Данилку где-то искать надо, и Сенкевича. Хотя уже понятно: все они и без того рано или поздно столкнутся. Только бы лучше рано, чем поздно, пока ее здесь не успели измочалить.

«Ну, измочалить-то я себя никому не позволю, – мысленно усмехнулась Настя. – В крайнем случае придется грохнуть клиента и смыться». Пока же она решила немного подождать, изучить обстановку, подумать. Суетиться рано, даже торг за невинность еще не назначен.

Кстати, почему хозяйка сказала, что образование только мешает? Вроде бы гейша как раз за него и ценится. Проинспектировав память Кумико, Настя узнала, что девица много читала, занималась каллиграфией, отлично играет на сямисэне, умеет сочинять хокку и поддерживать изящную беседу, складывает оригами, владеет искусством составления икебаны, а также знает все о чайной церемонии. С точки зрения Настиных современников – умения не особенно полезные, но, кажется, именно они необходимы дорогой гейше.

Только вот ничего об эстетической функции гейш в памяти Кумико не отыскалось. Может быть, девушка из хорошей семьи и не должна иметь такие знания, только вот существование проституток для Кумико тайной не было. Куда же делись гейши в классическом понимании, с их изысканностью и свободой выбора? Выходило, или их не существует в принципе, все это легенды, или, возможно, они появились позже.

«Эй, где ты там?» – Настя решила поговорить с соседкой. Но Кумико не ответила. Зато в сознании всплыли ее воспоминания.

Толстые стены из серого камня нависали над рвом, глубина которого была не меньше, чем два человеческих роста. Тяжелые ворота широко распахнуты, по мосту в замок шагало войско. Над головами самураев развевались шесть больших флагов с крестом.

– Христиане, – тихо сказала из-за плеча бабушка.

– Почему они идут сюда, Едогими-сан?

– Не бойся их, Кумико. Это армия Акаси Тэрудзуми, который выбрал христианство. Сегун истребляет его единоверцев, поэтому Тэрудзуми решил поддержать твоего отца.

Кумико едва слышно вздохнула. Она боялась не самураев, а того, что ждало впереди. Вокруг только и говорили о войне. Даже женская половина полнилась тревожными слухами. То и дело в замок приходили лазутчики, рассказывали страшное: Токугава Иэясу готовится к нападению на Осака. Сегуну мешал могущественный дайме Хидэери, который имел полное право претендовать на власть в Японии. Всем было ясно: противостояния не избежать, стратег и интриган Иэясу не успокоится, пока не уничтожит клан Тоетоми.

Предчувствие войны витало в воздухе. Множество ронинов, потерявших хозяев или работу после битв при Сэкигахаре, собиралось в Осака. Отец принимал всех. Под защитой каменных стен Осака вырос целый военный город. Самурайские нагая[13] были переполнены, и вокруг замка стояли походные шатры.

– Не женское дело размышлять о сражениях, – наставительно заметила бабушка. – Следует вверить себя в руки отца и разделить его судьбу, какой бы она ни была.

Кумико склонила голову. Оставаться невозмутимой, не страшиться будущего, сохранять лицо, не бояться смерти… Но умирать не хотелось. Хотелось любить. И все время помнился полный какого-то безнадежного, отчаянного обожания взгляд молодого самурая по имени Акира.

– Посмотри, сколько сторонников у Тоетоми, – проговорила Едогими-сан. – Все будет хорошо, дитя. Замок Осака неприступен, никому еще не удавалось взять его штурмом. Подвалы полны запасов, а снаружи нас охраняют пять тысяч воинов. Скоро война окончится, и твой отец станет сегуном.

Кумико кивнула, в знак того, что соглашается со словами бабушки.

Только вот ходили упорные слухи, что хитрец Иэясу строит козни, переманивая к себе вассалов Тоетоми. И говорили, он в этом преуспел: все больше последователей клана перебегали к сегуну. Неизвестно, сколько еще таких предадут отца…

– Ступай, займись лучше каллиграфией, – Едогими-сан мягко оттолкнула внучку от окна.

Кумико послушно отправилась на женскую половину, в комнату для рисования. Сегодня ее надежды так и не сбылись: во дворе замка она не увидела Акира.

Глава 2

Толстый кот,

Лениво хвостом шевеля,

Дразнит бабочек.

Исса

Сенкевич

Открылись ворота, Сенкевич с помпой въехал в свои владения. Дом был большой, из светлого дерева, с остроконечной зеленой крышей и верандой сбоку. Высокие, на всю стену, окна загорожены изящными резными деревянными решетками. Камиясаки утопал в зелени, вокруг благоухали пышные цветы.

«Интересно, – подумал Сенкевич, – есть у меня жена?» Очень хотелось посмотреть на японок, пока он не видел еще ни одной. Тут же вспомнил: супруга, Хино Томико, осталась в поместье. А здесь – три наложницы.

«Неплохо устроились самураи, – подумалось Сенкевичу. – Жена, да еще и официальные любовницы – все живут вместе, никто не ругается. Не надо оправдываться, бегать налево, бояться быть разоблаченным, ссориться, разводиться… Хотя и в России XXI века, конечно, жены часто мирятся с наличием любовниц. Но все равно менталитет другой».

Сенкевич твердо решил изучить особенности японского менталитета, особенно в проявлениях сексуальности, и начать прямо сегодня. В конце концов, после одиноких скитаний по Галактике в образе адмирала Гранта требовалась разрядка.

Но для начала – подкрепиться и отдохнуть. Как раз приближалось время ужина. Перед этим, как подсказала память Тосицунэ, следовало принять ванну. Сенкевич прошел по довольно узкому пустынному коридору в средний покой. Там уже стояла большая дубовая бочка, от которой исходил пар. По обе стороны замерли молодые служанки. При виде господина обе согнулись в поясницах, уперлись руками в колени и склонили головы. Сенкевич милостиво кивнул, девушки кинулись снимать с него одежду. Он с удовольствием уселся в бочку.

Вода оказалась слишком горячей – почти кипяток. Девушки принялись нежно оглаживать его мягкими мешочками, наполненными отрубями, осторожно омывая тело. Процедура Сенкевичу понравилась, и он даже подумывал, не затащить ли в бочку одну из служанок, только вот обе девицы, с его точки зрения, были совершенно непривлекательными. Он решил приберечь силы и подождать появления наложниц – уж они-то у богатого самурая должны быть хорошенькими.

Сенкевич вылез из бочки, девушки накинули на него просторный халат и аккуратно промокнули тело. Затем халат сняли, слуга внес чистую одежду. Умытый и принаряженный Сенкевич вошел в комнату для трапезы. Здесь, так же как во всех помещениях дома, было непривычно пусто для русского взгляда. Одну из стен полностью занимало окно, от пола до потолка. У другой – стойка для мечей. Вместо двери – бумажная раздвижная ширма. Никакой мебели, пол застелен циновками. Четверть комнаты занимало возвышение типа подиума. Стена за ним затянута красивым шелковым экраном с вышивкой – золотистые драконы, резвящиеся в лазурно-синем море.

Сенкевич поднялся на подиум. Слуги внесли низкий столик и принялись уставлять его блюдами. Рисовые шарики, похожие на привычные суши, только без рыбы сверху, вареные яйца, жареный палтус, маринованные овощи. К ним – сакэ. Слуга, опустившись на колени, наливал его из кувшинчика в крошечную чашечку.

Насытившись, Сенкевич огляделся: покурить бы… Старая привычка никак не отпускала.

– Господину угодно трубку? – льстиво спросил слуга.

Трубка! Господи, здесь же есть табак! Это наполнило Сенкевича незамутненным счастьем.

Курение тоже оказалось целым ритуалом: он прошел в небольшой садик возле веранды, где под деревьями стояли маленькие скамейки, журчал обложенный камнями ручеек, покачивались весенние цветы. Слуга принес туда длинную, уже раскуренную трубку, почтительно подал. Сделав первую затяжку, Сенкевич блаженно откинулся на спинку скамьи и, прикрыв глаза, медленно выдохнул облако дыма. Табак оказался ароматным, с нежным сладковатым привкусом вишни.

Насладившись курением, он подумал, что теперь, действительно, недурно бы поразвлечься. Крепкое самурайское тело потребовало любви. Здесь было принято предугадывать желания хозяина.

– Господину будет угодно пить чай на женской половине? – скорчившись в поклоне, спросил слуга.

– Да, – отрывисто бросил Сенкевич.

Он уже понял: здесь все делается не просто так, с церемониями, сложными ритуалами и тщательной подготовкой. Войдя на женскую половину, отключил память Тосицунэ во всем, что касалось любовных утех, решив: пусть секс будет сюрпризом. В своей обычной жизни он не был охотником до азиаток – так, попробовал пару раз, но не нашел ничего особенного. Другое дело – японская наложница семнадцатого века. Наверняка обладает какими-нибудь уникальными умениями.

Слуги внесли чай – зеленый, ароматный, зажгли висевшие вдоль стен, обтянутые шелком фонари и удалились. Бумажная перегородка тихо отъехала в сторону, в комнату гуськом, опустив головы, вошли четыре женщины, выстроились в ряд, опустились на колени. «Да что за нация такая ползучая?» – расстроился Сенкевич. Он терпеть не мог низкопоклонства и унижения.

Первая дама была немолода, насколько он мог судить – хотя с этими азиатками черт поймет, все одинаковые. Скорее всего, она играла при младших роль наставницы. Поэтому Сенкевич стал рассматривать остальных трех. Тут же с грустью вынужден был признать: наложницы не грешат избытком привлекательности. Как выглядят их лица, спрятанные под толстым слоем белил, понять было трудно. А вот с фигурами, по мнению русского мужика, дело обстояло совсем уж печально: шелк кимоно не топорщился ни спереди, ни сзади. Абсолютно ровные, без всяких соблазнительных выпуклостей и изгибов, тела скорее могли принадлежать недокормленным юношам-подросткам, чем зрелым женщинам. Сенкевич скользил тоскливым взглядом по субтильным девицам. Выбрал одну, у которой под кимоно угадывался хоть слабый намек на грудь. Кивнул, указывая на нее. Старшая склонилась еще ниже. Потом дамы покинули комнату тем же порядком, что и вошли.

Сенкевич опустился на кровать, устроенную на подиуме в центре комнаты. Матрац был тонким и довольно жестким, подушки сделаны в виде валиков, правда, одеяло выглядело привычно. В ожидании наложницы он разглядывал устройство спальни. Здесь тоже практически не было мебели, только с одной стороны возвышения стоял столик с полотняными салфетками, кувшином воды и шкатулками. С другой стороны, сантиметров на тридцать ниже подиума, была зачем-то постелена еще одна постель, на которой стояло странное приспособление, гладко отшлифованный чурбачок на четырех ножках. В середине была выпилена небольшая выемка. Сенкевич немного подумал, не желая обращаться к памяти Тосицунэ, потом махнул рукой, надеясь, что эта штука предназначена для каких-нибудь сексуальных изысков.

Наконец перегородка бесшумно отодвинулась, в комнату тихим призраком скользнула наложница в белоснежном кимоно. Присела возле входа, закрыла задвижку, скрючилась в поклоне.

– Сюда! – по-самурайски кратко приказал Сенкевич.

Девушка сняла сандалии, семеня, подошла ближе и устроилась на кровати, которая находилась ниже ложа Сенкевича. Теперь он наконец понял, для чего предназначалась крохотная скамейка: наложница улеглась на спину и подставила чурбачок под шею, таким образом, что сложная высокая прическа не касалась подушки.

«Ну, вообще отлично! – мысленно возмутился Сенкевич. – Пришла потрахаться, и боится растрепать волосы!» Хваленая японская изысканность в любви начинала его раздражать. К тому же было непонятно, зачем девица улеглась на другую кровать. Наложница в это время выжидательно смотрела на него, сохраняя на лице самое покорное выражение.

– Сюда! – снова рявкнул Сенкевич, для наглядности хлопнув рукой по своей постели, и тут же сам себя окоротил: «Что я с ней, как с собакой-то?»

Во взгляде наложницы проскользнули испуг и недоумение. Видимо, господин делал что-то, выходящее за рамки ее понимания. Сенкевич припомнил имя и уже мягче спросил:

– Почему ты не хочешь подняться ко мне, Акане?

Казалось, девушка уже едва сдерживает слезы:

– Никто не должен быть наравне с господином, – чуть слышно прошептала она. – Но если господин приказывает…

«Мать родная… Это что ж получается, – удивился Сенкевич. – Бабы вот так ложатся на нижнюю кровать, а лихой самурай коршуном пикирует на них сверху?» Тут его посетила еще одна мысль. Пришлось включить память Тосицунэ. Вскоре он выяснил: никто не может быть не только наравне с господином. Выше его тоже находиться не полагается. Получалось таким образом, что несчастный дайме лишался многих интересных позиций. Кстати, такой обычай был заведен у сегуна, а удельные князья просто копировали господина.

– Господин приказывает, – решительно подтвердил Сенкевич.

Акане прохладной змейкой скользнула на верхнее ложе, замерла в ожидании следующих распоряжений. От нее тонко пахло цветами и травой – ароматическими маслами.

Сенкевич не торопился. Ласково провел ладонью по тонкой шее – запачканные белилами щеки трогать не стал. Наложница покорно склонила голову.

«Тоска, – подумал он. – Конечно, девушка всему обучена, в том числе, может быть, и пресловутым японским изыскам. Только вот демонстрировать все эти умения будет лишь по приказу мужчины, беспрекословно выполняя его желания и заботясь исключительно об удовлетворении господина». Никакой инициативы ждать не приходилось.

Вспомнилась Роза – горячая, пышногрудая, длинноногая. А еще – странная, страстная, непредсказуемая в любви. Она могла быть тихой и покорной, нежной и ласковой, могла обжигать страстью, становиться дикой, неудержимой, требовательной…

А с такой овечкой как-то ничего и не хотелось… «Ладно, – подумал Сенкевич. – Начнем с азов». Он протянул руку, осторожно коснулся замысловатой прически, нащупал деревянные шпильки, вытащил их. Наложница тихо ахнула. Длинные волосы тяжело упали на плечи, черным блестящим плащом накрыли хрупкую фигурку. Сенкевич отшвырнул шпильки, немного полюбовался делом своих рук. Так девушка выглядела уже гораздо привлекательнее. Он взял со столика салфетку, смочил водой из кувшина и принялся стирать с лица Акане белила. Та затаила дыхание, боясь пошевелиться. Вскоре наконец можно было рассмотреть ее черты. «В общем-то, ничего особенного, – подумал Сенкевич, – обычное азиатское лицо, но на него приятнее смотреть, чем на харю то ли Пьеро, то ли клоуна из фильма ужасов».

Лишившись грима и прически, девушка смутилась так, словно ее заставили появиться на людях голой. Сенкевич, чтобы успокоить, тихо, ласково заговорил с нею. Рассказывал что-то незначительное, задавал вопросы о семье. Постепенно Акане расслабилась, пару раз даже робко улыбнулась.

Тогда он нежно погладил ее по щеке, склонился и бережно, почти невесомо, коснулся губами чистого лба. Наложница судорожно вздохнула. Сенкевич продолжал целовать ее лицо, осторожно огладил сначала волосы, потом шею, плечи…

Когда он провел губами по ее губам, Акане тихо застонала.

– Тебе нравится? – шепотом спросил Сенкевич.

– Да, господин, – с дрожью в голосе ответила девушка.

– Тогда и ты потрогай меня.

Акане быстро освободила его от одежды. Нежные и опытные руки заскользили по его телу. Сенкевич поцеловал девушку крепче, требовательнее, проник языком в рот. Провел ладонью по крохотной груди, ласково сжал сосок. Наложница затрепетала и прижалась к нему всем телом. Сенкевич лег на спину, посадил легкую, хрупкую Акане на себя. Провел большим пальцем по лону, убеждаясь в ее готовности. Девушка вскрикнула, чуть приподнялась и рукой направила его в себя. На миг замерла, словно привыкая к ощущению, потом медленно задвигалась, плавно работая бедрами. Вскоре она закусила губы, выгнулась и тихо, сдержанно застонала.

Сенкевич вдруг почувствовал раздражение, почти злость. Знаменитая японская манера «не терять лицо» сказывалась даже в сексе. «Ну погоди, ты у меня сейчас орать будешь и просить еще», – мстительно подумал он, переворачивая наложницу на спину и усиливая напор.

В этот вечер Акане не раз побывала выше господина, ниже господина, перед господином – Сенкевич опробовал на ней множество простых и замысловатых позиций. Самурайское тело не подвело, и здесь как раз умение сдерживаться пришлось как нельзя кстати. Когда он закончил, Акане пребывала в полусознательном состоянии. Растрепанная, потная, с лихорадочным румянцем на щеках, она тяжело дышала, царапалась, кусалась, а во время последнего оргазма даже разрыдалась. Такой она нравилась Сенкевичу гораздо больше.

Потом они долго лежали, не выпуская друг друга из объятий. Видимо, наложнице и это было в новинку – мужественные самураи вряд ли баловали своих женщин вниманием после близости. Она смотрела на господина, не отрываясь, взгляд ее был влюбленным и обожающим.

«Надо восстановить сексуальную справедливость в одном отдельно взятом гареме», – подумал Сенкевич и решил вызывать наложниц по очереди, дабы каждую осчастливить настоящим русским сексом.

Уже засыпая, он вспомнил лицо Камацу, которое видел в портале. Откуда там взялся японец? Или, возможно, портал вызывает галлюцинации? Но почему всегда появляются разные люди, которые изрекают одно и то же, требуя остановиться? Сенкевич задремал и во сне увидел картинку из прошлого. Только не своего. Из прошлого Тосицунэ.

Токугава Иэясу восседал на помосте, окруженный яркими расписными шелками. За спиной его расцветали розы и хризантемы, над головой реяли золотые драконы и чудесные птицы, рдел, разливаясь по серебряной воде, закат над морем. Черное одеяние сегуна и капризно-мрачное выражение на обрюзгшем лице резко контрастировали с этим великолепием.

Маэда Тосицунэ с остальными самураями стоял на коленях перед помостом, низко склонив голову. Сегодня был не обычный прием, сегуну вздумалось провести военный совет. Тосицунэ, получив приказ явиться на него, ничуть не удивился. Всякий, кто хоть немного смыслил в политических интригах, понимал: близится новое сражение.

– Мы возмущены, – произнес Иэясу. Голос у него был неожиданно тонким для такого массивного тела. – Случилось предательство. Не так давно монахи из храма Эдо прислали письмо. Они осмотрели храмовый колокол, отлитый по заказу Тоетоми Хидэери. В надписи на нем зашифровано проклятие роду Токугава. И когда колокол звонит, этим возносится молитва богам о гибели и несчастьях нашему роду.

Тосицунэ еще ниже склонил голову, сохраняя на лице невозмутимое выражение, как и подобает истинному самураю. Мысли же его вовсе не были такими безмятежными. «Интересно, – думал он, – есть ли в этой комнате хоть один человек, который поверил в заговор Тоетоми против Токугава?»

Тоетоми Хидэери был порядочным человеком, в противоположность Иэясу с брезгливостью относился к интригам и предательствам. Переговоры он вел честно, врагу противостоял открыто, друзьям был верен. Хидэери не стал бы пользоваться заговорами и проклятиями. Он бы просто объявил войну.

Отец Хидэери был первым правителем Японии, которую после долгих войн объединил из пяти враждующих провинций. Он очень многое сделал для страны, однако не удержал власть. И этому способствовали происки Токугава, который тогда был лишь одним из регентов в отдаленной провинции.

В общем, теперь Тоетоми стал слаб по сравнению с Токугава, который для достижения цели не гнушался любыми средствами. Вот и сейчас он затевал очередную провокацию. Семья Тоетоми давно уже была камнем преткновения для Иэясу. Даже сейчас богатый род имел больше прав на власть, чем сам Токугава.

Двенадцать лет назад Иэясу решением самых влиятельных дайме был провозглашен сегуном. Его правление стало жестким и неоднозначным. С одной стороны, оно дало Японии новые, нужные законы и прекратило междоусобные войны между удельными князьями, просто потому, что все поняли: бороться за власть бесполезно, Иэясу не выпустит ее из рук. С другой – Токугава погрузил Японию в пучину страха перед сегунатом, в череду бесконечных интриг и доносительства. Через два года Иэясу объявил своего старшего сына Хидэтада наследником сегуна, давая понять всей стране: отныне титул перестает быть выборным, он станет передаваться по наследству.

Такое самоуправство возмутило семью Тоетоми. Теперь уже Хидэери, вслед за своим отцом, открыто заявлял о том, что сегунство должно быть выборным. Это дало бы Тоетоми хорошие шансы: в Японии его чтили и уважали.

Но все вокруг понимали: Токугава не успокоится, пока не уничтожит соперника. Сегун никогда не позволит власти уйти из семьи.

Поэтому обе семьи собирали вокруг себя вассалов, готовясь к битве. Только Тоетоми призывал людей восстановить справедливость в Японии, а Токугава дарил им земли, должности и титулы. Достаточно было посмотреть на численность войск, и становилось понятно, чья тактика более выигрышна.

– Господин, – в комнату вполз на коленях камердинер, подобрался к Иэясу, шепотом зачастил: – Посланник из Осака, Катагири Кацумото, смиренно просит вашей аудиенции.

– Тоетоми хотят признать свою вину? – усмехнулся сегун. – Отказать в приеме, выдворить из Эдо. Пусть передаст мои условия: семья Тоетоми должна отказаться от притязаний на власть и подписать об этом договор.

Камердинер выполз, самураи продолжали сидеть со склоненными головами. У всех была одна мысль: скоро война.

Дан

– Застава впереди! – каркнул тэнгу.

Дан достал из мешка цуко тэгато – подорожную грамоту, неторопливо подошел к стоявшему возле дороги приземистому зданию. Дверь-задвижка была открыта на всю ширину, позволяя видеть восседавшего внутри толстого чиновника. По обе стороны от входа стояли самураи.

Дан поднялся по ступеням, низко поклонился, протянул грамоту. Чиновник принял, пробежал взглядом, спросил сурово:

– Куда направляешься, Акира-сан?

– В деревню Омори, господин, – смиренно отвечал Дан. – Хочу поискать какую-нибудь работу.

Чиновник лениво кивнул и отпустил его.

В Омори Дан вошел ближе к вечеру, когда в окнах маленьких бедных домиков стали один за другим зажигаться огоньки. Как ему показалось с первого взгляда, вокруг все было спокойно – ни испуга, ни паники среди жителей.

– Таков удел ронина: радоваться чужой беде, ведь только она приносит заработок, – философски проскрипел Карасу. – Может, уже займешься главным делом, подумаешь о мести?

Злобный демон скучал по интригам и кровавым битвам, а то, что Токугава отправил воспитанника в изгнание, не давало ему покоя. Карасу ненавидел сегуна даже больше, чем сам Акира.

– А жрать мне что? – по-русски огрызнулся Дан.

Как ни странно, тэнгу его понял.

– Тогда зайди к старосте. Если сумеешь расположить его, может быть, он подскажет, на чем можно заработать.

Староста, человек лет сорока, сидел с трубкой на крыльце своего дома и угрюмо наблюдал за пожилой женщиной в залатанном кимоно, которая возилась в маленьком огородике. Дан подошел, представился. Несколько минут разговора убедили его: в деревне все спокойно, нечисть не появляется, меч ронина здесь никому не нужен.

– Тогда где у вас можно получить ночлег за малую плату, Кайоши-сан? – спросил он старосту.

Тот колебался, рассматривая мечи Акира, крупного ворона, сидевшего на его плече, потом будто хотел что-то сказать, но передумал. Решительно кивнул:

– Ты можешь переночевать в моем доме, Акира-сан. Здесь же получишь и ужин.

«С чего бы такая честь?» – подумалось Дану. Безработный нищий ронин – не самый желанный гость. А староста – большой человек в масштабах деревни. Однако не отказываться же от такого везения. Он поклонился.

Карасу, вопреки обыкновению, не улетел в лес, остался с Даном. Старушка накрыла в доме ужин: мисо, натто, по кусочку вареной рыбы. Староста ел без аппетита, взгляд его то и дело останавливался на пожилой женщине, которая сновала вокруг, но за стол не садилась. Наконец, когда старушка вышла из дома, Дан осторожно осведомился:

– Почему ваша матушка не ужинает с нами, Кайоши-сан?

Староста нахмурился:

– Я уже три года не вижу ее за столом.

Дан деликатно промолчал. Староста, вдруг решившись, торопливо заговорил:

– Она изменилась, стала злая, с нею случаются припадки бешенства. Иногда я ее боюсь, Акира-сан. Вот, – он поднял рукав косодэ, показал длинные шрамы на руке, от локтя до кисти. – Она у меня одна осталась из всей семьи. Два года назад пропал отец, год назад – жена.

– Как же они пропали, Кайоши-сан? – тихо спросил Дан.

– Исчезли ночью, когда я спал, – вздохнул староста.

– Спроси, не было ли у него кошки, – невнятно проскрипел тэнгу прямо в ухо.

– Твой ворон как будто разговаривает с тобой, Акира-сан, – удивился староста.

– Он просто просит есть, – успокоил Дан и скормил Карасу пригоршню натто. – Скажи, Кайоши-сан, а у тебя есть кошка?

– Тоже пропала, – пригорюнился староста. – Три года назад. Ей было тринадцать лет, старая уже. Наверное, почуяла смерть и убежала…

В дом вошла старуха, Кайоши испуганно замолчал.

– Не спи сегодня, Акира, – предупредил тэнгу, когда Дану постелили в углу. – Думаю, ты все же сумеешь здесь заработать.

На улице стемнело. Староста, как все крестьяне, экономивший на жире для светильников, заканчивал день рано. Дан устроился на циновке, положив под правую руку катану, под левую поставив светильник. Карасу, нахохлившись, сидел у его изголовья. Кайоши, немного повздыхав, захрапел.

Внезапно заныла левая сторона груди. Дан потер больное место, ладонь ощутила кривой рубец шрама. Катана, вспомнил он, насквозь. Такой же шрам есть и на спине. Акира едва не погиб тогда, клинок прошел на пару сантиметров ниже сердца. Смутно припоминалось, что потом была тюрьма, долгое время он находился между жизнью и смертью. И если бы не Карасу, который принес из леса зелье, Акира не выкарабкался бы…

– Не о том думаешь, – прошипел тэнгу. – Хватит наглаживать шрамы и жалеть себя. Я тебя не для того спасал…

Из-за бумажной ширмы, где спала старуха, не доносилось ни звука. Усталость взяла свое, навалилась сонливость. Дан пытался с нею бороться, но веки сами собой смыкались, к каждой руке как будто была привязана гиря. Он сдался и стал задремывать.

Его разбудил сильный удар острого клюва. Дан насторожился, но ничего подозрительного не услышал. Осторожно, стараясь не производить шума, встал, зажег светильник, поднял повыше и увидел, что из-за ширмы выбирается старуха. Ступала она неслышно, двигалась гибко, как молодая. И вид у нее был странный. Глаза светились желтым, рот растянулся в оскале, показывая пасть, полную острых зубов, на руках выросли длинные когти. Заметив Дана, старуха зашипела, встала на четвереньки, выгнула спину… и превратилась в огромную кошку.

– Бакенэко! – каркнул тэнгу. – Бей, Акира!

Оборотень напружинился, с места прыгнул на Дана. Тот сделал шаг навстречу, полоснул клинком по брюху. Кошка завыла, упала на лапы и отползла в угол, оставляя за собой широкую кровавую полосу.

Проснулся староста, подскочил и с криком выбежал из дома.

– Добивай, Акира, – потребовал Карасу. – Рана скоро затянется!

Бакенэко собралась с силами, снова рванулась к Дану. Рана на брюхе уже не кровоточила. Он отступил в сторону, кошка промахнулась, ударилась об стену, но тут же подскочила и на задних лапах, как человек, пошла на Дана. Он нанес удар рядом с шеей и рассек тварь от плеча до бедра. Верхняя часть тела смачно шлепнулась на земляной пол, нижняя еще сделала по инерции несколько шагов и свалилась, подергивая лапами.

– Хороший кэса-гири, Акира-сан, – одобрил Карасу. Так он называл ученика только в знак особого уважения, обычно обходился просто именем. – А теперь отруби ей голову, иначе она снова оживет.

Действительно, отрубленные куски потихоньку подползали один к другому. Дан подошел к верхней половине твари и снес ей голову.

– Если кошку тринадцать лет кормят в одном и том же месте, она может превратиться в бакенэко, – тоном лектора завел Карасу. – Но только когда не любит хозяев. Видимо, старуха обижала ее, вот и…

– А где сама старуха? – перебил Дан.

Тэнгу прошелся по дому, время от времени останавливаясь и склоняя голову, как будто прислушивался к чему-то. Добрался до угла за ширмой, проговорил:

– Копать надо здесь. Полагаю, хозяин удивится находке.

– Ты хочешь сказать, оборотень сожрал ее? Но почему Кайоши ничего не слышал?

– Бакенэко наводит на людей сон, – пояснил тэнгу. – Если бы я не сторожил, ты бы тоже уснул, Акира.

Вокруг дома уже собрались крестьяне. Дан выглянул и позвал старосту. Увидев разрубленную кошку, Кайоши взвыл. Дан пересказал ему все, что узнал от Карасу, и указал, где надо копать. Несколько человек вскрыли земляной пол и вскоре принялись извлекать человеческие кости. Там же валялись обрывки одежды. Бакенэко сожрала мать, отца и жену старосты.

– Вы были бы следующим, Кайоши-сан, – сказал Дан. – А может быть, кошка пошла бы охотиться в другие дома.

Убитый горем, но благодарный за спасение староста собрал по соседям деньги. Получилось негусто, но на два дня прокорма хватало.

Дан поднялся рано утром, едва горизонт окрасился розовым. Распрощался с Кайоши, который продолжал оплакивать семью, и отправился дальше.

– Скоро доберемся до Эдо, Акира, – заметил тэнгу, сидевший у него на плече. – Осталось всего несколько дней. Пяток деревень на пути. Как будешь мстить за смерть господина? Как будешь выручать его дочь? У тебя есть план?

Пришлось сознаться: никакого плана нет.

– Ты глуп, Акира, – недовольно каркнул ворон.

– Раз такой умный, подскажи, – огрызнулся Дан.

– Но ты не видишь моих подсказок, – Карасу переступил с ноги на ногу, крепче вцепился когтями в ткань косодэ. – Ты слепой зрячий, Акира. А надо быть зрячим слепцом. Но все еще впереди…

Ворон расправил крылья и взлетел. «Ни слова в простоте, – раздраженно подумал Дан. – Вечно говорит загадками. Тоже еще, хранитель семейства, помощничек…»

Пользуясь памятью Акира, он попытался выработать план, но ничего не получалось. Одному ему сегуна не победить. Собрать самураев, служивших семье Тоетоми, – трудно. Троих соратников не хватит. Одно Дан знал точно: в первую очередь надо спасать Кумико. Лучший способ – выкупить ее из борделя. Только вот это очень дорого, а где взять столько денег? Он на еду себе еле зарабатывает. Тогда остается похищение, решил он. Прийти в публичный дом под видом клиента и забрать девушку. С этим он и один справится. В крайнем случае перебьет охранников, а возможно, достаточно будет их запугать.

– Река впереди! – сообщил Карасу, возвращаясь. – Готовь монеты лодочнику, Акира! Если поторопишься, ждать не придется.

Дан прибавил шагу, вскоре дорога привела к обрывистому берегу. Взглянув вниз, он увидел покачивающуюся на воде лодку, в которой сидел широкоплечий человек. Пожилой сутулый лодочник стоял на шатких мостках и отвязывал от колышка веревку.

– Подожди! – крикнул ему Дан. Он скатился по отвесному склону, подбежал к лодочнику: – Сколько возьмешь за переправу на другой берег?

– Две мон, – старик почесал в затылке. – Вдвоем уместитесь?

Дан снял с шеи шнурок, на котором болтались медные монеты с дыркой посередине, развязал, протянул лодочнику два кругляшка.

– Садитесь, господин, – поклонился старик.

Широкоплечий человек обернулся, и Дан узнал Миямото Мусаси.

– Вот и снова встретились, – ничуть не удивился воин. – Здравствуй, Акира-сан. Садись напротив.

Выглядел он более чем странно: лицо заспанное, недовольное, одежда помята, голова обмотана грязным полотенцем.

– Вы ранены, Мусаси-сэнсэй? – спросил Дан.

– Не найдется в мире бойца, который ранил бы меня, да еще и в голову, – мастер меча поморщился, поправил полотенце. – Я не выспался.

Лодочник наконец отвязал веревку, спустился с мостков, забрался в суденышко, оттолкнулся от берега веслом. Мусаси достал из кармана веревочки, принялся подвязывать рукава, сердито бормоча:

– А все этот Сасаки Кодзиро, чтоб ему провалиться! Слыхал о таком, Акира-сан?

Дан порылся в памяти: Кодзиро был молодым, но очень талантливым фехтовальщиком, который создал собственную технику цу-бамэ-гаэси – «Ласточкин заслон», моделью для нее послужило движение хвоста ласточки.

– Немного, – дипломатично ответил он.

Казалось, Мусаси не понравилось, что Кодзиро известен Дану.

– Этот наглый юнец вызвал меня на поединок, о чем прислал письмо, – фыркнул он. – Что тут поделать? Не терять же лицо. Пришлось отправляться в путь. Я шел два дня и две ночи, чтобы попасть сюда! Местом сражения назначен остров Бунтаро. Кстати, тебе, Акира-сан, придется сначала отправиться со мной туда, потому что я уже опаздываю. Ну да ничего, быстро управлюсь…

Мусаси огляделся, взял запасное весло, повертел его в руках, немного поразмыслил, спросил лодочника:

– Сколько хочешь за эту деревяшку, старик?

– Три мон, – невозмутимо ответил тот.

– Грабеж! Ну да ладно, сегодня у тебя удачный день.

Мастер меча швырнул на дно лодки три медные монеты, достал нож, принялся обстругивать весло, срезая лопасти.

– Зачем вам палка, Мусаси-сэнсэй? – осторожно поинтересовался Дан.

– Не марать же боевую катану о голову этого самозванца! – нахмурился Мусаси.

Дан уже заметил, что великий мастер меча эмоционален, как ребенок. Сейчас он явно злился, что не выспался из-за поединка.

– Я пришел поздно ночью, остановился в доме своего доброго знакомого. Только прилег отдохнуть, как меня принялись трясти. Видите ли, пришли господа, которые будут присутствовать на поединке. Они решили, что я испугался Кодзиро и собираюсь бежать! Я, Мусаси-Кэнсай[14], бежать от какого-то недоучки! – Воин злобно потряс головой. – Долго они не могли меня добудиться. Я убил двоих слуг, но все же пришлось вставать.

Окончательно превратив весло в дубину, он критически осмотрел свою работу, махнул рукой:

– Сойдет! – Зевнул, улегся на дно лодки. – Я еще посплю, Акира-сан. Не буди меня до острова, хорошо?

Дан согласился. После рассказанного у него и мысли бы не возникло потревожить мечника.

Мусаси захрапел, а Дан, сам того не желая, погрузился в воспоминания Акира.

…По мосту один за другим шли обозы с мешками риса, свиными тушами, бочками масла – в замке Осака пополнялись запасы провизии на случай долгой осады.

Замок, стоявший в устье реки Едо, был самой неприступной крепостью Японии. Высокие толстые каменные стены, заключенные в два кольца глубоких каналов и рвов, выглядели надежными и нерушимыми. Снаружи их окружали внешние укрепления. К тому же замок был построен в святом месте – там, где стоял когда-то древний храм Исияма Хонгандзи. Говорили, сами боги защищают Осака от врагов.

Лишь южная сторона крепости, где стена была чуть ниже, а рвы чуть мельче, – могла быть уязвимой. Сейчас там круглые сутки стучали топоры, раздавались покрикивания каменщиков – это дайме Санада Юкимура, знаменитый полководец, знаток осадного искусства, верный вассал Тоетоми – возводил барбакан[15]. Строение выдавалось наружу и при необходимости могло вместить пять тысяч воинов.

Акира, служивший во внутренней охране Осака, стоял на стене, наблюдал за строительством. Зимний ветер бил в лицо, забирался под плащ, леденил тело. И на душе было холодно: все знали, война близко, это лишь вопрос времени. Кланы Тоетоми и Токугава тщательно готовились к сражению, и вся Япония притихла в ожидании.

Грядущие битвы не страшили Акира – самурай не распоряжается своей жизнью, берет ее взаймы у господина и войны. В любой миг он готов к смерти, встречает конец без грусти и сожаления.

Тревожило другое. Войско Токугава огромно, хитрость и подлость его бесконечны. Пусть неприступны стены Осака, а каждый воин готов сражаться за Тоетоми до последней капли крови – поможет ли это выстоять? Акира мучили сомнения, несвойственные самураю, и причиной была любовь. Он готов был погибнуть, но не желал такой участи Кумико. Однако в случае падения замка быстрая смерть для дочери Хидэери стала бы избавлением. Девушку могла ждать гораздо более ужасная судьба – пытки, издевательства, рабство, бесчестье, унижения. Разве можно допустить, чтобы нежный цветок был сломан и растоптан?..

Акира подставил лицо ледяному ветру, как будто хотел, чтобы он унес тяжелые мысли. Стиснув зубы, дал клятву…

По прикидкам Дана, прошло не меньше часа, когда впереди показался маленький островок. Лодка подошла достаточно близко, и он смог рассмотреть собравшуюся на берегу толпу – богато одетых самураев со слугами. Виновник плохого настроения Мусаси стоял возле воды, нетерпеливо ожидая, когда причалит лодка.

– Мусаси-сэнсэй, – осторожно произнес Дан. – Мы прибыли, пора вставать.

Днище заскребло по прибрежному песку. Мусаси вскочил, подхватил обструганное весло, спрыгнул в воду и побежал к берегу. Толпа с изумлением наблюдала за встрепанным гигантом, который, размахивая длинной палкой, несся на Кодзиро.

Знаменитый фехтовальщик сделал шаг назад и поклонился. Мусаси не стал останавливаться и отвечать на приветствие. Кодзиро обнажил меч, отбросил ножны.

– Правильно, они тебе уже не пригодятся! – прорычал на бегу Мусаси.

Он подскочил к Кодзиро, замахнулся дубиной совершенно по-крестьянски. Чтобы не получить удар, молодой фехтовальщик вынужден был первым сделать выпад. Мусаси легко, одним движением отразил атаку и шарахнул Кодзиро по голове. Тот упал, но неловко подвернул руку с катаной и напоролся животом на собственный меч. Клинок пронзил его насквозь, вышел из спины. Из-под тела вытекла и расплылась лужа крови.

Мусаси отступил от противника, который корчился, умирая, словно жук на булавке.

– Теперь можно и поздороваться, – пробормотал великий мечник и отвесил онемевшей толпе вежливый поклон.

Он отшвырнул палку, выдернул из ножен оба меча и с торжествующим воплем прошелся по берегу в диком танце. Спустя несколько мгновений Мусаси уже бежал к лодке.

– Вот и все, Акира-сан. Надеюсь, я тебя не слишком задержал. Лодочник, правь на тот берег! Я еще посплю, Акира-сан. Не буди, когда соберешься уходить.

Великий воин улегся на дно и тут же богатырски захрапел.

– Какая деревня ближе всех на том берегу? – спросил Дан лодочника.

– Сато, – вздохнул тот. – Я там родился. Там было хорошо…

– Почему было? – насторожился Дан.

– В Сато уже год как повадилась Юки-Онна[16], – грустно ответил старик. – Прилетает каждые несколько недель, убивает юных девушек. Скоро в деревне останутся одни старики…

– Почему никто с ней до сих пор не разделался?

Лодочник посмотрел на Дана, как на сумасшедшего:

– Кому же по силам справиться с Юки-Онной? Разве что… – Он с надеждой взглянул на храпящего Мусаси.

«Ну вот и работа подвалила, – решил Дан. – А раз эта Юки-Онна такая страшная, можно взять за нее подороже. Может, хватит на посещение борделя, где содержат Кумико».

Лодка ткнулась носом в берег, Дан соскочил. Над бортом поднялась заспанная физиономия Мусаси. Мастер меча похлопал глазами и выдал:

– Никогда не испытывай грусти в разлуке, Акира-сан. – И снова рухнул, проваливаясь в сон.

Настя

Вода резко пахла благовониями и была нестерпимо горячей. «Как будто не в подстилки клиенту меня готовят, а собираются сварить для него борщ», – сердито думала Настя, сидя в бочке. По опыту пребывания в Равенсбурге ей было известно: если в Средневековье тебя начинают мыть – жди неприятностей.

Служанка аккуратно гладила ее какой-то загадочной штуковиной, заменявшей губку. Потом ее обтерли, уложили волосы в сложную прическу, начернили зубы, лицо замазали белилами, сверху нарисовали что-то вроде маски. Надели кимоно, обмотали поясом. Настя смотрела в зеркальце и ужасалась: «Неужели кому-нибудь приглянется такая невозможная красота?»

– Ты очень хороша, Кумико, – развеяла ее сомнения Тоши-сан. – Жди. Скоро господин Сакамото Митсуо войдет к тебе. Будь покорной, вежливой, Кумико. Постарайся понравиться господину Сакамото.

Настя уселась на циновку и тяжело задумалась. Память подсказала ей, что Сакамото – богатая самурайская семья. Видно, этот Митсуо неплохо заплатил за клубничку.

«Ты бы хоть сказала что-нибудь, – упрекнула она Кумико. – Нас сейчас трахать будут».

Девица хранила молчание. Настя вздохнула. Из-за бумажной двери, из общей комнаты, донеслось сладкое приветствие сводни, следом отрывистый мужской голос. Потом все стихло – очевидно, гость устраивался за столом. Вскоре появился вакасю[17], отпустил несколько сальных шуточек, потом затянул разухабистую песенку, изобилующую откровенной похабщиной. Никакой утонченности, никаких тебе гейш – здесь, пока гости пили сакэ, их развлекали мужчины в париках и женских одеяниях.

Настя вздохнула, прикидывая, сможет ли прикончить самурая и сбежать отсюда. По всему выходило, что нет. Кумико была еще слабосильнее Одиллии фон Гейкинг. Девушка с тоской вспомнила тренированное тело Жасмин: вот уж кто не дал бы себя в обиду – учитывая привычки охотницы, Сакамото стало бы просто нечем «обижать» гейшу.

За дверью вдруг раздался недовольный рык, отрывистый вопль, причитания Тоши, потом все стихло. Дверь отворилась, Настя приготовилась увидеть клиента. Но вошла старуха, прошептала:

– Господин Сакамото недоволен песней вакасю. Пока не хочет входить. Жди… – И убралась прочь.

Настя на цыпочках подкралась к бумажной задвижке, немного послушала, потом осторожно выглянула. В комнате не было никого, кроме пожилого самурая, сидевшего за низеньким столиком. Куском кротовой шкурки он оттирал катану. Неподалеку, в луже густеющей крови, валялся разрубленный до пояса вакасю. Сакамото Митсуо резко обернулся и уставился на девушку. Взгляд его немного смягчился, разгладилась суровая морщина между бровей.

Свежесть весеннего ветра с собою несет.

Сердце растаяло, —

вежливо произнес он, делая приглашающий жест.

Из соседней комнаты крысой выглянула Тоши. Делать нечего. Настя вышла, просеменила к столу, поклонилась и неожиданно для себя выдала:

Доброе слово ласкает душу

солнечным первым лучом.

«Ах да, – вспомнила она, – Кумико – девушка образованная и искусна в сложении хокку». Кажется, господину Сакамото ее ответ понравился.

– Присядь со мною, Кумико-сан, – предложил он.

Когда приглашает человек с окровавленной катаной в руке, отказываться неразумно. Настя опустилась рядом с Митсуо.

– Прости, Кумико-сан, за зрелище, не подходящее для прекрасных глаз, – учтиво кивнул самурай. – Но вакасю пел при мне непристойные песни. Я не люблю безвкусицы.

«Ишь ты, какой утонченный, – подумала Настя. – Можно подумать, не в публичный дом пришел девку поиметь, а в храм помолиться». Вслух же произнесла:

– Если Митсуо-сан будет угодно, я могу сыграть на сямисэне. Быть может, музыка уменьшит ваше недовольство.

Она и сплясать была готова, и на голове постоять, и монолог Гамлета прочесть – все, что угодно, лишь бы оттянуть момент уединения с самураем. Тот, казалось, пришел в доброе настроение.

– Буду счастлив насладиться твоим искусством, Кумико-сан.

Тоши, подслушивавшая разговор, подалась прочь, и вскоре слуга, согнувшись в три погибели, вынес инструмент с длинным грифом и прямоугольным корпусом. Поклонившись, подал его Насте, протянул деревянный бати[18].

Настя провела по шелковым струнам и заиграла. С ее точки зрения, получалось так себе – гитара звучала бы лучше. Но господин Сакамото заслушался, круглое желтое лицо приняло задумчиво-мечтательное выражение.

– Ты прекрасно музицируешь, Кумико-сан, – произнес он, когда Настя доиграла коута[19]. – Твои таланты поистине безграничны.

«Что бы ему еще предложить? – озадачилась Настя. – Чайную церемонию провести, что ли? Икебану сложить? Из чего только? Или, может, это… как его… оригами завернуть? Интересно, ему понравится бумажный носорог?..»

К счастью, самурай решил сам.

– Сыграй еще, Кумико-сан, – попросил он. – Мое сердце смягчается от волшебных звуков твоего сямисэна.

Настя и рада была стараться. Включила память Кумико, принялась играть одну мелодию за другой. По ее мнению, они не особо отличались, но господин Сакамото так, слава богу, не считал. Оказалось, недоделанная проститутка знает очень много мелодий. Митсуо так наслаждался музыкой, что служанка едва успевала подносить сакэ. Осторожно, на цыпочках, двое слуг подкрались к трупу незадачливого вакасю и утащили его прочь.

По прикидкам Насти, они провели вместе не меньше трех часов. В это время она то играла, то развлекала гостя изящной беседой, наполненной ей самой непонятными образами и тонкостями, то сочиняла хокку. Самурай вроде бы позабыл о предстоящем сексе, за который заплатил. Наконец он поднялся, пошатываясь, поклонился и произнес:

– Я был рад встрече и знакомству, Кумико-сан. Благодарю за гостеприимство. Увы, служебные обязанности заставляют меня покинуть этот дом. Но я непременно вернусь, и мы еще побеседуем.

Последнее обещание показалось Насте лишним – она бы с удовольствием распрощалась со стариком навсегда. Однако пришлось поклониться и ответить пространной любезностью.

– Благодарность за приятное времяпровождение, – господин Сакамото протянул небольшой позвякивающий мешочек из серого шелка.

Настя приняла его. Самурай вышел, стараясь ступать как можно тверже. Тоши, кланяясь на каждом шагу, побежала провожать гостя. Предвидя, что произойдет дальше, Настя запустила руку в кошель, выудила десять серебряных монет. Подумав, половину оставила, вторую, за неимением карманов, засунула в халу прически. Вернувшись, Тоши с удивлением произнесла:

– Господин даже не прикоснулся к тебе. Сначала я думала, ты ему не понравилась. Но он остался очень доволен. Сказал, обязательно придет еще.

В руке сводни позвякивал точно такой же шелковый кошелек.

– Что там у тебя? – старуха отобрала у Насти мешочек, заглянула. – То, что дают тебе гости, мое. Нужно же как-то окупать затраты. А тебя и продавать-то нельзя, пока господин Сакамото не взял свое.

Но, судя по плоской физиономии, которая так и норовила расплыться в улыбке, Тоши внакладе не осталась.

– Ступай в свою комнату. Повезло тебе. Будешь отдыхать, есть, спать и дожидаться клиента. Господин Сакамото сможет прийти только через неделю.

«На этот раз пронесло», – с облегчением подумала Настя. В комнате она смыла наконец осточертевшую косметику, уселась на постель в обнимку с сямисэном, поджала под себя ноги, легонько пощипывала струны. Томная грустная мелодия, лившаяся из-под бати, настраивала на задумчивый лад…

Кумико, закутавшись в меховой плащ, стояла в саду, наблюдая, как дрожит на голой сливе последний, чудом уцелевший сухой лист. На сердце было тяжело, в душе поселился мутный страх. Казалось, вместе с летом ушла из жизни вся радость и не вернется никогда, впереди – только бесконечная зима, холод, боль и горе.

Зашуршали палые листья под осторожными шагами. Кумико обернулась. Перед нею стоял молодой самурай из внутренней охраны замка. Сайто Акира. Сердце встрепенулось, забилось быстро, к горлу подступил комок. Как же он красив и смотрит так…

Акира порывисто опустился на колени:

– Госпожа…

Понурил голову, покорно ждал чего-то, будто жизнь свою ей вручал. У Кумико перехватило дыхание. Самурай склонялся все ниже, осторожно, двумя пальцами, коснулся самого краешка подола ее кимоно, припал благоговейным поцелуем. Она не знала, как поступить – замерла, глядя на его широкие плечи, черные густые волосы, стянутые в пучок на затылке. Вдруг Акира поднял глаза – взгляд его был беспомощным, ищущим и одновременно безумным. Мгновение они смотрели друг на друга. Ноги Кумико подгибались, хотелось броситься в объятия этого сильного, мужественного, но такого нежного человека.

– Клянусь тебе, Кумико-сан: я никому не дам тебя в обиду, – хрипло проговорил Акира.

– А если… – На глаза выступили слезы.

– Тогда я сам убью тебя. Клянусь…

Акира резко поднялся, быстро вышел из сада – не оборачиваясь, не задерживаясь, будто хотел убежать от своей такой безнадежной, такой отчаянной любви.

Ледяной северный ветер пронесся по саду, сорвал со сливы последний жухлый лист, швырнул на землю.

Глава 3

Жаворонок на заре.

Из-под рукава доспеха

Смотрит самурай.

Бусон

Сенкевич

Сенкевич прошел во внутренний двор самурайских нагая, которые располагались по периметру вокруг его дома. Здесь пахло дымом и едой, ее готовили на кострах прямо перед входом. Два самурая мыли в кадке овощи, третий придирчиво выбирал тофу у торговца-разносчика. В глубине двора несколько человек устроили тренировку – разбившись по парам, сражались на бокэнах.

Увидев дайме, воины низко поклонились. Сенкевич с трудом подавлял желание начальственно махнуть рукой, мол, не нужно, или просто рявкнуть: «Вольно!» Здесь такого не поняли бы.

Он важно прошествовал в барак. Длинное узкое помещение, с обеих сторон разделенное на маленькие клетушки, где вмещалась только постель, было темным и душным. Сенкевич подивился странному устройству японского общежития. В одном конце коридора располагался колодец, в другом – туалет. Дверь деревянного строения имела интересную конструкцию – скрывала только нижнюю часть кабинки. Так что сидящего внутри человека было видно до плеч. Сейчас там уютно устроился какой-то самурай, солидно кивавший проходящим мимо соседям. Увидев господина, торопливо выскочил и поклонился. «Хорошо, что тут не приняты рукопожатия», – хмыкнул про себя Сенкевич и пошел к выходу – больше здесь смотреть было не на что.

– Господин, позвольте обратиться к вам, – его догнал самурай, выскочивший из туалета.

Сенкевич обернулся. Немолодой уже мужчина низко опустил голову, поклонился.

– Позвольте обратиться к вам, господин. – повторил он. – Я прошу защиты и помощи.

Охранники, сопровождавшие дайме, взялись за мечи: похоже, такое поведение рядового воина здесь считалось наглостью. Сенкевич остановил их взглядом:

– Говори.

– Моя дочь Азуми, господин, – самурай говорил ровно и спокойно, но почему-то ощущалось, что от этого человека исходит отчаяние. – Ее приняли служанкой в замок Эдо. Три дня назад она пропала.

Сенкевич почувствовал печаль, сначала даже не понял, от чего. Но потом осознал: это были эмоции Тосицунэ, который два года назад потерял дочь. И ведь она тоже исчезла из замка Эдо…

– Чего ты хочешь? – строго спросил он.

Самурай еще ниже опустил голову, промолчал.

– Я не знаю, смогу ли тебе помочь, – честно ответил Сенкевич. – Но попробую узнать что-нибудь о твоей дочери.

– Благодарю, господин, – теперь самурай едва не утыкался носом в пол.

Сенкевич резко развернулся и вышел, печатая шаг. Свита потянулась за ним. Вернувшись в дом, он уселся в саду, закурил трубку и тяжело задумался, наблюдая, как синеватые кольца дыма медленно истаивают в теплом, напоенном ароматами цветов воздухе.

Сначала он решил разобраться с собственным положением. По всему выходило, застрял он здесь крепко. Так же, как Платонов с Настей. Для портала требуется мощный источник энергии и место силы. Положим, для богатого дайме выяснить, где происходили казни, мор, массовые смерти, – не проблема. Благо, в отличие от средневековой Европы, наука здесь не преследуется. Можно найти какого-нибудь ученого мужа – историка, философа, можно почитать хроники. Но где взять энергию для перемещения?

«Не переживай раньше времени, – одернул он себя. – В Равенсбурге тоже не было источников энергии, однако появился же. Будем надеяться, и здесь что-нибудь подвернется».

Насчет Платонова и Насти он не беспокоился. Опыт двух предыдущих путешествий во времени показал: их притягивает друг к другу. Значит, достаточно сидеть на месте, и вскоре фээсбэшники появятся сами. А пока надо просто найти место силы.

«Ладно, с этим, считай, решил. Теперь о насущном, – ему не давали покоя воспоминания Тосицунэ. – Потеря дочери… Может быть, стоит выяснить, что произошло с девушкой?»

Как всякий человек, увлекающийся магией, Сенкевич привык доверять интуиции. А она сейчас подсказывала: в истории с Харуми все непросто.

Возможно, здесь кроется ключ… к чему? Он не знал. Но ощущал, что тайна исчезновения девушки притягивает его.

Сенкевич порылся в памяти Тосицунэ. Замелькали картинки. Вот Маэда получает письмо от секретаря Токугава о том, что его дочери предоставляется честь служить фрейлиной в замке. Вот Харуми, юная и прелестная, узнает радостную новость. Она улыбается, смеется. Разговор Маэда с женой. Они встревожены…

Сенкевич остановился на этом воспоминании. Оказывается, в замке Эдо в прошлом году пропали три служанки. Считалось, что одна из них сбежала с ронином, вторая решила уйти от мира и попросила сегуна отпустить ее в буддистский монастырь. Третья якобы прогуливалась вдоль замкового рва, поскользнулась и утонула. Только вот ее тело так и не нашли. Как не обнаружили и следов двух других. Но их не особенно искали – что такое прислуга, девушки из неродовитых семей?

В памяти всплыла яркая сценка.

– Я беспокоюсь, Тосицунэ-сан, – сидя на краю постели, говорила красивая моложавая женщина, жена.

– Бояться нечего, Томико-сан, – увещевал самурай. – Что может грозить Харуми на женской половине, под защитой охраны, за толстыми стенами и двойным рвом Эдо?

– У меня плохое предчувствие, – пожаловалась Хино Томико.

– Женские слабости, – рассмеялся Тосицунэ. – Мы не можем отказать сегуну, ты же понимаешь. Он оказывает нашей семье большую честь.

Как полагается хорошей жене, Хино Томико кивнула и склонила голову в знак согласия с мужем.

– Иди сюда, – Маэда притянул жену к себе.

Томико послушно улеглась рядом, нежно улыбнулась. Лишь в глазах застыла невысказанная тревога…

…Чужое горе расстроило Сенкевича больше, чем он ожидал. Странное получалось взаимодействие с «объектом»: Тосицунэ никак не пытался отвоевать тело, но его чувства не давали покоя Сенкевичу.

«Покой и медитация», – решил он, встряхиваясь. Затянулся ароматным дымом из трубки, выдохнул, полностью расслабился. Смотрел, как колечки, поднимаясь и постепенно растягиваясь, меняли цвет от серого к синему, потом к голубому и, наконец, сиреневым облачком рассеивались, исчезая на фоне летнего неба. Вскоре мысленно и он оторвался от тела, воспарил в воздух вместе с этими колечками, взлетая все выше, выше.

Эдо под ним напоминал картинку с японской гравюры. Изогнутый залив, вдоль его берега – крошечные домики бедноты на окраинах, длинные бараки-нагая для нищих холостяков, ближе к центру дома побольше – жилища торговцев и, наконец, богатые, утопающие в цветах резиденции чиновников бакуфу, знатных самураев, дайме. Аккуратные храмы с пагодными крышами, игрушечные чайные заведения, где гейши принимали клиентов, лавки, рынки… И посреди всего этого – огромный замок сегуна.

Сенкевич внимательно всматривался вниз, искал признаки негативной энергии, место силы. Но не видел ничего, кроме дыма из очагов и висящих над городом странных облаков, окрашенных в нежные пастельные цвета.

«По крайней мере, я снова могу полноценно медитировать, – подумал он, возвращаясь в тело. – Значит, экстрасенсорные способности остались при мне».

Дан

Вот уже неделю он сидел в Сато, ожидая, когда появится Снежная дева. За это время выудил из памяти Акира все, что касалось Юки-Онны. Считалось, что эта прекрасная молодая женщина в белых одеждах, олицетворяющая смерть, появляется лишь зимой, во время сильной снежной бури. Она любит подкарауливать на безлюдных дорогах и в лесу одиноких заблудившихся путников, дарить им ледяной поцелуй, высасывая из несчастных жизнь. Поэтому в народе все, кто замерз зимой, считаются жертвами Юки-Онны.

Почему Снежная дева, в нарушение всех традиций, вдруг стала приходить круглый год, да еще и прямо в деревню, Дан понять не мог. Он опросил крестьян. Все, кто потерял дочерей, твердили одно и то же:

– Красивая женщина в белой одежде вошла ночью в наш дом. Мы не могли двинуться, словно нас сковало морозом, а потом уснули. Когда очнулись, дочь уже была мертва.

По словам людей, девушек находили бледными, будто обескровленными, с застывшими лицами, побелевшими губами.

За сорок канн Дан подрядился защищать деревню от Снежной девы. Но оплата ему полагалась, если он сумеет убить Юки-Онну. Пока же его лишь кормили за счет деревни и предоставляли ночлег.

Днем Дан с тэнгу, чтобы не терять времени зря, уходили в лес и устраивали на просторной поляне тренировки. Карасу принимал демоническое обличье, материализовывал из воздуха мечи и нещадно гонял ученика. Дану, как он ни старался, ни разу не удалось победить наставника. Тот вечно оказывался недоволен, ворчал:

– Нападай, Акира! Что ты как вареная рыба с ногами? Ты не сумел как следует отразить удар, в поединке был бы уже убит.

Злоехидный тэнгу не учитывал, что скорость движений у него была как минимум в два раза выше, чем у любого человека.

Вот и сегодня, вогнав Дана в пот, он сердито хмыкнул и сказал:

– Хватит пока. Отдыхай, благородная девица с катаной…

Дан уже привык не обращать внимания на ругань учителя, тем более что понимал: Акира – очень искусный воин, а подобными остротами Карасу пытается стимулировать подопечного. Он уселся на краю поляны, прислонившись спиной к стволу дерева, хлебнул воды из высушенной тыквы.

Тэнгу не спешил обращаться в ворона. Насторожился, прислушиваясь к звукам леса, потом повел носом и произнес:

– Сегодня что-то случится, чую… смерть.

– Думаешь, Снежная дева придет?

– Если это настоящая Юки-Онна, – демон пожал могучими плечами. – А не какой-нибудь жалкий призрак.

– Лучше бы Юки-Онна, – сказал Дан. – За призрака столько не заплатят.

– Ты глуп, как это дерево, Акира! – вспылил тэнгу. – Ты должен молиться, чтобы это оказался призрак. Убьешь его и скажешь крестьянам, что это Юки-Онна. А с истинной Снежной девой ни одному человеку не справиться.

– Даже Мусаси? – Дан припомнил слова лодочника.

Карасу задумался:

– Мусаси, возможно, и сумел бы. Но ведь он не совсем человек.

– Кто же он?

– Не знаю. Его тайна сокрыта от меня. Скажу одно: запоминай все, что он скажет тебе. Вы еще встретитесь.

– Ладно, – Дан поднялся. – Раз ты что-то чувствуешь, пошли в деревню.

Он остановился в доме крестьянина, у которого была дочь, считавшаяся самой красивой из выживших. С точки зрения Дана, девица была откровенно страшненькой, но, может, лучших Снежная дева уже перебила? Приходилось полагаться на ее вкус.

Наступил вечер. В деревне укладывались с темнотой. Дан лежал в углу, держа руку на катане, и напряженно вслушивался в ночь, густо наполненную стрекотом цикад. Тэнгу устроился в изголовье постели, нахохлился и, казалось, дремал.

Вдруг Дану показалось, что в доме похолодало. Воздух сделался сухим и будто колол щеки. Стало трудно дышать, по телу пробежала дрожь. Карасу тревожно переступил с лапы на лапу.

Темнота теперь уже не была такой абсолютной, из дверной щели пробивался мертвенно-белый свет. Он вкрадчиво проникал в дом, заливал порог, двигался, как живой, пятнами расползался по полу и стенам. Смолкли цикады, наступила полная тишина – не было слышно даже, как дышат хозяева. Да что там, и собственного дыхания Дан не улавливал. На него напало странное равнодушие. Тело сковало оцепенение. Он попытался пошевелить рукой, но не смог – ладонь больше не ощущала рукояти катаны.

Внезапно мощный порыв ветра распахнул дверь, впустив ледяной воздух и клубы снежной пыли. За стенами хижины наступила зима.

Снежинки закружились по дому, скручиваясь в вихрь, из которого медленно проступала высокая светлая фигура. Наконец она сформировалась полностью, и Дан увидел красивую женщину. Нежное белое лицо со строгими чертами, льдистые прозрачные глаза, развевающиеся на ветру серебристые волосы и свободное одеяние, как будто сотканное из снега.

Не касаясь ногами пола, Юки-Онна медленно подплыла к Дану. Он был не в силах двинуться, лишь неотрывно смотрел на это прекрасное, но пугающее существо. Их взгляды встретились, и Дану показалось, что в глазах Снежной девы застыла бесконечная тоска. Женщина провела над ним рукой, обдав невыносимым холодом, и проплыла дальше, к постелям хозяев.

«Убьет сейчас девчонку!» – подумал Дан, пытаясь сбросить оцепенение. Ничего не выходило: он не ощущал своего тела. Вдруг над ухом раздалось громкое карканье, следом Дан почувствовал боль: тэнгу опять долбанул его клювом по лбу. Это волшебным образом избавило от паралича. Дан подхватил катану, вскочил, в два прыжка настиг склонившуюся над девушкой Юки-Онну, рубанул по плечу.

Лезвие прошло сквозь тело Снежной девы, не встретив никакого сопротивления. Женщина исчезла, на ее месте закрутился снежный вихрь, но через мгновение Юки-Онна опять стояла перед Даном, теперь уже лицом к лицу. Он ожидал ярости, злобного визга, но взгляд Девы был скорбным, уголки губ печально опущены. Взвились белые одеяния, Дан упал, охваченный новым приступом слабости. Юки-Онна распростерлась в воздухе, широко раскинув руки, почти легла на него.

«Ты красивый, я не хочу тебя убивать, – прошелестел в сознании призрачный голос. – Не мешай…»

Губ коснулся ледяной поцелуй, от которого перехватило дыхание. Снежная дева изогнулась, метнулась к постели девушки, но дорогу ей заступил краснолицый здоровяк с веером – Карасу принял демоническое обличье. Юки-Онна взмахнула руками – с ладоней сорвались ледяные иглы, впились в шелк веера. Тэнгу зарычал, оскалился, прыгнул на Снежную деву, но схватил лишь облачко холодного тумана.

Юки-Онна появилась в дальнем углу, завизжала на одной пронзительной ноте. Голос ее напоминал вой вьюги. По дому пронесся ураган, сбил Карасу с ног. Демон тут же вскочил, выставил перед собой веер – ветер разбился о тонкую, почти невесомую преграду.

Лицо Девы исказилось, превращаясь в маску бешенства.

– Я не хочу тебя убивать! – провыла она, обрушивая на тэнгу поток снежной крупы.

Крошечные льдинки рассекали красную кожу, впивались в нее, с шипением испарялись с горячей плоти демона. Карасу широко распялил рот, с ревом выдохнул – к Юки-Онне устремился столб пламени. Дева легко ускользнула в сторону, огонь охватил стену дома. Но с потолка поползли морозные узоры, потушили пламя.

Все время, пока длился поединок нечисти, Дан лежал на земляном полу, не в силах пошевелиться, и только молил неведомых японских богов, чтобы этот кошмар закончился.

Юки-Онна выставила ладонь перед собой, дунула на нее – на руке стремительно выросла огромная сосулька. Дева размахнулась и швырнула ее в Карасу. Тот загородился веером, но ледяное копье легко пронзило шелк, ударило демона в грудь. Тэнгу со стоном рухнул возле Дана. Издав победный вой, Юки-Онна подлетела к постели девушки, приникла к ее лицу. Несколько мгновений, и Снежная дева растаяла в воздухе. Вместе с нею исчезли холод, ветер, белый свет и горы снега.

Дан почувствовал, как паралич постепенно отступает. Он подполз к девушке, которая неподвижно лежала на спине. Поднес ладонь к ее рту, не ощутил дыхания, попытался нащупать биение пульса на шее – его не было.

– Не мучайся, Акира, – простонал из темноты Карасу. – Она мертва.

Действительно, тело девушки было холодным и твердым, как будто несколько дней пролежало на морозе. Казалось, подними, кинь на пол – и она разобьется на мелкие кусочки.

В распахнутую дверь вползали первые лучи утреннего солнца.

– Дочка! Дочка! – заплакала, приходя в себя, пожилая женщина.

Она обхватила девушку обеими руками, пытаясь отогреть своим теплом, гладила покрытое инеем лицо. Отец, усевшись на постели, не отрываясь, смотрел на Дана. В глазах его были ненависть и укоризна.

Тэнгу снова обратился в ворона, прихрамывая, подковылял к Дану.

– Идем отсюда, Акира, – хрипло каркнул он. – А то сейчас деревня проснется, и тебя отсюда погонят камнями. Хорошо, если не забьют насмерть.

Дан встал, поклонился хозяевам, тихо произнес:

– Простите, – подхватил катану, мешок и вышел из хижины.

Было невыносимо стыдно и больно. «Я не смог выполнить обещание, – думал он. – Опять не смог. Я снова обесчестил себя, потерял лицо. Я должен за это заплатить жизнью». Жизнью?.. Дан остановился, потряс головой: это были не его мысли. Конечно, совесть его мучила, и это было знакомое ощущение: такое он всегда испытывал, когда по службе сталкивался с жестоким преступлением. Переживал, что не сумел спасти, помочь, предотвратить. Но вот о суициде никогда не думал. А уж мучиться из-за нарушения ронином клятвы убить Кумико, если она попадет в руки врагов, Дан тем более не собирался. Не прирезал – и отлично, зато для Насти нашелся объект.

– Хватит терзаться, Акира! – будто подслушав его мысли, каркнул тэнгу. – Знаю я вас, самураев. Сейчас настрадаешься и побежишь выпускать себе кишки. Предупреждал же: человек не может победить Юки-Онну. Даже не всякий демон может. Я вот не сумел. Скажи спасибо, что остались живы.

– Что она такое?

– Одна из самых могущественных демонов. Помощница смерти.

– А есть кто-нибудь сильнее ее?

– Да, но мало. И я не хочу произносить вслух их имена, – нахохлился Карасу. – Лучше скажи: куда теперь?

Дан неопределенно махнул рукой:

– Дальше. Пока не придем в следующую деревню.

Настя

Целых три дня она провела в блаженном бездействии. Отсыпалась, отъедалась впрок – благо, сводня на содержании дорогой куртизанки не экономила. Бренчала на сямисэне, придумывала впрок хокку и танку для господина Сакамото.

Настя в первое время пыталась разговорить Кумико, но девица хранила молчание, хотя присутствие ее сознания ощущалось. В конце концов Настя плюнула на это занятие – главное, что память японки была в ее полном распоряжении. А еще имелись подаренные Сакамото серебряные монеты, перепрятанные из прически под циновку. С ними Настя чувствовала себя немного увереннее. Она решила, что сбежит до «дня икс», когда старый самурай снова придет за девственностью Кумико. Уберется прочь из города и, возможно, попросит приюта в одном из буддистских монастырей.

Однако этим планам не суждено было осуществиться. На четвертые сутки, в ночь которых Настя собиралась покинуть бордель, Тоши сообщила:

– Господин Сакамото прислал гонца. Он будет сегодня.

Вокруг девушки тут же поднялась суета: ее принялись мыть, натирать ароматическими маслами, сооружать прическу, накладывать идиотский грим. Она ни на секунду не оставалась одна и мысленно распрощалась с мечтой о свободе.

Вечером явился господин Сакамото, и не один, а с компанией таких же важных, как он, пожилых самураев. Как было и в прошлый раз, уселся в гостевых покоях и сразу же потребовал туда Кумико. К радости Насти, старик не торопился уединиться с нею, попросил сыграть. Она долго щипала струны сямисэна, извлекая из них печальные мелодии. Гости слушали с вниманием, которому был бы рад любой маститый музыкант. В перерывах отпускали вежливые комплименты искусству Кумико. Она благодарила, отвечала изысканно-остроумно. Господин Сакамото выглядел чрезвычайно довольным, как будто хвалили его самого. «Впрочем, – подумала Настя, – так ведь и есть на самом деле: Кумико – его собственность».

По знаку старика к столу, подобострастно согнувшись, подошла Тоши.

– Почему же ты не представишь нам других девушек? – спросил господин Сакамото. – Мои друзья желают увидеть все прекрасные цветы твоего сада. Хочется знать, все ли они так образованны и искусны, как Кумико-сан.

Сводня привела остальных девиц. Видимо, успела предупредить, что посетители желают изысканности, и проститутки, которые не могли похвастаться умениями поддерживать беседу, все больше помалкивали, вежливо улыбаясь и кланяясь. Разгоряченные сакэ гости остались довольны и в конце концов растащили девушек по комнатам. Но безусловной звездой этого вечера была Настя.

Странно, но господин Сакамото и на этот раз воздержался от дефлорации Кумико. Поздно вечером он вежливо поклонился, снова вручил Насте мешочек с деньгами и ушел, на прощанье пообещав вернуться.

Слава о необычной куртизанке облетела город. Теперь каждый вечер гости отказывались от услуг вакасю и требовали, чтобы их развлекала Кумико. Настя чувствовала себя то ли тамадой, то ли аниматором. Она устраивала чайные церемонии, услаждала гостей томными разговорами, пела тоненьким голоском, играла на сямисэне, а однажды, по просьбе особо родовитого посетителя, даже сложила икебану из трех цветков хризантемы и какой-то кривой ветки, пристроив все это великолепие на плоскую медную тарелку. Самой ей произведение показалось невнятным веником, но гость был в восхищении: как поняла Настя, истинной красотой здесь считается благородная простота природы, а каждое растение что-то символизирует. Этот букет означал «радость сердца». Господин Огава, богатый самурай, заказавший икебану, бросал на Кумико пламенные взгляды. Однако пока ее девственность щедро оплачивал Сакамото, бояться было нечего, и Настя продолжала блистать в японском полусвете.

Сам господин Сакамото приходил каждые два дня – то один, то в компании друзей. Всякий раз дарил деньги, говорил комплименты искусству Кумико и уходил, так и не притронувшись к девушке.

– Надо же, – Тоши удивленно качала головой, напоминая китайского болванчика. – Может, у него беда с нижней частью тела? Ну, однако нечего тебе зря сидеть. Будешь учить других девушек играть на сямисэне и беседовать с гостями.

Теперь Настя была занята еще и днем: ее комната превратилась в подобие класса для не очень благородных девиц. Одна мучила струны сямисэна, другая трудилась над оригами, третья репетировала изысканные жесты. А сама Настя с видом заправской классной дамы, прохаживалась между сидящими на полу проститутками, отпуская замечания и заодно читая лекцию об искусстве изящной беседы.

Она уже начинала надеяться, что все так или иначе обойдется. «Может, Сакамото и вправду страдает половым бессилием, – думала Настя. – Но кто сказал, что импотентам не нужно женское общество?..»

Бордель Тоши процветал. Теперь сюда не пускали рядовых самураев и мелких чиновников. Каждый вечер здесь собиралась местная аристократия. Сводня больше не нанимала вакасю и заменила нескольких проституток, подобрав более молодых, хорошеньких и сообразительных. Обученные Настей девушки развлекали гостей сначала беседой в общей комнате, затем в постели. В заведении царили изысканность и спокойствие.

Однажды господин Сакамото перед уходом вручил Насте не только мешочек с монетами, но и небольшую коробочку, обитую красным бархатом.

– Это знак моей любви, Кумико-сан, – сказал он. – Я заплатил за твою девственность, но не стану забирать ее, пока ты сама этого не захочешь. Ты прекрасна, как едва распустившийся цветок сакуры под утренним солнцем, и достойна поклонения. Позволь мне лишь любить тебя, восхищаться тобой, и, быть может, когда-нибудь ты ответишь мне взаимностью.

«А старик-то крепко залип», – подумала Настя, с поклоном принимая дар. Что ж, это было ей лишь на руку. Пусть восхищается, не жаль. А там она накопит достаточно денег, чтобы смыться отсюда.

– Открой же мой подарок, Кумико-сан, – улыбнулся Сакамото.

Настя откинула крышку коробочки и едва не заорала от неожиданности: в бархатном гнезде лежала свежеотрубленная фаланга пальца. Срез был окольцован золотом, на котором виднелись потеки запекшейся крови[20].

Память благонравной Кумико ничего не подсказала о таком странном подарочке. Усилием воли Настя сумела «сохранить лицо», растянула губы в сладкой улыбке и низко поклонилась. Покосившись на Сакамото, заметила, что мизинец его левой руки забинтован. Выходило, что чокнутый влюбленный самурай презентовал ей часть собственного пальца.

– Господин Сакамото оказал тебе большую честь, – прокомментировала Тоши, когда старик откланялся. – Ты же знаешь, это высший знак любви. Такие подарки редко кому делают.

«Еще бы, – думала Настя, убирая коробочку подальше. – На всех баб пальцев не напасешься». Что делать, когда подношение протухнет и завоняет, она пока еще не решила. Но слух о ценном презенте разошелся по борделю.

– Ты сделаешь господину Сакамото ответный подарок? – спросила одна из ее учениц, смешливая пухленькая Реико.

– А что, нужно? – Настя в душе ужаснулась.

– Только если любишь, – хихикнула Реико, – или хочешь больше денег. Я вот пятерым уже подарила.

Настя взглянула на ее руки, но все фаланги были на месте.

– Ну нельзя же для каждого пальцы калечить, – рассудительно заметила вторая гейша, Шика. – Если нужно, только скажи, Кумико-сан. В Эдо есть могильщик, который недорого продаст свежую и подходящую фалангу.

– Забинтуешь пальчик, как будто он отрублен, и все, – подхватила Реико. – Но это будет означать, что ты готова к любви, Кумико-сан.

Настя поблагодарила товарок, но решила повременить с подобным сюрпризом для Сакамото.

Глава 4

Слушая строгий укор,

Опустила девушка голову,

Словно мак вечерней порой.

Кикаку

Сенкевич

Сенкевич в сопровождении слуг и охраны шел по длинному коридору замка Эдо. Двигался степенно, печатал шаг – самурай не может бегать, подобно простому крестьянину. Сегодня он должен был присутствовать на важном приеме у сегуна – высокопоставленные гости, политические переговоры, в конце – чайная церемония в знак дружбы и верности.

Только мысли Сенкевича были заняты отнюдь не хитроумной японской политикой. Он думал о девушках, исчезавших в Эдо. Сначала это были только служанки, но Харуми, дочь Тосицунэ, стала первой пропавшей из фрейлин. Сенкевич не знал, были ли другие.

Не то чтобы его беспокоили канувшие в безвестность девицы – хотя он все время ощущал душевную боль своего молчаливого соседа по телу. Дело было в другом. Сенкевич обдумывал интересную гипотезу. В каждой эпохе ему и его спутникам приходилось разгадывать какую-то тайну. И лишь когда она была раскрыта, появлялась возможность построить портал.

Что, если это время удерживает их? Что, если у каждого человека есть свое предназначение? Тогда получается: попав в чужие тела, вытеснив личности, они ломают ход истории уже одним своим присутствием. Пусть «объекты» и не великие люди, но их поступки могут влиять на общую картину в целом.

Тогда важно угадать, что именно должен сделать каждый из «объектов», завершить его путь и затем отправиться дальше. Поэтому Сенкевич внимательно прислушивался к чувствам Тосицунэ. Доминировала среди них боль, тоска по дочери, желание покарать убийцу. Похоже, Маэда мысленно уже похоронил девушку и теперь мечтал лишь о мести.

С точки зрения теории Сенкевича, личная месть не могла быть важна сама по себе. Но ведь исчезла не одна девушка. А значит, в замке или его окрестностях находится преступник. Возможно, его уничтожение и есть миссия Тосицунэ?

Сенкевич решил действовать. Только вот как? Исходных данных маловато. Он знал всего о пяти девушках – четыре служанки и Харуми. Сколько их исчезло на самом деле, еще предстояло выяснить. И по каждой провести расследование. Мало ли, может, и правда кто-нибудь из них сбежал.

Он прикидывал, у кого можно получить правдивые сведения и как тайком опросить людей в замке, чтобы это не дошло до сегуна. Здесь везде его шпионы, наушники и соглядатаи, доверять нельзя никому. Но со слугами поговорить необходимо. Только вот станут ли забитые, запуганные люди отвечать на вопросы?

Станут, решил он, если поработать с гипнозом. А для начала нужно восстановиться. В будущем, когда на него давила мощная солдафонская личность адмирала Гранта, Сенкевич утратил экстрасенсорные и магические способности. Не мог медитировать, не ощущал в себе сил, потерял интуицию. Да и эпоха не располагала к эзотерике – время высоких технологий, какая уж тут мистика… Зато в Равенсбурге XV века, пропитанном страхом, фанатичной верой и суевериями, он обрел невероятные возможности. Здесь ведь тоже Средневековье, а значит, и силы должны появиться. Ведь медитативный полет уже получился. Правда, никаких признаков негатива над Эдо он не заметил. А значит, и нечисти здесь нет. И место силы не нашел…

«Спокойно, – остановил сам себя Сенкевич. – Не стоит делать поспешные выводы. Япония – страна загадочная, может, я еще недостаточно проникся атмосферой, чтобы разглядеть в городе зло».

Сенкевич не заметил, как дошел до большого зала, где должен был состояться прием. Здесь уже собрались несколько самураев из разных уголков Японии. Токугава укреплял связи Эдо с провинциями. Был тут и молодой, но уже прославленный в битвах Уэсуги Кагэкацу с Сикоку, и старик Фукусима Масонари, глава могущественного клана с Хонсю. От худощавого, изможденного Отани Есицугу бесстрашные самураи вежливо держались подальше – несчастный давно уже страдал проказой. Болезнь исказила его черты: нос утолщился, слившись в одну линию со лбом, щеки сделались одутловатыми. Это придавало лицу Есицугу сходство с львиной мордой, что выглядело одновременно величественно и отталкивающе. Сейчас у Отани, видимо, было обострение болезни – на неровной, воспаленной коже проступали капельки гноя, которые самурай то и дело промакивал шелковым платком.

На помост вышел Токугава, самураи опустились на колени, склонили головы. Началось утомительное действо: речь сегуна, вручение подношений, заверения в верности…

Все понимали: это лишь формальность, настоящие переговоры начнутся после чайной церемонии, когда сегун удалится и каждого гостя будут приглашать к нему на конфиденциальную беседу. А сейчас все старательно разыгрывали знакомую во всех деталях пьесу.

Пока дайме, один за другим, демонстрировали щедрость и верноподданнические чувства, Сенкевич инспектировал память Маэда.

Триста тысяч человек стояли у стен Осака. Токугава разбил лагерь у южной стены, которая, по словам лазутчиков, была самой уязвимой. Ледяные зимние ветры продували тонкие шатры, засыпали лагерь снежной крупой. Простые воины ночевали под открытым небом.

Однако Токугава не собирался долго стоять в ожидании. Второго декабря начался обстрел замка Осака. Пушки грохотали день и ночь, говорили даже, что канонада слышна была до самого Киото. Но ядра не наносили толстым стенам большого ущерба.

После первых суток обстрела Иэясу приказал штурмовать замок. К южным воротам и стенам подтащили осадные орудия – башни и тараны. Войско черной волной хлынуло на замок. Люди Тосицунэ находились в самом пекле – им поручено было взять стену. Маэда не прятался за спинами, вместе со своими самураями приставлял лестницы, карабкался вверх. Сверху на головы валились камни, лились кипящее масло и смола. Защитники Осака осыпали осаждающих дождем горящих стрел, отталкивали длинными рогатинами лестницы. Щиты не выдерживали, вокруг падали обожженные, обугленные воины.

Первая попытка штурма провалилась, войско Токугава откатилось назад с большими потерями. Но обстрел замка продолжался. Пушкари работали круглые сутки, падали от усталости рядом с лафетами, снаряды подвозились бесперебойно. Стены Осака покрылись уродливыми щербинами, грохот стоял такой, словно зимой разразилась гроза.

Еще четырежды люди Токугава шли на приступ и каждый раз вынуждены были отступить: Санада Юкимура, близкий друг Тоетоми, великий воин, которого Токугава так и не сумел переманить на свою сторону, искусно выстраивал контратаку.

Токугава делался все мрачнее. На военном совете соратники боялись вымолвить лишнее слово – так страшен был взгляд командующего. Поговаривали, что Иэясу подсылал шпионов к воротам замка, пытался подкупить стражу, предлагал огромные деньги, земли, титулы – никто не предал Тоетоми.

Войско стояло у стен Осака уже полтора месяца, и конца осаде не было видно. Ходили слухи, что позорное отступление близко. Но приближенные Токугава, в том числе и Маэда, в это не верили: Иэясу был подобен змею. Оставалось только ждать, когда он противопоставит хитрость и жестокость силе и благородству Тоетоми…

Наступило время чая. Слуги-мужчины внесли приборы – на такие важные собрания женщины не допускались. Столик поставили на помост перед Иэясу. Самураи собрались рядом, усевшись полукругом, но по-прежнему не поднимая глаз.

– Чаша дружбы! – провозгласил Токугава.

Он поднял чашку, пригубил, передал ее слуге. Тот сполз с помоста, торжественно вручил посудину сидевшему ближе всех Фукусима. Старик поклонился, отхлебнул, передал чашку следующему, слегка повернув ее, чтобы сосед не касался губами того же края.

Вторым оказался Есицугу. Когда он склонился над чашкой, на носу его повисла крупная капля слизи и упала в чай. Прокаженный, парализованный стыдом, замер, не решаясь передать чашку дальше. Сидевший возле него Уэсуги отвернулся, пытаясь скрыть брезгливость.

Сенкевич, который должен был пить последним, вдруг неожиданно для себя громко произнес:

– Простите, господа, что не дожидаюсь своей очереди, но меня мучает жажда. – Он протянул руку, взял чашку у оторопевшего Есицугу, осушил ее залпом, выдохнул, добавил: – Надеюсь, это был не последний чай.

Слуга подхватил чашку, унес ее, наполнил другую, чистую. Лица самураев остались невозмутимыми, но, кажется, все испытали облегчение. Сенкевич же по взгляду Есицугу понял, что приобрел верного друга на всю жизнь. «Вот так заключаются союзы», – мысленно произнес он.

В конце концов, Сенкевич не собирался задерживаться в этом теле, а к болезням привык. Проказа немногим хуже туберкулеза и уж точно лучше инопланетного паразита. Не факт даже, что он заразится.

Сегун удалился в свои покои, самураи потянулись к выходу. Поравнявшись с Сенкевичем, Есицугу тихо произнес:

– Моя благодарность не имеет предела, Тосицунэ-сан. Я запомню это на всю жизнь.

Сенкевич молча поклонился.

Аудиенции у сегуна ему не полагалось, потому он взял катану из рук слуги, вышел в замковый двор, приказал охране держаться поодаль, а сам принялся прогуливаться между деревьями и цветниками, посматривая на сновавших вокруг служанок. Улучил момент, перехватил одну из женщин, которая несла стопку чистых полотенец. Оказавшись в руках грозного самурая, служанка задрожала. В замке сегуна не приняты были шашни с прислугой.

– Не бойся, – как можно ласковее произнес Сенкевич. – Как тебя зовут?

– Сузу, господин, – едва слышно шепнула она.

– Смотри сюда, Сузу, – Сенкевич поднял к ее глазам круглый золотой амулет на цепочке.

Девушка послушно уставилась на блестящую вещицу, от которой отражались солнечные лучи.

– Твои веки тяжелеют, Сузу… – привычно завел Сенкевич.

Вскоре взгляд девушки сделался бессмысленным, на лице застыло выражение тупой покорности.

– Отвечай на мои вопросы, Сузу. Скажи, часто ли пропадают в замке девушки?

– В последний раз двадцать дней назад, в ночь полной луны.

– Кто она была?

– Она служила на кухне, ее звали Юкико…

– Ее искали?

– Да, господин. Нам сказали, что она сбежала с бродячими музыкантами.

«Что-то часто у них девки сбегают, – подумал Сенкевич. – А не должны бы. Служба при замке сегуна хоть и нелегкая, но дает возможность прокормиться. Многие ли променяют спокойную, сытую жизнь на полуголодное существование в компании бродяг?»

Он продолжал допрашивать служанку. Выяснил, что девушки «сбегают» и «тонут» примерно раз в месяц. Чаще товарки Сузу, но случается, что исчезают и фрейлины. Причем бесследно. Ни одну из пропавших не сумели отыскать, тел тоже никто не видел.

– Ты свободна, Сузу. Когда проснешься, ничего не вспомнишь, – наконец произнес он и щелкнул пальцами.

Служанка взглянула на него осмысленно, ахнула, упала на колени:

– Простите, господин, что толкнула вас! Я такая неловкая!

– Ничего, – великодушно извинил Сенкевич, бросая ей серебряную монету. – Ступай.

Дан

Уже неделю он брел то по пыльным дорогам, то по лесным тропам в поисках деревни, где понадобились бы услуги наемного бойца. Но отовсюду его чуть ли не прогоняли, даже отказывали в ночлеге. Крестьяне вели себя странно. При первой же попытке расспросить замыкались, объявляли, что у них все хорошо, слава великодушию и защите всемогущего сегуна Токугава. Только вот лица при этом у них были испуганные, а в глазах таилась безысходность.

– Терпи, Акира, – поучал тэнгу. – До Эдо осталось совсем немного.

Но деньги закончились, покупать еду было не на что. Дан уже три дня пробавлялся только рыбой из речек, которую ловко вылавливал для него Карасу, и побегами молодого бамбука.

Наконец, ему повезло. В деревне Яехара староста был не из пугливых, согласился оставить Дана на ночлег и даже пригласил на ужин. Ничего особенного в похлебке и печеном батате, конечно, не было, но Дан слегка осоловел от горячей пищи. Потянуло в сон. Однако следовало отблагодарить гостеприимного хозяина хотя бы беседой. Расположившись на крыльце, завели неспешный разговор.

– Расскажи, что видел в пути, Акира-сан, – попросил староста, раскуривая трубку.

Дан, чтобы плавно подвести беседу к нужной теме, принялся красочно повествовать о своей победе над Онибабой и бакенэко. Про позорное поражение перед Снежной девой, конечно, умолчал.

Хозяин слушал внимательно, не перебивал, лишь задумчиво выпускал кольца дыма. Дан договорил и замолчал.

– Да, много нечисти развелось, – заметил староста. – Раньше такого не было. – В последние годы оборотни, демоны, призраки свободно разгуливают по земле, убивают людей.

Дан счел, что момент подходящий, осторожно спросил:

– А не беспокоит ли кто твою деревню, Ясуши-сан?

– Сейчас в любом месте беспокойно, – неопределенно ответил староста.

– Но в других деревнях мне говорили, что у них все тихо.

Ясуши усмехнулся, покусывая мундштук трубки.

– Разве ты не слышал о новом указе сегуна, Акира-сан?

Пришлось сознаться, что нет.

– Господин Токугава Иэясу, да славится его имя, да ниспошлют ему боги долгую жизнь, запретил жителям страны говорить о нечисти. А тем, кто нарушит указ и станет разносить лживые слухи, грозит тюрьма. Вот все и молчат.

– Но почему? – удивился Дан. – Ведь если нечисть есть, ее надо уничтожать, а не молчать о ней.

– Из высокого замка виднее, – философски произнес Ясуши. – Говорят, сегун не верит в призраков, демонов и оборотней. Вот потому, Акира-сан, в деревнях и боятся рассказывать тебе о тварях, которые одолевают их жилища. И чем ближе к столице, тем молчаливее будут становиться люди. Ведь нечисть, может, и не тронет, а от самураев сегуна не спрячешься…

– Почему же ты не боишься, Ясуши-сан?

– Мне не за кого опасаться, – усмехнулся староста. – Родители давно умерли, а семьи я так и не завел. Погибнуть не страшно, голодных ртов в доме не останется.

– Так беспокоит какая-нибудь тварь твою деревню?

– Случается, – кивнул Ясуши. – Нечисти везде много. Да вот хотя бы, кто-то ворует батат по ночам. Никак не можем поймать.

«За похитителя батата много не возьмешь, – уныло подумал Дан. – Наверняка зверек какой-нибудь. С другой стороны, это не Снежная дева, с которой справиться невозможно». Он решил поймать воришку, хотя бы в оплату за ужин и ночлег.

– Отдохни, Акира, – сказал перед сном Карасу. – Наслаждайся покоем, скоро ты будешь о нем только мечтать.

– Ты всегда умел поддержать, – огрызнулся Дан. – Что б я без тебя делал?

Первая половина ночи прошла спокойно. Дан крепко спал, когда его разбудил привычный уже удар клюва. Он прислушался: в темноте раздавался шорох. Любитель батата, кто бы он ни был, вышел на охоту.

Карасу хрипло каркнул и поднялся на крыло. Кто-то возмущенно заверещал, послышались звуки борьбы, затем хлопнула дверь, и все стихло. Дан поднялся, взял мечи, вышел из дома. Во дворе, освещенный бледными лунными лучами, по земле катался пушистый клубок, на который с воздуха налетал Карасу. Клубок вопил и визжал, один раз даже запустил в ворона клубнем батата, но промахнулся.

Дан подошел, подхватил непонятное существо, встряхнул. Раздалось обиженное кряхтение. Выяснилось, что он держит за шиворот жирного енота.

– Тануки в гости пожаловал, – Карасу опустился на плечо Дана, склонив голову, с любопытством разглядывал зверька.

– Может, отпустишь меня? – сердито профыркал енот. – Смотри, человек, обидишь тануки – удачи не будет!

Насколько Дан помнил из аниме, еноты-оборотни действительно были безобидными и добродушными существами, приносящими удачу. Он покопался в памяти Акира, получил подтверждение и уже собрался было выпустить мелкого воришку в ближайшие кусты, но тут вмешался тэнгу.

– Вечно ты торопишься, Акира, как будто блох ловишь, – недовольно заявил он. – Удачи у тебя и так нет. Ее надо у этого мошенника выторговать.

Енот поболтал жирными лапками и, поняв, что просто так улизнуть не получится, неохотно спросил:

– Чего тебе надо, человек? Могу подарить успех в торговых делах, в сделках, семейное благополучие. Или заговорить на приготовление лучшего сакэ в мире. Но не больше, чем на год…

– Мне нужна удача воина, – потребовал Дан.

– Не получится, – отмахнулся тануки. – Мы не умеем творить удачу в бою и в любви.

– Ну и что с него взять? – разозлился Дан. – Зачем мне торговые сделки и сакэ?

Говорить о семейном благополучии, когда нет семьи, а любимая девушка продана в бордель, казалось вообще кощунственным.

– Заключи с ним сделку, – невозмутимо посоветовал тэнгу. – Тануки – самые пронырливые твари в лесу, они знают все, что только можно знать. Сейчас пусть идет, а когда понадобится его помощь, мы позовем.

– Согласен, – енот умильно поморгал в знак подтверждения. – Меня зовут Хэчиро, я восьмой сын своего отца.

– И не воруй больше в этой деревне, – напутствовал Дан.

Он отпустил зверька, ожидая, что тот порскнет в кусты. Но енот повел себя неожиданно: раскорячился странным образом, раздулся и замер. Из-под хвоста показалось что-то, похожее на кожистый мешочек, который стремительно увеличивался в размерах. Вскоре тануки окружило большое складчатое полотнище. Хэчиро покрутил головой, определяя направление ветра, потом подхватил полотно передними лапами, разбежался и взмыл в воздух с видом заправского дельтапланериста.

– Легенды не лгут, – хрипло хохотнул Карасу. – Яйца у них огромные.

«Отлично, – подумал Дан, – Еноты, летающие на собственных мошонках. Превосходный мир».

Его охватило ощущение безумия происходящего, которое еще усилилось после заявления тэнгу:

– Холодом повеяло. Она снова приближается…

Соседний дом вдруг озарился мертвенным светом. Дан рванулся туда.

– Не ходи, Акира, – тревожно захлопал крыльями ворон. – Все равно не справишься. Юки-Онна ведь может оказаться не в таком добром расположении духа, как в прошлый раз. Тогда она убьет и тебя…

Дан не слушал. Он подбежал к хижине, из которой лился белый свет, одним пинком вышиб дверь, ворвался внутрь.

Стены были покрыты узорами изморози, пол оледенел. Хозяева спали мертвым сном. Постель их дочери была чуть поодаль, над нею парила Юки-Онна. Несчастная девушка смотрела на убийцу широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, но не могла издать и звука.

От губ несчастной поднималось едва заметное облачко. Снежная дева приоткрыла рот, будто хотела поцеловать свою жертву, но лишь втянула эту дымку. Глаза девушки мертво потускнели.

«Не успел!» – с отчаянием подумал Дан, поднимая катану.

– Какой смысл? – сердито спросил тэнгу, принимая демоническое обличье. – Сейчас она с нами разделается.

Юки-Онна приблизилась к Дану почти вплотную. Он ощутил исходящий от нее холод, прямо перед собою увидел льдистые глаза. Лицо Девы было грустным, по щеке катилась, замерзая, прозрачная слезинка.

– Я не хочу убивать тебя, – тихо прошелестела она, рассыпалась снежной дымкой и исчезла.

– Смотри, Акира, в следующий раз она точно передумает! – каркнул тэнгу, вновь перекинувшись в ворона.

– И что мне делать теперь? – грустно осведомился Дан.

– Убегать. Камней в деревне хватает.

Дан все же решил не следовать совету Карасу: уйти, не прощаясь, означало признать свою вину. Бродячего ронина могли обвинить в пособничестве Снежной деве. Он осторожно прикрыл дверь хижины, пошел к дому Ясуши и улегся спать. Утром доложил, что вороватый тануки обезврежен и изгнан из деревни. В деревне уже стоял переполох. Выла мать убитой девушки, хмуро перешептывались мужчины.

– И к нам пришла Юки-Онна, – вздохнул староста. – Значит, люди не врали. В других деревнях тоже такое случалось. Что, Акира-сан, останешься защищать Яехару от Снежной девы?

– Прости, но я не справлюсь, – признался Дан.

– Что ж, зато честно, – поник Ясуши. – Вот, возьми за тануки…

Он протянул несколько медных монет.

– Благодарю. Но я не заслужил, – ответил Дан.

– Ты честный ронин. Тогда подожди…

Староста скрылся в доме и вскоре вынес мешок. В нем лежало несколько клубней батата, сушеная рыба и зелень.

– Считай, забираешь то, что все равно украл бы тануки. Возьми, Акира-сан. Я даю от души, а тебе это пригодится в пути.

Дан принял подношение, поклонился и двинулся прочь, испытывая стыд и сожаление. Получалось, что он струсил.

– Ты все равно слабее ее, Акира, – утешил Карасу. – Не терзайся ненужными сомнениями.

Настя

Изрядно потолстевшая и какая-то замаслившаяся Тоши щеголяла в дорогом кимоно и подумывала о переезде в другой, более просторный дом. Дела в заведении шли отменно. Теперь сводне платили не только богатые дайме, чиновники и самураи, но и хозяева других борделей, желавшие завести у себя такие же порядки. Они присылали своих девиц к Насте, повышать квалификацию. Конкуренции Тоши не боялась: все равно наспех обученные проститутки не могли соперничать с Кумико, изысканность которой была привита с самого рождения. А слава необычной гейши гремела уже не только по всему городу, расплеснулась на окрестности и дошла до дворца сегуна.

Однажды сводня вошла в комнату Насти крайне взволнованная и сказала:

– Сегодня важный вечер! Придут господа из свиты самого Токугава Иэясу. Надень это.

Следом две служанки внесли на вытянутых руках роскошное кимоно из тончайшего бледно-розового шелка, расшитое цветами лотоса. Настя мужественно вытерпела процедуру разрисовывания лица и укладки волос, нарядилась и вечером принимала важных гостей. Тоши подобострастно суетилась вокруг.

Настя, стоя посреди комнаты, кланялась каждому, произносила любезные речи. Вдруг, когда подошел суровый самурай лет сорока, ее словно током ударило. Отвешивая поклон, она взглянула исподлобья. Сомнений не было, перед ней в облике господина, которого представили как Маэда Тосицунэ, стоял Сенкевич.

«Слава богу, – мысленно возликовала Настя. – Хоть один появился. Теперь не надо разыскивать этого штукаря». Она тут же, не прекращая изысканной беседы, принялась строить планы, как заставить вражину перенести их с Даном домой.

Невозмутимое лицо Тосицунэ не изменило выражения, однако по глазам было видно: Сенкевич тоже узнал девушку. В знак этого он едва заметно кивнул.

Несмотря на важность гостей, все шло своим чередом. Настя музицировала, декламировала хокку, улыбалась и поддерживала вежливую беседу, изобилующую красивыми метафорами. Остальные девушки смирно сидели возле мужчин, время от времени скромно отвечая на вопросы и даря нежные улыбки. Посетители были довольны. Один из них, тощий молодой чиновник по имени Гэндзи Нобуери, лицо которого было покрыто какой-то сыпью, не сводил с Насти-Кумико восхищенного взгляда.

– Танец, Кумико-сан, – попросил он, когда девушка отложила сямисэн.

– Танец, танец! – подхватили захмелевшие от сакэ и от близости женщин гости.

Тоши поднесла два веера, слегка нахмурилась, понуждая уступить просьбе мужчин.

Кумико не обучалась танцам – это занятие не для девушки из хорошей семьи. Но она видела выступления танцовщиц и хорошо запомнила значение того или иного движения. Решив, что это в Японии главное, Настя призвала на помощь весь свой артистизм и вышла в центр комнаты. Заиграл сямисэн, девушка изогнулась, взмахнула веерами. Гости замерли, наблюдая, как трепещет в ее руках расписной шелк.

Настя старательно совершила весь набор неестественных, как ей самой казалось, движений. Она бы это даже и танцем не назвала, скорее, чередой символов, но вот странно: покачиваясь под музыку, замирая в ломаных позах, выгибаясь, она чувствовала себя изящной и гармоничной. «Наверное, это восприятие Кумико», – решила Настя.

Господин Гэндзи просто пожирал взглядом хрупкую фигурку девушки. «Если бы глазами можно было трахать, я бы сегодня лишилась невинности», – злобно подумала Настя, мужественно продолжая демонстрировать хореографические умения.

Танец закончился, и гости восхищенно заговорили, осыпая гейшу комплиментами. Кланяясь и улыбаясь, она успела заметить, как Гэндзи кивнул сводне и вышел. Тоши засеменила следом. Это Насте вовсе не понравилось, оказалось – не зря.

– Через два дня господин Гэндзи войдет к тебе, чтобы взять невинность, – сообщила сводня, когда посетители разошлись.

«Вот это новость», – подумала Настя. Что ж, молодой чиновник из богатой семьи отличался более практичными взглядами, чем самурай-эстет Сакамото. Если понравившаяся вещь выставлена на продажу, почему бы ее не купить?

– Но разве господин Сакамото не заплатил за мою невинность? – попыталась возразить Настя.

– Заплатил, – хихикнула Тоши. – Но ведь он отдавал деньги за время с тобой. И если старик, вместо того чтобы сорвать цветочек, слушал, как ты бренчишь на сямисэне, это его беда, не моя.

– Господин Сакамото рассердится, – не сдавалась Настя.

– Молчи, девчонка! – Тоши замахнулась, но, встретив холодный взгляд в упор, передумала бить гейшу. Вспомнила, какую прибыль та приносит. – Это не твоя забота. Господин Гэндзи очень богат, очень. И заплатил за тебя вдесятеро больше, чем старик. Сакамото не посмеет связываться с таким важным чиновником.

«Что ж, недолго музыка играла, – подумала Настя. – А у богатейского-то сынка, похоже, сифилис – сыпь на роже, болячки на губе, глаза гноятся…» Она, конечно, в чужом теле, да кто знает, сколько придется в нем находиться. А когда с Данилкой встретится, что делать? Нет уж, Настя не собиралась гнить заживо. Она снова решила сбежать. Благо под циновкой, в изголовье постели, была припрятана немалая сумма от щедрот господина Сакамото.

– Готовься к встрече со своим первым мужчиной, – подытожила сводня. – А чтоб тебе в голову не пришли дурные мысли… – Она вышла, через тонкую задвижку донесся ее голос: – Минору, Широ! Сюда! Стойте здесь, охраняйте. И чтоб она ни шагу из комнаты не сделала.

– А если в отхожее место попросится? – спросил слуга.

– Провожать до двери, стеречь, потом вести обратно! – отрезала Тоши.

«С двумя охранниками не справиться», – загрустила Настя. Оставалось лишь надеяться на чудо. Она прилегла, натянула одеяло и глубоко задумалась, пытаясь сообразить, как выпутаться из беды и не стать охотничьим трофеем похотливого придворного сифилитика. Но не заметила, как мысли потекли в другом направлении, превратившись в воспоминания Кумико.

– Как твои дела, матушка? Здорова ли ты? – вежливо спросил Хидэери, наблюдая за тем, как золотистый горячий чай льется в чашку.

Сегодня отец, утомленный воинскими делами, пришел отдохнуть на женскую половину. В последнее время он не баловал семью частыми посещениями. Кумико смотрела на него и не узнавала. Лицо его оставалось невозмутимым, но как же изменилось! Глубокая складка залегла между бровей, резче обозначились морщины вокруг рта. Отец осунулся, словно после долгой болезни. Он хмурился и как будто все время подмигивал правым глазом. Сопротивление осаде и переживания за семью давались ему тяжело.

Матушка, Кито-но-Мандокоро, молча подливала мужу чай, не сводя с него встревоженного взгляда. Прижимала к сердцу младшего сына, пятилетнего Кэтсуо. В глазах застыл молчаливый вопрос, который Кито не решалась задать: скоро ли закончится война? И чем она закончится? Но не пристало женщине вмешиваться в мужские занятия, ее участь – разделять судьбу супруга, какой бы горькой, какой бы тяжкой она ни была.

Не такова была бабушка Едогими. Властная, сильная, происходящая из древнего могущественного рода, она привыкла, что с ее мнением считаются даже мужчины. И сам Хидэери признавал за матерью право давать ему рекомендации. Едогими не могла присутствовать на официальных военных советах, но наверстывала упущенное во время чаепитий.

– Я здорова, сын мой, благодарю, – ровно ответила она. – Расскажи нам о новостях.

Тоетоми коротко кивнул – наложницы, служанки и фрейлины гуськом, семеня, вышли из комнаты, оставив правителя с семьей.

– Токугава предложил мирный договор, – сказал он, и чашка в руках его дрогнула.

За столом воцарилось молчание. Кумико с матушкой в голову не пришло бы вмешаться, да от них этого и не ждали. Едогими же сознательно выдерживала паузу.

– Что предлагает Иэясу? – наконец спросила она.

– Условия договора очень выгодны для нас. – Выражение глаз отца противоречило его словам, в них плескалась тревога. – Токугава не требует ни части земель, принадлежащих Тоетоми, ни контрибуции. Он предлагает пакт о ненападении. Взамен выставляет только два условия. Первое – дать клятву, что Тоетоми не пойдут на Эдо, второе – разрушить барбакан и внешние укрепления замка в знак нашей готовности к мирному соседству.

– Это посильно, сын мой. А что говорят военачальники?

– Они советуют согласиться. – Уголки губ Хидэери опустились, лицо стало похоже на маску скорби. – Осада не может длиться вечно. Рано или поздно придется вступить в открытую битву, а мы проигрываем в численности.

Едогими долго смотрела в глаза сына. Потом поднялась, подошла к нему, опустилась на колени:

– Я присоединяюсь к твоим подданным. Прими предложение Токугава, спаси семью.

Какой бы мужественной и мудрой ни была бабушка, она оставалась женщиной: ее пугали пушечные залпы. Кумико видела, как Едогоми дрожала, когда канонада была особенно частой. Если бы Едогими только знала, что сама сейчас обрекла семью на гибель…

Глава 5

Любовь старика.

Только он думал: «Забуду»,

Осенний дождь.

Бусон

Сенкевич

Сенкевич стоял возле дверей Средних покоев, сегодня была его очередь охранять сегуна. Эта честь выпадала не каждому – в личную охрану назначались только дайме. Да что там, даже курьером при сегуне служили только самураи рангом не ниже хатамото[21].

После обеда Токугава, как бывало обычно, занимался государственными делами. И сегодня он сидел в кабинете, по очереди принимая курьеров-торицуги с бумагами от государственных советников, которые находились за несколько комнат от господина.

Начиналась церемония доклада. Из покоев сегуна донесся серебряный звон колокольчика, возвещавший, что Токугава готов к приему курьера.

– Первый! – выкрикнул Сенкевич.

Курьер, знатный самурай, подошел к двери, опустился на колени и вполз в покои. «Сейчас потрюхает к столу, – подумал Сенкевич. – Подаст бумагу делопроизводителю». Тот, в свою очередь, поползет к сегуну, в скрюченном положении, не поднимая глаз на божественного, протянет документ, на котором Токугава поставит резолюцию. Решит чью-то судьбу, а возможно, жизнь – первыми к рассмотрению шли дела о смертных приговорах и ссылке на острова.

Первый курьер выбрался на коленях из комнаты, вместо него пополз второй. Сенкевич прилагал все усилия, чтобы не поморщиться презрительно: больно уж не нравились ему здешние обычаи.

После трех приговоров, вынесенных Токугава, пошли курьеры с документами от бакуфу. Эти бумаги предоставлялись сегуну только для ознакомления. Спустя полчаса поток курьеров иссяк, два камергера внесли в комнату деревянный ящик, запертый на замок, – письма граждан. Каждый житель Эдо или путешественник из других городов имел право подать жалобу или прошение самому сегуну. Для этих целей возле замка и стоял ящик. Ключ от него имелся только у Токугава. Три раза в месяц дежурный камергер вслух зачитывал эти письма господину.

Обычно эта процедура занимала не менее двух часов – Иэясу был дотошен и пунктуален, вдумчиво изучал каждое послание. «Сейчас бы самое время отвалить отсюда, замок обследовать, – подумал Сенкевич. – Да только уход с поста означал потерю лица, а вместе с ним и головы. Отойти нельзя, но ведь медитировать никто не запретит». Сенкевич сосредоточился и отключился. Мысленно принялся путешествовать по замку. Хотел было проникнуть за запертые двери, но везде натыкался не неведомую преграду. Скорее всего, при строительстве замка сегуна здесь использовались какие-то охранные заклинания.

Делать нечего, пришлось бродить по коридорам, заглядывая в закрытые комнаты. Вскоре Сенкевич отметил: здесь повсюду клубился туман. В одних помещениях он был серовато-серебристым, в других отливал голубым, а коридоры наполняла густая багровая дымка. Это напоминало облака, висевшие над Эдо, но здесь туман был гуще, концентрированнее.

Какой-то вид энергии, понял Сенкевич. И судя по всему, ее довольно много. Но вот что это? Явно не скопление негативной силы, та должна иметь черный цвет. Энергия позитивных сущностей – божественная, по всем эзотерическим трудам, выглядит как поток белого света. Но уж никак не может быть багровым облаком. Так что здесь? Мультяшные розовые пони? Феечки? Домовые? Сенкевич не знал.

Он решил не рисковать и поплыл к своему телу. Вовремя: из покоев донесся звон колокольчика. Сегун извещал, что дела окончены. Пора провожать его к полднику, на женскую половину.

Сенкевич вздрогнул, возвращаясь в тело. Несмотря на веселую расцветочку увиденных им облаков, впечатление от прогулки по замку осталось тягостное, и он сам не понимал, почему.

Дан

– Скоро придем в Эдо, Акира, – озабоченно прокаркал тэнгу. – Что ты намерен предпринять?

– В первую очередь отыскать Кумико и забрать ее из публичного дома.

– Как забрать? Выкупить? Отбить? Организовать побег? Ты беспечен, как трехмесячный котенок, Акира. Для выкупа нужны деньги, для побега – связи.

– Значит, отобью, – упрямо процедил Дан. – Охранники борделя – не Снежная дева, сил у меня хватит.

– Хорошо, допустим. И дальше куда ты ее денешь? Брать с собой опасно.

– Спрячу в каком-нибудь монастыре или отведу к надежным людям, – Дан нашел в памяти Акира нескольких друзей и добавил: – Например, к Тайра Масакадо.

– А ты уверен, что он до сих пор жив? А если жив, то до сих пор в Эдо? А если в Эдо, то до сих пор твой друг?..

– А если друг, то что? – Дану надоели причитания Карасу.

– А если друг, то захочешь ли ты его подводить, Акира? Не забыл, что Кумико продана в веселый дом по приказу самого Токугава? Что будет человеку, который прячет у себя дочь опальной семьи?

– Разберусь на месте, – отрезал Дан.

Он понимал, что действует наобум, но не мог придумать ничего конкретного. Необходимо было найти дом, в котором держат Кумико, разведать, как там поставлена охрана, разыскать надежных людей. Но все это было возможно только по прибытии в Эдо.

А сейчас он снова шагал по пыльной дороге, с обеих сторон которой покачивались под ветром кусты полыни. Тэнгу недовольно каркнул и поднялся на крыло. Дан пожал плечами: ворон был самозабвенным занудой.

– Эй, Акира-сан! – окликнули сзади.

Дан обернулся и увидел Мусаси. Великий мастер меча, по обыкновению лохматый, в обтрепанной одежде, быстро нагонял его.

– В Эдо? – весело спросил он.

– Здравствуйте, Мусаси-сэнсэй. Да, я иду в столицу.

– Отлично! Тогда пошли вместе, – не дожидаясь согласия, Миямото зашагал рядом. – Меня пригласил в гости приятель, Мицудайра Сато. Слышал о таком?

В сознании Акира отыскались сведения. Господин Мицудайра был большим чиновником в бакуфу. Дан кивнул.

– Кстати, а ты где собираешься остановиться, Акира-сан?

Пришлось признаться, что пока негде.

– Идем со мной. Я представлю тебя как своего ученика, – предложил мечник.

Дан счел за благо согласиться. Дом богатого чиновника бакуфу – последнее место, где будут искать мятежного ронина. Может быть, там удастся найти убежище и для Кумико…

В Эдо вошли к вечеру. Без проблем миновали три заставы – Мусаси узнавали абсолютно все, встречали и провожали поклонами, на ронина рядом никто не обращал внимания.

Дом господина Мицудайра стоял в центре, неподалеку от замка Эдо, который отбрасывал угрожающую тень на столицу. Их приняли как дорогих гостей, провели в комнату, принесли тазы с горячей водой.

– Наконец-то можно умыться, – Мусаси скинул одежду. Заметив, что Дан собирается последовать его примеру, прикрикнул: – А ты пока подожди, стой возле двери. – В ответ на удивленный взгляд спутника добавил: – Везде могут оказаться враги. А человек, опустивший голову в таз, уязвим. Я никогда не моюсь в дороге. Воин всегда должен быть готов встретить атаку мечом.

Дан спорить не стал, решил, что у каждого героя могут быть свои странности, и встал у двери.

Вскоре их позвали к ужину, который был накрыт на просторной веранде. Вокруг радовал взгляды пышный сад, ветви цветущих кустов тянулись к столу, осыпали гостей нежными лепестками. Господин Мицудайра, крепкий человек лет тридцати пяти, радушно приветствовал Миямото.

Спустя час, когда все перекусили и расслабились под воздействием сакэ, а хозяин с гостем поделились главными новостями, Мицудайра с улыбкой проговорил:

– Мы дружим с тобой уже несколько лет, Мусаси-сэнсэй, а я ни разу не видел тебя в бою.

– Может быть, из-за того, что дружим, и не видишь? – благодушно ответил пьяненький Миямото. – В бою меня видят только враги. И то недолго…

– Все же мне хотелось бы как-нибудь насладиться зрелищем твоего искусства, Мусаси-сэнсэй. Ты же знаешь, несмотря на чиновничьи обязанности, я и сам не чужд пути меча.

– Путь меча предполагает отречение от других обязанностей, Сато-сан, – рассмеялся воин. – Но будь по-твоему. Я не могу отказать такому гостеприимному хозяину. Ты увидишь прямо сейчас, чего стоит Мусаси.

– Но быть может, лучше отложить? – замялся Мицудайра. – Сакэ…

– Истинному мечнику сакэ не помеха! – Миямото уже был на ногах. Он покачивался, но был полон решимости. – Вели позвать сюда своего самого лучшего и искусного в бою слугу.

Глаза Сато загорелись азартом.

– Пусть это будет Риота. Он хорош с шестом.

Явился невысокий, но очень коренастый, крепкий парень. В руках у него был шест не меньше двух метров в длину. Миямото подхватил два бокэна, легко сбежал в сад, остановился в нескольких шагах от Риота. Сейчас он был сосредоточен и твердо стоял на ногах, как будто и не пил. Слуга закрутил шест и пошел на мечника. Миямото стоял спокойно. Риота сделал выпад, замахнулся, чтобы ударить. Мусаси легко отразил атаку.

Они закружились между деревьями. Слуге с длинным шестом негде было развернуться, Миямото теснил его к веранде. Перед ступеньками Риота остановился, мечник сделал стремительный выпад, угрожая нанести удар в лицо. Слуга принял оборонительную стойку, и тут Мусаси без перехода ударил его бокэнами по обеим рукам.

Риота завопил, выпустил шест и упал на колени, прижимая руки к груди.

– Надеюсь, ты не переломал ему кости, Мусаси-сэнсэй, – довольно расхохотался хозяин. – Впрочем, даже если так, то не беда: потерять руки от удара великого мастера – большая честь. Ступай, Риота.

Слуга ушел, а Мицудайра осушил чашку сакэ, поднялся, подошел к мечнику, поклонился:

– Вызываю тебя на бой, Мусаси-сэнсэй.

Миямото не подал виду, что удивлен, молча ответил на поклон, протянул другу один из бокэнов. Они двинулись в сад, туда, где Мусаси только что сражался со слугой.

Справиться с пьяным хозяином было делом трех минут: Миямото и его оттеснил к веранде. Сато пытался сдержать яростный натиск мастера, но когда их бокэны в очередной раз скрестились, оружие хозяина вдруг треснуло и развалилось пополам.

Мицудайра поклонился, признавая поражение:

– Но как это тебе удалось, Мусаси-сэнсэй?

– Удар огня и камней, – довольно пояснил Миямото.

– За это надо выпить! – резюмировал его приятель, оба вернулись на веранду и продолжили возлияния.

– Могу ли я просить тебя о великом одолжении, Мусаси-сэнсэй? – сказал хозяин, когда ужин подходил к концу. – Хотел бы пригласить тебя погостить в моем доме и преподать мне несколько уроков.

– Благодарю за любезность, – мечник почесал в затылке. – Но у меня уже есть ученик.

Он кивнул на Дана.

– Так пусть их теперь будет двое! – воскликнул Мицудайра. – Твоего великого искусства хватит на целую школу. Акира-сан, разумеется, тоже может быть моим гостем.

– Даже не знаю, – продолжал кокетничать Мусаси.

Дан извлек из памяти нужные сведения: в средневековой Японии принято было приглашать сильных мечников в учителя фехтования при богатых домах. Платить за это не полагалось, ронин жил в семье на правах гостя или даже родственника. Так сказать, работал за харчи и крышу над головой. Разумеется, он не был связан никаким контрактом и уходил, когда хотел. Но похоже, Миямото такое положение дел не устраивало.

– У меня большие расходы, – заявил он, не вдаваясь в подробности. – Мне нужно зарабатывать мечом.

– Это не беда, Мусаси-сэнсэй. Я буду счастлив заплатить тебе за уроки, – улыбнулся хозяин. Похоже, он был настоящим фанатом Миямото. – По одному ре в день достаточно, чтобы перекрыть твои расходы?

Это было царское предложение. Золотая монета в день.

– Я принимаю твое приглашение, Сато-сан, – величественно кивнул Миямото. – Разумеется, не из-за денег, а ради старой дружбы.

Однако старая дружба не помешала мечнику потребовать оплаты за неделю вперед.

– За верных друзей! – торжественно провозгласил хозяин, передав мечнику деньги.

До поздней ночи Сато и Мусаси пили сакэ. Дану пришлось сидеть с ними, правила приличия не позволяли уйти из-за стола, пока не встали старшие. А те, казалось, позабыли про ронина. Вспоминали смешные истории из прошлого, рассказывали скабрезные анекдоты, которых, оказывается, японцы знали предостаточно, даже спели несколько песен.

Наконец Миямото зевнул и сообщил, что отправляется спать.

– На вот, возьми, – сказал он в комнате. Вынул из кошелька золотой ре и протянул Дану.

– Благодарю… – начал было тот.

Но мечник перебил:

– Знаю, что тебе нужно. Не знаю, зачем, но вижу: нуждаешься в деньгах на важное дело. Бери, говорю!

Миямото чуть ли не силой всунул монету в руку Дана и завалился на кровать.

– Можешь оставаться здесь, пока не разберешься с делами, – сонно проговорил он. – Лучшего пристанища тебе не найти…

Спустя мгновение великий мастер меча уже богатырски храпел. Дану не спалось, на душе было тяжело, и он не мог понять, чего в этом больше: волнения за Настю или тревоги Акира за Кумико. Казалось, сознания ронина и его сливаются воедино. Решив воспользоваться этим, поскольку сон не шел, Дан включил память Акира.

…В замке Осака царило ликование: мирный договор подписан, конец войне, сражение обошлось малыми потерями! Токугава, подписав документы, с триумфом вернулся в Киото – формально он считался победителем, ведь Хидэери пошел на его условия. Сегуна сопровождала половина войска, вторая продолжала стоять лагерем возле Осака. Самураи Иэясу должны были оставаться в замке и подле него, пока не будут выполнены все требования договора. На них же возлагалась обязанность разрушить барбакан и еще несколько внешних укреплений.

Ранним утром, до рассвета, замок был разбужен грохотом: это воины Токугава молотами крушили строения за наружным рвом. Акира с другими самураями стоял в охране на стене, с тайной печалью смотрел на гибель барбакана. Было в этом что-то тревожное, неправильное…

Вскоре строение рухнуло, люди Токугава разразились веселыми криками. Самураи Тоетоми хмуро наблюдали за происходящим. Раздался отрывистый крик – Маэда Тосицунэ, командовавший разрушителями, приказал строиться. Один за другим отряды, вооруженные молотами, потекли по мосту в ворота. Стражникам Осака было приказано не препятствовать передвижению «гостей», но такое вторжение настораживало.

– Что делать здесь людям Токугава, когда их лагерь за стенами? – процедил Тайра Масакадо.

– Не знаю, – тихо ответил Акира.

Ответ пришел быстро: самураи забрались на внешнюю стену, принялись крушить ее со старанием, достойным лучшего применения. По рядам воинов Тоетоми пробежал изумленный ропот.

– Разве ее тоже должны сломать? – нахмурился Масакадо.

– Не знаю, – повторил Акира.

На душе было неуютно: без внешней стены замок становился совершенно бесполезен и беззащитен, открыт любой атаке. В главное здание побежал самурай, посланный командиром охраны. Вскоре вышел сам Тоетоми Хидэери в сопровождении своих военачальников, поспешил на внешнюю стену. Но в ответ на требования прекратить разрушение Маэда Тосицунэ отвечал только:

– Приказ сегуна.

В тот же день вдогонку Токугава был отправлен гонец с письмом. Однако ответа не последовало, и посланный не вернулся. Тоетоми отправил новый протест и еще один. К тому времени, как Токугава соизволил ответить, внешняя стена Осака была развалена и рухнула в наружный ров, засыпав его. Внутренний ров солдаты сегуна тоже засыпали, дерзко нарушив все соглашения мирного договора.

После чего отряды под командованием Маэда Тосицунэ покинули разрушенный, беззащитный замок.

Настя

– Кумико, господин Сакамото пришел, – недовольно возвестила сводня, заходя в комнату. – Выйди к нему.

Настя, у которой в разгаре был урок по искусству беседы, возликовала в душе: чудо, на которое она и надеяться не смела, все же свершилось. Ее покровитель сегодня не должен был появиться, а уж посещение в середине дня и вообще было не в его правилах. И кстати, не в правилах заведения. Конечно, Тоши не могла отказать богатому клиенту и сейчас переживала – чувствовала за собой вину, что продала Кумико другому.

– Что же делать? – сводня металась по комнате. – Ты не накрашена и даже без прически! Как можно появиться в таком виде? А вы чего уши насторожили? – накинулась она на проституток. – Ну-ка, пошли вон!

Девушки засеменили прочь, а Тоши кликнула служанок. Те наскоро обрядили Настю в одно из парадных кимоно, замотали поясом.

– Красьте быстрее, – шипела сводня, – да прическу делайте!

Настя решительно отстранила цепкие руки служанок.

– Вы заставляете господина Сакамото ждать слишком долго. Я выйду к нему сейчас.

– Да как ты смеешь, дрянь?! – возмутилась Тоши. – Да я тебя кнутом…

Настя перехватила занесенную ладонь, оттолкнула. Служанки ахнули от такой дерзости.

– Так остановите меня, Тоши-сан, – сладко пропела девушка, глядя старухе прямо в глаза. – Что скажет господин Сакамото, если меня не выпустят к нему? Да и господин Гэндзи не обрадуется, если испортите товар следами кнута.

Она отпихнула сводню и вышла из комнаты, простоволосая, без всякой «боевой раскраски». Настя была уверена: это придаст больше драматизма сцене, которую она собиралась разыграть.

Сработало. Господину Сакамото изменила его постоянная невозмутимость. По лицу японца ничего нельзя было определить, но вот взгляд сделался тревожным. «Да он и впрямь влюблен», – поразилась Настя.

– Ты здорова, Кумико-сан? – ровно спросил самурай.

Взгляд его скользил по нежному девичьему личику, распущенным блестящим волосам, губы плотно сжались в ожидании ответа.

Тоши подошла, встала рядом, но Сакамото, не глядя, взмахнул рукой, прогоняя ее. Нечего делать, сводня вышла. Настя знала, что она приникла ухом к двери и пытается услышать разговор. Облегчать старухе задачу она не собиралась. Опустилась рядом с Сакамото, едва слышно шепнула:

– Благодарю за заботу, Митсуо-сан. Я здорова, но очень огорчена.

– Что же омрачило твое настроение, мой хрупкий цветок? – ласково спросил самурай.

– Скорая разлука с господином, – одними губами проговорила девушка.

– Никто не посмеет разлучить нас, Кумико-сан. – Пальцы самурая плотно охватили рукоять катаны. Слишком плотно, так, что побледнели суставы. – Поделись своими тревогами, и я развею их.

С подобающим трагизмом в голосе Настя рассказала, что ее перепродали. Ей даже играть не пришлось: мысль о Гэндзи вызывала отвращение. И тот факт, что вместо приятных бесед с влюбленным эстетом придется ложиться с прыщавым юнцом, у которого воняет изо рта, радости не добавлял.

На лице Сакамото не дрогнул ни один мускул, лишь узкие глаза лихорадочно заблестели. Казалось, из них сейчас шарахнет черная молния.

– Тоши, иди сюда, – не повышая голоса, позвал старик.

Сводня выползла, согнувшись, опасливо приблизилась. Настя думала, что самурай сейчас предъявит имущественные претензии, мол, он заплатил первым…

Но Сакамото был немногословен.

– Честь должен беречь всякий, – холодно произнес он. – Даже простолюдин. Ты потеряла лицо, старуха.

Самурай не встал с места. Молния все-таки сверкнула, но не черная, а серебристая. Клинок катаны развалил Тоши пополам.

– Уберите здесь, – приказал Сакамото вбежавшим слугам. Те в ужасе замерли, неотрывно глядя на то, что осталось от хозяйки. – И ждите. А ты, Кумико-сан, не бойся, – ласково проговорил он. – Никуда не уходи. Ты все еще собственность этого дома, тебя поймают как беглую. Никто не покусится на твою невинность, пока сама не решишь подарить ее. Слово самурая.

Он одним глотком допил сакэ, поднялся и, широко шагая, вышел.

Целую неделю бордель был закрыт, старик тоже не появлялся. Несмотря на обещания Сакамото, Настя боялась, что Гэндзи все же придет и потребует оплаченный товар. Но на третий день служанка принесла с базара новости: молодой чиновник был убит на поединке чести. У Насти не оставалось никаких сомнений по поводу того, кто вызвал юнца на дуэль.

Через семь дней самурай появился снова. В руках его были свитки бумаг.

– Вот это, Кумико-сан, расписка об откупе, – сказал Сакамото, протягивая первый свиток. – Я взял ее у наследницы Тоши, теперь ты свободна. А это, – еще два документа перекочевали в ладонь Насти, – купчая на дом и разрешение от городского магистрата на содержание заведения.

Настя впервые ощутила к этому человеку какие-то чувства. Конечно, это была не любовь, но горячая благодарность. Что с ней стало бы без заботы сурового старика? Она поклонилась, произнесла, стараясь вложить в голос как можно больше теплоты:

– Спасибо, Митсуо-сан. Я обязана тебе если не жизнью, то честью…

– Ты ничем мне не обязана, Кумико-сан. Я сделал это из любви к тебе, и поверь, сердце мое переполняет счастье из-за того, что сумел помочь.

Видно, самурай не любил душещипательные разговоры, поэтому сменил тему:

– Ты можешь открыть здесь чайную, Кумико-сан. Или оставить веселое заведение. Или, если хочешь, можешь даже сжечь дом дотла. Он твой.

Настя задумалась. Сакамото дал ей свободу. Как воспользоваться ею? Можно перепродать дом и уйти, но есть ли смысл? Здесь Сенкевич, с которым еще надо встретиться и переговорить. Нужно ли искать Дана? Все дороги Японии ведут в Эдо, рано или поздно он появится сам.

После недолгого размышления она сказала:

– Я хочу открыть школу гейш, Митсуо-сан. А по вечерам, как обычно, принимать гостей. Только в моем доме никто не станет принуждать девушек делить постель с мужчинами. Они будут сами выбирать, с кем ложиться.

– Это благородное решение, Кумико-сан, – поклонился самурай. – Горжусь, что сумел помочь тебе. И рад, что оставляешь заведение. Это значит, мы сможем видеться. Но теперь ты свободна и можешь решать сама.

Настя ответила на поклон:

– Разумеется, ты всегда будешь самым дорогим и желанным гостем в моем доме, Митсуо-сан.

Глава 6

Уходят сразиться друг с другом

Двое монахов-разбойников,

В летней траве исчезая…

Бусон

Сенкевич

Расследование зашло в тупик. Чтобы продолжать его, нужно было обыскать замок сегуна, заглянуть в комнаты, где жила прислуга, попасть на женскую половину, поговорить с фрейлинами. Но каждый коридор, каждый угол, каждая дверь резиденции Токугава охранялись самураями. Какое бы привилегированное положение ни занимал Сенкевич в образе Маэда Тосицунэ, попытайся он что-нибудь разнюхать в Эдо – быстро лишился бы головы. Иэясу был настоящим параноиком. Хитрый и подозрительный, талантливый интриган, видимо, судил по себе и каждого считал потенциальным предателем. Поэтому сегун окружил себя многочисленной армией охранников, шпионов и наушников. Сенкевич решил не пробиваться сквозь этот заслон – себе дороже. Следовало искать другие пути.

Служба катилась ни шатко ни валко, в мирное время она заключалась больше в присутствии на приемах, политических переговорах, вручении подарков Токугава и даче взяток чиновникам бакуфу по любому поводу и без. Сенкевича уже тошнило от бессмысленного времяпрепровождения. Утешало только то, что срок службы Тосицунэ в столице подходил к концу. В следующий раз, если не случится войны, Маэда должны были призвать к сегуну через два года. За это время Сенкевич надеялся убраться из Японии эпохи Токугава, к которой не испытывал никакой симпатии – он ненавидел низкопоклонство, а здесь оно было в крови каждого.

Отдыхал душой он только по вечерам. Возвращался со службы, ужинал и отправлялся в сад. Там, набив трубку ароматным табаком, Сенкевич подолгу сидел на скамье, созерцая крошечный прудик, цветы на клумбах и слушая пение цикад. Наслаждался красотой природы, как истинный японец.

Это помогало медитации. Сенкевич полностью отключался от реальности, мысленно воспарял над городом, высматривал источник энергии для портала. Но каждый раз убеждался: его здесь нет. Из предыдущего опыта он знал: скопление негативной энергии выглядит как черная воронка, закручивающаяся над местом силы. Но здесь ничего подобного не наблюдалось. Над городом только периодически зависал странный туман, скопление серых, голубоватых, зеленых, серебристых облаков. Что это такое, Сенкевич понятия не имел. Но дымка не выглядела угрожающе.

Это было непонятно, потому что он чувствовал на подсознательном уровне: здесь полно мистики. Недаром его магические способности росли и крепли. Так случалось, когда рядом оказывались потусторонние существа. Но ни одно из них Сенкевич не сумел обнаружить.

Отчаявшись и намучившись, он отправлялся на женскую половину, сбрасывать напряжение. Здесь все было прекрасно: он регулярно осчастливливал наложниц сексом по-русски – по очереди, по двое, а то и всех трех сразу. Магические силы, бурлившие в крови, требовали выхода, и Сенкевич был ненасытен. Однажды, разгорячившись от сакэ и воплей сдержанных обычно японочек, Сенкевич позвал в постель их наставницу. Тэкара-сан, так звали даму, ломаться не стала. Напротив, привнесла свежую нотку, продемонстрировав знание техники шибари – эротического связывания. Оказалось, «пожилой наставнице» всего сорок, и «старушка» была весьма резвой. Сенкевичу так понравилось замысловато распинать наложниц на кровати, и сами девушки были так довольны, что он стал регулярно приглашать Тэкару-сан на ночной марафон.

Но эротические забавы, при всем их разнообразии, не могли примирить Сенкевича с нынешней реальностью. В конце концов, связывать баб можно и во Флоренции 1428 года, о которой он продолжал упорно мечтать. Так что изобретательный ум Сенкевича продолжал искать выход.

«Япония – это тебе не темная средневековая Европа, – в конце концов решил он. – Восток – дело тонкое, менталитет другой. Что, если не только у людей, но и у нечисти?» Сенкевич взялся читать о японских демонах, богах и духах и тут же в них запутался. Во-первых, мистических сущностей в Японии оказалось невероятное множество. В каждой деревне, в каждом поле, у каждого колодца мог быть свой персональный божок. Во-вторых, не существовало четкой классификации: одно и то же магическое существо могло считаться и богом, и демоном, и духом, и оборотнем. Сущности сочетали в себе множество способностей и особенностей, творили то добро, то зло без всякой видимой логики. А большинство из них в трудах философов и писателей вообще никак не классифицировались: Онибаба, и все тут. Кто она такая, откуда взялась – неизвестно.

«Самому тут не разобраться, – понял Сенкевич. – Нужен специалист. Консультант по японской нечисти, так сказать». Включив память Тосицунэ, сделал вывод: в духах и демонах лучше всего разбираются буддистские монахи. Но для начала надо поговорить с Настей. «Занесло же девицу в веселый дом, – злорадно думал он. – То-то будет рад капитан Платонов, узнав, что его подружку имеют все, у кого есть деньги на гейшу».

Дан

Он поднялся рано. Следовало разобраться с первоочередными делами. Выяснить, где держат Настю, – теперь благодаря щедрости Миямото деньги на свидание с гейшей имелись.

Дан бросил полный признательности взгляд в сторону Мусаси, который заливисто храпел. Но стоило подойти к двери, как мечник поднял голову, пробормотал:

– Не поддавайся ложным верованиям. – И снова уснул.

Во дворе стоял переполох. Рыскали со зверскими лицами самураи из охраны, бегали растерянные слуги, в стороне тихонько плакали женщины. На плечо слетел Карасу, ночевавший на дереве в саду, сообщил в ухо:

– Только что нашли мертвую девицу. Служанка.

Мимо, на растянутом плаще, пронесли труп несчастной. Беглого взгляда хватило, чтобы убедиться: и эта стала жертвой Юки-Онны. Мертвенно-бледное лицо, как будто у нее выкачали всю кровь, посиневшие губы, лед на ресницах, одеревеневшее тело…

– Где она спала?

– В саду, – неохотно ответил тэнгу.

– Значит, ты видел! Почему не позвал меня?

– Потому что это бесполезно, – рассердился ворон. – Какой в том прок, если демоница много сильнее тебя и меня, вместе взятых? Только подвергаться опасности.

– В прошлые разы она нас не тронула.

– Я бы не рассчитывал бесконечно на милосердие Снежной девы, – проворчал Карасу.

– Ладно, что уж теперь. Я иду по делам. Ты со мной?

– Куда?

– К Тайра Масакадо.

– Все еще не оставляешь надежды собрать бывших самураев Тоетоми и отомстить предателю? Не все так верны клятве, как ты, Акира. Возможно, есть и другой путь…

– Так укажи мне его! – разозлился Дан. – Ты только поучать можешь.

Но ворон оскорбленно нахохлился на плече и замолчал.

Дом Масакадо, лучшего друга Акира, в котором когда-то, до того как их призвали на службу в Осака, было выпито столько сакэ, выглядел ухоженным. Это порадовало Дана. Значит, хозяин на месте, и он в порядке. «Только если дом не перешел к кому-то другому», – тут же подумал он.

Дан подошел к калитке. В крошечном садике, склонившись над клумбой, возилась молодая женщина. Он постучал и вежливо поздоровался. Женщина поднялась, стал виден большой живот, туго натянувший кимоно.

– Это дом Тайра Масакадо? – поклонился Дан.

– Да, господин. Сейчас я его позову.

Хозяйка удалилась в дом, и вскоре оттуда вышел старый друг. За время, что они не виделись, Масакадо изрядно раздобрел и лишился самурайской прически. Теперь волосы его были острижены, словно у мастерового.

– Акира, дорогой друг! – воскликнул он. – Входи, входи! Мы как раз собирались завтракать!

Дан оглянуться не успел, как его провели в дом и усадили на почетное место за столом. Карасу в гости идти отказался, взлетел и исчез в небе.

– Тико, принеси сакэ, – приказал Масакадо. – Старого друга нельзя встречать без выпивки. А помнишь…

– Помню, – перебил Дан, когда женщина вышла. – Взятие Осака, предательство Токугава. Гибель нашего господина. Все помню. Я ведь даже не знал, жив ли ты. Доходили слухи, но я не особенно им верил. Ведь в последний раз видел тебя смертельно раненным. Что с тобой случилось с тех пор?

– Я выжил, – пожал плечами Масакадо и распахнул косодэ, показывая уродливый рубец, тянувшийся через весь живот. – Едва оправился от ран. Потом попытался найти работу, но никто не брал бывшего самурая Тоетоми. А потом вышел указ сегуна, помнишь?

Дан, вернее, Акира, помнил: всем, кто сражался на стороне Хидэери, предписывалось либо стать изгнанниками без права посещения столицы, либо сложить мечи и выбрать мирное ремесло. Выходило, Масакадо пошел по второму пути…

– Я голодал, – просто пояснил друг. – Никто не хотел меня нанимать. Я долго болел после ранения и не выдержал бы бродячей жизни ронина. Пришлось стать красильщиком. Но не жалуюсь: дела идут хорошо, и у меня своя маленькая мастерская на окраине.

Дан смотрел на лучившегося довольством Масакадо и понимал: тот не станет мстить за Хидэери. Для него война, ранение, предательство – далекое прошлое. И можно ли осуждать человека, который хочет мирной и спокойной жизни? Он спросил:

– А знаешь ли ты о ком-нибудь из наших?

Масакадо кивнул:

– В Эдо живут шесть человек. Двое поступили на службу к Токугава и получили прощение. К ним не ходи. Трое подались в ремесленники, один – в торговцы. Тоже вряд ли согласятся мстить за господина. Доходили до меня слухи еще о четверых. Помнишь Такэнаку Сузаки?

– Как не помнить. Серьезный был самурай.

– Говорят, он стал ронином, отправился в изгнание, но теперь вернулся в Эдо. И промышляет разбоем. Сегун объявил награду за его поимку, но Сузаки неуловим. С ним еще трое из наших, только не знаю, кто именно. Но так говорят…

– Если ронин занимается разбоем, значит, это человек без чести и совести. Такие мне не нужны.

– Они грабят только богатых, – возразил Масакадо. – И я слышал даже о том, что раздают деньги бедным.

«Японский Робин Гуд, интересно», – Дан задумался. Может быть, и стоит отыскать этого Сузаки. Тем более что, скорее всего, три самурая, что с ним, – те самые, которых Акира уговорил отправиться в Эдо для мести. Но это потом. Пока надо позаботиться о девушке.

– Если придется, ты спрячешь в своем доме Кумико? Ты мне поможешь?

– Кумико, – протянул друг, – дочь господина…

Взгляд его обратился на выпуклый живот жены, которая вошла в комнату с кувшином сакэ. Дан все понял без слов. Своя женщина дороже чужой. И здесь он тоже не осуждал Масакадо. Только вот не знал, что предпринять теперь, когда ему отказали в поддержке.

– Что, Акира, не вышло? – Дан шагал прочь от дома Масакадо, когда ворон опустился ему на плечо. – А ведь я предсказывал…

– Ты б лучше помог, чем каркать, предсказатель гребаный! – по-русски рыкнул Дан.

Карасу понял:

– Ты неправильно действуешь, Акира. Или не Акира. Но все равно неправильно.

– Ну так подскажи, как нужно!

– Я говорил тебе: судьба недаром сталкивает тебя с Миямото Мусаси. Вот у кого учиться и учиться. Как думаешь, ему нужны соратники?

Дан пожал плечами. Было очевидно: Миямото – одиночка, интроверт, псих и неуравновешенная личность.

– Правильно, – подтвердил Карасу. – Не нужны. Но если бы вдруг понадобились, полагаешь, кто-нибудь смог бы отказать в помощи?

Дан представил Масакадо, отказывающего великому мечнику. Картинка не складывалась. Вернее, виделся совершенно определенный финал в виде отрубленной головы Тайра.

– Нет, не только из страха, – поправил тэнгу. – В Миямото есть качества, необходимые вожаку. Сила, смелость, а главное, неприятие отказа. Ты же, Акира, как паутинка в холодном осеннем воздухе, слишком трепетен и нежен.

– Очень поэтично, – буркнул Дан. – А может, пояснишь без красивых метафор?

– Ты силен. Физически. Ты вынослив. Телесно. Но в тебе нет достаточной силы духа, необходимой, чтобы повести за собой людей. Ты не вожак, Акира. Ты мощный, но рядовой член стаи.

«Творческий исполнитель», – перевел Дан на привычный ему язык.

– Тебе нужно знамя, Акира. Знамя ведет людей за собой.

Дан откровенно заржал, представляя себя размахивающим яркой тряпкой на древке.

– Как же ты глуп, Акира! – с досадой прохрипел Карасу. – Неужели не понимаешь? Это образное сравнение! Знамя – символ. Символ силы, правоты и уверенности. Знаменем может быть идея, надежда, святая убежденность в чем-либо. Знаменем может быть знатный род, семья, великий человек. Или великий предмет.

– Так что из этого мне выбрать, сэнсэй? – издевательски спросил Дан.

– Может быть, меч из звездной пыли? – вопросом ответил тэнгу.

Лихорадочно порывшись в памяти Акира, Дан извлек старую легенду. Мечи, выкованные из звездной пыли, были непобедимым оружием. Они не тупились, не ломались, не ржавели. И вручались только великим воинам. Легенда гласила, что обладателем такого меча был полководец Минамото-но Есицунэ, гениальный стратег и тактик.

– Допустим, – недовольно сказал он. – И где же мне взять этот самый меч?

– Может быть, надо лучше слушать сэнсэя? – проворчал Карасу. – Мечи из звездной пыли куются только в одном месте. В кузнице на вулкане, в лесу тэнгу. Только мой народ обладает этим великим знанием.

– Но с чего ты взял, что тэнгу дадут мне такое оружие?

– С того, глупый ты человек, что я тоже тэнгу! Дали же они мне зелье, чтобы исцелить твои раны! Мы идем в мой лес или не идем? Или ты будешь продолжать бесплодное хождение по домам бывших друзей, оплакивая утраченную любовь?

– Хорошо, – согласился Дан. – Но для начала я найду Кумико.

Он вернулся в дом Сато и еще несколько дней провел там, в возлияниях, которым предавались хозяин с Миямото. У пьяненького чиновника удалось выяснить, где находится самый лучший публичный дом Эдо. Дан небезосновательно предполагал, что юную невинную девушку знатного рода продали именно туда. Тем более что Сато рассказывал про какую-то Кумико, которая прославилась на всю столицу изысканным обхождением и искусностью в любви. «Бедная Настя», – вздохнул Дан. Если, как он чувствовал интуитивно, подруга находилась в теле Кумико, что ей пришлось пережить? Об этом и думать не хотелось. Кстати, Дан никак не мог сообразить: стоит ему ревновать или нет? Ведь тело не Настино, чужое. Но логика логикой, а он ничего не мог с собой поделать. Стоило только представить, как девушку, в теле которой заперта его подруга, трахает какой-то ублюдок, он начинал скрипеть зубами. Хотелось бить, крушить и душить.

Благодаря щедрости Мусаси деньги у него имелись. Едва узнав адрес публичного дома, он решил тут же отправляться на выручку к Насте.

Настя

– Кумико-сан, – поклонившись, проговорила служанка. – К вам пришли.

Настя отложила зеркальце, поправила прическу и вышла в гостевую комнату. Косметики на лице нет, ну и ничего. Теперь она только по вечерам наносила тяжелый грим гейши – чтила традицию. Днем берегла лицо – белила сушили кожу.

В гостевой ждал молодой самурай.

– Послание от господина Маэда Тосицунэ для Кумико-сан, – возвестил он. – Сегодня господа из свиты сегуна хотят отдохнуть в вашем доме.

Настя поблагодарила и заверила, что будет рада столь высокопоставленным посетителям. Самурай откланялся, а она занялась делом: отдала распоряжения служанкам, собрала «на построение» девиц, строго приказала быть готовыми вовремя. Перед такими посетителями нельзя ударить в грязь лицом.

В душе Настя ликовала: наверняка удастся переговорить с Сенкевичем! Недаром же он решил прийти в гости.

– Помните: вежливость, воспитанность, остроумие, изящная беседа – вот чего от вас ждут, – наставляла она подопечных. – И никаких похабных слов, никакой грубости. У нас приличный дом.

Повторять это приходилось снова и снова – проститутки не сразу свыкались с новым имиджем, иногда случались срывы.

Настя долго пыталась понять, почему в Японии нет гейш в привычном понимании – изящных красавиц, которые развлекают мужчин и сами выбирают, с кем проводить ночи. Потом решила, что, наверное, плохо знает японскую историю. Вполне вероятно, что институт гейш появился позже. Но это было Насте лишь на руку. Ее вечера пользовались огромным успехом в столице, и каждый хозяин борделя мечтал завести у себя такие же порядки.

Школа гейш ломилась от желающих заплатить за обучение, пришлось даже проводить среди них что-то вроде конкурса. Настя выбирала самых сообразительных и общительных девушек. Уроки шли целый день: искусство беседы, язык жестов, чайные церемонии, игра на сямисэне, пение, икебана… Каллиграфию, сложение хокку и оригами Настя решила пока не преподавать, это было слишком сложно для малообразованных девиц.

Вечером прибыли именитые гости. Настина «команда» встречала их во всеоружии. Сама хозяйка, поприветствовав и усадив самураев, устроилась рядом с Маэда Тосицунэ. Улучив момент, когда одна из гейш принялась наигрывать на сямисэне, Настя загородилась веером и шепнула Сенкевичу:

– Поухаживай за мной.

Тот расплылся в сладкой улыбке и принялся отпускать изящные комплименты красоте Кумико. Настя старательно делала вид, что польщена. Спустя пару часов, когда гости уже подпили, сказала:

– Не хотите ли осмотреть мой сад, Тосицунэ-сан?

– С удовольствием, Кумико-сан, хотя самый прекрасный цветок благоухает прямо передо мной, – галантно ответствовал Сенкевич.

Они вышли из дома в маленький садик и уселись на скамейку под кустом азалии.

– Могура бы и в комнату пириграсить, – сказал Сенкевич и досадливо выругался: – Чертов азиатский акцент!

– Туда неризя, мой ухажер узнает – обидится, – с таким же акцентом ответила Настя.

Вскоре она привыкла к новому произношению, и «р» вместо «л» перестало резать слух.

– Убить тебя мало, – с милой улыбкой проговорила она, поигрывая веером. – Я дождусь когда-нибудь возвращения домой или нет? Между прочим, мы с Данилкой согласия на этот вояж не давали.

– Может быть, ты не помнишь, – обиделся Сенкевич, – ты ж полудохлая была. Но у меня выбора не имелось и времени для расчетов тоже. Отправил, куда смог. Я тебе не туроператор, блин. Поблагодарила бы лучше. Если б не я, твой труп сейчас догнивал бы в 2300 году, на планете Гамма-32.

Настя мысленно не могла не согласиться, но вслух задиристо возразила:

– Это не мой труп. Мой труп сейчас, возможно, догнивает в двадцать первом веке. И все из-за тебя.

– Не надо было лезть, куда не следует! – рыкнул Сенкевич. – Я, между прочим, тоже от вас не в восторге. Навязались на мою голову! Так, может, теперь, чем претензиями кидаться, будем мыслить конструктивно?

Настя сочла обмен любезностями завершенным и приступила к выяснению обстоятельств:

– Если Данилка найдется, портал быстро построить сможешь?

– За счет чего? На водяном колесе, которое крутит ослик? Ты представляешь, какая чертова уймища энергии нужна для портала? Откуда она здесь? Да еще и место негативной силы отыскать надо…

– Ничего не знаю! – строптиво заявила Настя. – В Равенсбурге нашел энергию, на Гамме-32 тоже. И здесь найдешь. Я, знаешь ли, гейшей до смерти работать не намерена.

– Может быть, оно само найдется, – пробормотал Сенкевич. – У меня тут новая теория путешествий во времени. Смотри. Место силы и энергия в Равенсбурге отыскались, когда мы расправились с Вельзевулом, на Гамме – когда закончилась история с кораблем Предтеч.

Настя пожала плечами, показывая, что не улавливает логики. Сенкевич терпеливо пояснил:

– Мы попадаем в тела других людей. Что, если у каждого человека в мире есть своя миссия? И мы можем уйти, лишь дожив время, отмеренное нашим объектам, выполнив возложенную на них задачу?

– Интересно, – задумалась Настя. – Теперь еще бы знать, какая у меня миссия.

– Вполне возможно, что ты ее сейчас выполняешь, – улыбнулся Сенкевич. – Я где-то читал, что в Японии институт гейш был создан в семнадцатом веке. И началось все с образованной девушки, которую продали в публичный дом. Только имя ее неизвестно. Может, ты и есть она?

– Вот уж великая миссия – обучать проституток игре на японской балалайке! – фыркнула девушка.

– Никто и не говорит, что она обязательно будет великой. Просто у каждого человека есть история, которая должна дойти до логического конца.

– Определить бы еще, это мое дело или нет, – загрустила Настя. – Вдруг выяснится, что моя задача – выйти замуж за водоноса, родить пятерых детей и помереть в шестьдесят лет беззубой старухой.

– Вряд ли. Мне кажется, мы попадаем в тела тех людей, которым осталось жить не так уж много.

– Утешил! – рассмеялась Настя. – Ладно, давай возвращаться. А то слухи о новом ухажере дойдут до моего покровителя, он будет ревновать.

– Совет, – поднимаясь, сказал Сенкевич, – Кажется, ты неплохо устроена? Сиди на месте и никуда не дергайся. Жди Платонова. Он обязательно должен появиться.

– Сижу, – буркнула Настя. – Куда мне рыпаться-то? Лишь бы ты не сбежал.

– Мы теперь повязаны, – Сенкевич безнадежно вздохнул. – И хотел бы от вас избавиться, да не рискну.

– Только уж в следующий раз поехали домой, пожалуйста, – жалобно попросила девушка. – Устала я от этих путешествий во времени и от чужих тел. Каждый раз как будто в плохую гостиницу попадаешь.

Сенкевич критически ее осмотрел:

– Согласен. Эта гостиница какая-то задрипанная. Но вот Жасмин, считаю, была пятизвездочным отелем, грех тебе обижаться. Да и Одиллия звезды на три тянула…

Настя с силой шлепнула его веером по затылку.

– Молчу-молчу, – Сенкевич шутливо, будто сдаваясь, поднял руки. – Зато у твоего родного тела самая шикарная задница.

– Так верни мне ее! – Настя резко развернулась и зашагала к дому.

Глава 7

Юным вельможей

Оборотилась лисица…

Весенний вечер.

Бусон

Сенкевич

Закончив службу у сегуна, богатый дайме Маэда Тосицунэ, вместо того чтобы поехать в свое поместье, к верной жене, отправился в паломничество к монастырю на горе Курама, что возле Киото.

Проскакав почти сутки, Сенкевич оставил уставшего коня на постоялом дворе у подножия горы, заплатил за его содержание. Дальше – только пешком. Древний храм Курама-дэра, при котором и был монастырь, находился на самой вершине покрытой лесом горы Курама, и к нему вели ровно десять тысяч ступеней.

Одетый, как простой паломник, в сером плаще и соломенной шляпе, Сенкевич принялся карабкаться по каменным, выщербленным от прикосновения множества ног ступеням. Стояла безветренная, жаркая и влажная погода. Даже тень вековых кедров, растущих по обе стороны лестницы, не очень помогала. Корни древних деревьев, подобно обнаженным жилам, выступали из земли, оплетая склон горы. Между ними сочилось множество крошечных жемчужных ручейков, наполняя воздух влагой. Вскоре Сенкевич покрылся липким потом, но тренированное самурайское тело не подвело: он продолжал упорно взбираться к храму.

Наконец, примерно через час, он преодолел последнюю ступеньку и с облегчением выдохнул, осматриваясь по сторонам. Перед ним возник приземистый, с выгнутой крышей, храм. У входа стоял небольшой, до пояса Сенкевичу, камень с вытесанным на нем барельефом Будды.

Здание, казалось, было построено не руками человека, а родилось здесь само – так гармонично оно выглядело в окружении причудливых деревьев. Две огромные криптомерии справа обнялись ветвями и прислонились одна к другой. Стволы их были оплетены рисовыми веревками.

Слева от храма стояло такое диковинное дерево, что Сенкевич не мог не остановиться. Толстый, уходящий в небо ствол оброс целой рощей молодых ответвлений.

– Любуешься на древо-дракон, паломник? – раздался у него за спиной старческий голос.

Сенкевич обернулся. Перед ним стоял монах в черном одеянии – пожилой, сутулый, бритоголовый. Сенкевич даже растерялся. Храм был столь живописен, что он ожидал встретить здесь кого-нибудь экстравагантного, вроде наставника из фильма «Убить Билла». Но в человеке, заговорившем с ним, не было ничего экзотического.

– Это священное дерево, – продолжал монах. – В нем живет древнее божество. Видишь, вокруг ствола повязана симэнава? Это чтобы божество не покинуло свое обиталище.

Сенкевич не совсем понял: что плохого, если божество прогуляется, – но промолчал.

– Чего ты хочешь просить, паломник? – продолжал монах. – Дождя? Ясной погоды? Тогда тебе надо дальше, в святилище Кибунэ. Там молят о милости неба. Нужна воинская доблесть? Ее нужно просить в священной пещере тэнгу, что на противоположном склоне. Именно там великий Минамото Есицунэ обучался военному искусству. Или ты ищешь духовного просветления? Тогда ты поднялся слишком высоко. Посреди склона есть маленькая молельня Оку-но-ин. Там, в тишине, под сенью великого духа Мао-сон, ты будешь познавать дзэн. Я могу проводить тебя.

Старик обрушил на Сенкевича столько информации, что тот даже растерялся. Не зная, как приступить, начал сразу с главного:

– Мне нужна энергия…

– Тогда ты пришел в правильное место, – добродушно улыбнулся монах. – Гору Курама называют местом, где рождается энергия. Посмотри вокруг, паломник. Энергия повсюду. В этой сырой земле, в корнях и стволах криптомерий и кедров, в воздухе, напитанном целительной влагой ручьев и рек. Почерпни ее, возьми сколько можешь.

Если бы все было так просто…

– Мне нужна энергия человеческого знания, – вывернулся Сенкевич. – Энергия мудрости, которая хранится в ваших библиотеках.

Монах молча устремил на него проницательный взгляд ясных глаз. Решив прибегнуть к общепринятому способу договора, Сенкевич достал из-за пояса кожаный кошель, встряхнул его.

– Я провожу тебя к настоятелю, – кивнул монах.

Ополоснувшись у входа в каменном сосуде для омовений, Сенкевич скинул сандалии и вслед за монахом прошел в храм. Внутри было прохладно и тихо, стояли статуи Будды, перед которыми дымились курильницы. Настоятель, совсем старенький монах, встретил гостя доброжелательно, принял подношение – здешние служители привыкли к высокопоставленным посетителям, которые делали щедрые пожертвования. Сенкевич показал подорожную, подписанную самим главным чиновником бакуфу, и служебную грамоту с печатью сегуна. Настоятель даже не взглянул на бумаги.

– Чего ты ищешь, паломник?

– Мудрости, – поклонился Сенкевич. – Я хочу изучить труды из библиотеки храма.

– Что ж, знание дается для того, чтобы делиться им с людьми, – кивнул настоятель. – Но мудрость содержится не в книгах, а в сердце. Мудрость дает Сонтэн, энергия жизни Вселенной. Он – источник всего мироздания, начало и конец, абсолютная истина.

Сенкевич слушал и все больше убеждался: он пришел по адресу. Здесь наверняка много знали об энергиях.

– Нужно всего лишь не делать ничего пагубного для своего тела, ума и сердца, работать на благо людей и погрузиться в Сонтэн, доверяя ему бесконечно, – пояснил настоятель.

Понятнее не стало. Все это несколько противоречило жизненным принципам Сенкевича, но он почтительно поклонился и решил разобраться позже.

Монах, которого звали Одзе, был дан Сенкевичу в сопровождающие и наставники. В хранилище рукописей, которое находилось за храмом, пахло пылью и сандалом. На длинных полках были аккуратно разложены свитки.

– С чего бы ты хотел начать, Тосицунэ-сан? – спросил Одзе.

Сенкевич разглядывал огромную библиотеку и чувствовал, что погружается в уныние. Как здесь отыскать нужные труды, он и придумать не мог.

– Что тебя интересует в первую очередь? – помог монах.

– Духи, Одзе-сэнсэй.

Сенкевич ожидал гневного восклицания, запрета, слов о том, что тайны духов не должны открываться простым смертным. Но Одзе спокойно ответил:

– Это обширнейшая область знаний. У тебя уйдет не один день только на беглое ознакомление.

– Здесь есть такие труды? – уточнил Сенкевич.

– Конечно, – кивнул Одзе. – Монахи Курама-дэра славятся тем, что умеют запечатывать духов.

Сенкевичу представился джинн, запечатанный в бутылке. Разговор становился более предметным. Получалось, что достаточно сильный дух мог стать источником негативной энергии для построения портала. Оставалось только найти такую сущность и суметь заполучить ее силу. Или отыскать место, в котором запечатан уже готовый дух. Но для этого нужно было хотя бы узнать, где и как монахи хоронят несчастных тварей. На этом Сенкевич и решил сосредоточиться.

– Могу ли я прочитать про запечатывание духов, Одзе-сэнсэй?

– Таких трудов в библиотеке нет.

– Но как же монахи учатся этому?

– Путем самосовершенствования, постоянных молитв и медитаций. Для начала надо постичь мир духов, научиться видеть их. Это доступно далеко не каждому. И на познание уходят многие годы.

Одзе пустился в пространные рассуждения, из которых следовало, что видеть духов может лишь истинно просветленный человек, верующий в Сонтэн, живущий по принципам непротивления злу и регулярно пребывающий в состоянии медитации.

Медитацией Сенкевич и так регулярно занимался, но просветляться было некогда, а уж тратить годы на такое сомнительное занятие он точно не собирался. Оставался второй вариант: найти запечатанного духа, освободить и как-то договориться или использовать без его согласия. При условии, что он, Сенкевич, сумеет увидеть сущность. Перебив Одзе, который продолжал вдохновенно расписывать прелести молитв и преимущества самоотречения, он спросил:

– А где запечатывают духов?

– О, где угодно, – порадовал монах. – Например, ты видел драконье дерево перед храмом? Оно тоже обтянуто симэнава. Это означает, что в дереве запечатан дух.

– Что будет, если снять веревку? – поинтересовался Сенкевич.

– Молитвы, написанные на ней, перестанут действовать, и дракон вырвется на свободу.

– Дракон?..

– Недаром же дерево называется драконьим. Шесть миллионов лет назад великий дух Мао-сон спустился на Землю, чтобы спасти человечество. Тогда миром правил ужасный дракон. Мао-сон запечатал его в этом дереве.

Выходило, что дереву шесть миллионов лет? Сенкевич в такое поверить не мог. Но если это было правдой, страшно представить, какой силой должно обладать существо, если для его усмирения понадобился какой-то великий дух. Выпускать дракона Сенкевич передумал.

– Где еще запечатываются духи?

– В любом предмете. В дереве. В кусте. В доме. Нельзя замыкать их только в животном и в человеке. Иначе дух завладеет ими.

Сенкевич вспомнил криптомерии. На них тоже висела рисовая веревка.

– В криптомериях тоже кто-то запечатан?

– Да. Бог.

– Его-то за что?

– Чтобы люди не беспокоили, – непонятно ответил Одзе.

– Ты так легко рассказываешь об этом, – удивился Сенкевич. – Что, если кто-нибудь захочет освободить дракона или бога?

Одзе рассмеялся, показывая удивительно белые и крепкие для его возраста зубы:

– Но о сущностях, запечатанных в Курама-дэра, знает всякий. Легендам о них многие тысячи лет, они передаются из поколения в поколение. И ни один человек не захочет распечатать их, потому что это ввергнет мир в хаос.

Должны были существовать духи и попроще. С мощными сущностями храма Сенкевич решил не связываться и задал давно мучивший его вопрос, в котором самостоятельно так и не разобрался:

– Чем дух отличается от бога или демона?

– И боги, и демоны – все они духи. Все сущее, чего обычный человек не может видеть, – мир духов. Одни из них сильнее, другие слабее.

– Но в чем разница между богом и демоном? – настаивал Сенкевич.

– Ни в чем, – пожал плечами монах. – Люди сами выбирают себе богов и демонов.

– Разве одни не творят добро, а другие зло?

– Не бывает абсолютно злых или добрых духов. Так же, как и людей. В каждом есть и то и другое.

Кажется, Сенкевич начинал понимать. Здесь, в этой сложной, загадочной Японии, все было устроено совсем по-другому. Мир не делился на черное и белое. В средневековой Европе все просто: есть один бог, он – абсолютное добро, есть дьявол и демоны, они олицетворяют собою зло. Соответственно, энергия у нечисти черная, и определить ее легко. А с японскими сущностями все намного труднее. Теперь Сенкевич подозревал, что разноцветные облака, которые он видел над Эдо во время медитации, – и есть скопления энергии духов.

Получалось, что на земле существовал параллельный мир – мир духов, невидимых человеческому глазу. Но тогда откуда страшные сказки и легенды?

– Все духи невидимы?

– Нет, они могут принимать зримую форму. Но лишь когда им этого хочется. Это те, кто питается человеческим страхом. Остальные же прячутся в своем мире, оставаясь бестелесными. Зачем им показываться людям?

– И только годами медитаций и молитв можно достичь умения видеть их? – еще раз уточнил Сенкевич.

– Есть люди, которые рождаются со способностью видеть незримое другим. Еще этот дар можно получить от сильного духа в подарок.

«Замкнутый круг, – подумал Сенкевич. – Умение видеть духов надо получить от невидимого духа. Но как его найти? А если даже демону или богу вздумается показаться, как с ним справиться, когда принимать материальную форму могут только сильнейшие?

Но, по крайней мере, он разобрался в сложной классификации японской нечисти и понял, как выглядит исходящая от нее энергия. Для первого дня уже много. Сенкевич решил изрядно перелопатить монастырскую библиотеку – вдруг да найдутся точные инструкции по работе с духами?

Дан

Веселый дом выглядел весьма ухоженным и был окружен пышным садом. К крыльцу вела вымощенная камнем дорожка, по обе стороны которой благоухали цветущие кусты. Дан решительно зашагал по аллее, поднялся, постучал в дверь. Ему открыл здоровенный охранник, подозрительно осмотрел пыльную небогатую одежду, процедил:

– Госпожа не принимает.

Дану очень не понравился тон мужика. Кем бы ни была загадочная госпожа, его такой ответ не устраивал. Карасу больно вцепился когтями в плечо, намекая, что неплохо бы прибегнуть к дипломатии. Дан попытался:

– Мне нужно увидеть Кумико. Есть у вас такая девушка? Я заплачу.

В доказательство предъявил серебряную монету. Охранник презрительно скривил жирную рожу:

– Это дом для важных господ. Ступай отсюда к рынку. Там заведения для таких, как ты. – И попытался захлопнуть дверь.

Дан подставил ногу, одновременно поднес острие вакидзаси к горлу здоровяка. Тот сразу подрастерял весь боевой задор.

– Где Кумико? – тихо и раздельно проговорил Дан.

Охранник только разевал рот, как рыба, вынутая из воды. Поняв, что сейчас парень придет в себя и разорется, Дан саданул его в солнечное сплетение, подождал, когда тот согнется пополам, толкнул назад, освобождая дорогу. Вошел, для надежности ударил еще сверху, по затылку. Охранник свалился мешком и затих. Дан огляделся. Он стоял в небольшой прихожей, отделенной от остального дома несколькими дверями-задвижками.

– Не могу осуждать тебя, Акира, – светски заметил тэнгу. – Никогда не любил грубого обращения. Однако к нам бегут еще двое.

С улицы в дом ворвались еще два охранника с дубинами. Дан выхватил катану, принял боевую стойку. Он не ожидал, что веселый дом так хорошо охраняется. Кровавая резня в борделе не входила в его планы, ну да что поделаешь…

– Оставьте его, – вдруг произнес нежный голосок.

Одна из дверей отодвинулась, в прихожую шагнула хрупкая девушка. Яркое кимоно, размалеванное лицо, высокая прическа – именно так Дан представлял себе гейш. Кумико, подсказала память Акира. Вот она, Кумико. Наконец он дошел, нашел любимую…

На мгновение в нем обострились чувства самурая, и Дан увидел девушку глазами влюбленного. Она была прекрасна, нежна и свежа, словно окружена невидимой дымкой, которая делала ее самым восхитительным существом на свете. Он мысленно встряхнулся, отогнал романтический флер. И тогда увидел Настю…

Уголки накрашенных алым губ едва заметно приподнялись, узкий черный глаз подмигнул. Дан сразу успокоился. Вид у подруги, конечно, был странный и непривычный, но несчастной она не выглядела.

– Но, Кумико-сан… – кланяясь, возразил охранник. – Он недостоин…

Настя строптиво вздернула голову:

– Разве ты здесь определяешь, кто из гостей достоин внимания? Разве за это я тебе плачу?

Мужчина низко поклонился:

– Прости, Кумико-сан.

Настя повелительным жестом отпустила его.

– Входи, доблестный ронин, – пропела она сладко. – Отдохни в приятном обществе, выпей сакэ, послушай нежные звуки сямисэна.

– Полечу охотиться, – едва слышно проскрипел на ухо Карасу. – Вижу, Акира, тебе пока не нужна моя помощь.

Дан приоткрыл дверь, выпустил ворона, сам послушно двинулся за подругой, решив, что это ее игра и надо подчиняться. В просторной комнате сидели несколько мужчин, их окружали размалеванные гейши. Одна из девушек наигрывала на сямисэне, пела тоненьким голоском. По знаку Насти слуга подал Дану чашку, налил сакэ.

Подруга уселась рядом, незаметно подмигнула ему, кокетливо обмахнулась веером, затеяла весьма куртуазную беседу – в общем, всем видом показывала, как ей понравился залетный ронин. Дан старательно подыгрывал.

Они просидели в гостиной около часа, потом Настя поднялась, томно проговорила:

– Я согласна уединиться с вами, Акира-сан.

Дан пошел за нею, ощущая на себе злобно-завистливые взгляды мужчин.

– Все правила из-за тебя нарушила, – по-русски прошипела Настя, когда они оказались в отдельной комнате. – Теперь подумают, что я доступна и неразборчива.

– Это, конечно, серьезный удар по репутации гейши, – согласился Дан. – На самом-то деле они только молятся с утра до вечера и не подпускают к себе мужиков.

– Много ты понимаешь! – обиделась подруга.

– Ты лучше скажи: у тебя неприятностей с хозяевами не будет?

– Хозяйка здесь я, – удивила его Настя.

Дан не стал задавать вопросов, но по его взгляду девушка все поняла. Заявила обиженно:

– Это не то, что ты думаешь! Ни с кем я не спала. Все заработала исключительно умом и красотой.

Дан пожал плечами в знак того, что не хочет обсуждать щекотливую тему. Но выражение лица у него было исключительно скептическое.

– Ну, как тебе? – с печалью в голосе спросила Настя.

Она медленно покрутилась, позволяя рассмотреть себя со всех сторон.

У Дана ее новая ипостась особого восторга не вызывала. Плоское лицо, замазанное белым, начерненные зубы, узкие щелочки глаз, тонкие губы, накрашенные кроваво-красной помадой, тройная хала прически, размером больше головы. В волосах понатыканы цветы – не женщина, а клумба какая-то. Теперь Настя была маленькой, щуплой и квадратной, грудь отсутствовала как явление, накладки в виде банта на спине не компенсировали некрасивость задницы, и даже шелк кимоно не в состоянии был скрыть кривизну ног. Дан отвел взгляд и, как ему показалось, очень дипломатично промолчал. Он забыл, что в любом образе характер подруги остается неизменным.

– Ах, вот как! – взвилась Настя. – Значит, когда я была нимфеткой Одиллией и Жасмин с огромными сиськами, тебя все устраивало. А сейчас и слова доброго не нашел! Это, мой дорогой, свинство! Ну да, я знала, я подозревала: ты ко мне охладел…

Девушка произнесла длинную прочувствованную речь, сводившуюся к тому, что Дан ее совершенно не любит и, наверное, им пора расстаться. Эмоции Настя обожала и выражала их бурно.

– Достала ты меня! – брутальным самурайским рыком ответил Дан. – Все тебе не так! Одиллию похвалил – педофил, Жасмин хотел – изменник. Сейчас молчу, и снова не угодил!

Настя тут же сбавила тон: уж она прекрасно знала, когда не следует спорить с другом. Переступила с ноги на ногу, поцокав деревянными гэта, тихо проговорила:

– Ну хоть скажи, что ты меня хочешь. Мне будет приятно…

– Не хочу! – отрубил разозленный Дан. – Когда-то хотел, а сейчас нет. Мне в жизни ни одна баба так нервы не мотала. А теперь ты еще и едина в трех… нет, в четырех лицах. Хватит с меня. Возможно, мне без тебя будет лучше. Я подумаю.

Раскосые глаза заблестели, слезы потекли по щекам, проделывая в гриме глубокие канавки. Настя опустила голову, разглядывая замысловатый рисунок на подоле кимоно.

– Извини… – прошептала она чуть слышно. – Я же тебя люблю… а ты…

Ну что за баба! Наказание какое-то. Больше всего на свете Дану хотелось уйти, хлопнув дверью… Ах да, вспомнил он, дверей тут нет, хлопать нечем, а шарахнешь задвижкой – весь хлипкий японский домик развалится на хрен. Тем не менее, он злился и, кажется, был готов расстаться с подругой. Пусть не навсегда – хотя бы на время, пока не придет в чувство.

Но самурай в нем считал по-другому. Чужие разборки ронин пропустил мимо ушей, а судя по реакциям тела, он находил тщедушную гейшу весьма привлекательной.

– Ладно. Молчи, женщина, – Дан вынул из-за пояса катану, бережно положил возле циновки. – Иди сюда. – И добавил, чтобы капитуляция не выглядела такой уж явной: – Только сначала умойся, что ли. Смотреть тошно.

Ему хотелось задеть Настю, как-то отплатить ей за грубость. «Вечно я ей что-то должен, – раздраженно подумал Дан. – Не так сижу, не так свищу…»

Вопреки ожиданиям, Настя воздержалась от резкого ответа. Выглянула за дверь, отдала короткое приказание служанкам. Вскоре внесли лохань с горячей водой. Девушка тщательно смыла косметику и повернулась к Дану.

То ли она действительно была хорошенькой, то ли в нем продолжали бурлить чувства Акира, но он ощутил нарастающее возбуждение. Повелительно хлопнул ладонью по лежаку. Настя послушно просеменила к нему, остановилась совсем рядом, принялась распускать пояс кимоно. Это оказалось делом долгим и многотрудным, девушка запуталась. Не сдержав нетерпения, Дан поднялся, стал помогать. Наконец метры шелка были размотаны, кимоно распахнулось, открывая хрупкое, с едва заметной грудью и узкими бедрами, почти мальчишеское тело.

Дану уже было плевать, как сейчас выглядит подруга. Главное, он знал: под этой неказистой оболочкой – его Настя, горячая, страстная, такая родная и любимая.

Избавившись от одежды, девушка выдернула шпильки из прически, черные волосы рассыпались по плечам. Она подошла вплотную, заглянула Дану в глаза, прошептала с придыханием:

– Я так хочу тебя, Данилка… Соскучилась… Наконец-то я нашла тебя…

Его тело с готовностью откликнулось на этот шепот. Не отводя глаз от его лица, Настя медленно опустилась на колени, смотрела снизу вверх. Взгляд ее был непривычно покорным, ищущим. Что-то такое вспомнилось смутно, кажется, когда-то Акира так же стоял на коленях перед Кумико. А может, и нет. Плевать…

– Ты больше не сердишься, мой господин? – почти беззвучно проговорила девушка.

Дан лишь отрицательно помотал головой, стискивая зубы от нестерпимого желания. Настя, строптивая и своевольная, впервые была такой, и эта игра в рабыню неимоверно возбуждала его, будила какую-то болезненную, звериную страсть. Одновременно хотелось и приласкать Настю, и причинить ей боль, сломить, подчинить, даже унизить за то, что посмела ссориться с ним. Дан ощутил, как в нем снова поднимается злость на подругу, только теперь она смешивалась с диким желанием. Возможно, в нем играла кровь ронина, но сейчас это были и его, Дана, чувства. Он знал, как выместить это к обоюдному удовольствию.

На мгновение девушка застыла, облизала губы, потянула за пояс штанов.

Ощутив прикосновение горячего языка, Дан глухо застонал. Настя часто таким образом начинала разминку, но сейчас ему этого было мало. Хотелось властвовать над телом подруги. Он запустил пальцы в черные волосы, потянул, отрывая девушку от себя, толкнул на постель. Настя упала навзничь, выгнулась, медленно развела ноги, продолжая смотреть на него с соблазнительной покорностью.

– Иди сюда, скорее, – задыхаясь, проговорила она.

Дан опустился на нее, придавил всем весом, не щадя хрупкости подруги. Провел ладонью по груди, сдавил, впился в губы жадным поцелуем. Настя вскрикнула – то ли от боли, то ли от удовольствия, крепко обняла, выговорила со слезами в голосе:

– Возьми меня, господин, умоляю…

Дан вошел в нее, но наткнулся на препятствие.

– Я опять девственница, – простонала Настя.

Он ослабил было напор, но девушка, задыхаясь, шепнула:

– Не останавливайся, пожалуйста. Пусть мне будет больно. Прошу, накажи меня, господин…

Это было то, чего сейчас хотел Дан. Он резко нажал, разрывая тонкую преграду, закрыл Насте рот поцелуем, подавляя ее болезненный вскрик. Быстро задвигался, входя все глубже.

– Данилка, – простонала Настя, двигаясь в такт. – Как же я тебя люблю…

В следующий раз она закричала уже не от боли, а от наслаждения. Опытная женщина в теле девственницы сумела избавиться от досадной преграды и получить удовольствие.

Когда все закончилось, Дан скатился с нее, чувствуя себя уставшим и опустошенным, но абсолютно спокойным. Злость прошла, он был благодарен подруге за столь необычное примирение. Он повернул голову, посмотрел на Настю. С ее лица исчезло выражение покорности. Во взгляде узких черных глаз плясали бесенята, знакомые по родным, голубым глазам.

– Понравилось? – ехидно спросила Настя.

Дан молча кивнул.

– А у тебя есть садисткие наклонности, Данилка, – расхохоталась подруга. – Будешь себя хорошо вести, я с тобой еще поиграю в рабыню и господина. Но больше никогда не смей говорить, что бросишь меня! Иначе я сама тебя брошу. У меня тут знаешь сколько поклонников?

Дан лишь усмехнулся: ее изобретательность сделала бы честь любой гейше.

– Ладно, хватит болтать, – Настя вскочила, накинула кимоно, потом задумалась. – Нет, это не пойдет. Надо мужскую одежду. Хоть какая-то польза от плоской фигуры, никто и не заподозрит, что я женщина.

– Ты куда собралась? – поинтересовался Дан.

– С тобой, конечно!

– Я не могу тебя взять. Тебе тут безопаснее.

– Ну, конечно! – взвилась подруга. – Ты всегда так говоришь! Вспомни: когда в Равенсбурге ты бросил меня в монастыре, я чуть не угодила в лапы демону!

– Опять начинаешь? – нахмурился Дан.

Настя оценивающе посмотрела на него, решила, что на данный момент рычагов воздействия в виде секса у нее нет, и смягчила тон:

– Данилка, я так скучала…

– Пойми, – терпеливо объяснял Дан, – Мне нужно разобраться с Токугава. Это опасно. Я не могу тебя втягивать.

– Ох, ничего себе! И зачем?

Дан замешкался, не зная, что сказать, потом неохотно пояснил:

– Я не знаю. Но так чувствую.

К его удивлению, Настя не стала фыркать, кивнула:

– Миссия… Сенкевич говорит, у каждого из людей есть предназначение, и пока мы его не исполним, не сможем уйти в свое время.

– Сенкевич?! Ты его нашла? И что ж молчала? Как он? Надеюсь, этот деятель попал в тело неприкасаемого и работает могильщиком?

– Не надейся. Он сейчас богатый дайме из свиты сегуна. Частенько здесь бывает. Сказал, что ищет способ построить портал. Еще сказал, без нас не уйдет, это может нарушить пространственно-временной континуум.

– Вот и отлично, – подытожил Дан. – Значит, тебе тем более нельзя уходить. Сиди на месте и карауль гада, чтоб никуда не смылся. А я утром уйду.

– Куда?

– Пока не знаю. Но обещаю, буду держать связь. Пришлю тебе ворона с запиской.

– Хорошо, – Настя сладко потянулась, спросила игривым тоном: – А ты прямо сейчас уйдешь?

– Хотел утром.

– Правильно, – девушка обняла его, прижалась, шепнула: – А сейчас продолжим наши развлечения…

Развлечения продолжались до утра. Настя проявила столько страсти, что оба никак не могли насытиться друг другом. На рассвете Дан неохотно оторвался от подруги и стал собираться.

– Когда теперь увидимся… – грустно вздохнула Настя. – Скажи хоть, куда ты сейчас?

Дан вспомнил предостережение тэнгу, обнял девушку:

– Тебе лучше не знать, Насть. Поверь.

Да он и сам толком не знал. Путь к лесным демонам должен был указать Карасу.

Настя

Паланкин мягко покачивался в руках слуг. Настя отодвинула шелковую занавеску, с интересом смотрела в окно. Вокруг сновали торговцы-разносчики, неспешно шагали самураи, опустив головы, торопливо семенили женщины, топали отряды городской стражи, по центру улицы проплывали носилки богатых господ. Обычный день в Эдо.

Она с удовольствием прошлась бы одна, без сопровождения, заглянула бы в лавочки, спустилась к морю… Но ее покровитель, господин Сакамото, настаивал на том, чтобы девушка передвигалась по городу только в паланкине и с охраной. Старик волновался за нее: Кумико стала слишком известна в Эдо. Настя не хотела огорчать человека, который вернул ей свободу, дал возможность самой зарабатывать на жизнь и даже не потребовал ничего взамен.

Ее внимание привлекли двое мужчин, которые отчаянно о чем-то спорили. Один, пожилой, в потрепанной одежде, держал за шиворот рыжего котенка. Другой, толстяк средних лет в ярком косодэ, подкидывал на ладони мелкие монетки. Мужчины громко кричали друг на друга, зверек безвольно болтался в руке старика, не подавая признаков жизни. Настя ощутила укол жалости, направила слуг к спорщикам.

Оказавшись ближе, она разглядела, что животное в руке старика – крошечный лисенок.

– Этого мало за его печень! – возмущался пожилой.

– Так и печень мала! – парировал толстяк.

– Ее хватит, чтобы поддержать твою мужскую силу!

– Кто знает? Печень нужно вырезать у живой лисы, а эта, может, издохла уже.

– Вот еще! – старик с силой встряхнул несчастное животное. Лисенок пискнул и открыл глаза.

В черных бусинках светились ум и отчаяние. Казалось, зверек понимает, что его ждет. Этот взгляд решил все.

– Сколько хочешь за лису? – спросила Настя.

– Она моя! – заторопился толстяк, насильно всовывая монеты в руку старика.

– Даю вдвое больше, – заметив, что владелец лисенка колеблется, Настя поправилась: – Втрое.

Старик низко поклонился:

– Благодарю, Кумико-сан. Не сомневайтесь: если у кого из ваших гостей случится бессилие, лисья печень непременно поможет…

Не слушая его, Настя бросила на землю мешочек с медью. Один из охранников забрал лисенка и передал ей. Толстяк обиженно засопел и удалился, старик пересчитывал монеты в кошельке.

Настя задернула занавеску, погладила зверька:

– Не бойся, маленький. Я никому не дам сожрать твою печень.

Лисенок поднял мордочку, тяжело вздохнул и свернулся клубочком у нее на коленях.

Вернувшись к себе, Настя первым делом напоила детеныша молоком. Лисенок оказался не из трусливых – обследовал комнату, обнюхал все углы, потом устроился на Настиной постели и уснул.

– Ладно, будешь вместо котенка, – решила Настя и улеглась рядом.

Ночью ее разбудил тихий шорох. Она открыла глаза, всмотрелась в темноту. Показалось, что в одном из углов сумрак гуще и чернее. Там шевелилась какая-то тень. Стараясь двигаться как можно тише, Настя дотянулась до столика, зажгла светильник.

Тень метнулась вперед из темноты, стремительно увеличиваясь. Настя даже не успела испугаться – перед ней в круге света стояла красивая обнаженная женщина.

– Как ты сюда попала?..

Двор охранялся, входная дверь тоже, в доме полно слуг. Создавалось впечатление, что женщина просто появилась ниоткуда.

Она не ответила на вопрос, поклонилась:

– Спасибо, Кумико-сан, что спасла моего сына. Меня зовут Аки.

– Сына?.. – Настя растерянно обернулась и увидела, что на ее кровати спит мальчик лет трех.

– Но тут был лисенок… – Она перевела взгляд на собеседницу и почувствовала легкое головокружение: теперь вместо женщины посреди комнаты сидела крупная пушистая лисица.

Насте очень хотелось обернуться снова, чтобы посмотреть, не превратился ли мальчик опять в лисенка, но она решила не сводить глаз с женщины. Мало ли, вдруг та перекинется в мужика с топором или тигра.

– Не пугайся, Кумико-сан, – улыбнулась красавица. – Мы всего лишь кицунэ. Ты подарила жизнь моему сыну. Его поймал охотник. Джеро еще мал, не умеет скрываться от людей. Теперь наша стая у тебя в долгу.

Настя отмахнулась:

– Не нужно. Я отдала за него всего пятьдесят мон.

– Я не веду речь о деньгах, – звонко рассмеялась кицунэ. – Жизнь за жизнь. Таковы законы нашего племени. Теперь любой из стаи умрет за тебя. Выбирай, Кумико-сан.

– Да зачем мне ваша жизнь и смерть? – рассердилась Настя. – Забирай сына и уходи, пока охрана не проснулась.

– Ты добрая женщина, Кумико-сан, – снова поклонилась оборотница, – или глупая. Неужели ты не знаешь ценности шкуры и внутренностей настоящих кицунэ? Они обладают волшебными свойствами.

– Даже знать не хочу, – заупрямилась Настя. – Подумаешь, сокровище: лисьи кишки. Рада, что выручила твоего ребенка. А теперь уходите.

– Хорошо. Но долг остается за мной. Возьми это, – кицунэ что-то положила на столик. – Если тебе понадобится помощь, просто пусти это по ветру, и я приду. Мы многое умеем, Кумико-сан.

Она подошла к постели, бережно подняла малыша, вышла за дверь. Настя выглянула следом, но никого не увидела. Кицунэ будто растворились в воздухе.

Она подошла к столику. Там лежал маленький клочок лисьей шерсти – несколько рыжих, с белыми кончиками, волосков.

Глава 8

Луна – путеводный знак –

Просит: «Сюда пожалуйте».

Дорожный приют в горах.

Басё

Сенкевич

Сенкевич бродил вдоль длинной полки, разглядывая пожелтевшие от времени свитки и множество переплетенных в шелк и кожу книг. Он жил при храме вот уже неделю. Каждое утро Одзе приводил гостя сюда, давал пространные пояснения, отвечал на все вопросы, потом оставлял наедине с кладезем мудрости.

Он достал с полки очередной свиток, развернул, прочел заглавие: «Искусство войны». Пожал плечами. Зачем здесь, в мирном месте, хранится такой труд? Война не для монахов, она – для самураев.

Сознание Тосицунэ услужливо подкинуло чужие воспоминания.

…Пришел апрель – месяц, в котором родилась любимая дочь Харуми. После ледяных зимних ветров земля отогревалась, возрождалась под лучами ласкового солнца. Цвела сакура, распускались белоснежные лепестки сливы, в тенистых уголках виднелись среди травы скромные фиалки, нарциссы в полях кивали нежными венчиками.

Но воинам Токугава было не до красот природы, не до любования сакурой. Сто пятьдесят тысяч самураев выступили из Киото, чтобы нанести последний сокрушительный удар по резиденции Тоетоми.

На этот раз не было ни долгой осады, ни изнурительных штурмов – сегуну понадобилось всего три дня, чтобы разделаться с врагом. Войска Токугава приблизились к замку с трех сторон, рассчитывая на короткий победоносный бросок.

Полуразрушенные стены Осака не могли выстоять долго. Готовые сражаться до конца, защитники города вышли навстречу врагам на поле Тэннодзи, к югу от замка.

Битва была сколь короткой, столь и кровавой. Тосицунэ помнил ее как свой величайший триумф воина. Один из друзей и верных вассалов Тоетоми, стоявший в резерве, вдруг послал свои отряды в атаку. Он предпринял отчаянную попытку напасть на Хидэтаду, сына Токугава, которому сегун поручил командование баталией.

Безумная затея могла увенчаться успехом: войско врагов прорвалось сквозь первый заслон. Но Тосицунэ, самураи которого стояли на правом фланге, преградил дорогу. Войска смешались, солдаты пошли врукопашную.

Маэда сражался плечом к плечу со своими людьми, ощущая жестокую радость от битвы. Катана его стремительно взлетала над головами врагов, и каждый взмах стоил кому-нибудь жизни. Вдруг, в разгар сражения, он увидел, что холм Тосуяма неподалеку словно обагрился кровью: это шли по нему самураи в красных доспехах – воины Санада Юкимура, великого стратега, друга Тоетоми.

– Вперед! За сегуна! – Тосицунэ вовремя развернул часть своих отрядов и направил на Юкимура.

Серый поток встретился с красным, они смешались и забурлили в безумной битве. Отряды Санада, стоявшие в резерве, не уставшие от боя, теснили воинов Тосицунэ.

– Вперед! Стоять насмерть! – орал Маэда, сражаясь в первых рядах.

Он отыскал взглядом самого Юкимура. Тот шагал перед войском в тяжелом металлическом доспехе. Тосицунэ, пробившись сквозь заслон, положив с десяток самураев, наконец добрался до командующего.

Санада Юкимура был искусным мечником, но его подвело массивное снаряжение. Маэда, предпочитавший сражаться налегке, не отягощенный металлом, гибко сновал вокруг, изматывая неповоротливого противника. Дождавшись, когда Юкимура утомится, Тосицунэ нанес единственный точный удар в шею, туда, где между кирасой и защитными пластинами виднелась тонкая незащищенная полоса…

С гибелью командира войско смялось, отступило. А когда весть о гибели Юкимура разнеслась по всем отрядам, защитники дрогнули. В конце концов Токугава уничтожил врага благодаря численному перевесу, добил войско и направил своих людей на замок…

…Сенкевич потряс головой, выбивая ненужные воспоминания Маэда, и продолжил рыться на полках. Он изучал труды о духах. Здесь таких записей было великое множество. Они не давали ответа на вопрос, как можно пленить потустороннюю сущность, зато содержали подробные описания нечисти. Поражало, что каждый дух был неповторим, обладал собственным характером и манерой поведения.

Перебрав кучу книг и свитков, Сенкевич пришел к выводу: японские монахи – те еще звери, при всех их молитвах, добре и медитациях. Научившись видеть духов, они начинали запечатывать несчастных направо и налево, без разбора: демонов, божков, призраков, оборотней. Едва монах встречал какую-нибудь сущность из параллельного мира – тут же запихивал ее в дерево, дом, стол, скамейку или любой другой попавшийся под руку предмет. Служители культа считали: чем меньше нечисти вокруг, тем лучше людям. Исключение делалось только для безобидных духов природы. Из записей следовало, что их количество бесконечно. Слабые, пугливые природные сущности жили под каждым листком дерева, в каждой травинке, в реках, озерах, родниках, цветах. Вреда людям они не наносили, свою энергию отдавали природе. Всех остальных монахи запечатывали при любой возможности.

Описания ритуала поимки духа Сенкевич так и не нашел. Везде только указывалось, что нечисть обездвиживают с помощью искренних молитв. Точных указаний, где находится тот или иной предмет, в который запечатали духа, тоже не было.

Сенкевич разглядывал полку и подумывал о том, что пора бы откланяться. Похоже, больше ничего полезного он здесь не найдет.

Неожиданно его внимание привлекла толстая книга в переплете из черного шелка, из которой неаккуратно торчали потрепанные листы. Сенкевич осторожно вытащил старинный фолиант. «Путевой дневник монаха Сого Тахакама, запечатывающего духов». Книга была так стара, что корешок перетерся, страницы норовили выпасть. Кто-то перетянул фолиант веревкой, очевидно, чтобы он не развалился окончательно. Сенкевич уселся на пол, положил дневник перед собой, развязал серую от пыли веревку.

Раздался громкий хлопок, следом за ним – воинственный вопль. Сенкевича отшвырнуло на несколько шагов и приложило об стену. Библиотека затянулась серым дымом, из которого вырывались языки пламени и доносился яростный вой. Потом облако рассыпалось пылью, а посреди библиотеки возник огромный, величиной с хорошего дога, кот. Серая шерсть стояла дыбом, выгнутая спина и хвост трубой недвусмысленно показывали, что животное рассержено. Желтые глаза метали искры, из оскаленной пасти поднимались тонкие струйки дыма.

– Кто ты, человек, и зачем освободил меня? – утробно проурчало существо.

Сенкевич не мог и слова произнести от потрясения. Столько искал запечатанных духов, а один из них оказался прямо под носом!

– Кто ты?! – снова рыкнул кот.

Он стал расти ввысь, расширяться, изменять форму, пасть растянулась, из нее показались длинные белоснежные клыки. Вскоре огромное существо, похожее одновременно и на кошку, и на дракона, раскачивалось над головой Сенкевича, оглушительно крича:

– Кто ты?!

Тварь раскрыла пасть, на макушку капнула горячая слюна. Сенкевич взял себя в руки:

– Ты не сильно-то ори. А то сейчас прибегут монахи и тебя обратно запечатают.

Тон котодракона резко снизился, тело начало стремительно уменьшаться, и через минуту у ног Сенкевича сидел крохотный котенок. Он фыркнул, почесал за ухом и уже мирно спросил:

– И все-таки кто ты и зачем освободил меня, человек?

Интуитивно Сенкевич понял: настоящее имя лучше не называть – и сказал первое, что пришло на ум:

– Тоетоми Хидэери.

– Вот ты и попался, человек! – радостно мурлыкнул котенок. – Тоетоми Хидэери, я приказываю тебе подчиниться моей воле!

Дух снова окутался туманом, но тут с ним произошло что-то странное. Вокруг затрещало, котенок взмыл в воздух, пролетел несколько метров с растопыренными лапами и с отчаянным мявом врезался в полку. Свитки посыпались на пол, сверху приземлился дух. Его корчило, на морде выступила кровавая пена.

– Ты обманул меня, человек, – пропищал он. – Назвал имя мертвеца!

– С тобой иначе нельзя, – усмехнулся Сенкевич. – А как зовут тебя?

Кот, разумеется, не ответил. Стало понятно, что имя для здешней нечисти – что-то вроде заклинания или пароля. Пришлось раскрыть книгу, в которой сидел дух. Перелистав хрупкие страницы, Сенкевич нашел подходящее описание и торжественно прочел вслух:

– Мадара!

Котенок опять взлетел, шмякнулся об потолок, да так и остался висеть прижатым к нему. Жалобно спросил:

– Теперь ты меня снова запечатаешь?

– Нет, если сделаешь мне подарок.

– Проси обо всем, что в моих силах, человек, только отпусти…

– Хочу видеть мир духов.

– Это я могу, – с облегчением выдохнул кот. – Но мне надо выбраться отсюда, а сам я не в состоянии. Священные стены лишают меня половины сил.

– Пошли, – кивнул Сенкевич. – Прячься ко мне в рукав или принимай невидимую форму.

В храме ему больше нечего было делать.

– Что ты! – натужно хрюкнул котенок. – Меня заметит первый же монах, они ведь всевидящие. И запечатает в дереве или придорожном камне. А может, даже в ступеньке. Представляешь, каково это: веками сидеть в ступеньке, об которую шаркают грязные ноги?

– Хорошо. Что ты предлагаешь?

Дух наконец избавился от магии имени мертвеца, плюхнулся на пол и заявил:

– Единственный способ спрятаться от монахов – вселиться в тебя и замереть. За сильной человеческой сущностью мою разглядят не сразу. Успеем уйти.

Сенкевич задумался. С одной стороны, опасно: нечисть может обмануть, и кто знает, что натворит в организме этот придурковатый кот? С другой – очень уж заманчиво было получить суперспособность. «В конце концов, – подумал Сенкевич, – в моем теле и так уже обитают две личности, для третьей временное пристанище найдется. Да и имя духа я знаю».

Он решил рискнуть и приказал:

– Вселяйся. Только веди себя достойно.

– Открой рот, – попросил котенок.

Он съежился, рассеялся серым туманом, от которого отделилась тонкая нить и медленно поплыла к Сенкевичу. Мысленно помолившись, тот открыл рот. Боялся, что будет неприятно или больно, но ощутил только слабый привкус корицы. Туманное щупальце втянулось в него, не причинив никакого неудобства.

– Теперь я здесь, – проговорил тонкий голосок в сознании. – Пойдем из храма, человек. Не хочу долго сидеть в тебе, неуютно, тесно. И уж прости, но воняет.

Сенкевич не стал уточнять, что за запах тревожит брезгливого духа. Собрал с пола свитки, вернул их на полку и вышел.

Одзе сидел в храмовом дворе, протирал кусочком ткани барельеф с изображением Будды.

– На этот раз ты рано освободился, Тосицунэ-сан, – улыбнулся монах.

– Я хотел бы остаться в этом священном месте навсегда, Одзе-сэнсэй, и черпать из сокровищницы знаний до самой смерти, – цветисто ответил Сенкевич. – Но долг службы зовет меня в столицу.

– Да, да, – закивал монах. – Ты прав, Тосицунэ-сан. Жизнь человеческая суетна и полна боли, но каждый должен честно исполнять свой долг.

Поклонившись, Сенкевич зашагал прочь из храма.

– Так вот как тебя зовут! Тосицунэ! – сердито прошипел дух, когда Сенкевич спускался по длинной, окруженной кипарисами лестнице. – Теперь я могу завладеть твоим телом, человек!

Навстречу текла длинная вереница паломников, поэтому отвечать пришлось мысленно:

– И что? Я первым назвал твое имя. – Сенкевич не знал, имеет ли это какое-то значение, но решил блефовать: – Будешь скандалить, запечатаю тебя в себе. Или, наоборот, выкину прочь. Но только имей в виду: раз ты проник в мое тело через рот, я могу вывести тебя из противоположного отверстия.

Кот сразу же присмирел.

– Я пошутил, – заявил он. – Не нужно мне твое тело.

– Тогда сиди смирно!

Из-за шевеления духа Сенкевич ощущал себя странно: хотелось сесть на ступени, помяукать и отправиться ловить мышей. «Не хватало только еще вылизать себе яйца», – с раздражением подумал он. Кот утих, стало легче.

Спустившись с горы, Сенкевич снял комнату в постоялом дворе у подножия. Оставшись один, приказал:

– Выходи, Мадара!

Изо рта вырвалось серое облако, уплотнилось, приняло форму кота.

– Кстати, почему я тебя вижу? – уточнил Сенкевич.

– Потому что я этого хочу, – капризно ответил Мадара. – Скучно мне было. Пять сотен лет сидеть в одиночестве, тут и обществу самурая обрадуешься.

– Ладно. Дари, что обещал, и расстанемся. Можешь убираться на все четыре стороны.

– Закрой глаза, – потребовал кот.

Сенкевич зажмурился. Лба коснулась мягкая лапа, затем последовал укол: острые когти впились в кожу. Боль длилась лишь мгновение.

– Можешь смотреть, – разрешил Мадара. – Только разум не потеряй с непривычки.

Открыв глаза, Сенкевич охнул и выматерился по-русски. Комната была наполнена странными существами, придумать которые не смог бы самый изощренный разум. Вокруг сновали полупрозрачные мужчины и женщины с уродливыми, непропорциональными телами. Одни были безрукие, но с невероятно длинными, как ходули, ногами. Вторые, наоборот, не имели ног, ползали по полу, опираясь на мощные руки. Была здесь женщина со ртом на затылке и вторая, с шеей метра три в длину, которая извивалась, словно змея. Парочка существ перекидывалась собственными головами. Под потолком, будто фонарики, висели переливчатые пузыри с плавниками и единственным, зато огромным, глазом посередине. К окнам липли многоногие слизняки с человеческими лицами.

Такого сборища уродов Сенкевич увидеть не ожидал. Рай для фантаста или режиссера фильма ужасов. Художники-абстракционисты тоже наверняка не отказались бы посмотреть на этот паноптикум.

– Нравится? – фыркнул Мадара.

Женщина со змеиной шеей уложила голову на плечо Сенкевича, оскалилась, показывая кривые клыки, заглянула в глаза.

– Как это выключить?! – взвыл он.

Постоянно видеть мир духов не хотелось: так действительно можно с ума сойти.

– Выключить? – озадаченно переспросил Мадара.

– Не смотреть! Не видеть! Развидеть! Как еще объяснить?

– Надо научиться управлять способностью, – толстая кошачья харя растянулась в ехидной чеширской усмешке. – Подчинить ее себе. Но о таком даре ты не просил. Разбирайся сам, Тосицунэ-сан. А я пошел. За пятьсот лет накопилось много дел.

Мадара растворился в воздухе и действительно исчез. Сенкевич больше не видел его в толпе уродцев.

Дан

…Ворота содрогались от ударов, на стены, которые Тоетоми не успел восстановить, карабкались солдаты. Защитники Осака сражались с упорством смертников, но силы были неравны – снаружи бурлил нескончаемый поток самураев Токугава. Они высаживали ворота, облепили стены, как муравьи, лезли по лестницам, ползли по выбоинам в камне. Руки устали колоть и рубить, плечи ныли от напряжения. По лицу струился пот, одежда покрылась кровью, и Акира даже не знал – своя, чужая… Он не знал и не понимал ничего, в голове засела только одна мысль: нельзя пустить захватчиков в Осака, нельзя, ведь здесь Кумико…

Ворота затрещали, створки вылетели под мощным ударом тарана, и вражеское войско хлынуло в замок, сминая немногочисленных охранников, которые еще остались в живых. Тут и там падали под клинками последние самураи Тоетоми.

Душу обожгло яростью и болью. Акира сбежал со стены, загородил вход в замок. Рядом с ним, плечом к плечу, встал верный друг – Тайра Масакадо. Двое против целой армии…

С неба упал черный ворон, ударился об землю, превратился в краснолицего здоровяка. В левой руке он сжимал окованный железом веер, в правой – катану. Издав хриплый воинственный клич, бросился на помощь Акира.

Они сражались, как три демона войны, защищали Осака до последнего. Окровавленные, окруженные горами трупов, рубились с отчаянием безумцев, отстаивая замок и жизни его обитателей. Тайра издал хриплый стон, согнулся, схватился за живот, выхаркивая кровь. Немолодой коренастый самурай пренебрежительно сплюнул, выдергивая катану из его тела. Масакадо рухнул на убитых им врагов, содрогнулся и затих.

Акира остался один. Удар и еще удар, атака, рубить, колоть, защищать Кумико… Клинок врага вошел в спину с левой стороны. Акира замер, опустил взгляд, с удивлением рассматривая вышедшее из груди лезвие… Карасу взревел, взмахнул веером перед шеей убийцы, перерезая горло.

Акира упал рядом с Масакадо. Его последней мыслью было: «Я не выполнил клятвы, данной Кумико. Я потерял лицо и заслужил смерть…» Он уже не услышал, как кричали женщины и дети. Не увидел, как солдаты грабили замок, убивали, насиловали и истязали. Как кипела вода рва от мертвых и живых тел, как люди пытались спастись вплавь и тонули – не в добрый час Хидэери вновь наполнил ров. Акира не почувствовал запаха дыма от подожженных строений.

Карасу расшвырял трупы, подхватил бездыханное тело Акира, взобрался на стену и прыгнул вниз. Больше его ничего не держало здесь – в одиночку даже тэнгу не справиться с целым войском. Следовало спасать ученика. Он отнес Акира в сторону от замка, уложил под кустом, припал ухом к груди, услышал едва заметное биение. Клинок прошел на волосок от сердца.

– Жди, я принесу лекарство, – сказал тэнгу, обратился вороном и взмыл в небо.

Акира не слышал, он был без сознания, истекал кровью. Не слышал он и тяжелых шагов: это самураи Токугава, не успевшие к разграблению замка, рыскали вокруг, ища, чем поживиться.

– Цвета Тоетоми, – один из солдат пнул распростертое в кустах тело.

Второй пренебрежительно махнул рукой:

– Брось его, он уже издох.

– Кажется, дышит, – возразил первый.

– Ну так добей.

– Погоди. Одежда дорогая. Наверное, он из богатой семьи. Тогда можно получить выкуп.

– Хорошо. Давай отнесем к стене, туда, куда согнали пленных. Там пусть разбираются. Если он чего-то стоит, получим свою долю.

Самураи подхватили Акира за руки и за ноги, потащили к стене.

В ворота Осака с триумфом вошел окруженный свитой Токугава. Пренебрежительно перешагивая через тела своих и чужих бойцов, неторопливо отправился в замок, расправляться с ненавистной семьей Тоетоми…

…Дан очнулся от воспоминаний Акира, огляделся. Подножие горы заросло густым лесом. Он вторые сутки продирался сквозь спутанные ветви, затянутые плетями дикого винограда и лимонника. Карасу было проще: ворон парил над лесом, время от времени спускаясь и проверяя подопечного. Наконец он опустился на плечо Дана и объявил:

– Уже скоро. Вон за тем кленом.

Обойдя дерево, Дан оказался на просторной поляне. Она была сплошь устелена костями – побелевшими от времени и недавно обглоданными, на которых еще виднелись остатки мяса. В центре валялись гниющие останки – по ним уже трудно было определить, кому они принадлежали. Дан предположил, что это олень или антилопа. Осмотревшись внимательнее, он заметил несколько человеческих черепов. На одном сохранились длинные черные волосы.

– А ты чего хотел? – поймал его взгляд Карасу. – Тэнгу вовсе не милые птички. Мы демоны.

– Где же твои родственники? Я никого не вижу.

– Жди. Они придут, когда сочтут нужным. Еще пожалеешь, что появились. А пока посмотри наверх.

Дан задрал голову и увидел, что деревья вокруг усеяны вороньими гнездами.

– Это селение тэнгу, – пояснил Карасу. – Мой народ предпочитает жить в птичьем образе. В людей мы перекидываемся редко, только по необходимости. Вот кицунэ, например, те, наоборот…

Из-за верхушек деревьев раздалось громкое отрывистое карканье. На него тут же откликнулись протяжным криком. Третий ворон ответил раскатисто, словно бы рыком. Вскоре лес наполнился шумом: тэнгу перекликались на разные голоса.

– Началось, – вздохнул Карасу. – Отойди в сторону.

Дан отступил к краю поляны.

Захлопали крылья, на землю одна за другой опускались птицы. Вскоре они покрыли всю поляну черным ковром. Поблескивали агатовые глазки, глянцево переливались перья, когтистые лапы рвали землю. С десяток ворон затеяли свару вокруг останков антилопы, остальные обернулись в сторону Дана. От вида сотен птичьих глаз, в которых невозможно было прочесть намерения, становилось не по себе. «Если набросятся – задолбят клювами», – подумал Дан.

Один из воронов, самый крупный, с сединой на крыльях, прокаркал:

– Зачем явился, предатель?

– Я не предатель, Ямабуси, – откликнулся Карасу.

– Ты служишь людям. А мы не любим это племя.

– Закон тэнгу не запрещает помогать достойным людям. Его дед спас меня от гибели. И если ты помнишь, стая тогда оставила меня без помощи.

– Ты был слабым, хилым вороненком, – хрипло ответил Ямабуси. – Такие не нужны племени тэнгу. Один раз мы уже выручили тебя, дали зелье, а ты с его помощью спас человека. Это предательство! Ты больше не наш, зачем пришел?

– Может быть, проверим, насколько я теперь слаб? – Карасу соскочил с плеча Дана, принял демоническое обличье и возвышался над поляной, помахивая веером с железной оковкой.

– Ты нахален, Карасу!

Старый ворон тоже преобразился – стал огромным, не меньше двух метров ростом, краснолицым стариком с невероятно длинным носом и седой бородой. Вместо кистей рук у него так и остались птичьи лапы, однако это не мешало ему держать два меча.

– Сразимся, птенец?

– Изволь, – охотно согласился Карасу. – Но только если победа останется за мной, племя примет меня и выслушает.

– А если ты проиграешь, мы пообедаем твоим человеком! – хохотнул Ямабуси.

Дану это заявление вовсе не понравилось, но наставник дал согласие. Оставалось только молиться японским богам, чтобы Карасу выиграл бой.

Вороны взлетели и примостились на ветвях деревьев, карканьем ободряя вожака. Противники двинулись по кругу, примериваясь к движениям друг друга. Ни один не спешил нападать. Ямабуси поводил перед собой мечами, Карасу элегантно крутил в левой лапе веер, правой сжимая катану. Это хождение продолжалось довольно долго.

Первым не выдержал Ямабуси. Видимо, он никогда не знал поражений и не считал нужным церемониться с ренегатом, которого продолжал считать слабаком. С протяжным выкриком он в один прыжок пересек поляну, взмахнул катаной.

Мечи скрестились, высекая искры. Карасу оттолкнул старика, одновременно ударив раскрытым веером по щеке. На лице Ямабуси выступила кровь.

– Паршивый птенец! – рявкнул вожак стаи. – Я заклюю тебя!

Карасу молча наблюдал за его движениями. Новый выпад – и опять неудачно: Ямабуси отскочил, теперь струйка крови стекала по шее, пачкая нарядное косодэ. Карасу стремительно бросился вперед, быстрым ударом обеих рук вышиб из лап старика мечи. Приставил катану к горлу:

– Сдавайся.

Над поляной полетел заполошный вороний крик. Черные птицы срывались с веток, кружили над головами противников, задевая их крыльями. Карасу сохранял невозмутимость, а вот лицо Ямабуси выражало злобу, стыд и страх. Наконец он опустился на одно колено, произнес:

– Ты помнишь закон стаи, птенец?

– Если вожак проиграл битву, он теряет власть, – кивнул Карасу. – И новым вожаком становится победитель. Но мне это не нужно. Встань, Ямабуси-сэнсэй. И прости мне эту невольную обиду.

Он опустил меч и низко поклонился. Старик недоверчиво покосился, кряхтя, поднялся на ноги.

– Ты великий боец, Ямабуси-сэнсэй, – продолжал Карасу. – И великий мудрец. Я пришел к тебе со смирением, просить совета и помощи. Не моя вина, что пришлось сражаться ради того, чтобы ты выслушал.

– Красиво говоришь, птенец, – проворчал Ямабуси. – Но ты победил меня на глазах всей стаи. Я потерял лицо и должен умереть.

– Тебе пять тысяч лет, Ямабуси-сэнсэй. Ты хранитель великой мудрости тэнгу. Если ты умрешь, эти знания умрут вместе с тобой. Ты не можешь причинить такой вред стае.

– Пусть решает стая, – вздохнул старик.

Один за другим вороны опускались на землю и превращались в демонов. Вскоре вся поляна заполнилась краснолицыми здоровяками в ярких одеяниях. Они яростно спорили, брызжа слюной и хватая друг друга за грудки. По всей видимости, сдержанность не была главной добродетелью тэнгу. Через некоторое время из толпы демонов выступил один, такой же длинноносый, как вожак, и заявил:

– Ямабуси-сэнсэй, мы просим тебя не принимать смерть. Останься нашим наставником.

– Хорошо, Коноха. Я подчиняюсь решению стаи, – поклонился старик. – Но вожаком больше быть не могу. Выбирайте другого.

Снова образовалась свара, демоны ругались, толкались и обменивались тумаками. В итоге они все же выбрали вожаком Коноха.

– Теперь выполни свое обещание, Ямабуси-сэнсэй, – сказал Карасу.

– Стая выслушает тебя, – вмешался новоиспеченный вожак.

Утихомирившиеся демоны снова обратились в воронов, расселись по веткам и замолкли, напоминая зрителей на концерте. Демоническое обличье сохранили только Карасу и старик. Они остановились в центре поляны, будто собираясь солировать.

– Этому человеку нужна помощь, – заявил Карасу, указывая на Дана.

– Мы не помогаем людям, – ответил Ямабуси, и стая поддержала его громким карканьем.

– Разве четыре века назад тэнгу не обучили Минамото-но Есицунэ[22] военной стратегии и тактике? Разве не стал он великим мечником благодаря искусству тэнгу?

– Да, – неохотно согласился Ямабуси. – Но он и был великим воином.

– Акира тоже великий воин!

– Допустим. Но ты знаешь закон: тэнгу берут людей на обучение, только если за них поручится стая.

Карасу обвел взглядом деревья, которые были черны от вороньих тел, твердо пообещал:

– Стая поручится.

– С чего ты взял? – каркнул сверху Коноха.

– Враг вашего врага – ваш друг. Акира хочет убить Токугава.

Над поляной поднялся галдеж: вороны обсуждали слова Карасу. Видно, сегуна здесь не любили. Наконец шум слегка поутих, и Коноха спросил:

– Как может один человек справиться с могуществом клана Токугава и целой армии?

– Он не будет один. Он поведет за собой других. Только дайте ему оружие.

От вороньих воплей у Дана заложило уши.

– Ты хочешь, чтобы мы сковали ему меч из звездной пыли?! – воскликнул вожак. – Понимаешь ли ты, о чем просишь?

– Единственным, кто удостоился такой чести, был Минамото-но Есицунэ, – вмешался Ямабуси.

– И он стал победителем, – кивнул Карасу. – Клан тэнгу недоволен правлением Токугава. Я привел человека, который способен его уничтожить. Так помогите ему.

– Нам нужно посовещаться, – сказал Коноха. – Пусть твой человек уйдет вместе с тобой. Мы примем решение и позовем вас.

Дан с Карасу покинули поляну и углубились в чащу. Нашли удобное место, уселись под дубом.

– Можешь поспать, Акира, – предложил тэнгу.

Дану было не до сна. Он понимал: что бы ни решили лесные демоны, просто так его не отпустят. Либо оставят и возьмутся обучать, либо уничтожат вместе с Карасу.

Наставник сохранял невозмутимость.

– Мой народ не так уж плох, – заметил он. – Просто не любит людей. Но Токугава тэнгу ненавидят больше. Они примут правильное решение, вот увидишь, Акира.

С поляны до самого утра доносилась воронья разноголосица. Похоже, спорили там жестоко. Дану надоело переживать, и он задремал. Рядом прикорнул Карасу.

Лишь на рассвете за ними прилетел молодой ворон и сообщил, что совет ждет. Посреди поляны стояли Ямабуси и Коноха в демоническом обличье. Вид у обоих был суровый.

– Мы согласны дать твоему человеку меч из звездной пыли, – сообщил старик. – Но твой человек знает, чем будет платить?

– Душой, – кивнул Карасу.

Дан мысленно сплюнул. Так он и думал, что где-то окажется подвох. У него сразу возникло множество вопросов. Интересно, каким образом тэнгу будут изымать душу? Сразу или посмертно? И главное, чью: его или Акира? Или обе вместе? А если все же им нужна душа Акира, имеет ли право он, Дан, распоряжаться чужим имуществом? И что вообще значит – заплатить душой за меч? Для каких целей демонам человеческая душа?

Но времени, чтобы разобраться, ему не дали.

– Ты согласен, Акира? – спросил Карасу. И шепнул одними губами: – Ничего не бойся. Доверься мне.

Дан поклонился в знак согласия.

– Тогда следующей ночью разожжем огонь в кузнице! – усмехнулся Коноха. – А пока будьте нашими гостями.

Настя

– Сегодня великий сегун намерен посетить твой дом, Кумико-сан, – объявил важный самурай. – Нам нужно осмотреть комнаты.

«Ну прямо служба безопасности президента», – сердито подумала Настя, а вслух произнесла:

– Мы счастливы, что сегун почтит нас своим присутствием.

Самураи рассыпались по комнатам. Поднимали постели, ворошили шкафы с одеждой. Настя подумала, что непременно обыщут и девушек, но гейш не тронули. То ли сочли безопасными, то ли собирались обшарить непосредственно перед посещением Токугава.

– Постарайся достойно встретить гостя, Кумико-сан. И помни: никто не должен поднимать глаз на сегуна. В его присутствии все стоят на коленях, – напутствовал напоследок гонец, и отряд отбыл.

Весь день шли приготовления: сновали туда-сюда разносчики товаров, в кухне стояла суета, служанки вычищали весь дом, а девицы тщательно намывались, укладывали волосы и наносили «боевую раскраску».

«Вот интересно, – с раздражением думала Настя, инспектируя работу служанок, – как можно обеспечить приличный прием сегуну, если все будут стоять на коленях, да еще и смотреть в пол? На сямисэне не сыграть, танец не исполнить, беседу не поддержать. Нет, можно, конечно, бубнить что-то, пялясь на свой подол. Но как же само искусство гейши: милые улыбки, лукавые взгляды?»

Наконец важный гость прибыл. Охранники еще раз осмотрели дом, лишь потом под руки ввели сегуна. Настя и ее девушки опустились на колени. Иэясу молча уселся за стол.

– Сакэ для сегуна! – потребовал один из самураев.

Служанки рванулись было выполнять приказ, Настя остановила:

– Я сама буду прислуживать сегуну.

Она на коленях подползла к столику, налила сакэ в чашку. Искоса бросила короткий взгляд на всемогущего человека. Он был толстым и малорослым даже для японца. На круглой, как блин, физиономии застыло отстраненно-величественное выражение. Настя даже мысленно посочувствовала Токугава: это ж как сложно, должно быть, все время помнить о собственной божественности. Вдруг почувствовала, что сердце на мгновение остановилось, словно его сжала невидимая рука, потом заколотилось учащенно. Душу скручивала невыносимая боль, и Насте стоило немалых усилий сохранить внешнее самообладание. К горю и ужасу примешивалась дикая злоба.

Тем временем сегун тоже рассматривал девушку. Выражение его лица не изменилось, но маленькие глазки маслено заблестели.

– Я помню тебя, – мягко проговорил он. – Ты Кумико, дочь Тоетоми Хидэери.

– Да, господин, – тихо ответила Настя.

Теперь до нее дошло: при виде Иэясу проснулось сознание Кумико, ее память – отсюда и боль, и ненависть. Еще бы: ведь именно Токугава предал ее отца, лишил Кумико семьи, отправил в публичный дом.

– Мои люди продали тебя сюда, – припоминал сегун. – Не так ли?

Настя молча поклонилась, внутренне негодуя: можно подумать, забыл! Сам ведь отдал такой приказ! Круглая рожа Иэясу выразила удовольствие.

– Это было наказанием твоему отцу за непокорность, – пояснил он.

«Да уж, конечно, – бесилась Настя. – Наказал, потом еще раз наказал и снова наказал. Посмертно…»

…Пахло дымом. Ночь за окнами была оранжевой, вся в отблесках пламени. Замок Осака пылал, подожженный с трех сторон. В больших покоях становилось все жарче. Пот выступил на висках, шелк кимоно прилипал к влажному телу.

– Почему мы не уходим? – заплакал пятилетний Кэтсуо. – Отец, почему мы не уходим? Мне страшно…

Матушка, Кито-но-Мандокоро, прижала ребенка к сердцу. Она изо всех сил пыталась сохранять лицо, но ужас, наполнявший душу, выплескивался во взгляде, который перебегал с сына на дочь. Кумико и сама испытывала страх, а еще было очень жаль младшего братишку. Он маленький, не понимает, почему нельзя бежать от врага.

Бабушка Едогими стояла ровно, гордо подняв голову, будто и не боялась смерти. Но лицо ее было бледно, губы искусаны. Кумико знала: бабушка терзается чувством вины. Ведь это она уговорила сына заключить мир с предателем.

– Мы хозяева замка Осака, дитя, – тяжело роняя каждое слово, пояснил Хидэери. – Мы не можем оставить преданных нам людей, убегать, поджав хвосты, подобно трусливым псам. Честь семьи – все, что у нас осталось. Нужно хранить ее.

Да и бежать уже было некуда. Поздно. Из-за стен доносились истошные крики, мольбы женщин, стоны раненых и умирающих, победные вопли опьяневших от крови и вседозволенности захватчиков.

Воины Токугава упоенно бесчинствовали в пылающем замке. Убивали всех мужчин без разбора – стариков, подростков, совсем детей. Хватали женщин, разрывали кимоно, валили прямо на землю, насиловали. Самым молодым и красивым вязали руки, сгоняли в кучу, к воротам – готовили на продажу. Тех, кто похуже и постарше, просто сбрасывали в призамковый ров. Тащили из замка запасы, утварь, дорогие ткани, скидывали в возки.

Вода рва вскипала от тел – барахтающихся, пытающихся спастись, истекающих кровью, медленно опускающихся ко дну. И мертвых. Их было больше.

Хотелось зажать уши, скорчиться, съежиться, спрятаться в темном уголке, чтобы не заметили, не нашли. Зажмуриться, потом открыть глаза – и убедиться, что все это было дурным сном. А еще хотелось увидеть Акира. Хоть на мгновение. Попрощаться.

Но Акира был там, за стенами, сражался с захватчиками. А скорее всего, он уже погиб. Кумико гнала от себя эту страшную мысль, но понимала: так и есть. Замок Осака пал, защитники уничтожены. Спасти Акира могло только чудо. И она молила богов о чуде. Не для себя. Для любимого.

– Кито, приведи сына, – ровным голосом произнес отец, вынимая из ножен вакидзаси.

Матушка зажала рот ладонью, затрясла головой, отказываясь.

– Лучше смерть, чем бесчестие, – тихо сказал Хидэери. – Прежде чем уйти, мы должны позаботиться о детях.

«Лучше смерть», – эхом отозвалось в душе. Ей, Кумико, легче, чем тем, кто сейчас в руках захватчиков. Один взмах меча подарит забытье. Не придется переживать то, что выпало на долю фрейлин и служанок. Не будет насилия, грубых чужих рук, лиц, искривленных похотью и жестокостью, унизительного стояния в толпе приготовленных на продажу, короткой, но тяжелой жизни рабыни или блудницы.

Жаль только, это будет не Акира. Он поклялся сам убить Кумико, чтобы избавить от бесчестия. Но, скорее всего, погиб на стене. Принять смерть от руки любимого было бы не так страшно.

Один взмах вакидзаси… Наверное, отец ударит в сердце. Или перережет горло. Сейчас. Первым будет Кэтсуо. Он мальчик, наследник. И он мал, его нужно пощадить, не мучить страхом. Пусть не видит, как семья умирает, пусть умрет первым.

– Приведи сына, Кито.

Матушка, стиснув зубы, дрожа, подняла Кэтсуо на руки, сделала шаг к мужу…

Двери распахнулись под мощным ударом, в зал ворвался отряд воинов. Верные самураи Тоетоми загородили дорогу собой, выставив катаны. Бесполезно… Спустя несколько мгновений их окровавленные тела были смяты натиском врагов.

Кито-но-Мандокоро забилась в руках солдат, захлебываясь криком, умоляла пощадить сына. Кумико тоже схватили. Напрасно она надеялась избежать участи всех женщин замка…

Хидэери неподвижно стоял посреди зала, теперь в руках его уже были оба меча. От его фигуры веяло такой непоколебимой решимостью, что враги замялись, не рискуя приблизиться. А может, слишком высокопоставленным был хозяин замка, чтобы простые солдаты могли решить его судьбу.

В зал вошел, переваливаясь, низкорослый толстый человек. Остановился в десятке шагов от отца. Смотрел молча, чуть растянув губы в холодной улыбке. Потом поклонился:

– Хидэери-сан…

Отец не ответил на поклон.

– Сдавайся, Хидэери-сан, – произнес Токугава. – Признай себя побежденным, склонись передо мной, и я подарю твоим близким жизнь, а тебе легкую смерть.

Отец молчал.

– Я позволю тебе умереть, как подобает воину, – продолжал сегун. – Разрешу сэппуку. Ты не потеряешь лица. Но прежде объяви о том, что сдаешься.

Отец молчал.

– Я понял тебя, Хидэери-сан, – снова поклонился Токугава, и в этом была насмешка. Он едва заметно кивнул высокому воину, который держал за плечо маленького Кэтсуо: – Мэмору…

Самурай оттолкнул мальчика, выхватил меч, взмахнул… Сверкнула сталь – разрубленное наискось тело рухнуло на пол. Матушка застонала и безвольно обвисла в руках солдат – лишилась чувств.

– Смотри, как гибнут твои родные, – усмехнулся Токугава. – Это наказание за твою строптивость, Хидэери-сан. Мэмору…

Воин снова занес катану, только теперь над бесчувственным телом Кито. Но сегун покачал головой. Мэмору вопросительно посмотрел на господина, повернулся к Кумико. Она зажмурилась, ожидая удара, после которого все закончится. Даже обрадовалась, что смерть будет легкой.

– Нет. Женщин оставить в живых, – приказал Токугава. – Пусть жизнь их станет позором семьи Тоетоми.

Самурай оскалился, схватил Кумико, рванул кимоно. Она тоненько закричала, пытаясь прикрыться клочками шелка.

– Нет, Мэмору, – снова произнес сегун. – Проявим уважение к дочери благородной семьи. Сохраним ее девственность. Тем охотнее такую красавицу возьмут в борделе Эдо.

Самурай коротко хохотнул, увлекая Кумико за собой: Токугава готовил девушке еще больший позор, чем изнасилование. Стать добычей победителей не так постыдно, как быть проданной за деньги клиенту борделя.

Уже возле двери Кумико обернулась, увидела: два самурая прямо в луже крови Кэтсуо распяли бесчувственное тело матери, третий встал на колени между ее ног, дергал завязку штанов. Токугава благосклонно наблюдал, как дотаптывают честь семьи Тоетоми, которую он люто ненавидел.

– Взять их, – не глядя на Хидэери, приказал он.

Солдаты рванулись вперед. Отец и бабушка склонили головы, одновременно вонзили в животы вакидзаси. Медленно опустились на колени. Их агонии Кумико уже не застала – ее уволокли туда, к горстке женщин, приготовленных на продажу…

…Рука сама потянулась к ножу, лежавшему на столе между чашек и блюд. Настя едва успела остановиться, сделала вид, что ищет салфетку.

Сегун облизнул тонкие губы:

– Вижу, ты благоденствуешь, Кумико. Хозяйка веселого дома… Ты должна быть благодарна мне за то, что я сохранил тебе жизнь.

Пришлось склониться еще ниже и пролепетать о вечной признательности. В душе клокотала ярость, и Настя уже не знала, кому это чувство принадлежит – то ли несчастной девице из опозоренной семьи, то ли ей самой: всю жизнь ненавидела подлецов и предателей.

– Нравится ли тебе быть гейшей? – продолжал допрашивать сегун.

Она заверила, что всем довольна, а теперь просто счастлива, ведь ей выпала честь лицезреть самого великого Токугава. Казалось, толстяку нравятся ее ответы.

– Ты умная девушка, Кумико, – почти ласково сказал он. – Гораздо умнее, чем твои отец и бабка. Одна влезла в мужские дела, чем погубила сына, второй не сумел вовремя принять мою власть. Налей еще сакэ.

Настя протянула чашку, жалея, что в ней нет яда, и от всей души желая Иэясу захлебнуться рисовым пойлом.

– Наверное, ты уже довольно искусна в любви, Кумико, – отхлебнув, сказал сегун. – Кому продали твое первое цветение?

– Никому, великий сегун, – прошелестела Настя. – Я сохранила девственность.

Она рассчитывала, что Токугава, узнав о ее неопытности, потеряет интерес. Но ошиблась. Сегун весьма оживился.

– Так ты еще невинна…

«Тьфу ты, мразь! – мысленно выругалась Настя. – Не поймешь, чего им тут надо. Сейчас небось решит сорвать цветочек. И что делать? С сегуном не поспоришь, живо головы лишат. И даже заявленной девственности уже нет. Вот ведь попала!»

Но Токугава вдруг потребовал танцев, ради чего даже разрешил гейшам подняться на ноги. «Жаль, – подумала Настя. – Хотелось бы посмотреть танец на коленях». Она вышла первой, изгибалась, размахивала веером и все время чувствовала на себе взгляд Иэясу. Нехороший такой, слишком уж похотливый. Так смотрел господин Гэндзи, а потом перекупил ее у сводни. Только вот сегуна никто на дуэль не вызовет. Даже влюбленный Сакамото Митсуо.

Токугава отбыл в замок поздно ночью, налюбовавшись танцами и насладившись звуками сямисэна.

А наутро к Насте явились два посланника из замка.

– Ровно через неделю великий сегун войдет к тебе, – сообщили они. – До этого времени ни ты, ни твои девушки не должны знать мужчин. Это возмещение убытков.

В руки Насти перекочевал увесистый мешочек, наполненный золотом, а перед дверью дома встали самураи из охраны сегуна. Теперь и вход, и выход были перекрыты.

Целый день Настя просидела взаперти. Передвигаться по дому разрешалось, но всякий раз за нею тащился один из охранников. Даже когда она ходила в туалет, перед дверью замирал суровый самурай. Попытки разговорить и обаять воинов потерпели крах. Оставалось только делать вид, что все в порядке, и заниматься с ученицами.

Промаявшись до вечера, Настя рано улеглась спать. Решила взять пример с любимой героини и подумать об этом завтра, на свежую голову.

Она задремала и начала погружаться в сон, когда вдруг ощутила сильный холод. Теплое одеяло не могло согреть, при дыхании от губ поднимался парок. «Ничего себе, заморозки в середине весны», – сонно подумала Настя. Собралась встать, чтобы зажечь светильник и приказать служанкам растопить очаг. Но тело сковало странное оцепенение. Руки и ноги отказывались служить, клонило в сон – как будто она замерзала в сугробе.

Вдруг комната осветилась неприятным, каким-то неживым светом. Над кроватью закружились снежинки, из них соткалась белая фигура. Не в силах пошевелиться Настя лишь беспомощно наблюдала, как призрак все уплотняется, принимает четкие контуры. Вскоре фантом превратился в красивую женщину с серебристыми волосами. Раскинув руки, как крылья, она распростерлась в воздухе над Настей, опускаясь все ниже. Совсем близко Настя видела ее бледное, бескровное лицо. На ресницах бриллиантиками сверкали крошечные льдинки. Привидение склонилось к губам девушки, как будто хотело ее поцеловать.

Настя почувствовала на коже ледяное дыхание, которое словно высасывало из нее жизнь. Хотелось закричать, вскочить, но не было сил. Призрак медленно убивал ее.

Внезапно женщина отпрянула, издала жалобный стон, лицо исказилось гримасой ужаса и злобы. Гостья рассыпалась снежной пылью, прошлась вихрем по комнате и вылетела в дверь.

Настя долго еще не могла сдвинуться с места. Тело оживало постепенно. Сначала восстановилось дыхание, потом она ощутила покалывание в руках и ногах: восстанавливалось кровообращение. В комнате немного потеплело. Но и сумев пошевелиться, она еще долго лежала, скованная страхом и холодом, дрожа и закутавшись с головой в одеяло.

Она рискнула встать, только когда за окном забрезжил рассвет. Не успела подойти к двери, как в комнату вбежал самурай. Увидев Настю, облегченно выдохнул.

– Слава богам, вы живы, Кумико-сан. Я уже думал…

– Что это было? – с трудом выговорила она.

– Юки-Онна. Она замораживает людей, насылает на них сон и убивает девушек.

– Зачем?

– Никто не знает, Кумико-сан. Раньше Снежная дева появлялась только зимой, в метели, и то в лесах или заброшенных домах, и убивала случайных путников. Но в последние годы стала приходить круглый год и забирать юных девушек. Старики говорят, наступает конец времен.

Настя пожала плечами: о конце времен рассказывали, наверное, с их начала.

– Лучше не говорите сегуну, – посоветовал самурай. – Он не верит в нечисть и наказывает за такие слухи.

– Не скажу, – пообещала Настя.

Токугава был последним человеком, с которым она стала бы делиться переживаниями. Да и вообще, не собиралась дожидаться его высокого посещения, подумывала о побеге.

– Мы видели, как Снежная дева подлетела к вашей комнате, Кумико-сан, – от стресса самураю изменили обычная неразговорчивость и сдержанность. – Но ничего не могли поделать, на нас напало оцепенение, потом сон.

– Вы не виноваты, – утешила Настя. – Я и сама встать не могла.

– Мы думали, Снежная дева убила вас.

– Она почему-то передумала, – усмехнулась Настя. – Может, я ей показалась недостаточно красивой.

– Странно. Юки-Онна никогда не уходит без жертвы…

До сознания, все еще оцепеневшего после визита призрака, слишком медленно доходил смысл его слов.

– Так чего же мы стоим? – выкрикнула Настя.

Она выскочила за дверь и побежала по комнатам девушек. Молчаливая Аям крепко спала, убаюканная колдовством Снежной девы. Пухленькая Реико была напугана, но цела, Шика в порядке…

Открывая дверь четвертой комнаты, Настя уже знала, что увидит: бумага задвижки была покрыта медленно тающей изморозью. Самая молоденькая из ее учениц, тринадцатилетняя Эмико, неподвижно лежала, устремив взгляд мертвых глаз в потолок. Лицо ее было бледным, на ресницах поблескивали снежинки.

Глава 9

Во тьме безлунной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадется к спелой дыне.

Басё

Сенкевич

Три дня он просидел на постоялом дворе, в компании дамы со ртом на затылке, длинношеей бабы, безногих, безруких и безголовых мужиков, кучи разноцветных пузырей, существ без ртов, существ без носов, существ без глаз и прочих невидимых нормальным людям уродов. Все они тянулись к человеку, пытались схватить, впиться, насытиться его энергией. Сейчас Сенкевич это чувствовал, понимал, насколько уязвимы люди в окружении голодных тварей. Закрывался, не подпускал сущностей.

О том, чтобы пускаться в путешествие, не научившись управлять даром вероломного кота, и речи быть не могло.

Едва Сенкевич выходил на улицу, как его окружало такое многообразие нечисти, что казалось, он попадал в липкий кисель из полупрозрачных тел. Он спешно ретировался под деревья. Там было немного легче. Отвратные сущности попадались реже. Лес кишел другими духами – природными. Эти выглядели гораздо симпатичнее и не пытались приставать к людям. Они прятались под листьями деревьев, выглядывали из чашечек цветов, из трещин в коре на стволах, резвились в ручьях и прудах. Одни напоминали гусениц, другие – птиц или мелких зверюшек. Встречались и такие, которые походили на людей. Природные сущности были тихими, робкими и пугливыми. Они и сами шарахались от наглых духов, окружавших людей. Там, где не было ни деревьев, ни рек, ни прудов, воздух кишел уродливыми тварями. Сенкевич боялся представить, сколько их ошивается на дорогах в поисках энергетической пищи.

Немного отдохнув в лесу, он возвращался в комнату и пытался справиться с сущностями, которые там обосновались. Отшвыривать их и не подпускать к себе он уже научился. Это было просто, достаточно только мысленно окружить себя непроницаемым коконом. Такие практики были Сенкевичу известны и доступны. А вот как по желанию включать и выключать потустороннее зрение, он не знал.

Пробовал так и сяк: от медитаций становилось еще хуже, количество нечисти только возрастало, мысленное загораживание не помогало, а молиться он не умел.

Однажды, вконец измучившись от общества приставучих тварей, из которых самой назойливой была дамочка со змеиной шеей, Сенкевич разозлился. Тетка все норовила пристроить голову ему на плечо и облизать ухо.

– Отвали! – стиснув зубы, приказал Сенкевич.

К его изумлению, сущность исчезла. Ее место занял безногий мужик, пытавшийся ухватить Сенкевича за шею непомерно длинными руками.

– Пошел вон! – заорал Сенкевич, вдохновленный первым успехом.

Калека исчез. Вслед за ним стали пропадать и остальные духи. Все оказалось проще простого: оказывается, хватало мощного посыла, сделанного на всплеске энергии. Немного отдохнув в одиночестве, он настроился и рявкнул:

– Появитесь!

Воздух вокруг тут же снова наполнился призрачными соседями. Оставалось только потренироваться отдавать приказы мысленно. Через несколько часов Сенкевич научился и этому. Пару раз «включив и выключив» потустороннее зрение, он задумался. В полную ли меру использует свои способности? Да, он может видеть духов. А как насчет того, чтобы слышать их? Почему-то нечисть хранила безмолвие. Но ведь здорово было бы и поговорить с тварями. Мало ли что они могут порассказать.

Сенкевич настроился на мир духов, дождался, когда к нему подберется длинношеяя баба, и вежливо поздоровался.

– Ты можешь видеть меня? – удивленно прошелестела женщина.

– А ты только поняла? – хмыкнул Сенкевич. – Вроде я недавно тебя послал подальше. С чего бы мне это делать, если б я тебя не видел?

Тварь задумалась:

– Да, ты прав. Я не догадалась.

Интеллектуальные способности нечисти оставляли желать лучшего. Сенкевич достал записи монаха Сого, пролистал, нашел подходящую картинку и обратился к женщине:

– Ты – Рокурокуби.

Шея отпрянула, как змея.

– Значит, угадал, – заключил Сенкевич. – Теперь ты должна приходить по зову и выполнять мои приказы. Ступай во двор, отыщи хозяина и расскажи мне, чем он занимается.

Рокурокуби послушно проскользнула сквозь стену. Вернувшись, доложила:

– Он курит трубку и ругается с женой, господин.

Выгода от обитателей призрачного мира становилась очевидной: духов можно было использовать в качестве шпионов. Сенкевич опробовал методику на Охагуро-беттари, так звали женщину, у которой был огромный, до ушей, рот. Потом на Нури-ботоке, чернокожем парне с рыбьим хвостом и глазами, вывалившимися из глазниц. Они тоже подчинились. Малорослый одноглазый Хитоцумэ-козо только молча покачал головой. Как выяснилось, он не любит шума и почти не разговаривает. С радужными пузырями, висевшими под потолком, Сенкевич связываться не стал: у них не было ртов.

Теперь оставалось выяснить, хватит ли энергии тварей для построения портала. Сенкевич сомневался. Во-первых, сущности явно были слабоваты и не дотягивали до уровня демонов или богов. Во-вторых, он понятия не имел, как собрать их в кучу и воспользоваться всеми силами сразу. «Лучше бы найти одного, но мощного духа», – подумал он. Теперь это не представлялось такой уж сложной проблемой: можно было допросить уродцев, наверняка они знали о других тварях.

Выключив мир духов, он принялся собираться в дорогу. Получив столько покорных слуг, можно будет разобраться с исчезновением девушек в Эдо и, наконец уйти в другую эпоху.

Дан

Свет звезд сочился сквозь кроны деревьев, наполняя лес загадочными тенями. Но на поляне было светло: в ее центре сияло огненное пятно, освещавшее деревья вокруг. Ветви их были черными от вороньих тел. Ни один из демонов сегодня не спал. Сегодня была священная ночь. Ночь меча из звездной пыли.

В середину поляны, к пятну огня, слетел Ямабуси, за ним – Коноха и Карасу. Старый вожак распростер крылья, затянул протяжную хриплую песню о небесном вороне. Стая с деревьев ответила оглушительным криком. Ямабуси прошелся по кругу в странном танце, продолжая заклинать небесного ворона, чтобы освятил кровь вулкана, дал кузнецу силы, стали – крепости, клинку – непобедимости.

Коноха и Карасу взмыли в воздух, сшиблись над деревьями в ритуальной битве. Ямабуси замер, глядя на звезды, потом, заметив ему одному видимый знак, разразился хриплым воплем. Это стало сигналом: стая с криками сорвалась с деревьев, закрыла небо. Вороны дрались между собой, словно черным снегом, посыпая поляну перьями. Падая на огненный круг, перья вспыхивали невыносимо яркими искрами, рассеивались по воздуху.

Зрелище было жутким и завораживающим одновременно. Дан каждое мгновение ждал, что обезумевшие птицы набросятся на него и оставят один скелет. Но тут из огненного круга ударил высокий столб пламени, заставив стаю рассыпаться в разные стороны.

– Небесный ворон благословил кровь вулкана! – прокаркал Ямабуси. – Мы выкуем меч из звездной пыли!

Птицы тут же унялись и снова расселись по деревьям.

– В кузницу! – скомандовал старик.

Пылал огонь в печи, окрашивая стены оранжевым. Не простой огонь: Карасу шепнул на ухо, что искры для разжигания пламени тэнгу взяли в жерле вулкана. Им и был круг пламени на поляне. Дан не знал, возможно ли такое, но он уже отвык удивляться. Как пояснил Карасу, главная кузница находится на вершине вулкана, но там человеку не выжить, поэтому меч из звездной пыли будет коваться в лесу тэнгу.

Коноха в демоническом обличье, облачившись в кожаный фартук, стоял возле печи, когтистые птичьи лапы крепко сжимали корзину, полную серого песка.

– Готов, птенец? – подмигнул он Дану. – Поработаешь подмастерьем. – Коноха встряхнул корзину. – Звездная пыль, птенец!

Метеорит, понял Дан. Вернее, железная руда, выделенная из метеорита. Вот что такое эта их знаменитая звездная пыль. И в своем мире Дан видел клинки из булата с добавкой метеоритного железа с запредельной лигатурой. Был у него приятель, лучший кузнец в России, работал на заказ для Оружейной палаты Кремля. Такие мечи стоили чрезвычайно дорого. Ну а тут, раз существуют демоны, возможно, они помимо прочности придают клинкам какие-то дополнительные мистические свойства.

Коноха высыпал руду в глиняную посудину, сунул ее в большую печь. Закрыл дверцу, остановился, приговаривая заклинания. Взял еще одну корзину, наполнил следующую посуду.

После выплавки на дне каждой чашки оказался маленький ноздреватый слиток.

– Тамахагане, – пояснил Коноха.

Он принялся сортировать горячие слитки, раскладывая их щипцами в две кучи. Приглядывался, подносил к длинному носу, зачем-то нюхал, потом прислушивался, будто первичная сталь шептала ему на ухо, в какую сторону ее нужно отложить.

– Зачем это? – поинтересовался Дан.

Коноха покосился сердито, мол, не мешай священнодействовать, но пояснил.

– Шингане! – он ткнул в кучку поменьше. – На сердечник пойдет! А это кавагане, на оболочку.

Рассортировав сталь, демон принялся ковать заготовку сердечника.

– Работай! – бросил он.

Дан раздувал горн, Коноха из шингане выковал грубую пластину, разбил на несколько частей, сложил в стопку, обсыпал каким-то порошком.

– Работай!

Раскалив металл в горне, демон молотом принялся сколачивать его в единое целое. Снова получил пластину, разделил пополам, сложил, нагрел, сковал. И еще раз, и еще, и еще… Так раз двадцать, по прикидкам Дана.

Гудело пламя, мерно бил молот, тела покрывались потом. Ковался меч из звездной пыли.

Наконец, в руках Коноха оказалось что-то вроде грубого клина.

– Шингане! – кивнул демон. – Теперь кавагане!

С заготовкой для внешней части меча он проделывал то же самое, только гораздо дольше, закладывая слой за слоем, снова и снова повторяя ковку. Потом оттянул пластину так, чтобы она была длиннее шингане, и согнул вдоль пополам.

Нагрев обе заготовки, Коноха вбил сердечник в согнутую кавагане.

– Зародыш меча! Работай!

Дан пахал в полную силу. Теперь ковался собственно меч, кавагане и шингане сваривались в единое целое, заготовка вытягивалась в клинок. Коноха заставил подмастерьев потрудиться: сам он ударами маленького молота – «ручника» только показывал, куда бить. А Дан с Карасу изо всех сил плющили раскаленную сталь увесистыми кувалдами.

– Работайте! – поучал Коноха. – Работайте! Теперь от вас зависит, каким будет меч. Если слои не проникнут друг в друга, все пропало. Клинком можно будет разве что в зубах ковыряться и от мух отмахиваться.

Когда Дану уже стало казаться, что руки скоро отвалятся и вообще выпадут из плеч, Коноха наконец сказал:

– Достаточно! Теперь сиагэ.

Он продемонстрировал инструмент, похожий на рубанок. Подумав, сказал:

– Сиагэ я вам доверить не могу. От него зависит самое главное – баланс!

Демон принялся гонять его вдоль полосы железа, придавая заготовке правильную, абсолютно симметричную форму и равномерно уменьшая толщину к острию.

Закончив, Коноха обработал поверхность меча напильником, вытер пот со лба, передал клинок Карасу. Тот понятливо кивнул, подошел к большому шлифовальному кругу, что лежал в углу. Черновая шлифовка, понял Дан. Он уже еле держался на ногах, но с интересом наблюдал за происходящим. Коноха в это время разводил в большой посудине глину с водой, добавлял какие-то остро пахнущие порошки. Месил получившуюся массу, приговаривая заклинания.

– Цутеки! – наконец, объявил он.

Карасу с поклоном передал вожаку меч, тот стал старательно обмазывать клинок зеленоватой кашей. Дан обратил внимание, что лезвие осталось почти нетронутым, зато на боковых гранях лежал толстый слой.

– Ты тут плохо намазал, – Карасу хотел было ткнуть пальцем в поверхность, на которую, по его мнению, было нанесено недостаточно зеленой массы.

– Уйди! – рявкнул Коноха. – Одно неверное движение, и меч погибнет в закалке!

Вожак священнодействовал над клинком, бережно, любовно покрывая его несколькими слоями загадочного состава и без остановки повторяя заклинания.

Потом, когда покрытие подсохло, Коноха торжественно произнес:

– Яки-ирэ!

– Закалка, – шепнул Карасу. – Самый важный момент. Сейчас меч получит душу. Стихия огня столкнется со стихией воды, и в бесчувственную сталь войдет дух. Ибо меч из звездной пыли всегда живой.

– Надо подготовиться, – сказал Коноха. – Поесть, совершить омовение, облачиться в чистые одежды, провести ритуал очищения. Мастер в момент яки-ирэ должен быть чист снаружи и внутри.

Выйдя из кузницы, Дан зажмурился: светило яркое дневное солнце.

– Сколько же мы там пробыли? – пробормотал он.

Для него время работы над мечом пронеслось, будто одно мгновение.

– Три дня и три ночи, – ответил Карасу.

Сполоснувшись в роднике, демоны отправились на поляну, обедать дичью, падалью, которую стая регулярно приносила из леса. Дана пригласили с собой, но он отказался – откопал несколько клубней дикого батата, испек их на костре. Запил водой из ручья.

Вскоре Коноха позвал его обратно в кузницу. Начитывая заклинания, раскалил клинок докрасна, поворачивая его в древесном угле. Сунул щипцы в руки Дана:

– Делай яки-ирэ! – И указал на корыто, наполненное ледяной водой из родника.

Дан замялся. Приятель рассказывал ему, что от закалки, от того, под каким углом и с какой скоростью опустить в воду только что выкованное оружие, зависит очень многое. Ошибившись, можно лишиться уже почти готового меча.

– Не тяни! Или ты хочешь, чтобы клинок взял часть не твоей души, а моей? – подогнал Коноха.

Дан схватился за щипцы, сунул алый от жара меч в воду. Глиняная обмазка понемногу отваливалась, обнажая пока еще неровную, неидеальную поверхность стали. Клинок остывал, отдавая жар воде, вокруг вскипала пена. Вдруг Дан ощутил, что как будто перенесся внутрь оружия. Он чувствовал бурлящую в мече силу, радость рождения и еще – жажду крови, радостное предвкушение битвы. Сейчас не только меч, но и он, Акира-Дан, закалялся, получал крепость, несгибаемость, умение побеждать.

Он услышал голос стали, обращенный к нему. Голос призывал сражаться, побеждать, не сдаваться.

– Чувствуешь единение с мечом? – спросил Коноха, пристально смотревший на него.

Дан молча кивнул.

– Значит, все правильно, – с облегчением выдохнул демон. – Все было не зря. Меч из звездной пыли впитал частицу твоей души. Теперь он – это ты, а ты – это он.

Настя

Не спалось. Настя лежала на постели и тупо пялилась в сумрак, ожидая полуночи, когда придет Юки-Онна. Снежная дева являлась каждую ночь. Усыпляла охранников, потом зависала над постелью Насти, смотрела с болью и ненавистью, выла от ярости, тянула руки к шее, желая удушить, но всякий раз отступала. Настя лежала, скованная холодом и ужасом, но в глубине души была уверена: Юки-Онна ее не тронет. Между ними словно стояла невидимая, но непреодолимая преграда.

И всякий раз Снежная дева исчезала, а наутро Настя находила труп еще одной из своих девушек. Она пыталась уговорить самураев выпустить их из дома или сообщить сегуну. Но охранники отказывались наотрез, утверждая: за распространение «ложных слухов» им даже сэппуку не позволят сделать. Трусость недостойна самурая, такому просто отрубят голову или сгноят в тюрьме.

Оставалось всего четверо суток и четыре девушки, а она так ничего и не придумала. Сообщить Сенкевичу? Во-первых, как? Все выходы из дома перекрыты, гейш стерегут то ли как вражеских шпионов, то ли как венценосных особ. Во-вторых, что он сможет сделать? Ничего. То же самое с Данилкой. Да Настя и понятия не имела, где сейчас находится друг.

Дожидаться, когда призрак убьет всех девчонок? Бедняжки без того в ужасе, каждая ночь может стать последней. Настя чувствовала ответственность за гейш, которых сама же нанимала. Получалось, что девушки гибли из-за нее.

Да еще и секс с сегуном представлялся слишком тяжким испытанием. Он не вызывал ничего, кроме отвращения. Но даже не это пугало Настю. Она боялась, что не выдержит ненависти Кумико, в удобный момент просто перережет Токугава глотку. Тогда ей точно конец. И смерть не будет быстрой.

Ну, а если даже предположить, что она выдержит близость с этой мерзкой тварью – как ему объяснить, куда за эту неделю исчезла обещанная ему девственность? Настя ничего не нашла по этому поводу в памяти Кумико, но предполагала, что за такой обман в Японии тоже могут жестоко наказать.

Не в силах больше лежать, она подскочила, зажгла светильник и нервно забегала по комнате. Хотелось хоть чем-нибудь себя занять, отвлечься от страха и ожидания. Настя схватила со столика расческу, зеркальце, принялась чесать волосы с такой яростью, что искры посыпались. Взгляд упал на резную шкатулку, в которой хранились всякие важные вещи.

Рука с расческой опустилась. Настя немного подумала, потом откинула крышку. Внутри лежали несколько документов из бакуфу и префектуры, палец Сакамото Митсуо, плотно замотанный в бархат (выкинуть странный подарок Настя не рискнула: вдруг покровитель захочет его увидеть?). В уголке шкатулки скромно притулился крохотный шелковый мешочек. Настя взяла его, достала клочок лисьей шерсти. Еще немного поразмыслила, с досадой проговорила:

– Хуже ведь уже не будет, правильно?..

Она вышла из комнаты. Охранник у двери посмотрел вопросительно.

– Мне нужно в сад, – твердо заявила Настя.

– Кумико-сан, ты же знаешь, что не должна выходить из дома до прихода сегуна, – вежливо произнес самурай.

– У меня кружится голова, – капризно проговорила девушка. – Мне нужно подышать свежим воздухом. Я задыхаюсь в стенах дома.

Самурай замялся – видимо, по инструкции полагалось проявлять вежливость к будущей наложнице Токугава.

– Великий сегун не похвалит вас, если я умру, – давила Настя. И, решив не слишком сгущать краски, добавила: – Или утрачу красоту и силы.

Представив, что скажет господин, самурай кивнул:

– Хорошо, Кумико-сан. Но только в сопровождении охраны.

– Это все, что мне нужно, – нежным голоском заверила Настя. – Всего лишь вдохнуть сладкого летнего воздуха, ощутить аромат цветов в саду, дуновение ветра на лице…

Здесь она не соврала: ветер был просто необходим.

Под охраной двух самураев Настя вышла из дома, проплыла в сад. Солдаты смотрели так внимательно, так напряженно, будто ждали, что хрупкая гейша то ли кинется в драку, то ли растает бесследно в ночной темноте.

Настя решила их не дразнить. Присела на скамью, томно откинулась на спинку. Пальцы под длинным рукавом кимоно мяли клочок лисьей шерсти. Главное, что темно, не увидят… Дождавшись прикосновения легкого ветерка, она разжала пальцы. Шерстинки уплыли во мрак. Теперь только надеяться…

Выждав некоторое время, она поднялась, вежливо произнесла:

– Благодарю вас, господа. Мне стало легче. Пора вернуться в дом.

Самураи явно испытали облегчение, что ценная пленница не попыталась сбежать, и с почетом сопроводили ее до комнаты. Настя устроилась на постели, настроилась на долгое ожидание.

Но кицунэ появилась на удивление быстро. Настя снова так и не поняла, как сумела оборотница просочиться сквозь охрану, и даже не заметила, когда та скользнула в дверь. Просто на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, увидела стоящую посреди комнаты женщину.

– Зачем звала, Кумико-сан?

– Мне нужно уйти отсюда и увести девушек.

– Я должна спросить, почему, Кумико-сан. Иначе не сумею помочь.

Настя вкратце рассказала, что происходит. Женщина помрачнела.

– Юки-Онна… Сильная демоница. Говоришь, она не может тронуть тебя, Кумико-сан?

Она подошла почти вплотную, принюхалась, по-звериному дергая носом. Немного подумав, произнесла:

– Ты тоже сильна, Кумико-сан. Чувствуешь?..

Настя заявила, что ничего не чувствует, кроме страха и отвращения к сегуну.

– Я помогу тебе и твоей стае сбежать, – кивнула Аки. – Но это не будет настоящей платой за жизнь моего детеныша. Куда ты пойдешь, Кумико-сан? Где спрячешься от гнева сегуна? Тебя будут искать.

– Монастырь? – неуверенно предположила Настя.

– Не годится. Люди сегуна найдут и там. В человеческих городах даже стены имеют глаза и уши. Тебя выдадут, не успеешь ты переступить порог монастыря.

Настя замялась. Идти было некуда. Пускаться на поиски Данилки? Ее саму найдут раньше, лисица права.

– Идем со мной, Кумико-сан. Лес надежно укроет тебя, а стая защитит. Когда будешь готова, уйдешь.

Настя хотела было спросить, что значит «готова» и к чему, но времени уже не было. Она согласилась и принялась собирать вещи. Того, что ей было действительно необходимо, набралось совсем немного. Настя поразмыслила над пальцем Митсуо, но решила не брать его.

– А девушки? – спохватилась она. – Эта снежная баба их убьет.

– Их стая не примет, – ответила Аки. – Но ты можешь отпустить их на свободу. Готовься, Кумико-сан. Как только услышишь шум, беги.

Она выскользнула из комнаты. Вскоре по дому загрохотали тяжелые шаги самураев, кто-то пробежал мимо Настиной двери с криком:

– Лови! Лови! Откуда они взялись?

– Да сколько же их, во имя Аматэрасу?!

Потянуло свежим воздухом: открылась входная дверь. Голоса и шаги удалялись, теперь шум и вопли переместились на улицу. Настя выглянула: в коридоре было пусто. Она быстро пробежалась по комнатам девушек:

– Уходите! Вы свободны! Только быстро! – И выскочила из дома.

По двору и саду металось множество лис, за ними с фонарями гонялись, размахивая катанами, самураи из охраны. Воины настолько были захвачены охотничьим азартом, что позабыли о пленницах.

Настя, прячась за кустами, пробралась к калитке и вышла. Снаружи ее ждала Аки в обличье женщины.

– Идем, пока люди не очнулись.

Кицунэ зашагала по темной улице так быстро, что Настя за нею едва успевала.

– Торопись, Кумико-сан, до рассвета надо уйти из Эдо, – приговаривала оборотница. – Моя стая не может вечно наводить морок на людей, мы тоже не всесильны.

Настя почти бежала, крепко сжимая в руке узелок с вещами. В гэта и кимоно сильно не набегаешься, они, наверное, специально были придуманы, чтобы сковывать движения женщин. Но Настя старалась. Мелькали мимо богатые резиденции чиновников и родовитых самураев, лачуги бедняков…

Наконец, на рассвете они вышли из города, впереди встала темная стена леса. Аки сказала:

– Мы успели. Можешь идти помедленнее.

Когда женщины ступили на опушку, сзади раздался шум, веселое потявкивание.

– Стая возвращается, – спокойно заметила кицунэ. – Сюда, на тропу.

Никакой тропы Настя не увидела, но Аки уверенно шагала впереди.

В траве вокруг замелькали гибкие рыжие и черные тела, хитрые мордочки: лисы сопровождали гостью, с любопытством ее разглядывали.

Идти пришлось совсем недолго: вскоре тропа привела к большой поляне, на которой теснились маленькие, сплетенные из веток домики с травяными крышами.

– Наше селение, – пояснила Аки. Она подошла к самому высокому шалашу, который стоял в центре поляны, сделала приглашающий жест. – Входи, Кумико-сан, это мой дом.

Здесь не было никакой мебели, только охапка душистой травы в углу, на которой лежал, свернувшись клубочком и прикрыв нос пушистым хвостом, уже знакомый Насте лисенок. При виде девушки он взвизгнул, подбежал и принялся тереться об ноги, как кошка.

– Джеро, не приставай к гостье, – мать пыталась быть строгой, но губы сами собой складывались в улыбку. – Он помнит твою доброту, Кумико-сан.

Настя подняла лисенка на руки, с облегчением опустилась на постель из травы.

– Отдохни, – сказала кицунэ. – Я пока приготовлю завтрак.

Настя не спала уже сутки, поэтому сразу задремала в обнимку с пушистым зверьком. Погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Разбудило ее осторожное прикосновение. Над нею склонилась Аки.

– Просыпайся, Кумико-сан, пора завтракать.

Настя поднялась, выглянула из шалаша, взглянула на солнце. Судя по всему, был только полдень, но она чувствовала себя отдохнувшей, как будто проспала не меньше суток.

– Выпей это, – Аки протянула деревянную чашку. – Тебе нужны силы.

Вода была прохладной, освежающей, немного сладковатой, пахла медом. Настя осушила чашку и действительно ощутила прилив сил. Завтрак состоял из вяленой рыбы, ягод и орехов.

– Пойдем, покажу тебе, как живет наша стая, – предложила Аки, когда Настя наелась.

Они вышли из домика. Возле шалашей сидели женщины в красных и оранжевых кимоно. Одни плели корзины, другие перебирали молодые побеги бамбука, третьи потрошили рыбу и нанизывали ее на прутики, чтобы подвялить. Вокруг сновали детишки.

– Разве вы днем не превращаетесь в лисиц? – спросила Настя.

– Зачем? – усмехнулась Аки. – Мы оборачиваемся лишь для охоты или если нам грозит опасность от людей. Сейчас наши мужчины ловят дичь и рыбу в лисьем обличье. А когда вернутся, снова перекинутся.

– А если на ваше селение наткнутся охотники?

Аки усмехнулась:

– Они ничего не увидят и даже не смогут пройти. Поляна закрыта мороком.

– Почему же я вижу?

– Ты особенная, Кумико-сан. Об этом мы еще поговорим. А пока отдыхай, наслаждайся свободой. Здесь ты в безопасности. Мне надо проверить ловушки в лесу.

Аки скинула кимоно, согнулась, ее фигура словно поплыла у Насти перед глазами, и через мгновение на месте женщины сидела красивая рыжая лисица. Не было мук обращения, которые так любят показывать в фильмах про оборотней – выгибающей тело мучительной судороги, с кровью пробивающихся когтей, зубов и прочих ужасов. Все изящно, эстетично и весьма по-японски.

«Интересно, – задумалась Настя, – это в Японии все оборотни такие или, может, так элегантно перекидываются исключительно кицунэ?»

Весь день она провела с Аки на поляне, слушая рассказы о жизни оборотней, их старинные легенды и поверья. Джеро крутился поблизости, приносил Насте то цветок, то ягоду. Ближе к вечеру, когда солнце спустилось над горизонтом и просвечивало сквозь стволы, с охоты стали возвращаться мужчины. Приближаясь к селению, лисы встряхивались, превращались в людей, несших кто кролика, кто птицу, кто вязанку рыбы.

– Наши мужья только охотятся и защищают селение от зверей. Они умеют оборачиваться, но не обладают магией кицунэ, – пояснила Аки.

– Что такое магия кицунэ?

– Скоро увидишь, – усмехнулась оборотница. – Хотя, может, человеку лучше на это и не смотреть. Но ты другая, Кумико-сан. Тебе не опасно.

Насте стало интересно.

– Можно сегодня? Зачем тянуть.

– Ты любопытная и смелая, как настоящая кицунэ, – рассмеялась Аки. – Что ж, будь по-твоему. Идем!

Они двинулись в глубь леса. Отойдя далеко от поляны, оборотница остановилась, взяла Настю за плечи, заглянула в глаза. Смотрела долго, пристально, так что девушка ощутила головокружение.

– А ты сильна, – наконец сказала Аки. – Обычный человек не выдерживает взгляда кицунэ, на него находит морок. Смотри! Слушай! Обоняй!

Она провела ладонью перед лицом Насти, и мир вокруг волшебным образом переменился, наполнился огромным количеством звуков, красок и запахов. Зрение обострилось до такой степени, что Настя могла видеть крошечного жучка, ползущего по коре дерева в десятке шагов от нее. Она слышала дыхание маленьких зверьков, прячущихся в кустах, шорох лапок гусеницы, которая ползла по листку, серебряный перезвон травинок под легким ветром. Чувствовала запах свежей земли – это крот вылез под корнями дерева. Сам крот тоже пахнул землей и теплом. А вот что-то холодное, остро пахнущее, очень хочется догнать и посмотреть. И может быть, съесть…

Настя прыгнула вперед, в траву, где шуршало это холодное, упала на четвереньки, ударила ладонью, не попала. Маленькое, быстрое увернулось, поскакало прочь. Она погналась, снова и снова шлепая рукой по земле. Потом поскользнулась и упала в теплую, стоячую, с запахом тины, воду. Рот наполнился противной, вонючей жижей…

Купание привело ее в чувство. Настя оглянулась: она сидела в пруду, по пояс в воде. От нее с паническим кваканьем уносились прочь лягушки. Водомерки испуганно скользили в разные стороны, и только кувшинки невозмутимо покачивались на поверхности.

Аки, стоя над прудом, звонко хохотала.

– Ты как несмышленый лисенок, Кумико-сан! За лягушкой погналась!

– Что это было? – сплевывая тину, спросила Настя.

– Всего лишь способности кицунэ. Я ненадолго дала их тебе.

– Ты даже так можешь?

– Нет, Кумико-сан. Это ты так можешь. В тебе есть волшебная сила. Наверное, потому Юки-Онна с тобой и не справилась. Но успокаиваться нельзя: рано или поздно она найдет тебя и одолеет.

– Что же делать?

– Выход есть, – улыбнулась Аки. – Стань одной из нас.

Глава 10

Как же это, друзья?

Человек смотрит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

Керай

Сенкевич

Он с замиранием сердца наблюдал картину, которой никак не ожидал. Что там дороги, что постоялые дворы! Эдо кишел нечистью! Воздух бурлил от призрачных тел, которые занимали все пространство. Духов было столько, что они сталкивались, сцеплялись, сплетались в тугие комки, парили высоко над городом. Сенкевич ощущал безумную, бесконечную энергию, которую во время медитации видел как разноцветные облака. Здесь должно было хватить на десяток порталов. Но как ее получить и использовать?

«Это не дело первостепенной важности, – вспомнил он. – Главное сейчас выполнить миссию Тосицунэ, найти его дочь. Или хотя бы ее следы. Разобраться с исчезновением девушек. Остальное само приложится».

Он направил коня в сторону замка Эдо, по дороге разглядывая поразительное многообразие мира духов. Сенкевич уже привык к крайнему уродству сущностей.

Добравшись до замка, он спешился, отошел так, чтобы его не видно было со стен, и позвал:

– Рокурокуби!

Женщина со змеиной шеей появилась почти мгновенно:

– Что прикажешь, господин?

– Я хочу, чтобы ты проникла в замок, осмотрела все комнаты женской половины. Послушай, о чем говорят женщины, и доложи мне.

Призрак поклонился – даже в мире духов Японии царила изысканная вежливость – и просочился в стену замка.

– Охагуро-беттари! – позвал Сенкевич. И когда большеротая дама появилась, отдал приказ: – Пойдешь в подвалы замка. Ищи запертые комнаты, узников, а может быть, даже трупы.

Большеротая отправилась выполнять задание. Сенкевич призвал чернокожего Нури-ботоке, поручил ему подслушивать за слугами. Он раскрыл тетрадь Сого и называл все новые имена.

Вскоре замок наполнился шпионами Сенкевича, а он спокойно поехал в свою столичную резиденцию, дожидаться результатов разведки.

Только, увы, ждать долго не пришлось: духи явились, едва он успел переступить порог спальни.

– Прости, господин, я не сумела выполнить твое желание, – прошипела Рокурокуби, раскачиваясь перед ним, как кобра. – Прикажешь умереть?

Сенкевич не стал уточнять, каким образом призраки выполняют сэппуку. Строго спросил:

– В чем дело?

– Лучше убей меня, господин, – затряслась женщина-змея. – Я не могу сказать…

Точно так же повели себя и Охагуро-беттари, и Нури-ботоке, и все остальные. Они дрожали, стоило только упомянуть при них замок Эдо, рыдали призрачными слезами и умоляли разрешить им умереть, только не требовать, чтобы они сказали правду. Сенкевич не умел допрашивать духов с пристрастием. Устало махнув рукой, отпустил их восвояси и отправился в сад.

«Что же там происходит? – размышлял он. – Кого нечисть может бояться до такой степени, что предпочитает умереть?»

Вариантов было два. Первый и самый вероятный – присутствие в замке очень сильного заклинателя духов, вроде монаха Сого, дневник которого достался Сенкевичу. Вполне вероятно, что призракам приятнее умереть, чем веками сидеть запертыми в книгах, скамейках и камнях. И еще хорошо, если так. Но ведь заклинатель может оказаться человеком с извращенным чувством юмора и запечатать духа, например, в туалетной кабине… Захочешь тут помереть. Но почему твари не рассказали об этом господину? Вроде бы, наоборот, должны были пожаловаться.

Вторая версия – дух может испытывать страх перед мощной потусторонней сущностью, которая обладает гораздо большим могуществом. Например, перед сильным демоном или богом. В этом случае призраки могли и промолчать. Если, например, привыкли испытывать трепет перед неведомым существом.

Имелся только один способ проверить гипотезу. Неточный, разумеется, приблизительный. Но другого Сенкевич не знал. Он приказал принести трубку, закурил, расслабился и впал в состояние медитации.

Поднявшись над Эдо, сразу же полетел в сторону замка. Завис в воздухе прямо над пагодной крышей, стал присматриваться. Долго искать не пришлось: над резиденцией сегуна поднимались извилистые щупальца белого и серого тумана. Переплетались, принимали причудливые очертания, росли и взбухали. Вскоре серо-белая дымка стала такой густой, что заволокла весь замок, и он исчез из виду.

«Место силы, вот оно!» – понял Сенкевич. Так выглядела энергия очень мощного духа, который обитал в Эдо.

Внезапно туман, будто почувствовав присутствие чужака, потянулся к нему. Щупальца слепо хватали воздух, извивались, удлинялись, приближаясь к Сенкевичу. Пришлось ретироваться.

Он вернулся в тело, задумался. Его теория получила косвенное подтверждение. Если в замке Эдо находится какая-то сильная сущность, неудивительно, что духи отказались выполнять приказ и шпионить за нею. Сенкевич задумчиво покрутил тетрадь монаха, с которой никогда не расставался: боялся, что украдут. Полистал ветхие страницы. Прочел описания духов. Немного поразмыслил, позвал слугу, приказал принести рисовую веревку и принадлежности для письма. Получив требуемое, дождался, когда слуга скроется в доме, и строго произнес:

– Рокурокуби!

На скамье возникла длинношеяя дама.

– Ты решил, что я должна умереть, господин? – печально спросила она.

– Не совсем, – с суровостью ответил Сенкевич. – Но ты должна быть наказана. Послужишь экспериментальным кроликом.

Если Рокурокуби и удивилась, то вида не подала. Только поклонилась и застыла в ожидании.

«Как там говорил Одзе? – припомнил он. – Запечатывают духа с помощью искренних молитв и погружения в Сонтэн?»

В Сонтэн Сенкевич погружаться не умел, да и не хотел учиться. Зато мог медитировать, пусть и не с благими целями. Он сосредоточился, сконцентрировался на задаче: Рокурокуби должна быть обездвижена. Только вот ни одной буддистской молитвы Сенкевич не знал. Поискав в памяти Тосицунэ, понял: самурай тот еще безбожник.

«Ладно, заменять так заменять, – промелькнула мысль. – Какая разница, что за слова? Главное, чтобы они были искренними».

So close no matter how far.

Couldn’t be much more from the heart,

Forever trusting who we are,

And nothing else matters, —

прочувствованно произнес он слова любимой песни.

Рокурокуби закачалась на скамейке, напоминая змею под дудкой факира.

Never opened myself is way,

Life is ours, we live it our way,

All this words I don’t just say,

And nothing else matters…[23]

Дух стал расплываться, распадаться на тонкие струйки тумана. Искренность «Металлики» никто не мог отрицать.

Сенкевич исполнил «Nothing else matters» полностью, с выражением и правильными акцентами. Закончив, жестко произнес:

– Я приказываю тебе, дух по имени Рокурокуби, войти в этот… это… – Немного помявшись, подставил собственную трубку: – В этот предмет и запечатываю тебя на пять минут!

Женщина обратилась в сероватую дымку, извиваясь, втянулась в трубку.

«Теперь веревку и бумажку с молитвой для страховки», – вспомнил Сенкевич. Перевязал новое обиталище духа, на бумаге написал, опять же по причине незнания молитвы, первый куплет «Nothing else matters», прилепил к веревке. Трубка выглядела обычно, не потяжелела ни на грамм. Но, зная, что в ней содержится, Сенкевич не решился бы ее курить.

Он принялся отсчитывать время. По прошествии пяти минут раздался обиженный стон, веревка распалась на куски, и из трубки вырвалось серое облако.

– Мог бы запечатать меня и в чем-нибудь другом, господин, – надулась Рокурокуби. – Хотя бы в кусте хризантем. Это красиво и женственно. А там тесно и воняет.

– В следующий раз, когда провинишься, так и сделаю, – цыкнул Сенкевич. – Причем навсегда. А теперь убирайся!

Дама испарилась.

– Сонтэн, Сонтэн, – пробормотал Сенкевич. – Понты все это корявые, опиум для народа. Главное – искренность и медитация. Теперь позовем самого сильного. – Он шепнул: – Мадара!

Сад заволокся дымом, из которого выглянула недовольная физиономия.

– Ты обещал оставить меня в покое! – профыркал кот. – Может быть, стоит наказать тебя?

Симпатичная морда превратилась в драконью пасть. Сенкевич невозмутимо исполнил песню «Металлики» и добавил:

– Именем Джеймса Хэтфилда приказываю тебе, дух Мадара, войти в скамью и запечатываю тебя…

Дракон испарился, туманом завис над скамьей.

– Ладно, ладно, я понял, – раздался из облака недовольный голос. – Отпусти. Чего ты хочешь?

– То-то, – напутствовал Сенкевич. – Помни, я знаю твое имя, а значит, хозяин положения тоже я.

Кот плюхнулся на скамью, чуть не ставшую его последним пристанищем.

– Что за жизнь, – пожаловался он. – Монахи приходят – запечатывают, самураи приходят – запечатывают. И никто не додумается покормить бедного духа…

– Сейчас прикажу принести молока, – усмехнулся Сенкевич. – И надеюсь, ты в невидимом состоянии? Перепугаешь мне весь дом.

– Обижаешь! Конечно, я видим только тебе, – кот изящно почесал за ухом. – Но позволь хотя бы не называть тебя хозяином и господином. Это обидно.

«Наконец нашелся хоть кто-то в этой стране с обостренным чувством собственного достоинства», – обрадовался Сенкевич. Милостиво позволил обращаться по имени. Нахальный демонюга больше тянул на приятеля и собутыльника, чем на раба. Не подав виду, что ему это понравилось, Сенкевич сурово произнес:

– Хорошо, разрешаю. Но приказы будешь выполнять. И вот первый. Отправляйся в замок Эдо, посмотри, что там и как.

Слуга принес небольшой тазик молока и, застыв истуканом, наблюдал, как белая жидкость сама по себе стала исчезать из посудины. Глаза его из раскосых сделались круглыми.

– Осторожнее надо быть, – упрекнул Сенкевич, отослав человека.

– Прости, проголодался, – довольно мяукнул Мадара. – Приказ твой выполнить нетрудно. Ухожу!

– Будь осторожнее, там какая-то нечисть, – напутствовал его в дорогу Сенкевич.

– Я и сам нечисть! – донесся самоуверенный голос из серебристого облака.

Дан

Он завороженно смотрел на меч из звездной пыли. Теперь, когда клинок был готов, Дан забыл обо всех своих знаниях. Это было не просто оружие из булата с добавлением метеоритной стали. Это была часть его, продолжение руки, и в то же время – отдельное живое существо, с собственным характером, волей. И душой.

– Теперь ты должен сжиться с ним. Подружиться, – заметил Коноха. – Но самое главное, нужно закалить его.

– Мы ведь уже закалили, – не понял Дан.

– Мы сделали яки-ирэ. Но теперь меч должен попробовать крови. Из твоих рук, человек. Это главная закалка оружия.

Дан читал раньше, что самураи якобы «закаляли» мечи в крови крестьян. Проще сказать, опробовали только что выкованное оружие на беззащитных. Он точно знал, что не смог бы убить невиновного. Утешало лишь, что земледельцев в лесу нет. Однако следующие слова Коноха несколько успокоили:

– Ты должен напоить его кровью врага. Одержать первую победу. У тебя есть враг?

Это немного примиряло с процессом закалки: враг есть враг, его не жалко. Только единственный, кому Дан искренне желал смерти, находился далеко отсюда, в Эдо. Токугава Иэясу.

– Если нет врага, им надо обзавестись, – кровожадно ухмыльнулся Коноха. – Это нетрудно. Ступай за мной.

Он обернулся вороном, взлетел на нижние ветки дерева:

– Я покажу путь.

Птица перелетала с ветки на ветку, выжидательно каркала. Дан, держа ладонь на эфесе меча, шагал за ней. Миновав часть леса, где жили тэнгу, он попал в труднопроходимую чащу. То и дело дорогу перегораживали завалы бурелома, овраги, наполненные тинистой водой, маленькие, но вязкие болотца. Наконец едва заметная звериная тропа оборвалась возле узкой реки.

– Жди здесь, – приказал Коноха и уселся на большом валуне, не отводя черного блестящего глаза от воды.

Дан присел на нагретую солнцем гальку. Время от времени оглядывался, ожидая появления обещанного демоном врага.

– Подержи моего ребенка, – раздался за его спиной нежный голосок.

Дан обернулся. Над ним раскачивалась огромная, метра два длиной, змея с головой женщины и человеческими руками, которые прижимали завернутого в одеяло младенца. Красивое лицо женщины-змеи было печальным, глаза смотрели грустно и умоляюще, длинные черные волосы развевались на ветру.

– Подержи моего сына, – повторила она, а младенец умилительно агукнул. – Мне надо вымыть волосы.

Коноха предупреждающе каркнул. Дан подскочил, выхватил меч. Женщина заплакала:

– Почему ты не хочешь подержать моего малыша? Помоги…

С неба упал второй ворон. Карасу. Проорал:

– Сзади! – и уселся на камень рядом с Коноха.

Дан отпрыгнул в сторону, так чтобы быть между змеей и неведомым противником, подошедшим со спины. Вовремя: из воды на него со страшной скоростью неслось огромное чудовище. Это было существо, чем-то напоминающее быка, но с восемью паучьими лапами, каждая из которых заканчивалась длинным костяным когтем. Голову чудовища украшали кривые рога, из широкой пасти торчали острые клыки. Поняв, что его заметили, паук издал пронзительный визг, встал на дыбы, угрожающе выставив четыре лапы.

Дан сделал быстрый выпад, ударил мечом в незащищенное брюхо. Не достал – тварь ловко отпрянула, опустилась на все лапы, отбежала в сторону. Змея между тем швырнула вопящего младенца в реку, бросилась на Дана, обвилась вокруг ног, распялила рот, собираясь вцепиться зубами в бедро. Паук снова взял разгон, понесся вперед.

Дан схватил женщину за волосы, оттянул, избегая укуса, полоснул под подбородком. Клинок легко перерубил змеиное тело. Брызнула кровь. Существо обмякло, разжало кольцо, бессильно свалилось на землю. Дан ощутил ликование: меч пел, попробовав крови врага.

– Первый! – хором каркнули Коноха с Карасу.

– Моя жена! – подскакивая, проверещал паук.

Он снова встал на дыбы, раздулся, зашипел. Из пасти вырвался зеленоватый сгусток. Дан отскочил. Ядовитая слюна, коснувшись земли, зашипела, задымилась. Дан прыгнул вперед, взмахнул мечом – отсек одну из когтистых лап. От истошного визга заложило уши. Из раны хлынула черная жижа. Душа наполнилась счастьем – меч радовался боли врага.

Чудовище оттолкнулось лапами от земли, всем весом обрушилось на Дана. Такого он не ожидал и не успел отбежать. Упал, придавленный тяжелой тушей. Паук торжествующе завыл. Клыкастая пасть тянулась к горлу, из нее вылезли острые жвала, защелкали в опасной близости.

– Ощути меч, Акира! – раздался хриплый голос Карасу. – Позови его, и он ответит!

Дан изо всех сил старался. Сначала ничего не выходило, он лишь отталкивал левой рукой паучью харю. Но прислушался к себе, крепче сжал рукоять меча. Сила клинка потекла в пальцы, потом дальше, наполняя тело мощью. Дан сумел выпростать правую руку, вонзил клинок в жирное брюхо твари. От визга заложило уши. На лицо полился поток вонючей жижи. Паук задергался в агонии. Дан поднатужился, спихнул с себя подыхающее чудище.

– С первой победой, Акира, – поздравил Карасу. – Ступай в реку, смой ядовитую кровь, а то покроешься коростой.

Приведя себя в порядок, Дан выбрался из воды, прилег на берегу. Он чувствовал себя великолепно. Хотелось петь и плясать. Теперь он понимал Миямото Мусаси, который, отлупив противника веслом, исполнил боевой танец.

– Ты справился с Уси-оно, человек, – сообщил, подлетев, Коноха. – Заодно уничтожил и его жену, Нуре-онну. Зловредные существа. Подстерегают путников в лесу. Женщина-змея просит подержать младенца. Тем, кто соглашается, – конец. Ребенок прилипает к плоти, оторвать его невозможно. Тогда на растерянных людей нападает Уси-оно. Пронзает когтем, опутывает паутиной, а потом вдвоем с женой не спеша высасывает из жертвы кровь.

– Кстати, где ребенок? – лениво поинтересовался Дан. Он не испытывал к младенцу никакой жалости, справедливо полагая, что отпрыск таких уродов ничего хорошего собой не представляет.

– За него не волнуйся, – подтвердил Коноха. – Это всего лишь кусок плоти Нуре-онны, существо без души. Он уйдет на дно реки и наверняка станет каппой.

– Итак, меч из звездной пыли получил боевую закалку, – подытожил Карасу. – Теперь ты должен научиться с ним обращаться, Акира.

Дан удивился: он думал, что все умеет. К тому же единение с клинком ощущалось явственно и остро. Чего еще нужно?

– Тебе предстоит долгий путь, – подхватил Коноха.

– Пока еще ты недостоин своего оружия, – перебил Карасу.

– Ты неуклюж, человек, как… человек! – вторил вожак.

Оба ворона в унисон закивали головами. «Ну и влип», – подумал Дан. Теперь у него было целых два придирчивых и саркастичных наставника.

Настя

– Ты готова, Кумико-сан? – в хижину заглянула Аки.

Настя сладко потянулась: на ароматной травяной постели спалось так крепко, что вставать совсем не хотелось. Вокруг было еще темно.

– Тебя ждет тенко-кицунэ[24]. Опаздывать нельзя, это неуважение, – строго напомнила Аки.

Сегодня должно было начаться обучение Насти. Она встала, вышла следом за Аки.

– Мне всего восемьдесят лет, – рассказывала оборотница, шагая по лесу. – Я умею только менять облик и наводить на людей легкий морок. В сто лет я смогу сводить людей с ума и буду знать, что делается за тысячу ли от меня.

Настя подумала, что ее собеседница хорошо сохранилась для восьмидесяти лет. Оказывается, они доживают до сотни лет. Долгожители, однако…

Но тут ее огорошили новым откровением.

– Кицунэ живут тысячу лет и больше. Правда, у нас слишком много врагов. Поэтому редко кто из нашего племени достигает такого почтенного возраста. Когда кицунэ исполняется тысяча лет, она становится тенко-кицунэ. Получает огромную силу. Разговаривает с небесами, провидит будущее, может вызвать пожар одним лишь ударом хвоста о землю. В нашей стае лишь одна тенко, к ней мы сейчас и идем.

– Она будет меня учить?

Аки рассмеялась:

– Она посмотрит на тебя, Кумико-сан. А учить будут другие.

– Зачем же ей на меня смотреть?

– Чтобы узнать твое будущее. Без позволения тенко стая не может принять тебя и поделиться своими тайнами.

Рассветало, когда они подошли к огромному старому дубу, корни которого толстыми щупальцами выпирали из земли, в одном месте образуя арку в человеческий рост. С нее свисали высохшие плети вьющихся растений. Аки раздвинула их, открыла ход, ведущий под землю. Обернулась, предупредила серьезно:

– Постарайся быть почтительной, Кумико-сан. У нашей тенко тяжелый нрав. Если что-то покажется странным, просто молчи. Говорить буду я.

Они вошли в темную пещеру и зашагали по длинному извилистому коридору. Где-то далеко брезжил слабый свет. Наконец коридор привел в круглое помещение. Здесь было тепло и сухо. В центре, в очаге, сложенном из камней, горел огонь. Настя обратила внимание, что вытяжки в пещере нет, однако здесь не пахло дымом. Да и пламя было какое-то необычное – золотистое, густое, оно не плясало язычками, а будто растекалось по дровам. В углу, в плетенном из веток кресле, сидело странное существо – огромная, ростом с человека, лиса, шерсть которой отливала золотом. Она была наряжена в дорогое кимоно из синего шелка.

Аки остановилась в нескольких шагах от тенко, низко поклонилась. Настя проделала то же самое. Лисица молча разглядывала женщин, прищурив хитрые желтые глаза. На седой мордочке застыло самое человеческое выражение ехидного сомнения.

– Пришла, наконец, – скрипучим голосом проговорила тенко. – Что ж так поздно решила проведать старуху?

Настя открыла было рот, но Аки перебила:

– Мы не решались тревожить ваш покой, тенко-сэнсэй. Сначала убедились, что гостья обладает силой.

– Силой? – лиса вскочила с кресла. Движения ее были гибкими и слишком быстрыми для преклонного возраста. – Ну-ка, поглядим…

Она подбежала к Насте, схватила за подбородок: острые когти больно впились в кожу. Пристально посмотрела в глаза:

– Не отворачивайся!

Настя и без того не могла оторвать взгляда. Янтарные глаза тенко были бездонными и безумными. Там, в бесконечных глубинах, кружились огненные протуберанцы, рождались и умирали миры, жило божественное знание. Ее затягивало в эту желтую бесконечность, сознание отключалось, разум отказывал. Хотелось утонуть, застыть в этом янтаре крошечной песчинкой, ощутить вечный покой. Настя почти поддалась этому гипнотизирующему взгляду, перестала ощущать себя. Тогда желтая бездна всколыхнулась, и со дна поднялись извивающиеся темные щупальца.

Из огненной бесконечности выплывали страшные картины: там гибли люди, лилась кровь, раздавались дикие крики и стоны умирающих. Там бродили призраки с печальными лицами, они и тянули лапы к лицу Насти. Лисья морда тенко исчезла, вместо нее было неподвижное нечто – настолько ужасное, невыносимо жуткое, что разум отказывался принимать увиденное.

Сознание погружалось во тьму. Она физически ощущала боль, нестерпимую, резкую, мучительную. Чудовищные видения сводили с ума. Настя чувствовала, что еще немного – и она полностью обезумеет, никогда не будет такой, как прежде.

Тенко отвела взгляд, ноги подкосились, Настя упала на колени. Оперлась руками о землю, тяжело переводя дыхание. Из глаз брызнули слезы.

– Кого ты привела? – рявкнула лисица. – Это двойная сущность!

Аки попятилась, загораживаясь руками от неожиданной ярости старухи, Настя сжалась, ожидая смертельного удара когтистой лапы – теперь она не сомневалась, что тенко на это способна. Лисица забегала по пещере, бормоча под нос:

– Две, две… А то и три, и четыре… И сила, сила… Я видела будущее, темное, страшное. Смерти, смерти, смерти…

Она носилась так быстро, что у Насти ее движения слились в сплошную золотистую ленту. Наконец тенко остановилась, проворчала:

– Что ж делать? Боги сказали, ты пришла не просто так. Боги сказали, я должна тебе помочь.

Настя молчала, не зная, что ответить. Аки тоже не торопилась с высказываниями.

– Приходи завтра, – фыркнула тенко. – Я буду учить тебя, буду передавать тебе знания кицунэ.

– Но, тенко-сэнсэй… – потрясенно прошептала Аки.

– Иди, иди, девочка. Да, я беру ее в ученицы.

Лиса отвернулась, и Настя увидела, что сзади ее кимоно вздернуто, из-под подола высовывается не один, а несколько пушистых хвостов.

– А сейчас оставьте меня, дайте передохнуть старушке, – заявила тенко, падая в кресло, и морда ее снова приняла добродушно-усталое выражение.

– Она ни разу не брала учеников, – говорила Аки по дороге. – Ты понимаешь, что это значит?

Настя не понимала. Она вообще плохо соображала, после того как старуха едва не свела ее с ума.

– Ты не обычная женщина, – пояснила кицунэ, – в тебе есть волшебные силы. Когда-нибудь ты тоже станешь тенко и сможешь видеть будущее.

Прожить здесь тысячу лет? В лесу?! Настя даже думать о таком не хотела. Однако воспоминание о Снежной деве с ее льдистым взглядом, отвратительно холодным дыханием заставило девушку согласиться. В конце концов, если Сенкевич сумеет открыть портал, какая разница, кем она будет: человеком, оборотнем или чертом лысым? Лишь бы в живых до того времени остаться. К тому же способности кицунэ ее впечатлили. Можно будет наведываться в Эдо к тому же Сенкевичу или отыскать Данилку. И никто не сможет ее поймать. Единственное, что смущало, – слова лисицы о будущем, в котором много смертей.

Хотя к смертям Насте было не привыкать. «В конце концов, старуха не сказала, что умру я или кто-то из моих близких, – благоразумно решила она. – Значит, и переживать нечего!»

Тут Настя вспомнила кое-что, поразившее ее, и спросила:

– Сколько у тенко хвостов?

– Девять, – ответила Аки. – Они отрастают с возрастом.

– А у тебя?

Кицунэ повернулась и без стеснения задрала кимоно, показывая красивые, не по-японски выпуклые ягодицы. Над ними доброжелательно помахивал пушистый рыжий хвост. Это выглядело так странно, что Настя открыла рот.

Аки расхохоталась:

– В каком бы облике ни была кицунэ, хвост с нею всегда. Только по нему нас и определяют охотники за оборотнями.

– И у меня такой будет?..

– Конечно. Какая же кицунэ без хвоста?

Настя задумалась. С одной стороны, диковато, конечно. С другой – ничего отталкивающего, смотрится даже симпатично. И не такая уж большая цена за освобождение от преследования Снежной девы. «Интересно, Данилке понравится?» Вряд ли, мысленно вздохнула она. Друг уж точно не был склонен к зоофилии, резких перемен не любил и порой демонстрировал излишний консерватизм. Настя, как любая женщина, проще относилась к экспериментам с внешностью.

– Ладно, – согласилась она, – Хвост так хвост. Не хобот же, в конце концов.

Глава 11

Луна так ярко светит!

Столкнулся вдруг со мной

Слепец – и засмеялся…

Бусон

Сенкевич

– Ну ты меня отправил так отправил! – над головой сгустилось серебристое облако, из которого выпал встрепанный Мадара. – Там же ужас что творится!

– Что именно? – уточнил Сенкевич.

Он полулежал на постели в ожидании двух наложниц. Собирался приятно провести вечер, но кажется, секс откладывался.

– Не знаю толком! – Мадара нервно пробежался на задних лапах по комнате, остановился возле столика, схватил вазу с подслащенными рисовыми шариками – угощение для наложниц, высыпал ее содержимое в пасть, проглотил. – Там поселился очень сильный демон!

– Это я и без тебя понял. Требовалось определить, что за демон, зачем он там и как с ним справиться.

– Возвращаться? – безнадежно переспросил Мадара и с отвращением дернул хвостом.

Дух уходить не собирался. Можно было прогнать, но Сенкевичу вдруг расхотелось секса. В душе поселилась смутная тревога. Пока он здесь с наложницами кувыркается, в Эдо творится что-то непонятное. И если уж боится такая сильная нечисть, как Мадара, значит, демон в замке действительно могущественный.

«Надо разбираться, пока не поздно», – подумал Сенкевич. Опыт, полученный в Равенсбурге, подсказывал: с демонами шутки плохи. Если в городе концентрируются потусторонние силы, не следует ждать, что неприятности обойдут тебя стороной. Не обойдут.

– Не надо пока возвращаться, – решил Сенкевич, поднимаясь. – Пойдем лучше прогуляемся.

Он постарался уйти незаметно, через заднюю калитку: знатному дайме неприлично ходить по городу пешком, да еще и без сопровождения свиты из слуг и охранников. Конечно, навязаться никто из челяди не посмел бы, но запомнили бы странное поведение господина.

В центр он не пошел, опасаясь встречи с кортежами знакомых богачей, на окраину – тоже, слишком уж там воняло. Двинулся по улице, где жили ремесленники и торговцы. Здесь было людно – народ, закончив работу, развлекался, как мог. Одни шли в местные веселые дома, к дешевым гейшам, другие просто переговаривались, стоя возле калиток. На самурая поглядывали искоса и опускали глаза, уступали дорогу – непочтительность была чревата серьезным наказанием. Сенкевич шагал неторопливо, Мадара плыл рядом по воздуху, то и дело кивая, раскланиваясь с пролетавшими мимо невидимыми сущностями.

– Что здесь творится? – удивлялся кот. – Слишком много духов.

– Не знаю, – сквозь зубы процедил Сенкевич.

Вскоре созерцание разнообразных уродцев утомило его, и он отключил способность видения.

– Столько их быть не должно, – гнул свое Мадара. – Духи, конечно, любят жить там, где много людей. Но Эдо не единственный город. А сейчас в нем нечисти столько, что кажется, она собралась со всей Японии.

– Может быть, так оно и есть…

Сенкевич и сам толком не знал, что именно собирается обнаружить на улице. Но домой не торопился. У него возникла потребность походить по городу, а он доверял интуиции.

– Помогите! – раздался вдруг позади дикий женский визг.

Сенкевич обернулся: молодая девушка рыдала, держась за голову, ощупывая клочки неровно обрезанных, а кое-где и вырванных с корнем волос. Отовсюду к ней бежали люди.

– Волосы, мои волосы! – визжала девушка.

Ей ответил еще один испуганный голос. Молодая женщина отбивалась от кого-то невидимого, на руках ее сами собой появлялись кровавые полосы, а волосы с головы просто исчезали, растворяясь в воздухе. Вскоре несчастная упала, заходясь в жалобном плаче, а с другого конца улицы раздался новый крик.

Происходящее стало напоминать фильм ужасов. Повсюду кричали женщины, одна за другой лишаясь волос и покрываясь различными ранами. Мужчины пытались защитить их, но только нелепо размахивали руками, не понимая, с кем бороться.

– Ками-кири, – усмехнулся кот. – С чего это он зверствует?

Пришлось включить потустороннее зрение. Сенкевич увидел мечущееся по улице существо с человеческим телом и птичьей головой. Руки ками-кири заканчивались двумя пальцами, на которых торчали длинные острые когти. Ими он, как ножницами, отхватывал у женщин волосы. Двигался дух стремительно, перебегая от одной дамы к другой. Отрезанные пряди укладывал в висящий на боку мешок. Улица опустела: люди прятались в дома, но ками-кири пробирался и туда, из-за стен несся панический визг облысевших женщин. Их было жалко, но Сенкевич вмешиваться не стал, чтобы не выдать себя. Да волосы и не голова, отрастут.

– Он странно себя ведет, – заметил Мадара.

– Страннее некуда, – хмыкнул Сенкевич. – Фетишист какой-то. Зачем ему волосы? Подушки набивает? Парики делает?

– Вообще-то обычно он так предупреждает девиц, которые собираются замуж за нечисть.

– Зачем выходить за нечисть? – не понял Сенкевич.

– Не все ж такие честные демоны, как я, – рассмеялся Мадара. – Да и вообще я противник брака. Но есть духи, которым нужно находиться рядом с людьми, черпать от них силу. Такие принимают человеческое обличье или попросту вселяются в людей, выталкивая их душу.

Сенкевич вздохнул. Вот уж последнее явление ему было знакомо. Для вселения в чужое тело необязательно даже быть демоном.

– Так вот, когда девушка по незнанию собирается вступить в брак с таким подменышем, приходит ками-кири и отрезает у нее волосы.

– Забавный способ предупредить – подстричь наголо.

– Логичный, – возразил кот. – Какая невеста согласится на свадьбу, когда прическу делать не из чего? Пока волосы отрастут, она успеет заметить: ее избранник не человек.

– Как это можно заметить?

– Призраки, они же со странностями. Не едят ничего, не спят, по ночам в воздухе плавают.

Сенкевич хотел было спросить, занимается ли нечисть любовью, но передумал: не хотелось вдаваться в подробности сексуальной жизни духов. Его волновало другое.

– Почему же ками-кири вдруг стал резать волосы всем подряд?

– Вот не знаю, – Мадара развел лапами. – Такое чувство, что все женщины Эдо вдруг решили выйти за демонов. Может, поэтому духов так много? Все решили жениться?

В матримониальные намерения, массово поразившие нечисть, верилось слабо. Но зачем-то духи здесь толкались?

Они удалились от ремесленных улиц и двинулись обратно, к дому Сенкевича. Здесь, в центре, духов было еще больше.

– Смотри, – кот ткнул лапой в плотное кольцо призраков, окружившее замок Эдо.

Сущности висели метрах в пяти от земли, так что человеку с потусторонним зрением невозможно было не заметить их издали. Великаны с горящими глазами сжимали в огромных лапах копья. Один из них вдруг резко спикировал вниз.

– Еще недавно этих здесь не было, – прокомментировал Мадара.

– Это воины, – понял Сенкевич.

Тот, кто обитал в замке Эдо, собирал армию. Армию духов.

Что с этим делать, Сенкевич не знал. Для начала следовало выяснить цель, с которой демон стягивал войска. Уничтожение людей? Вполне возможно. Сражение с другим демоном? Сенкевич не знал, каковы взаимоотношения между нечистью, но возможность конфликта вполне допускал.

Несомненно было одно: в городе сконцентрировано столько энергии, что хватит на портал. Надо только сообразить, как ее извлечь.

– Духи дружат между собой?

– Все, как бывает у людей, – усмехнулся Мадара. – Есть друзья, есть враги.

– Тогда отправляйся, поищи знакомых, поговори, разведай. Может, сумеешь выспросить, зачем они здесь.

Демон обрадовался:

– Да с удовольствием! Лишь бы не в замок.

– В замок теперь и не попадешь, – вздохнул Сенкевич. – Охраняется.

Он прошел через заднюю калитку в сад, уселся на любимую скамью и задумался, глядя, как в темном воздухе клубятся духи. Размышлял о том, что узнал.

Возникло сильное подозрение, что исчезновения девушек в замке связаны с присутствием там демона. Кто знает, может, он на обед их жрет или в жертву приносит, как было в Равенсбурге. Больше всего хотелось плюнуть на эти загадки, но Сенкевич все же решил придерживаться своей теории миссии. Он не сомневался: задача Тосицунэ – найти дочь или хотя бы ее останки, отомстить похитителю или убийце. Надо выполнить предназначение «объекта», тогда появится возможность открыть портал.

Вскоре появился Мадара и доложил:

– Встретил двух старых приятелей. Попытался расспросить, но они какие-то странные. Ничего не рассказывают, повторяют только, что прибыли по зову господина и готовы служить ему.

Значит, дух настолько силен, что может призывать другую нечисть и зомбировать ее. Теперь Сенкевич пожалел, что срок службы Тосицунэ подошел к концу. С обретенной способностью видеть духов он мог бы сам разобраться, что происходит в резиденции Токугава. Но как теперь туда попасть? Маэда Тосицунэ с честью выполнил свой долг перед сегуном и теперь волен отдыхать в столице либо возвращаться в свое имение. В замке его никто не ждет.

Дан

– Нет, Акира! Не так! – в который раз уже повторил Карасу, досадливо отшвыривая веер.

Он уселся под дубом, оперся спиной о ствол, наставительно произнес:

– В твоих руках – не обычная катана. Не просто меч. Не глупое, пошлое оружие. Не кусок железа. В твоем мече живет частица далекой звезды, ее сердце. Много лет, а то и тысячелетий летела звездная пыль, чтобы превратиться под молотами тэнгу в оружие для избранных. Твой меч говорит на языке звезд. Он поет тайную песню. Надо просто уметь его услышать.

Подобные слова Карасу повторял каждый день, тренируя подопечного. Очень поэтично, конечно, но совершенно непонятно. С точки зрения Дана, меч был, конечно, отличный, но это скорее была заслуга искусных оружейников-демонов. Применение стали из метеоритного железа он всегда считал скорее пижонством, погоней за редкостями. В его мире такое оружие стоило неоправданно дорого, но только и всего.

Тэнгу же утверждали, что метеоритное железо обладает какими-то мистическими свойствами. Дан бы с удовольствием поверил в это. Если в мире есть демоны, стоит ли удивляться поющим мечам? В момент закалки он что-то такое почувствовал. А еще во время сражения с пауком и женщиной-змеей меч явно помогал Дану, наполнял силой, энергией. Но потом чувство единения с клинком исчезло и больше не появлялось. А Карасу никак не мог толком объяснить, в чем заключается волшебство меча из звездной пыли. Только и талдычил, мол, почувствуй, услышь… Вот и сейчас:

– Ты должен знать, какой выпад я сделаю в следующий момент. Ты должен знать заранее.

– Как? – прохрипел Дан, замученный наставником. – Как я должен знать?

– Тебе подскажет меч. И ты не должен смотреть на противника. Его надо чувствовать. В этом тоже может помочь меч из звездной пыли…

Дан поднес катану к глазам, словно надеясь, что на сияющей поверхности проступят тайные письмена.

– Твой человек безнадежен, – на поляну вышел Ямабуси. – Он только зря отдал душу.

– Он научится, – твердо пообещал Карасу.

– Ты же знаешь, это невозможно. Он смотрит. А надо слышать и чувствовать. Песню звездной пыли дано услышать лишь демонам. Или слепым воинам.

Карасу покачал головой.

– Тебе решать. Но выход только один, – усмехнулся Ямабуси.

– О чем он говорил? – спросил Дан, когда старик удалился.

– Тебе не нужно знать, – нахмурился Карасу, подбирая веер. – На позицию! Выпад!

Он закружился по всей поляне с невероятной скоростью. Дан и без того ни разу не сумел превзойти наставника, а сейчас родной лес будто добавлял Карасу сил и могущества. Для человеческого глаза сложно даже было уловить отдельные движения демона, где уж что-то предугадать. Дан успевал лишь парировать некоторые удары, атаковать не удавалось.

Наконец Карасу снова отбросил оружие:

– Отдыхай!

Демон был недоволен, и Дан отлично его понимал: за две недели занятий его искусство мечника не претерпело качественных изменений. Он был и оставался хорошим бойцом, даже отличным. Но от него ждали каких-то великих свершений. А для этого требовалось «услышать песню меча», черт бы его побрал!

– Так о чем говорил Ямабуси? – спросил он, падая рядом с тэнгу.

– Не надо тебе знать! – рявкнул наставник, и его красная физиономия приобрела фиолетово-свекольный оттенок, первый признак того, что Карасу серьезно разозлился.

Дан дал себе слово, что узнает о слепых воинах. Улучив момент, когда наставник, обратившись вороном, улетел по своим птичьим делам, он отправился на поиски Ямабуси. Старик обнаружился в своем гнезде. Пришлось долго орать, пока не переполошил все племя.

В конце концов мудрец все же соизволил услышать призывы Дана и мягко спланировал на поляну. Прошелся перед гостем взад-вперед, наклоняя голову и поглядывая блестящим глазом, остановился, спросил неприязненно:

– Чего тебе надо, бездарный человек?

Старый ворон в ехидстве и сарказме переплевывал даже Карасу.

– Расскажи о слепых воинах, Ямабуси-сэнсэй.

– Твой наставник, да хранят его боги, не хочет, чтобы ты знал, – презрительно проскрипел старик. – Да и какой смысл? Ты слишком слаб для пути слепого воина.

Больше всего Дану хотелось пнуть мерзкую птицу так, чтобы перья в разные стороны полетели. Вместо этого он почтительно поклонился и произнес:

– И все же прошу тебя, Ямабуси-сэнсэй, поделись со мной мудростью.

Падкий на лесть, как все старики, ворон немного смягчился.

– Познать песню меча из звездной пыли может лишь демон. И стать великим, непревзойденным воином тоже дано только демонам.

Он надолго замолчал и задумался. Не дождавшись продолжения, Дан напомнил:

– А как же Миямото Мусаси?

– Он хорош среди людей, – очнувшись, ответил Ямабуси. – Слишком хорош. Но ведь Мусаси нельзя назвать обычным человеком…

Происхождение Миямото Дана тоже интересовало, но он не стал расспрашивать дальше из боязни сбить мудреца с темы.

– Так что же слепые воины?

– Слушай, – вместо ответа потребовал ворон. – Молчи! Только слушай!

Дан замер. Спустя некоторое время Ямабуси спросил:

– Что ты услышал, человек?

– Крик воронов, скрип ветвей под ветром, – перечислил Дан, – шорох листвы. Свое дыхание…

– Примитивно, – скрипнул ворон. – А теперь закрой глаза. Плотно закрой. Слушай!

Дан повиновался. Некоторое время для него все оставалось таким же, как было до этого. Но потом он стал различать оттенки звуков, которые прежде были недоступны. Отдаленное журчание ручейка, посвистывание жаворонка, сухое перешептывание травы…

– Открой глаза! – приказал Ямабуси. – Что ты услышал на этот раз, человек? Впрочем, можешь не отвечать, я вижу: ты понял, – хрипло рассмеялся он. Глаза лгут, человек. Люди слишком доверяют тому, что видят, и забывают про остальные чувства. Ты заметил, как твой слух обострился, стоило тебе прикрыть глаза. А ведь, кроме зрения и слуха, есть еще и обоняние, и осязание, и вкус. Но и не это главное. Главное – чутье, которое появляется, стоит перестать верить глазам. Тогда открывается внутреннее зрение, магическое. Именно оно нужно великому воину.

– Что же мне, тренироваться с завязанными глазами?

– Слишком легко хочешь отделаться, человек. Это не поможет. Великим воином можно стать, лишь полностью отказавшись от внешнего света, предпочтя свет внутренний. Так и только так можно услышать песню меча из звездной пыли.

Дан не знал, что и ответить. Слова Ямабуси звучали дико. Хотя нельзя было не признать: что-то в этом есть. Недаром же считается, что у тех, кому недоступно одно из чувств, обостряются все остальные.

– То есть эти воины добровольно согласились ослепнуть? – уточнил он.

Ямабуси согласно каркнул.

– Есть какое-то зелье для этого? – предположил Дан.

– Опять хочешь слишком простого решения, человек, – расхохотался демон. – Путь истинного слепого воина лежит через страдание.

– Иди за мной! – рядом с Ямабуси приземлился Коноха, покрутил головой, даже в птичьем облике умудрившись выразить недоверие к способностям Дана. – Последнее испытание боем.

Пробираться через лес пришлось долго. Наконец, когда уже смеркалось, демон вывел к заброшенной лесной дороге. Просека густо заросла травой, из которой поднимались молодые деревца.

– Жди здесь, – приказал ворон, усевшись на ветку пышного куста.

Дан опустился под тем же кустом, настроился на долгое ожидание. Но, по его прикидкам, прошло не более получаса, когда на дороге показалась длинная тень. Было слышно, как под тяжелыми шагами трескаются тонкие стволы молодой поросли. Одинокий путник приблизился: это был высокий, абсолютно лысый человек в длинном, похожем на монашеское, одеянии. Только вот взгляд у него был нечеловеческий: большие глаза горели желтым огнем, зрачки бешено вращались в разные стороны. Он крутил головой и принюхивался, глядя по сторонам. Заметив Дана, остановился, громко втянул воздух.

– Иди, – лениво проронил Коноха.

Дан поднялся, выхватил катану, шагнул к монаху. Тот растянул рот в издевательской ухмылке.

На расстоянии в несколько шагов Дану казалось, что желтоглазый приблизительно одного роста с ним. Но приблизившись, он увидел, что путник выше головы на две. Похохатывая, монах поводил перед собой мечом.

Клинки скрестились, пришелец легко отразил удар. Дан снова сделал выпад, но у человека в рясе были невероятно длинные руки, и он держал противника на таком расстоянии, что удар не доставал до тела. Теперь монах был уже в два раза выше Дана. Он зарычал, размахнулся, собираясь рубануть сверху. Удар такой силы развалил бы Дана пополам. Он отскочил, поднял катану, встречая атаку. Монстр разочарованно взвыл, замахнулся снова. Он вырос еще, голова его маячила где-то на уровне середины деревьев. Спасало только то, что меч чудовища не рос вместе с ним. Иначе пришлось бы совсем туго.

«Сухожилия ему под коленками подрубить, что ли? Если достану…» – подумал Дан. Он попытался обойти великана, чтобы напасть сзади. Но тот поднял огромную, как мельничный жернов, ступню, намереваясь задавить надоедливого человечка. Дан рубанул по ноге, отсек большой палец. Монах обиженно заревел, еще увеличиваясь в росте, отшвырнул сделавшийся слишком маленьким для него меч и пошел на противника.

– Не смотри на него, Акира! – раздался голос Карасу. – Микоши-ньюдо растет от твоего взгляда!

Легко сказать… Как тогда сражаться? Дан старался отводить взгляд, но это едва не стоило ему жизни: он едва успел увернуться от гигантского кулака, который превратил бы его в лепешку. Неподалеку издевательски захохотал Коноха.

– Уйди! – перед Даном возник Карасу в демоническом обличье. Поднял меч, развернул левой рукой веер, пошел на великана.

Тэнгу не поднимал головы, смотрел на рисунок веера, но играючи обходил неповоротливое чудовище, которое уступало ему в скорости. Монах только кряхтел от досады. Через некоторое время он заметно уменьшился. Демон ускорил темп пляски. Еще немного – и существо сравнялось ростом с Карасу, схватило с земли меч, ринулось в атаку.

Не отрывая глаз от веера, тэнгу сделал стремительный выпад, ранив микоши-ньюдо в грудь. Монах согнулся, и Карасу обрушил мощный удар на его шею. Лысая голова веселым мячиком покатилась по дороге, вращая глазами, тело содрогнулось и рухнуло.

– Зачем ты привел его к микоши-ньюдо? – Карасу налетел на Коноха. – Ты знал, что он не справится! И сидел, ждал, когда его убьют?

– Конечно! – заорал вожак стаи, принимая демоническое обличье. – А ты чего хотел? Его душа обещана мне, я заинтересован в его смерти!

– Это подло! – Карасу шлепнул сородича по лбу сложенным веером.

– Подло – предать стаю и нянчиться с людьми! – Коноха в долгу не остался и двинул спорщика кулаком в плечо.

Вспыльчивые тэнгу налетели друг на друга, нанося удары с такой скоростью, что за движениями невозможно было уследить.

Дан немного понаблюдал за потасовкой, размышляя, не вмешаться ли, но понял, что победителей здесь не будет, силы равны. Решив, что демоны вскоре успокоятся, развернулся и медленно побрел в чащу. Он не боялся заблудиться, вернее, было не до того. На душе кошки скребли: так и не получилось у него услышать песню меча из звездной пыли.

Как ни странно, ему удалось не заплутать, и под утро Дан вышел к поляне тэнгу. К нему подлетел взъерошенный, но довольный Карасу:

– Не огорчайся, Акира. Это был слишком сильный для тебя противник. А с мечом ты научишься обращаться. Нужно время.

– Зачем тешишь его пустыми надеждами? – зловредно каркнул с дерева встрепанный Коноха. – Бесполезно. Я ведь для того и столкнул его с микоши-ньюдо, чтобы показать преимущество слепого боя. Но он не понял. Твой человек слаб и недостоин меча из звездной пыли. Так что недолго осталось мне ждать гонорара за работу.

– Кстати, зачем вам моя душа? – уныло осведомился Дан.

– Для одного из наших птенцов, – ответил Коноха. – Тэнгу с человеческой душой вырастают невероятно сильными демонами.

«Хоть не сожрут и для какого-нибудь гадостного обряда не используют», – с облегчением подумал Дан. Жизнь в теле тэнгу не казалась такой уж страшной перспективой. Тем более, что становиться демоном предстояло, скорее всего, Акира». Дан все же надеялся выбраться, прежде чем его убьют и запихнут в вороненка. С другой стороны, страховка: какая разница, отправляться в портал из тела человека или из тэнгу? Это лучше, чем умереть насовсем.

– Из тела тэнгу возврата нет! – прохрипел Коноха, словно подслушав его мысли.

А это хуже… Дан махнул рукой и отправился прочь с поляны, предоставив демонам, которые опять заводились, доругиваться самим. Уселся под деревом и тяжело задумался.

Чтобы уйти из этого мира, надо выполнить миссию Акира. А она точно заключается в том, чтобы разобраться с Токугава. Но справиться с могущественным сегуном можно, только найдя соратников. А для этого нужно стать великим воином. В свою очередь, чтобы приобрести выдающиеся умения, требуется освоить меч из звездной пыли.

Если же он этого не сделает – застрянет в Японии XVII века. Ничего хорошего, учитывая его бедственное положение и огромное количество врагов. Но главное, подведет Настю, ведь путешествовать во времени они должны все вместе. Долго ли еще подруга продержится в роли гейши так, чтобы ее никто не обидел?

Дан потянул из ножен вакидзаси: так будет удобнее… Посмотрел на него, покачал головой, вернул на место. Нет, надо принести жертву мечу из звездной пыли. Ему казалось, в этом есть смысл. «Приучаюсь думать, как японец», – горько усмехнулся он.

Солнце поднялось уже высоко. Дан задрал голову, глядя на игру лучей в верхушках деревьев. Свет просачивался сквозь кружево листвы, делаясь мягким, нежным. На ярко-синем полотне чистого неба плавно скользили черные точки – парящие птицы. Дан перевел взгляд на траву, будто в первый раз замечая, какая она сочная, зеленая и как красивы неяркие лесные цветы.

Сейчас он видел все с особой остротой, удивляясь, почему никогда не радовался удивительной прелести этого мира. Каждое дерево, каждая росинка на листке, каждый жук теперь казались невыразимо прекрасными.

Боясь, что еще немного, и он не сможет отказаться от всего этого великолепия, Дан вынул катану. На клинке безобидно заиграл солнечный зайчик. Вакидзаси был бы удобнее, но он решил, что должен сделать это мечом из звездной пыли.

Дан скинул косодэ, обмотал нижнюю часть клинка, чтобы не пораниться, упер рукоять в землю, направил острие в левый глаз. Сделал глубокий вдох и вонзил меч в глазницу.

Бесконечная боль заставила застонать. Он дернулся назад, чувствуя, как по щеке течет горячее, липкое. Опасаясь потерять сознание от боли или утратить решимость, тут же ослепил себя на второй глаз.

Настя

– Я не знаю, что в тебе живет, – старая лиса прищурилась, оценивающе оглядела Настю. – Вижу только, оно дает тебе силу. Научись ее применять. Сначала подготовься к обращению.

Настя смирно сидела на полу, ловя каждое слово необычной наставницы.

– Сосредоточься. Почувствуй свое тело, каждую его частицу, почувствуй каждую косточку, каждую каплю крови, каждый волосок. Поверь в то, что ты можешь всем этим управлять. Форма – ничто, силой разума ее можно изменить.

Настя старалась делать, как сказала тенко. Но ничего не выходило. Положим, волосы она еще могла чувствовать – вот они, лежат на плечах, благо никто в стае не заставляет собирать их в прическу. С костями тоже можно постараться. В конце концов, анатомию в школе проходила. А вот как ей ощутить каждую каплю крови? Она надеялась, что это просто красивый оборот речи.

– Не торопись, – наставляла лисица. – Сохраняй спокойствие. А то укушу!

Настя припомнила страшную маску, увиденную вместо лисьей морды, и внутренне содрогнулась. Успокоишься тут, как же!

– Ну что, готова? – осведомилась тенко.

Настя машинально кивнула, хотя ничего особенного не ощущала.

– Хорошо. Вот тебе, – старушка протянула какой-то желтоватый черепок. – Это поможет вначале.

– Что это? – Впрочем, можно было и не спрашивать. Настиного опыта хватило, чтобы определить: в руке у нее человеческая теменная кость. Старая, потемневшая от времени, но настоящая.

– Ты знаешь, – проницательно взглянула лисица. – Нет, я не убивала эту женщину, только раскопала ее могилу. Кость поможет тебе вернуться в человеческий облик. А это… – В лапе появился еще один кусок кости, на этот раз поменьше и более вытянутый. – Это обратит тебя в лису.

Настя молча приняла обломок лисьего черепа.

– Пойдем-ка наружу, – тенко с кряхтением поднялась из кресла. – Тебе нужна луна.

Они выбрались из пещеры, остановились под раскидистым дубом. Стояла теплая ночь, диск полной луны просвечивал сквозь верхушки деревьев, заливая лес серебристым светом.

– Вознеси молитву Луне, – приказала тенко. – Возжаждай обращения всей душой. И тогда уже приложи к макушке лисью кость.

Настя послушно сделала все, что от нее требовали, подождала немного, взглянула на свои руки. Никаких изменений, лапами они не стали.

– Плохо! – рявкнула старуха. – Ты не хочешь обращения! Слушай лес. Смотри на него глазами лисицы. Чувствуй каждую частицу своего тела, заставь его измениться.

Она коснулась лапой лба Насти, приказала:

– Смотри! Слушай! Чувствуй!

Как было и в прошлый раз, Настя ощутила лисью сущность. Обострились слух, зрение, обоняние. Невыносимо захотелось пробежаться по лесу, ощущая лапами прикосновение земли, разрыть кротовью нору, поваляться в траве. Она подняла глаза к Луне и от всей души произнесла молитву, которой научила тенко. Приложила к голове кость, зажмурилась на мгновение.

С телом происходило странное. Не было ни боли, ни судорог – только возбуждение, ощущение огромной силы. Настя открыла глаза, взглянула вниз – черные лапы нетерпеливо переступали на месте, ожидая возможности сорваться на бег.

– Что, неймется? – теперь голос тенко звучал добродушно. – Ну, беги. Только недолго и недалеко. Ты еще очень неопытная лиса, хотя красивая, чернобурая.

Настя помчалась в лес. Лапы едва касались травы, тело было гибким и послушным. Она летела сквозь кусты, кувыркалась на траве, как щенок, подскакивала и снова бежала. Наконец, немного успокоившись, принялась обнюхивать стволы деревьев, рыть под корнями – мышковать. Выдернула из нор пару мышат, с удовольствием съела. Напилась воды из пруда, немного посидела на берегу, любуясь мельканием крошечных блестящих рыбок. Человеческие мысли отступили на задний план, медленно растворяясь в животных инстинктах. Она стала зверем: думала, как зверь, чувствовала, как зверь. Прошлая жизнь, родные и близкие, радости и горести перестали быть значительными. Вдруг Настя ощутила, что ее словно тянет назад. Призыв тенко был строгим и властным. Она повиновалась, побежала к жилищу старухи.

– Наигралась? – усмехнулась та. – Теперь перекидывайся обратно. Рано тебе еще долго в лисьей шкуре бегать. А то привыкнешь, потеряешь контроль над разумом и не сможешь вернуться. Так и останешься ни человеком, ни кицунэ – обычным диким зверем.

Такая перспектива Настю не прельщала. Она уселась, сосредоточилась, расслабилась, постаралась почувствовать каждую клеточку лисьего тела, заставить его измениться. Потом вознесла молитву Луне, подняла с земли человеческую теменную кость, приложила к затылку. Снова зажмурилась, в душе опасаясь, что сбудется предостережение тенко. Но все прошло благополучно: она снова была человеком. Правда, во рту поселился странный привкус. «Я ела мышей», – вспомнила она. Но почему-то эта мысль не вызвала брезгливости.

Настя взглянула на старую кицунэ, ожидая ободрения. Вместо этого наставница затряслась от смеха:

– Тысячу лет живу, ни разу такого не видела! – И, отвечая на безмолвное удивление девушки, сказала: – Ступай, поглядись в пруд. Света Луны хватит, чтобы ты увидела…

Пробравшись сквозь кусты, Настя вышла к пруду, склонилась над водой, разогнала прибрежную ряску, опасливо взглянула и охнула. На нее смотрело лицо Кумико, тело тоже было человеческим. Но на макушке торчали черные лисьи уши. Ужаснувшись, она побежала к старухе:

– Что делать?

– Не кричи, Кумико-сан, – хохотала кицунэ. – Чем меньше волнуешься, тем легче пройдет обращение. Попробуй еще раз.

Сосредоточиться, почувствовать тело, произнести молитву, приложить кость… Настя проделала это снова. Ощупала голову – уши никуда не делись. Она сама себе напоминала героиню аниме. Сзади тоже что-то было не так. Настя потрогала себя пониже спины – над ягодицами появился недлинный, но замечательно пушистый хвост.

– Это как раз правильно, – успокоила тенко. – Признак того, что ты становишься кицунэ. У меня вон их девять, и ничего, не плачу. Но чтобы у женщины остались лисьи уши, такого я не слыхала.

Настя нервно всхлипнула, представляя себе реакцию Данилки. Хвост, да еще и уши! Хорошо хоть усы не отросли…

– Еще раз, – приказала тенко.

Еще, и еще, и еще… Настя пыталась много раз, но уши продолжали обличительно торчать на ее голове. К тому же они еще и реагировали на каждый звук, чутко поворачиваясь в разные стороны.

– Ладно, прекрати, – вздохнула лисица. – Может, это из-за того, что ты не рождена кицунэ. Ведь и обычный человек становится оборотнем впервые на моей памяти. Кицунэ рождаются, а не становятся. Ты – единственное исключение из правила.

– И как же мне ходить с этим? – пискнула Настя.

– А что тут такого? – невозмутимо ответила тенко. – В лесу никто не удивится, а если отправишься к людям, уши легко спрятать под прической. Впрочем, может быть, когда ты окончательно проникнешься сущностью кицунэ, все само наладится.

– А как проникаться сущностью кицунэ?

– Учиться, дитя мое. Клан лис-оборотней очень древний, мы храним множество знаний. Для начала тебе надо научиться сливаться с лесом, землей, водой. Стать частью природы, почувствовать единение с нею и одновременно помнить, что ты человек, не зверь. Тебе надо учиться быть кицунэ. Это непросто, но ты очень сильная и способная. У тебя получится.

Настя выразила желание начать прямо сейчас: все же уши не давали ей покоя, хотелось поскорее избавиться от этого украшения.

– Какая ты нетерпеливая, – вздохнула тенко, – совсем загоняла старуху. Ну что ж…

Она скинула кимоно, встряхнулась, встала на четыре лапы.

– Идем. Я буду учить тебя быть лисой, но не забывать о человеческой сущности. Обращайся снова в зверя.

На этот раз метаморфоза прошла быстро и гладко. Настя опять ощутила неповторимую радость от звериной силы и ловкости. Но сдержала себя, двинулась за тенко, которая степенно шагала по лесу.

– Слушай, – говорила кицунэ, – слушай не отдельные звуки, а дыхание леса. Слышишь? Оно складывается из множества звуков. Слушай, как растут деревья, как соки по ним бегут от корней, поднимаются по стволам, питают ветви и листья. Слушай, как дышат звери. Это твои владения. Там, где живут кицунэ, нет других хищников. Но властью следует распоряжаться разумно, не вредить лесу. Он кормит нас, дает кров. Его нужно уважать и любить.

Она больше не говорила по-человечески, но Настя непостижимым образом слышала ее в своем сознании. Тенко передавала мысли, вкладывала их прямо в голову. Они не были оформлены в слова, а представляли собой образы, стремительно чередовавшиеся в разуме. Язык кицунэ.

– Смотри, – учила тенко, – смотри вглубь, не снаружи. Разгляди, как бьется под перьями сердце этой совы. Как мерцает вода в темноте. Как свет нашей богини Луны разливается по листве.

Настя впитывала эту науку даже не умом, а сердцем. И ее зрение, ее слух становились все острее.

– Обоняй, – говорила старуха. – Ветер, который издали несет запахи человеческого жилья. Воду в ручейке, свежую, чистую. Луну. Ты чувствуешь запах лунного луча?

Настя поднимала острый нос, ловила оттенки запахов, тончайшие ароматы леса.

– Чувствуй, – говорила кицунэ, – движение воздуха, колышущее твою шерсть. Прикосновение невесомой паутины. Капельки росы на лапах.

Насте было невероятно хорошо. Звуки, краски, запахи, ощущения множились, копились, показывая всю красоту, все разнообразие окружающего мира.

– А теперь побежали! – тенко сделала большой прыжок, распласталась в беге, будто в полете. – Догоняй!

Настя рванулась за наставницей. Но догнать тенко было непросто. Позабыв о старости и усталости, лисица неслась по лесу, перепрыгивая кусты и огибая стволы деревьев. Золото ее шкуры матово поблескивало под светом Луны, тело было гибким и ловким, девять хвостов развевались на ветру. Наконец Настя догнала ее, побежала бок о бок, стараясь не отставать. Она не знала, сколько длилась эта безумная гонка. Но под конец стало казаться, что рядом бежит не лиса, а скользит золотистый полупрозрачный призрак.

– Довольно! – тенко неожиданно остановилась. – Мы дома.

Настя не сумела так ловко затормозить и вписалась в торчащие из земли корни дуба. Перекувырнулась через голову, шлепнулась на брюхо, огляделась: действительно, они были возле жилища старухи.

На лисице уже было знакомое кимоно.

– Оборачивайся и ступай себе с миром, – приказала она. – На сегодня урок окончен. Дай отдохнуть старухе.

Настя отыскала на земле человеческую теменную кость, проделала все, как ее учила тенко, обратилась и сразу же схватилась за голову. Проклятые уши были на месте, да еще и шевелились, ловя предутренние звуки.

– Пожалуй, это даже красиво, – зевая, произнесла наставница. – Зато ты единственная на свете женщина с лисьими ушами. Или единственная лиса с телом женщины.

Настю это почему-то не утешило. Она оделась, вздохнула – при этом уши грустно опустились – и побрела в сторону селения кицунэ. Надежда избавиться от анимешной прелести таяла.

Глава 12

Марево белых цветов…

Только так – приходит теперь

Каждый рассвет ко мне.

Бусон

Сенкевич

Отани Есицугу лежал в постели, вид у него был еще более изможденный, чем обычно, – проказа обострилась. Красные гнойные корки покрывали лицо, черты расплылись, лицо приобрело еще большее сходство с львиной мордой. Руки больной держал поверх одеяла, и по тому, как он расставил их, Сенкевич понял: воспалены лимфоузлы под мышками.

Над кроватью Есицугу висел уродливый призрак: синяя кожа, холодные прозрачные глаза, корявое тело, длинные тощие руки. Он вывалил язык, с вожделением слизывая гной с лица несчастного. «Дух смерти, – понял Сенкевич. – Ждет, когда у больного иссякнут силы».

Несмотря на слабость и явный жар, Есицугу сделал попытку приподняться, но со стоном опустился на подушки. Обошелся кивком головы:

– Приветствую, Тосицунэ-сан. Что привело тебя ко мне?

Сенкевич присел возле постели. Надеясь, что самурай помнит клятву верности, осторожно произнес:

– Мне нужно попасть в замок Эдо.

Есицугу долго молчал. «Боится, – понял Сенкевич. – Тайком провести человека в замок сегуна – предательство, за которое лишают головы».

Но он ошибался. Не последовало ни отговорок, ни расспросов. Помолчав минут десять, самурай просто уточнил:

– Когда?

«Японцы – удивительный народ, – подумалось Сенкевичу. – Человек готов предать господина ради того, кто избавил его от потери лица». Логика этих людей была ему недоступна, приходилось просто принимать ее как данность.

– Чем быстрее, тем лучше.

– Через два дня в замке большой прием, – с трудом выговорил Есицугу. – Постараюсь до этого времени прийти в себя.

Спустя двое суток Сенкевич в отряде охраны Есицугу вошел в ворота Эдо. Низко опустив голову, двинулся за Отани. Хотя не особенно боялся быть разоблаченным: кому есть дело до рядового самурая? Таких полон замок, никто и не посмотрит.

Его не остановили в воротах, не узнали, а уж в темных коридорах опасаться и вообще было нечего. Охране полагалось оставаться в комнате перед средним покоем, рядом с помещениями для прислуги, дожидаясь, пока господин закончит дела в замке. Сенкевич вместе с остальными уселся на циновку, включил потустороннее зрение. Разумеется, здесь было полно духов: корявые малорослые мужички с одним глазом посреди лба, уродливые женщины – кто без рта, кто без лица, а кто и вовсе с двумя головами. Непонятные монстры: помесь вороны с кошкой, гибрид человека с кротом, твари с телом собаки и головой ребенка – всех не перечислишь. Попадались и вовсе бесформенные сущности – разноцветные горошины, черные пятна и мелкие закорючки. Но больше всего порадовали предметы утвари, обладающие руками и ногами. Они деловито сновали из комнаты в комнату. Сенкевич успел заметить наряженный в кимоно сямисэн с человеческим лицом на корпусе, струны свисали подобием усов; меч с ножками, на рукояти которого торчала маленькая голова; старый, истертый гэта на четырех лапках и с хвостом.

В общем, невидимая жизнь кипела даже в комнатах для прислуги. Но все эти духи не выглядели опасными или сильными.

Улучив момент, когда одни самураи задремали, клюя носом, другие отвлеклись на тихую беседу, Сенкевич поднялся, морщась и держась рукой за живот. Может человек захотеть в уборную? Может, даже суровые самураи не застрахованы от несвежего утреннего мисо. В сторону уборных для прислуги Сенкевич и направился.

Но, не дойдя, свернул в боковой коридор перед комнатами для высокого персонала. Здесь было людно – сновали курьеры и делопроизводители, важно шагали камергеры сегуна. Сначала Сенкевич не обращал на них внимания, сконцентрировался на висевших в воздухе и ползающих по стенам духах. Эти выглядели уже более угрожающе, чем обитатели комнаты слуг. Здесь были зубастые твари, похожие на шимпанзе, сине-зеленые чудища с кривыми лицами, длинными клыками и когтями – японский аналог вампиров. Сущности вели себя злобно, шипели одна на другую, протягивали лапы к людям, но почему-то не дотрагивались до них.

Один такой урод схватил было пробегавшего самурая-курьера. Но взвизгнул, будто поранившись, и отпрянул. Сенкевич мог бы поклясться, что курьер злорадно ухмыльнулся. Пришлось присмотреться к молодому вояке – что в нем такого особенного, что нечисть пугается?

Потустороннее зрение отшелушило человеческое обличье, проявив истинную сущность: по коридору шел покрытый слизью чернокожий демон. Длинный рыбий хвост мерно подпрыгивал на полу при каждом шаге. Сенкевич перевел взгляд на следующего проходящего мужчину. Этот был обычным человеком. А вот третий, если присмотреться, больше походил на гигантскую мохнатую бабочку с клыками и когтями.

Мимо Сенкевича шли и шли отвратительные твари в людском обличье. Настоящим человеком оказывался только каждый пятый. В таких условиях понятна была активность «парикмахера» ками-кири. Если в городе столько же демонов под личиной мужчин, вполне возможно, что некоторые из них стали избранниками девушек на выданье.

«Интересно, – подумал он, – а как дела у дам?» Но о том, чтобы попасть на женскую половину, и мечтать было нечего. Не хватало еще, чтобы приписали покушение на честь наложниц сегуна. В подвалы тоже не пробраться. Пока он здесь, где стоит суета и бегают по делам самураи, никто не обратит внимания, но лестницы, ведущие в другие части замка, охраняются.

Сенкевич развернулся и медленно побрел обратно, подводя итоги. Итак, в городе уйма духов, замок охраняется потусторонними сущностями, а в людей вселяются демоны. Кто-то стягивает войска нечисти, в этом сомнений уже нет. И если на месте большинства приближенных Токугава теперь подменыши, то кто сам Иэясу? Грозит ли ему опасность, или это именно он – источник опасности? И если все же сегун под угрозой, то как его предупредить? Он прославился тем, что отрицает существование демонов, даже издал указы, запрещающие распространять слухи о них. Такому скажешь, что Эдо кишит нечистью – хорошо, если отправишься делать себе сэппуку. А то ведь и под меч палача попадешь. Хотя разница невелика.

Сенкевич вернулся к самураям Есицугу. Никто не обратил внимания на его отсутствие. А если и обратили, промолчали. В японской сдержанности имелся несомненный плюс: здесь не любили лезть не в свое дело.

Под вечер Отани вышел – по измученному лицу прокаженного было видно, что служба давалась нелегко. Он держался прямо, но ступал тяжело, все так же, как раньше, неловко оттопыривая руки. При появлении господина самураи построились и двинулись вслед за ним.

Пересекая замковый двор, Сенкевич заметил знакомого дайме, Камакура Уэсуги. Этот удельный князь прибыл на службу через несколько месяцев после Тосицунэ. Память объекта подсказала: они всегда были дружны и вместе выпили немало сакэ в веселых домах. Только вот сейчас, под новым взглядом, Уэсуги здорово изменился: тело его покрывала бурая шерсть, морда вытянулась в подобие медвежьей, а за спиной трепетали большие крылья.

Теперь Сенкевич знал, что делать. Вернувшись домой, он старательно написал на рисовой бумаге вежливое, полное изысканных обращений, письмо – приглашение на ужин. Позвал слугу и приказал отнести послание в резиденцию Камакура.

Дан

Голова раскалывалась от боли, в глазницах будто нож проворачивали. Так продолжалось уже несколько суток. Особенно страшными были ночи, когда, кроме физической муки, наваливалась смертная тоска. Карасу промывал его ослепленные глаза травяным настоем, Ямабуси варил зелья, снимающие боль и воспаление. Но душевную боль не в силах был вылечить никто. Однако Дан ни разу не пожалел о сделанном. Задавал только один вопрос:

– Когда я смогу тренироваться?

– Слишком нетерпелив, – ворчал Коноха.

Вожак стаи теперь относился к Дану с некоторым подобием уважения. Решимость человека впечатлила его. Спустя неделю после того, как Дан ослепил себя, Коноха даже признал:

– Может быть, я и поторопился с выводами. Может, ты и достоин меча из звездной пыли. Посмотрим, когда придет время тренировок. Я буду строг.

– Что значит ты? – возмутился Карасу. – Я его наставник.

– Нет, я!

– Не ссорьтесь, – вмешался Ямабуси. – Меч не просто оружие, он волшебный. Здесь требуется мудрость, накопленная веками. Наставником буду я.

Три демона едва не передрались, но потом пришли к консенсусу, решив, что станут обучать Акира все вместе. Дан даже приободрился: будущее обещало много сюрпризов.

– Не тоскуй, Акира-сан, – говорил Карасу. – Вскоре ты поймешь: даже для слепца жизнь полна красок. Меч станет твоими глазами.

Выяснилось, что Дан интуитивно поступил совершенно правильно, ослепив себя демонским клинком. Коноха, узнав об этом, восхищенно прокаркал:

– Поступок истинного воина. Меч принял твою жертву.

Наконец настал день, когда боль притупилась, и Дан быстро пошел на поправку. Теперь он поднимался и под руководством Карасу учился передвигаться на ощупь. Сначала было трудно, он спотыкался, падал, а однажды влез ногой в большую кучу оленьего навоза, не сообразив вовремя, откуда идет запах.

– Старайся чувствовать преграду, а не только нащупывать ее, – поучал Карасу. – Развивай чутье.

Обещанного внутреннего зрения пока не появилось, но Дан действительно учился ощущать окружающий мир. Ориентироваться на звуки, запахи, осязание, ловить малейшие перемены. По журчанию ручья определял расстояние, на котором тот находится, различал, как шуршат листья того или иного дерева.

– Учись ловить движение, – говорил Карасу.

Он ходил вокруг Дана, заставляя поворачиваться так, чтобы всегда быть к нему лицом. Это оказалось трудно: демон двигался почти бесшумно и очень быстро.

– Чувствуй, Акира-сан! Чувствуй!

Дан начал улавливать движение, иногда ему даже казалось, он видит в сознании слабую тень наставника. Ему удавалось угадывать, где находится тэнгу. Но Карасу постепенно увеличивал скорость.

День сменялся ночью, время летело незаметно. И с каждыми прожитыми сутками Дан все больше привыкал к слепоте. Теперь он даже находил в этом плюсы. Слух и обоняние обострились, словно у дикого зверя. Уже не нужно было концентрироваться, чтобы поймать движение Карасу: Дан ориентировался по птичьему запаху демона и звуку его дыхания.

К тому же Дану стало казаться, что он не вполне слеп: на внутренней поверхности век возникали смутные силуэты и образы, целые картины. Они то расплывались в бесформенные пятна, то становились четче – и тогда Дан ненадолго будто бы снова становился зрячим. Он не знал, что это такое, но надеялся, что это и есть зрение слепого воина, о котором говорил Ямабуси.

В свободное от занятий с Карасу время Дан подходил к дереву, камню, кусту и пытался увидеть их внутренним зрением. Сначала ощупывал, вдыхал запах, старался представить предмет во всех подробностях. Иногда ему это почти удавалось, и Дан «видел» перед собой четкий абрис.

Однажды, устав от разнообразных тренировок, он сидел, привалившись спиной к дереву, и думал о Насте. Как там подруга? Скорее бы вернуть форму и отправиться в Эдо.

Перед ним быстро промелькнула большая тень, обдав запахом птичьих перьев с едва уловимым оттенком падали. Потом метнулась к Дану. Не задумываясь, он вскинул руку, отразив удар когтистой лапы.

– Отлично, человек! – каркнул Коноха. – Ты готов к началу постижения пути слепого воина.

Настя

Вот уже неделю она училась у тенко. Теперь обращение происходило без особого труда, правда Настя все еще пользовалась как подспорьем теменными костями. Но, к ее разочарованию, лисьи уши так и не исчезли. Она даже почти привыкла к этому пушистому украшению на голове.

Однажды вечером, когда Настя пришла к наставнице, та сказала:

– Перевоплощению ты уже научилась. Теперь будешь совершенствоваться в искусстве самостоятельно. В лесу ты тоже прижилась, начала его чувствовать. Дальше познавай его сама. И удерживать в себе обе сущности умеешь, опасность стать диким зверем миновала. Я преподам тебе другой урок, дитя. Ты готова?

Загадочный тон тенко Насте не понравился. Несмотря на все добродушие учительницы, помнился жестокий монстр, глянувший на нее при первом знакомстве из-под маски рыжего зверя. Но делать нечего, такому существу не возразишь.

– Тогда обращайся, и побежали. – Тенко скинула кимоно.

Вдвоем они долго неслись по ночному лесу, пока запах ветра, летевшего навстречу, не изменился. Настя резко остановилась, потянула носом. Пахло вкусно и одновременно пугающе. К приятным ароматам еды, подгнившей рыбы и существ, которые могли стать добычей, примешивалась тяжелая вонь – грязь, пыль, псина. Вскоре она услышала и звуки: раздражающее поскрипывание, ленивое потявкивание собак, овечье блеяние.

«Узнала? – донеслась до нее мысль тенко. – Так пахнет человеческое жилье. Так пахнут люди».

«Зачем мы пришли сюда?»

«Увидишь. Иди за мной и делай, как я».

Тенко медленно двинулась в сторону, откуда исходили запахи и звуки. Впереди показались темные очертания домов. Деревня. Лисица потрусила вдоль улицы, держась ближе к заборам и кустам.

«Как же собаки? – думала Настя, следуя за наставницей и наблюдая, как метут землю все девять ее хвостов. – Собаки ведь залают, разбудят людей».

Старая лисица не отвечала. Возле одного из домов пес действительно залился злобным, истерическим лаем. Тенко на мгновение замерла, по золотистой шерсти пробежали искры – собака взвизгнула и замолкла.

«Она чувствует силу и опасность, – пояснила наставница. – Больше не посмеет шуметь. Собаки умные существа».

«Что мы здесь делаем? Кур пришли воровать?»

Тенко снова промолчала. Подкралась к самому большому дому, принюхалась. Потом одним прыжком с места перемахнула через забор. Насте ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру.

Лисица прошла к дому, не обращая внимания на большую лохматую собаку, которая при виде кицунэ, дрожа, забилась под куст. Тенко припала к стене дома, чутко прислушалась.

«Здесь живет человек, который должен умереть».

«Ты убьешь его?»

«Не сама. Смотри и запоминай».

По шерсти тенко снова пробежали огненные искры, образовавшие вокруг тела ореол. Девять хвостов нервно били по земле. Воздух стал тяжелым, густым, как перед бурей – казалось, сейчас ударит гром и на землю прольются потоки дождя.

А потом Настя уловила мысли наставницы. Вернее, даже не мысли, а огромное желание, поглощавшее все существо лисицы. Тенко отчаянно желала, чтобы тот, кто находится за стеной, заболел. Представляла в красках, как человек покрывается волдырями, гниет заживо. Как его мучает лихорадка, бьет кашель. Как лопается кожа, заливая глаза гноем. Это желание было таким сильным, что Настя как будто увидела несчастного перед собой. Картина была отталкивающей и пугающей, она попятилась в ужасе.

Тенко оглянулась, желтые глаза горели в темноте призрачным светом, пасть хищно оскалилась, на землю с языка падали клочья розоватой пены. Лисица выглядела так, словно заразилась бешенством. Чудовище, которое пряталось под золотистой шкурой, снова выглянуло наружу. И самое страшное – Настя чувствовала исходящую от наставницы радость, настолько сильную, что она граничила с безумием.

Мгновение – и тенко изменилась, снова превратилась в добродушную старую лису. И мысли ее стали спокойными, ровными:

«Вот и все, дитя. Через три дня он заболеет, через девять умрет».

«За что ты наказала его?»

«Он был охотником на кицунэ, – это «был» прозвучало так уверенно, что Настя внутренне содрогнулась. А лисица продолжала: – Я могу насылать болезнь и беды на большом расстоянии. Но тебе это еще не под силу. Поэтому я привела тебя сюда, чтобы научить. Теперь твоя очередь. В доме есть еще один охотник, сын хозяина. Он молод, ему еще не время уходить. Просто сделай так, чтобы у него отнялась одна рука. Тогда он не сможет больше охотиться».

Настя, следуя примеру тенко, припала к стене дома и замерла, не зная, что делать дальше.

«Постарайся увидеть их, – пояснила лисица. – Увидеть то, что внутри. Выйди из тела, проникни в дом».

Настя сосредоточилась, отрешилась от всего, попыталась представить людей, которые спят за стеной. Ничего не выходило. Она долго стояла, распластавшись по стене, пока не затекли лапы. Тогда ей вдруг стало казаться, что тело сливается с деревом, из которого сделан дом, впитывается в него. Внезапно Настя провалилась сквозь стену и очутилась внутри. С изумлением опустила глаза, но не увидела собственного тела. Оно осталось там, снаружи, опустевшее, без сущности.

Страха не ощущалось. Настя огляделась. Люди спали, не подозревая о гостье. Пожилой мужчина похрапывал, лежа на спине – наверняка это и есть охотник, который вскоре покроется волдырями. Рядом с ним сопела жена. В другом углу, раскинув руки, спал юноша. Настя подплыла к нему, склонилась над постелью, разглядывая того, кого предстояло сделать калекой.

Она не испытывала жалости или сочувствия – никаких эмоций не было вообще. Протянув призрачную руку, Настя коснулась лба спящего. Появилось ощущение бесконечной силы, почти всемогущества. Сейчас она была бы способна убить юношу, стоило только пожелать.

Настя сдержала этот порыв, мысленно всмотрелась в жертву, почувствовала потоки энергии в ее теле. Передавила один из них легким нажимом, мысленно пожелав, чтобы правая рука юноши превратилась в беспомощную плеть. Сын охотника даже не пошевелился. Настя отошла от кровати и снова оказалась в собственном теле.

Больше она не видела, что происходит за стеной. Зато взгляд на собственную шкуру убедил ее: задание наставницы выполнено. Черно-бурая шерсть горела алмазными искрами. И Настя знала: сейчас глаза ее – как расплавленное золото.

«Хорошо, ты сумела», – кивнула тенко.

Глава 13

Уходит земля из-под ног.

За легкий колос хватаюсь…

Разлуки миг наступил.

Басё

Сенкевич

Господин Камакура Уэсуги явился минута в минуту – японская вежливость не допускала опозданий. Сенкевич тоже проявил пунктуальность: гостя ждал накрытый стол, а за стоявшей неподалеку ширмой прятался Мадара, сжимая в лапах рисовую веревку и бумагу с заранее написанной молитвой.

На этот раз Сенкевич рисковать не стал, заучил обращение к Сонтэн, полагая, что у него хватит искренности, чтобы оно сработало. Глядя на такое чудище под человеческой кожей, любой матерый атеист и прожженный грешник будет молиться с искренностью невинного ребенка. Правда, Сенкевич так и не смог решить, когда лучше запечатывать демона: до обеда или после. С одной стороны, еда может придать сущности сил, с другой – вдруг он разомлеет и потеряет бдительность. Решил действовать по обстоятельствам.

Ужин продолжался часа два: Сенкевич добросовестно развлекал гостя приятной беседой, пока тот насыщался. Сакэ тоже было выпито немало. Наконец, когда довольный Уэсуги сыто откинулся от стола, Сенкевич светским тоном спросил:

– Так для чего вы прибыли в Эдо, Уэсуги-сан?

– Странный вопрос, – добродушно ухмыльнулся Камакура. – Так же, как вы, Тосицунэ-сан, чтобы служить сегуну, да славится его имя в веках, да ниспошлют ему боги долгую жизнь и правление.

– Вопрос не так странен, как кажется на первый взгляд, – тонко улыбнулся Сенкевич. – Не знал, что сегуну могут служить демоны.

Уэсуги переменился в лице. Болезненно оскалился, рыкнул:

– Узнал, значит. Всегда был умен. Тебе же хуже!

Человеческое обличье сползло с него, как шкура со змеи. Огромный крылатый зверь кинулся на Сенкевича и отпрянул – к его одежде был пришит защитный знак.

– Ну, живи, пока можешь! – Уэсуги схватил кувшин с сакэ, осушил его из горлышка. – Скоро мы до тебя доберемся, никакая защита не поможет!

Напружинившись, он прыгнул в окно, но изо всей силы приложился к нему и сполз вниз: охранные знаки придали стеклу твердость камня. Демон ринулся в дверь, но и тонкая бумажная задвижка оттолкнула его. Он вскочил на стену, намереваясь пройти сквозь нее – и здесь неудача. Зверь сделал по стене комнаты несколько кругов, как в мотоциклетном шоу, но так и не сумел выбраться.

– Бесполезно метаться, Уэсуги-сан, – нежно улыбался Сенкевич. – Я ведь могу так вас называть? Возможно, вам приятнее будет слышать свое настоящее имя – Кума-они?[25] – По тому, как дернулся и сжался Камакура, Сенкевич понял, что правильно опознал демона. Недаром всю ночь листал тетрадь с описаниями духов. – Вы были призваны из Дзигоку[26], не так ли? Не трудитесь, не рвите себя, выйти отсюда не удастся. Здесь везде святые знаки. Лучше выпейте еще сакэ, расскажите, кто приказал вам явиться в Эдо и заменить собою знатного дайме. А главное, зачем?

– Спрашивай, сколько хочешь: я не предам господина! – от безысходности Уэсуги схватил со стола остатки риса и запихал в рот, будто хотел заткнуть его.

– Хорошо, – кротко согласился Сенкевич. – Тогда сделаем так. Демон Кума-они, я называю твое имя и приговариваю тебя к заточению в этом предмете.

Он указал на кувшинчик, только что опустошенный гостем, и принялся читать обращение к Сонтэн. Уэсуги съежился, тело его обмякло, но вот превращаться в облако и втягиваться в кувшин дух не торопился. Сенкевич прочел обращение трижды – не помогло. Уэсуги был обездвижен и, судя по гримасам, испытывал сильнейшую боль, но и только. Для верности Сенкевич еще исполнил песню «Металлики», уж тут искренности было хоть отбавляй. Но и это не помогло.

– Мадара! Почему он не запечатывается?

Кот выглянул из-за ширмы, окинул демона критическим взглядом:

– Вероятно, он уже был заклят своим именем и не может сменить хозяина. Ведь меня демон из Эдо призвать не смог, потому что я твой слуга. Ну а этот не подчинится тебе. Ты связал его, но заточить не сможешь.

– Что с ним тогда делать?

Мадара скорчил гримасу:

– Убить. Что еще? Отпускать нельзя, иначе скоро все демоны Эдо атакуют твой дом.

– А как его убить? Молитвой?

– Можно, – кивнул кот. – Только он слишком силен, тебе придется молиться дня два. Охрипнешь.

– Чем еще?

– Меч его просто так не возьмет. Запечатать тоже нельзя. Можно измотать молитвой, а потом, когда ослабеет, убить, – не прекращая молитвы. Он здесь один, без поддержки хозяина и других демонов, так что, думаю, получится. Только голову руби сразу, одним ударом. А потом бей в сердце.

– Предатель! – взвыл Кума-они. – Ты заплатишь!

Воспользовавшись тем, что Сенкевич перестал молиться, он вскочил и принялся метаться по комнате, оставляя на полу и стенах глубокие следы когтей. Снова и снова бросался на окно и дверь.

– Поторопись, Тосицунэ-сан, – невозмутимо проговорил кот. – Защитные знаки так долго не выдержат.

Сенкевич снова затянул молитву. Демон зарычал, прыгнул на него. Визжа от боли, рванул косодэ. Когтистая лапа зацепила тонкий шелк, стянула его, отшвырнула прочь вместе с нашитым защитным знаком.

– Убить! Убить! – ревел Кума-они.

Когти впились в тело, пронзая кожу, к шее тянулась смрадная клыкастая пасть, хлопающие крылья похоронным саваном застилали мир. Сенкевич пытался молиться, чтобы оттолкнуть монстра, но Кума-они перехватил его за горло, слова застряли непережеванным комком.

«Кажется, конец», – подумал, отключаясь, Сенкевич. Вдруг жесткие, как железо, пальцы разомкнулись, воздух хлынул в помятую глотку. Демон отпрянул. Сенкевич встал на четвереньки, хрипел, пытаясь отдышаться.

По комнате с воем и рычанием катался огромный ком из двух тел. Сенкевич разглядел серый пушистый хвост, яростно бьющий по полу: с демоном сцепился Мадара. Кот пребывал в боевой ипостаси – превратился в большое существо, похожее на дракона. Теперь две сущности отчаянно рвали одна другую, устилая пол клочьями шерсти и каплями темной, почти черной крови.

Восстановив дыхание, Сенкевич подобрал изодранную одежду, нашел защитный знак, выставил его перед собой и подошел ближе к схватке. Сосредоточился, затянул молитву, повелительно назвал имя демона. Клубок вскоре распался. Мадара отполз, зажимая уши окровавленными лапами: молитва и ему не приносила радости.

Кума-они корчился от боли, сломанные крылья метались по полу. Сенкевич повторял молитву снова и снова.

– Хватит! – наконец взмолился демон. – Лучше убей!

– Тогда говори, кто вызвал тебя из Дзигоку! Зачем ты здесь? Зачем остальные?

Обессиленный Кума-они с трудом заговорил. Мадара склонился над ним, ловя каждое слово, чтобы Сенкевич, который продолжал молиться, ничего не пропустил.

Через полчаса откровений Сенкевич вытащил катану, размахнулся и одним ударом снес звериную голову, прорубив шею с такой силой, что на полу осталась глубокая борозда от клинка. Обезглавленное тело задергалось в агонии, скребя когтями. Мадара подобрал голову, отнес в угол, видимо, боялся, чтобы не приросла. Кажется, его забавляла ситуация: он заглядывал в красные глаза недавнего противника, корчил гримасы, высовывал язык – в общем, развлекался как мог.

Сенкевич, не медля, вонзил катану в сердце твари. Демон содрогнулся в последний раз, его тело обмякло, разлагаясь на глазах. По комнате поползла удушливая вонь тухлых яиц и гниющей плоти. Кума-они превращался в слизь, будто его растворяли в кислоте, разливался грязно-кровавой вонючей лужей. Мадара поморщился, отшвырнул голову, с которой тоже стекали потоки слизи, открыл окно.

– Так пахнут только адские твари, – словно оправдываясь, сказал он. – Не все демоны столь зловонны.

Слизь превратилась в жижу, которая стала быстро испаряться. Вскоре от демона не осталось ничего, кроме пятна, выжженного на полу.

Сенкевич махнул рукой:

– Ничего страшного, стерпели же. Главное, теперь мы знаем все.

Он взял тетрадь Сого, призвал Рокурокуби и Охагуро-беттари, приказал:

– Ступайте, разыщите мне ронина по имени Акира и девушку, которую зовут Кумико. Скажите, я зову их в Эдо.

– Где нам искать их, господин? – прошелестела длинношеяя дама.

– Понятия не имею. Акира путешествует по стране, Кумико была гейшей в веселом доме, но исчезла. И вообще, вы духи или нет?! – вспылил Сенкевич, изрядно утомленный долгими моленьями и разозленный всем, что узнал. – Найдите, и точка! И не смейте возвращаться, не выполнив мой приказ! Иначе тебя запечатаю в седалище отхожего места, а тебя – в таз для омывания зада!

Женщины запищали и исчезли.

– Тоже собираешь войско? – поинтересовался Мадара.

– Не совсем…

Сенкевич задумался. Теперь он знал, что надо сделать, чтобы получить энергию, нужную для построения портала. Только это было очень сложной задачей. Требовалась поддержка. Дана с Настей все равно придется брать с собой в портал, так пусть помогают.

На сегодня работа была окончена. Сенкевич отпустил Мадара, снова приказал накрыть стол – противостояние демону изрядно измотало его. Насытившись, долго сидел в саду с трубкой, потом принял горячую ванну и вызвал двух наложниц.

Нынче он не собирался перетруждаться, угощая их русским сексом. Улегся на постель и приказал ублажать его. Пусть трудятся, как привыкли. Ему требовалось расслабление.

«Хорошо поработал, – рассеянно думал он, наслаждаясь прикосновениями нежных пальцев и горячих языков. – Теперь все знаю».

Почти все. На этом он пока старался не зацикливаться. Кума-они не сумел ответить всего на один вопрос: куда в замке Эдо исчезали девушки.

Дан

Черная тень скользила вправо-влево, раскачивалась, делала быстрые выпады. Дан всякий раз встречал удар, слыша звон и скрежет столкнувшихся мечей.

– Хорошо, человек!

Коноха стал двигаться быстрее, Дан тоже ускорился. Несмотря на стремительность демона, он умудрялся отражать все его атаки.

– Молодец! Держись! А теперь сосредоточься!

Тень перед глазами слилась в большое расплывчатое пятно – настолько Коноха увеличил скорость. Теперь удары мечей раздавались каждую секунду. Разум не успевал за движениями, он будто отключился, тело Дана реагировало самостоятельно и моментально, за долю мгновения до выпада предугадывая, куда ударит демон.

Наконец Коноха все же удалось выбить катану из руки противника. Дан обессиленно упал на траву.

– Ты хорош, человек! – рядом опустилось тяжелое тело демона. – Ни один смертный не сумел бы справиться с такой атакой. Кроме слепого воина.

Тренировки с каждым днем становились все более изматывающими и жесткими. Убедившись, что Дан научился отражать удары на любой скорости и в точности предугадывает движения противника, Коноха стал требовать, чтобы ученик атаковал первым.

Здесь умение предвидеть реакцию соперника тоже пригодилось. По расположению рук, дыханию, даже запаху пота Дан понимал, каким будет следующее движение Коноха. Потому он научился делать множество обманных выпадов, морочить противника, изматывать его, ожидая малейшей ошибки, чтобы нанести решающий удар.

– Отдохнул? Вставай, человек! – демон подскочил, встал в позицию. – Нападай!

Дан шагнул вперед, ощущая, что сейчас Коноха уйдет вправо. Он успел пресечь движение противника, прыгнул, замахнулся… и развернулся, отражая удар сзади. Одновременно выхватил вакидзаси, принял на него клинок Коноха.

– Заметил! – довольно воскликнул Карасу, который подкрался к Дану за спиной.

Оба демона напали одновременно. Закружились черным вихрем, из которого выныривали клинки. Дан вертелся, как смерч, отражая удар за ударом.

– Атакуй! – раздался из бесконечного хоровода крик Коноха.

Дан вычленил из головокружительного мелькания фигуру вождя. Теперь при невероятной скорости время будто остановилось, и он видел движения демонов будто в замедленной съемке, вместе с тем не теряя скорости восприятия. Дан шагнул к Коноха и мощным ударом выбил меч из цепкой лапы. Тут же отразил атаку подоспевшего Карасу, а вожаку врезал в солнечное сплетение. Тот с хохотом рухнул на траву, Дан продолжил сражение со вторым демоном.

– Никому еще не удавалось выбить у меня оружие, – ликовал Коноха. – А уж тем более человеку!

Удар под дых не причинил вожаку вреда, скорее всего, он даже не почувствовал его. Но вставать не торопился, как бы признавая собственное поражение. С удовольствием наблюдал за битвой Карасу и Дана.

Наставник разбежался, взмыл в воздух в трехметровом прыжке, обрушил меч на ронина. Удар клинка развалил бы его пополам, но Дан упал, перекатился, вскочил. Карасу приземлился на ноги, не успел обернуться, как получил удар в спину. Тэнгу защитил только веер, брошенный Коноха.

– Ты убит, Карасу, – рассмеялся вожак. – Считай, бой окончен. Человек победил.

– Теперь ты видишь и то, что позади тебя, – порадовался наставник.

«Задний обзор – это хорошо», – подумал Дан. Действительно, внутреннее зрение давало возможность видеть не только то, что перед глазами. Слепота снимала все ограничения.

– Последнее испытание? – спросил Карасу.

– Завтра, – кивнул Коноха.

Насколько понял Дан из многозначительной интонации демонов, на следующий день его ждало что-то вроде квалификационных выпускных экзаменов. Защита диплома слепого воина, так сказать. Он улегся спать пораньше, решив отдохнуть как следует перед решающим боем.

Карасу разбудил его на рассвете. Утро выдалось теплое. Дан вслед за наставником зашагал по тропе. Вскоре прохладный ветерок, несущий капли влаги, сказал ему о том, что впереди река. Памятуя о женщине-змее и пауке с бычьими рогами, Дан понял, что ему предстоит встреча с очередным чудищем, и подготовился к серьезному сражению.

Они спустились со скалистого берега, где уже ждал, сидя на валуне, Коноха. Карасу присел рядом с вожаком, Дан остановился, ожидая, что из воды или со стороны леса выползет какое-нибудь чучело, которое надо будет убить. Но Коноха сонно буркнул:

– Ищи.

– Кого именно? – не понял Дан.

– Врага, – пояснил демон. – Сегодня ты должен сам найти его и уничтожить.

Дан сдержал порыв оглянуться. Эта привычка осталась со времени, когда он был зрячим. Сосредоточившись, он принялся мысленно исследовать местность, отыскивая живые существа. Внутренний взгляд скользил по берегу, натыкаясь на силуэты крошечных черепах, ужей, птиц, насекомых… Никого подозрительного не находилось. Дан переключился на лес, поднимающийся над берегом. Все те же птицы, ежи, кроты, зайцы…

Он обыскал все вокруг, но так и не нашел того, кто мог бы хоть с натяжкой считаться врагом.

– Думай, человек! – каркнул Коноха.

Почему бы врагу не жить в воде? Дан перевел внутренний взгляд на реку. Ее изучать было труднее: течение сбивало, рассеивало внимание. Но вскоре он сумел сконцентрироваться, и дело пошло на лад.

Сначала Дан наталкивался только на рыб и комки водорослей, в которых сновали мелкие рачки. Но вдруг коснулся чего-то странного. Большой черный комок на дне, похожий на сгусток плотной слизи, будто почувствовал присутствие чужого разума. Дан ощутил его сопротивление и злобу.

Над водой поднялась круглая лысая голова, следом показалось огромное черное тело, силуэт которого напоминал человеческий. На лице полыхали желтым огнем глаза, большой бесформенный рот растянулся в грозном оскале. Дан видел его во всех подробностях, будто и не было никакой слепоты.

– Нашел, человек, – прокомментировал Коноха. – Теперь уничтожь умибозу!

Грозно взревев, монстр двинулся к берегу. Дан, который был раза в четыре меньше ростом, спокойно стоял и ждал, когда существо выберется из воды. Умибозу, оставляя на земле лужи и следы тины, занес валунообразный кулак. Дан проскользнул между его ногами, взмахнул мечом, рубанул по ноге, туда, где у человека должно быть сухожилие. Клинок прошел через скользкую плоть, почти не встретив сопротивления. Раздался злобный вопль, чудище рухнуло на одно колено. Из поврежденной ноги хлынула вонючая жижа, в которой копошились черви.

Дан ударил снова, длинная рука свалилась на прибрежную гальку, хищно перебирая пальцами. Казалось, победа близка и уничтожить монстра будет несложно. Но жижа, заменявшая умибозу кровь, собралась в комок и заползла обратно в раны. Разрубленная нога заросла. Чудовище наклонилось, подобрало руку, приставило к плечу и вскоре уже размахивало ею, целясь в Дана.

Он рубил и колол, отхватывал от монстра куски склизкой плоти, но они вскоре прирастали на место. Дан забыл о том, что он слеп, – все, что происходило, стояло перед несуществующими глазами, на внутренней поверхности век. Он двигался с невероятной быстротой, стремясь изрубить умибозу на куски, пошинковать его, как шинкуют капусту, пока тот снова не обретет целостность. Но все равно не успевал. Дан начинал утомляться, плечи разламывались, рука устала махать катаной.

– Вспомни о зрении! – каркнул Коноха.

«О каком еще зрении?» – раздраженно подумал Дан. Он и так все видел.

– Смотри вглубь! – подхватил Карасу.

Не прекращая сражения, Дан мысленно уставился на умибозу, представляя, что у него внутри, пытаясь смотреть, как советовал наставник.

И увидел: между глазами монстра проходит тонкая красная нить, а за правой глазницей прячется мерно сокращающийся сгусток кровавого цвета.

Дан снова рубанул по руке чудища. Дождавшись, когда умибозу наклонился, чтобы подобрать конечность, вскарабкался по черному телу и вонзил меч в изумленно вытаращенный правый глаз. Тварь взревела, оторвала Дана и с силой отшвырнула от себя.

Он упал на середину реки, едва не потерял сознание от мощного удара, вонзился в воду. Оттолкнулся ногами от дна, поднялся на поверхность, позволил течению немного протащить его, отдохнул и поплыл, гребя одной левой рукой, в правой крепко сжимая меч.

В это время Карасу и Коноха с интересом наблюдали за последними мгновениями умибозу. Тяжелая туша рухнула на берег. Из глазницы великана текла кровь, смешанная с черной жижей, руки и ноги беспорядочно молотили по земле. Агония была короткой – монстр замер, тело стало таять, расплываясь черной лужей, которая медленно стекала в реку.

Дан выбрался из воды, растянулся рядом с валуном, где сидели тэнгу. Лежал, переводил дыхание, наслаждался теплом полуденного солнца.

– Ты истинный слепой воин, человек! – торжественно произнес Коноха.

– Ты победил, – вторил Карасу, – путь слепого воина открыт перед тобою.

Их пафос слегка раздражал Дана.

– Скажите лучше, чем отличается это убоище от всех остальных, – небрежно спросил он. – Почему так важно было победить именно его. Чем хуже были, например, паук или монах?

Вороны переглянулись и хором расхохотались. Смеялись долго, от души.

– Он даже не заметил! – хрипел Коноха. – Вот это сила!

– В этом весь Акира, – захлебывался Карасу. – Совершает великое, не видя мелочей!

Наставник и тут не упустил возможности подтрунить над учеником. Отсмеявшись, сказал:

– Умибозу невидим, Акира-сан. Вот почему так важно было убить его.

– Как невидим?.. – Дан вспомнил вполне материальную тушу.

– Вот так. Обычный смертный не может видеть его. Только демон. Или человек с особым даром. Или… слепой воин, – пояснил Коноха.

– В этом и заключается смысл внутреннего зрения, Акира-сан. Глаза не видят истинной сути вещей, – важно покивал Карасу. – А ты, слепец, сумел узреть не только незримое, но и то, что внутри незримого. Ты готов, Акира. Ты – слепой воин.

– Отлично, – Дан поднялся. – Теперь, если не возражаете, слепцу надо перекусить.

До конца дня он был освобожден от тренировок, наставники дали ему время отдохнуть. Весть о подвиге человека разнеслась по всей стае тэнгу, и к нему то и дело прилетали молодые птицы, чтобы выразить восхищение. Все помнили о договоре: после смерти душа слепого воина будет помещена в птенца тэнгу, – и радовались, что скоро в стае появится новый сильный демон.

Ранним утром Дан поднялся, разыскал Ямабуси и Коноха, поблагодарил за меч из звездной пыли, за обучение и приют. Поклонился на прощание и решительно зашагал прочь из леса.

От поляны тэнгу он отошел не так далеко, когда на его плечо опустился Карасу.

– Куда собрался? – спросил сурово.

– В Эдо, знаешь же, – буркнул Дан.

– Это понятно. Почему меня не позвал?

– Подумал, может, захочешь остаться в стае. Родня все-таки.

– Ты – моя стая, Акира! – сердито каркнул ворон. – Нелепая, неразумная, слепая, но стая.

Настя

Она проснулась, будто ее толкнули в бок, рывком села, переводя дыхание. Пыталась вспомнить сон, который так напугал, но не могла. В памяти осталось лишь что-то черное, страшное, давящее.

Рядом мирно посапывал Джеро. Аки в домике не было. Снаружи доносились встревоженные голоса. Настя накинула кимоно, на цыпочках прошла к выходу, выглянула. На поляне собралась вся стая. Мужчины стояли перед домами, держа наперевес копья. Женщины растянулись цепью, взяв поляну в ровное кольцо. Обернулись лицом к лесу, широко раскинув руки, будто удерживали что-то, не подпускали к жилищам.

Настя отыскала Аки, подошла:

– Что происходит?

Та коротко бросила:

– Смотри! Ты одна из нас, ты должна видеть…

И Настя увидела. Снаружи корчились страшные, омерзительные хари. Искривленные злобой, с оскаленными зубастыми пастями. Кривлялись на все лады, визжали, выли, рычали. Круглые, оплывшие жиром, и тощие, изможденные – скелеты, обтянутые сухой, как пергамент, кожей. Одни пучили налитые кровью глаза, другие страшно смотрели пустыми глазницами. Когтистые лапы царапали невидимую преграду, пытаясь добраться до селения.

Кицунэ стояли неподвижно, и только по лицам женщин было видно, какого напряжения им стоит удерживать безобразных тварей. Настя ощущала огромную силу, исходящую от оборотниц. Она стекала с их рук, образуя защиту, которую не могла преодолеть рвущаяся в селение нежить.

– Ступай, Кумико-сан, ничего не бойся, – с трудом выговорила Аки. – Не сегодня…

– Ну нет уж!

Настя встала рядом с подругой, тоже раскинула руки. На мгновение прикрыла глаза, встраиваясь мысленно в ряд кицунэ. Ощутила мощные токи, которые исходили от соседок, иголками вонзались в пальцы, пронизывали все тело и вырывались из груди потоком энергии. Эта сила, излучаемая женщинами, создавала защиту вокруг селения, не давала призракам пробиться.

До рассвета кицунэ простояли вокруг поляны, не подпуская к ней тварей. С первыми лучами солнца чудовища растаяли в воздухе.

– До следующей ночи не вернутся, – сказала Аки, входя в дом.

Она без сил повалилась на травяную постель. Лицо кицунэ было изможденным и осунувшимся. Настя забрала Джеро и вышла на улицу, чтобы дать хозяйке выспаться. Однако к полудню Аки выбралась из домика, свежая и отдохнувшая. Уселась рядом с Настей, заглянула в глаза. Взгляд женщины был серьезным и печальным.

– Ты поняла, кто это был, Кумико-сан?

Пришлось признаться, что нет.

– Гонцы.

Настя непонимающе смотрела на кицунэ.

– Гонцы тьмы. Мелкие демоны, – вздохнула Аки. – И они ищут тебя.

– Но почему?!

– Не знаю. Возможно, их послала Юки-Онна. Ты зачем-то нужна ей.

– Может быть, надо рассказать тенко?

Аки печально покачала головой:

– Она стара, она не будет ввязываться. Тенко не из нашей стаи. Она давно уже живет в отшельниках. Лишь иногда дает советы и провидит будущее.

– И что теперь будет?

– Не знаю, Кумико-сан. Но думаю, призраки вернутся, и их будет еще больше.

Настя кивнула и побрела к шалашу. Вошла внутрь, уселась на постель, обняла подскочившего Джеро. Погладила пушистую мягкую шерстку. Она не могла допустить, чтобы эти странные, загадочные, прекрасные существа пострадали. Кицунэ и так очень много для нее сделали.

– Береги себя, малыш, – Настя чмокнула лисенка в холодный нос, потрепала за уши. – Больше не попадайся охотникам.

Она осторожно выбралась наружу, медленно, стараясь не привлекать внимания, удалилась от поляны, побрела в лес. Отойдя от селения на приличное расстояние, уселась под деревом – ждать ночи.

Едва стемнело и на небе показался жемчужный диск, Настя достала кость, приложила к макушке, обратилась с молитвой к Луне. Обращение совершилось легко, уроки не прошли даром. Она ощутила свободу, азарт, бурлящий в крови, – так было всякий раз, когда она становилась лисой. Встряхнулась, повела носом и стремительно помчалась по ночному лесу, наслаждаясь тем, как прохладный ветер обвевает шелковистую шерсть.

Настя не знала, куда бежит, просто получала удовольствие от движения. Хотелось выплеснуть в беге скопившееся напряжение, потом отыскать у корней дерева укромное местечко, выспаться.

«Так и сделаю, – решила она. – Потом соберусь с мыслями, подумаю, куда идти. Все потом…»

Лиса неслась, не ощущая под собой лап, хищно приоткрыв пасть. Гибкое чернобурое тело стрелой пронзало воздух. Вдруг она споткнулась, запуталась в собственных лапах, проехалась животом по мокрой от росы траве и кубарем скатилась в овраг.

Оказавшись на застеленном прошлогодними листьями дне, Настя села, почесала за ухом и огляделась, пытаясь понять, что ее остановило. Осталось ощущение вязкой преграды, на которую она наткнулась, прошла насквозь и упала.

– Здравствуй, Кумико-сан.

Перед мордой оказалось довольно симпатичное женское лицо, обрамленное пышной прической. Тела не было. Присмотревшись, Настя увидела его на краю оврага. Голова же раскачивалась на длинной, метра три, не меньше, изогнутой шее. Призрак. Дух. Демон.

Она подскочила, обратилась в человека, открыла рот, чтобы прочесть заклинание.

– О нет, – захныкала голова, – не бей жестокими словами, госпожа кицунэ. И если ты собираешься снова принять облик лисы, стукнуть хвостом, чтобы поджечь меня, – тоже не надо. Я не враг. Я всего лишь выполняю приказание господина.

– Какого господина?! – рявкнула Настя. – Говори, а то нашлю на тебя понос! – В запале она позабыла, что призракам кишечная инфекция не страшна, но продолжала упорствовать: – Золотуху! Геморрой! Триппер и хламидиоз!

Дама была не из смелых. Тоже запамятовав об отсутствии плоти и напугавшись неизвестных слов, затрепетала:

– Не нужно, дорогая Кумико-сан! Меня послал господин Маэда Тосицунэ. Разыскать вас и передать, что ждет в Эдо.

– Зачем?

– Я не знаю, Кумико-сан!

Настя задумалась. Это было похоже на правду. Кто еще мог бы послать за нею духа? Видимо, Сенкевич снова взялся за свои мистические штучки. Наконец-то. Хотелось надеяться, что он отыскал способ построить портал.

«А если это Снежная дева послала странную тетку? Вряд ли, – одернула себя Настя. – Скорее уж явилась бы сама или отправила целую армию злобных духов».

Так или иначе, но ей следовало вернуться в Эдо. Туда должен прийти Дан, там Сенкевич. Именно там будет строиться портал.

– Хорошо. Иди, скажи, я скоро буду.

Настя снова обернулась лисой и понеслась через чащу. Только теперь она уже знала, куда бежит.

Глава 14

О, не думай, что ты из тех,

Кто следа не оставил в мире!

Поминовения день…

Басё

Сенкевич

– Господин желает пройти на женскую половину?

Сенкевич отрицательно покачал головой: не до наложниц. Лучше выспаться – возможно, уже завтра состоится решающая битва в замке Токугава. Он надеялся, что духи сумеют разыскать Дана с Настей и те вскоре появятся в его доме.

Устроившись на постели, Сенкевич закинул руки за голову и задумался. «Как разыскать дочь Тосицунэ, или, учитывая время, которое прошло, ее останки? Скорее всего, останки… Если все получится, обшарю замок до самого подвала», – решил он, засыпая. Перед глазами появилось лицо старика. Худое, изможденное, покрытое глубокими морщинами. Черные горящие глаза смотрели, казалось, прямо в душу. Сенкевич попытался проснуться, но сон, пугающе реалистичный, давящий, наваливался тяжелым грузом, не позволял вырваться.

Наконец, он с трудом освободился от забытья, разлепил веки и в слабом свете ночной лампы увидел прямо над собой все те же горящие глаза. Сенкевич потянулся к мечу, хотел вскочить, но одна тяжелая рука придавила его плечи, другая – зажала рот, не позволяя позвать на помощь.

– Я не причиню тебе вреда, – мягко произнес высокий самурай. – Нам нужно поговорить. Это важно.

Сенкевич замычал невнятно.

– Если я уберу руку, не станешь кричать?

Он помотал головой. Память Тосицунэ уже подсказала: с этим человеком лучше пойти на мирные переговоры, иначе прольется много крови. И скорее всего, первая будет его, Сенкевича. Еще интуиция вопила: с ночным гостем не справятся даже демоны! Он уселся на кровати по-японски, поклонился:

– Доброй ночи, Мусаси-сэнсэй.

– Узнал, – самодовольно ухмыльнулся великий мечник.

– Вас знает вся Япония, – дипломатично заметил Сенкевич.

– А так?..

Лицо Миямото вдруг подернулось дымкой, расплылось, потом изменилось – теперь на Сенкевича смотрел господин Камацу, президент Корпорации из 2300 года.

– Как это?.. – оторопел Сенкевич. – Вы демон, Мусаси-сэнсэй?

Он включил потустороннее зрение, увидел испуганно жавшихся по углам духов, Мадара, с ехидной физиономией следившего за диалогом. Но Миямото не превратился в монстра, сохраняя человеческое обличье. Только вот оно было каким-то нестабильным – в мечнике как будто жило множество личин, которые стремительно сменяли друг друга.

– Нет, я не демон, – рассмеялся высокий седовласый старик с длинной белой бородой. – Но и не совсем человек. Вернее, человек… Но необычный.

– Это я уж заметил.

– Узнаешь?

В статном старике действительно было что-то знакомое, виденное то ли на картинках в книгах, то ли в кино…

– Царь Соломон. Моя первая ипостась, – пояснил Мусаси. – А теперь?

Остроносое хитрое лицо, высокий лоб, белоснежный парик, роскошный камзол с широкими обшлагами. Только глаза те же, черные, пронзительные.

– Граф Сен-Жермен, – остроносый с ироничным видом поклонился. – Умер в возрасте восьмидесяти одного года. – Или вот, хорошее было обличье…

Человек в парике исчез, на его месте появился худой мужчина с крупным еврейским носом, в очках. Встрепанные, жесткие седые волосы стояли дыбом.

– Вольф Мессинг, советский эстрадный артист. Хотя на самом деле был мощнейшим экстрасенсом и гипнотизером.

У Сенкевича закружилась голова от этих стремительных перевоплощений. Словно угадав его мысли, Мусаси вернулся к привычному облику и молча уставился на собеседника.

– Кто вы? – спросил Сенкевич.

– Смотря что брать за точку отсчета, – улыбнулся Миямото. – Если хочешь знать, кем я был рожден, – то царь Соломон. Если же считать каждую прожитую мною жизнь, то я – все те, кого ты видел, и еще многие другие. Все они – я, а я – они.

Объяснение было странным. Откровенно говоря, мутноватым. Сенкевич ничего не понял.

– Я спросил, что вы за сущность. Ведь не человек?

– Человек, – не согласился Мусаси. – Но опять же, смотря что считать признаками человека. Биологически я самый обычный гомо сапиенс.

Сенкевич не успел заметить, когда мечник перешел на русский язык двадцать первого века.

– Но мои интеллектуальные возможности гораздо выше, чем у любого другого жителя Земли. Это объективно. К тому же я обладаю уникальными знаниями и умениями. Так что с этой точки зрения я не совсем человек.

Мусаси задумался. Сенкевич предпочел больше не влезать с вопросами, понимая, что мечнику почему-то необходимо рассказать о себе. Немного помолчав, Миямото продолжил рассказ:

– Мне всегда хотелось узнать секрет вечной жизни. Век человека на Земле удивительно короток – в масштабах Вселенной он сравним с мимолетным дуновением ветерка. Будучи царем, я думал, сколько еще мог бы сделать для своего народа, не ограничивай меня время. Я много читал, выискивал старинные манускрипты, беседовал с мудрецами, но нигде не мог отыскать ответа на мучившую меня загадку. Тогда, отчаявшись получить нужные знания от людей, я обратился к другим сущностям…

Мусаси снова оборвал речь. По его тяжелому молчанию Сенкевич понял: собеседник имеет в виду вовсе не богов.

– Меня это нисколько не шокирует, – заметил он. – Я и сам…

– Именно, – кивнул Миямото. – В этом и проблема. Ты обратился к силам, о которых ничего не знаешь. Используешь слишком опасные техники, не задумываясь о последствиях.

– Мне терять нечего.

– Думаешь, я беспокоюсь о тебе? – рассмеялся мечник. – Мы ведь только что говорили о ничтожности человеческой жизни по сравнению с бесконечностью Вселенной. Но случается, что всего один человек ставит под угрозу существование целого мироздания.

Сенкевич поморщился, выражая недоверие.

– Понимаю, ты не можешь этого представить. Я попытаюсь объяснить. Как считаешь, Вадим… да, я знаю о тебе все, в том числе и твою истинную личность. Как считаешь, Вадим, что за документ оказался у тебя в руках? Я имею в виду записки Брюса.

– Описание техники путешествий во времени. Расчеты для открытия пространственно-временного портала.

Миямото вздохнул, возвел глаза к потолку, призывая себя к терпению, словно общался с неразумным ребенком.

– Путешествия во времени невозможны, Вадим. В том виде, в котором их описывают фантасты. И портал ты открыл не пространственно-временной. Это окно в параллельный мир.

Сенкевич почесал в затылке. Были у него такие догадки…

– Неужели тебя не насторожило, что реальность, в которую ты попадаешь, отличается от описанной, скажем, в учебниках истории? Например, демоны и ведьмы Равенсбурга, разве так ты представлял себе Средневековье? Или духи, свободно разгуливающие по Японии, – это кажется тебе нормальным?

Сенкевич пожал плечами.

– Думал, конечно. Но ведь кто знает, как было на самом деле. История не раз переписывалась. Почему бы церкви или властям не скрыть существование потусторонних сил?

– Есть объяснение проще. Ты попал в параллельный мир. Вселенная бесконечна и состоит из множества миров. Они похожи друг на друга, но не идентичны. Есть отличия. Оказываясь в одном из них, ты изменяешь его реальность. Малейшее отклонение ведет к образованию нового мира. Долго и трудно объяснять, просто прими на веру: от путешествий по этим параллельным реальностям миры расслаиваются, их становится все больше. Это может привести к коллапсу. В итоге Вселенная просто свернется, схлопнется, из бесконечно огромной величины превратится в бесконечно малую.

– Но ты-то путешествуешь по мирам, – прищурился Сенкевич. – Почему тебе можно, а другим нельзя?

– Потому что я умею это делать. И потому что у меня есть разрешение.

Сенкевич снова не стал уточнять: и так ясно было, что за силы дали его собеседнику позволение на такие путешествия.

– У каждого существа в каждом из миров есть определенная задача, предназначение, – пояснил Миямото.

– Об этом я догадывался.

– Попадая в тело другого человека, предпринимая любые действия, ты нарушаешь ход мироздания и тем создаешь изменения в реальности, а значит, новые расслоения. Они бесконечны, понимаешь?

– Как же обходишься ты?

– Я проживаю жизнь каждого объекта от начала до конца. Попадаю в него в момент рождения и ухожу перед моментом смерти. Нельзя бездумно перескакивать из мира в мир, из тела в тело. Это чревато катастрофой.

– Но если путешествия во времени невозможны – значит, ты не был в нашей реальности ни Сен-Жерменом, ни Мессингом?

– Был. Вернее, не совсем так. Они стали такими, какими их знали, благодаря мне. Но сам я находился в другом мире. В каждой из реальностей у нас есть двойник. Не точная копия, конечно, но, тем не менее, двойник. Параллельно существующие личности иногда могут воздействовать одна на другую. Разумеется, когда в новорожденного ребенка в одном из миров вселяется сознание взрослого человека с недюжинным интеллектом, это отражается и на развитии двойников.

– Значит, путешествий во времени не существует?! – Это было трудно принять так вот сразу. Сенкевич не мог пока даже просчитать всех последствий этого факта.

– Не существует. Так же, как вечной жизни. Вечная жизнь возможна лишь для сознания, которое перемещается из тела в тело. Мои путешествия – способ не умирать никогда. Но, по сути, я вечный скиталец по мирам. Тоже ничего веселого, поверь.

– Надоело жить? – хмыкнул Сенкевич.

– Надоело, – честно признался Миямото.

– Что мешает помереть вместе с очередным объектом, не переселяться в другой? – саркастически поинтересовался Сенкевич.

– Обязательства. Расплата за бесконечно долгую жизнь – невозможность оборвать ее по своему желанию. Я получил знания в обмен на определенную услугу. Теперь мой долг – следить, чтобы миропорядок не нарушался такими, как ты. Можно сказать, я Хранитель Времени и Пространства.

– И что, много у тебя клиентов?

– Не поверишь: достаточно. Любителей приключений хватает, и люди всегда увлекались мистикой. Частенько находятся доморощенные колдуны, которые узнают то, чего им знать не положено.

– Что же ты с ними делаешь? – Сейчас, когда Сенкевич осознал возможности Мусаси, этот вопрос волновал больше всего.

– Контролирую, – просто ответил мечник. – Обычно легко получается. Но на этот раз пришлось повозиться. Во-первых, вас трое. На моей памяти еще никто не путешествовал по мирам в компании. Вы как тараканы: одного найдешь, другой узкользнет. Во-вторых, ты проник слишком глубоко для человека. Узнал слишком много.

– Ну да, сумел отыскать твои же записи, – самодовольно заметил Сенкевич. – Что ж ты так неосторожно?

– Не мои, – сердито поправил Миямото, – моего двойника. Он-то нигде не перемещался, занимался чистым теоретизированием. Поэтому не отдавал себе отчета в опасности таких трудов и проявил вопиющую безответственность.

Сенкевич вернулся к тревожившей его теме:

– И что же ты делаешь с путешественниками?

– Сказал ведь: контролирую. Все они попадают в параллельный мир, можно сказать, случайно выполнив определенный ритуал. Никто не пытается пойти дальше, знаний не хватает. Большинство, оказавшись в незнакомой реальности, теряется и погибает. Такие вообще долго не живут. С ними никаких проблем. Вы первые, кто принялся перескакивать из мира в мир. Вас придется остановить.

– То есть убить?

– Я не сторонник таких радикальных мер. Раз уж вы попали сюда и выжили, значит, в этом тоже есть промысел мироздания. Я не имею права самовольно обрывать ваши жизни. Пытался в 2300 году, но не вышло. Мироздание вас защитило. Теперь я не повторю ошибки.

У Сенкевича отлегло от сердца немного.

– Тогда что же?

– Вы должны прожить до конца жизни объектов и умереть вместе с ними. Больше никаких путешествий. Сделайте это ради Вселенной.

Сенкевич не был альтруистом, и даже ради Вселенной вкупе с Мирозданием не желал застревать в средневековой Японии, да потом еще и помирать. Конечно, он не сказал об этом Миямото и продолжил расспросы:

– То есть мы ни во что не должны вмешиваться?

– Вы должны прожить жизни объектов, – настойчиво повторил мечник. – Поступать так, как поступили бы они. Существовать так, как существовали бы они. И умереть вместе с ними.

– Да откуда мне знать, как поступил бы Тосицунэ?

– Об этом не волнуйся. Ты не заметил, что с каждым новым перемещением все больше теряешь себя, Вадим?

Сенкевич озадачился. Действительно, в Равенсбурге личность Фридриха Берга просто исчезла, оставив тело чужаку. Во время второго путешествия пришлось побороться с адмиралом Грантом за право контроля над телом. Но с ним хотя бы можно было вести диалог. Сейчас контакта с сознанием Маэда Тосицунэ не было, но ощущалось, что оно диктует свою волю. Иногда Сенкевич даже не понимал, кто он, как будто сливался с личностью самурая.

– Вижу, до тебя начинает доходить, – удовлетворенно кивнул Мусаси. – Перемещения между мирами стирают личность. Если ты не прекратишь эти скачки, в конце концов забудешь себя. В итоге все равно остановишься, проживешь жизнь объекта и умрешь вместе с ним. Но тогда может быть поздно: путешествия вызовут необратимые изменения во Вселенной, размножат реальности до критической величины. И Мироздание погибнет вместе с тобой. Поэтому нужно остановиться сейчас.

Сенкевича, разумеется, подобное предложение не устраивало. Учитывая намерение объекта расправиться со всемогущим Токугава, который еще и оказался демоном, выходило, что долго ждать не придется, впереди верная смерть. Единственный способ избежать ее – открыть портал, используя энергию демонов, и прыгнуть в другую реальность. Это он и собирался сделать. Рассуждения о целостности Вселенной его ничуть не тронули. В конце концов, какая разница, погибнет Мироздание или нет, если его самого в нем не будет? Как говорится, после нас хоть потоп. Но Мусаси считал по-другому, и это сильно осложняло задачу.

– Я не прошу. Я требую. Ставлю в известность, если угодно. Я буду следить за вами и не позволю вам совершить новый прыжок.

Мечник поднялся, отвесил вежливый поклон и вышел из комнаты, оставив Сенкевича с тягостными мыслями. Мусаси дал понять, что единственный способ избежать стирания личности – умереть вместе с объектом. Но существовал еще один, тот, которым пользовался сам Миямото. Помещать сознание в тело новорожденного ребенка. Тогда личность останется сохранной, и каждая новая жизнь будет только добавлять опыта. Как это сделать, Сенкевич не знал. Главной же проблемой был Мусаси. Ясно, что хранитель времени не оставит подопечных в покое, станет следить за каждым шагом.

«Будем решать проблемы по мере возникновения», – подумал Сенкевич. Подошел к столику, на котором лежала бумага и кисти, погрузился в расчеты.

Дан

– У тебя есть план? – настойчиво допрашивал Карасу, сидя на плече.

Дан помалкивал. Не было у него плана. То есть был, но очень расплывчатый, и зависел от многих факторов.

– Так я и знал, Акира, – упрекнул тэнгу. – Слепой ты или нет, но видишь не дальше сегодняшнего дня.

– Может, хватит? – разозлился Дан. – Хочешь помочь, лети к Кумико, предупреди, что я иду в Эдо. И вообще, узнай, как там у нее дела.

Ворон недовольно каркнул, но подчинился: сорвался с плеча и вскоре растаял в небе.

Вернулся через полдня, снова уселся на плечо, сказал сердито:

– Нет ее там.

– Как нет? А где она?

– Не знаю. Ее дом пуст. Ни девушек, ни гостей. Полетал по окрестностям, послушал. Говорят, хозяйка убила всех работниц, а сама исчезла. Говорят, она демон.

«Отлично, – подумал Дан. – Только этого и не хватало. Подруга опять умудрилась вляпаться в какие-то неприятности».

– Доброго дня, Акира-сан. Да хранят тебя боги, – визгливо проговорили за спиной.

Дан резко обернулся, вытягивая из ножен меч.

– Не нужно, Акира-сан! – испугалась женщина, у которой на лице не было ничего, кроме огромного рта, растянутого до самых ушей в подобии мерзкой клоунской улыбки. – Я пришла с добром. Меня прислал господин Маэда Тосицунэ. Он зовет вас в Эдо.

«Так звали Сенкевича, – припомнил Дан. – Настя говорила. Значит, заклятый приятель все же нашел способ построить портал. Да еще и духами командовать научился». В том, что это дух, у Дана не было никаких сомнений. Внутренним зрением он видел улыбчивую даму полупрозрачной.

– Ты тоже можешь видеть меня, Акира-сан, – почтительно поклонилась женщина. – Ведь я не принимала телесного обличья, а ты видишь меня даже без глаз. Ты великий заклинатель, и господин Маэда тоже.

– Ступай, ответь, что я иду. Буду к вечеру. И пусть разыщет девушку по имени Кумико.

– Кумико-сан уже отыскала моя сестра Рокурокуби, – снова поклонилась большеротая.

– С ней все в порядке?

– Да, Акира-сан, – рядом с первой женщиной появилась еще одна. У этой лицо было даже миловидным, зато располагалось метрах в трех от земли, покачиваясь на длинной тонкой шее. – Кумико-сан жива и здорова. Уши не в счет…

С этими словами Рокурокуби стремительно оторвалась от земли и полетела в сторону Эдо. Сестра понеслась за ней.

От сердца немного отлегло. Немного тревожила фраза насчет ушей. Но Дан решил, что это непринципиально: в конце концов, тело Кумико – лишь временное вместилище. Даже если Насте по какой-то причине отрубили уши, это не помешает уйти через портал. Он себе вообще глаза выколол, и ничего.

Оставался сущий пустяк – разобраться с Токугава. Дан чувствовал, что без этого никакой переход не состоится.

– Значит, план есть у твоего друга, – заключил Карасу. – Слава богам, есть на свете мыслящие люди.

Дан не ответил. Он как раз и пытался разработать план завершения миссии Акира. Но ничего, кроме как собрать ронинов и атаковать замок, в голову не приходило.

Он подошел к развилке: справа начиналась широкая дорога в Эдо, слева – узкая, заросшая травой тропка вела к известной школе мечников, как подсказала память Акира. Дан решительно повернул вправо.

– Уверен, Акира? – проскрипел ворон. – Я слышал, в этом додзе обучается Изаму, младший сын Токугава.

– И что?

– Соберись, Акира! Я недаром говорил: запоминай все, что говорит Мусаси!

Дан вспомнил рассказ мечника и молча повернул налево.

– Сколько лет Изаму?

– Восемнадцать.

Чувствуя облегчение на душе: не придется убивать ребенка, – Дан быстро зашагал по тропинке. Идти пришлось не более получаса – впереди появилось окруженное частоколом низкое строение, перед которым сражались на бокэнах несколько молодых парней. Поодаль стоял наставник – пожилой человек в монашеской одежде, с мечами у пояса. Сложив руки на груди, наблюдал за учениками, время от времени делая короткие замечания.

– Кто так учит? – презрительно каркнул тэнгу. – Он белошвеек воспитывает или мечников?

Дан согласно кивнул: он был уверен, что манеру преподавания Карасу и Коноха запомнит на всю жизнь.

– Начинай, – предложил Карасу. – Покажи, что ты усвоил из наших уроков.

Дан подошел к калитке, отворил на ощупь. Первым его заметил наставник. Шагнул к гостю, с уважением к его увечью вежливо поклонился:

– Здравствуйте. Могу ли помочь? – протянул руку, чтобы взять слепца под локоть.

– Мне нужен Изаму, – коротко ответил Дан.

Монах немного насторожился, но особой угрозы для знатного ученика в калеке не увидел.

– Зачем он вам, господин?.. – И сделал паузу, чтобы дать гостю представиться.

– Изаму!

Рука монаха поползла к катане, но Дан опередил: молниеносным движением выхватил меч, приставил к горлу наставника:

– Где Изаму? Говори, останешься жив.

– Слепой воин… – выдавил наставник, опуская руки.

– Ошибка, Акира, – заметил Карасу. – Живых оставлять нельзя, иначе весть о нападении мгновенно долетит до Эдо, и тебя будут ждать на первой же заставе.

Ученики, заметив, что происходит, бросили тренировку и побежали на помощь монаху.

– Нельзя так нельзя, – Дан резким движением провел мечом по горлу наставника.

Захлебываясь кровью, монах рухнул на землю. На Дана бросились сразу шестеро юношей, вооруженных бокэнами. Окружили, стараясь зайти со спины. Расправиться с ними было делом пяти минут, но Дан не торопился:

– Кто из вас Изаму?

– Идет подмога! – каркнул тэнгу, слетая с плеча Дана и принимая демоническое обличье.

От додзе бежали пять взрослых самураев с катанами.

– Вот у них и спросим, где Изаму, – Карасу взмахнул веером. – Наверняка это его охрана.

Дан несколькими ударами расправился с мальчишками, покрыв землю лужами крови. Шагнул навстречу самураям. Те с воинственными кличами накинулись на незваного гостя.

Карасу взял на себя двоих. Крутанулся, размахивая веером – железная окантовка полоснула одного самурая по глазам. Удар меча – второго воина тэнгу развалил наискось до пояса. Первый упал на колени, заливаясь кровью. Карасу снес ему голову.

На Дана бросились сразу трое. Он отразил два удара, пригнулся, пропуская третий меч над собой, рубанул нападающего по ногам. Тот свалился, Дан подскочил, добил сверху. Карасу подоспел на помощь, закружился вокруг самураев.

– Что здесь происходит? – от додзе неторопливо шагал широкоплечий юноша.

Он был довольно высок для японца, вел себя вальяжно и уверенно, словно не замечая бойни вокруг. Одежда из дорогого шелка выдавала в нем отпрыска богатого семейства.

– Изаму, – не спросил, а скорее утвердительно произнес Дан, шагая ему навстречу.

В душе поднялась лютая радость – чувства Акира, который предвкушал месть. Младший Токугава кивнул, выдергивая из ножен настоящий, не тренировочный меч.

В первое же мгновение Дан понял, что имеет дело с серьезным противником – гораздо более сильным, чем взрослые самураи. Изаму был гибким и быстрым – его пластичное тело как будто перетекало с места на место. Он легко отразил несколько ударов. Отскочив один от другого, противники двинулись по кругу, ловя каждое движение. Дан неожиданно прыгнул вперед, ударил сверху – Изаму на мгновение замешкался, клинок вонзился в плечо. Но против ожидания не прорубил тело до пояса, лишь нанес глубокую рану.

Юноша отскочил, зажимая плечо, но через секунду собрался с силами и атаковал. Дан оттолкнул клинок, чуть не получил удар вакидзаси в грудь – едва успел увернуться.

– Обрати внимание на то, что внутри, – философски произнес Карасу, который уже расправился со своими противниками и теперь наблюдал за дракой подопечного.

«Нашел время поучать», – раздраженно подумал Дан.

– Вспомни последнее сражение пути слепого воина, – продолжал каркать тэнгу. – Всмотрись.

Дан поступил, как требовал наставник. И увидел истинное лицо Изаму. Под человеческой оболочкой скрывалась зубастая тварь с полузвериной харей. Младший сын Токугава был демоном.

Дану некогда было раздумывать: вселилась ли нечисть в Изаму, или он таким уже родился. Отражая удары монстра, он продолжал высматривать на его теле уязвимое место. Наконец увидел – алая точка в середине груди. Юноша рванулся вперед, но веер, брошенный Карасу, на долю мгновения загородил ему обзор. Этого времени Дану хватило, чтобы сделать стремительный выпад и вонзить меч в грудь Изаму. Демон схватился обеими руками за клинок, пытаясь выдернуть его. С ладоней закапала кровь.

– Меч… из звездной пыли… – успел выговорить Изаму и рухнул замертво.

– Отлично, Акира-сан, – похвалил тэнгу. – Это было отродье очень сильного демона.

– Отродье?..

Карасу кивнул, потом обернулся птицей, взлетел на плечо Дана:

– Осмотрим додзе, надо убедиться, что никого не осталось в живых.

Дан мысленно помолился, чтобы в школе не оказалось женщин, детей или стариков. Повезло: не пришлось обагрять меч кровью беззащитных. Он вытащил из кисета кротовую шкурку, любовно вытер клинок.

– Пойдем отсюда, – сказал Карасу. – Чем дальше мы окажемся от додзе, тем лучше.

– Погоди. – Дану пришла интересная мысль.

Он прошелся по додзе, отыскал в одной из комнат плотный мешок. Вернулся к месту битвы. Человеческая оболочка, скрывавшая сущность Изаму, истаяла, и перед школой лежало омерзительное чудовище. Демон был покрыт клочковатой шерстью, голова напоминала кабанью, из болезненно оскаленной пасти торчали кривые желтые клыки. Налитые кровью маленькие глазки даже после смерти смотрели на Дана с выражением злобы и ненависти. Дан размахнулся, отсек уродливую голову, сунул в мешок.

– Подарок Токугава. За семью Тоетоми.

Тэнгу одобрительно каркнул.

К утру следующего дня Дан без приключений добрался до Эдо. Ни на одной заставе его не пытались задержать. В столице он сразу отправился к Тайра Масакадо.

То ли вид слепого друга так поразил бывшего самурая, то ли включилась магия меча из звездной пыли, но Масакадо согласился помочь. Вдвоем они обошли город, нашли Сузаки и еще двух воинов, служивших семье Тоетоми. Все поклялись отомстить Токугава.

Настя

Она сама не заметила, каким образом вдруг оказалась в пригороде Эдо, возле маленькой деревеньки: лисий нюх безошибочно привел в нужное место. Стоял жаркий полдень. Настя ощутила усталость. Напилась из маленького ручейка, отыскала пышный куст и улеглась в его тени, задремала, высунув язык, блаженно расслабив натруженные бегом мышцы.

– Госпожа, нужно поторопиться, – рядом тут же возникла призрачная женщина, посланная Сенкевичем. – Господин ждет.

Настя лениво приоткрыла один глаз, цыкнула мысленно. Трепетная дама вздохнула и растворилась в воздухе. Но спать расхотелось: выносливый организм кицунэ уже отдохнул и требовал действий.

Как пройти в Эдо? Вряд ли лисицу пропустят через ворота. Стражники постараются грохнуть жене на воротник. Можно, конечно, отыскать щель в городской стене и пробраться сквозь нее. Но гулять по городу в облике лисы чревато последствиями. Настя слишком хорошо помнила, как спасла лисенка от ампутации печени. Конечно, ее так просто не поймают, но зачем прежде времени обнаруживать себя? Судя по тому, как торопится Сенкевич, обстановка в Эдо непростая.

Значит, нужно обратиться в женщину. С этим тоже проблем не было, но вот кимоно осталось лежать в лесу, на поляне, где она перекинулась в лисицу. Не тащить же было его в зубах до самого Эдо.

Настя поднялась, осмотрелась, приглядела дом побогаче, подошла к ограде. В огороде возилась молодая женщина приблизительно одной комплекции с Кумико. Настя легко перепрыгнула через забор и направилась к хозяйке.

– Смотри, Танако, лиса! – на крыльцо вышел мужчина. – Да какая красивая…

Он торопливо скрылся в доме. «За луком пошел», – поняла Настя. Но это ее не испугало. Женщина выпрямилась, с опаской наблюдая за движениями зверя. Настя уселась перед нею, посмотрела в глаза, отправляя мысленный посыл. Хозяйка зевнула, мягко опустилась на грядку, спустя мгновение она уже крепко спала.

– Танако! Танако! Что ты с ней сделала, проклятая кицунэ? – хозяин выбежал на крыльцо, поднял лук.

Один взгляд черных блестящих глаз – и руки мужчины бессильно опустились. «Не двигаться», – мысленно приказала Настя. Человек замер на крыльце живой статуей.

Вернувшись в человеческий облик, ничуть не смущаясь своей наготы, Настя неторопливо прошествовала в дом, завлекательно помахивая пушистым хвостом и поводя ушами. На лице хозяина появилось выражение восхищения, смешанного с суеверным страхом.

В доме стоял полумрак, окна были занавешены плотной тканью. Из угла доносилось чье-то хриплое, неровное дыхание. Настя подошла ближе: на кровати лежал мальчик лет пяти. Губы его растрескались, на щеках алел нездоровый румянец. Даже не прикасаясь, она ощутила исходивший от ребенка жар. Мальчик открыл глаза, с трудом прошептал:

– Какая красивая… Ты дух смерти?

– Нет, малыш, – Настя дружелюбно улыбнулась, чтобы не пугать его.

Но ребенок и не боялся. С трудом растянул обметанные лихорадкой губы, ответил на улыбку.

– А почему у тебя ушки лисьи?

– Потому что я кицунэ.

– Значит, ты мне снишься, – заключил он и снова закрыл глаза. Пробормотал, задремывая: – Я скоро умру. Хочу, чтобы дух смерти, который за мной придет, был таким же красивым, как ты.

Настя никак не могла привыкнуть к тому, что японцы так философски относятся к смерти.

– Ты не умрешь, – утешила она.

– После белой лихорадки никто не выживает, – возразил мальчик.

Настя прошлась по комнате, отыскала висевшее на гвозде простенькое и залатанное, но чистое женское кимоно. Здесь же стояли и поношенные гэта. «Хорошо, что нашлось», – подумала она, облачаясь в чужое одеяние. Не хотелось раздевать хозяйку прямо на грядке. Приведя себя в пристойный вид, вернулась к мальчику. Положила ладонь на горячий лоб, сосредоточилась, заглядывая внутрь его тела. Увидела болезнь как белый мутный поток, который постепенно захватывает орган за органом. Поражены были горло, бронхи, и белые щупальца уже тянулись к легким.

Настя сконцентрировала свою внутреннюю энергию, представила, как течет она по руке, через ладонь проникает в тело мальчика. Мысленно отсекла ростки болезни от легких, потом принялась уничтожать сам недуг, выжигая его. Ребенок задышал глубже, хрипы в груди исчезли, жар спал. Еще немного поделившись с ним жизненной силой, Настя отняла руку. Она была уверена: уже завтра с мальчиком все будет в порядке. Это ее плата хозяевам за одежду и беспокойство. Малыш расскажет родителям свой сон, они сопоставят его с появлением лисицы, и в деревне появится новая легенда о кицунэ, исцелившей лихорадку у ребенка. Вот и хорошо. Пусть уважают ее племя.

Оставалось спрятать уши, предательски торчавшие из-под волос. Настя как могла, скрутила высокую прическу, воспользовавшись шпильками, которые отыскались в доме. Теперь она стала похожа на молоденькую крестьянку. И хорошо: беглую гейшу наверняка ищут.

Настя вышла во двор. Хозяин так и стоял на крыльце, таращась на незваную гостю. В глазах – отчаяние и ужас. Отшвырнув лук ногой как можно дальше, Настя провела рукой перед лицом мужчины, потом подошла к женщине, повторила незамысловатое действие. Люди пришли в себя, задвигались. Женщина подскочила и рыдая вбежала в дом. Вскоре оттуда донеслось ее изумленно-радостное восклицание. Хозяин не уходил с крыльца, загораживал собой вход, оберегая семью от оборотня.

Настя вежливо поклонилась, вышла через калитку и направилась в сторону Эдо. Спустя час она стояла у городских ворот. Как Настя и предполагала, возвращение в город прошло без приключений. В бедно одетой, растрепанной крестьянке никто не опознал знаменитую блестящую куртизанку Кумико. Стражники едва взглянули в ее сторону.

Атмосфера в городе Насте не понравилась. Теперь, когда она могла видеть духов и ощущать их энергетику, Эдо оказался полон потусторонних существ. Зная, что и нечисть может чувствовать присутствие кицунэ, Настя постаралась как можно быстрее добраться до дома Сенкевича. Однако опасения оказались напрасными: тварей было так много, что никто друг на друга не обращал внимания. Одной больше, одной меньше – какая разница!

– Сюда, госпожа, – призрачная женщина снова повисла перед ней в воздухе, выполняя роль проводника. – Вот дом моего господина.

Сенкевич, как всегда, устроился шикарно. Настя даже задумалась и позавидовала: ведь удается же человеку! Дом был большим и комфортабельным, вокруг сновали вышколенные слуги. Не пришлось даже представляться, ее тут явно ждали и сразу проводили в комнаты хозяина.

Благовоспитанно разувшись, Настя вошла, поклонилась. И едва дождалась, когда слуга задвинет дверь. В комнате сидели двое – сам Сенкевич и ее Данилка. Но каким он стал…

– Что с тобой случилось? Кто это сделал? – Настя со слезами бросилась к другу, опустилась рядом на колени, заглядывая в слепые глазницы.

– Все в порядке, Насть, это я сам. – Дан обнял ее, прижал к себе. – Возникла необходимость. Ну не убивайся ты так. Это же просто временное тело. К тому же я вижу. Трудно объяснить, но вижу. Например, почему у тебя лисьи уши?

– Как ты это делаешь? – удивилась Настя.

Ей показалось, что при словах Дана о временном теле Сенкевич как-то смутился. Настя отметила это краем чуткого лисьего сознания, но тут же забыла, увлеченная встречей с другом. Вцепилась в него, впилась поцелуем в губы, мечтая о том, чтобы Сенкевич куда-нибудь убрался. Но тот исчезать не собирался, более того, прервал трогательную сцену прозаическим замечанием:

– Хватит лизаться. Давайте лучше обсудим ситуацию. Если, конечно, не хотите здесь застрять навсегда.

Он начал рассказывать о том, что происходит в Эдо, о том, что удалось узнать, потом перешел к изложению возможностей ухода. Вскоре Настя с Даном напрочь позабыли о сексе и прелестях воссоединения. До поздней ночи они обсуждали, спорили и прикидывали. Наконец план действий был готов.

– Я иду спать, – сообщил Сенкевич, поднимаясь. – Вызову всех наложниц сразу и устрою большой секс-марафон.

– Разумнее будет выспаться, – заметил Дан.

– Разумнее было не соваться в портал, – ухмыльнулся Сенкевич. – Если все получится, этот трах будет последним в здешней реальности. А если не получится, то и в жизни. Так что я развлекусь напоследок, чего и вам желаю.

Оставшись вдвоем с Даном, Настя добросовестно воплотила этот наказ в жизнь, использовав для этого все новые возможности. И была поражена приятными открытиями: сущность кицунэ сделала тело невероятно гибким, обострила все реакции, добавила выносливости, позволила по-новому наслаждаться близостью. Дан, однако, не отставал. Настя поняла, что и друг тоже изменился после обучения у тэнгу. Он был ненасытен и силен, а еще в нем появилась обостренная чувственность и одновременно жесткость, даже некоторая жестокость, которых раньше не замечалось.

– А мне понравилось, – устало-счастливо проговорила Настя, когда они под утро наконец оторвались друг от друга. – Хоть оставайся здесь ради такого удовольствия.

– Нет уж, – усмехнулся Дан. – Давай лучше поспим, сколько осталось, и вперед, на баррикады. Мне надоело мотаться по эпохам, хочу домой, в родное тело. К тому же извини, дорогая, но ушастая и хвостатая девушка – это, конечно, очень экзотично, но не на постоянной основе.

Глава 15

Сыплются льдинки.

Снега белая занавесь

В мелких узорах.

Басё

Сенкевич

В полдень ворота дома Тосицунэ открылись, и из них вышла процессия: двое слуг несли паланкин, в котором важно восседал хозяин, сопровождали его четверо самураев. Маэда отправился в замок сегуна. Сегодня был ежемесячный прием у Токугава. Служба Тосицунэ закончилась, но Сенкевич нашел благовидный предлог для посещения – сообщил секретарю Иэясу, что прибудет с важным прошением.

Под видом охраны с ним шли Дан и четыре ронина, давно мечтавших отомстить за гибель своего господина. Настя пока оставалась в доме – она хотела было пойти с ними, переодевшись мужчиной, но Сенкевич отказался: демоны, стерегущие замок, могли опознать энергетику кицунэ.

Пройдя по улицам, на которых невидимо бурлили полчища духов, эскорт остановился у ворот замка. Сенкевич боялся, что потусторонняя стража распознает в нем и Дане магические умения, но обошлось. Видимо, замок так «фонил» от огромного количества демонов, что сравнительно небольшая сила людей осталась незамеченной.

На первый взгляд все было как всегда: дайме собрались в просторной комнате перед покоями Токугава, ожидая, когда камердинер пригласит в зал для приемов. Их слуги и охрана сидели у входа, склонив головы, выражая почтение множеству собравшихся здесь родовитых самураев. Обычный день большого приема. Только вот, осмотрев важных удельных князей внутренним зрением, Сенкевич заметил, что большая часть из них уже не люди. Отовсюду на него таращились, скалились демонические хари. Бросив короткий взгляд в сторону Платонова, который невозмутимо и неподвижно сидел в ряду охранников, Сенкевич понял: Дан видит то же самое.

Ожидание затягивалось: Иэясу никогда не начинал прием точно в назначенное время, предоставлял посетителям возможность осознать свою ничтожность по сравнению с богоподобным. Сенкевич мысленно призвал Мадара. Демонический кот с остальными слугами сегодня выполняли особую миссию на улицах Эдо.

«Чего тебе?» – вскоре пришел мысленный ответ. Мадара не утруждал себя японскими церемониями в общении.

«Хочу посмотреть, что происходит».

В сознании тут же появились картинки, быстро сменяющие друг друга, – демон действовал, как хороший корреспондент. На улицах творилось непотребное. Духи, посланные Сенкевичем для отвлечения внимания, старались вовсю. Наконец получив долгожданную свободу действий, они приняли видимый облик и упоенно пугали жителей города. По центру города бродил безликий ноппера-бо, подходил к людям со спины, хлопал по плечу. Человек оборачивался – и видел собственное лицо: дух обладал способностью принимать любые обличья. Прохожий с криком убегал, ноппера-бо издавал довольный смешок и отправлялся стращать следующую жертву.

Вызванный Платоновым тануки Хэчиро привел целую орду соплеменников. Сейчас они, на манер заправских дельтапланеристов, рассекали воздух на крыльях, сформированных из собственных мошонок. Когда тануки пролетали над каким-нибудь домом, оттуда раздавались звуки брани: оборотни отнимали семейное согласие. Из трактиров и веселых домов несся запах сивухи: там благодаря вмешательству енотов прокисло все сакэ.

По окраинам Эдо бегал на четвереньках голый Шириме – самый странный монстр, когда-либо виденный Сенкевичем. Он не умел вытворять ничего сверхъестественного и пугающего, да ему это и не требовалось. Увидев в анусе голого мужика большой, застенчиво моргающий глаз, люди впадали в полуобморочное состояние. Шириме не причинял особого вреда, зато успешно сеял панику.

Не успев оправиться от первого потрясения, жители Эдо получали новое: к визжащим женщинам и кричащим мужчинам подходил одноглазый карлик с огромной шишковатой головой. Из-под длинной рубахи торчали непропорционально большие ступни, которыми он щелкал на манер ласт. Вытаращив огромное око, Хитоцумэ-козо грозил кривым пальцем и поучительно замечал: «Тише! Слишком громко, слишком шумно!»

После этого люди просто спешили укрыться в домах, но и там не было покоя. От дома к дому бродила Рокурокуби. Вытянув бесконечно длинную шею, заглядывала в окна, просовывала голову в дымоходы, доводя хозяек до истерики.

Сенкевичу вовсе не нравилось, что его слуги пугают мирных жителей, но психологическая атака была устроена для того, чтобы люди сидели по домам. Скоро на улицах столицы должна была начаться битва демонов.

Чернокожий Нури-ботоке действовал гораздо более резко и опасно. Волоча за собой длинный рыбий хвост, монстр шествовал по улице, заглядывая в лица прохожих. Люди шарахались прочь, разбегались, но демон никого не трогал. Наконец, он схватил за плечо низкорослого торговца, развернул к себе, зарычал в лицо. Тот ничуть не испугался, оскалился, ответил таким же боевым воплем. Нури-ботоке врезал ему когтистой лапой по лицу. Удар, который оторвал бы голову обычному человеку, только добавил торговцу боевого азарта. Человеческий образ слетел с него, словно шелуха, освободив похожего на огромную летучую мышь демона. Он обхватил противника обеими руками, попытался впиться зубами в горло. Нури-ботоке отклонился. Сцепившись, демоны покатились по улице. В разные стороны полетели клочья шерсти и обрывки черной кожи, текла темная, похожая на грязь кровь. Там, где ее капли падали на землю, оставался дымящийся след.

Карасу, ворон-оборотень, то ли хранитель, то ли помощник Акира, в тело которого попал Дан, разгуливал в демоническом обличье. В замок его тоже не взяли, опасаясь, что охрана вычислит энергетику нечисти. Люди шарахались от размахивающего веером краснолицего здоровяка, за спиной которого вздымались синие крылья.

Но Карасу не трогал обычных прохожих. Он, так же как Нури-ботоке, охотился исключительно на потусторонних сущностей. То и дело нырял в марево, где клубились духи, вытаскивал противника посильнее и расправлялся с ним. Каждый раз, победив, эмоциональный тэнгу издавал торжествующий боевой клич, распугивая без того пребывавших в ужасе горожан.

В какое-то мгновение Сенкевичу показалось, что над столицей нависла черная туча: это солнце загородили крылья воронов. Большая стая сделала несколько кругов над городом, опустилась на улицы. Ударяясь о землю, птицы превращались в краснолицых демонов и кидались в драку с демонами Токугава. Повсюду трепетали синие крылья, сверкали оковкой веера-тессен, над столицей несся хриплый боевой клич тэнгу.

Перед воротами замка Эдо горделиво прохаживался серый дракон – Мадара принял боевую ипостась. Длинные усы и пышная шерсть развевались на ветру. Дракон по-кошачьи выгибал спину, шипел и фыркал на висевших в воздухе стражей замка. Наконец один из них не выдержал, стремительно спикировал на Мадара, поднял огромный меч. Дракон выпустил из ноздрей черный дым, окутавший демона. Страж закашлялся, потряс тяжелой рогатой башкой, набычился и пошел на дракона. Тот изящно изогнулся, увернулся, отпрыгнул от замка. Чудовищный меч просвистел в волоске от благородной морды зверя. Мадара разозлился, широко открыл пасть, выдохнул струю пламени. Демон пригнулся, огонь ударил в один из домов, стоявших неподалеку от замковой стены. Здание тут же полыхнуло ярким факелом.

– Пожар! Пожар! – раздались крики со всех сторон.

Вскоре зазвонил колокол, созывая горожан. Жители столицы знали, что такое пожары, – три года назад от одной лишь молнии при сильном ветре выгорела половина города. Люди сбегались к предзамковой площади, но останавливались в страхе, видя бьющее из воздуха пламя. Мадара усилил панику, сделавшись видимым. Теперь перед горожанами извивался окровавленный дракон, изрыгая огонь вперемешку со злобным рычанием. Страж, то ли из-за того, что был ослаблен ранами, то ли в пику Мадара, тоже показался горожанам. Увидев двух дерущихся чудовищ, люди разбежались с криками. Огонь перекинулся на следующий дом, стремительно пожирая жалобно потрескивающие деревянные стены.

Картинка в сознании мигнула и погасла – Мадара был слишком занят противником, чтобы еще и служить передатчиком. Впрочем, Сенкевич увидел все, что хотел: его план работал. Слуги отвлекали демонов, заполонивших город, чтобы все они не бросились в замок, когда наступит решающий момент.

Он задумался и не сразу сумел переключиться на то, что происходило в комнате. Очнулся, когда услышал злобное рычание:

– Что это у тебя? Ну-ка покажи!

Над Платоновым склонился один из дайме. Только Сенкевич видел оскалившееся чудище, которое тянуло лапу к мечу из звездной пыли.

Дан

– Что это у тебя? Покажи! – В рыке демона слышались визгливые нотки страха. – Как ты посмел принести это сюда?..

– У него меч из звездной пыли! – взревел второй дайме, сбрасывая человеческое обличье.

Крик подхватили десятки звериных голосов: твари одна за другой показывали свой истинный облик. Перекидывались не только князья, но и их охрана. Вскоре комната наполнилась воющими, рычащими, визжащими монстрами. Скалились звериные морды, по полу били мощные копыта, хлопали крылья. Половина дайме оказалась демонами. Те же, что остались людьми, оказались в окружении нечисти. Похоже, князьям изменила знаменитая японская сдержанность: трудно сохранить лицо, когда отовсюду над тобой нависают потусторонние твари. Самураи растерянно оглядывались, не зная, с кем сражаться.

– Зато всем видно, кто есть кто, – спокойно заметил Дан.

Он молниеносно выхватил катану и, не поднимаясь, нанес резкий удар демону, который протягивал к нему лапы. Тварь упала, разрубленная пополам в поясе. Мощные ноги с копытами колотились в агонии, когтистые лапы, заменявшие существу руки, скребли по полу. Дан размахнулся второй раз, снес демону голову. Теперь становились видны все преимущества меча из звездной пыли – его сталь входила в тела нечисти так, словно они были сделаны из желе.

– Вперед! Бей его! – завыла тварь, похожая на смесь гиены и ящерицы. За исключением курносой морды она была покрыта зеленой чешуей, за спиной нервно мотался длинный хвост.

Три демона встали перед покоями сегуна, перегородив вход. Остальные бросились на Дана. Он вскочил, разрубил подряд двух охранников, обратившихся в подобие огромных жуков. Рогатая, с длинным драконьим телом тварь в середине комнаты изогнулась, натужилась и выплюнула столб огня. Люди рухнули на пол, демоны прянули в стороны.

Огненное копье летело прямо в Дана. Он выставил перед собой меч, ощущая, как жар опаляет лицо, как трещат волосы. Пламя, которое, казалось, должно было в ту же секунду сожрать человека, наткнулось на клинок, охватило его оранжевым шаром, на мгновение полыхнуло еще сильнее, озарив комнату ярким светом. И вдруг распалось на безобидные искорки, гаснувшие в воздухе. Сенкевич, увернувшись от атакующих демонов, забился в угол, достал из-за пазухи тетрадь, полистал и выкрикнул какое-то длинное, сложное имя, Дан не расслышал толком.

Дракон попытался еще раз харкнуть пламенем, но захлебнулся, раздулся так, что казалось, сейчас лопнет, и замер в неподвижности. По шерсти пробегали алые огоньки, из ушей и ноздрей валил дым.

– Мочи его, пока не шевелится! – по-русски выкрикнул Сенкевич. – Долго не продержу!

Дан подбежал к чудовищу, одним ударом отрубил голову. Брызнула в разные стороны черная кровь. Несколько капель упали на кожу, Дан ощутил жжение, будто от кислоты. Из обрубка шеи с шипением ударил столб огня. Пламя побежало по высокому потолку, лизнуло стены.

На Дана сзади набросились сразу два демона. Внутреннее зрение слепца не подвело: он предвидел это раньше, чем твари собрались атаковать. В тот момент, когда, казалось, монстры нападут на незащищенного человека со спины, Дан обернулся и встретил их клинком. Один взмах меча из звездной пыли стоил жизни сразу двоим сущностям.

Оружие ронинов, сопровождавших Дана, не могло так легко убивать демонов, но воины успешно отражали их атаки, держа на расстоянии и не позволяя приблизиться к предводителю.

– Тайра! – крикнул Дан, указывая на Сенкевича. – Защищай его!

Масакадо прорубился ближе, туда, где вокруг сидящей в углу фигуры сгрудились несколько тварей. Сенкевич умудрялся делать что-то такое, чтобы удерживать их на расстоянии, но было видно, силы его на исходе. Противостояние демонам отвлекало его от тетради, а без нее справиться со всеми монстрами он не мог.

Тайра загородил Сенкевича, тот выкрикнул имена, два демона, пытавшихся достать его, замерли. Масакадо сумел отрубить им головы. Дело пошло быстрее. Сенкевич произносил все новые имена, твари застывали на несколько мгновений, ронины разрубали их на куски.

Дан справлялся и без поддержки Сенкевича. Меч из звездной пыли сверкал грозной молнией, и каждый его взмах стоил жизни демону.

Здоровенное чудовище с бычьей головой подбежало к людям, которые никак не могли понять, чью сторону принять в этом странном сражении. Монстр схватил за плечо одного из дайме, вытаращил налитые кровью глаза, проревел в лицо:

– За сегуна!

– За сегуна! – с готовностью подхватил дайме и бросился на ронинов.

Самураи из его охраны тоже выхватили катаны, ринулись вслед за господином. Один за другим удельные князья становились на сторону нечисти – лишь бы сражаться за Токугава, которому принесли клятву верности.

Человек с красным, воспаленным лицом, все черты которого были карикатурно утолщены и оттого делали князя похожим на льва, поднял меч, крикнул:

– За Тосицунэ! – И схватился с первым попавшимся самураем.

Воины из охраны прокаженного присоединились к нему.

«Отани Есицугу, – вспомнил Дан. – Он поклялся Сенкевичу в вечной дружбе и держит слово». Несмотря на болезнь и слабость, дайме сражался отчаянно. Одному из самураев распорол живот, другого развалил наискось до пояса. Почуяв смерть, к трупам кинулся с десяток демонов. Позабыв о драке, твари слизывали свежую кровь, запускали лапы в исходящие вонючим паром кишки, торопливо засовывали их в пасти.

Ронины завязли в схватке с людьми, демоны переключились на Дана и Сенкевича. Покои превратились в мешанину человеческих и полузвериных тел, свистели катаны, на стены брызгала кровь – алая и черная, дымящаяся, ядовитая, словно кислота. Под потолком гудел огонь, выпущенный драконом, бежал по шелковым занавесям на окнах, бумажным ширмам, лизал стены. Три демона с нетопырьими крыльями вскарабкались на стену и поползли, прибивая пламя.

На полу извивался змееобразный демон, шипел, норовил укусить дерущихся за ноги, не разбирая, свой или чужой. Улучив момент, подполз к Есицугу, ударил хвостом, сбил с ног. Поднялся, раздувая широкий клобук, прянул вниз, вонзил зубы в горло прокаженного. Отани издал короткий булькающий вскрик, захлебываясь собственной кровью. Змея снова поднялась и закачалась над головами.

Дан прорубался к Сенкевичу, понимая: его надо обезопасить, без магии с демонами не справиться. Отовсюду раздавались дикие вопли, рычание, боевые кличи и стоны умирающих.

Высмотрев новую жертву, змея стремительно рванулась, широко распялила пасть и наделась на голову одного из ронинов на манер чулка. Воин ничего не успел предпринять, меч выпал из онемевшей руки. Демон заглотил его до пояса – из пасти торчали беспомощно дрыгающиеся ноги. Дан подбежал, рубанул по мощному хвосту, который метнулся навстречу, чтобы сбить его с ног. Потом вспорол белое мягкое брюхо. Ронин, покрытый вонючей слизью, вывалился на пол, сел, обалдело потряс головой, подхватил катану, снова ринулся в бой.

Положив четырех самураев и двух демонов, Дан наконец добрался до Сенкевича. Тот все еще сидел в углу, под прикрытием Тайра. Масакадо, покрытый красным с ног до головы, в лохмотьях – косодэ расползалось на клочья от едкой крови чудовищ – все еще держался на ногах.

– Надо пробиваться к Токугава! – сказал Сенкевич. – Пока он не смылся!

Вдвоем, плечо к плечу, они стали прокладывать дорогу через кровавое месиво из демонов и людей. Вход в покои сегуна плотно загораживали три дюжих монстра, похожие на огромных горилл, но с бычьими рогами и длинными клыками, торчащими из пасти. В лапах чудища сжимали длинные шипованные палицы. При виде самураев они сдвинулись, образовав непробиваемую стену. Дан кинулся в атаку. Сенкевич не спешил, рылся в тетради. Отыскав нужное слово, громко произнес:

– Оси-они!

Движения демона сделались заторможенными, плавными, как в замедленной съемке.

– Мочи! – крикнул Сенкевич. – Долго мне его не удержать!

Дан ударил в сердце, но тварь продолжала шевелиться. На колотой ране даже не выступила кровь. Настроившись на внутреннее зрение, Дан разглядел алую точку в центре живота твари, сразу под солнечным сплетением. Туда и вонзил меч.

Чудовище упало, задергалось и вскоре замерло. Дан занес меч, собираясь отрубить твари голову – так, на всякий случай. Но к нему, яростно размахивая палицами, бросились сразу три демона. Он забегал между огромными монстрами, уворачиваясь от ударов, каждый из которых мог стать смертельным.

– Давай, затормози их, чего тянешь? – взмолился Дан, извиваясь и отскакивая при каждом замахе палицы.

Шипованная дубина просвистела над самой макушкой, он едва успел избежать удара. Но Сенкевич медлил, рылся в тетради. Раскрыв посередине, задумчиво произнес:

– Пора. Самое время.

«Козлина ученая, – мысленно ругался Дан, прыгая и перекатываясь под палицами. – Действуй уже хоть как-нибудь».

– Ичи-асура, – торжественно произнес Сенкевич. – Ни-асура, сан-асура, йон-асура…

Ничего не произошло, демоны, атаковавшие Дана, продолжали нападать, движения их ничуть не замедлились.

– Го-асура, року-асура, – перечислял Сенкевич, – шичи-асура…

– Ты до ста считать намерен? – вызверился Дан, атакуя самого активного они, который вознамерился сделать из него отбивную.

Проклятый маг-самоучка продолжал считать. Некоторое время ничего не происходило. Но на цифре «десять» воздух сгустился, пошел волнами, словно от сильного жара, и перед Даном, загораживая его от они, выросла могучая фигура. Смуглый двухметровый мужик с мощным, бугрящимся мускулами торсом, голый, если не считать набедренной повязки из звериной шкуры, недовольно озирался, словно пытался понять, какого черта его сюда позвали. У него было шесть рук, каждая из которых сжимала кривой меч. Вслед за первым воином в разных концах комнаты возникли еще девять.

– Враг! – коротко бросил Сенкевич, указывая на они.

Асура взревел и бросился на демонов, размахивая руками со скоростью ветряной мельницы.

– Пошли, пока демоны не очнулись, – сказал Сенкевич. – Скоро поймут, что никакой я не Будда и даже не царь. Тогда разозлятся еще сильнее. Уйдут, конечно, – асуры туповаты. Однако не приведи боже нам оказаться рядом: затопчут на хрен.

Асуры – демоны-воины, в которых перерождаются великие правители, солдаты и полководцы, устроили в комнате настоящую резню, гоняясь за адскими они. Рогатые твари не справлялись с шестирукими противниками, в разные стороны летели куски отрубленной плоти, брызгала черная кровь. Остальные демоны разбегались кто куда. Воспользовавшись замешательством нечисти, Дан с Сенкевичем пробежали в покои Токугава.

Здесь было подозрительно пусто. Они шагали по безлюдным комнатам, чутко оглядываясь по сторонам.

– Что-нибудь чувствуешь? – спросил Сенкевич.

– Ты ж у нас экстрасенс, – огрызнулся Дан, все еще злой на него за промедление с демонами они.

– Давай-давай, работай, капитан, – ухмыльнулся непрошибаемый олигарх. – Следуй по пути слепого воина, ощущай, осязай, обоняй и все прочее.

– Сука ты, – не выдержал и по-русски заявил Дан.

– За суку и ответить можно, – серьезно проговорил Сенкевич. – Не по понятиям выражаешься.

– Плевал я на твои блатные понятия!

– Может, сейчас выясним, хоть и не время? На Гамме-32 так и не договорили. Так за что ты все же меня ненавидишь, капитан?

– За дядю, – бросил Дан, вслушиваясь в шорохи, доносившиеся из ближайшей комнаты. – Андрея Борисовича Платонова.

– Это я помню. И его помню. Полковник милиции. И что я ему сделал?

– Лично ты ничего. Только твои его положили в девяносто втором.

Сенкевич почесал в затылке:

– Вон оно что… А я-то все гадал: с чего бы такая ненависть? Ошибочка вышла, капитан. Алексеевские его привалили, не мои. Я, капитан, всегда чтил Уголовный кодекс. Правда, взаимностью не пользовался, но что поделаешь: жизнь – боль…

Дан не успел ответить: из боковой комнаты раздался скрип. Бумажная дверь отодвинулась, и к ним вышло жуткое существо. Оно выглядело как человек на последней стадии истощения: из-под пергаментно-желтой кожи выпирали ребра, казалось, можно пересчитать каждую кость. Лицо представляло собой череп, обтянутый кожей. Щеки ввалились, челюсти резко выдавались вперед. Увидев людей, тварь болезненно застонала, вытянула тощие руки и двинулась вперед.

– Гаки, – вздохнул Сенкевич. – Так и знал, что без ловушки не обойдется.

Дан взмахнул катаной: клинок из звездной пыли легко снес голову существа. Тело рухнуло на пол и замерло.

– Подумаешь, – Дан пожал плечами. – Не так уж и страшно. Слабоватый какой-то.

– Ты не понимаешь. Подожди…

Ждать долго не пришлось. Не успели они сделать и шага – из комнаты вышли еще три гаки, а за ними – двое из соседних покоев. Затрещали панно на стенах, шелковая ткань разошлась на полосы, из-за них показалась тощая рука. Из потайного помещения вылезали все новые твари – казалось, им не будет конца. Вскоре комната наполнилась протяжно стонущими, скрипящими гаки, которые медленно шагали к людям, тянули истощенные руки, скалили желтые зубы.

– Чего они хотят? – на всякий случай спросил Дан, хотя знал ответ.

– Жрать, – коротко бросил Сенкевич.

Меч из звездной пыли трудился без устали, клинок Сенкевича тоже не отставал. Однако вскоре оба завязли в мешанине тощих тел. Встали спина к спине, но едва успевали отбиваться: гаки как будто множились в геометрической прогрессии: падали с потолка, выползали из-под кроватей, вылезали из-за занавесей и панно.

– Зомби, что ли, мля! – выматерился Дан.

Он уже начал уставать от бесконечной рубки, но не сумел продвинуться к выходу и на метр.

– Ты еще зомбей не видел, – крякнул Сенкевич, размахивая катаной. – Скоро появятся.

И точно: будто в ответ на его слова, в комнате потянуло трупной вонью. К тощим гаки добавились новые персонажи – мертвецы в разных стадиях разложения. Сине-зеленые тела, от которых отваливались гниющие куски плоти, мутные, ничего не выражающие глаза, бессмысленно раскрытые рты с вываленными черными языками – настоящие зомби. Эти двигались гораздо быстрее, да еще и резво щелкали зубами. Теперь покои были переполнены голодными тварями, и Дан не представлял, как сквозь них пробиться.

– Бусо, – с видом экскурсовода пояснил Сенкевич.

– Хренусо! – рявкнул Дан. – Давай, наколдуй что-нибудь!

Заклятый вражина покосился на него, ничего не ответил, ловко отпинывая нежить ногами, порылся в тетради.

– Эх, про запас держал, да ладно, что поделаешь… – Он произнес длинную заковыристую фразу, из которой Дан ничего не понял, кроме слова «ме-о», значения которого не знал.

Комната озарилась ярким светом, одна из стен рухнула, в пролом шагнул гигант с красивым просветленным лицом. Он был вооружен огромным двуручным мечом, от которого исходило нестерпимое сияние. Этому указаний не потребовалось: едва увидев толпу гаки и бусо, он взмахнул мечом: полоса света разрезала пополам сразу нескольких тварей.

– Джедай какой-то, – пробормотал Дан.

– Ме-о, – поправил Сенкевич. – На санскрите Видья-раджа. Защитник людей от нечисти. Однако вот и они подчиняются исключительно Будде. Пошли, пока он не разобрался. Этот нас бить не будет, просто уйдет, потом не пробьемся.

Уходя, Дан видел внутренним зрением, как рядом с первым ме-о возникло и еще трое. Воины принялись за систематическую зачистку.

Больше никаких тварей на пути не попадалось. Сенкевич остановился, раскинул руки, сделал глубокий вдох и замер.

– Ну и чем ты занимаешься? – осведомился Дан.

– Медитирую, – ровно ответил тот, – с целью установить местонахождение главы этого бардака. А ты не мешай. Лучше помоги. Пошамань, что ли, как там у вас, слепых воинов, положено.

Дан хотел послать его подальше, но не стал. Вместо этого сосредоточился, представил замок. Эдо увиделся как единый живой организм – отвратительно огромный демон. Дан разглядывал его, стараясь отыскать сердце монстра. Оно было спрятано глубоко, очень глубоко…

– В подвале, – решительно сказал он, сбрасывая оцепенение.

– Согласен, – кивнул Сенкевич. – Я тоже оттуда почувствовал основной поток энергии.

– Пошли, что ли… – Дан коснулся рукояти катаны.

Они двинулись вниз по лестнице. Токугава не был бы собой, не поставь и тут засады. Но с тварями, охранявшими подступы к подвалу, разделаться удалось без особого труда. Здесь стояли обычные бакенэко, с которыми Дан уже умел справляться. В паре с Сенкевичем это было особенно удобно: один обездвиживает, другой рубит.

Пришлось повозиться только с нэко-мата – очень старой и сильной кошкой-оборотнем, у которой было два хвоста – признак особой мощи. Демон не хотел замирать при звуках своего имени, долго ускользал от клинка, шипел и норовил выдрать Сенкевичу глаза. В конце концов Дан все же сумел изрубить нэко-мата на куски.

Чем ниже они спускались, тем больше ощущался леденящий холод. Из подвала поднимался белый туман, лизал стены, оседал на них кристалликами изморози. Дану вспомнилась Снежная дева, которую он так и не смог победить. «Если чертова баба тут, мы здорово влипли, – сердито подумал он. – Хотя кто его знает, может, теперь, с мечом из звездной пыли, я и снесу башку этой прожорливой блонде». Впрочем, он решил не переживать по мелочам: холод мог идти, например, из ледника, который имелся в каждом приличном замке.

Лестница закончилась, и они оказались в кромешной тьме. Дану это, конечно, ничуть не мешало. А вот Сенкевич слегка занервничал.

– Как в жопе! – пожаловался он.

– Попробуй путь слепого воина, – злорадно ответил Дан.

Сенкевич зажмурился, так легче было ориентироваться. Сосредоточился на потустороннем зрении и увидел плотный сгусток серого цвета, который находился впереди метрах в двадцати от них.

– Туда, – указал он, не заботясь о том, что Дан ничего не видит.

Тот отлично понял, проворчал:

– Без тебя знаю.

Они двинулись по узкому коридору. Энергия демона ощущалась все сильнее, давила, наполняла душу первобытным ужасом. Ноги подгибались, немели, хотелось повернуться и бежать прочь. Дан ощущал силу сущности как бурный поток, который стремился навстречу, сбивал, оглушал. Токугава знал, что к нему идут, в этом сомнений не было.

Он ощутил, как навстречу метнулась стремительная тень, шагнул вперед и выставил катану. Тощий, бледный, тонкорукий демон размахивал двумя мечами, извивался вокруг, как глиста. Дану никак не удавалось достать его. Почти неуловимая тварь, у которой, казалось, не было костей, ловко парировала все выпады, уходила от атак, подскакивала, взрывалась целой серией мастерских ударов и снова отступала. Дан точно знал, что это не Токугава. Сегун затаился где-то в темноте, приходилось каждое мгновение ждать и его нападения.

– Заморозь этого, что ли! – крикнул Дан, когда клинок вакидзаси прошел возле самого виска, едва не срезав слой кожи.

– Как? – прошипел Сенкевич. – Я ж не знаю, как его зовут, и ни хрена не вижу! Опиши его хоть, может, пойму, кто это.

Дану было не до красочных описаний, он едва справлялся с атаками тощего монстра. Вдруг демон напружинился и исчез. Внутреннее зрение больше не улавливало его. Дан растерянно завертелся, забыв о том, что видит не глазами. Лишь в последний момент он что-то ощутил и успел пригнуться.

Это спасло ему жизнь: что-то длинное, холодное упало с потолка, заструилось по телу, подбираясь к шее. Дан ощущал это как узкую полосу ткани.

– Что там у тебя происходит? – поинтересовался Сенкевич.

– Какая-то тряпка меня душит, – пропыхтел Дан, сражаясь с петлей, норовившей захлестнуть горло.

– Понял, – спокойно отозвался Сенкевич. – Иттан-момэн, я называю твое имя и запечатываю тебя!

Ткань продолжала змеино извиваться по телу, но уже не так быстро, да и хватку немного разжала. Дан подсунул под нее клинок и полоснул – раздался болезненный стон, на шею брызнула вонючая, обжигающая жидкость. Дан продолжал методично резать тряпку на куски.

– Хидэтада! Мой сын! Ты убил моего сына! – злобный рев ударил по барабанным перепонкам, на лицо упал ледяной синий свет. Дан не мог его видеть, но ощутил физически. Ледник, возле порога которого они сражались, был последним убежищем сегуна.

– Вот и Иэясу пожаловал, – со сдержанной ненавистью в голосе произнес Сенкевич.

– Ты убил моего сына! – бесновался демон.

– Воспитывать надо лучше, – огрызнулся Дан, продолжая шинковать тряпку. – Чтобы не душил приличных людей.

Куски ткани падали на пол, превращаясь в окровавленные части тела. Вскоре на пороге лежал изрубленный на куски труп тощей твари. Дан ощутил, как в душе поднимается злобная радость – эмоции Акира.

– За семью Тоетоми, предатель, – произнес он, поднимая катану. Сорвал с пояса мешок, вытряхнул из него голову второго сына Токугава, швырнул через порог. – А это за бесчестье Кумико.

– Мои дети! – вопил огромный монстр. Теперь Дан отлично видел его внутренним зрением.

У него была голова обезьяны, львиное тело и восемь паучьих лап. Вместо хвоста сзади извивалась с шипением длинная змея, и Дан был уверен: ядовитая. Он понятия не имел, как справиться с такой заковыристой тварью, спросил Сенкевича:

– Сможешь остановить?

– Да что ты! – тот махнул рукой. – Не тот уровень. Это ж нуэ, самое мощное существо, какое только может быть. Разве что удастся немного помешать…

Токугава уселся посреди ледника, нападать не спешил. Скалил желтые зубы, размахивал змеиным хвостом. Сенкевич спросил с угрозой:

– Где моя дочь, тварь? Где Харуми?

– Посмотри вокруг! – залился злорадным хохотом демон. – Она здесь, и скоро ты к ней присоединишься!

Дан не успел понять, что происходит, когда Сенкевич с криком: «Будь ты проклят, чудовище!» – бросился на Токугава.

Паучья лапа отшвырнула его, как невесомую былинку. Сенкевич отлетел на несколько шагов, проехался на заднице по полу, который был покрыт льдом, как добротный каток, и оказался под ногами Дана.

– Цел? – тот подал руку, помог подняться. – Пошли вместе.

Вдвоем они шагнули навстречу монстру.

Настя

Настя нервно металась по комнате. Прошло уже несколько часов, а весточки от Дана так и не было. «Тебе нельзя с нами, демоны почувствуют энергетику кицунэ», – сказал друг, и Сенкевич с ним согласился. Решено было, что девушка подойдет, когда мужчины расправятся с охраной и откроют ворота замка.

Только вот, по расчетам Насти, это уже давно должно было произойти. Она пыталась успокоить себя, прибегая к японской сдержанности Кумико, но привычка объекта покоряться судьбе и всецело полагаться на мужчин только сильнее раздражала. Дом будто вымер – как только на улицах города началась паника, слуги в страхе разбежались кто куда. Вот тебе и знаменитая верность японцев… Остались только несколько самураев, да и те, стоя у дверей, слишком испуганно поглядывали по сторонам.

– Рокурокуби! – в который раз уже позвала она.

– Я здесь, госпожа!

Женщина со змеиной шеей возникла посреди комнаты. Прическа ее была растрепана, кимоно изорвано в клочья, на щеках алели царапины – следы яростной схватки на улицах Эдо.

– Ну, что там?..

– Без изменения, госпожа. Ворота замка стоят, стражи на местах. Надо ждать. А я ухожу, прости. Я должна выполнять приказ господина.

Рокурокуби растаяла в воздухе. Настя со злобой пнула бумажную дверь-задвижку, продырявила ее, выдернула ногу. Ждать? А вдруг там вот сейчас, в эту минуту, Данилку убивают? Она не привыкла отсиживаться в тихом месте, когда ее мужчине грозит опасность.

– К хренам собачьим «ждать»! – вслух проговорила Настя. Подумала и решительно повторила: – К хренам собачьим!

Она выбежала из дома, отмахнулась от охраны, пересекла двор и выскочила за ворота. По улицам, в сторону выхода из Эдо, текли толпы народа: жители покидали город. Отовсюду раздавались испуганные выкрики, детский плач, стоны раненых. Воздух и земля кишели демонами, которые сражались друг с другом. Время от времени какая-нибудь тварь вырывалась из клубка тел, набрасывалась на людей. Рвала в клочья, напивалась крови и, набравшись сил, снова кидалась в драку с собратьями.

Земля была алой, воздух дрожал от схватки духов, раскалялся от жара: там и тут пылали человеческие жилища. Соленый ураганный ветер с моря разносил искры, поджигал все новые дома. Настя бросила короткий взгляд в сторону залива. Вода вздыбливалась столбами, подбрасывала к небу клочья седой пены, огромные волны накатывали на берег, слизывая лачуги рыбаков. Настя знала, что там сейчас происходит: со дна поднимаются гигантские седзе, морские демоны – зеленокожие, рыжеволосые, с плавниками на руках и ногах. Топят лодки, беснуются в воде, и горе тому, кто вышел сегодня на рыбную ловлю.

Над замком поднималось кровавое зарево, там сражались драконы и адские демоны-они. Дым и пламя заслоняли небо.

Настя сбросила кимоно и гэта, осталась голышом, обратилась с молитвой к Луне. Перекинувшись в лису, быстро побежала к замку, ловко лавировала в толпе, пробираясь между людьми, проползая под их ногами.

– Кицунэ? – дорогу загородил маленький, хилый карлик бакэмоно. – Откуда взялась? Господин не призывал ваше племя.

Настя попыталась обогнуть непрошеного собеседника, но тот ловко заступал путь, не давая пройти. Оскалился, показывая главное оружие – длинные, острые игольчатые зубы. Сами по себе бакэмоно были слабоваты, потому всегда нападали стаей, как гиены или шакалы. Настя незаметно огляделась: точно, со всех сторон подкрадывались такие же уродцы. Одинокая лисица казалась им легкой добычей, потому бакэмоно довольно потирали тощие лапки.

Настя мысленно перебрала все, чему научила ее тенко. Насылать болезни можно было только на людей, для мысленных приказов бакэмоно слишком тупы. Оставался только огонь. Надеясь, что это сработает, она изо всех сил ударила по земле хвостом. Результат превзошел ожидания. В месте удара возник шар пламени, Настю, как ракету с зажженным соплом, отшвырнуло в сторону. Остановивший ее карлик заорал, когда огонь устремился к нему, длинная шерсть мгновенно вспыхнула. Бакэмоно побежал по дороге, беспорядочно размахивая лапами. Остальные прянули в стороны.

Настя понеслась дальше, без всяких сомнений применяя новую силу против духов, которые то и дело пытались остановить нахальную кицунэ. С ее помощью загорелись еще несколько домов, но это Настю не смущало – Эдо и так пылал, подожженный с разных сторон, и потушить его уже было невозможно.

Она добежала до замка и остановилась: ворота были целыми, из-за них доносились боевые кличи, стоны, лязг оружия. Сражение было в разгаре. Стража снаружи исчезла: то ли отправилась во двор, на помощь к своим, то ли разбежалась, когда началась заваруха. Настя оглядела тяжелые деревянные створки, прикинула: вынести не получится, сжечь можно, но долго. И потом, она подозревала, что силы кицунэ не бесконечны и могут истощиться.

Над замком густился полумрак, словно висела черная грозовая туча. Настя задрала голову и увидела клубы пепла и дыма, кружившиеся в воздухе. Сквозь них мерцали огненные вспышки. Из этого облака вынырнул дракон, гибко спланировал вниз. Она узнала Мадара, которого видела вчера у Сенкевича. Шерсть демона потемнела от чада, на боках висела кровавыми сосульками. Дракон изогнулся, сделал круг над замком, дохнул на ворота – они мгновенно вспыхнули. С неба упали два огромных рогатых демона с палицами, попытались схватить Мадара, но тот свечой ушел вверх.

Ворота превратились в стену пламени, за которой просматривался замковый двор. Настя смело прыгнула в пылающую рамку, приземлилась внутри, прокатилась по земле, сбивая огонь. Подскочила, огляделась: повсюду шла схватка между демонами Сенкевича и Токугава. Среди безумного хаоса сражались немногочисленные самураи. Дана и Сенкевича здесь не было.

Настя обогнула дерущихся, скользнула в замок. От самого порога покои были завалены горами человеческих трупов вперемешку с уродливыми телами нечисти. Перепрыгивая через мертвецов, стараясь двигаться так, чтобы лапы не скользили по алым и черным лужам, она осторожно двинулась по замку, принюхиваясь в поисках Дана. Тяжелый запах крови перебивал все остальные, мешал сосредоточиться. Но способности кицунэ не подвели: Настя уловила едва заметный оттенок знакомого запаха и вздохнула с облегчением: Данилка жив, он просто далеко. Надо искать.

Она шла через длинные извилистые коридоры, просторные покои и маленькие комнатки, наконец, оказалась в большом зале. Здесь, так же как во дворе, кипела схватка. Демоны, призванные Сенкевичем, дрались со слугами Токугава. С ними бок о бок бились ронины Дана. Настя и здесь не стала задерживаться, она была нужна другу. Чутье кицунэ подсказало: ему сейчас приходится тяжело. Лисица заспешила и допустила ошибку, чуть не стоившую ей жизни. Отвлеклась, не заметила, как перед нею вырос похожий на обезьяну сутулый мужчина, весь покрытый волосами, поверх которых висели грязные обрывки одежды. Выглядел он примерно как снежный человек из фильма ужасов. Это был Яма-уба, горный дух.

– Ахрррр! – заревел он, ударяя себя в грудь могучим кулаком.

Он протянул к Насте ручищу, попытался ухватить за загривок. Она увернулась, цапнула мужика за пальцы. Тот обиженно зарычал, извлек из-под обрывков косодэ какой-то предмет, швырнул об пол. Маленький шарик, похожий на гриб-табачник, взорвался облаком вонючей взвеси. Настя вовремя задержала дыхание, выскочила из пыльного облака. «Яма-уба – знатоки ядов и черной магии», – вспомнила она. В подтверждение этого снежный человек взмахнул лапой – и легкую лисицу швырнуло, припечатало к стене.

Настя почувствовала, что из нее уходят силы, будто что-то невидимое вытягивает их из тела. Она старалась сопротивляться, но все больше ощущала противную слабость. Тогда вспомнилось, как вместе со стаей кицунэ она противостояла натиску демонов, пытавшихся проникнуть в селение. Только вот она была в человеческом обличье…

Собравшись, Настя перекинулась, почувствовала поток магической энергии в теле, сконцентрировала его, оттолкнула невидимые тиски. Сила, удерживавшая ее, исчезла. Настя взмахнула рукой, будто отшвыривая от себя что-то, – Яма-уба перелетел через весь зал, ударился затылком о стену, сполз и замер на полу. Из раскроенного черепа стекала тонкая струйка крови.

Вот так! Чтобы быть кицунэ, не обязательно иметь лисье обличье. Как женщина она гораздо сильнее. Настя, ничуть не смущаясь наготы, пошла дальше. Задерживаться было нельзя, чутье оборотня вопило: другу совсем плохо.

Оказавшись в очередном коридоре, Настя остановилась, пытаясь определить, откуда идет запах Дана. Вскоре ей это удалось: запах пробивался из-под пола, смешиваясь с кровавым духом, трупной вонью и… холодом.

Настя побежала к узкой винтовой лестнице, стала быстро спускаться вниз, скользя босыми ногами по окровавленным ступенькам и спотыкаясь о трупы.

Лестница закончилась, привела в подвал. Здесь стоял мрак, однако зрение оборотня позволяло ориентироваться в темноте. Настя шла по длинному коридору, огибая сваленные у стен груды старых доспехов, минуя многочисленные кладовые, в которых стояли бочки с маслом, мешки, наполненные рисом, и висели свиные туши – замок Эдо был неплохо подготовлен к осаде.

В конце темного туннеля забрезжил слабый свет, оттуда же несся омерзительный вой. Настя двинулась на него. С каждым шагом свет делался все ярче, вопль – громче, а воздух становился холоднее, тело покрылось пупырышками, соски ныли, изо рта при дыхании шел пар.

Коридор упирался в большой зал, из которого лились голубоватые лучи. Настя вошла, едва не споткнулась о кровавую кучу: на пороге лежал изрубленный в куски демон. Перешагнув труп, она замерла, не в силах отвести зачарованный взгляд от бесновавшегося посреди комнаты огромного чудовища с обезьяньей головой и телом, похожим на львиное, из которого росли длинные паучьи лапы. Несуразная тварь била змеиным хвостом и вопила на одной ноте так, что барабанные перепонки разрывались. Звук напоминал одновременно и волчий вой, и рычание, и гиений хохот. Настя понятия не имела, откуда это знает, но была уверена: перед ней Токугава, вернее, то, что было прикрыто обличьем сегуна.

Демон отмахивался лапами и хвостом от Данилки, который сновал вокруг, пытаясь достать чудовище мечом. Совсем рядом с тварью неподвижно стоял Сенкевич, держа перед собой потрепанную тетрадь, и повторял одну и ту же фразу, то ли молитву, то ли заклинание – Настя не знала.

В комнате было так холодно, что рассыпавшиеся по плечам волосы покрылись кристалликами инея. Только теперь Настя заметила на стенах толстый слой льда, в прозрачных глыбах которого виднелись очертания изящных статуй. Синеватый свет, на который она шла, бил яркими лучами снизу, из-под льда, который покрывал и пол. «Там ад, – отстраненно подумала Настя. – Вход или что-то вроде этого. Симпатичный такой, очень японский ад».

Только сейчас она заметила: фигуры в стенах, которые она принимала за статуи, на самом деле – вмерзшие в лед тела девушек. Зрение оборотня показало все подробности: бледные лица, глаза, в которых навсегда застыли боль и ужас, раскрытые в немом крике рты, беспомощные руки, поднятые в жесте защиты. Она пришла в замковый ледник. Только вот вместо замороженных туш здесь хранились трупы девушек. Что-то это напоминало…

Данилка, видимо, бегал вокруг демона давно и уже начал выдыхаться. Настя рванулась было на помощь, но в спину ударил мощный порыв ветра, тело сковало невыносимым холодом, а слух резанул яростный визг.

Настя резко обернулась, уже зная, кого увидит. У порога, над телом демона, склонилась белая фигура.

– Хидэтада, Хидэтада… Мое дитя, мой сын, – стонала Снежная дева. – Мой первенец…

– Вон там еще башка твоего другого сына валяется, – на бегу бросил Дан. – Уж извини, он первый начал.

Юки-Онна зарыдала, вихрем пронеслась к останкам Изаму. Подхватила окровавленную звериную голову, покрыла нежными поцелуями. По щекам ее текли слезы, тут же замерзали, падали на пол с мелодичным звоном. Снежная дева бережно уложила голову рядом с трупом первенца, выпрямилась. В голосе ее звучал вой вьюги, треск арктических айсбергов, стоны умирающих:

– Я отомщу! Я убью вас всех!

– Убей их, жена! – подхватил Токугава.

Она рассыпалась на снежинки, закружилась по леднику белым смерчем, подбираясь к Дану. Но дорогу ей перегородила Настя.

– Не торопись, Снегурочка. У меня к тебе давние счеты.

– Кицунэ! – взвизгнула Юки-Онна. – Я так и не смогла убить тебя, проклятая лиса!

– Хороший шанс исправить положение, – нагло ухмыльнулась Настя, подергивая ушами.

Она почувствовала, как тело охватывают невидимые ледяные оковы, мысли путаются, накатывает слабость. Снежная дева пустила в ход свои обычные чары. Настя встряхнулась, сбрасывая оцепенение:

– Это и раньше не очень работало. Придумай что-нибудь посвежее.

Мысленно она воззвала к Луне, защитнице лисооборотней. Тело наполнилось силой и гибкостью. Взмах руки – Снежная дева отлетела на несколько метров, врезалась в Токугава, который продолжал сражаться с Даном. Демон с негодованием отпихнул ее:

– Не мешай, жена! Никакой от тебя помощи!

Юки-Онна взмыла под потолок, раскинула руки в стороны, потом свела их вместе – в Настю полетели ледяные копья. Лисий хвост ударил по полу, перед девушкой встала стена пламени. Оружие Снежной девы, наткнувшись на нее, превратилось в облачко безобидного пара.

Настя снова отбросила Юки-Онну, прыгнула, пытаясь схватить за горло. Но только зачерпнула пригоршню снежинок, которые утекали сквозь пальцы. Снежная дева появилась у входа, швырнула в противницу ледяной ветер. Настя в ответ отправила череду огненных потоков, похожих на молнии. Один из них задел правое плечо Юки-Онны. Она гортанно вскрикнула, на белоснежном кимоно осталась обгорелая дыра, из которой сочилась вода. Настя, не мешкая, снова атаковала огнем. Снежная дева увернулась, но теперь ее движения были уже не такими ловкими и стремительными, а правая рука повисла плетью.

Юки-Онна взмахнула левой – с потолка потекли потоки воды, тут же застыли, превратившись в длинные сосульки, которые сорвались и полетели в Настю. Она уворачивалась с лисьей гибкостью, одновременно швыряя в Снежную деву гудящие сгустки пламени. Сыпавшиеся от них искры падали на серебристые волосы Юки-Онны. Снежная дева вскрикнула, затрясла головой, пытаясь скинуть обжигающие частицы огня. Волосы вспыхнули синим, окружив лицо демоницы ярким ореолом. Юки-Онна обессиленно опустилась на пол, одной рукой прибивая пламя. Настя прыгнула на нее, придавила коленом грудь, схватила за горло:

– Тебе конец!

Снежная дева подняла на нее льдисто-прозрачные глаза, полные то ли слез, то ли талой воды:

– Ты сильней меня, существо с душой человека и силой кицунэ. Я все равно не сумела бы справиться с тобой. Чувствовала: от тебя придет смерть, потому и пыталась уничтожить. Пожалей… Я ношу дитя…

– Ты много девчонок пожалела? – возмутилась Настя.

– Я никого не хотела убивать… Это все он… – Юки-Онна скосила глаза, указывая взглядом на бесновавшегося посреди ледника Токугава. – Нуэ – сильный демон, может быть даже, самый сильный в мире… Он похитил меня, удерживал насильно…

– Не ври! Ты летала, где хотела.

– Я была связана заклинанием власти и всегда возвращалась, – простонала Снежная дева. – Нуэ так силен, что семя его не может выдержать никто. Оно прожигает женщину насквозь. Мое же нутро холодно, как лед, потому он выбрал меня. Только я могла вынашивать его сыновей…

«Везде гендерная дискриминация, даже среди демонов», – раздраженно подумала Настя. Вслух сказала:

– Все равно не надо было девчонок убивать. Это ведь не он тебя заставлял делать?

– Мне тяжело давались беременность и роды, – призналась Юки-Онна. – Приходилось поддерживать силы, пить жизнь из юных девушек. Только так я могла выжить…

– Лучше бы ты со своими выродками сдохла, чем они, – в сердцах ответила Настя. – Сейчас мы это исправим.

Она снова ударила хвостом, подняв настоящий вихрь пламени. Отскочила в сторону, хладнокровно наблюдая, как Юки-Онна мечется в огне, как истаивает ее плоть, как серебристый пар поднимается к потолку.

Лишь когда на месте Снежной девы осталась небольшая лужица кристально чистой воды, Настя обернулась посмотреть, как там Дан с Сенкевичем.

Глава 16

Змея сразив мечом,

Герой идет по долине

В тени молодой листвы.

Басё

Сенкевич

– Жена! Юки-Онна! – взвыл Токугава. – Вы убили мою жену! Вы лишили меня всей семьи! Я отомщу!

Он встал на дыбы, поднял передние лапы, как паук, собирающийся атаковать. Сейчас, глядя на беснующегося монстра, Сенкевич понял, насколько сильно просчитался. На этот раз у него не было четкого плана, как разделаться с демоном. Понадеялся, что Платонов справится с Токугава – ведь у него был меч из звездной пыли, выкованный тэнгу, и способности слепого воина. Но капитан даже не мог приблизиться к огромной твари, лишь бегал вокруг. Сил его хватало только на то, чтобы обороняться от демона и ускользать от ударов паучьих лап.

Платонов заступил Токугава дорогу, взмахнул мечом, крикнул:

– Сделай что-нибудь! Я долго не продержусь!

– Я пытаюсь, – Сенкевич лихорадочно соображал.

В конце концов, может, ну его, этого Токугава? Главное, он выполнил миссию Маэда – нашел дочь. Значит, пора уходить. Демонической энергии здесь было предостаточно, у Сенкевича даже волосы от нее потрескивали. Негатива тоже хватало – замок завален кучей трупов. И главное условие – уходить из точки входа – тоже выполнялось. Ведь именно сюда, в замок Эдо, он угодил после перемещения. «Надо строить портал», – решил Сенкевич. Он крикнул Платонову:

– Продержись еще немного! – и принялся прямо на льду вырубать магический рисунок.

Однако демон был категорически не согласен отпускать врагов. Он жаждал мести и танком пер на Дана, размахивая хвостом-змеей. Паучья лапа с острым когтем на конце поднялась, метя в макушку капитана. Он едва успел отскочить, рявкнул Сенкевичу:

– Давай быстрее!

Тот сосредоточенно вычерчивал рисунок. Дана загородила голая Настя.

– Поди прочь, женщина! – по-самурайски рявкнул Платонов.

– Ага, щас, дам тебе погибнуть, – строптиво ответила девица.

– Ты убил мою женщину – я убью твою! – обрадовался Токугава, размахивая лапами.

Когти его засветились синим, по телу побежали искры. Вскоре демон весь сиял, как новогодняя елка. Он свел две лапы вместе, между ними сверкнула молния. Токугава швырнул разряд в Настю. Девушка выставила перед собой ладони, затянула протяжную песню – молния ударила в невидимую преграду, растеклась по ней, на мгновение заключив Настю в кольцо синего света. Из горла вырвался хрип, девушка напряглась, выгнулась, изо всех сил сопротивляясь атаке. Вскоре кольцо растаяло, Настя, тяжело дыша, упала на колени.

– Ты слаба, кицунэ! – торжествующе расхохотался демон. – Еще одна атака убьет тебя!

– Ты прав, – покорно проговорила Настя. – Может, сделаешь мне одолжение перед тем, как прикончить? Скажи, зачем ты все это затеял? Поселился в теле Токугава, заменил приближенных демонами?

«Молодец, девочка, – подумал Сенкевич, заканчивая чертить рисунок. – Отвлекает внимание, тянет время». Ему осталось совсем немного – добавить магические надписи и прочесть заклинание. Хоть бы ребята продержались еще минуты две…

– Какое вы все-таки глупое племя, люди, – огромное тело нуэ содрогнулось от смеха. – Одним словом, низшие. Я изначально вселился в Иэясу в момент рождения и ждал удобного момента, чтобы вызвать остальных.

– Но зачем? – упрямо переспросила Настя.

– Ты была там? – Токугава притопнул лапой. – Там, в Дзигоку? Если хочешь, могу устроить, вот он, внизу. Там плохо, женщина. Очень плохо. В аду всегда душно и холодно, там без конца сверкают молнии, а вокруг простирается пустыня. Знаешь ли ты, что демоны в Дзигоку обречены на бесконечную боль? Мы чувствуем ее каждое мгновение, каждый миг своей жизни. Так почему прекрасная Япония, с ее зелеными лесами, чистыми, как слеза, реками, высокими горами и богатым морем должна принадлежать людям? Вы слабы, глупы и трусливы. Вы жалкий скот и достойны только участи скота.

– То есть ты хотел устроить из Японии что-то вроде рая для демонов? А людей куда?

– На корм, – безапелляционно заявил Токугава. – Разводить, как скот.

– Потому и запрещал слухи о нечисти? Чтобы люди ничего не заподозрили?

– Умная кицунэ, – усмехнулся демон. – Мертвая кицунэ…

Он взмахнул лапами, собираясь создать очередную молнию.

Надписи были нанесены. Сенкевич выпрямился, готовясь произнести заклинание.

Дан

То ли он набегался вокруг демона, то ли в подвале потеплело – Дан ощутил, как по шее сползают капли пота. Он сконцентрировался, постарался увидеть, что происходит: со стен струились потоки воды, ледяное царство таяло. Пол под ногами превращался в сырую кашу. Переместив внутренний взгляд на Токугава, Дан увидел, что непробиваемая броня демонической силы, окружавшая тварь, дала прореху. На брюхе появилось незащищенное пятно. И там же, за этой энергетической дырой, пульсировал алый сгусток – сердце демона.

– Сюда! – крикнул Сенкевич. – Скорее!

Он громко произнес заклинание, и посреди ледника возникла фиолетовая клякса, разрослась, образовав портал. Настя схватила Дана за руку, потянула.

– Иди, я сейчас! – крикнул он.

– Не пущу! – взъярился Токугава, поняв: происходит что-то не то. На его лапах искрилась синяя молния.

– Быстрее! – орал Сенкевич. – Тут все сейчас рухнет!

– Иди! Я приказываю, женщина! – рявкнул Дан.

Настя подбежала к Сенкевичу, тот попытался затолкать ее в портал, но девушка уперлась:

– Без Данилки не пойду!

Со стен текли реки воды, от потолка отделился огромный пласт льда, рухнул в опасной близости от портала. Раздался оглушительный треск, и в полу образовалась глубокая трещина, из которой хлынул нестерпимо яркий синий свет.

– Дзигоку! – пятясь, завизжал Токугава. Молния слетела с его лапы и шарахнула в потолок, обвалив целую лавину ледяного крошева.

Оболочка силы вокруг демона становилась все тоньше – портал вытягивал энергию. Дан разбежался, перепрыгнул через расселину, которая делалась все шире. Упал прямо под ноги нуэ, перекатился, вскочил и по самую рукоять вогнал меч в брюхо твари.

На голову воина обрушился поток едкой вонючей жижи. Демон взревел, встал на дыбы. Дан выдернул меч, успел отскочить, тяжелая туша обрушилась рядом, едва не задавив его.

– Давай быстрее! Долго портал не продержится! – орал Сенкевич.

– За семью Тоетоми, – торжествующе произнес Дан, а вернее, ронин Акира, и одним взмахом снес обезьянью голову нуэ.

Настя

– Поторопи своего мужика, – проворчал Сенкевич. – Экий он у тебя неугомонный, еще речи произносит. Или хочешь остаться тут? – он кинул на голую девушку нарочито похотливый взгляд. – Оставайся. Гейша из тебя ничего получилась. Или я уже привык к японкам…

Он повернулся и сделал вид, что собирается шагнуть в портал. Настя ухватила его за полу косодэ и прошипела:

– Только попробуй! Не собираюсь оставаться в этой безглазой, безгубой, безгрудой и безногой каракатице с квадратной жопой! Уйдем только вместе!

Она напряженно наблюдала за Даном, который собирался перемахнуть трещину в полу.

– Давай резче, капитан! – подбодрил Сенкевич.

Дан сунул катану в ножны и прыгнул. В последний момент обезглавленный нуэ вытянул лапу, ухватил его за кимоно, дернул. Дан, уже перескочивший на другую сторону, замахал руками, пытаясь удержаться на краю. Туша нуэ, скребя лапами по льду, подползла к трещине и с грохотом обрушилась в нее, туда же скатилась и голова.

Ноги соскользнули, Дан упал вслед за демоном, но успел уцепиться за край расщелины. Настя вскрикнула, бросилась к нему, схватила за рукава, потянула на себя.

– Долго еще возиться будете?! – взвыл Сенкевич.

С потолка падали ледяные обломки, стены грозили обрушиться лавиной, погребя под собой весь подвал, по полу змеились трещины. Портал подозрительно замигал и выбросил длинные фиолетовые щупальца.

Настя наконец вытянула Дана, они обнялись, поддерживая друг друга, встали на ноги, шагнули было к порталу. Но фиолетовое окно дернулось, из него вышел высоченный встрепанный самурай.

– Я предупреждал, – сурово проронил он, поднимая катану.

– Это еще что за черт? – удивилась Настя.

– Миямото Мусаси, – пораженно выговорил Дан. – Но что он здесь делает?..

– Конечно, ты не рассказал им, – Мусаси понимающе кивнул, глядя на Сенкевича. – Ты бесчестный человек.

– Да пошел ты! – Сенкевич выдернул из ножен меч.

– Опрометчиво, – рассмеялся Миямото. – Разве ты не знаешь: я лучший боец Японии?

– И что будем делать? – растерянно спросила Настя.

Дан пожал плечами:

– Может, вдвоем справимся. – И взмахнул катаной.

Они с Мусаси закружились по подвалу, перескакивая через льдины, уворачиваясь от падающих с потолка глыб. Миямото сделал молниеносный выпад, клинок вонзился в плечо Дана. Тот коротко вскрикнул, отпрянул. Косодэ окрасилось кровью.

Настя схватила Сенкевича за плечи, встряхнула:

– Помоги ему!

– Этим я и занимаюсь, – невозмутимо ответил тот, перелистывая тетрадь. – А, ладно, некогда выбирать… Мадара!

Воздух сгустился, из него появился дракон с обгорелой, испачканной кровью шерстью.

– Зачем звал? – устало спросил он, паря над трещиной, которая медленно расширялась.

Сенкевич молча кивнул на Миямото, теснившего Дана к стене. Дракон понятливо фыркнул, взмахнул мощным хвостом, снес Мусаси, как перышко. Мечник с криком обрушился в провал.

Дан, держась за плечо, подбежал к порталу.

– Наконец-то, – проворчал Сенкевич. – Пошли, что ли?

– Ты куда, друг? – возмутился Мадара.

– Прощай! – Сенкевич бросил ему тетрадь. – Ты свободен. И освободи всех, кто служил мне.

Дракон ловко поймал тетрадь, сжал в когтистой лапе:

– Я не прощаюсь, Тосицунэ. Даже демоны умеют быть благодарными.

Он тяжело взлетел и растаял в воздухе.

Сенкевич первым шагнул в фиолетово-черную круговерть, за ним, обнявшись, прыгнули Дан и Настя.

Они уже не увидели, как Тосицунэ подбежал к растаявшей стене, возле которой в луже лежало тело юной девушки, закричал и упал рядом, как рухнула прямо в лужу талой ледяной воды Кумико, как полз к ней, истекая кровью, Акира и как из провала показалась голова Мусаси.

* * *

– Остановитесь! Остановитесь! – кричал Миямото.

Лицо его, злое, с горящими черными глазами, возникло из вихря, уносившего Настю. Приблизилось почти вплотную, расплылось, потекло черным пятном. И только пронзительный голос еще долго звучал в ее ушах:

– Остановитесь!

Эпилог

Прощальные стихи

На веере хотел я написать –

В руке сломался он…

Басё

Вся столица собралась, чтобы увидеть сэппуку десятерых смельчаков, которые справились с самим Токугава. Новый сегун под страхом смерти запретил разглашать сведения о гибели Иэясу, но история, как водится, преодолела все заслоны и передавалась из уст в уста. Говорили, что Токугава оказался страшным демоном, драконом, который пожирал в день по девственнице. Что в замке его томились сотни изможденных пленниц. Рассказывали также, что Токугава хотел сделать Японию страной демонов, а людей – своими рабами и пищей.

Шептали, мол, конец этому положил один из храбрейших самураев, служивших Иэясу, – Маэда Тосицунэ. Токугава сожрал его дочь, и самурай решил отомстить. Он заключил союз с ронином Сайто Акира, который в прошлом служил в войске дайме Тоетоми Хидэери. Акира тоже мечтал отомстить сегуну, за предательство своего господина. Ведь именно подлость Токугава стала причиной гибели Тоетоми. Некоторые рассказчики даже упоминали: Акира нарочно ослепил себя после поражения семьи Тоетоми, чтобы гибель господина стала последним, что он видел. Потеряв зрение, он отправился в изгнание, где встал на путь слепых воинов и овладел волшебством тэнгу.

Эти двое собрали еще нескольких безумцев, не боявшихся ни драконов, ни смерти, и штурмом взяли замок Эдо. Ворвавшись в крепость, Тосицунэ с соратниками убили сначала драконье семя – детей Токугава, а потом и само чудовище. А еще расправились со всеми его слугами, которые тоже были демонами, лишь рангом пониже. Битва была страшной, много часов продолжалась она в воздухе и на земле. Из-за нее выгорела половина домов в столице. Когда смельчаки уничтожили Токугава, недобитые духи исчезли и больше не тревожили горожан.

Многое люди передавали друг другу, и каждый приукрашивал историю, добавлял к ней все новые подробности. В конце концов невозможно стало понять, где правда, а где – народная молва. Доподлинно известно было только одно: бунтовщиков поймали. Да они и не пытались скрыться, бегство недостойно истинных воинов.

Новоизбранный сегун приказал взять смельчаков под стражу, судил и приговорил за предательство к смертной казни. Но, учитывая, что, убив демона, самураи спасли Японию, сегун проявил неслыханное милосердие, заменил позорное обезглавливание высокой честью: позволил сделать сэппуку.

В нарушение традиций, диктовавших, что ритуальное самоубийство должно проходить в тишине и уединении, сегун распорядился провести его публично. Дабы больше не множились слухи, а жители Эдо убедились: убийство великих, с какими бы благими целями ни совершалось, всегда карается смертью.

Десять ронинов в белых одеждах, символизирующих чистоту помыслов, сидели на специально сооруженном для казни помосте. Вокруг застыли самураи сегуна. Их задачей было не допустить побег бунтовщиков, но воины выглядели так, словно стояли в почетном карауле. Каждый на этой площади сочувствовал ронинам и скорбел по ним. Но каждый понимал: иного выхода нет. Восстав против Токугава, эти люди приговорили себя к смерти при любом исходе.

Здесь, на помосте, ронины провели несколько часов, с рассвета. Сюда им приносили последний завтрак и по чашке сакэ, бумагу и кисти, чтобы написать прощальное хокку.

Ближе к полудню площадь заполнилась народом, глазевшим на приговоренных. Большинство взглядов было обращено к молодому слепцу, сидевшему вторым от края. Слухи не лгали: глазницы ронина были пусты.

Акира не нужны были глаза, чтобы смотреть. Он и так видел каждого в этой толпе. Вот пожилой ремесленник сочувственно покачивает головой, вот перешептываются две хорошенькие гейши, вот молодая мать поднимает повыше пухлощекого мальчика, указывая ему на слепого ронина. А рядом, на помосте, ждали смерти товарищи по битве – Масакадо, бывший разбойник Сузаки, еще три ронина, согласившиеся мстить за Тоетоми, самураи прокаженного Отани и Маэда Тосицунэ.

Эти люди не раздражали его, не мешали вспоминать. Всю жизнь, все самые важные события. Битвы, в которых он уцелел, женщин, с которыми проводил ночи. Друзей и врагов. Тех, кого любил, и тех, кого ненавидел. И Кумико…

Все сгорело дотла…

Но по счастью, весенний цвет

Уже облетел в саду[27].

Последние дни покрывал странный туман: все происходило, будто во сне. Акира словно не был собою. И все же помнилось – нежные губы, шелковистые черные волосы, гибкое, податливое тело в его объятиях. Сон?.. Явь?..

Отчаянно хотелось верить, что это было. Почему-то он видел внутренним взором веселый дом, Кумико в наряде гейши, преклонившую перед ним колени. Звучал в ушах ее горячечный шепот: «Прости меня, мой господин». А потом – поцелуи и близость, такая сладкая, какой никогда ни с кем у него не было.

«Было, – решил он. – Раз помню, значит – было. Значит, не зря прожил жизнь, не зря спасал ее, мстил за нее. Не зря умираю ради нее. Все – ради нее».

Но почему ее нет в этой толпе? Акира всеми чувствами стремился к возлюбленной, искал, мысленно умолял прийти, попрощаться…

Посети меня в одиночестве моем!

Первый лист упал…[28]

Богатый паланкин мягко плыл среди толпы – слуги подняли его повыше, поставили носилки на плечи, чтобы народ не беспокоил госпожу. Кумико сидела ровно, выпрямив спину, смотрела только перед собой, терзала в руках шелковый платок. Не было сил отодвинуть занавеску, взглянуть на площадь. Наконец слуги остановились, пробравшись в первые ряды.

Она заставила себя, отдернула тонкую ткань, посмотрела в окно.

Ворота Эдо распахнулись, из них один за другим вышли три важных пожилых самурая – представители сегуна, призванные засвидетельствовать факт смерти приговоренных. Толпа заволновалась, зашумела. Близился момент, ради которого все собрались.

На помост взошли десять кайсаку – помощники в сэппуку. Их обязанностью было отсечь голову, когда тело самоубийцы начнет клониться вперед, дабы избежать падения, позорного для настоящего воина.

Акира сидел неподвижно, устремив взгляд пустых глазниц перед собой. Кумико смотрела на него, мысленно прощалась. Так и не сбылась их любовь. Не было свадьбы, первой брачной ночи, счастливой жизни в уютном доме, завтраков и ужинов вдвоем, неспешных разговоров, смеха и ссор. Не родились дети.

Были лишь короткие мгновения страсти. Или все это ей приснилось? Последние дни странным образом полустерлись из памяти, затянулись дымкой. Было или не было?

Ссора, сердитые слова, потом – горячие поцелуи, его руки на ее теле, мгновенная, но сильная боль, а за нею – острое наслаждение. Ее собственный хриплый крик, его стон. Запах крови и любви. Было?

Блестят росинки.

Но есть у них привкус печали.

Не позабудьте![29]

«Было, – решила Кумико. – Раз помнится, значит – было. Это останется со мной навсегда. Как жаль, что Акира не может даже подарить мне последний взгляд. Как жаль, что Акира не видит меня…»

«Я вижу тебя, – вдруг донеслось до сознания девушки. Родной, знакомый голос звучал совсем близко. – Я вижу тебя, моя любовь. Прощай».

Кумико подалась вперед, не сводя глаз с лица Акира, устремилась к нему всей душой. И ощутила на щеке невесомое, призрачное прикосновение.

«Ты чувствуешь, любимая? Я ласкаю тебя. Прощай».

Она закрыла глаза – внутреннее зрение сильнее. Отдалась прикосновениям. Прикосновениям его души.

«Твои щеки мокрые. Слезы… Не надо, родная. Не плачь. Мы всегда будем вместе. Что такое смерть для тех, кто любит по-настоящему? Я буду с тобой вечно, Кумико».

И не было времени, и не было расстояния, не было всех этих людей. Смерти не было. Она обняла Акира, обхватила руками изо всех сил, прижалась к его груди.

«Я чувствую тебя, мой нежный цветок. Помнишь нашу первую встречу? В саду распустились хризантемы…»

И осенью хочется жить

Этой бабочке: пьет торопливо

С хризантемы росу[30].

Молодые самураи вынесли на деревянных подносах кусунгобу[31], с поклоном положили перед каждым приговоренным. И лишь Маэда Тосицунэ получил веер. Сегун счел, что преступление этого самурая самое страшное, поскольку Маэда служил Токугава и предал его.

Веер означал, что, хотя Тосицунэ и позволили сэппуку, его считают слишком опасным, чтобы дать в руки клинок. Самоубийство становилось формальностью, на самом деле это была казнь, но почетная.

Один из представителей сегуна кивнул: пора. Ронины взяли в руки клинки, Тосицунэ поднял веер.

«Прощай, любимая».

Кумико открыла глаза. Хотела бы не смотреть, но не могла. Почему-то ей казалось важным запомнить каждое мгновение жизни и смерти Акира.

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капля росы

Наша жизнь, и все же…[32]

Толпа взволновалась и замолчала, замерла в напряженном ожидании. Где-то громко заплакал перепуганный ребенок.

Акира обеими руками занес перед собой клинок, на мгновение застыл и с силой вонзил кусунгобу в живот. Лицо его будто окаменело, ни один мускул не дрогнул, не выдал мучения. Мощным движением ронин взрезал живот слева направо, потом резко дернул вверх, рассекая до грудной клетки. То же проделали остальные приговоренные.

Кумико смотрела, не отрываясь. Душа онемела, налилась болью. От живота Акира отвалился лоскут плоти, открывая багровые внутренности. Ронин бессильно опустил руки, но продолжал сидеть прямо. Один из его товарищей, не выдержав муки, склонился вперед, подставляя кайсаку шею для последнего удара. Помощник размахнулся, одним точно рассчитанным движением отрубил ему голову, оставив ее висеть на лоскуте кожи – полностью обезглавливали только при казни, не при ударе милосердия.

Может быть, кости мои

Выбелит ветер… Он в сердце

Холодом мне дохнул[33].

Вскоре склонился второй ронин и тут же лишился головы. Тосицунэ, глубоко вдохнув, поднял веер, коснулся им живота. Это было знаком: кайсаку поднял меч, и вскоре все было кончено. Никто не увидел, как над головой Маэда возник серый дракон, похожий на кота, и раскрыл потрепанную тетрадь. Никто не слышал, как он прочел сделанную недавно запись: «Маэда Тосицунэ». Никто не заметил, как душа отделилась от тела, плавно легла на оборванные страницы. Дракон захлопнул тетрадь и взмыл в воздух. Он полетел на север, искать для Тосицунэ тело демона. Вечная жизнь, спасение от смерти – Мадара заплатил другу за подаренную свободу.

Один за другим приговоренные просили меча. Акира сидел неподвижно. Непонятно было, жив он или уже умер. Кумико больше не слышала в сознании его голоса.

Люди на площади перешептывались, удивляясь выдержке, редкостной даже для самурая. Представитель сегуна хмурился: на его глазах рождалась новая легенда. Решив прекратить представление, он сделал знак кайсаку. Но не успел тот замахнуться, как раздался громкий хриплый крик, с неба на голову умирающего упал большой черный ворон. Захлопал крыльями, каркнул и снова взмыл в воздух.

Кайсаку с сомнением посмотрел на Акира, коснулся его шеи, махнул рукой: мертв. Толпа разразилась криками, славя мужество ронина, который не позволил убить его чужому мечу.

А над Эдо парил ворон, летел в сторону леса, унося душу Акира, обещанную тэнгу.

Рука девушки сама потянулась к шкатулке, в которой лежал маленький кинжал. Перерезать себе горло, уйти за ним, не чувствовать больше этой дикой боли… Всего одно мгновение – и наступит забытье. Кумико сжала прохладную рукоять.

«Ты забыла свое предназначение, Кумико-сан? – прозвучал в разуме добродушный старческий голос тенко. – Я скоро отправлюсь к Луне, буду бегать в звездной стае. Кто заменит меня? Я готовила тебя в преемницы».

Душу захлестнул настойчивый призыв леса. Пальцы разжались, кинжал с тихим стуком упал на дно шкатулки.

Кайсаку почтительно накрывали тела ронинов белой тканью, уносили в замок. Помост присыпали песком, чтобы впиталась кровь. Толпа понемногу редела – жители Эдо возвращались к своим домам и делам. Увиденное навсегда запомнилось каждому. Десять ронинов получили бессмертие в народных легендах.

Сильные руки слуг подняли носилки Кумико, и они мягко поплыли сквозь толпу. Никто не заметил, как дверца паланкина отворилась, наружу выскользнула чернобурая лиса. Ловко прокравшись под ногами людей, она выбралась с площади и побежала к лесу.

О цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах[34].

* * *

Разламывалась голова, под закрытыми веками вспыхивали крошечные красные взрывы, каждый раз пронзая глазные яблоки резкой болью. Все тело будто побывало в мясорубке: ныла каждая клеточка и, кажется, даже волосы. Кости ломило и выкручивало, словно у старика на плохую погоду. Во рту было сухо, ощущался противный привкус. Дышалось тяжело, с хрипом. В общем, Дан чувствовал себя так, словно собрался помирать. Он осторожно приоткрыл правый глаз, и тут же со стоном зажмурил: даже тусклый полумрак комнаты усиливал головную боль.

Но сознание включилось, перерабатывая полученные крохи информации. Тяжелые шторы с ламбрекенами, не пропускающие дневной свет. Возле окна – монументальный письменный стол, заваленный всякой всячиной. Кажется, там была груда бумаг, чернильница, банки, пробирки в штативе и несколько курительных трубок. Больше Дан ничего не успел заметить. Ах да, еще книжные полки и этажерка в углу, тоже изрядно захламленная, а рядом на стене висела скрипка…

Пошарив вокруг руками, он понял, что сидит в глубоком кресле. Видимо, долго в нем проспал, потому и затекло тело. Колени укрывал мягкий шерстяной плед.

Одно было понятно сразу: Дан опять оказался не в своем времени. Хотя на такое счастье он уже и не надеялся. Что-то не получалось с пространственно-временным порталом, и он подозревал, что Сенкевич знает об этом больше, чем говорит.

Итак, опять не дома. Это плохо. Но в достаточно цивилизованной эпохе – это хорошо. Интересно, кто он теперь? И где Настя? Впрочем, где бы она ни была, ее легко будет отыскать с помощью дедукции…

Сквозь веки проник яркий свет, вызвав новый приступ мигрени. Дан застонал, закрывая глаза ладонью. Тут же в комнату ворвался поток прохладного свежего ветра, разгоняя застоявшийся, пропахший табачным дымом воздух. Кто-то прошагал к креслу, остановился над ним и произнес с мягким укором:

– Вы губите себя. Может быть, вам стоит воздержаться хотя бы от инъекций морфина, Шерлок?

Примечания

1

Здесь и далее, по японскому обычаю, фамилия ставится впереди имени.

2

Сегун – верховный военачальник. С 1192 по 1868 год верховная власть в Японии принадлежала сегунам.

3

Для удобства читателей, здесь и далее японская система летоисчисления заменена на Григорианскую. 1616 год в Японии назывался бы вторым годом Гэнна.

4

Дайме – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии, удельные князья.

5

Харуми – весенняя красота.

6

С историей жизни Сенкевича можно ознакомиться, прочтя первую книгу цикла, «Клинок инквизиции».

7

Бакуфу – правительство при сегуне.

8

Моммэ – японская серебряная монета.

9

Кицунэ – японское название лисы. Здесь имеется в виду – лиса-оборотень. Существо со сложным, непредсказуемым характером. Может творить зло, а может – добро. Умеет обращаться в женщину.

10

Тануки – добрые енотовидные собаки-оборотни. Обладают одной особенностью – безразмерной мошонкой, которую могут превращать в одеяло или даже домик.

11

Бокэн – деревянный меч для тренировок.

12

Додзе – место для изучения боевых искусств.

13

Нагая – барак для военных, в котором могло размещаться до 80 человек.

14

Кэнсай – Святой меч, прозвище Миямото Мусаси.

15

Барбакан – внешнее укрепление перед замком, предназначенное для защиты при осаде.

16

Юки-Онна – Снежная дева, злой персонаж японской мифологии.

17

Вакасю – молодой актер, изображающий женщину..

18

Бати – что-то вроде медиатора, которым играли на сямисэне.

19

Коута – короткая песня, стиль игры на сямисэне.

20

Действительно, в средневековой Японии существовал обычай преподносить в дар возлюбленным фалангу пальца. Есть история о самурае, который был влюблен сразу в двух мальчиков и каждому подарил по фаланге мизинца. Гейши, как правило, действовали осторожнее: покупали фаланги у могильщиков. Ведь и правда: на всех пальцев не напасешься. Неизвестно только, как им удавалось долго скрывать от кавалеров целостность собственных пальцев.

21

Хатамото – самурай в прямом подчинении сегуната Токугава.

22

Минамото-но Есицунэ – прославленный воин и стратег, герой японского эпоса «Хэйкэ-моногатари». Легенда гласит, что в семь лет Минамото был оправлен на обучение в монастырь на горе Курама. Там жили тэнгу, они и обучили мальчика военной стратегии и искусству обращения с мечом.

23

Мы близко друг к другу, независимо от расстояния.

Эти слова не могли бы быть более искренними,

Наше доверие друг другу вечно,

А остальное не важно.

Я никогда не открывал себя с этой стороны,

Жизнь принадлежит нам, и каждый живет ее по-своему.

Все эти слова я не просто говорю.

А остальное не важно.

Metallica «Nothing else matters»

24

Тенко-кицунэ – «божественная лиса» – кицунэ, достигшая возраста 1000 лет. Обладает почти неограниченными возможностями, может общаться с богами. У тенко девять хвостов и золотая шкурка.

25

Они – злобные, трудноубиваемые демоны, живущие в аду.

26

Дзигоку – ад.

27

Хокуси.

28

Басё.

29

Басё

30

Басё.

31

Ритуальный клинок для сэппуку.

32

Исса.

33

Басё.

34

Исса.

Content

Диана Удовиченко
Меч Ронина

Пролог

Глава 1

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 2

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 3

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 4

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 5

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 6

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 7

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 8

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 9

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 10

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 11

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 12

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 13

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 14

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 15

Сенкевич

Дан

Настя

Глава 16

Сенкевич

Дан

Настя

Эпилог

Примечания