Ирэне Као

За все грехи

Посвящается Карло, моему отцу

Irene Cao

Per tutti gli sbagli

Copyright © 2014 RCS Libri S.p.A., Milano

Перевод на русский язык А. Малышевой

Художественное оформление П. Петрова

Глава 1

Она бежит вот уже десять минут по земле и гравию. Первый километр выжал из нее почти все соки. Но сдаваться – не в ее правилах. И вот, наконец, долгожданный асфальт, который кажется ярким в лучах утреннего солнца. До городка еще далеко. По сторонам дороги – бесконечные ряды виноградников, изредка перемежающиеся вишнями и вековыми оливковыми деревьями. Мир внизу выглядит так, будто смотришь через испорченную линзу: то далеко, то так близко, что становится страшно. Но Линда Оттавиани не боится необычных вещей: для нее странность – одна из форм красоты.

Утренние пробежки для Линды как наркотик. Она бегает каждый день. Не важно, светит солнце, идет дождь или даже снег – Линда неизменно бежит в своей майке и шортах, кислотно-розовых кроссовках и очках «Wayfarer» цвета морской волны, как и ее глаза. В ушах – наушники, подсоединенные к iPod на браслете. У нее правило: без музыки – никакой пробежки. Время от времени она переключает голосом плейлист с «Depeche Mode» на «Lana Del Rey». Перед выходом из дома Линда собрала волосы в высокий хвост – из-под резинки, сложенной вдвое, торчат несколько непокорных прядей. Тут уж ничего не поделаешь: какая хозяйка, такие и волосы. Ее характер невозможно обуздать – хаос не скроешь за маской безупречности.

Тут уж ничего не поделаешь: какая хозяйка, такие и волосы. Ее характер невозможно обуздать – хаос не скроешь за маской безупречности.

Линда проводит руками по бокам и готовится увеличить скорость: она бежит уже полчаса, но дыхание пока в порядке. Глоток минеральной воды прямо на ходу из маленькой фляжки, прикрепленной к эластичному поясу. Затем – вниз, прямиком к Руголо, по холмам Тревизо: россыпь разноцветных домиков, церквушка с красной колокольней, оповещающей своим звоном, что сейчас девять часов майского утра.

На некоторых зданиях в городе еще красуются чарующие фрески художника Степана Заврела. Линда по профессии дизайнер интерьеров и всегда в поиске источников вдохновения, вот почему она любит это место. Нетронутый рай, пронизанный духом античности, на грани двух реальностей. Посмотри на гору Пиццок, будто прижатую тяжелой стопой античного бога; а потом вниз – на равнину: отсюда виден весь Венето с шикарными виллами и заводами, где производят лучшие вина. Если бы Линду спросили, какой из двух миров ей ближе, она бы расхохоталась. Ей всюду хорошо, для нее любое противоречие – это вызов, перед которым трудно устоять.

Она уже начала потеть: значит, правильно бежит. Капли пота струятся по спине и стекают с висков на янтарную шею, прячась в ложбинке упругой груди. Линда бежит быстро, но это еще не предел. Миновала развилку рядом с Мадонной в Камне – странной скульптурой из огромной каменной глыбы, покрытой сердечками и увешанной четками. Совсем немного осталось до Голубого дома: последний рывок. После часа пробежки Линда – комок мускулов, вся ее энергия сосредоточена в ногах: она не думает больше ни о чем. Есть только дорога и инстинкт.

Последние сто метров она пробегает на одном дыхании. Сердце бьется в бешеном ритме, голова невесома, как перышко, легкие, кажется, вот-вот разорвутся, и она потеряет сознание.

Стоп. Вдох – выдох. Все постепенно замедляется. Стадия «охлаждения» после тренировки самая приятная. Сердце раскрывается, разум очищается. Сейчас она чувствует себя по-настоящему свободной.

Теперь Линда перешла на шаг. Три глотка воды, iPod настроен на радио «Deejay». Новый день начинается с гнусавого голоса диджея Линуса: «Гордыня, алчность, тщеславие, зависть, чревоугодие, гнев, уныние. Какой из этих грехов вам ближе? Что вы за грешники? Пишите нам, ждем ваших эсэмэсок…» После этого звучит песня «7 Deadly Sins» группы «Simple Minds». Линда смеется, запрокинув голову: «Что за идиотское голосование…» – вырывается у нее сквозь смех. Ей-то все эти грехи знакомы не понаслышке. «Но песня отличная, что правда, то правда», – думает Линда, подходя к дому.

Глава 2

Голубой дом стоит прямо посреди старинного виноградника Вилл’Альта. Здесь и живет Линда, в доме родителей своего отца. Она отремонтировала его сама, уделяя маниакальное вниманием деталям. Это не просто дом, а место памяти, где, как на татуировке, отпечаталась история, отраженная в интерьере: голубые стены, пурпурные рамы на окнах, соломенные корзины во дворе, бочки в погребе, тропинка в саду, выложенная светлыми камнями… и никаких калиток. Здесь сердце наполняется тишиной и спокойствием. Солнечные часы на углу дома отбрасывают небольшую тень, больше века отсчитывая время. Линда вырасила потускневшие от времени грани часов в ярко-красный цвет, и теперь даже не замечает их – как это обычно бывает с вещами, которые были на одном месте всегда.

Войдя во двор, Линда снимает эластичный пояс с пустой флягой и бросает на порог; с глубоким вдохом, расправив грудь, делает растяжку под навесом. Ее упражнения не имеют четкой последовательности. Через пару минут Линда берет трехкилограммовые гантели, по одной в каждую руку, и начинает приседания – лучший способ накачать бедра и ягодицы, как любит повторять Давиде, ее личный инструктор. Вчера вечером Линда занималась с ним сексом. «Он из той категории мужчин, – размышляла Линда, – с которыми можно провести не больше одной ночи, ну максимум две».

Линда познакомилась с Давиде Коста в тренажерном зале, куда ходила зимой. В марте она бросила это занятие, потому что наступила весна (что может быть лучше пробежки, чтобы сбросить напряжение после тяжелого дня в офисе?). Кроме того, Линда поняла: упражнения на тренажерах не дарят ей таких ощущений свободы, как пробежка на свежем воздухе.

Прости-прощай, красавчик инструктор! Но оказалось, до поры до времени. В тот вечер подруга Валентина вытащила Линду в «New Wave», на концерт регги-рок-группы «Rebel Roots», о которой она никогда прежде не слышала. Войдя в зал, погруженный в густой дым и полумрак, они заняли места на диванчике сбоку от сцены. Когда зажегся свет и музыканты заиграли, Линда увидела знакомую фигуру. Да-да, этого типа за ударными Линда уже где-то видела. Через секунду она вспомнила своего инструктора Давиде, древнегреческого бога ростом метр девяносто, только в непривычной одежде. С голым торсом, босиком, в одних брюках – барабанными палочками он отбивает ритм, а мышцы танцуют им в такт, – он был так сексуален, что захватывало дух.

Даже когда он стирал пот со лба или нагибался, чтобы глотнуть воды из бутылки… это было само совершенство.

Как только «Rebel Roots» закончили играть, Линда пыталась перехватить взгляд Давиде, подошедшего к барной стойке. Призывный вырез ее платья из бирюзового джерси.

– Ты отлично играл, – похвалила она Давиде, приближаясь к нему чувственной и мягкой кошачьей походкой.

– Правда? – спросил он.

– Конечно. У тебя потрясающая энергетика!

– Спасибо. – И бронзовый воин из Риаче расплылся в улыбке.

«Готов, – подумала Линда. – Стоит только захотеть – и он мой».

– А я не знала, что ты еще и музыкант, – улыбнулась она в ответ, лаская Давиде многообещающим взглядом.

– По правде говоря, – принялся объяснять Давиде, – я даже больше музыкант, чем инструктор. Десять лет я учился играть на перкуссии в консерватории. В тренажерке работаю неполный день ради денег – чтобы обеспечить реализацию своей настоящей мечты…

– Ну надо же, – Линда сделала движение пухлыми губками, выражая искренний интерес.

– Может, по пивку? – спросил он.

– Что ж, от предложения выпить не отказываются, – ответила она словно заученной фразой и подмигнула ему. Оба направились к выходу.

Новость, что Давиде играет на ударных, пробудила в Линде любопытство: этот парень привлекал ее все сильнее… Самое время применить проверенные приемы обольщения, в этом ей не было равных.

– Все в порядке? – вдруг спросила Линда, заметив, что Давиде идет, как-то странно поднимая ноги, будто тротуар был липким.

– Похоже, я засадил занозу в ступню на деревянной сцене, – объяснил он. – Побаливает…

– Хочешь, я ее вытащу? – предложила Линда тоном, в котором угадывались ее намерения.

– Что ж, ради этого стоит немного помучиться… – прошептал он.

Вскоре они оказались у него в машине. Проехав несколько километров по холму, они вдруг почувствовали, что не в силах сопротивляться охватившему их желанию. Снизив скорость, Давиде свернул на проселочную дорогу и остановил свой «Гольф» посреди пустынного поля, и прямо в машине они дали волю своей страсти.

* * *

«В конце концов, почему бы не быть и второй ночи?» – думает о Давиде Линда, крепко сжимая гантели. Парень опытный, этого у него не отнять – в ее мыслях пронеслись картинки, будто кадры кинофильма: страстные губы, целующие ее грудь, мускулистые руки, сжимающие знойное тело, язык, движущийся в первобытном ритме во влажной промежности.

После упражнений Линда подходит к почтовому ящику. В щель видна фотография Ханоя, столицы Вьетнама.

Ее губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Линда уже знает, от кого эта открытка, а перевернув ее, убеждается в своей догадке.

Скоро вернусь.

Целую,

Але

Линда делает глубокий вздох и улыбается. «Скоро вернусь? Ну да, кто ж тебе поверит! – произносит она, закатывая глаза. – Хм, может, и правда встретиться с этим засранцем…»

Алессандро Деган – лучший друг Линды. Они вместе выросли среди этих холмов, объединивших их такие разные судьбы навсегда. Они вместе учились в лицее, но потом потеряли друг друга из виду. Алессандро уехал, решив осуществить свою мечту – стать фоторепортером. Но их дружба преодолела расстояние, он сдержал обещание: присылать открытку из каждой страны, где был.

Прошли годы, и у Линды скопилась куча открыток из самых разных уголков, затерянных во вселенной, – от Катманду до Улан-Батора, от Самарканда до Джуно. Вся жизнь Алессандро – бесконечное путешествие в поисках интересных историй, которые он передает через фотографии. А так, как он это делает, больше не умеет никто: его снимки пронзают сердце своей простотой и эмоциональностью. Вот почему фоторепортажи Алессандро часто можно увидеть в престижных журналах, таких, как «Times» и «National Geographic». Он редко бывает в Венето, в основном живет в Лондоне, где расположен офис одного из самых известных фотоагентств, на которое он работает. В последний раз Алессандро приезжал лет пять-шесть назад – Линда точно и не помнит. Кажется, прошла уже целая жизнь. Поэтому она, как ребенок, радуется при мысли о скорой встрече. Изменился ли он? Может, постарел? А может, и она тоже покажется ему другой?

Линда слегка поддевает ногой входную дверь и входит в дом, ее глаза полны красотой окружающего мира. Она цепляет открытку рядом с той, которая прилетела несколько месяцев назад из Сингапура. Переехав в Голубой дом, Линда выделила целую стену в гостиной для открыток от Алессандро. Она прикрепила к стене длинную медную проволоку – получилась эдакая спираль, – и всякий раз, когда приходит новая открытка, она закрепляет ее деревянной прищепкой. Вот так из посланий Алессандро она сделала своего рода инсталляцию, которая постоянно обновляется.

Повесив фотографию, Линда отступает на несколько шагов и оглядывает свое творение: оно ей определенно нравится, и фотография висит там, где и должна быть. Она снимает кроссовки и раздевается, бросая одежду на винтажное кресло перед письменным столом из эбенового дерева. Рядом с ним – черная чугунная печка-буржуйка, которая летом служит подставкой для книг и журналов по моде и дизайну. Дух Голубого дома – это мир его хозяйки с ее экстравагантным взглядом на жизнь.

Раздевшись, Линда поднимается по ступенькам из красного камня в ванную комнату, где, наконец, может заняться своим туалетом.

Приняв душ, она бережно наносит на тело французский увлажняющий крем на основе сибирского женьшеня и проводит шариковым дезодорантом по подмышкам. Беглым взглядом осматривает интимную зону – надо бы записаться на эпиляцию. Надевает черный бюстгальтер и трусики, расчесывает деревянным гребешком с широкими зубчиками свои волнистые волосы до плеч, зачесывая их на сторону. Так она кажется взрослее, чем когда заплетает их в косы. Обаятельная и неотразимая тридцатитрехлетняя женщина – хотя выглядит она, по крайней мере, лет на пять моложе.

Последний взгляд на себя в зеркало с разных сторон. Приподнимает брови, слегка сжимает полные губы, будто бы примеряет две-три обольстительные улыбки. Готово. Линда берет «Опиум», свою любимую туалетную воду, но флакон выскальзывает у нее из рук и падает на пол.

– Черт, не-ет! – вскрикивает она, дергая себя за прядь, как будто намереваясь вырвать ее. – Кошмар какой!

Но не успела она начать ругать все и вся, как зазвонил телефон. Она хватает его с полочки у зеркала и видит высветившееся имя: «О боже, Бози! Утро еще не началось, а он уже за свое?»

Она с шумом выдыхает и отвечает недовольным голосом.

– Немедленно приезжай в студию! – требует Джанлуиджи Бози.

– Это еще зачем? – спрашивает Линда тоном, не слишком подходящим для разговора с начальником.

– Приедешь – поговорим.

Линда нервно поднимает с пола осколок флакона от «Опиума» и бросает в корзину под умывальником.

– Только не говори, что эти тупые Гримани опять что-то изменили в аксессуарах ванной! – продолжает Линда.

– Чем скорее ты приедешь в офис, тем быстрее мы это обсудим, – резко обрывает ее Бози, пролистывая фотографии в iPad. – Я тебя жду.

– Ладно, поняла.

– Что поняла? – Бози выбирает фотографию, на которой изображена Иванка в бикини – его «девушка месяца», – и, не скрывая улыбки, устанавливает ее в качестве обоев. – Давай скорее. Мне нужно срочно с тобой поговорить.

– Хорошо, скоро буду, не нужно нервничать!

Линда нажимает на кнопку разъединения и бежит в спальню одеваться. Открывает стенной шкаф, проводит рукой по ряду платьев разных оттенков и фасонов и выбирает нечто среднее между деловым и непринужденным стилем длиной до колена. Затем берет босоножки на каблуке в тон. Надевает на шею массивное ожерелье с этническим узором, которое наобум хватает из вороха бижутерии. В последний раз оглядывает себя в зеркале: «Хмм… Не очень-то оно подходит к платью», – размышляет она вслух, обращаясь к своему отражению. И в самом деле, огненно-красные подвески, спускающиеся от шеи к груди, не звучат в унисон с фасоном бледно-синего платья. «Ну и ладно, кому какое дело!» – думает Линда, разворачивается и выходит.

Открыв багажник своей красной «Альфа Ромео Спайдер Дуетто» 79-го года, она закидывает туда туфли, два каталога мебели и аксессуаров для ванных комнат и набор образцов плитки из муранского стекла. Закрывает капот и садится в водительское кресло. Делает глубокий вдох – в воздухе витает аромат олеандров и роз. Надевает очки «Авиатор» («Wayfarer» у нее только для пробежек или походов на пляж) и сжимает руль. Еще один более глубокий вдох. Поворот ключа – однако с первого раза мотор не заводится. Иногда машина любит над ней подшутить… в конце концов, возраст берет свое, хотя Линда и окружает свою бесценную игрушку всяческой заботой.

– Давай же, поехали! – Линда хлопает по приборной панели, поворачивает ключ, и машина заводится. Она включает первую передачу и решительно выжимает педаль газа.

Там внизу – равнина.

Там внизу ее ждет новый день.

И Линда уверена, что он будет жарким.

Глава 3

– Ну надо же, Линда! Хорошо еще, что я сказал тебе – приезжай немедленно.

Бози кладет на письменный стол очки в оправе цвета электрик и вытягивается во вращающемся кресле, запустив руку в густые с проседью волосы.

– Там пробка была, просто жуть! – беззастенчиво врет Линда.

Она приседает, чтобы поправить ремешок на зеленых туфлях с двенадцатисантиметровыми каблуками, выуженных из багажника.

– Я только минут пятнадцать ехала по улице Кавура, кошмар, сколько машин…

– Ты ведь знаешь, что в Конельяно по утрам всегда так, – замечает Бози, язвительно прищурив глаза. – Нечего оправдываться.

Он смотрит на огненно-красное ожерелье, интригующее декольте Линды и кривит губы.

Линда чувствует на себе его взгляд, но делает вид, что не замечает.

– А я и не оправдываюсь, – отвечает она высокомерным тоном, в котором слышится: «Я никому ничего не должна».

На секунду Линда замирает посреди комнаты и расправляет плечи, стараясь дышать животом: это то немногое, что она усвоила на занятиях по пилатесу – как сосредоточить в себе энергию.

Ведь в офисе энергия никогда не бывает лишней, и она нашла способ, как сохранить ее… а правильное дыхание – залог успеха.

В студию Бози, находящуюся в Конельяно, Линда пришла после окончания магистратуры по предмету «Архитектура интерьеров» в Венецианском университете IUAV. Архитектор Джанлуиджи Бози читал там курс «Элитный дизайн интерьеров». От него были без ума все первокурсники.

Увидев эксцентричный проект Линды, он сразу понял, что у этой девочки есть талант.

Его поразило, с какой естественностью и непринужденностью она нарушает традиции. Он устроил ей испытания, и она прекрасно справилась.

Итак, за несколько месяцев до окончания университета Бози взял Линду в студию.

– Что срочного ты хотел мне сказать? – немного задиристо спрашивает Линда, высвобождая себе место между сдвинутыми креслицами и усаживаясь перед Бози за письменным столом.

Она всегда обращалась к своему начальнику на «ты», и никто из них уже не помнил, было ли это его желанием или это она позволила себе вольность, отказавшись от классической схемы «начальник-подчиненный».

Бози наконец выдает, как на одном дыхании:

– Я изменил проект Гримани, как они просили, и хотел, чтобы ты об этом знала.

– Что?! – взрывается Линда, бросая на пол сумку с каталогами.

– Они уже просят установить горизонтальный душ вместо ванны и настаивают на своем. Что мне оставалось делать?

– И ты еще спрашиваешь?! А ты не пробовал просто сказать им правду? Объяснить им, что это просто идиотизм?

Между густыми, четко очерченными бровями Бози появляется складка. Он воздевает руки к небу, придав лицу выражение смирившегося реалиста:

– Не забывай правило номер один: клиент всегда прав.

– Да неужели? Тогда зачем они к нам обращаются? Ну и делали бы сами свою мансарду! – она повышает голос и начинает терять контроль над собой.

Бози не знает, что ей ответить, напрягается, качает головой…

Затем, пытаясь снять напряжение, начинает бездумно елозить пальцами по iPad.

Вид Иванки в бикини на мгновение возвращает его к жизни.

Линда с ухмылкой наблюдает за ним.

– Они увидели горизонтальный душ в каком-то журнале и тут же решили: сделаем такой же, и наши друзья умрут от зависти! Это все, на что они способны со своими куриными мозгами. Но мы… мы ведь профессионалы, наш долг – объяснить, что горизонтальный душ – это несусветная глупость, и к тому же проект их санузла не предусматривает ничего подобного! – продолжает Линда, почти переходя на крик.

Теперь ее не остановить. Теперь это уже вопрос принципа. А когда дело доходит до принципов, Линда не сдается.

– Не совсем так, – Бози пытается сохранять дипломатичный тон. – Нам платят еще и за то, чтобы мы исполняли желания клиентов.

В этот момент в кармане его куртки звонит телефон. Он надевает очки, смотрит на дисплей, и на его лице появляется улыбка. Бози отвечает почти шепотом:

– Иви, darling[1], я сейчас не могу. Перезвоню через минутку.

Но Иви, похоже, не сдается, и Бози снижает голос еще на полтона, разворачивается в кресле, отчаянно пытаясь уединиться.

– Да-да, я же сказал, поедем… но не в эти выходные, – доносятся его слова, похожие на рычание. – Милая, давай попозже. Целую. Пока-пока-пока.

* * *

Линда не сводит с него глаз и намерена возобновить разговор. Так просто Бози от Линды не отделается.

– Там не хватит места для двух платформ, – шипит она ему прямо в лицо, четко произнося каждое слово. – Ты хоть представляешь, что такое шесть мощнейших струй? Куда, по-твоему, я поставлю сливы? – наступает она, прожигая его взглядом. –  Говорю тебе, – она прерывается на мгновение, чтобы перевести дух. – Вот увидишь, у них там все плесенью зарастет из-за жуткой сырости!

– Это уже их проблемы, – властно заявляет начальник.

Линда с силой ударяет кулаком по столу, так что Бози слегка подпрыгнул, не в силах больше выдерживать ее натиск.

Она еще не знает, что за стеклянной перегородкой соседнего офиса за ней уже давно с любопытством следят серо-голубые глаза.

А в это время Линда тычет указательным пальцем в Бози и кричит ему в лицо:

– Главная проблема, шеф, не в горизонтальном душе, а в том, что ты сделал все через мою голову!

Он прижат к стене, закатывает глаза, уже зная, чем все закончится.

– Ты перекраиваешь мой проект и даже не удосуживаешься со мной посоветоваться!

Бози смотрит на нее, не дыша, – она права, и возразить ему нечего; но боковым зрением он следит за человеком в соседней комнате: этот богатый клиент находится практически рядом с ними. Уникальный случай, заказ на сумму с множеством нулей, он не может себе позволить его упустить. Что может подумать клиент о профессионализме его сотрудников? Будь проклят тот день, когда он установил между комнатами прозрачные перегородки. К счастью, Людовико Фассина и Аличе Вандзелла, старейшие архитекторы студии, любезно улыбаются и рассыпаются в комплиментах перед Томмазо Белли и его подругой Надин Харири, этими курочками, несущими золотые яйца. Уж они-то умеют обращаться с клиентами-мультимиллиардерами. Конечно, они не гении, как ученица Бози, но налаживать выгодные связи у них получается гораздо лучше.

– Это дело принципа, – снова принимается за свое Линда (Бози другого от нее и не ждал). – Я свое дело знаю и вкладываю в него силы и душу. Поэтому если уж я берусь за проект, то хочу, чтобы он был именно таким. И главное – чтобы ты был на моей стороне!

Бози старается говорить как можно спокойнее.

– Успокойся, Линда, – выжимает он из себя, подбородком указывая в сторону соседнего кабинета. – Ты тут спектакль устраиваешь, а там клиенты. Очень важные клиенты.

Он морщит лоб, на котором тут же появляется множество горизонтальных морщин. «Сколько ботокса потрачено впустую!» – думает Линда, едва сдерживая ехидную ухмылку.

Затем она резко поворачивается и видит через стеклянную перегородку Большие Серо-Голубые Глаза.

На мгновение Линда забывает о своей злости, о том, где находится, о своем трусливом начальнике. Эти глаза будто взяли ее в плен, и она не может отвести от них взгляд. Потом она видит и мужчину, на вид ему лет сорок с небольшим. Он холодный и безупречный, весь приглаженный, в чернильно-синем пиджаке. Ни одной лишней складочки, все детали на своем месте.

– Кто это? Те, что хотели обставить виллу Гриппо-Белфи? – спрашивает Линда, придя в себя. В ее голосе слышится нотка любопытства.

Бози, воспользовавшись спадом напряжения, – он не знает, сколько это продлится, – моментально отвечает:

– Они самые. Андреуччи из Бассано дель Граппа отреставрировал фасад, а потом любезно направил их к нам, – на его лице появляется выражение триумфа. – С ними нужно обращаться бережно, в бархатных перчатках.

Взгляд Линды возвращается к людям за стеной.

Мужчина – сорокачетырехлетний Томмазо Белли, ледяная скульптура, излучающая магнетическое обаяние. Он работает в сфере международной дипломатии, а недавно вернулся на родину в Венето после двухлетней службы в посольстве Италии в Абу-Даби.

Его спутница Надин Харири. Врожденное чувство стиля. Ей сорок два года, но выглядит моложе лет на десять. Надин из тех женщин, которые, едва проснувшись, – уже в полном порядке, как после фотосессии для модного журнала. По происхождению – ливанка, из одной влиятельной бейрутской семьи, выросла и училась в Париже, говорит на пяти языках, в том числе и на итальянском.

Надин из тех женщин, которые, едва проснувшись, – уже в полном порядке, как после фотосессии для модного журнала.

Томмазо познакомился с Надин во время миссии на Ближнем Востоке, и они вместе уже семь лет. Оба богатые, образованные, холеные; идеальная пара, просто до тошноты идеальная. Недавно они купили виллу в палладианском стиле в районе Монтелло и пришли в студию Бози, чтобы подобрать для нее мебель. Из тысячи проектов, составленных для них Людовико и Аличе, они ни на одном не остановились: то слишком классический, то слишком эстравагантный…

Линда не знает, чем эти двое ее зацепили. Поэтому она на секунду отвлекается и снова на них смотрит.

Всего на секунду, потом ее мысли возвращаются к этому злосчастному горизонтальному душу.

– Ну, и что же мы будем делать с Гримани? – снова обращается она к Бозе с ухмылкой. – Надеюсь, ты дашь мне хотя бы поговорить с ними? Только я могу их переубедить.

– Нет, Линда, уже все решено, – отрезает Бози, выпрямляясь в кресле и глядя на нее с прищуром. – Ты отличный специалист, талантливый профессионал. Но твоя беда – чрезмерная гордыня, – заявляет он с таким видом, будто ведет психологический тренинг. – А это плохое качество, поверь мне. Будь осторожна.

Линда не может сдержать саркастическую улыбку.

«Эта история с пороками как будто меня преследует, – думает она. – Сначала Линус по радио, теперь вот и Бози. Нанюхались они, что ли, чего-то с утра?»

Может, это и совпадение, а может быть, кто-то действительно хочет ей что-то сказать… Линда трясет головой, прогоняя от себя эту мысль, возвращается в реальность, и ее вновь охватывает злость.

– Да, конечно. Но если мой грех – гордыня, то твой – трусость, – снова заводится она.

Кабинет будто сковало холодом.

– Эй, Линда, потише на поворотах, да? – внезапно очнулся Бози.

Он может вынести все, что угодно, но только не оскорбления.

– Я твой начальник, в конце концов, не забывай об этом и имей хоть чуточку уважения.

– Так и веди себя как начальник, вместо того чтобы стелиться перед всякими идиотами! – парирует Линда и выходит из кабинета, покачивается на своих высоченных каблуках, мрачно глядя в пол. Она не замечает Томмазо, который вышел из соседнего кабинета, и налетает на его спину.

– Поаккуратнее! – бормочет она сквозь зубы, не поднимая глаз.

– Прошу прощения, – коротко отвечает он, разглаживая бока пиджака и поправляя воротничок.

Линда, не оборачиваясь, идет дальше, а Томмазо тем временем поднимает с пола листок бумаги и хочет привлечь ее внимание.

– Синьорина.

Линда оборачивается.

– Это вы мне?

– Да. Вы уронили, – Томмазо машет листком.

– А… Да выбросьте его.

Линда направляется к выходу, не удостоив его даже благодарного взгляда.

– Проект санузла Гримани, – бормочет она вполголоса. – Да пусть подавятся.

Через полчаса напряженной дороги по холмам Марки Линда, наконец, в Серравалле. Здесь живет ее дядя Джорджо, один из немногих в ее жизни, на кого она всегда может рассчитывать. Сюда она приезжает, когда устает от людей и хочет отвлечься.

Джорджо – брат отца Линды. Ему пятьдесят пять лет, он полон оптимизма и держится с завидной легкостью. Это эксцентричный мастер, эдакий древесный алхимик или, как он сам любит себя называть, «жонглер, у которого нет-нет да и упадет шарик на землю».

Наперекор традициям, сохранившимся в Марке, он создает оригинальные изделия для интерьера, рисует эскизы, тщательно подбирает материалы, проводит настоящее исследование. Линда обожает стиль работы дяди и уже заказала ему несколько предметов мебели для своего Голубого дома.

– Здравствуй, дядя! Откроешь? – кричит Линда, нажав кнопку домофона.

– Родная… – отзывается он, удивляясь и радуясь, услышав любимую племянницу.

Щелкает замок старинной калитки из ели.

Линда, сменив туфли на каблуке на эспадрильи, оставляет позади весь суетный мир и идет по внутреннему двору к странному дому, похожему на богемный бункер. Что-то от старого ателье или от охотничьего домика под соусом поп-арта, что-то от загородного дома в стиле ампир эпохи декаданса. Это необычное, многоликое место, которое полностью отражает суть своего эксцентричного хозяина.

– Ты так рано, милая? Я думал, ты будешь к вечеру…

На пороге появляется Джорджо в своих клетчатых бермудах, мятой рубашке и простых сандалиях. Он вытирает руки, испачканные клеем, пропитанной растворителем салфеткой.

– Знаю, дядя, – шепчет Линда, крепко обнимая его и целуя в обе щеки. – Просто я поссорилась с Бози и не могла оставаться в офисе.

Джорджо глубоко вздыхает, и на его лице появляется хорошо знакомая Линде улыбка.

– Так-так, и из-за чего же вы поссорились?

– Да так, глупости, – пожимает она плечами. – Ты ведь знаешь: я терпеть не могу, когда мне возражают, когда я работаю над проектом, – добавляет она с нажимом, устремив на дядю упрямый взгляд.

Тот качает головой.

– И не только когда работаешь… – он добродушно треплет ее за щеку.

На самом деле он обожает непокорный характер своей племянницы и вообще таких людей, как она, которые за словом в карман не полезут.

– Пойдем, покажу тебе шкафчики для твоей библиотеки. Остался один, и все!

– Как с тобой здорово, дядя! Все-таки есть хоть один человек, который делает все именно так, как мне нравится! – довольно вздыхает Линда.

Настроение у нее меняется так же быстро, как обувь.

Она входит в дом и сразу погружается в насыщенный аромат пчелиного воска. Знакомый скрип деревянных полов, запах старинных вещей, стены, увешанные репродукциями, картинами, мозаичные наличники…

В комнатах множество любопытных предметов. Джорджо много лет выискивал в комиссионных магазинах, на блошиных рынках и интернет-сайтах винтажные вещи, аксессуары и произведения искусства для интерьера своей берлоги.

Картины и бронзовые статуи на пьедесталах соседствуют со стопками журналов, древними восточными коврами, старинными часами, аптечными вазами начала двадцатого века, канделябрами и хрустальными люстрами. И во всем видна частичка его души. Как каждый уголок вселенной живет своей жизнью, так и в голове Джорджо Оттавиани постоянно что-то происходит.

Свет, проникающий через огромное арочное окно, освещает стены лаборатории, выполненные в стиле кракле. С потолка свисает экзотическая люстра из латуни и керамики; по всей комнате разбросаны рабочие инструменты, деревянные формы для изготовления копий висят на железной рамке рядом с рабочим столом, усыпанным разнокалиберными гвоздиками.

– Вот он, – говорит Джорджо, указывая на шкафчик библиотеки, прислоненный к стене.

Линда подходит к шкафчику и гладит его с такой нежностью, словно это шелковое платье.

– Дядя, это великолепно! Ты проделал такую работу…

Она испытывает физическое удовольствие от прикосновения к дереву, ей хочется его понюхать, но вдруг она замечает ящик, лежащий на полу поверх нейлоновой пленки.

– О боже! – вскрикивает Линда, приседая на корточки.

– Не трогай, я его только что покрасил…

Линда поворачивается к дяде и с обожанием смотрит на него.

– Именно такой цвет я и хотела, – произносит она, и в ее голосе слышится искренняя благодарность.

– Не слишком синий, но и не голубой, – откликается Джорджо и подмигивает племяннице.

– Но как ты узнал? Я ведь тебе ничего не говорила… – С этими словами Линда кладет руку ему на плечо. –  Как хорошо, что с тобой не нужны слова, дядя, ты читаешь мои мысли!

– А ведь ты еще не видела самого главного!

Джорджо направляется к рабочему столу и медленно достает из коробки ручку из белого каррарского мрамора.

Лицо Линды озаряется.

– Это для ящика?

Джорджо кивает.

– Ну все, я сейчас расплачусь!

Но вместо этого она смеется, как ребенок.

– Пойдем, выпьем по бокальчику красного, – зовет ее Джорджо. – Через полчаса ящик высохнет… и ты сможешь забрать все домой.

– Спасибо, дядя.

Глаза у Линды блестят. Все-таки день удался.

– Не знаю, что бы я без тебя делала.

И она идет вслед за ним, считая себя самой счастливой племянницей на свете, потому что может разделить с Джорджо свои страсти и увлечения.

Они приходят на кухню, где обеденным столом служит не что иное, как спиленный ствол тысячелетнего дуба.

Джорджо наливает два бокала «Каберне Фран», затем достает выдержанный козий сыр с ароматом орехов и «Траминер» и нарезает ломтиками домашний хлеб.

– Попробуй, – он протягивает ей сыр на кончике ножа.

Разумеется, она не отказывается. Она любопытна и обожает необычные запахи не меньше, чем цвета и формы.

– М‑мм… вкуснятина, – говорит она, смакуя кусочек.

– Это мне Фаусто принес, – говорит Джорджо, и глаза его блестят, когда он произносит это имя.

– Какой Фаусто? Твой друг пианист?

Линда отрезает еще кусочек.

– Да, – отвечает он, улыбаясь. –  Кстати, мы приглашены на его камерный концерт в Ла Фениче.

– Надо же…

Линда приподнимает бровь и отламывает кусок хлеба.

– Вернее, это я приглашен, – поправляется Джорджо, – но мне бы хотелось, чтобы и ты пришла.

– А когда?

– 25 июля. Время еще есть… Но я тебе говорю заранее, у тебя же всегда куча дел.

– Что ж, – Линда знает, что ее дядя не очень охотно говорит на личные темы. – Кажется, у вас все серьезно…

– Не знаю. – В его голосе на мгновение слышится нотка смущения. –  Но он очень много для меня значит.

– Ну ладно, – вздыхает Линда. – Пожалуй, мне пора…

– Как, уже убегаешь?

– Да. Не хотелось бы говорить, но чувство долга зовет меня. Может, еще успею что-нибудь поделать дома.

Джорджо смотрит в окно на припаркованный кабриолет.

– Я отнесу полки и ящики в машину. Ты ведь с ней хорошо обращаешься?

Когда-то красная «Дуетто» принадлежала ему. Тогда Джорджо развлекался с деревенскими девчонками, красуясь перед ними. Только много позже он признался себе, а затем узнали и окружающие, что не женщины сводят его с ума.

– Конечно, дядя, а ты что, сомневался? Для меня она как драгоценность. Я даже мотор усилила!

– Так я и думал, – закатывает глаза Джорджио. – Значит, бесполезно советовать тебе ездить потише…

Линда пожимает плечами, как бы извиняясь, и тут же хохочет, подмигивая ему.

Но стоило Линде приехать домой, как все ее хорошее настроение будто улетучилось: ей не хочется работать в студии (особенно после того, как Бози подложил ей такую свинью). Сейчас она думает только о своей библиотеке. С детским энтузиазмом она выгружает из машины шкафчики и несет их в гостиную. Ей не терпится увидеть все целиком! Она немедленно принимается за дело.

Сначала она вставляет синий ящик в пустую нишу центральной части.

– Отлично.

Затем берет полку и, встав на стул, вставляет его в верхнюю секцию. Рост метр и шестьдесят один сантиметр, возможно, и является преимуществом в постели, но совершенно не помогает в сборке мебели.

– За-ме-ча-тель-но! – торжествующе восклицает она.

Линда спускается со стула и ходит взад-вперед у этого произведения искусства, любуясь то вблизи, то отойдя на несколько шагов, то забравшись на кожаный диван, украшенный капитоне.

Она оглядывает свою новую библиотеку, возбужденно приоткрыв рот.

– Все, как я хотела, – переходит она на шепот, словно испытывая оргазм.

Линда думает – хорошо, что хотя бы с мебелью все вышло так, как было задумано. Жаль, что в жизни не всегда так…

Глава 4

Часы на настенном табло на перекрестке показывают 18.37.

Линда ведет кабриолет, ее волосы развеваются, свежий вечер постепенно становится холодным.

Наконец-то пятница. Один из прекрасных дней конца мая, когда воздух уже пахнет летом. Рабочий день позади.

Но у Линды все еще стоят перед глазами Гримани и суматоха в офисе с появлением новых клиентов. Она ненавидит, когда Бози лебезит перед толстыми кошельками, забыв о достоинстве. А еще противнее, что каждый день в обеденный перерыв к нему приезжает Иванка для того, чтобы подарить пятнадцать минут удовольствия.

Ну ничего, еще чуть-чуть, и все это останется в прошлом…

Линда полна предвкушений, она ведет машину и смеется, переключает коробку передач, правая нога жмет на газ. Не считая пробежек, мало что в жизни дарит ей ощущение свободы, которое она испытывает за рулем автомобиля. Может быть, когда-нибудь ей надоест «Дуетто» – хотя Линда в этом сомневается, – и она купит себе новую машину, где стоит только дотронуться до педали газа, как стрелка спидометра тут же взлетит до ста. Поистине мужская мечта, трудно ожидать такого от этой девушки, взглянув на ее ангельское личико.

«Но с другой стороны, – размышляет Линда, – зачем мне бездушная машина, пахнущая заводом?» Ее кабриолет отлично справляется со своей задачей, и то ощущение, которое он ей дарит, не купишь ни за какие деньги.

Она выезжает на проселочную дорогу, которая бежит меж холмов. Воздух влажный и теплый, пахнет свежестью: после обеда лил дождь как из ведра. Из-за предгорья Альп пробивается слабый луч солнца, и облака становятся все реже.

Как все-таки прекрасна эта земля!

В такие моменты Линде кажется, что она больше нигде не смогла бы жить.

Она сильнее жмет на газ, но, преодолев несколько поворотов, «Альфа» начинает сбавлять скорость, ее трясет от капота до выхлопной трубы.

– Нет! Еще! – пыхтит Линда, пытаясь поддержать мотор, но тщетно. Она понимает, что уже ничего нельзя сделать. Машина продолжает сбавлять ход, затем останавливается и глохнет.

– Вот черт! – Линда с силой, до боли в ладонях, ударяет по рулю. Не в первый раз ее машина ломается. – И что же, черт возьми, с ней на этот раз?

Она отстегивает ремень безопасности и до предела отодвигает сиденье. Пару раз жмет на педаль сцепления и яростно пытается включить зажигание, но все напрасно.

Никакой реакции, машина не подает признаков жизни.

– Черт, черт, черт! – ругается она.

«Не мог же закончиться бензин, я недавно заправлялась, – размышляет она. – Может, все дело в приводе? Вытекло масло или сел аккумулятор?», – продолжает строить предположения Линда. Ее недавняя беспечность сменилась нервным напряжением, от которого у нее заболел желудок. Целый день ругалась с рабочими в мансарде Гримани, и теперь не хватало еще одной неприятности для отличного завершения недели! Вот уж точно: если день сразу не задался, потом неприятности следуют одна за другой. Но Линда не из тех, кто легко сдается. Она вынимает ключ зажигания, выходит из машины, открывает капот и разбирается с двигателем. Не то чтобы она большой эксперт, но кое-чему ее научил Алессио Каллигарис, продавец подержанных «Ауди», с которым пару лет назад она провела несколько ночей.

Что, если ослабить два болта, которые стягивают клеммы аккумулятора, а затем снова закрутить их? Обычно это работает.

– Давай же, не бросай меня… поехали! – почти умоляюще обращается Линда к своей «Дуэтто» и возвращается в машину, чтобы попробовать завести двигатель. Безрезультатно.

На этот раз прием Алессио не срабатывает. Ключ вращается впустую.

– Черт побери! – выкрикивает она, уже не сдерживаясь.

Но все еще не сдается. Линда снимает свою кожаную курточку – когда она нервничает, ей становится жарко – и бросает ее на пассажирское кресло. Резко открывает дверцу, захлопывает ее и снова направляется к двигателю. Затем кладет руки на резиновый кожух.

– Только попробуй не послушаться меня – как врежу! – обращается она к машине, как к человеку. Линда перебирает провода, как четки, словно хочет призвать удачу. На этот раз, похоже, дело плохо, и Линда понимает, что в одиночку ей не справиться. Она пинает колесо, прислоняется к дверце, опускает руки и шумно выдыхает. Капот поднят, мотор не заводится. Она смотрит на свои кеды и, поведя плечами от холода, старается натянуть до колен свое маленькое синее платье без рукавов.

Что теперь делать?

До дома слишком далеко, чтобы идти пешком, к тому же она никогда не оставит свою бесценную игрушку… Она отчаянно вглядывается в даль, силясь различить вывеску какого-нибудь автосервиса или хотя бы заправочной станции, но тщетно.

Дорога пустынна, только вдалеке, примерно в километре, виднеется несколько домов.

Она уже собирается достать мобильник из кармана куртки, как вдруг видит, как из-за поворота выезжает внедорожник цвета серый металлик. Он снижает скорость и останавливается напротив кабриолета. Это «Ренджровер Эвок Престиж», начищенный до блеска, со сверкающими литыми дисками и антибликовыми стеклами.

Линда замерла. Она не знает никого, у кого была бы такая машина, и не знает, что и думать. Хотя ей и льстит, что незнакомец остановился специально ради нее.

Она отходит от машины и поправляет платье.

Стекло дверцы со стороны пассажирского кресла опускается, и она видит устремленные на нее Большие Серо-Голубые Глаза. «Томмазо Белли», – узнает Линда.

– Вам помочь? – спрашивает он, надев маску вежливости.

Глушит двигатель и, отстегнув ремень, открывает дверцу. Затем выходит из машины и хочет представиться:

– Не знаю, помните ли вы меня. Меня зовут…

Но Линда его опережает:

– Знаю: Томмазо Белли. – Она ухмыляется, и приятное предвкушение, которое еще секунду назад она ощущала в животе, пропадает. –  В студии ты теперь знаменитость.

– Даже так? Это почему же? Надеюсь, это добрая слава… – произносит он, выпрямляясь, как атлет, в полный свой рост.

Секундная тишина, и Линда резко отвечает:

– Честно говоря, потому что ты вынес всем мозг.

– Хм… Да здравствует искренность! – Томмазо ничуть не смущен и даже слегка улыбается.

Затем взгляд его переключается на кабриолет.

– Что ж, тут, похоже, мозг выносить некому, и помочь мне, наверное, здесь нечем.

– Ну, если тебе так уж хочется взглянуть… – отвечает Линда таким тоном, который остудил бы пыл самого настойчивого мужчины.

Но едва умолкнув, она понимает, что Томмазо, возможно, ее единственная возможность уехать отсюда. И тут же исправляет ситуацию.

– Понимаешь, она заглохла прямо посреди дороги, и я никак не могу ее реанимировать.

Линда внимательно оглядывает Томмазо. Он еще выше и солиднее, чем ей показалось в офисе.

На нем рубашка небесно-голубого цвета и светло-серые брюки, на ногах – начищенные до блеска кожаные ботинки, которые при ходьбе противно скрипят.

Тем временем Томмазо подходит к капоту и заглядывает внутрь.

Проводит пальцами по своим светлым, коротко стриженным волосам и почесывает затылок.

– Вы не знаете, в чем может быть проблема? – спрашивает он Линду тоном эксперта, пытаясь скрыть неловкость.

Линда смотрит на него, скрестив руки на груди, и отрицательно качает головой; на ее лице появляется ехидная улыбочка. Кажется, он не так уж хорошо разбирается в машинах…

Томмазо снова смотрит на двигатель, закатывает рукава рубашки и внимательно просматривает все детали, затем спрашивает:

– Какого года этот автомобиль?

– Семьдесят девятого, – с гордостью отвечает Линда.

– Получается, она старше вас.

– На пару лет…

Неожиданный поворот: Лорд Совершенство, оказывается, не лишен чувства юмора. Томмазо приподнимает брови, и на лбу появляются три мимические морщинки. «Как это чертовски сексуально», – думает Линда. Хотя думать так ей совсем не хочется. По крайней мере, не в этой ситуации.

В один прием он растягивается на земле, голова – под капотом, и Линда слышит, как он что-то бормочет. Она с удивлением ловит себя на том, что разглядывает его накачанные бедра, которые проступают через брюки. Но как только Томмазо поднимается, тут же отводит взгляд. Только бы он не заметил ее заинтересованный глаза. Он снова возвращается к двигателю и изучает клапаны и проводки.

– Тут вроде бы все в порядке. А вы не помните: перед тем как заглохнуть, машина слегка не подпрыгивала? Или, может, свистела?

Линда кивает.

Похоже, Томмазо все-таки что-то соображает.

– Тогда точно привод, – заключает он. – И к несчастью, в этом случае мы ничего не можем сделать. – Он качает головой и решительно произносит: – Придется вызвать эвакуатор.

– Я именно это и собиралась сделать, пока ты не приехал, – отвечает она с досадой и начинает искать номер телефона.

Спустя мгновение Линда говорит:

– Эй, Макс, как делишки? Грузовик еще у тебя? Слушай, у меня тут опять… Я со своей сломанной «Дуэтто» на развилке у Витторио Венето, рядом с имением Маккаро.

Она говорит с Массимилиано Сарти, своим бывшим одноклассником и поставщиком лучшей травки, которую она когда-либо пробовала.

– Ага… меня с моей игрушкой надо бы подвезти…

– Я вас отвезу, даже не возражайте, – встревает в разговор Томмазо, делая решительный жест.

– А, слушай, Макс… не беспокойся, я сама доберусь. Ты, главное, машину убери с дороги, – продолжает Линда, кивая Томмазо. – А завтра я заеду в мастерскую и заберу ее.

Резким движением она захлопывает капот кабриолета.

– Спасибо, Макс, ты просто ангел. С меня причитается, – мурлычет она и кладет трубку. – Ну вот, все улажено, – произносит Линда таким тоном, будто у нее все прекрасно. Однако, подняв глаза, она видит, что небо затянуто огромными свинцовыми тучами, которые гонит холодный ветер.

– Подождем, пока приедет эвакуатор? – спрашивает Томмазо.

– Да нет, что ты! – отвечает Линда. – Макс мой друг и не первый раз выручает меня с этой крошкой…

– Отлично. Тогда поехали. Только скажите, куда. Не будем терять время.

Но не успел он сделать шаг к своему внедорожнику, как в ту же секунду мимо них по луже пронесся мини-фургон и окатил его с ног до головы. И в одно мгновение Лорд Совершенство превратился в звезду рекламы пятновыводителя. Линда не может сдержаться и искренне смеется. Однако Томмазо абсолютно не смущен и элегантным, несколько неуместным в данной ситуации жестом отряхивает рубашку и брюки.

Он промок до нитки, вода стекает с него, как с дерева после грозы, но, несмотря на это, Томмазо сохраняет потрясающее самообладание. Линда не скрывает улыбку. Томмазо, всегда такой безупречный – и вдруг в таком виде невероятно комичен.

Хотя его намокшая на груди рубашка вызывает у нее совсем другую реакцию, тоже спонтанную и неконтролируемую.

В этот момент она замечает, что Томмазо смотрит на нее пристально и даже немного сурово. Линда умолкает, но все же против своей воли снова смеется. Тогда не выдерживает и Томмазо, и они вместе хохочут.

«А он, оказывается, тоже человек», – думает Линда.

Но длится это недолго, потому что публичные приступы веселья не в его привычке. Открыв багажник внедорожника, Томмазо обеспокоенно что-то ищет.

– Вот черт! У меня даже нет сменной одежды, – он оборачивается к Линде. – Обычно у меня всегда с собой запасная рубашка. Но ничего страшного, это не проблема, – продолжает он, но видно, что он все-таки озабочен.

Открыв дверцу со стороны пассажира, он жестом просит Линду подойти.

– Прошу, – предлагает он сесть.

Линда быстро хватает из кабриолета курточку и сумку и через секунду запрыгивает во внедорожник. Томмазо достает из багажника чехол, надевает его на водительское кресло и садится за руль. Ему некомфортно в мокрой одежде. По спине, затылку, до самых кончиков волос как будто бегают мурашки.

Он оборачивается к Линде и спрашивает:

– Итак, куда мы едем? – И Томмазо протягивает руку к экрану навигатора.

– Мы поедем, – заявляет Линда. – Но при одном условии.

– То есть?

Томмазо смотрит на нее удивленно.

– Прекрати мне «выкать».

Томмазо улыбается, но видно, что ему неловко.

– Хорошо, хм… – протягивает он, пытаясь вспомнить ее имя.

– Линда, – поспешно вставляет она. – Меня зовут Линда.

– Точно! – восклицает он, поднося руку к виску, не скрывая досады. – Прости. Обычно я сразу запоминаю имена. Не знаю, что со мной, но сейчас очень сложный период, и я немного рассеян. – Затем он отводит взгляд и заводит двигатель. –  Ты права, давай на «ты».

Линда показывает ему дорогу:

– Километров шесть по прямой, потом на развилке повернешь, но я тебе скажу, как доедем.

– Отлично. Как прикажешь, – отвечает он, включая коробку передач.

Линда погружается в кресло и вдыхает аромат роскошного салона из тончайшей кожи «Оксфорд»: сиденья цвета верблюжьей шкуры, простеганные двойной строчкой, белая приборная панель со вставками из дерева и металла.

– Какую музыку предпочитаешь? – сразу же спрашивает Томмазо. Дисплей бортового компьютера загорается желтым светом, и появляется надпись «музыка».

– Хмм… посмотрим, удастся ли тебе меня удивить. Выбери сам, – предлагает Линда.

Томмазо начинает листать длиннющий плейлист до буквы «С», и Линда с ужасом видит лишь классические произведения.

– «Coldplay» подойдут?

– Да, мне они нравятся, – быстро отзывается Линда, облегченно переводя дух. Она такого не ожидала.

Салон наполняется нотами «Paradise». Томмазо, не дожидаясь, пока она попросит, прибавляет громкость. Линде это приятно, она улыбается и начинает подпевать, опережая Coldplay. Поглядывает на Томмазо, чтобы не дать застать себя врасплох: он сосредоточен, взгляд устремлен на дорогу.

У него элегантный профиль, белая кожа, ухоженные светлые, чуть вьющиеся волосы, гладко выбрит, на правой щеке, на уровне нижней губы – маленькая родинка. Можно сказать, он – образец классической, идеальной красоты, а это не совсем та красота, которая нравится Линде. Но она готова признать, что перед его обаянием трудно устоять.

Внезапно музыка стихает, и в тишине салона раздается звонок. Томмазо нажимает кнопку на правой стороне руля и отвечает:

– Надин? – В его голосе легкое удивление.

Из динамиков доносится глубокий и мягкий женский голос с арабско-французскими певучими нотками:

– Mon amour[2], ты далеко? Ты ведь помнишь, ужин у губернатора…

Мысли Томмазо мгновенно переключаются, и он вспоминает, что должен присутствовать на официальном вечере.

– Ну конечно, помню, – говорит он так уверенно, что Надин не может усомниться.

Но Линда, сидящая рядом, невольно улавливает в его голосе нетерпеливые нотки.

– А ты где, родная?

– Только что вышла от парикмахера, – отвечает Надин.

Возможно, укладка удалась или еще по какой-то причине, но по голосу похоже, что она явно довольна.

– Хорошо. Жду тебя дома. Нам нужно быть у Баллана к девяти. Не опаздывай, прошу тебя…

Это произнесено медовым, нарочито вежливым тоном, но в нем явно слышится приказ. Когда Надин так говорит, перечить ей нельзя.

– Конечно, дорогая. Увидимся.

– À bientôt. Bisou![3]

Томмазо завершает разговор, и в салоне вновь звучит Coldplay.

– Жена? – спрашивает Линда.

Томмазо качает головой.

– Подруга. Мы не женаты, хотя все равно что супруги.

– А, – только и произносит Линда несколько удивленно.

– У меня сегодня вечером важный ужин, а я чуть не забыл. Не знаю, что со мной творится, – объясняет Томмазо, слегка улыбаясь тонкими губами. –  Нечто среднее между дружеским ужином и рабочей встречей.

– А кем ты работаешь? – спрашивает Линда.

– Я дипломатический агент.

– Это как?

Линда смотрит на него с любопытством: наверное, это одна из суперпрофессий, требующих особой квалификации. Она смутно представляет эту деятельность.

– Я работаю в «Фарнезине», – продолжает Томмазо.

Он говорит общими фразами – может, думает, что она все равно не поймет детали?

– Значит, часто ездишь за границу? – спрашивает Линда и тут же сама понимает, что это, наверное, самое банальное, что могло прийти ей в голову.

Представление о мире у нее довольно стереотипное, сложившееся по американским фильмам об агенте 007: комнаты со звукоизоляцией, оружие с глушителем, частные самолеты, портфели, набитые деньгами…

В общем, государственная тайна, которую надо защищать ценой собственной жизни: такая вот работа под прикрытием, для которой, как ей кажется, Томмазо идеально подходит.

– В общем-то, да, я подолгу живу за пределами Италии, – отвечает Томмазо. – Уже лет двадцать катаюсь по свету.

– А чем ты занимаешься? – не унимается Линда.

– Ну, смотря, какие задания мне поручают.

Линда показывает ему развилку, метрах в ста:

– Вот, туда. Потом – направо, – объясняет она и добавляет: – Прости, я тебя перебила. Ты рассказывал о заданиях.

– Ну да, разные миссии, которые обычно длятся около двух лет, – поясняет Томмазо, – я работаю в сфере экономической и финансовой дипломатии. Все, что касается сотрудничества с другими странами и участия в программах развития международных отношений.

– Хм-м… не совсем понятно, и что: никаких пистолетов и чемоданчиков с долларами?

– Да нет… я работаю в сфере экономических отношений и стараюсь предотвращать возможные проблемы между Италией и другими странами и делать все, чтобы сохранить дружеские отношения. В общем, чтобы никто не делал никому мелких неприятностей.

Томмазо улыбается, потом смотрит на дорогу и снижает скорость.

– На перекрестке – куда?

– Вон туда. Мы почти приехали.

Дорога идет между виноградниками. Слева на холме – разрушенная средневековая башня. Чуть впереди, на плато, прямо из скалы бьет источник.

– Ага, возле таблички поверни, – направляет его Линда.

Томмазо только успевает прочесть надпись: «Маршрут № 1: к подножью Кансильо».

– Теперь осторожнее – дорогу развезло, – предупреждает Линда.

Несколько сотен метров по виноградникам и оливковым рощам, и появляется Голубой дом. Кажется, будто он парит между небом и землей.

Томмазо снижает скорость.

– Ты здесь живешь? – спрашивает он, потрясенный окружающим видом.

– Да. Этот дом принадлежал моим бабушке и дедушке.

– Потрясающее место, – Томмазо останавливает машину посреди дороги.

– Можешь парковаться, где хочешь. Хоть между теми двумя олеандрами.

– Вообще-то мне уже пора… – Томмазо в нерешительности наклоняет голову, и все же что-то его удерживает. –  Кажется, я уже опаздываю на ужин.

– Позволь хотя бы предложить тебе аперитив – надо же мне хоть как-то тебя отблагодарить… – глаза Линды вызывающе блестят.

– Ну хорошо, – сдается Томмазо. Отпускает руль и выключает двигатель. – Но только на десять минут, не больше. Потом мне надо бежать.

Они выходят из внедорожника.

Линда опережает его, в одной руке ключи, через плечо переброшена куртка. Ветер шелестит листвой деревьев, и от его порывов волосы Линды развеваются и лезут в глаза.

Томмазо смотрит на поросшие деревьями холмы, будто находится в месте, затерянном во времени и пространстве, которого не найти на картах навигатора.

– Входи, – приглашает Линда.

Томмазо идет за ней, на мгновение задержав взгляд на мраморной табличке на двери с фамилией Оттавиани, написанной синими буквами. Все здесь кажется ему оригинальным, не похожим на вещи, к которым он привык. Подняв голову, Томмазо видит солнечные часы.

– Эти часы здесь, сколько я себя помню, – поясняет Линда, повернувшись к нему. – Их нарисовала Урсула, подруга моей бабушки, австрийка, в сороковых годах. Но честно признаюсь, я даже не разбираюсь в них.

Томмазо смотрит на нее так, будто хорошо знает, как ими пользоваться, но не подает вида.

– Nulla dies sine linea, – читает он вслух надпись на табличке справа от часов.

– Ни дня без строчки, – переводит Линда. – Это из Плиния Старшего.

Во всяком случае, так ей всегда говорили.

– Если не ошибаюсь, эти слова принадлежат знаменитому художнику Апеллесу, который не мог прожить и дня, не сделав хоть несколько мазков, – отвечает Томмазо.

Линда смотрит на него с любопытством, а он продолжает:

– Это означает: чтобы добиться желаемых результатов, нужно трудиться изо дня в день.

Кажется, что в этих словах он узнает себя.

Линда пожимает плечами.

– Возможно… Хотя постоянство никогда не было моей сильной чертой. Это же так скучно, тебе не кажется?

Вместо ответа Томмазо слегка улыбается – он явно не одобряет такого подхода, пару раз вытирает ботинки о коврик и входит вслед за Линдой в дом.

Он молча оглядывается вокруг, и в глазах его читается восхищение: этот дом излучает невероятное тепло и напоминает ему Северную Африку, куда он ездил в командировку много лет назад.

Томмазо чувствует, что это место много повидало на своем веку. Затем он улавливает необычный запах, глубокий и экзотический.

– Santalum album, – произносит он после минутного молчания.

– Но как?.. – не успевает задать вопрос Линда, как Томмазо уже отвечает:

– Белый индийский сандал, верно? Один из моих любимых ароматов.

– Да, я зажигаю его, чтобы очистить воздух, – говорит Линда, указывая на несколько разнокалиберных терракотовых ваз, расставленных полукругом в углу коридора. –  К тому же он отгоняет комаров, – добавляет она.

Томмазо прикрывает глаза и вдыхает аромат.

– Напоминает Варанази.

– Ты был там в командировке?

– Нет… – он смотрит в пол, в одну точку, будто пытаясь восстановить что-то в памяти, и продолжает: – Я ездил туда, когда мне было лет восемнадцать, с двумя друзьями. Одно из моих первых путешествий. Может, после этого я и выбрал эту профессию. Вернулся и поступил на факультет политологии. И вот я здесь.

Линда пытается представить себе Томмазо в восемнадцать лет, как вдруг замечает что-то…

– Блин, нет! Только не это! – вскрикивает она и хлопает себя рукой по лбу. – Надо же, опять!

С потолочной балки по белой стене стекает струйка воды, которая уже образовала лужицу на терракотовом полу.

– У меня сломана крыша… не хватает нескольких черепиц, – объясняет она Томмазо, слегка снизив тон. – Когда идет сильный дождь, она начинает протекать.

Томмазо поднимает глаза к балкам и обдумывает эту проблему.

– Что-нибудь можно сделать?

– Да там всю крышу надо перекладывать, – озабоченно отвечает Линда. – Прости, я на минутку, только тряпку принесу, а ты пока располагайся.

Она выскакивает из гостиной, бормоча что-то и ругая строителей.

Томмазо все еще стоит – ему не хочется оставлять мокрые следы на кожаном диване; хотя брюки у него почти высохли, ему не очень комфортно.

Он с интересом осматривает комнату. Мебель от времени уже покрылась патиной, но отлично сочетается с современными аксессуарами, и все это создает оригинальную атмосферу. Вешалка из кованого железа, деревянная коробка, декорированная призматическими штампами, три сдвинутые вместе белые тумбочки, на которых стоит телевизор, мраморная колонна с люстрой из выдувного стекла: эти разностильные вещи, собранные вместе, звучат в унисон, как музыкальная партитура.

Линда возвращается, держа в одной руке тряпку, а в другой – мужскую рубашку нежно-оранжевого цвета, которую она отыскала в дальнем углу шкафа в спальне. Наверное, оставил какой-то ее бойфренд.

Она протягивает ее Томмазо со словами:

– Возьми, она сухая.

Томмазо какое-то время стоит в нерешительности, чувствует, что должен взять ее, в то же время думает, кому она принадлежала.

– Ты очень любезна, Линда, но мне все равно пора, – отвечает Томмазо, но она настаивает:

– Ладно тебе, надень. Все равно твоя еще сырая, ты не можешь так ходить.

– Ну ладно, – соглашается он, хотя и не помнит, чтобы когда-нибудь носил одежду подобного цвета.

Мгновение он колеблется, затем расстегивает свою рубашку и вешает на спинку стула.

Линда стоит и наблюдает за ним, иногда задерживая взгляд: мышцы груди образуют два идеальных полукруга, вокруг пупка параллельные линии пресса. Тело светлое, без волос, соски темно-коричневые и блестящие.

Томмазо думает, что не очень удобно раздеваться перед незнакомой женщиной. Но это переодевание кажется ему каким-то первобытным ритуалом, который он должен размеренно исполнить – что он и делает.

Он берет рубашку, надевает ее (по спине пробегает холодок), медленно застегивает пуговицы, оставляя свободными только две, возле воротничка.

– Ну вот и все.

Он собирается заправить рубашку в брюки, но Линда подходит к нему и инстинктивно, не задумываясь, останавливает, слегка дотронувшись до его руки.

Первый контакт.

– С ума сошел? Ее же навыпуск носят!

Томмазо улыбается, а Линда тут же отходит, берет с комода два бокала и ставит их на столик из эбенового дерева, глядя ему прямо в глаза.

– А тебе идет этот цвет, – говорит она.

– Издеваешься?

– Нет, правда.

Она исчезает в кухне и через мгновение появляется с бутылкой «Просекко ди Валдоббьядене».

– Вижу, ты тоже попутешествовала немало, – говорит Томмазо, указывая на фотоинсталляцию на стене. –  Ты побывала во всех этих местах?

– Если бы! – вздыхает Линда, разливая вино по бокалам. – Это просто открытки, мне их прислали. При этих словах глаза у нее загораются. – А теперь выпьем, а то тебе скоро ехать, верно? – она подмигивает, затем берет два бокала и протягивает один Томмазо.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо за то, что подвез, – она подносит к его бокалу свой, и раздается тонкий звон хрусталя.

Томмазо делает глоток, не сводя с нее глаз, завороженный естественностью, с которой она двигается и говорит: сочетание живости, иронии и неподдельной грации, вызывающее какое-то странное щемящее чувство. Ладони у него горят.

Внезапно зазвонил телефон, это выводит его из транса.

Томмазо делает глоток, не сводя с нее глаз, завороженный естественностью, с которой она двигается и говорит: сочетание живости, иронии и неподдельной грации, вызывающее какое-то странное щемящее чувство.

Он достает его из кармана брюк и недовольно смотрит на дисплей.

– Надин, – говорит он, но не отвечает на звонок.

– Похоже, десять минут закончились, – Линда разводит руками и неотразимо улыбается.

– Да, пролетели незаметно, – соглашается Томмазо, глядя на наручные часы. –  Мне пора бежать.

Он спешно хватает сырую рубашку.

– А с этой что делать? – спрашивает он, указывая на ту, что на нем.

– Оставь себе, она мне не нужна.

– Ну спасибо. Мне было очень приятно, – он протягивает руку и на прощание целует ее в щеку, что ему совсем несвойственно.

– Мне тоже приятно. Пока.

Закрывая дверь, Линда думает, что, наверное, все дело в магии неожиданности. Особенно в такие дни, когда все идет не так.

Глава 5

Воскресенье, воздух пронизан солнцем, и Линде хочется, чтобы этот день никогда не кончался. Они бегут уже километров десять, наслаждаясь теплом и ароматом майского утра. Счастливые и усталые, они еще находят в себе силы, чтобы шутить, улыбаться, подтрунивать друг над другом. Они договорились встретиться в десять, на развилке у Голубого дома, и оттуда побежали через виноградники, до лесной опушки. Давиде пришел без опозданий, в футболке, шортах, кроссовках с датчиками, подключенными к iPhone.

Линда уже ждала его, в коротеньких шортиках и облегающей майке, завязав волосы в высокий хвост. Уж на пробежку-то она никогда не опаздывает.

После того как Линда увидела Давиде на концерте, он звонил ей два раза: в первый раз дежурно поинтересовался, как у нее дела, а во второй – спросил, не хочет ли она побегать вместе.

Разумеется, Линда не заставила себя упрашивать: этот парень ее заинтриговал, и она не прочь пообщаться с ним, особенно после секса в машине.

Она принимает вызов и хочет доказать ему, что хороша не только в постели.

– В конце дороги остановимся и минут пять поделаем растяжку, потом продолжим, – говорит Давиде уверенным голосом личного инструктора.

– Уже устал? – подначивает его Линда, слыша его тяжелое дыхание.

– Вовсе нет… Я это ради тебя говорю, – он легонько хлопает ее по попе: ни дать ни взять барабанщик.

– Ради меня? – удивленно переспрашивает она, но в глубине души радуется, что доказала свое превосходство. – По тому, как ты дышишь, и не скажешь…

– Хочешь, чтобы завтра у тебя разрывались от боли икры? – Давиде пытается выровнять дыхание и делает глубокий вдох. – Послушай, что я говорю: после трех таких спусков и подъемов, какие мы только что пробежали, растяжка не помешает.

– Ну ладно, – сдается Линда, хотя чувствует такой прилив энергии, что пробежала бы еще пару километров.

Они пробегают проселочную дорогу и останавливаются на опушке.

Теперь уже и она дышит прерывисто, хотя и пытается показать Давиде, что еще в норме, но ноги устали. Они расслабляют мышцы, делая прыжки на месте. Давиде слегка расставляет ноги и начинает отжиматься. Затем Линда приступает к растяжке, наклоняясь вперед до тех пор, пока не дотягивается до лодыжек. Она сознательно провоцирует его, хотя и не знает его реакции, но видит, что он не отводит глаз от ее груди, такой упругой, высокой… Почти четвертый размер, который не поддается никаким законам гравитации.

– Теперь парочка упражнений, – наконец говорит Давиде, с трудом отрывая взгляд от ее аппетитной груди.

Он берет себя за правую лодыжку и тянет ногу как можно выше. Линда повторяет за ним, но она рассеяна… ее мысли направлены на соблазнение. Они вместе повторяют упражнение для левой ноги, затем Давиде предлагает ей сесть на мягкую траву.

Они сидят напротив друг друга, как в зеркальном отражении. Линда разводит ноги вслед за Давиде, высоко поднимает руки, вытягивает их по диагонали в направлении правой ноги, потом в центр, потом в сторону левой ноги. Потом последовательность повторяется, и их руки соприкасаются.

И в тот момент, когда она хлопает себя по пяткам, их тела притягиваются.

Она улыбается, а потом со всей силой бьет его кулаком в живот.

Давиде издает что-то вроде животного рычания, чувствует, как воздух выходит из легких, и сгибается пополам.

Пытаясь восстановить дыхание, он растерянно смотрит на нее.

– Ты с ума сошла? Мне же больно!

– Да ладно? – удивляется Линда. – Ты что, такой слабак?

– Ну да, размечталась… так я тебе и сдался! – отвечает Давиде, гордо выпрямляясь, и лицо его принимает обычное выражение.

Через пару секунд они уже улыбаются.

– Неплохо у тебя получилось… – не успел он договорить, как она резко хватает его за руку и увлекает к густым деревьям.

Линда порывисто обнимает его за плечи и целует в губы.

Давиде отвечает на поцелуй, раздвигая ее зубы языком и срывая резинку с ее волос: светлая грива падает ему на глаза, в беспорядке струится по плечам.

Линда увлекает Давиде на землю, на ковер из травы и листьев, лбы стиснуты, ее волосы упали на его лицо, губы слились в поцелуе, языки страстно сплелись.

Она горячо, нетерпеливо изгибается, прижимается к нему всем телом, не давая двигаться.

Давиде пытается поднять голову и заглянуть ей в глаза, но она с силой запрокидывает ее, прижимая к траве. Он реагирует на ее натиск, они переворачиваются, и Давиде оказывается сверху. Она смотрит на него: зрачки расширены, рот приоткрыт, щеки горят. Его нога меж ее ног, возбужденное лицо выдает его беспокойство. «До ближайших домов далеко, – думает он, – и все же они на открытом участке, в разгар воскресного утра, кто-нибудь может их увидеть». Но Линда больше не может ждать, он нужен ей прямо сейчас; ловким движением, будто исполняя какой-то боевой прием, она снова берет над ним верх и прижимается со всей силой.

Она целует его в губы и шею, потом, проводя языком по уху, слегка покусывает мочку. Она стягивает с Давиде майку, развязывает шорты и просовывает руку внутрь.

– Погоди-ка, – говорит он, пытаясь ее остановить, но их тела так близки, что она не желает его слушать, а он бьется, как зверь, загнанный в ловушку.

– Да подожди ты, черт! – Давиде хватает ее за запястье.

Линда останавливается, поднимает голову в недоумении.

– Что такое?

– Ничего, – отстраняясь, отвечает Давиде, опирается на локти и подозрительно оглядывается.

– Ты не хочешь? – спрашивает она, вытаскивая руку из его шорт.

– Хочу, просто…

Он снова озирается, как будто они находятся на вражеской территории, куда вот-вот нагрянут вооруженные войска.

– Прямо так, у всех на виду? А вдруг кто-нибудь придет?

Линда медленно качает головой, ее взгляд гаснет.

– Ну, как хочешь, – говорит она шепотом с напускным равнодушием, вынимая из волос сухую травинку. – Мне все равно.

Она встает, отряхиваясь. Уж она-то знает: иногда надо ослабить хватку. Линда делает вид, что собирается уходить, и Давиде реагирует так, как прописано в учебнике.

– Ну уж нет, Линда, – говорит он, хватая ее за запястья. – Зато мне не все равно.

Он прижимается к ней и горячо целует, его язык завладел ее ртом. Давиде опрокидывает ее на землю и охватывает бедра. Гладит рукой ее волосы, шею, спускается до груди и одним движением срывает с нее шорты и трусики.

Он чувствует себя первобытным человеком в этом взрыве инстинктов и чувств.

Давиде смотрит на Линду, вдыхает аромат ее тела, его дыхание так близко, что движения и чувства сливаются, как магма. Теперь уже она пытается оказать сопротивление, но это всего лишь игра. Все, что ему остается, – это занять место между ее гладкими и крепкими бедрами и погрузиться в их влажное тепло.

Все сомнения, мешавшие ему еще несколько секунд назад, растворились в бурной реке, которая увлекает их, унося все мысли и не давая дышать.

Он чувствует себя первобытным человеком в этом взрыве инстинктов и чувств.

Давиде освобождается от одежды и вытягивается между ног Линды, пронзая эластичную перегородку ее женственности с одержимостью и напором, которые не в силах больше сдерживать.

Она прижимается к нему и ритмично движется вверх и вниз все с нарастающей скоростью, ощущая его в себе. Она хотела бы, чтобы это продолжалось вечность, но наконец эта плотина прорывается, и из самых глубин неконтролируемым потоком вырывается вздох, она вся содрогается, бедра ее сокращаются в судорогах, и они вместе кончают.

Для обоих – никаких обязательств: они отлично знают, что следующего раза не будет, их отношения закончатся на этом поле, все останется здесь, меж этих деревьев. Они не влюблены, и никто не причинит другому боль.

Два тела слились в одно: все смешалось – крики, стоны, соки, излившиеся на землю под деревья, и кажется, будто бы само небо черпает из этого энергию.

– Вот видишь, никто не пришел, – Линда заговорщицки смотрит на него, приподнимая голову.

Давиде понемногу приходит в себя и мечтательно смотрит на нее.

– Я бы не остановился, даже если бы пришел сам Господь Бог.

Линда смеется, потом смотрит на свою правую икру, мышца побаливает.

– Вот черт! – вскрикивает она.

– Что такое?

Линда приподнимает ногу.

– Кажется, жучок какой-то укусил, – спокойно говорит она.

Давиде смотрит на покраснение.

– Пойдем, нужно сразу же что-нибудь приложить.

Он уже собирается встать, но Линда его останавливает.

– Не волнуйся, я привыкла к насекомым.

Она целует его в губы, сжимая все еще твердый член.

Линда готова повторить, и он тоже. Для обоих – никаких обязательств: они отлично знают, что следующего раза не будет, их отношения закончатся на этом поле, все останется здесь, меж этих деревьев. Они не влюблены, и никто не причинит другому боль.

Глава 6

Линда выходит из душа, снимает халат с плеч статуи богини Венеры Кановы из черной смолы, которую она нашла год назад на юге Венето и поставила рядом с умывальником. С тех пор этот предмет стал ее вешалкой.

Она делает глубокий вдох, чувствует, как наполняются легкие, сердце бьется спокойнее.

Комната наполнена густым паром, в котором витают ароматы гималайских эфирных масел – ее лекарства от любых болезней. Во всяком случае, пока.

Утро понедельника, Линда проспала. Но она об этом не думает: уже почти девять, а она даже не торопится. Ей нравится собираться на работу размеренно и спокойно. После отличного отдыха вчера – секс с Давиде, аперитив с друзьями, задушевная беседа с дядей Джорджо и часик за приятным чтением – она полна сил и энергии и готова к началу новой недели. В халате нараспашку она садится на махровый коврик и начинает массировать ступни, смазывая их маслянистой мазью, тщательно проходя между пальцами.

Затем Линда достает из корзины, где хранятся крема для тела, флакончик со смягчающим маслом. Капает несколько капель на ладони, а затем втирает его в ноги, от лодыжек до паха.

Закончив с этой процедурой, опираясь на пятки, она резко встает, берет из ящика полотенце и, запрокинув голову, заматывает волосы в тюрбан. Достает черные шелковые трусики, надевает их и босиком идет из ванной на кухню. Раньше Линда не тратила много времени на уход за телом, но после тридцати она с грустью отметила, что одних спортивных упражнений недостаточно, чтобы оставаться в форме.

Она достает из сушки кофеварку, насыпает немного молотого кофе, наливает воды и ставит на плиту. Затем подключает ноутбук к динамикам и выбирает плейлист «Rock revival». Гостиная наполняется музыкой «Pink Floyd» – она не помнит названия композиции, но ей тут же хочется двигаться ей в такт. Слегка пританцовывая, Линда возвращается на кухню и садится на барный стул, ожидая, пока закипит кофе.

Смотрит из окна на небо: оно безоблачное и синее, как на картинке. Через пару дней надо будет собрать вишню с двух деревьев, растущих перед домом, и отвезти маме – пусть сварит свое вкуснейшее варенье.

Кстати, о маме. Она не разговаривала с родителями уже больше месяца и не помнит, когда в последний раз ездила в их маленький семейный отель «бед-энд-брекфест» в самом сердце Доломитовых Альп… На Рождество? На прошлую Пасху?

Не то чтобы они не ладили. Просто, уйдя на пенсию, родители решили осуществить мечту всей своей жизни – открыть небольшой отельчик в горах. Они стали созваниваться все реже, и наконец число звонков сократилось до необходимых «звонков безопасности», как их назвала ее мама Карла, чтобы заботливая родительница могла убедиться, что ее дочь жива и здорова. А еще мама всегда звонила, чтобы сообщить, что собирается прислать свое знаменитое варенье.

Если бы Линда решила сварить его сама, то даже не знала бы, с чего начать. В конце концов она просто выбросила бы все в мусорное ведро, охваченная яростью как обычно бывает, когда у нее что-то не выходит.

Она снимает полотенце с головы, вытирая еще влажную светлую гриву, и завязывает пояс халата-кимоно, доходящего ей до середины бедра. Она уже собирается убавить огонь на плите, как вдруг замечает, что с проселочной дороги на всех парах вылетает машина, поднимая клубы белой пыли. Это старенький «Мини-купер» бутылочно-зеленого цвета шестидесятого года выпуска. Белая крыша и неповторимый рев мотора, еще способного на подвиги. Этот звук она узнала бы из тысячи, как и нахальное лицо водителя: это же Алессандро!

Линда спрыгивает со стула и выбегает из дома: она просто не может сдержать эмоций. Открывает дверь – и вот он. Только сейчас она понимает, как соскучилась по нему!

Алессандро ворвался неожиданно – как летняя гроза. И она надеется, что он не исчезнет так же быстро. Он решительно выходит из машины и закрывает за собой дверцу, стоит и смотрит на Линду. Со времени их последней встречи он немного похудел и загорел, но стал будто выше и как-то солиднее.

Она просто не может сдержать эмоций. Открывает дверь – и вот он. Только сейчас она понимает, как соскучилась по нему!

Волосы коротко стрижены, без седины, слегка вьются, в лучах утреннего солнца кажется, что они отливают синевой – Линда и забыла, какие они на самом деле. Он отрастил усы, и его черты лица стали немного жестче, обрели свой истинный вид. Густые брови, немного толстая переносица, квадратный подбородок.

Теперь Алессандро не мальчик, а мужчина. А вот глаза не изменились: карие, с легкой желтизной, почти неестественного цвета. Линда больше ни у кого не встречала таких глаз.

На нем белая футболка, на шее потрепанная арафатка. Поверх замшевых ботинок – слегка драные джинсы.

Его одежда потерта с дороги. Он и сам выглядит усталым, но появление Линды бодрит его.

Алессандро улыбается, они идут навстречу друг другу; волосы у нее еще не просохли после душа, она идет босиком по колкому гравию, а потом бежит, повисает у него на шее и обнимает его изо всех сил.

И он в ответ сжимает ее своими сильными и грубыми руками.

– Поверить не могу, что ты приехал, – взволнованно бормочет Линда.

Она ощупывает его – спину, лицо, – словно хочет убедиться, что это правда, и боится, что он сейчас куда-то исчезнет.

– Я тоже, – отвечает Алессандро.

Он осматривается.

– А ты неплохо тут обустроилась. Когда я в последний раз здесь был, на месте этого дома стояли развалины…

Линда берет его за руку и ведет за собой.

– Пока ты странствовал по свету, я тут работала не покладая рук!

Алессандро смеется: уж она-то точно ни капли не изменилась, тот же темперамент, что и в детстве.

– А ты что, только приехал? – спрашивает Линда, заметив у него круги под глазами.

– Сегодня утром в шесть был в Мальпенсе, – Алессандро не может сдержаться и зевает. –  Я смертельно устал, целые сутки летел, – объясняет он, все еще осматриваясь. – Как здорово снова вернуться сюда. Я так давно здесь не был!

Он остановился в дверном проеме, расслабляясь после дороги.

– Ну на этот раз ты останешься, хоть ненадолго? Обещай, что не уедешь сразу же, как в прошлый раз!

– Да, я задержусь… Нужно кое-что уладить. А потом – снова в путь.

– Можно узнать, что именно? – спрашивает немного строго Линда.

Алессандро смотрит так, будто не хочет говорить на эту тему. Потом все-таки отвечает:

– У меня возникли кое-какие трудности в Ханое, и я решил немного отдохнуть.

– А ты все тот же идеалист-авантюрист. Нисколько не изменился, – Линда закатывает глаза. – Что ты на этот раз натворил?

– Ну, скажем так, сфотографировал то, что не нужно было фотографировать… – Алессандро стал серьезен. – Работал с одним блогером, пищущим о несовершеннолетних, которых заставляют работать на фабриках. – Он вздыхает: – Его арестовали, а меня, скажем так, полиция попросила скрыться с глаз долой.

Линду пробирает дрожь, но Алессандро, кажется, не слишком обеспокоен.

– Не волнуйся, я так просто не сдамся, – решительно продолжает он.

Она кладет ему руку на плечо.

– Эй, не заставляй меня переживать…

Он проводит по ее лбу, как будто стирая появившуюся морщинку.

– А ну-ка покажи свой потрясающий дом!

Они проходят на кухню.

Кофе убежал, залив конфорку коричневой жижей, а в воздухе неприятно пахнет горелым.

– О боже, какой кошмар! – Линда приподнимает крышку кофеварки и заглядывает внутрь. – Осталось совсем чуть-чуть, но я сделаю еще.

– Мне не надо, – говорит Алессандро, устраиваясь поудобнее на барном стуле и оглядывая комнату. – Мне бы пивка.

– А? – она удивленно смотрит на него.

– Ну не хочу я кофе, у меня и так крыша едет от смены часовых поясов. Я еще живу по азиатскому времени.

– Но у меня в холодильнике нет пива.

– А зря, подружка! Как можно не иметь в доме пива? Ты что, за эти годы без меня совсем ничему не научилась?

– Ну прости… – Линда складывает руки на груди. – Просто сегодня утром я никак не ожидала «Але-приезжаю-когда-хочу», – саркастично продолжает она.

Алессандро неодобрительно качает головой:

– Вот она, старость! – И за эти слова получает подзатыльник.

Потом Линда направляется в чулан и через минуту возвращается на кухню, в руке у нее бутылка «Моретти».

– Вот, из моего личного запаса. Не холодное, но лучше, чем ничего.

Алессандро открывает бутылку и делает большой глоток. Линда пристально смотрит на него, приготовившись слушать.

– Ну давай, рассказывай все по порядку, – торопит она, делая маленький глоток остывшего кофе.

Потом спохватывается.

– Хотя нет, все-все не надо, пять лет – это слишком много. Начни с Ханоя.

Алессандро смотрит на нее, но видно, что мысли его где-то далеко. Потом он начинает говорить.

– Безумный город, – говорит он, делает глоток из бутылки и берет орешек из деревянной мисочки на столе. – Он похож на гигантский муравейник, наполненный людьми и машинами… Самое сложное – перейти дорогу.

Он берет еще орешек.

– Заблудиться – раз плюнуть, чувствуешь себя песчинкой среди тысяч людей. Не поверишь, но это чувство вселяет ощущение свободы.

Вдруг Алессандро чувствует, что очень голоден, и с почти звериной жадностью отправляет в рот целую горсть орехов, ничуть не заботясь о хороших манерах.

– Вьетнам – сложная страна, – продолжает он, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Перемены в ней, к сожалению, ведут к несправедливости и неконтролируемому общественному напряжению.

Видно, что в его голове роится множество мыслей, может, мрачных и неприятных, о которых Линда может только догадываться. Но сейчас он рассказывает ей только о хорошем.

– Но несмотря ни на что, там замечательно. Самые прекрасное, что я увидел – это лица людей. Их черты завораживают. Они ведут себя поистине с королевским достоинством.

– А вьетнамки, они какие? – подмигивает Линда.

– Из азиаток они, пожалуй, самые лучшие: стройные, со светлой бархатной кожей, гладкими черными волосами… – он прикрывает глаза, и на лице у него появляется блаженство. – Если только повезет их увидеть.

– Почему?

– Потому что по городу девушки ходят укутанные, как туареги по пустыне: даже глаз не видно.

– Зачем?! – Линда потрясенно встряхивает головой.

– Страшно боятся солнца, стараются всеми способами защититься, надевают кучу одежды: чулки, перчатки, шляпы, маски. Бывает даже сложно разобрать, симпатичная девушка или нет. – Алессандро разминает спину, наклоняет голову вправо, затем влево. – И все же Ханой – какой-то другой…

– В каком смысле?

– В том смысле, что хотя это и Азия, там нет той наглой откровенности, как в гоу-гоу-барах Бангкока или на Филиппинах.

– А, ясно… Вьетнамки немного ханжи.

– Ну, скажем так, они относительно целомудренны и замкнуты. К ним не относятся стереотипы о секс-туризме…

– Я что, должна поверить, что ты не покорил сердце ни одной вьетнамки? – не унимается Линда.

– Ну, скажем так, мне пришлось попотеть больше обычного, – загадочно улыбается он.

Хотела бы она посмотреть на женщину, которая сможет устоять перед этой улыбкой.

– А сейчас у тебя кто-то есть? – спрашивает Линда напрямую.

– Чего? – переспрашивает Алессандро. – Да ну! У меня нет ни времени, ни желания на что-то серьезное.

Иногда в письмах он писал ей о женщинах, с которыми знакомился в разных уголках света. Ей нравилось читать эти «записки моряка», где правда всегда приукрашена, иногда испытывая ревность.

– А у тебя кто-нибудь есть?

– Ну… не совсем, – неопределенно отвечает она, скривив губы. На мгновение она думает о Давиде – но это даже не роман.

Алессандро смотрит на нее, изучает, как объект для фотографии в просвете окна, стирающем четкие очертания.

– Неправда, ты так же хороша, какой я тебя помню, и совсем не изменилась. Даже стала еще красивее.

Линда опускает глаза и улыбается. В нее будто вселился дух противоречия. В памяти ожили воспоминания. Она чувствует смятение и что-то неизведанное впереди.

Алессандро тоже остался таким, каким она его помнила.

– Хотя погоди-ка… кое-что изменилось. – И на его лице появляется дьявольская усмешка. – У тебя выросли сиськи! – он показывает на них пальцем.

– Ну да, конечно, – Линда поправляет край халата. – Пока тебя не было, я решила вкачать туда силикон, совсем чуть-чуть, хотя не уверена, что мне это было нужно.

Она смеется.

– Ах, да, ты из тех, кто увеличивает на один размер. Я таких вещей не забываю. А ты красавица, – улыбается Алессандро.

– Ладно тебе… – она тычет кулачком ему в грудь.

– Я по тебе скучал.

Он обнимает ее за талию. На мгновение ее ноздри улавливают знакомый запах, неповторимый запах Алессандро.

– У меня кое-что есть для тебя в машине, – внезапно говорит он и неуклюже высвобождается из объятий.

Линда отпускает его, едва удержавшись от соблазна зарыться носом в ложбинку у его шеи. Минуту спустя Алессандро возвращается со шляпой из соломы, украшенной ярким геометрическим рисунком.

– Я купил ее тебе на ханойском рынке. – Он надевает шляпу ей на голову.

– Красота какая! – Линда снимает шляпу, восторженно рассматривает ее, затем снова надевает.

Алессандро улыбается, любуясь ею.

– А тебе идет.

– Да? Я не похожа на гриб? – она пронзительно смеется.

– На ядовитый.

Она не успевает опомниться, как Алессандро щелкает ее своим iPhone. Линда снимает шляпу и кладет на диван.

– А это что за чудо? – удивляется Алессандро, заметив на стене инсталляцию из фотографий.

– Тебе нравится? – спрашивает она. – Это твои открытки, которые ты присылал мне со всех концов света.

– Вижу, – отвечает Алессандро, почти не дыша. Глаза у него блестят. – Эффект потрясающий. Никогда бы не подумал.

Из динамиков «MacBook Air» доносится композиция «Doors», создавая эротическое настроение. Алессандро берет акустическую гитару Линды, стоящую у стены, – ее прошлое увлечение, садится на диван и начинает тихонько перебирать струны.

– Иди сюда, – зовет он, и на мгновение его теплый голос перекрывает музыку.

Линда садится на пол напротив него и начинает вполголоса подпевать – «Light My Fire» она знает наизусть. Стуча по коленям пальцами, она отбивает ритм, пока песня не закончилась.

Тут Линда вспоминает, что давно должна быть на работе, а она все еще в халате… да еще и машина сломалась!

– Черт, сколько сейчас времени? – взволнованно спрашивает она у Алессандро.

– А я откуда знаю? – и он смотрит на наручные часы – четырнадцать сорок пять, все еще время Ханоя. – Теоретически где-то примерно без пятнадцати десять.

– Блин, пора бежать! – Линда вскакивает, спускаясь с небес на землю, приглаживает волосы.

– Прости, куда ты торопишься?

– На работу, – она смотрит умоляюще. – Ты ведь подвезешь меня в студию, а? Мой кабриолет у Макса в мастерской.

– Вот так новости, – шутливо отзывается Алессандро. – Ладно, отвезу тебя. Давай скорее.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – верещит она, взъерошив ему волосы. Она помнит, что его это бесит.

В ответ он шлепает ее.

– Давай одевайся.

– Лечу!

– Жду тебя здесь.

Алесандро снова берет в руки гитару и делает пару аккордов, наигрывая непонятную мелодию, которая крутится у него в голове.

Глава 7

Робкий стук в дверь ее кабинета.

– Входите, – отвечает Линда, сидящая за столом, заваленным сметами и автокадовскими чертежами.

Дверь открывает Людовико Фассина.

Это сухой тип, всегда в своей рубашке священника, застегнутой на все пуговицы, прямоугольных очках в невидимой титановой оправе и широких старомодных брюках. Он смотрит на Линду, как на какой-то чужеродный предмет.

– А, ты здесь, – произносит он. – А я заезжал за тобой, подождал немного в машине и уехал, было где-то полдевятого…

Линда что-то вспоминает и хлопает себя по лбу.

– Боже, прости, Людо! Я совсем забыла!

Ей не хватает духу признаться, что в это время она еще спала. А потом приехал Алессандро, и она совершенно забыла об их договоренности.

А вот Людовико – последний человек, который что-либо забыл бы. Он всегда приходит в студию с первыми лучами солнца, намного раньше начала рабочего дня, включает все компьютеры, аккуратно раскладывает свежие газеты и журналы на столике в зале для посетителей и усаживается за свой стол в ожидании указаний от начальства.

Он такой зануда и педант, что у Линды от одного его вида начинается нервный тик.

– Ладно, ничего страшного, – говорит он с таким видом, будто думает: вот стерва, пользуешься мной!

Но вслух он, конечно, никогда этого не скажет.

По крайней мере, Линде, к которой испытывает симпатию, хотя сам себе в этом не признается. Он уже собирается выйти, но вдруг вспоминает:

– Не забудь, что сегодня надо позвонить графу Гримани. Он все еще ждет от нас переделанный проект.

Линда вздыхает – ей никогда не удается скрыть раздражение:

– Да получит он свой чертов горизонтальный душ. Я как раз забивала смету в компьютер.

Она берет со стола листок с расчетами и показывает ему.

– Но спасибо, что напомнил.

– Пожалуйста, – отвечает Людовико и выходит.

Линда закрывает папку «Гримани». Потом засовывает листок со старой сметой в шредер, и тот за пару секунд превращает его в кучу ленточек, похожих на серпантин. Эта процедура каждый раз доставляет ей почти физическое удовольствие и наслаждение, какое она испытывает, когда избавляется от того, что ей не нужно.

Вдруг она понимает, что очень хочет выпить крепкого кофе с сахаром. Линда встает со стула и идет к кофемашине, как вдруг раздается телефонный звонок. Кто бы это ни звонил, она проклинает его. Наверное, это какой-нибудь надоедливый клиент или того хуже – сам граф Гримани.

Линда смотрит на дисплей: шеф, надо ответить. Берет трубку и отвечает, придавая голосу рассеянность:

– Да…

– Ты не могла бы заглянуть на минутку в мой кабинет? – как-то неопределенно спрашивает Джанлуиджи Бози.

– Сейчас? Я хотела кофе выпить…

– Сейчас!

Теперь ясно: тон не терпит возражений.

– Иду.

Линда кладет трубку, бросает безутешный взгляд на кофемашину и выходит. Решительно пересекает коридор и входит в кабинет Бози.

– Сядь.

Начальник указывает на стул.

– О боже, – Линда качает головой. – Если ты предлагаешь мне сесть, значит, разговор будет долгим.

Она отодвигает стул и усаживается. Сегодня она выбегала второпях и даже не подобрала нормальные туфли – ведь она помешана на своем не слишком большом росте, а сейчас на ней белые кожаные сандалии на плоской подошве.

Бози смотрит на Линду с любопытством и в то же время разочарованием.

– Вот уж чего я не ожидал, даже от тебя.

– Прости, о чем ты? – спрашивает Линда с недоумением.

– Это уже серьезно.

– Бози, ну правда, я тебя не понимаю.

Линда судорожно перебирает у себя в голове возможные причины, но ответа не находит. Вернее, находит, но их слишком много. И ни одна из них не стоит подобного разговора.

– Хотя можно было предположить. Ты всегда амбициозна, почти бунтарка, – продолжает он, – но украсть работу у своих коллег, да еще так…

Он недовольно морщит губы. Линда удивленно смотрит на него.

– Я? – спрашивает она тоном, дающим понять, что не позволит себя голословно обвинять.

– А что, нет? Хочешь сказать, ты правда ничего не знала?

Архитектор Бози склоняет голову набок в ожидании ответа.

– Ты что, накурился, что ли, с утра? – не выдерживает Линда. – Я не понимаю, к чему ты клонишь, вообще ни черта не понимаю.

– Во‑первых, пожалуйста, сбавь тон и держи себя в руках.

– Ты сам первый начал: говоришь загадками, ничего не объясняешь!

Бози секунду молчит, затем изрекает:

– Мне звонил Томмазо Белли и спрашивал о тебе.

– И?

– Он хочет, чтобы ты проконсультировала его по поводу виллы.

– Что?!

Линда ошеломленно смотрит на него.

– Именно так. Он спросил, можно ли с тобой поговорить, – отвечает Бози. – Ну честно, Линда, ты хочешь меня убедить, что это не ты об этом его попросила?

Теперь разговор стал похож на допрос. Архитектор смотрит на нее, улавливает ее жесты, изучает ее реакцию.

– Нет. Я об этом вообще ничего не знала, – обиженно отвечает Линда. Она чувствует себя так, будто ей в лицо тычут инфракрасным фонариком. –  Поверь мне! Я едва с ним знакома! – продолжает она таким огорченным тоном, что Бози мало-помалу приходит к мысли, что Линда и в самом деле ни о чем не знала.

– Ну хорошо. Верю. Жаль, конечно, Людовико и Аличе, они в этот проект душу вложили… Но ведь философией нашей студии всегда было исполнение желаний клиента, чего бы он ни попросил. Так что, если Белли хочет поговорить с тобой, пусть говорит.

Линда слабо улыбается – только теперь до нее начинает доходить, какая удача свалилась на нее с неба.

Хотя она и не находит объяснения тому, почему Томмазо решил работать именно с ней. Ведь не из-за той короткой встречи?..

– Но предупреждаю тебя, Линда, Белли – очень сложный клиент, – продолжает Бози. – Так что не строй иллюзий. Может, это его очередной каприз, а потом он передумает. Еще не факт, что он всерьез поручит тебе свою виллу. Будь к этому готова и не задирай слишком нос. Не все такие терпеливые, как твой начальник.

В ответ Линда только кивает, в голове у нее крутится куча вопросов, на которые пока нет ответов.

– Проект очень сложный, может быть, даже слишком сложный для одного человека. Не знаю, представляешь ли ты себе масштабы виллы. 960 квадратных метров, семь комнат, пять сан-узлов, вентиляция…

Бози продолжает перечислять цифры, но Линда его больше не слушает, ее голова разрывается от мыслей.

– Ты меня слушаешь? – шеф наконец заметил, что разговаривает со стеной.

– А? – спрашивает Линда, очнувшись. – Да-да, конечно.

– Белли ждет тебя на своей вилле сразу после обеда. Но сначала позвони ему и договорись о точном времени встречи.

Он вручает ей папку.

– Здесь – все: чертежи, планы, аксонометрия. На последнем листе – его контакты.

– Отлично, – откликается Линда, быстро пролистывая страницы.

– Ни пуха. Больше мне нечего сказать.

– К черту.

Бози уже оставил свой инквизиторский тон и теперь обращается к ней почти по-отечески, как больше ни с кем не разговаривает. Главное для него, чтобы Белли, его курица, несущая золотые яйца, продолжал работать с его студией – не важно, кому из его подчиненных удастся его ублажить. И если это будет Линда – что ж, тем лучше.

Когда она уже собралась выходить, он окликает ее:

– Если он все же тебя наймет, проси больше. С такими, как Томмазо, можно… – и Бози представляет денежный дождь, который льется в кассу его студии. Но на этот раз он будет щедр к Линде и выплатит ей немалые проценты.

– Он гораздо богаче Гримани и других остатков знати, уцелевших после войны. Так что не стесняйся.

– А что, я когда-нибудь стеснялась? Кстати, если он все же наймет меня, это мой клиент. И я хочу сорок процентов.

Бози не успевает раскрыть рта, чтобы выразить свое недовольство, – Линда не дает ему опомниться: она подмигивает и легко, будто танцуя, выскальзывает из кабинета. Бози не слышит, как она ликует. Внутри у нее будто играет рок-концерт.

Линда забрала кабриолет из ремонта. Макс – гений, он не только вернул к жизни ее «Дуэтто», но и вымыл кузов и салон. Она выезжает по шоссе в сторону Бассано дель Граппа и паркует машину на первой же стоянке, чтобы съесть булочку с начинкой Barbanera, которую она купила в придорожной булочной. Парень на кассе в татуировках посоветовал взять ее как «блюдо дня».

Она выходит из машины, прислоняется к капоту и жадно откусывает булочку, начиненную копченой ветчиной, горгонзолой, артишоками и майонезом. Давненько она не была так возбуждена, и мысли ее возвращаются к тому дню, когда Томмазо, смущенный и испачканный в грязи, надел чужую оранжевую рубашку.

Давно она не была так возбуждена, и мысли ее возвращаются к тому дню, когда Томмазо, смущенный и испачканный в грязи, надел чужую оранжевую рубашку.

Воткнув в ухо наушник от телефона и поедая булочку, вот уже десять минут она слушает причитания графа Пьер Филиппо Гримани, который жалуется, что горизонтальный душ не того цвета, который хотела его жена Николетта. Она решила сегодня дать этому бедняге выговориться – бессмысленно тратить свою энергию на того, кто не ценит твой талант.

Весть о новом проекте будто разверзла пропасть у нее в желудке, вызвав какой-то неестественный голод. Чтобы не испачкать блузку из белого шелка, всякий раз перед тем, как откусить булочку, она наклоняется вперед, но на босоножки все равно падает желтая жирная капля. Линда слушает, как тараторит граф, и каждые восемь секунд с полным ртом вставляет «ага». Она соглашается направить к нему рабочих, чтобы они поменяли душ, хотя сама знает, что это бессмысленная затея. Наконец ей удается завершить этот разговор, и она с облегчением произносит:

– Как же они достали, эти Гримани! – и наклоняется, чтобы салфеткой стереть майонез с босоножек.

Она осушает баночку кока-колы, садится в машину и едет дальше.

Через несколько сотен метров деревушка остается позади. Линда миновала полицейский участок и последний ряд вилл. Еще пара современных домов за бетонными оградами, после чего – только деревенские постройки из камня, которые встречаются все реже и реже, а по сторонам дороги простираются возделанные поля.

Линда наслаждается гармонией формы и цвета, дышит полной грудью, очарованная буйством розовых, белых и желтых красок цветущих деревьев.

Оставив позади поля, она выезжает на проселочную дорогу, узкую и извилистую, которая взбирается на вершину холма, поросшего вековыми оливковыми деревьями. В конце дороги – зеленая калитка из кованого железа с наконечниками в виде стрел, а по бокам – две белые колонны из шлифованного камня. Калитка приоткрыта.

Должно быть, это здесь, судя по виднеющемуся строению. Линда быстро въезжает на своем кабриолете, миновав длинную аллею, усыпанную гравием, по обеим сторонам которой стоят лимонные деревья в терракотовых горшках.

Она будто перенеслась назад на машине времени. Метр за метром перед ней открывается великолепное здание: роскошная вилла в палладианском стиле, с двумя боковыми пристройками, объединенными с фасадом галереей с филенчатыми арками.

Она выходит из машины и тут же невдалеке видит Томмазо, который говорит с рабочими, работающими в саду.

– А это куда? – спрашивает Томмазо у коренастого мужичка, который тащит тачку с гравием.

– Ландшафтный архитектор предложил для этой клумбы вулканический камень, а для другой – белую гальку, – вежливо объясняет тот.

– Ясно… – Томмазо внимательно смотрит на содержимое тачки и говорит уверенным голосом: – Я думаю, что лучше отказаться от вулканического камня. Пусть будет белая галька и кора лиственницы.

Даже в полуспортивном виде: мокасинах на босу ногу, бежевых хлопковых брюках, синей рубашке-поло с коротким рукавом, подчеркивающей его мускулистые руки, он выглядит солидно.

– Что же касается роз, думаю, тут мы пришли к согласию: пусть будут Флора Даника, Тиволи и Ройял Копенгаген, – продолжает он тоном, не допускающим возражений. – И даже не пытайтесь поменять их на другие сорта, я замечу!

Кивнув головой, он дает понять мужчине, что разговор окончен.

– Конечно, синьор Белли, – отвечает тот. – Как вам будет угодно.

Он жестом указывает одному из своих работников выкопать лопатой ямку, куда будут посажены розы Тиволи. Линда уже собирается заявить о своем присутствии, но Томмазо резко оборачивается и опережает ее:

– Здравствуй, Линда, – он пожимает ей руку. – Спасибо, что сразу приехала.

– Не за что, – отвечает она. – По твоему голосу я поняла, что надо срочно приехать.

– Для начала уйдем отсюда.

Он обходит двух рабочих и ведет ее к величественной лестнице, украшенной по краям статуями римских богов. Он немного кашляет, прочищая горло, и говорит:

– Прежде всего я хотел бы извиниться.

– За что? – Линда непонимающе смотрит на него.

– За то, что не обсудил это сначала с тобой, – серьезно отвечает Томмазо. – Просто у меня не было твоего телефона, и я не знал, как еще с тобой связаться. Не мог же я заявиться к тебе домой, правда? Поэтому я обратился к архитектору Бози.

– Не извиняйся. Я очень рада, что ты это сделал, – говорит она искренне.

– Отлично.

Томмазо на мгновение опускает глаза, затем снова смотрит на нее. В ярком солнечном свете его глаза скорее голубые, чем синие.

– Тогда пойдем, – он жестом приглашает ее войти, – я тебе все покажу.

Линда останавливается посредине лестницы и завороженно осматривает виллу.

– Снаружи она выглядит просто потрясающе. Я давно не видела таких хорошо сохранившихся зданий…

Она любуется панорамным видом. Четыре ионические колонны с гладким каркасом задают ритм фасаду, делая его похожим на греко-римский храм.

– Здесь много палладианских элементов, – тихо говорит она, – чистый неоклассицизм.

Томмазо согласно кивает:

– Равновесие, гармония, строгость. Именно поэтому я выбрал именно ее. Она в точности отражает мое мироощущение.

Линда смотрит на Томмазо – ей кажется, что и он идеально вписывается в этот пейзаж. Черты лица, манера держаться сдержанно и строго – ни дать ни взять олимпийский бог, излучающий силу и красоту. Томмазо поднимается по лестнице, Линда идет следом и смотрит на него, как на божество. Ей даже не стыдно, что она разглядывает его ягодицы, напротив, это тоже божественное зрелище.

– На вилле лет пять никто не жил, – рассказывает тем временем Томмазо. Стоя на верхней ступеньке, он оборачивается, пытаясь поймать ее взгляд.

Линда отводит глаза, надеясь, что он не заметил, как она разглядывала его формы.

– Да-да, – кивает она с наигранным интересом.

Томмазо смотрит проницательно, едва сдерживая улыбку. Остановившись перед огромной дверью, он пропускает ее вперед. Линда робко осматривается, среди такой неземной красоты она чувствует свое несовершенство.

– Этот зал – единственное место в доме, сохранившееся с шестнадцатого века, – продолжает Томмазо. – Остальные помещения – конец восемнадцатого и позже.

Она упорно разглядывает стены, сопротивляясь притягательной силе его ягодиц.

– Обрешетка с видимым потолком, двери с тимпанами… – комментирует она, стараясь придать голосу более профессиональный тон.

Потом поворачивается к Томмазо и говорит:

– Двери надо оставить, сразу тебе говорю. Нужно их отреставрировать, но они непременно должны остаться на своем месте, потому что именно они задают тон всему остальному.

– Вижу, ты уже вошла в роль, – замечает Томмазо и ведет ее в другое крыло виллы. –  Здесь был кабинет.

Они останавливаются у небольшой комнатки, обставленной оригинальной мебелью с древними произведениями искусства.

– А теперь пройдем в столовую.

– О боже! – восклицает Линда, взглянув на потолок.

В центре зала висит бесценная люстра из муранского стекла асимметричной конструкции, состоящая из отдельных элементов, соединенных внахлест.

– Разумеется, ее тоже надо оставить. Все остальное – на выброс.

Она совершенно не заботится о том, как воспримут ее слова, и продолжает осматривать помещение.

– Мне нравится, что ты сразу приступаешь к интерьеру, – улыбается Томмазо.

Линда смотрит на мелкие морщинки в уголках его губ и ничего не отвечает. Между ними пока нет никакого соглашения, но она чувствует удовлетворение и уже уверена, что именно она займется этой виллой, и это будет очень интересно. И если уж быть до конца откровенной, ее вдохновляет делать проект для такого респектабельного человека.

По великолепной лестнице с железными перилами, выкованными вручную, они поднимаются на второй этаж. Перед ними открывается огромная зала с большими окнами в пол и стенами, декорированными фресками в рамах из лепнины. Линду охватывает восторг: ее мысли где-то далеко, она будто видит, как здесь когда-то давно жили знатные люди.

– Это был бальный зал, – рассказывает Томмазо. – Иди сюда.

Он подводит ее к огромному окну с видом на парк. Они выходят на балкон.

– Невероятно! – восклицает Линда. – Он просто огромен.

Она внимательно осматривает окрестности.

Они услышали крики охранника, выскочили из воды, как две летучие рыбки, побежали голышом и мокрые прыгнули в машину.

Там, наверное, гектара три земли с вековыми деревьями разных пород; вдалеке видно озеро, а сразу за виллой – бассейн, в котором неплохо бы навести порядок. Вдруг Линда вспоминает: да ведь в этом бассейне они с Алессандро однажды плавали, еще в юности, пробравшись тайком через дыру в заборе.

Разумеется, это была идея Алессандро. Тогда на вилле еще жили люди, которые едва их не заметили. Они услышали крики охранника, выскочили из воды, как две летучие рыбки, побежали голышом и мокрые прыгнули в машину Але («Мини-купер», который он иногда тайком от родителей брал покататься по вечерам). Они помчались на бешеной скорости в кромешной тьме с одной горящей фарой – в машине всегда что-то не работало.

Линда не может сдержать улыбку и старается прогнать воспоминание.

– Как чудесно пахнет, – говорит она, вдыхая как можно глубже носом и ртом.

– Это Viburnum tinus – вон те растения внизу, – Томмазо указывает на кустики, покрытые белыми цветами. – Во время цветения они источают сладковатый цитрусовый аромат.

– Ну надо же… – Линда снова смотрит на него с любопытством, как в саду, где он перечислял названия роз так, будто это были марки автомобилей.

– А ты и правда разбираешься в ботанике…

– Да, это одно из моих увлечений. Передалось от мамы.

На мгновение Томмазо погружается в свои мысли, но вскоре принимает привычный уверенный вид.

– Итак, перейдем к конкретике. Я хочу, чтобы ты подготовила проект по обустройству виллы. Если он будет убедительным, проект твой.

Линда молчит. Потом, наконец, решается задать вопрос, который крутится у нее в голове уже несколько часов.

– Почему именно я? Почему не Людовико и Аличе?

Видно, что Томмазо ждал этого вопроса и уже подготовил, разумеется, дипломатичный ответ:

– Твои коллеги обладают огромным опытом, но в их работе не хватает главного: оригинальности.

Он оглядывается, как будто ищет чего-то.

– Я хочу, чтобы это место стало неповторимым. Мне недостаточно просто отреставрировать его – я хочу, чтобы оно ожило. Поэтому я ищу человека, который вложит сюда частичку своей души и сделает то, что я даже не могу себе представить. Не просто удовлетворит мои ожидания, но превзойдет их. В общем, мне нужен человек, которому удастся меня удивить, – заканчивает Томмазо, пристально глядя на нее.

– Ясно, – Линда выдерживает этот взгляд и продолжает: – А ты уверен, что у меня это получится? Удивить тебя?

– Не знаю, теперь все в твоих руках. Но я видел твой дом и то, с какой любовью он отделан. Там нет затасканных штампов, которые мне надоели… – объясняет Томмазо, будто констатируя факт.

Он, как обычно, сдержан, и Линда не сразу улавливает комплимент, который скрывается за его комментариями.

– Я в него всю душу вложила. Это моя норка, – отвечает она дрогнувшим голосом.

– В том-то вся и штука: я хочу, чтобы и у этого дома появилась душа.

Линда смотрит на него в приглушенном свете комнаты: холодные глаза, тело как скала. Настоящая глыба. Этот человек вызывает в ней противоречивые чувства: восхищение и злость.

Томмазо смущает ее, а это удается немногим. Но Линде хочется поразить его каким-то безумным поступком и увидеть реакцию.

Эта непреклонная холодность и исключительный самоконтроль придают ему обаяние, которому ей трудно сопротивляться.

– Я дам тебе задаток – пока. Если твой проект мне понравится, ты будешь руководить работами. Разумеется, за соответствующую плату.

Линда не может подобрать слов, чтобы ему ответить; они первый раз затронули вопрос оплаты. Ей кажется, что ему неловко говорить о деньгах.

Томмазо смущает ее, а это удается немногим. Но Линде хочется поразить его каким-то безумным поступком и увидеть реакцию.

Томмазо тем временем продолжает:

– Предупреждаю: сроки немного сжатые.

– Насколько?

– Два месяца, – коротко отвечает он.

– Два месяца?! – Линда озадаченно смотрит на него.

– Работы нужно завершить к концу августа…

– Н‑да, так гораздо сложнее… – говорит она, качая головой.

Внезапно раздается женский голос. Это она.

– Mon amour, ты здесь?

– А вот и моя спутница, – вполголоса говорит Томмазо. Затем, перегнувшись через перила и повысив голос ровно настолько, чтобы его услышали, отвечает: – Надин, мы здесь, поднимайся.

Через несколько секунд появляется Надин, прекрасная и безупречная, какой Линда впервые ее увидела за стеклянной перегородкой студии. Она высокая, стройная, держится элегантно и уверенно, словно богиня. На ней брючный костюм из белого шелка, на плече – сумочка Chanel Black&White, на ногах – туфли-лодочки в тон.

Вблизи ее безупречная экзотическая красота приводит почти что в трепет: янтарная кожа, орехово‑карие глаза, правильные черты лица, темные волосы, гладкие и блестящие, уложенные лаком.

Она пожимает Линде руку и удостаивает ее формальной улыбки.

– Ну, как продвигаются переговоры? – спрашивает она мелодичным голосом, слегка грассируя и смягчая «к».

Рядом с этой женщиной Линда чувствует себя не в своей тарелке, что с ней случается редко.

– Мы как раз обсуждали вознаграждение, – докладывает Томмазо.

Надин смотрит на него так, будто предлагает продолжить мысль. Он оборачивается к Линде.

– Если округлить, как считаешь, семьдесят тысяч евро будет достаточно? – серьезно спрашивает он. –  Учти, что ты будешь работать только над декором и меблировкой. Штукатуркой, монтажом, электрикой будет заниматься отдельная бригада, с которой потом, в момент сдачи, ты обсудишь необходимые вопросы.

У Линды нет слов. Эта сумма намного выше обычных рыночных расценок. Она могла бы принять ее и успокоиться, но Линда не из тех, кто соглашается сразу. После секундного молчания она делает глубокий вдох и говорит:

– Проект довольно сложный, да и сроки сжатые. К тому же, – добавляет она важным тоном, – у меня есть и другие клиенты, я не могу их вот так вот взять и бросить…

Томмазо и Надин обмениваются понимающими взглядами, которые не выдают их мыслей.

Затем он обращается к Линде:

– Хорошо, какая сумма тебя бы устроила?

– Сто тысяч.

Она это сказала. Линда отлично понимает, что просит слишком много, и чувствует себя немного виноватой, но такой случай представляется один раз в жизни. Может быть, они сторгуются на восьмидесяти тысячах…

В конце концов, переговоры ей всегда удавались.

– Ну хорошо, – наконец говорит он, лишая ее дара речи.

У Линды перехватывает дыхание. Она уже приготовилась сражаться, выпустила коготки – и вдруг ее обезоружили. Разумеется, работы будет много, да еще надо привлекать дизайнера по свету, реставраторов – бедняге Бози придется составить нехилую смету для этого проекта…

– Ну и отлично… – произносит она, стараясь не выдать волнения.

Надин поворачивается к Томмазо. Их взгляды встречаются и источают невидимые искорки. Она явно не одобряет его поступок, но не высказывает своего недовольства. Не должен был он уступать.

А Томмазо, который ждал такой реакции, думает, что в длительных отношениях даже кивок головы партнера красноречивее всяких слов.

– Но сначала докажи, что ты их заслуживаешь, – уточняет он, оборачиваясь к Линде. – Ты же сама сказала: я могу вынести мозг кому угодно.

Вспомнив о своей дерзости, Линда немного вызывающе смеется. Она взволнована и хочет любой ценой выдержать это испытание, чтобы поразить его и получить обещанный ей гонорар.

Линда так погрузилась в свои фантазии, что и не замечает, что Томмазо протягивает ей руку.

– Что ж, договорились, – говорит он. – Жду от тебя новостей. Бози передаст тебе план и все, что нужно для составления проекта.

– Хорошо, – озадаченно отвечает Линда, пожимая его горячую ладонь. Надин тоже поспешно протягивает ей свою хрупкую руку.

– Спасибо, – говорит на прощание Томмазо.

– Вам спасибо.

Линда слегка кивает головой и направляется к выходу, едва не прыгая от радости. Первый бой выигран, но впереди еще целая война.

Глава 8

Уже почти восемь вечера, но в Тревизо еще очень жарко. Бледно-красное солнце тихо заходит за облака. В воздухе пахнет летом и морем, все вокруг пронизано эйфорией, на лицах прохожих – покой и мысли об отпуске.

Линда идет быстрым шагом через городские арки к Пьяцца деи Синьори. Ее уже ждут у Соффони на традиционный пятничный аперитив: она и так уже отказалась от двух последних вечеринок из-за виллы, которая съедает все ее время. Но ей это нравится.

Когда Линда приняла вызов, то отлично понимала, что взваливает на себя тяжелую ношу. Это не то же самое, что работать над обычными проектами в студии. Но разве она могла отказаться от такой возможности? Кроме того, вызов – это ее стихия: она обожает риск и осознание того, что все зависит от ее таланта.

Линда прибавляет шаг, хотя замшевые полуботинки ей немного жмут и она вспотела в облегающих джеггинсах. Даже не успела забежать домой и поправить макияж. Хотя, может, так лучше: она решила больше не краситься после того, как Алессандро сказал, что макияж ее старит и ему больше нравится естественность. Уж ему-то она верит.

Она обходит группку разряженных подростков в коротеньких облегающих топиках, с голыми пупками. Линда ощущает себя не старше этих шестнадцатилеток и не может смотреть на них строго – лишь невольно улыбается и вспоминает себя в этом возрасте, немного неуверенную в себе.

Кроме того, вызов – это ее стихия: она обожает риск и осознание того, что все зависит от ее таланта.

Вдруг она вспомнила, как Давиде лизал ее пупок, когда они занимались сексом в лесу, будто пытался разгадать какую-то ее тайну, спрятанную внутри. Должно быть, ему это нравилось – она запомнила выражение его лица после эротической игры. Кстати, с тех пор как приехал Алессандро, Давиде что-то пропал. С другой стороны, может, это и к лучшему.

Линда идет дальше, не оглядываясь, иначе она потеряется в архитектурных подробностях, на которые другой даже не обратил бы внимание: узоры брусчатки, трещины на асфальте, ручки огромных дверей, стулья в барах, манекены в витринах магазинов, формы уличных фонарей, цвет водосточных труб. Это не просто профессиональная привычка: интерес рассматривать предметы с разных сторон появился у нее еще в детстве.

Она сворачивает в переулок и, пройдя его, сразу оказывается на Пьяцца деи Синьори – в центре сплетен и тусовок, скрытом за занавесом средневековых зданий. Здесь всегда кипит жизнь, повсюду мелькают знакомые и незнакомые лица. То здесь, то там проходят импровизированные показы мод, на которых хвастаются брендовыми шмотками, – невероятное буйство форм, красок, голосов и запахов, оглушающее своей театральностью.

Под Лоджией она натыкается на детей, которые кричат и толкают друг друга, а рядом стоит целый взвод мамочек в праздничных нарядах. Линда обходит их, едва не наступив кому-то на ногу, и наконец видит столик со своей компанией.

Центральная фигура – Карло Битто, оглядывающий всю площадь, как будто сканируя пространство. Он адвокат и великий tombeur de femmes[4], мог бы написать трактат – сколько попок он… потрогал руками. Справа от него – доктор Раффаеле Дзанон, молодой пластический хирург, которого прозвали «графом» за его элегантность. Рядом с ним – Сальво Джуффрида, «сицилиец», кем работает – непонятно, но зарабатывает кучу денег и вращается в финансовых кругах.

С другой стороны стола, между двумя пустыми стульями, сидит звезда журналов «королева Северо-Востока» Валентина Фалкомер со свежей укладкой. Всем своим видом она показывает, как ей здесь скучно. Она ведет спортивную программу на канале «Антенна тре», самый популярный местный канал в Венето, и славится тем, что меняет парней каждую неделю.

– Всем привет! – здоровается Линда, чмокает каждого и садится за столик.

– Смотри-ка, какие люди, блудная дочь вернулась! Ты куда пропала? – верещит Валентина. – К тому же, детка, тебе не кажется, что ты поздновато? У нас уже пошел второй круг спритца.

– Ну ты же знаешь, среди нас есть и такие, кто работает, – парирует Линда, указывая на себя.

Кстати, думает она про себя, перед выходом забыла проверить, делают ли еще те стенные панели из корня дерева с геометрическим рисунком. Они бы замечательно смотрелись…

– Вы только послушайте! – врывается в поток мыслей Линды Раффаеле, отправляя в рот золотистую чипсу. – Да ты же работаешь в день от силы часа три…

– О, доктор Хаус заговорил! – отвечает ему Карло. Он на мгновение отрывает взгляд от площади и смотрит на Линду, выражая солидарность. В ответ она не выдерживает и хохочет. Раффаеле вызывающе смотрит на адвоката.

– Прошу прощения, но я сегодня целый день сиськи пришивал – закончил только полчаса назад. С утра и до восьми вечера!

– Везет тебе! Он еще жалуется… – Карло мечтательно закатывает глаза. –  Вот я сегодня разбирался с разделами имущества и разводами всяких параноиков.

– Уверяю тебя, не такое уж это и приятное зрелище, – отвечает Раффаеле, поправляя шарф из белого шелка на загорелой шее. – Одно дело – когда они упругие, зарыться в них носом, и совсем другое – разрезать и посмотреть, что внутри.

Он делает вид, будто раскручивает гайки. Карло смеется.

– Фу, какие грубияны, – комментирует Валентина, бросив на них мрачный взгляд. Она шарит в своем iPad, открывает «Газетта делло Спорт», и кажется, что ей это безумно интересно.

– Ты покрасилась? – Линда трогает ее за прядь волос и отпивает глоток спритца на основе «Кампари», который для нее заказала Валентина. –  Тебе идет, – говорит она, хотя это звучит и не очень убедительно.

– Забей, – тут же отзывается Валентина с недовольным видом. – Ужасный цвет. Я страшно зла на Альдо!

И она рассказывает о своей трагедии. Линда внимательно выслушивает ее. Она попросила своего парикмахера всего лишь слегка ее покрасить. Потом увлеклась чтением журнала со светскими сплетнями, а когда посмотрела в зеркало, было уже слишком поздно: вся голова в желтую полоску. А через час в таком виде – она в прямом эфире перед многотысячной аудиторией! Настоящая драма, которой Валентине не терпелось с кем-то поделиться.

– Не знаю, может, это потому, что он расстался с Фаусто, – продолжает Валентина, качая головой, – но Альдо точно в последнее время не в себе.

– Фаусто? – внезапно оживляется Линда.

– Да, пианист, – отвечает Валентина.

Тот самый Фаусто? Фаусто, с которым с недавнего времени встречается ее дядя Джорджо? Она чувствует, как оливка из коктейля попадает не в то горло, а лицо будто каменеет, но старается не подавать виду.

– Они встречались три года, – продолжает Валентина. – Все об этом знали.

– Понятно, – коротко отзывается Линда.

Она скрещивает руки на груди, чтобы показать, что разговор окончен, и поворачивается к Сальво.

– Ты случайно не разговаривал с Але? – спрашивает Линда.

– Нет, – отвечает он.

– Зная его, если он и придет, то как минимум через час.

– Это да…

Линда вздыхает. Опаздывать – у них с Алессандро общая черта.

«Уж не забыл ли он о встрече?» – думает она. Это не впервой.

Линда хорошо знает, так уж устроен Алессандро: ему трудно верить, никогда не знаешь точно, где он в данный момент находится, даже если клянется, что здесь рядом за углом.

– Я видел его репортаж из Ханоя в прошлом выпуске «Traveller»[5], – говорит Сальво с восхищением.

Несмотря на то что живет на севере уже пятнадцать лет, его сицилийский акцент еще уловим. Для него это повод для гордости.

– Красивые фото, почти поэзия. Не то что снимки из Инстаграм, похожие один на другой, и неважно, что на них изображено. Сразу видно, что Алессандро профессионал и в фотографию вкладывает душу.

– Не знаю, как ему это удается, но он всегда подмечает то, чего другие не видят, – замечает Линда. – Кажется, будто его фотографии влияют на реальность, а не наоборот.

Появляется официант с подносом, полным горячих сэндвичей с ветчиной – незаменимая закуска в Тревизо.

– Ребята, за счет заведения! – говорит он. И не успевает поставить поднос на стол, как бутерброды растаскивает множество рук. Неожиданно со своей стратегической позиции врывается Карло, имитируя голос сломанного громкоговорителя:

– Дамы и господа, минуточку внимания! Объявлена новая пара – в центр площади!

Все поворачиваются.

– Невероятно! – восклицает Валентина. – Я слышала об этом, но думала, что это просто слухи…

На площади появляется бывший министр Альфредо Барезотти, держа под руку девятнадцатилетнюю Чечилию Белломо, Мисс Венето.

Он обнимает ее за талию, хотя рука скользит немного ниже, опускается сбоку к попке и ныряет в карман джинсов.

– Что ж, это их дело, – шумно выдыхает Линда.

Местные сплетни она может выдержать не больше десяти секунд.

– Ну уж нет, дорогая, это и мое дело! – кричит Валентина, мигом почувствовав свое участие. – Эта шлюшка едва не украла у меня программу! Клянусь, я ее на дух не переношу!

Голос у нее становится противно писклявым.

– Мы едва не подрались…

Она переводит дух и растягивает губы в недоброй усмешке.

– К счастью, директор канала сразу понял, что это второсортный товар. Теперь она переключилась на это чудовище Альфредо Барезотти. Неужели непонятно, что он больше ничего не стоит? К тому же – ты ее видела?! На нее же без слез не взглянешь…

Спустя мгновение на площади появляются Людовико и Аличе с рабочими сумками через плечо.

«Ох уж эти коллеги, – думает Линда, – они получают почти физическое удовольствие, влезая во все дела; приходят ни свет ни заря и уходят намного позже Бози – наверняка и в компьютерах копаются».

Линда приветственно машет им рукой – теперь уж ничего не поделаешь, они ее заметили.

– Выпьете чего-нибудь?

В другой ситуации она бы ни за что этого не предложила, но сейчас ею овладела атмосфера праздника, царящая за столом.

Первой отвечает Аличе:

– На самом деле мы идем к профессору Борсато насчет обустройства кухни у него на чердаке.

Линда удивленно смотрит на нее.

– В такой час?

– Да, именно в такой час, – сухо отвечает Людовико.

– Ты ведь знаешь, если Борсато сказал прийти в определенное время, то только так и не иначе, – продолжает Аличе. –  Он не передумает, как некоторые наши клиенты… – саркастически замечает она.

Удар ниже пояса от мультимиллионера Томмазо Белли еще не забыт. Аличе затаила злобу и решила, что это заговор против нее, – грязные игры коварной соблазнительницы Линды.

– Ну ладно, если вы торопитесь, я не настаиваю, – говорит Линда с фальшивой улыбкой.

Что думает Аличе, ясно без лишних слов. Но ее это не волнует. Пусть думает что хочет, кому какое дело! Ее совесть кристально чиста.

– Ну, пока, – прощается Аличе, бросая на Линду такой взгляд, что ей кажется, будто резко похолодало.

Людовико повторяет за ней, как попугай, «пока», не глядя Линде в лицо. Наконец с притворной вежливостью добавляет:

– До понедельника.

И непонятно, сердится он или разочарован.

Парочка коллег, тихо переговариваясь, удаляется. Аличе оборачивается и бросает на Линду взгляд, красноречиво говорящий, что она о ней думает.

– Какие у тебя ужасные коллеги… и лица такие скучные, – заявляет Валентина, взяв третий бокал со спритцем.

– Да нет, они, бедняги, просто трудоголики, – мягко отвечает Линда.

Она не из тех, кто тратит время, перемывая другим косточки. К тому же ей совсем не хочется рассказывать Валентине о Томмазо Белли – эта новость, «украшенная и дополненная», вмиг станет достоянием общественности.

Только она вытащила iPhone из сумки, как неожиданно почувствовала, как по голени стекает струйка ледяной жидкости. Линда резко оборачивается и видит два хитрющих детских глаза, которые невинно смотрят на нее снизу верх, а пухленькая ручка, как трофей, держит раздавленный рожок.

Это Сара, дочка Марчеллы Фаччини, давней подруги Линды. Они вместе учились в начальной, а потом и в средней школе и всегда сидели за одной партой. Потом Линда поступила в классический лицей, а Марчелла – в лингвистический, и их дороги разошлись, но дружба осталось крепкой, несмотря на их разные жизни.

– Пласти, – говорит Сара расстроенно, ее черные блестящие глазки разжалобили бы даже палача на эшафоте.

Ей всего три года, а из нее уже вышла бы непревзойденная актриса. Линда смотрит на свои джеггинсы – на правой брючине красуется огромное жирное красное пятно – клубничное мороженое ни с чем не спутаешь. Она старается скрыть свое раздражение, но у нее не очень получается. Один ноль в пользу Сары.

Через секунду Линда смягчается, не успев рассердиться, смотрит с улыбкой на милое круглое личико и говорит:

– Ничего страшного. – Она наклоняется и треплет малышку за щечку. –  Иди сюда, маленькая негодяйка, и поцелуй меня!

Сара, у которой глаза подозрительно блестят, подбегает и быстро целует Линду не один, а целых три раза.

– Вот и умница, – говорит Линда и теребит ее за щечку. – А где твоя мама?

Не успевает она договорить, как появляется стройная фигура мамы в платье до колен из голубого шелка, волосы завязаны в стильный хвост.

– Сара-а! Ну что ты натворила? – сокрушается Марчелла. – А ну сейчас же извинись!

Линда собирается сказать, что она уже это сделала, но Марчеллу уже не остановить.

– Вот придем домой – папа тебе задаст!

В голосе ее слышится угроза, но по тому, как она смотрит на дочь, видно, что это самая замечательная мама в мире, которая изо все сил старается казаться строгой. Она легонько шлепает Сару по попке, другой рукой качая коляску со вторым детенышем, Франческо, в костюме ангелочка, и одновременно нагибается к Линде, чтобы ее чмокнуть.

– Милая, прости! – Марчелла качает головой, глядя на двух своих детей. – Иногда они просто несносны!

Она слегка покачивается в своих босоножках, а потом шепчет ей на ухо:

– Ужасно хочется сбежать на какой-нибудь необитаемый остров…

Линда понимающе улыбается: она бы и с одним не справилась, не говоря уж о двоих.

– Как ты? – спрашивает Марчелла.

– Ничего, очень даже ничего, – с уверенностью отвечает Линда.

Она отходит на шаг от столика, где сидит компания.

– А ты?

– Как обычно, – она улыбается, но как-то невесело. – Хотела купить Умберто лосьон после бритья с миртом, он есть только в «Гламуре». Ну и решила совместить приятное с полезным и прогуляться. Да с ними, – она бросает на детей любящий и одновременно усталый взгляд, – даже просто выйти из дома – уже подвиг! – она качает головой, и ее жемчужные сережки неистово болтаются в ушах из стороны в сторону.

Умберто – это ее муж, он работает стоматологом. Эту профессию он унаследовал от отца, всеми уважаемого доктора Альфредо Дзонта.

На первый взгляд Марчелла кажется полной противоположностью Линде: хранительница очага, заботливая мать, образцовая жена, обожающая мужа, идеальная хозяйка, содержащая дом в полном порядке. Она регулярно посещает церковные службы, к тому же прекрасно следит за собой – макияж и прическа безупречны.

Но под этой маской добропорядочной синьоры скрывается непокорный и твердый характер, который после рождения детей ей пришлось смягчить.

– Ну что, у тебя кто-то появился? – это обычно второй вопрос, который Марчелла задает ей после вопроса «как дела?». Обычный приветственный ритуал.

– Неа, – Линда с довольным видом качает головой.

На лице Марчеллы, как обычно, появляется сочувствующее выражение, как будто быть свободной – это что-то вроде хронической болезни.

Надо сказать, что Линда никогда не чувствовала себя ущемленной в плане семьи: она ушла из дома сразу после лицея, совершенно безболезненно, и никогда особенно не скучала по родителям. Да и брак никогда не был для нее целью в жизни.

Однажды ей уже делали предложение. Это был Дарио – директор филиала «Венето Банка»– один из немногих парней, с которыми у Линды были длительные отношения, он даже подарил ей кольцо из белого золота от Chopard.

Она ушла из дома сразу после лицея, совершенно безболезненно, и с тех пор особенно не скучала по родителям. Да и брак никогда не был для нее целью в жизни.

Они были вместе два года – для Линды почти рекордный срок. Можно сказать, что Дарио – идеальный мужчина: остроумный, чувственный, привлекательный, а главное – безумно влюбленный в Линду. Выйди она за него – родители и сестра Альберта были бы счастливы, но только не Линда. Поэтому, услышав: «Ты выйдешь за меня замуж?» – она просто вернула ему кольцо, попрощавшись с двумя годами иллюзий, понимая, что у нее нет весомых аргументов для отказа и все будут ее осуждать.

В тот же вечер, покончив с отношениями, которые камнем висели на шее, она почувствовала себя счастливой – в гармонии с самой собой, оставив позади остывшие чувства.

Потом, когда ее подруги одна за другой стали выходить замуж и рожать детей, Линда часто задавалась вопросом: действительно ли человек волен в своем выборе или его решениями кто-то руководит свыше? Взять хотя бы Марчеллу и Умберто: они выглядят счастливыми, у них крепкий брак. А она не знает, завидовать им или нет. Но Линда точно уверена в одном: сама она к такому шагу не готова. А может, просто пока не встретила подходящего человека.

– Вот увидишь, и у тебя появится мужчина, который сможет тебя обуздать… будь готова, чтобы в этот день у тебя обязательно были трусики в тон, – продолжает Марчелла и подмигивает ей.

– Как знать… – без видимого интереса отзывается Линда, обкусывая огрубевшую кожу, образовавшуюся вокруг царапины на руке. Потом оглядывается через столик, будто принюхиваясь к воздуху.

– Ждешь кого-то? – спрашивает Марчелла, катая коляску с Франческо, а Сара в это время интересуется маминой юбкой.

– Да, Алессандро, – отвечает Линда.

– Неужели… Вернулся-таки?

– Ага.

Марчелла заговорщицки улыбается.

– И вы все еще друзья?

– Именно так. Мы все еще друзья, – отвечает Линда, не собираясь поддаваться на провокацию.

– Ну да. Значит, вы не вмес… – Марчелла не договаривает, потому что Сара настойчиво дергает ее за подол платья.

– Мама, еще моложено! – канючит она.

– Сара, милая, видишь, мы с тетей Линдой разговариваем?! – пытается утихомирить ее Марчелла, но безрезультатно. Малышка продолжает хныкать.

К счастью, появляется Алессандро и избавляет Линду от общения с Марчеллой. В мятой рубашке и драных джинсах, как настоящий Робинзон Крузо, который потерпел кораблекрушение и выбрался на сушу, оказавшись прямо на площади. Через плечо – камера Reflex, скорее по привычке, чем для дела. Он тепло смотрит на Линду и под шумные приветствия присоединяется к компании. Марчелла, отчасти потому, что чувствует себя лишней, отчасти вспомнив о своих обязательствах, уходит, чмокнув на прощание Линду в обе щеки.

– Мне пора, милая. Умберто, скорее всего, уже дома и, наверное, трубит тревогу… Да и ужин пора готовить.

– Смотри, не пропадай, Марче, пожалуйста… Рада была тебя видеть! – Линда крепко обнимает ее. –  И твоих детенышей тоже, – она гладит Сару по плечу.

– Да уж, надо чаще встречаться. Вечно мы так говорим, а потом…

Видно, что она готова доверить своих ангелочков первому встречному, а сама остаться здесь и немного выпить за компанию. Или даже напиться, как во времена учебы в лицее, чтобы почувствовать себя свободной и беззаботной.

После ухода Марчеллы Линда погружается в эйфорическую атмосферу шумной компании. Алессандро рассказывает о последнем репортаже из Вьетнама: все молча слушают, только Валентина уставилась в свой iPad, сосредоточенно листая спортивные сайты.

– Готовишься к завтрашнему выпуску? – спрашивает Линда, видя, что она чем-то взволнована.

– Да. Я в дерьме по самые уши, – отвечает Валентина; зрачки ее расширены. – К нам в студию приходит важный гость, тренер команды Виченцы, и нужно подготовить его презентацию. К тому же надо сделать спецрепортаж с гонок «Джиро д’Италия», а поскольку стажера нет, этот придурок, мой директор Дзанолин, поручил это мне. Представляешь? – продолжает она, не переводя дух. – Именно мне – а я о велосипедах вообще ничего не знаю! И ладно бы еще мальчики были симпатичные – так один страшнее другого! Кошмар! – она шумно выдыхает и нервно проводит рукой по волосам. –  Но я ему сказала, этому Дзанолину, что так больше продолжаться не может. Или он найдет мне нормальную ассистентку, или я уйду.

– И куда же ты, интересно, пойдешь? – Линде даже немного смешно.

– В Милан уеду, – отвечает Валентина с какой-то чрезмерной готовностью. – Потому что мне, – и она тычет себя пальцем в грудь, – предлагали место в «Медиасет»! – Она вздыхает. – Зря я бросила Луку.

– Ну уж нет, дорогая, вот это как раз был один из твоих самых правильных поступков, – заявляет Линда. – Он же мерзкий тип.

Валентина делает вид, что не слышит. Глаза ее устремлены вверх, будто она погружена в воспоминания.

– Тогда он еще прыгал из одной программы в другую… зато теперь, черт возьми, он стал директором канала! – она снова поворачивается к Линде. – Я могла бы быть на месте этой кубинки, которая по-итальянски-то еле лопочет.

– Вот именно, – парирует Линда. – Перес туда не разговаривать посадили.

– Ну, я иногда и помолчать могу, если уж на то пошло.

– Сомневаюсь… – Линда качает головой. – Да дело не в этом!

– А в чем?

– Ты сама знаешь, – говорит она, пытаясь вернуть подругу к реальности. – Дело в том, что она сногсшибательно красива, и ее взяли по причине совершенно очевидных физических достоинств…

– И что с того? Я тоже не дурнушка, – Валентина оглядывает свою грудь, с трудом помещающуюся в тесной майке.

Раффаеле нахально вмешивается в разговор:

– Вале, а ты приди как-нибудь ко мне. Я тебе покажу сиськи Перес – у меня в амбулатории остались экземпляры. Вот увидишь, что-нибудь придумаем…

– Фу, ужас! – морщится Валентина. – Даже если бы я умерла, не позволила бы тебе ко мне прикоснуться!

– Ребята, хватит шутить, давайте серьезно, – встревает Карло, который только что обменялся парочкой шуток с одной из своих подружек в WhatsApp. – Сегодня в Йезоло мегавечеринка. Поедим рыбки, а потом затусим в Vanilla Club на целую ночь?

– Я бы пошла, там наверняка будет Спиллер, но не получится, – с напускным равнодушием отвечает Валентина.

– Кто это? Диджей? – хитро спрашивает Линда. – А он хорошенький…

– Ага… – отвечает, подмигнув, Валентина.

– А у меня другие планы, – говорит Алессандро, садясь рядом с Линдой и незаметно ущипнув ее за бочок. Она резко поворачивается и смотрит на него, сначала раздраженно, потом понимает.

– Ах, ну да, вам двоим нужно уединиться, – отвечает Сальво, как-то неестественно хихикая.

На него устремились негодующие взгляды, но потом вся компания снова смотрит на Карло, который рассказывает о девушке, которая достает его по телефону. Только Линда собирается ответить, как вдруг Валентина внезапно встает.

– Ну, я побежала готовить презентации к завтрашнему выпуску. До скорого, ребята.

По тому, как она это говорит, ясно, что у нее совсем другие планы на вечер – наверное, ее уже ждет американский баскетболист, с которым она встречалась на прошлой неделе.

– Ну а вы чем займетесь? – спрашивает Карло Линду и Алессандро.

Те переглядываются, и Линда немного смущенно спрашивает:

– Чем займемся?

Он ловит ее взгляд и поспешно отвечает:

– Не подвезешь меня до дома? Мне завтра вставать в четыре – как раз самый хороший свет, у меня фотосессия с моделью на берегу Пьяве.

– Ну надо же, – откликается Линда без ревности в голосе.

– Круто, Але! – Карло хлопает его по плечу и встает. – И как она?

– Ничего, – Алессандро уклончиво скребет подбородок. – Очень даже ничего, но не для тебя.

– Ну все, пошли отсюда, – Раффаеле тянет Карло за руку. Теперь уже встал и Сальво.

– В Йезоло поедем на моей, я только что заправил свой «Кайен».

– А ты все такой же хвастун, – Линда чмокает Раффаеле в щеку. – Развлекайтесь, ребята!

– Вам тоже не скучать… – слышится в ответ, и троица, хихикая, уходит.

Они подходят к кабриолету, припаркованному, несмотря на запрещающий знак, в переулочке рядом с площадью. Алессандро не терпится сесть за руль: ему нравится машина Линды, к тому же он уже давно ее не водил.

– Ну же, дай мне ключи, – он жестом просит Линду дать ему пройти. – Я поведу.

– Что? – удивляется она. – Даже и не мечтай. Ты уже и забыл, как это делается.

– Ладно тебе, не вредничай, – подначивает он. – Ты что, мне не доверяешь?

– Слушай, со своей «Мини» можешь творить что хочешь, а моя игрушечка – совсем другое дело… К тому же ты так долго был за границей без машины, что, по-моему, отвык…

Алессандро пронзает ее взглядом, не терпящим возражений, и она уже не знает, плакать или смеяться. Он горячий парень, и когда Линда показывает характер, он может и разозлиться.

– Ну ладно. Только не смотри на меня так!

– Я потихоньку, ладно? – смягчается он.

– Держи, – Линда кидает ему ключи. –  По-моему, ты уже и не помнишь, как она заводится, – говорит она с ухмылкой.

Алессандро садится за руль, левая нога – на сцеплении. Включает первую передачу, энергично поворачивает ключ зажигания, но машина не заводится.

Он уже начинает злиться.

– Постучи по газу. Я же говорю – моя машина не такая, как все! – в голосе ее слышится раздражение.

– Спокойно, дамочка… – он не любит, когда ему указывают.

– А то что? – подначивает Линда.

– А вот что! – Алессандро тычет ей пальцами в бок, прекрасно зная, как она боится щекотки.

Двигатель наконец заводится.

– Куда бы ты сейчас хотела поехать?

– Не знаю, а ты?

Алессандро внимательно смотрит на Линду.

– В пещеры?

– Давай!

– Лучшее завершение дня.

– Согласна.

Он жмет на газ и трогается в сторону шоссе. Проехав немного по шоссе и еще несколько километров по полям и холмам, они наконец приезжают во Фрегону. Минуя безлюдный центр, кабриолет сворачивает на извилистую дорожку, которая, кажется, ведет на край света.

Проехав каменный мост, Алессандро паркуется на обочине. Выключает двигатель и разминает шею и спину.

Линда выходит из машины, вдыхая теплый ночной воздух, смотрит на небо, абсолютно черное с проблесками звезд, которые прямо на глазах становятся все больше и больше. Она смотрит в ущелье на бурный поток, который несется с каким-то мистическим шумом.

– Здесь всегда так странно, – говорит она вполголоса. – Само это место невероятное, как Гранд-каньон в миниатюре, эти холмы…

Алессандро подходит к ней и берет за руку.

– Давай спустимся к пещерам.

– Ладно. Но только к первой.

– Почему? Испугалась ночной прогулки?

– Конечно, нет, – отвечает она, а про себя думает, что в ее обуви это будет не так легко.

В лучах синего света они спускаются вниз к тропинке прямо у горного потока. Шум воды сливается со звуками земли, перекрывая дуновение ветра, доносящего аромат глины, мха и диких трав. Луна освещает ветви ив, проблескивая сквозь заросли тростника.

Они идут бок о бок. Алессандро расслаблен, ему приятно держать ее за руку – он чувствует вибрацию; к тому же идти так намного легче. Линда испытывает те же чувства, по телу разливается тепло, когда они слишком близко.

Внезапно вырастают огромные скалистые ворота – вход в первую пещеру, образованную тысячелетним движением горных пород. Алессандро и Линда подходят к деревянным перилам над потоком: оттуда видно вторую пещеру, где вода падает вниз с многометровой высоты в огромный котлован.

Алессандро нагибается и поднимает с земли плоский камень, бросает его в воду – тот отскакивает раз десять вниз по течению. Он делал это в детстве и еще не утратил навыка.

Они входят в первую пещеру. Ощущение такое, как будто оказался в центре земли. Гробовая тишина, и все вокруг кажется одновременно пустым и наполненным.

Со скалистого потолка с мелодичным звоном стекают капли воды, а снизу поднимается слабый красный свет, и сталагмиты отбрасывают причудливые тени.

– Присядем тут, – говорит Алессандро.

Линда кивает и садится рядом с ним на плоский камень, похожий на постель между двух колонн из песчаника.

Именно здесь они впервые встретились. Все началось в этом месте. Они оба выбрали своим секретным убежищем пещеры. Линда сбегала от родителей, которые вечно лезли в ее жизнь, а Алессандро делал в пещерах свои первые снимки, которые потом помогли стать ему перфекционистом.

При мысли о том дне, их первом «столкновении», на ее лице появляется улыбка. Именно столкновением это и было – иначе не назовешь. Она лежала на полотенце, листая журнал по дизайну, который дал ей дядя Джорджо, как на нее в буквальном смысле свалился Алессандро. Он делал снимки в пещере, пятился, глядя в объектив камеры «Reflex», и наткнулся на Линду. Она вскрикнула, подняла глаза, их взгляды встретились. Они улыбнулись друг другу и стали болтать.

Она уже видела этого мальчика с красивым лицом и растрепанными кудрявыми волосами: в школе они были в разных компаниях, у него была слава бунтаря (родители его были в разводе и позволяли ему неслыханные вольности); поговаривали даже, что его поймали на воровстве. Потом Линда узнала, что он хотел украсть – конечно, фотоаппарат. Алессандро доверил ей свою тайну, и Линда тогда поняла, что они подружатся.

Ей было пятнадцать, ему – восемнадцать. Между ними возникла необыкновенно сильная привязанность, которая через год сблизила их еще больше.

Линда встречалась с двадцатилетним парнем по имени Роберто. Они страстно целовались и обменивались ласками, которые, как ей казалось, выходили за пределы дозволенного. Она понимала, что скоро дело зайдет дальше, и боялась этого. Линда решила – пусть ее первым мужчиной будет Алессандро и подготовит ее к взрослым отношениям.

Линда решила – пусть ее первым мужчиной будет Алессандро и подготовит ее к взрослым отношениям.

Он решил привести ее в их убежище, в это загадочное место, чтобы показать, что бывает «дальше» после страстных ласк и чего она так боялась. Алессандро все предусмотрел – даже музыку, взяв у друга магнитофон, который они слушали на пляже. Поставил «Guns N’ Roses», включил песню «Don’t Cry» – пещера стала естественным усилителем. Принес в рюкзаке кучу свечей, зажег их, расставив огненным кругом вокруг каменной постели. Звуки, запахи, цвета – все, как сейчас. Было лето, такой необычный вечерок, когда кажется, что все возможно. Линда чувствовала напряжение и дрожала от возбуждения и страха.

Это была любовь. Однако они, увлеченные своими маленькими сражениями, еще не могли признаться себе в этом.

Но она этого хотела. Ее желание было сильным, и она готова раскрыться своим телом, которое только-только расцвело.

– Если я сделаю что-то, чего ты не хочешь, скажи, – шепнул ей Алессандро, усаживая ее к себе на колени. Она кивнула, тихо расслабляясь и забывая обо всем на свете. Алессандро расстегнул джинсы, одновременно покрывая поцелуями ее спину, и решительным движением стянул с нее синюю маечку. Линда свернулась на его мускулистых ногах, как листок. Он не снял с нее трусики, медленно возбуждая ее, лаская пальцем с бесконечной нежностью, будто боясь сломать хрупкий цветок.

Она и не представляла, как далеко он зайдет; внезапно она почувствовала легкое покалывание, будто в нее что-то проникло. Это был всего лишь палец, она не думала, что этого будет достаточно, чтобы разорвать хрупкий барьер между женским началом и тем, что осталось навсегда в прошлом.

Потом Алессандро снял с нее трусики, уложил на покрывало и медленно вошел в нее, уже влажную и возбужденную. Капли, стекающие с потолка, сливались с голосом Эксла Роуза и шумом воды. Все вокруг было пронизано поэзией. Можно думать про них все, что угодно, но это была любовь. Однако они, увлеченные своими маленькими сражениями, еще не могли признаться себе в этом. Для них не было запретов и правил, им было хорошо, их не тревожило, где они окажутся завтра. Та ночь связала их сердца, и с тех пор они всегда стремились друг к другу.

– О чем ты думала? – спрашивает Линду Алессандро, заметив ее отстраненное выражение лица.

Линда пытается подобрать слова, но у нее не выходит: слишком много ощущений, которые она не может передать.

– Так, ни о чем, – наконец отвечает она.

Линда смотрит на него и думает, как хорошо им вместе, в эту бархатную ночь, которая сулит столько всего. С ним хорошо просто молчать, потому что с ним она чувствует себя как дома.

Глава 9

Сбоку от главного входа Томмазо меряет галерею виллы, делая большие шаги. Утро выдалось прекрасное: на небе ни облачка, воздух сухой, теплый и прозрачный, легкий ветерок шелестит по кронам берез и красных буков. Его одежда удивительно вписывается в этот пейзаж: белая рубашка с двумя незастегнутыми верхними пуговицами и закатанными до середины предплечья рукавами; льняные брюки цвета экрю[6], замшевые мокасины. Он элегантно и уверенно шагает, доходя до противоположной стены, поворачивается на каблуках и возвращается обратно.

Движения отражают его суть человека из высшего общества, хозяина мира, с магнетической способностью внушить кому угодно доверие и спокойствие. Однако с тех пор, как он вернулся в Италию и его место в консульстве Абу-Даби занял Фабрицио Стукки, который, по его мнению, совершенно не разбирается в международном праве, Томмазо Белли потерял покой. Его чувство ответственности не может с этим смириться.

Передача мандата – целая проблема. Томмазо уже был в Венето, когда Стукки приступил к исполнению обязанностей, поэтому теоретически он не отвечает за дела нового дипломатического агента. Но его сердце неспокойно, на этот раз Стукки зашел слишком далеко: в результате его действий произошло чудовищное недоразумение с генеральным директором Национального банка Абу-Даби. Томмазо уверен, что через несколько дней все уладится. Но СМИ выставили министерство в таком невыгодном свете, что этот неприятный эпизод может отразиться на его безупречной карьере.

Обуреваемый неприятными мыслями, Томмазо жаждет почувствовать какой-то близкий запах. Инстинктивно он подносит к носу запястье и вдыхает аромат туалетной воды Jubilation XXV от Amouage, которой пользовался сегодня утром: корица и индийская давана, сильный и неповторимый аромат. Его любимый.

Потом он смотрит на сад. Он доволен работой. Это гениально – добавить в центральную клумбу розы Фейри Куин и другие из семейства полиантовых.

Порыв ветра, доносящий ароматы роз, пробудил в нем воспоминание о матери. Она любила ухаживать за цветами в оранжерее, творя чудеса своими маленькими ручками. И только тогда Томмазо видел ее счастливой. При виде роз его сердце сжимается, и он думает о ней, Эрминии, маленькой женщине с сильным характером, но такой нежной и хрупкой – совсем как эти цветы.

Если бы не Эрминия, Томмазо никогда бы не стал таким успешным. Мать всегда была для него примером стойкости и самопожертвования. Его отец мало уделял внимания семье. Он был зациклен на работе и с трудом справлялся с многочисленными любовницами, которые нарушали их семейное спокойствие. Невозможно забыть ее страдания от бесконечных измен мужа.

Дочь обедневших знатных венецианцев, она вышла замуж совсем молодой. У нее была довольно однообразная жизнь жены богатого человека, которой не нужно каждый день ходить на работу. После рождения сына она взяла на себя роль чрезмерно заботливой матери.

Мысли Томмазо возвращаются в тот день, когда мать покинула его навсегда. Ему было восемнадцать, когда она умерла. Тогда он дал себе слово никогда не страдать и не зависеть от кого-либо эмоционально. Для этого у него есть единственное оружие: контроль над своими чувствами. Томмазо всегда избегал конфликтов, которые видел в детстве, и легко превратил свои врожденные дипломатические качества в профессию.

Сигнал iPhone возвращает Томмазо в настоящее: он достает телефон из кармана брюк и проверяет электронную почту. Быстро читает письмо из посольства: похоже, ситуация наладилась. Пока неизвестно, когда будет следующая миссия, но он надеется, что останется в Европе, по которой скучает в дальних странах.

Положив телефон на круглый столик из кованого железа, он сплетает кисти в замок на затылке и делает наклоны в стороны. Выдох – наклон влево, вдох – в центр, выдох – наклон вправо. Симметрия очень важна, так же, как регулярность наклонов и ритм дыхания.

Тогда он дал себе слово никогда не страдать и не зависеть от кого-либо эмоционально. Для этого у него есть единственное оружие: контроль над своими чувствами.

У Томмазо был прирожденный талант улаживать конфликты. И истинной причиной выбора профессии были для него отнюдь не астрономические заработки, а огромное желание влиять на обстоятельства. Любая дисгармония его всегда напрягала. В детстве – сломанная игрушка или беспорядок в комнате, потом – ссоры с женщинами, а сейчас – межгосударственные конфликты.

На четвертом наклоне в сторону он не выдерживает и звонит Юлиусу Шварцу, своему ассистенту по первой миссии в Берлине. Наверняка он знает подробности досадного происшествия в Эмиратах.

Шварц отвечает после пятого гудка.

– Слушаю, синьор Белли, – говорит он так, будто это он ждет новостей, а не наоборот.

– Нет, это я тебя слушаю, Юлиус, – голос Томмазо становится холодным и властным.

У них строгая иерархия с четким распределением ролей.

– Ничего нового, все стабильно.

Несмотря на то что Юлиус живет в Италии с десяти лет, он так и не смог избавиться от баварского акцента, выдающего его происхождение.

– Напротив, – возражает Томмазо. – На мой взгляд, отсутствие развития только усугубляет нестабильность ситуации.

– Я постоянно на связи с Пизанò и Педрони, в соответствии с договоренностями, – поспешно уточняет Юлиус. – Ни в прессу, ни в засекреченные каналы ничего не просочилось.

– А что говорит Пизанò?

– Что надо ждать и отстаивать свои позиции.

– Так ведь они не отстаивают никаких позиций, – недовольно замечает Томмазо. – Они делают все с точностью до наоборот. Посадить Фабрицио Стукки в военный вертолет и отправить на родину было самой контрпродуктивной и гнусной мерой, почти нарушением закона.

Томмазо испытывает некоторую досаду при мысли, что зависит от такого посредственного человека, как Гильельмо Пизанò. Он представляет его во вращающемся кресле с батареей телефонов на столе, забаррикадированным в своем кабинете в Фарнезине, где он высказывает глупые идеи, лишенные дипломатической логики и здравого смысла.

– Это было единственным разумным вариантом, синьор Белли, – спешит успокоить его Юлиус. – Стукки не мог оставаться в Абу-Даби в ожидании бури – если бы она разразилась.

– А она разразится, если ничего не предпринимать.

– Юридическая служба делает все возможное. Как бы то ни было, если позволите высказать свое мнение, вам не стоит волноваться, поскольку вы в этом деле абсолютно не замешаны.

– Ну хорошо, Юлиус, – нервно отвечает Томмазо. – Я с тобой прощаюсь, но ты все равно держи меня в курсе.

– Разумеется. Будет сделано.

Томмазо кладет трубку и видит, как в ворота въезжает Линда. Она выходит из машины и направляется к нему быстрыми шагами. На ней – коротенькое асимметричное платье в крупный белый горох, черные лаковые туфли на низком каблуке; в правой руке – чемоданчик кислотно-зеленого цвета, из которого торчит несколько листов.

Пока она идет, из сумки выпадает несколько листочков. Линда резко нагибается, чтобы подобрать их, и делает это со спортивной ловкостью, не думая о том, что Томмазо не отводит глаз от ее ягодиц. Выпрямившись, уверенно идет с таким видом, будто ее единственное желание – заставить мир улыбаться.

Линда сутками работала над проектом Белли, преодолевая скептицизм Бози, который мешал ей своей критикой. Не говоря уж о коллегах: Аличе с каждым днем становилась все зловреднее, а Людовико вообще перестал с ней разговаривать. Они только и делали, что вставляли ей палки в колеса. Каждый проявил себя в меру своей испорченности.

Но Линда уверена в успехе; ее цель – сделать этот проект в лучшем виде. При подготовке чертежей она постаралась учесть пожелания Томмазо (и в меньшей степени – его подруги Надин). Линда поняла, какой стиль ему близок, и надеется, что чертежи скоро обретут конкретную форму.

Было бы слишком банально сделать виллу просто в классическом стиле. Поставить мебель и предметы интерьера эпохи венецианских патрициев, которые покидали летом свои дворцы на Канале Гранде и перебирались в роскошные особняки на материке. Линда предпочла пойти более сложным путем.

– Добро пожаловать, – Томмазо пожимает ей руку.

– Извини, что опоздала. Давно ждешь?

– Нет, что ты. Я и сам только что приехал.

Он лукавит – не хочет акцентировать на этом внимание.

– Слава богу, – вздыхает Линда. Она всюду опаздывает и знает, как это может взбесить людей.

– Мы можем присесть хоть вон там, в галерее. Погода чудесная, – Томмазо придвигает стул и предлагает ей сесть.

– Конечно.

Линда усаживается, кладет чемоданчик на стол и достает оттуда папку, два каталога и несколько разрозненных листов. Жмурится, словно нежась на солнышке.

– Да, хорошо бы сейчас расслабиться в бассейне… – Томмазо бросает взгляд в сторону заднего двора. – Но нужно еще его доделать.

Она не обращает на него внимания, сосредоточившись на папке, которую он открыл на первой странице.

– Ну-ка, ну-ка, очень интересно, – Томмазо склоняется над столом и перебирает листы. Момент истины: Линда знает, что все решается именно в эти минуты или даже секунды.

Она работала над чертежами день и ночь, вложила в них всю душу, фантазию и смелость. Она довольна результатом, но теперь главное, чтобы был доволен и клиент. Потому что последнее слово всегда за ним.

– Итак, – она немного подкашливает, прочищая горло, – прежде всего хочу сказать, я всегда исхожу из того, что представляет собой помещение и кто в нем будет жить. Но я допускаю нетрадиционные решения и уход от шаблонов. – Она убирает со лба мягкую светлую прядь. –  Скажу больше: на нестандартности я и специализируюсь. Казалось бы, несочетающиеся элементы я привожу к гармонии. В проект виллы я решила внести дух современности, не отвергая при этом сложившихся традиций.

– Любопытно, – сдержанно отвечает Томмазо.

Пока Линде довольно и того, что ей удалось привлечь его внимание. Она готова к схватке: в ее словах звучит профессионализм, вызывающий доверие; горящие кошачьи глаза бросают вызов миру.

– Палладианская вилла предполагает классический, но при этом сдержанный стиль, без вычурной позолоты – она тут излишняя. – Линда делает отрепетированную паузу. – В интерьере будут преобладать пастельные тона, с редкими вкраплениями красного и черного.

Она листает папку, открывает чертежи и показывает их Томмазо.

– Просторный и правильно выстроенный холл, здесь – опорная конструкция для венецианской люстры, свисающей до самого пола, – объясняет она, поочередно указывая на предметы пальчиком с накрашенным красным ноготком. –  Дневная зона поделена на гостиную и библиотеку. Солидный диванный комплект из кожи, библиотека из редких пород дерева во всю стену, кресло для чтения контрастного цвета, мягкие ковры, гобелены на стенах.

Время от времени она делает паузу и переворачивает страницу.

– Круглый стол в эркере внешне перекликается с зоной бассейна на заднем дворе, а также является связующим элементом кухни. Через огромные кухонные витражи в помещение проникает свет, а глядя наружу, можно наслаждаться окружающим ландшафтом. Рабочая зона кухни с ультрасовременной техникой: холодильником, плитой, посудомоечной машиной; столешница из искусственного камня «Кориан» подобрана в тон интерьеру.

Она все говорит и говорит, будто журчит быстрая река.

– Ночная зона – сочетание минимализма и барокко. Я решила сделать в спальне альков из тонкой кожи, рядом ванная комната с утопленной в пол ванной и гардеробная. В служебных санузлах я предлагаю сочетание мраморной отделки и умывальников в стиле ар-деко и хай-тек. В коридоре – два стенных шкафа в нише и несколько предметов венецианской антикварной мебели восемнадцатого века. Линейные оконные рамы и тонкие, прозрачные шторы. Разумеется, сдержанного белого цвета.

Линда умолкает, глядя ему прямо в глаза.

– И наконец, – она переворачивает последний лист, уверенная в том, что это произведет эффект. – Зимний сад на верхнем этаже. Каркасы из дерева, потолки и панели из стекла. Отличное место, где ты сможешь дать волю своему увлечению ботаникой.

До сих пор Томмазо не проронил ни слова. С непроницаемым видом он слушал ее и листал чертежи. Теперь он берет в руки чертеж зимнего сада и рассматривает его. Линде кажется, будто в его холодных синих глазах блеснула искорка.

– Ну, что скажешь? – не выдерживает она. Молчание Томмазо ее беспокоит.

Он отвечает серьезно:

– Скажу, что именно этого я и хотел. От тебя я другого не ожидал. Проект утвержден. Полностью.

Последнее слово он произносит едва ли не по слогам. Линда на седьмом небе от счастья. Она готова подпрыгнуть и повиснуть у него на шее, но интуиция ей подсказывает, что Томмазо этого не поймет, поэтому она делает над собой нечеловеческое усилие и сдерживается.

– Отлично, – только и произносит она. – Значит, мне удалось тебя поразить.

Он наконец-то улыбается.

– Зимний сад. Идея, конечно, не слишком оригинальная, но мне нравится.

Линда улыбается в ответ: знала, что не зря держала эту карту в рукаве.

– Проект твой. Я скажу своим адвокатам, чтобы завтра же заключили контракт с Бози.

– Мы еще не обсудили бюджет на мебель, полы, свет… – деловито напоминает Линда, указывая на последнюю страницу проекта.

– Неважно. Покажи подробную смету моим сотрудникам. Они утвердят ее без проблем, – отвечает Томмазо.

Вот и очередное подтверждение: деньги волнуют его меньше всего.

– И еще кое-что… – продолжает Линда. Она вынимает из сумки каталог и кладет рядом с проектом. – Я подумала, что дизайн сада можно поручить Джорджо Оттавиани, моему дяде. Он необыкновенный мастер, очень аккуратный и внимательный к деталям, его тут все знают. – Она передает ему каталог. –  Здесь ты можешь посмотреть некоторые его работы.

Томмазо листает, останавливаясь на некоторых страницах и довольно улыбаясь.

– Очень оригинально, – замечает он.

Линда сказала бы больше, но думает, что лучше не рисковать.

– Он все делает сам? – спрашивает Томмазо.

– Обычно – да. Когда речь идет о создании уникальных предметов, творить лучше в одиночку. – Вдруг ее будто прорывает: – Нет ничего хуже, когда знаешь свое дело, а кто-то пытается вмешиваться.

Она имеет в виду Гримани, вот уж засела заноза. Томмазо закрывает каталог, кладет его на столик и смотрит на нее с понимающим видом.

– Даю тебе на все карт-бланш, Линда. Прошу только об одном: постарайся уложиться в срок. В остальном я тебе доверяю. Я уже видел тебя в гневе, и мне не хочется, чтобы это повторилось, – говорит он без тени иронии в голосе.

Линда улыбается.

– Все будет сделано в оговоренные сроки, если я руковожу работами. Уж в этом будь уверен.

Томмазо пожимает ей руку, немного крепче, чем раньше.

– Тогда увидимся, – прощается он с ней.

– Увидимся.

Томмазо смотрит, как она идет к машине, размахивая чемоданчиком, как флажком; ну просто ребенок, только что получивший долгожданную игрушку.

Он улыбается и думает, что не ошибся, выбрав этот проект.

Лишь выехав с виллы, Линда по-настоящему осознает, что произошло. Она несется вниз с холма на бешеной скорости, петляет по кукурузным полям. Она смеется и кричит от радости, наконец дав волю своим эмоциям.

– Да, черт побери! Давай-давай-давай! – Она стучит пальцами по рулю кабриолета. – На этот раз сорок штук, и все мне!

Линда включает старенькую магнитолу на полную катушку и подпевает группе Europe – «The Final Countdown», подняв обе руки вверх, и встречный крестьянин, выравнивающий неподалеку кустики помидоров, смотрит на нее, как на инопланетянина. В ответ она нажимает клаксон и кричит:

– Юху-у‑у‑у! – размахивая руками, как сумасшедшая. – Сорок шту-у‑ук!

Наконец-то она починит крышу своего Голубого дома и сделает все, что раньше откладывала… может быть, даже съездит на Бали.

Вдруг ей на руку с неба упала капля, небо затянули серые тучи. До дома осталось всего чуть-чуть. Не проехав и километра, Линда останавливается и поднимает верх кабриолета.

В один момент разыгралась адская буря. Но это не испортило Линде настроение. Хотя дома наверняка опять катастрофа: дождь барабанит по крыше и окнам гостиной, вода стекает по стене прямо на пол, ей все нипочем.

Добравшись до Голубого дома, Линда открывает дверь, улыбается и ставит ведро туда, где больше всего течет. Усевшись в кресло, она наблюдает, как стекают капли, издавая противный стук, и думает, что очень скоро, если все пойдет как надо, этот звук она больше не услышит.

* * *

После заключения договора для Линды начинается «полоса препятствий». Она бегает по антикварным магазинам, лавкам, ярмаркам, мебельным мастерским в поисках эксклюзивных предметов и материалов. Томмазо не ограничивает ее бюджет, поэтому Линда может купить все что угодно и, наконец, удовлетворить свой эстетический голод.

Больше всего она любит антикварные магазины. Однажды Линда несколько часов бродила по Тривенето, рассматривая бронзовые статуи и бюсты эпохи Возрождения, барочные шкафчики, аугсбургскую бижутерию, мозаику, стекло, венецианские зеркала восемнадцатого века и коллекцию лиможских эмалей. Двадцать тысяч словно испарились, а ведь она купила всего три предмета в библиотеку – люстру из муранского стекла, кресло с шеллаковым покрытием и кушетку в стиле ампир из дерева, покрытого серебряной фольгой. И последний штрих – потрясающая хрустальная ваза, произведение Лалика, за баснословные деньги.

Но это лишь начало. Для обеденной зоны она выбрала люстры и канделябры Baccarat; для гостиной – два кресла Roche Bobois в обивке от Жана-Поля Готье, а также люстру с каркасом из железа, богемским хрусталем, стразами Swarovski и фарфором.

Но главной жемчужиной стала Кали, предмет мебели, от которого Томмазо пришел в восторг. Это многофункциональная вещь, выполненная из испанского кедра: в центральной части – витрина для сигар с хьюмидором, климатизатором Peltier и светодиодной подсветкой. Если открыть дверцу, появляется бар с полочками для бутылок. Но главный сюрприз – в нижней части можно установить сейф. Она была уверена, что Томмазо идея понравится.

В этот проект Линда вкладывает всю свою душу, ищет новые решения, необычные материалы, гармонично сочетает традиции и инновации.

Томмазо взял в проект и Джорджо, и тот уже начал работать над обустройством зимнего сада. Как-то он увидел Надин, она показалась ему восточной богиней в своем элегантном платье смелого покроя. А Джорджо был похож на человека, потерпевшего кораблекрушение, или на беженца: на ногах – кожаные башмаки, расстегнутая клетчатая рубашка обнажает торс, холщовые брюки, недельная щетина и волосы, которые давно нужно подстричь. Он работает пилой, ножовкой, долотом, зубилом и молотком. Почти не использует болты или металлические скобы и даже старается свести к минимуму использование клея. Ему нравится соединять дерево с деревом, используя различные технологии крепления, врезки, зубчатое соединение «ласточкин хвост». Такая работа требует предварительной подготовки и больше времени для изготовления. Когда Джорджо видит мебель, скрепленную болтами или, еще хуже, сбитую гвоздями, ему это кажется издевательством, чуть ли не кощунством. Не говоря о том, какую грусть он испытывает при виде фанеры, ДСП и ПВХ. И дело тут не только в эстетике или функциональности. Джорджо верит, что у каждой деревянной доски есть свой характер и «генетическая память». Нужно понимать древесину, ее неровности, сучки, плотность, цвет, гибкость, запах, чувствовать звук, который она издает при постукивании. Только тогда дерево будет помогать своему мастеру, подскажет формы, подстроится под предмет, которым ему суждено стать. В работе с деревом требуется безграничное уважение к нему. Как бы ему хотелось, чтобы все это понимали.

Однако Надин, похоже, далека от этих высоких материй.

– Добрый день, – приветствует она Джорджо. – Вы, вероятно, плотник?

В ее голосе слышится величественность и властность. Джорджо поворачивается.

– Я – Надин, спутница синьора Белли, очень приятно.

– А, здравствуйте. Взаимно.

Джорджо протягивает ей руку, перепачканную в пыли и воске, но Надин отступает назад. Этот странный тип кажется Надин цирковым персонажем, и она думает, с чего это вдруг Томмазо доверился этому чудаку.

– Вы уверены, что эта конструкция будет прочной? – спрашивает она, обеспокоенно оглядывая мебель.

– Конечно, – Джорджо хочется ее успокоить. – Уж поверьте, синьора. Мебель в надежных руках.

– Надеюсь, – богиня вздыхает и уходит.

Спустившись на первый этаж, она слышит, как Линда на кухне кричит на одного из монтажников:

– Не при-би-вать! Ну как тебе еще объяснить?!

От такой грубости по телу Надин пробегают мурашки: она никогда не позволила бы себе так жестко и властно разговаривать с людьми. Формально-вежливый тон всегда помогал ей урегулировать отношения.

С детства она старалась сдерживать свой бурный темперамент. Возможно, причиной этому было жесткое воспитание. Она часто спрашивала себя: нравится ли ей эта черта или она от нее устала? Не усугубилась ли она за время отношений с Томмазо? Ведь на самом деле они очень похожи.

* * *

Дни бегут, вот-вот наступит середина лета, Линда руководит работами, переругиваясь с рабочими. Кажется, будто медленно приподнимается занавес, оживают предметы, пространство заполняется на первый взгляд несочетающейся мебелью. В интерьере виллы барокко соседствует с модернизмом, за счет чего мебель и аксессуары не выглядят бездушными вещами из прошлого. Так, диванчик «Ле Корбюзье» в прихожей сменил традиционную обивку из черной кожи на изумрудно-зеленый атлас и выглядит абсолютно новым, а зеркало семнадцатого века в позолоченной раме над консолью из нержавеющей стали выглядит почти авангардно.

Иногда Линда приходит к дяде и помогает ему.

Когда Джорджо закончил конструкцию зимнего сада, Надин была потрясена и отказалась от своих предубеждений о нем.

Линда с головой погрузилась в работу и за последние несколько недель ни разу не виделась и даже не разговаривала с Алессандро. Он несколько раз писал ей, приглашая погулять, но она даже отказывалась от традиционной пятничной тусовки с друзьями. Вот и сегодня ближе к полудню – как раз, когда он обычно просыпается по субботам, – Алессандро прислал ей провокационную эсэмэску:

«Или ты превратилась в чертового трудоголика, или этот Томмазо тебя заколдовал».

Линда не ответила. Ей стало смешно от его слов, потому что он попал в точку. Конечно, она не отрицает, что в последнее время забыла о нем, – и ей не терпится исправить оплошность.

И вот Линда направляется к своему другу с двумя бутылками пива и большим желанием обнять его. Без предупреждения – она хочет сделать ему сюрприз. Она уверена, что в три часа дня после вчерашнего возлияния Алессандро может находиться только в одном месте: у себя на диване.

Она паркует свой кабриолет перед желтым домиком. Завидев ее, стая кошек рассыпается по крыше и исчезает в виноградниках.

Она звонит в дверь, но никто не открывает. Она жмет кнопку еще настойчивее.

– Але-е‑е! Открой, это я! – кричит она.

Спустя некоторое время на пороге появляется Алессандро: на ногах – шлепанцы, волосы растрепаны больше обычного, сквозь расстегнутую ширинку брюк видны темно-синие трусы.

– О, Линда, это ты? Ты с ума сошла, чего так громко звонишь?

– А ты гостеприимен, ничего не скажешь…

Линда тычет ему в грудь банкой «Хайнекена».

– Прости, я тут просто немного… – Алессандро чешет в затылке.

– Да уж вижу! Небось, всю ночь развлекался… – подмигивает ему Линда.

– Да нет, – Алессандро проводит рукой по лицу. – Просто не ожидал, что ты приедешь… сейчас.

На лице у него такое выражение, будто он не хочет, чтобы она зашла в дом.

– Я хотела сделать тебе сюрприз.

Линда подходит ближе, но он отступает.

– Ну, выпьем по пивку.

– На самом деле… – Алессандро оборачивается в сторону гостиной.

Вдруг из глубины дома раздается женский голос:

– Але, кто это?

– Вот черт, прости! Я сразу и не поняла… вот дурища! – говорит Линда, чувствуя себя так, будто со всего размаху получила пощечину.

Это же Валентина, догадывается она, да к тому же полупьяная и накуренная. И тут же видит подтверждение своей догадке – на диване лежит ее кофточка в пайетках, в которой она была на своем дне рождения.

Алессандро от смущения не знает, что сказать.

– О боже, прости, не надо было мне вваливаться, – бормочет Линда, сует ему в руки бутылки с пивом и резко поворачивается и уходит.

– Подожди секундочку! – Алессандро хочет ее удержать.

– Прости, пожалуйста.

Видно, что она огорчена.

– Созвонимся, ладно? Пока-пока.

Она разворачивается, не давая ему вставить слово, и бежит к машине. Алессандро стоит в дверях. Он не может решить: вернуться ли ему в дом к Валентине или догнать Линду.

«Какой позор, какой позор, какой позор!» – повторяет про себя Линда.

Это же Валентина, догадывается она, да к тому же полупьяная и накуренная. И тут же видит подтверждение своей догадке – на диване лежит ее кофточка в пайетках, в которой она была на своем дне рождения.

Она запрыгивает в кабриолет и срывается с места, как сумасшедшая, несется, куда глаза глядят, не глядя на спидометр. Автомагнитола орет на полную громкость. Линда убеждает себя, что должна радоваться за Але, радоваться за них обоих – они ведь ее друзья. Какой смысл расстраиваться? Совершенно никакого. И мерзкое ощущение в животе – это отголосок стыда, а вовсе не ревность.

Неожиданно она оказывается на дороге, ведущей к вилле Томмазо, машина как-то сама собой въезжает на аллею. Линда быстро взбегает по лестнице и входит в дом.

В воздухе еще стоит запах краски и клея, несмотря на открытые окна. Линда делает глубокий вдох, проходит через центральный зал и оказывается в библиотеке. Она смотрит на секции стенных шкафов. При виде инструментов, разложенных на полу, у нее возникает инстинктивное желание что-нибудь сделать. Может, это поможет избавиться от яда, проникшего в кровь.

Линда кидает сумку в угол, наклоняется и поднимает рашпиль. Потом берет рейку, кладет ее на рабочий стол и начинает полировать – она столько раз видела, как это делал дядя. Она твердо сжимает рашпиль, энергично водит им по дереву, обтесывает, шлифует – на пол падают мелкие опилки, словно крошки. Линда вспотела, щеки покраснели. Она снимает рубашку, бросает ее на сумку и остается в майке и шортах. На лбу и на шее проступили капельки пота и стекают в ложбинку груди. Линда не чувствует усталости и продолжает шлифовать дерево, будто в трансе.

Она не видит, что за ее спиной стоит Томмазо и наблюдает за ней. Он сразу понял, что Линда женщина с характером, но не ожидал увидеть ее за таким занятием. Она с упорством делает мужскую работу, и, глядя на нее, он испытывает какое-то странное чувство. Внутренний инстинкт подсказывает, что нужно подойти и сжать ее в объятиях. Но едва почувствовав этот порыв, Томмазо тут же приказывает себе остыть.

Линда берет рейку и подходит к стенному шкафу. Она ложится на пол, чтобы было удобнее крепить деталь, и, словно механик, залегший под машину, пробует вставить ее в паз. Напрягается изо всех сил, помогая себе ногами, упираясь в пол, сосредоточенно щурится и сжимает зубы, но рейка никак не хочет входить.

– Вот черт, – произносит она с досадой, – надо бы пройтись по ней наждачкой.

«Иногда не хватает какого-то миллиметра, чтобы деталь вошла в паз», – размышляет она, замечая, что разговаривает сама с собой, как это часто бывает, когда она работает. Собираясь подняться, она чувствует, что в комнате кто-то есть.

– Я и не думал, что ты это умеешь, – признается Томмазо, когда Линда встает с пола и подозрительно смотрит на него. В его глазах – восхищение. Линда отряхивает шорты, она явно смущена, хоть и не хочет в этом признаться.

– Это меня дядя научил, – объясняет она, прерывисто дыша.

– Смотрю, ты вошла во вкус, – он улыбается глазами и подходит к ней.

– Знаешь, мне иногда нравится работать не только головой, но и руками.

– И мне.

Внутренний инстинкт подсказывает, что нужно подойти и сжать ее в объятиях. Но едва почувствовав этот порыв, Томмазо тут же приказывает себе остыть.

Их лица рядом, и они чувствуют дыхание друг друга. Томмазо ощущает тепло, исходящее от ее взмокшего тела. Линда смотрит ему в глаза. Она никогда не видела их так близко: они почти ее гипнотизируют. Томмазо проводит пальцами по ее волосам и стряхивает на пол запутавшиеся древесные стружки.

– Спасибо. – Она стирает пот со лба. – Я, наверное, ужасно выгляжу.

– Вовсе нет, – Томмазо отходит и нечаянно задевает ее руку.

По ее коже пробегают мурашки, а потом становится жарко. Она не понимает, что происходит. Электрический разряд от прикосновения Лорда Совершенство? Кто бы мог подумать.

Внезапно она слышит стук каблучков в прихожей. И голос, который не спутаешь ни с чьим другим, эхом раздается среди свежих оштукатуренных стен.

– Mon amour, ты где?

Томмазо поворачивается на голос, но не двигается с места.

– Надин тоже здесь? – спрашивает Линда.

Вид у него немного удрученный. А может, Линде это только показалось? Или ей просто хочется так думать.

– Да, мы проезжали мимо с друзьями и решили показать им виллу, – объясняет Томмазо.

С присущей ей безупречностью появляется Надин. Судя по цвету платья от Armani, у нее сдвиг на белом, думает Линда. Сама она – полная противоположность Надин, эдакая девочка-радуга, сбежавшая из дома на вечеринку.

– Здравствуй, Линда. Я и не знала, что ты здесь.

– Привет, – Линда натянуто улыбается. – Да я спонтанно приехала.

Надин бросает взгляд на Томмазо.

– У Франсуа и Жюли рейс через два часа. Нам пора.

– Конечно, – Томмазо направляется к двери.

Линда делает вид, что поправляет лежащую на столе рейку, но она смотрит в другую сторону. Она наблюдает за ними.

Ее образ отпечатывается у него в памяти, будто яркие трехмерные фотографии. Он видит очертания тела под одеждой, ощущает ее легкий цветочный аромат.

Надин и Томмазо стоят молча, не глядя друг на друга. Потом Надин бросает на него косой взгляд, который красноречивее всяких слов. Она подходит к Линде и кивает ей на прощание.

Ночью Томмазо не может заснуть и ворочается в постели. У него перед глазами стоит образ Линды: как она выходит из машины, идет к вилле, шлифует дерево, потом наклоняется, поворачивает голову и смотрит на него. Ее образ отпечатывается у него в памяти, будто яркие трехмерные фотографии. Он видит очертания тела под одеждой, ощущает ее легкий цветочный аромат.

Это плохо, очень-очень плохо для человека, которому просто необходимо заснуть, притом рядом с другой женщиной.

* * *

Воскресным утром Линда отправляется на антикварный рынок Йезоло, один из самых известных в регионе. Обычно ей всегда удается найти там какую-нибудь интересную штуковину. Да и просто окунуться в атмосферу этой очаровательной деревушки на холмах.

Уже почти полдень, конец июня, жаркое солнце припекает крыши домов, прилепившихся к древней скале, а отражающийся свет образует прозрачную пленку вокруг стен. Линда прогуливается по мощеным улочкам исторического центра, между рядов мебели, старинных предметов интерьера, пергаментов, оригинальных украшений и их копий. Вдруг она замечает картину без рамы, выставленную на треноге рядом с лавочкой. Линда не может отвести от нее глаз, будто ею завладела мощная, неведомая сила.

Холст представляет собой квадрат размером примерно метр на метр, сюжет картины потрясает: семь муз невероятной красоты, обнаженные и закованные в цепи, предстали пред взором Миноса, строгого судьи Ада в «Божественной комедии» Данте. Под каждым изображением – изящная надпись на латыни: гордыня, гнев, тщеславие, алчность, зависть, чревоугодие, уныние.

– Какая красота, – говорит она сама себе вслух.

Она никогда не видела подобного изображения семи смертных грехов. Линда просто обязана купить эту картину и даже точно знает, куда ее повесить: в нишу в коридоре ночной зоны.

– Что, впечатляет? – слышит она за спиной голос хозяина лавки. – Холст, масло. Местный художник XVII века, – объясняет он с гордостью.

– Сколько вы за нее хотите? – спрашивает Линда.

– Семь тысяч.

– Вы с ума сошли! – Линда качает головой, отчего ее растрепанные светлые кудри возмущенно подрагивают.

– Синьорина, уверяю вас: эта картина стоит своих денег, – отвечает продавец, – она почти в идеальном состоянии. Смотрите, какой цвет. К тому же обратите внимание на стиль – совершенно ясно, что этот художник из школы Джорджоне.

– Даже если бы я хотела ее купить, я бы не дала больше пяти тысяч, – Линда твердо намерена стоять на своем.

– Об этом не может быть и речи, ну в крайнем случае я мог бы продать ее за шесть с половиной тысяч, – стоит на своем старьевщик. – И это была бы очень щедрая скидка!

Начинаются торги, и Линда ведет их так виртуозно, будто родилась в арабской стране, а продавец уперся с ослиным упрямством.

Через полчаса споров ей удалось-таки уговорить его снизить цену… до шести тысяч трехсот евро. Вопрос не в бюджете – деньги у нее есть. Теперь это дело принципа, кто выиграет состязание – она или этот тип с красными щеками и золотым зубом.

– Ну хорошо, раз вы так упорствуете, то на этом и закончим. Я ухожу, – наконец не выдерживает Линда. – Вы меня утомили.

Она поворачивается и исчезает на другом конце площади, собираясь вернуться позже и одержать победу – как обычно было в подобных делах. Линда использует эту паузу, чтобы обойти магазины Йезоло, и через час возвращается.

Однако в лавке нет картины, она вопросительно смотрит на продавца.

– А где же картина?

– Продана.

Старьевщик разводит руками и довольно ухмыляется, поблескивая золотым зубом.

– Как это продана? – Линда вне себя.

– Ее купил я, – раздается за ее спиной голос.

Линда оборачивается.

– Ты?!

Перед ней стоит Томмазо в джинсах, голубой футболке поло и кроссовках.

– Да, я, – Томмазо смеется. – Здорово получилось…

Лицо Линды выражает недоверие и досаду.

– Я хотела купить ее для твоей виллы!

– Я и не думал с тобой соревноваться. Просто увидел ее, и она мне понравилась.

– И сколько же ты за нее заплатил? – Линда отходит от лавочки, искоса глядя на продавца.

– Семь тысяч.

– Вот молодец! Поздравляю… Да тебя же просто надули!

– Ну и ладно. Она того стоила.

– Не так это делается, – недовольно ворчит Линда. – Если бы ты дал мне возможность, победа была бы за мной!

Она поднимает плечи и вытягивает шею – так она делает всегда перед сражением – просто бык, готовый ринуться в бой.

– Да ладно тебе, Линда… – ее агрессивный настрой его беспокоит. – Я же тебе предоставил полную свободу распоряжаться бюджетом. Какой смысл тратить время на торги? Тем более, я уверен, эта картина оправдывает свою цену.

Линда хмуро смотрит на него, словно решает про себя, признать его правоту или нет. Томмазо улыбается.

– Как насчет того, чтобы пообедать вместе?

Линда закатывает глаза, прекрасно зная, что ответит ему «да».

– Ну же, приглашаю тебя в ресторан на Вилле Чиприани, – он берет ее под ручку. – Хозяин – мой старый друг.

– Хорошо, – отвечает она, будто делая ему великое одолжение, наслаждаясь ощущением его близости и сильных рук.

Через несколько минут они уже пьют «Беллини» на великолепной террасе Виллы Чиприани. Им удалось занять лучший столик. Это удивительное место с видом на долину Йезоло – панорама, не знающая себе равных, от которой захватывает дух. Такая красота дает ощущение внутреннего спокойствия.

В тени веранды после июньской жары воздух приятно свеж. Взгляд у Линды мечтательный, на лице наслаждение.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Томмазо.

– Думаю, как здесь было красиво при Катерине Корнаро, королеве Кипра, – она смотрит на замок эпохи Возрождения, – и когда сюда приезжала Элеонора Дузе, любовница Д’Аннунцио.

Это не единственное, что у нее в голове, но пока не время вдаваться в подробности.

– Не думаю, что это место сильно изменилось. Йезоло всегда было идеальным убежищем для тела и души, – отвечает Томмазо с видом знатока. – Форма может меняться, но душа остается неизменной.

Линда завороженно слушает его, на мгновение выражение ее лица становится наивным: полные губы эротично приоткрыты, зеленые глаза устремлены на Томмазо.

– Ты родился здесь, верно?

– Да, хотя большую часть жизни провел за границей. Мой отец был дипломатом… семейная традиция.

Сомелье, за которым по пятам следует официант с ведерком льда, приносит им бутылку «Соаве Классико». Ждет, пока официант поставит ведерко в подставку и уйдет, потом откупоривает бутылку, непринужденно и со знанием дела. Наливает немного вина в бокал Томмазо, отходит на полшага, держа бутылку наклоненной. Томмазо легонько крутит бокал, держа его за ножку, подносит к носу, потом делает маленький глоток, катает вино во рту, затем глотает.

– Отлично, – произносит он.

Сомелье наполняет до середины бокал Линды, затем – Томмазо, заворачивает бутылку в салфетку, ставит в ведерко со льдом и с полупоклоном уходит.

Оставшись вдвоем, Томмазо и Линда слегка чокаются и с улыбкой пьют вино. Они заказывают ризотто алл’азолана с ростками крапивы, а на второе – карпаччо из копченого лосося с мороженым из авокадо. Линда буквально пожирает каждое блюдо – у нее зверский аппетит. Алкоголь еще больше усиливает ее природную эмоциональность, во время разговора она смешно жестикулирует и корчит гримасы. Томмазо с интересом наблюдает за ней.

– Дела на вилле идут отлично, правда? – вдруг ни с того ни с сего спрашивает Линда.

Вместо ответа Томмазо молчит. Однако увиливать не в его стиле, поэтому он отвечает вопросом на вопрос:

– Как думаешь, когда завершатся работы?

– Примерно через месяц.

– Я надеялся, что будет быстрее…

– Это невозможно, если делать все идеально. Ты ведь любишь, когда все идеально, правда?

– А тебе подходит роль руководителя – я видел, как ты строишь рабочих, – не реагирует на ее провокацию Томмазо.

Она не хочет, чтобы он заметил ее возбуждение, и поэтому просто улыбается: в конце концов, ей приятно слышать комплимент.

– Они знают, что со мной шутки плохи.

Томмазо смотрит на нее, не отрывая глаз. Губы Линды выдают ее чувственность, первозданную женственность – он не знает, насколько она это осознает и пользуется ли своим оружием соблазнения намеренно. Ему даже захотелось их укусить.

Губы Линды выдают ее чувственность, первозданную женственность – он не знает, насколько она это осознает и пользуется ли своим оружием соблазнения намеренно.

Официант приносит два десерта: тирамису со съедобной золотой фольгой и желе из шампанского для Томмазо, и торт «Павлова» с белым шоколадом и лесными ягодами для Линды.

– Сразу видно: характер у тебя еще тот… – Томмазо открыто над ней подтрунивает.

Линда пожимает плечами, довольная, что он постепенно заглатывает наживку.

– Все так говорят.

– Интересно, почему? – ехидно спрашивает он.

Линда чувствует, что ее лицо горит.

– Потому что я слишком упряма, критична, внимательна к деталям и слишком беспокойна. Много говорю, много читаю, имею на все свое мнение, иногда противоречу себе. Этого достаточно? Ах да, еще я очень поздно ложусь спать.

– Насколько поздно? – спрашивает Томмазо, улыбаясь.

– Когда как, – подмигивает Линда. – Пока есть что почитать, подумать или… поделать.

Она берет ложечку десерта и неуклюже отправляет его в рот.

– М‑м‑м, вкуснятина! – бормочет она, зажмурившись: истинное наслаждение.

– Я смотрю, ты любишь сладости, – Томмазо наклоняется вперед.

– Обожаю. Только их и ела бы.

Линда понимает, что они слишком близко, но не отстраняется.

– Хочешь, попробуй мой, – Томмазо подносит к ее губам ложечку с тирамису. Линда съедает кусочек.

– О боже… да это же почти оргазм! – Она умолкает – кажется, это уже слишком, – старается исправить ситуацию и продолжает, уже более спокойно: – Даже не знаю, у тебя вкуснее или у меня. Оба просто объедение.

Она не знает, что думает о ней Томмазо – наверное, считает неотесанной и наглой. А он заворожен ею и думает, что, обедая с Надин, которая соблюдает диету семь дней в неделю, в последний раз испытывал подобное лишь на первом свидании.

Они возвращаются к своим машинам, Томмазо заходит в лавку за картиной, но вместо того, чтобы забрать, отдает ее Линде.

– Мне? – удивленно спрашивает она.

А он заворожен ею и думает, что, обедая с Надин, которая соблюдает диету семь дней в неделю, в последний раз испытывал подобное лишь на первом свидании.

Неожиданный подарок, она не уверена, что может его принять. Тогда Томмазо аккуратно кладет картину в багажник кабриолета, надежно пристегивая ее ремнем.

– Думаю, она скорее твоя, чем моя. – Приблизив свое лицо, он заглядывает ей в ее глаза. – Я видел, как ты стремилась ее заполучить, и думаю, что хочешь иметь эту картину у себя дома.

– Да нет, я же сказала, что хотела купить ее для виллы… – лукавит Линда, не зная, как справиться с влечением к Томмазо. Она не понимает, что происходит.

– Оставь ее себе, – он нежно берет ее за подбородок. – Если бы я захотел написать твой портрет, то он был бы именно таким. Все недостатки мира в идеальной гармонии.

У Линды подкашиваются ноги; она в замешательстве, подходит к нему, их лица совсем рядом. Они смотрят друг другу на губы, ощущая дыхание. Чувства обострены, сердце бьется чаще. Они близки к поцелую.

Некстати зазвонил телефон…

– Вот черт, – Линда раздувает щеки, сжимает губы и фыркает с такой детской гримасой, что Томмазо любуется ею.

– Бози, черт бы его побрал.

– Так ответь, – отвечает он.

– Нет. Не сейчас, – Линда обнимает его за шею и крепко целует в губы, не думая о последствиях. –  Спасибо за картину.

Она открывает дверцу и садится в машину. Томмазо смотрит на нее, не зная, что сказать, эта женщина покорила его своей непредсказуемостью.

– Тебе спасибо. Сильно не разгоняйся, – наконец вымолвил он.

– Конечно, – Линда подмигивает ему и трогается с места.

Приехав домой, Линда вешает свою новую картину в спальне, прямо напротив кровати. Раздевшись до трусиков и бюстгальтера, она лежит на белоснежной шелковой простыне и рассматривает ее, изучая семь смертных грехов в облике семи муз. Они пронзительно прекрасны.

Телефон на тумбочке издает короткий звонок.

– Как ты достал, Бози! Я знаю, знаю, что надо тебе позвонить… – бормочет Линда, протягивая руку к телефону. Но к ее удивлению, сообщение не от Бози, а от Алессандро.

«И что теперь? Собираешься исчезнуть навсегда или, может, встретимся на днях?»

«Да, – думает Линда. – Скоро увидимся».

Однако у нее противоречивые чувства: она хочет увидеть Алессандро и больше никогда не видеть его. Она ничего не понимает. Может, на нее так подействовало вино – или Томмазо. Сейчас ей хочется только лежать в постели и ни о чем не думать.

Глава 10

Она любит подолгу водить машину. Жать на газ, переключать передачи, смотреть, как мимо проносится целый мир, – все это дарит ей ощущение свободы.

Этим утром они с Алессандро едут на море. Он сам позвонил после того недоразумения. Она рассмеялась и приняла предложение, стряхнув с себя неприятный осадок. В конце концов, разве они не лучшие друзья и не желают друг другу счастья, что бы ни случилось?

Он предложил поехать не в Йезоло и не в Линьяно, куда ездят все. Нет, он хочет в Триест, потому что обожает утесы, дикие каменистые пляжи, суровые карстовые скалы. Идея пришла спонтанно, и они без лишних размышлений решили отправиться в путешествие. По правде говоря, Линда хотела кое-что проверить на вилле, но не могла устоять перед заманчивым предложением: после нескольких недель тяжелой работы она может позволить себе маленькую роскошь – поездку на море.

– Да кому какое дело? Никто не умрет, если я один день буду делать то, что мне хочется, – ответила она Алессандро по телефону, представляя, как с головой окунется в прохладную соленую воду.

И вот они беззаботно едут на юг. Алессандро лениво развалился на сиденье; на нем – футболка, бермуды и соломенная шляпа, ноги – на приборной доске. Он возится со своей неразлучной спутницей «Reflex»; наверное, он с женщиной расстался бы быстрее, чем со своей камерой, думает Линда, искоса поглядывая на него.

Алессандро листает на дисплее фотографии, сделанные за последние дни в Венето. После долгих лет жизни за границей он теперь по-новому смотрит на родную землю. Фотографии получились что надо, к тому же ему повезло со светом – погода этому способствовала. Он удовлетворенно поглаживает бороду, глаза весело поблескивают.

Линда незаметно наблюдает за ним: ее разбирает любопытство, она готова остановить машину и разглядывать вместе с ним фотографии. В них всегда есть что-то притягательное.

Она поворачивается к нему, не выпуская руля.

– Это Понте Веккьо?

– Да, – отвечает Алессандро.

Он увеличивает изображение и показывает Линде.

– С этого ракурса классно смотрится!

– Ага, я чуть не свалился в Бренту, когда фотографировал! – Он кивает на лобовое стекло: – Следи за дорогой, please.

– Расслабься, – Линда продолжает сосредоточенно вести.

– А зачем ты ездил в Бассано?

– Я был там с Вале, в то самое утро…

– А, – Линда краснеет, надеясь, что он не заметил, вспоминая, в какое неудобное положение попала в прошлую субботу.

– Ей нужно было провести интервью с велосипедистом, не помню, как его звали… – продолжает Алессандро. – А я воспользовался случаем и немного поснимал.

– Хорошо тебе было с Вале?

– Неплохо, – на его губах появляется улыбка.

Линда бросает на него неопределенный взгляд, не понимая природу своих чувств: не то удивление, не то смущение, не то ревность.

– Но она тебе нравится? – спрашивает она в лоб.

Алессандро немного медлит с ответом.

– Да я и сам не знаю, – наконец произносит он с наигранной беспечностью. – Я даже не знаю, будем ли мы еще встречаться.

Линда смотрит на дорогу и твердит себе – она должна радоваться тому, что Алессандро встречается с Валентиной; вот только радоваться что-то не получается. И мысли у нее – какие угодно, только не радостные.

От Алессандро ничего не утаить. Он внимательно смотрит на ее профиль, потом настраивает фокус камеры и фотографирует ее. Тут же проверяет результат на дисплее – чтобы убедиться: на фото и в жизни Линда все так же прекрасна, как и десять лет назад. Тем временем перед ними открывается вид на залив Триеста. Просто как с открытки – дух захватывает от такой красоты, несмотря на то что небо затянуто свинцовыми тучами.

Линда вдруг вспомнила, как в детстве летом 1999 года они затеяли целое приключение, собираясь убежать на «Великий Восток». Алессандро тогда напрочь разругался с отцом и сбежал из дома, решив больше никогда не возвращаться. Но прежде чем уехать, он решил повидать Линду – единственного человека, с которым не мог не попрощаться. Она решила поехать с ним, стащила у матери из кошелька двадцать тысяч лир, бросила пару вещей в рюкзак, и они вместе побежали на станцию, чтобы тайком пробраться в первый же поезд до Триеста.

Она смотрит на Алессандро:

– Помнишь?

Увидев залив, он понимает, что она вспомнила, и утвердительно кивает:

– Вот мы были чокнутые! – он качает головой и смеется. – Еще бы чуть-чуть – и угодили бы за решетку.

Линда тоже смеется:

– Да уж, путешественники с анашой в рюкзаке!

– Я даже не знал, что отец поднял тревогу, и нас искала полиция.

Линда закатывает глаза.

– Но вышло круто. Прямо приключение всей жизни!

– Ага! Два дурака! – Алессандро смеется, но в голосе его слышится гордость.

– Да и сейчас мало что изменилось…

Кому еще пришло бы в голову ехать на море в такую погоду!

Они паркуют машину на самом краю, неподалеку от галереи, которая делит гору пополам. И конечно, едва они выходят из машины, как начинает накрапывать дождь.

Но какая разница? Они заговорщицки переглядываются и босиком бегут по крутой тропинке, ведущей к песчаному карьеру Кановеллы. Дождь усиливается, его теплые, тяжелые капли падают на их плечи и на деревья, шум дождя сливается с порывом ветра. С юго-востока дует сильный ветер, воздух пахнет морем, солью и галькой.

Алессандро и Линда, непреклонно, словно воины, идут вперед, а навстречу с пляжа бегут люди, стараясь укрыться от дождя. Они натолкнулись на пожилую даму, с головы до ног укутанную в парео, которая смотрит на них, как на марсиан. Она ругается на триестинском диалекте с непереводимой игрой слов и для пущей убедительности крутит пальцем у виска.

Держась за руки и смеясь, они бегут вниз, между пальм и оливковых деревьев, бросая вызов угрозе, которая вот-вот обрушится с неба.

Еще несколько ступенек – и они на маленьком опустевшем каменистом пляже. Их охватывает волна безумства, кровь наполняется адреналином. Они идут вперед, бросив вызов грозовому небу и штормовому морю. Смотрят друг на друга, остановившись у края набегающей волны, обдуваемые свежим ветром, смеются, как дети. Потом как по команде раздеваются, бросают одежду на мокрый песок и голышом бросаются в почерневшее море.

Их охватывает волна безумства, кровь наполняется адреналином. Они идут вперед, бросив вызов грозовому небу и штормовому морю.

Алессандро смотрит издалека на залив Триеста и вспоминает о побеге. Ему тогда хотелось сесть на огромный корабль. Эта картина всегда будоражила его воображение; тогда он чувствовал себя героем.

В тот раз ему не удалось сбежать, но он заразился вирусом, который не давал ему покоя, побуждая к вечным странствиям. И в самом деле, через несколько лет он сел на корабль и покинул родной дом.

С тех пор он живет кочевой жизнью. Но ничуть об этом не жалеет и научился не оглядываться назад. Лишь иногда он думал о том, что во всем мире есть единственный человек, которого он хотел бы взять с собой: Линда.

Он берет ее за руку, и они вместе плывут, бок о бок, разрезая волны. Их все дальше и дальше уносит от берега, и они не сопротивляются, пока хватает сил. Есть только они, как дети, качающиеся на волнах. Вода снизу и сверху. Неповторимое мгновение – две прикоснувшиеся друг к другу судьбы.

* * *

На обратном пути Линда и Алессандро решают присоединиться к традиционной пятничной тусовке. В мокрой одежде и шлепанцах, с взъерошенными волосами, слипшимися от соли, они идут абсолютно счастливые. Подходя к Пьяцца деи Синьори, Линда видит Надин, выходящую из магазина с пакетом Armani. Наверняка купила платье к вечеринке по случаю открытия виллы. Наверное, это классическое платье, достойное греческой богини, «потому что дядя Джорджо никогда не ошибается». А может, их личный стилист (однажды Томмазо что-то говорил об этой женщине) выбрала для нее что-то более эксцентричное…

– Черт! – Линда морщится и пригибает голову. –  Там Надин.

Она хотела сделать вид, что не заметила ее, – но поздно. Надин ее обнаружила и приветственно машет рукой.

– Кто?! – спрашивает Алессандро.

Линда отвечает ему сквозь зубы:

– Подружка того парня, которому я делаю виллу.

– Привет, Надин, как я рада тебя видеть! – Линда спешно «надевает» подходящую улыбку.

– Привет, Линда, – отвечает Надин, смерив ее с ног до головы высокомерным взглядом, после чего поворачивается к Алессандро.

– Это Алессандро, – представляет его Линда. – Мой лучший друг.

– Здравствуйте.

Алессандро делает странный жест рукой и с интересом осматривает Надин. Она смотрит на него так, что Линда чувствует себя лишней. В присутствии Надин она всегда как не в своей тарелке.

– Мы только что с моря, – объясняет она, оправдывая их растрепанный вид.

Надин подходит и поправляет ей прядь.

– Мне очень нравятся твои волосы, – говорит она. – Они такие красивые, даже когда не причесаны.

– Спасибо, – отвечает Линда, совершенно сбитая с толку. Уж чего-чего, а этого она от нее не ожидала.

Рядом с ней она чувствует себя уродиной. Она смущена, но пытается не подавать виду.

– Уже почти все готово к открытию в следующую субботу? – спрашивает Надин, переступая с ноги на ногу в свои белых туфлях от Ferra-gamo.

– Конечно, – отвечает Линда. –  Осталось совсем немного; несколько последних штрихов – и все.

– Вот и отлично, – Надин надевает непроницаемые солнцезащитные очки. –  Если хочешь, приходи и ты, – обращается она к Алессандро.

– Спасибо, – отвечает он.

– Не за что, – произносит Надин, пожирая его глазами, и удаляется уверенной походкой женщины из высшего общества. Он на мгновение оборачивается, глядя на нее. Попка ничего, похожа на сердечко; даже, пожалуй, слишком красивая для натуральной.

Он на мгновение оборачивается, глядя на нее. Попка ничего, похожа на сердечко; даже, пожалуй, слишком красивая для натуральной.

Тем временем смартфон в сумке Линды издает пронзительные трели. Она берет его и видит имя на дисплее: это Давиде. Нет, не сейчас. И нажимает кнопку с красной трубочкой, сбрасывая звонок. Ей не хочется его видеть. Все в прошлом – роман, продлившийся две ночи, которым не суждено стать тремя.

– Ребята?! – из-за столика под ложей доносится голос сердцееда Карло Битто.

– Эй! – кричит ему в ответ Линда с центра площади, размахивая руками. Она поворачивается к Алессандро и улыбается. Глоток спритца – как раз то, что нужно.

* * *

На следующий день Линда приезжает на виллу рано. Конец июля, утро выдалось замечательное. Она быстро взбегает по белой входной лестнице; ноги заряжены какой-то неуправляемой энергией, сердце бешено бьется, она предчувствует, что этот день будет необыкновенным. Она входит в дом, страстно желая погрузиться в созданную ею красоту. Это ни с чем несравнимое ощущение – видеть ожившие комнаты, залы, в которых вдохнули душу. Спустя почти два месяца терзаний и перипетий это стало похоже на чудо.

Она контролировала каждый шаг, была актрисой и режиссером (ведь каждое помещение нужно обыграть в своем стиле, продумать все до мельчайших деталей): она привыкла справляться с подобным стрессом и все же провела не одну бессонную ночь.

А теперь это все – реальность, и она гордится своей работой. Линда идет по холлу с гордо поднятой головой, словно летит, глаза ее сияют от счастья. Но стоит ей переступить порог обеденного зала, как от волны энтузиазма не остается и следа.

– Нет! – вскрикивает она, закрывая лицо руками.

Перед ней словно кадр из фильма ужасов.

– Как это, черт побери, возможно? – она запускает пальцы в волосы.

Какой ужас – посреди зала стройным рядком стоят стулья рококо в обивке из горчично-желтого бархата, а ведь она заказывала обойщику карминово‑красный!

Яркий красный она выбрала специально, чтобы отойти от традиционного красного, характерного для Венецианской господской виллы.

– Как вообще можно перепутать желтый с красным?

Она вне себя от гнева и разговаривает сама с собой, как и всегда, когда что-то идет не так.

– Я еще понимаю перепутать карминовый с алым, это еще куда ни шло, но горчичный! – Линда размахивает руками, – При чем здесь этот дерьмово‑желтый цвет… как будто их птицы обгадили!

А ведь обойщик Эджидио Валлин – лучший в регионе, она знает его уже много лет, и он никогда еще не ошибался. Она не понимает, как можно было допустить такую оплошность, когда до открытия виллы осталась всего неделя. Это была последняя капля, переполнившая ее терпение!

Фыркая, как рассвирепевшая лошадь, она достает телефон из сумки. Гневно, с выпученными глазами, листает телефонную книгу, в животе у нее все сжимается.

Она чувствует, как изнутри поднимается волна гнева.

– Да? – отвечает спокойный, вежливый голос.

Просто невыносимо спокойный – услышав его, Линда еще больше выходит из себя.

– Синьор Валлин, это Линда Оттавиани, – она не дает ему даже ответить и сразу переходит к делу: – Объясните мне, какого черта стулья для виллы Белли обтянули в горчично-желтый?

– Потому что вы сами попросили этот цвет, – спокойно отвечает обойщик, расстроенный повышенным тоном Линды.

– Нет, вашему помощнику я сказала подобрать карминово‑красный! – поспешно поправляет она.

– Хм, очень странно, – произносит обойщик. – Не думаю, что мой помощник мог сам взять такие цвета… Может быть, вы друг друга не поняли?

– Нет, это он меня не понял, – кипятится Линда.

Она натянута, как скрипичная струна. Ее всю трясет, она мечется вокруг стола, как тигр в клетке. Она – сгусток энергии и не может стоять на месте.

– Но это не страшно, – говорит она более спокойно. – Потому что вы их переделаете, все до единого, в карминово‑красной ткани. Той, которая нужна. И даю вам на это максимум три дня, и ни днем больше.

– Как можно! – возмущается обойщик. – Я вовсе не собираюсь их переделывать. Знаете, сколько времени я потратил, чтобы найти ткань и обить стулья? Не говоря уж о стоимости материалов: ткань, нитки, гвоздики, а сколько клея на них ушло… Нет, об этом не может быть и речи.

– Да плевать я хотела, сколько вы потратили! – кричит Линда так громко, что у нее болят голосовые связки и барабанные перепонки. – Заказ был выполнен с нарушением договоренностей с клиентом, поэтому для меня он ровным счетом ничего не стоит. Это все нужно переделать, вам ясно?

– Об этом не может быть и речи. И это мое последнее слово, – Валлин несгибаем. – Если вы ошиблись, договариваясь с моим помощником, я не понимаю, почему… – но не успевает он договорить, как Линда переходит в контрнаступление.

– Это вы ошиблись! – орет она, как сумасшедшая.

– Вижу, мы не поняли друг друга, синьорина Оттавиани, – теперь уже и обойщик начинает терять терпение. – Я ни в чем не ошибся.

– Что?! – Линда совершенно теряет контроль над собой. – И вы еще имеете наглость отрицать, что это ваша вина? Вам должно быть стыдно!

Линда в бешенстве швыряет телефон.

– Да пошел ты! Не справляешься со своей работой и сваливаешь все на меня? Чертов идиот!

В порыве гнева Линда ударяет кулаком по столу из массива дерева.

– Ай-ай-ай! – кричит она, не в силах сдержаться, лицо искажено от острой боли. – Черт, как больно! – она жмурится и стискивает зубы.

Она смотрит на ушибленную руку: на костяшке проступает кровь. Пытается пошевелить пальцами, но сгибается пополам от боли. В этот момент появляется Томмазо. Он примчался со второго этажа, услышав, как Линда ругается по телефону, и сожалеет, что не спустился раньше.

Осторожно подходит к ней.

– Что случилось?

Линда поднимает на него взгляд.

– Случилось то, что обойщик перепутал цвета обивки, – она в бешенстве указывает на стулья. Ее всю трясет, она с трудом дышит.

Но Томмазо сохраняет обычное для него безупречное самообладание. Кладет ей руку на плечо.

– Успокойся, Линда, – говорит он ободряюще.

– Нет, не успокоюсь! – она вне себя и истерически рыдает.

– Ну же, иди сюда, – Томмазо мягко усаживает ее на диванчик в углу. – Подожди меня здесь. Я принесу что-нибудь, чтобы обработать рану.

– Нет, не нужно, – фыркает она.

– А вот и нужно. Я сказал: жди меня здесь, и на этот раз ты послушаешься, – Томмазо строго смотрит на нее. – Верно?

Он выходит из комнаты, его шаги гулко отдаются в коридоре. Линде хочется закричать и освободиться от этого сгустка эмоций, но вместо этого она закрывает глаза и прислоняет голову к стене. Она не может принять поражение. Но этот обойщик ей дорого заплатит, уж это точно.

Спустя минуту Томмазо приносит флакончик дезинфицирующего средства, вату и рулон марли, который он нашел в аптечке служебного туалета. Он присаживается к Линде, с нежностью берет ее руку: его прикосновение успокаивает ее.

Он пропитывает ватку дезинфицирующим средством и осторожно прижимает к ране.

– Щиплет?

– Немножко, но терпимо.

Ей приятно прикосновение его горячей руки, и Линда ощущает странный толчок внизу живота. В этом есть что-то эротическое. Томмазо смотрит с участием, она успокаивается.

– Не понимаю, чего ты так взбесилась, – он слегка наклоняет голову.

– Так уж я устроена, – Линда пожимает плечами. – Не могу сдерживать эмоции, ни хорошие, ни плохие.

Томмазо испытывает любопытство и чувствует к ней влечение.

– Ясно, но ведь это не повод делать себе больно, – он бережно обматывает ее руку марлей.

– Ну, я себя не контролирую. Как будто во мне сидит другая, непокорная Линда, – отвечает она с упрямством.

Томмазо не может сдержать улыбку – так смешно Линда реагирует на внешние раздражители. Кого-то она ему напоминает – быть может, его самого в детстве, когда он еще был другим. Он завязывает марлю.

– Туго?

– Да нет.

Томмазо смотрит ей прямо в глаза.

– Позвоню-ка я сам этому обойщику.

– Думаешь, тебе удастся его переубедить? – говорит она сквозь зубы: одно упоминание о нем – и она снова ощущает прилив бешенства.

– Ну дай мне поговорить с ним, – говорит Томмазо тоном, которым можно уладить все.

– Если уж ты так настаиваешь, ладно… – Линда сует ему телефон, на котором уже набран номер обойщика.

Томмазо откашливается, нажимает зеленую кнопку и отходит на несколько шагов. Линда смотрит на него, сидя на диване; до нее долетают лишь обрывки разговора, но по ним можно понять его суть.

Томмазо двигается элегантно, словно пантера перед прыжком, и говорит так дипломатично, что просто приторно. И это действует, судя по долетающим до нее словам.

Слушая, как разговаривает Томмазо, Линда с горечью признает, что совершенно не умеет улаживать конфликты. Другое дело Томмазо. Когда дело касается переговоров – он в своей стихии. К тому же он несгибаем и твердо стоит на своем, всегда знает, что сказать, и не выпускает ситуацию из-под контроля. Ну вот, кажется, все улажено. Томмазо убедил обойщика переделать стулья. Невероятно! И человек, который только что говорил с ней враждебно, готов пойти на перемирие!

Закончив разговор, Томмазо подходит к Линде с торжествующим видом.

– Все в порядке, – он возвращает ей телефон. – Новые стулья будут готовы в срок.

Иногда нужно идти на компромисс вместо того, чтобы действовать напролом: уж кто-кто, а он-то это знает.

* * *

Линда погружается в свою работу, а Томмазо поднимается в зимний сад. Это место стало его маленьким Эдемом: здесь царят тишина и покой, мирская суета осталась снаружи, причудливые формы растений напоминают произведения искусства. Он потерял счет времени и не знает, сколько уже здесь находится. В одной руке он держит садовые ножницы, в другой – лейку, из которой поливает Черную Бакара, одну из прекраснейших английских роз темно-красного цвета с черными прожилками, бархатными лепестками и эротичными линиями.

Томмазо сосредоточен, мышцы руки выделяются под белой рубашкой. Иногда он оглядывает свои владения, вдыхает энергетику этого места и думает, что Линда гениально превратила заброшенный уголок виллы в зимний сад. Ему нравится потолок с видимыми балками, люстры, похожие на фонари, несущие колонны из белого мрамора, клумбы с каменными оградками, тумбочка для инструментов из массива ореха, стол из кованого железа и диван, обитый голубой парчой. А в центре комнаты – фонтанчик, выложенный камнем.

Он ставит горшок с Черной Бакара на мраморный подоконник, потом занимается Мединиллой, которой, судя по всему, требуется водяной душ. Томмазо берет распылитель и несколько раз брызгает на листья и цветы, которые покрываются мелкими каплями.

В это время в дверях за его спиной появляется Линда. Еще никто не входил в тайное королевство Томмазо, когда он занимается цветами. И сама мысль о том, что она здесь, немного возбуждает ее. Она наблюдает за ним, убеждаясь, как он прекрасен: мускулистые руки, идеальный торс, словно у скульптуры.

При взгляде на него в голову лезут неприличные мысли… Линда покашливает, чтобы привлечь его внимание. Томмазо поворачивается. В его взгляде живой интерес.

– Мне уже пора, хотела с тобой попрощаться. – говорит Линда.

Когда она работала внизу, ей казалось, что она ощущает присутствие Томмазо. Это странное чувство привело Линду сюда – как будто он ее позвал.

– Как твоя рука? – Томмазо указывает на нее подбородком.

Линда приподнимает руку.

– Лучше, – отвечает она. – Кстати, я хотела тебя поблагодарить.

Линда опускает глаза, потом поднимает их смотрит с признательностью на Томмазо.

– Если бы не ты…

Томмазо чуть замено улыбается. Ему безумно нравятся ее спонтанные и непосредственные движения. Такой естественной грации он не видел ни у одной женщины.

Линда смотрит на Мединиллу, покрытую блестящими капельками. Ее притягивают эти большие овальные листья с белыми прожилками, свисающие цветы антично-розового цвета, лепестки, будто сделанные из сахара.

– Нравится? – спрашивает Томмазо.

– Очень, – Линда улыбается, и на ее правой щеке появляется ямочка.

– Это тропическое растение с острова Ява, – объясняет Томмазо.

– Настоящий шедевр, – завороженно произносит Линда.

Ее глаза горят необычным зеленым светом.

– В естественной среде она иногда достигает двух с половиной метров в высоту, – продолжает он. – Но с ними нелегко: чтобы увидеть, как они цветут, нужно запастись терпением и строго соблюдать правила ухода.

Терпения и умения следовать правилам Томмазо не занимать, думает Линда и внезапно спрашивает:

– И как тебе удается всегда сохранять спокойствие?

– Это несложно. Достаточно знать себя и уметь контролировать свои эмоции. – Томмазо говорит это так, будто это философия всей его жизни. –  В конце концов, это ведь всего лишь вопрос мышления. – Он слегка постукивает себя пальцем по виску.

– Возможно… – Линда сдвигает брови. – Но вот у меня так не получается. – Она тяжело вздыхает, будто мысль об этом ее недостатке вызывает у нее раздражение. –  Я имею в виду, как тебе удается контролировать эмоции? Это же как гроза, как землетрясение: они возникают неожиданно, и остановить их невозможно.

Томмазо наслаждается, глядя на такой порыв эмоций, его умиляет полное отсутствие у нее сдержанности.

Она жестикулирует – страстная натура Линды вырывается наружу. Томмазо наслаждается, глядя на такой порыв эмоций, его умиляет полное отсутствие у нее сдержанности.

– Но можно научиться распознавать сигналы и усмирять себя или хотя бы спрятаться в укрытии, пока не поздно.

Вот они дошли и до самой сути: преобладание разума над сердцем.

Линда поражена, и хоть она и не разделяет его взглядов, его манера говорить ее завораживает.

Ей кажется, что Томмазо гордится своей невозмутимостью, будто контроль над эмоциями делает его совершеннее других.

– Страсть можно обуздать, если действительно этого хочешь, – продолжает он. – Эмоции сами по себе не существуют, это всего лишь плод нашего воображения.

Однако, глядя на Линду, он почему-то уже не так уверен в своих словах.

– А ты всегда был таким? – спрашивает она с легкой иронией в голосе.

Томмазо кивает – они чувствуют потоки энергии, исходящие друг от друга.

– Я всегда придерживался железной дисциплины для достижения своих целей, а еще не хотел стать таким, какой была моя мать.

Его лицо становится мрачным. Он прислоняется к подоконнику центрального окна. Линда делает шаг к нему.

– Почему? Какой была твоя мать?

– Это была необыкновенная женщина. Но стала заложницей собственной слабости и всю свою жизнь страдала по вине других. – Томмазо смотрит вверх, что-то вспоминая. –  Она была слишком эмоциональной. Ее настроение постоянно менялось.

– В общем, как у меня.

– Да, но у нее не было твоей жизненной силы, – улыбается Томмазо, пристально глядя на Линду.

Она нравится ему все больше, и он ничего не может с собой поделать. Линда не похожа на других женщин, которых он знает: свободная, не признающая правил и не знающая границ. Иногда кажется слишком экспрессивной, но ее искренность и прямота подкупают.

– То есть я, по-твоему, человек-катастрофа?

Линда подходит еще ближе, между ними несколько сантиметров. Томмазо на мгновение отводит взгляд и смотрит на дверь. Сердце у него бьется все чаще, внезапно он хватает Линду за запястья и с силой притягивает к себе.

– И еще какая, самая разрушительная из катастроф, – шепчет он.

В его голове просыпаются «правильные» мысли, но невозможно остановить этот поток страсти. К черту теорию управления эмоциями. Рядом с ней все это кажется песчаным замком, который вот-вот разрушит цунами.

К черту теорию управления эмоциями. Рядом с ней все это кажется песчаным замком, который вот-вот разрушит цунами.

Линда чувствует, как по всей спине до самой макушки бегут мурашки. Она прижимается к его горячему телу, внутри бурлит водоворот.

– Линда Оттавиани… ты ведь знаешь, что нам нельзя? – Томмазо качает головой и немного отступает. Он смотрит неуверенно: что это за игра? И главное – кто он в этой игре? Невозможно заставить сердце биться в нормальном ритме: между ними возникло сильное сексуальное притяжение. Он не может с этим бороться.

– Томмазо Белли, человек, соблюдающий правила… – Линда возбужденно смеется.

Ей абсолютно не страшно. В одно мгновение сомнения кажутся лишними. Они оба хотят одного и того же, их чувства обострены до предела. Линда целует его в губы, с силой проникает языком в рот. Всего несколько секунд – и Томмазо погиб, он задыхается, кровь стучит в голове, ноги слабеют. Ее поцелуй пробуждает у него желание, которое невозможно сдерживать.

Они неистово прижимаются друг к другу. Томмазо поднимает подол ее платья и скользит по ее обнаженным сильным ногам все выше и выше, наконец средний палец прижимается к влажному шелку ее трусиков.

Линда раздвигает бедра, продолжая страстно целовать его, отступает назад, пока не упирается икрами в оградку клумбы. Чуть приподняв ногу, она трется между ног Томмазо о его мягкие льняные брюки, пока не нащупывает нечто твердое.

Томмазо снимает рубашку и бросает ее на пол. Переполненный адреналином, он резко срывает с Линды платье, берет ее на руки и кладет на диван, обитый голубой парчой.

Всего несколько секунд – и Томмазо погиб, он задыхается, кровь стучит в голове, ноги слабеют. Ее поцелуй пробуждает у него сильное желание, которое невозможно сдерживать.

Она расстегивает его ремень, ширинку и приспускает брюки. Его трусы-боксеры «Derek Rose» для Линды – настоящее открытие. Они так тщательно выглажены, что в них можно отправиться на вечеринку. Это своеобразный знак, который указывает, что перед тобой мужчина из высшего общества. Томмазо не похож ни на одного из ее бывших любовников. Он отлично знает, как обращаться с женщинами, хорошо целуется, изощренно ласкает, ритмично двигая пальцем – не быстро и не медленно. Вот как сейчас.

Внезапно Томмазо отодвигает ее трусики и пальцем с жадностью проникает внутрь, в ее влажное тепло, лаская властно и нежно. Для него эта опасная игра вышла из-под контроля. Он охвачен волной эмоций, сметающей малейшее сопротивление разума. Срывает с нее трусики и языком проникает в ее промежность. Его охватила безумная страсть, которая пробуждает в нем то, что так долго дремало и было скрыто за толстым слоем безупречных манер, отточенных за долгие годы упорной работы над собой.

Линда высвобождает его член, смотрит на него без всякого стеснения: он так красив, что ничего подобного ей не доводилось видеть. Длинный, гладкий, будто выточенный из камня. И твердый. Очень твердый.

Его охватила безумная страсть, которая пробуждает в нем то, что так долго дремало и было скрыто за толстым слоем безупречных манер, отточенных за долгие годы упорной работы над собой.

Они дышат в унисон, прижимаются друг к другу со все нарастающей страстью, выплескивая все свое тепло и кипучие соки. Она позволяет ему войти в себя. Томмазо пронзает ее резким, сильным движением; она взглядом умоляет его не останавливаться. Он уверенно набирает ритм.

Они стонут, зовут друг друга, их слова становятся все более бессвязными. Сердца бьются все сильнее, кровь кипит, легкие разрываются, на коже выступили капельки пота. Аромат роз смешивается с запахом тел. Линда готова поддаться этому потоку. Дыхание ее становится все глубже, она запрокидывает голову, до боли напрягает все тело, пока не взрывается вместе с ним, словно распадаясь на множество брызг в этом безумном оргазме.

Глава 11

– Замечательно, Дана, именно то, что я хотела! Ты просто читаешь мои мысли… признайся: ты ведьма? – Линда оглядывает себя в зеркало, потом поворачивается и смотрит на себя с разных сторон.

Поиски платья превратились в настоящую одиссею. Линда обошла все любимые магазины в Тревизо, но так и не выбрала ничего стильного и оригинального. Ей не хотелось покупать торжественное платье для такого события, как открытие виллы Белли. После долгих походов по бутикам Линда решила купить ткань и заказать платье по своему фасону русской портнихе Дане. Хотя слово «портниха» не совсем уместно, потому что она создает эксклюзивные вещи.

В магазине «Tessuti&Tessuti»[7] – настоящем тканевом раю – она случайно встретила Марчеллу. Линда уже направлялась к кассе с рулоном крепа под мышкой, как вдруг из галантерейного отдела, как из-под земли, выросла Марчелла с тележкой, доверху наполненной тканями с рисунком в синюю с белым клетку.

Казалось, она только что со съемок «Отчаянных домохозяек», только еще более домохозяистая и отчаянная, чем героини сериала.

Линда с трудом узнала ее, от суперухоженной Марчеллы, которую она привыкла видеть, не осталось и следа. Казалось, она только что со съемок «Отчаянных домохозяек», только еще более домохозяистая и отчаянная, чем героини сериала. В простом платье в цветочек, в котором по весне моют окна, она кажется увядшей, лицо отекшее, бледное, под глазами круги, она явно набрала вес.

– Марчелла! – Линда радостно окликнула ее, стараясь скрыть свое удивление.

– Привет, милая… – в ответ подруга натянуто улыбнулась. Она надеялась, что не встретит здесь знакомых. – Как ты?

– Нормально, – ответила Линда. – А ты?

– Ну, в общем, ничего. А что ты здесь делаешь?

– Купила вот ткань, хочу платье сшить, – Линда показала рулон крепа кадмиево‑красного цвета.

– Красота какая! – Марчелла восхищенно трогает край ткани.

– Ничего подходящего не нашла, вот и решила сшить платье на заказ. Сама нарисовала фасон.

– Отличная идея! – кивнула Марчелла. – Для какого-то особого случая? – спросила она, и было видно, что ее распирает от любопытства.

– Да, для открытия виллы, над которой я работала. Помнишь? Я, кажется, рассказывала тебе о вилле Белли…

– Да, конечно! Должно быть, там очень красиво.

Услышав новость, Марчелла даже посвежела, и Линда почувствовала в ее голосе нотки зависти.

– Говорят, что хозяин просто красавчик. К тому же, если он дипломат, денег у него завались…

– Да, это точно, – немного туманно произносит Линда и тут же меняет тему: она терпеть не может сплетни. –  А ты? Зачем тебе столько всего? – спрашивает она, перебирая ткани в тележке Марчеллы.

– Скатерти для домика у моря, – отвечает та, горестно вздыхая. – У меня столы нестандартные. И еще простыни – потому что кровати тоже нестандартные.

Она закатывает глаза.

– Ты ведь знаешь Умберто, у него все должно быть идеально…

– Кстати, как он? Вы ведь выберетесь в отпуск?

– Надеюсь! Только сначала ему надо определиться, когда закрыть студию, – отвечает Марчелла с явным раздражением. –  Хотя отпуск с детьми, – она сморщила нос, – это уж точно не отдых.

– Да уж, я тебя понимаю, – соврала Линда, даже не представляя, сколько сил надо для воспитания двух маленьких детей. –  Как твои чертенята?

– Нормально! Что ты… они живут припеваючи. Вот только сегодня наконец-то оставила их с бабушкой, – с облегчением отвечает Марчелла.

Она вдруг замолчала, посмотрела Линде в глаза и, будто на исповеди, выдала одним духом:

– Я люблю их больше всего на свете, моих проказников, но послушай меня: не спеши заводить детей. Клянусь тебе, с детьми и от постоянных упреков Умберто к вечеру я абсолютно без сил. Хочется просто куда-то сбежать.

По правде говоря, Линда даже не думала обзаводиться семьей и с трудом представляет себе ситуацию Марчеллы.

– Прости, а что, Умберто совсем тебе не помогает? – почти возмущенно спросила она.

– Да нет, почему же… Еще как! – Марчелла нервно махнула рукой. – Он так поглощен собой и работой, что иногда мне кажется, что он обо мне совсем забыл.

– Да нет, не говори так, я в это никогда не поверю.

Марчелла кивнула и шепнула ей на ухо:

– Скажу тебе даже больше: мы уже давно занимаемся этим от силы раз в два месяца.

– Да ну! – потрясенно ахнула Линда.

И в этот момент ей в голову приходит мысль.

– Марче, я вот что подумала… почему бы тебе не выкроить немного времени для себя и не записаться в фитнес-центр, куда я ходила? – она заговорщицки подмигнула. – Расслабишься. Знаешь, спорт помогает.

– Но как? – Марчелла задумчиво качает головой. – У меня дети и все такое, времени и так ни на что не хватает.

– Тренажерный зал работает с восьми утра до десяти вечера, – ответила Линда, будто была готова к ее возражениям. – Хочешь сказать, у тебя даже часа на себя не найдется?

– Ну, может быть…

Внезапно Линда достала из сумки телефон и стала искать номер в телефонной книге.

– Вот тебе номер Давиде. Он – персональный инструктор, – объяснила она с хитрой ухмылкой. – Позвони ему, и он тебе составит программку.

– Спасибо, – Марчелла благодарно улыбнулась, записывая номер в свой телефон. – Думаю, ему позвоню. – И она снова улыбнулась, уже посмелее. – Потом позвоню тебе, подружка, и подробно отчитаюсь…

* * *

Линда в ателье Даны, она потрясена вечерним платьем, в которое превратился ее рулон красного крепа. Она вспомнила Марчеллу и подумала – дать ей номер Давиде было гениальной идеей. У нее предчувствие, что эти двое понравятся друг другу.

– Ох, Дана, это лучшее, что ты могла сделать! – восхищенно произносит Линда.

В самом деле, портниха совершила настоящее чудо. Сшить за два дня такое платье не каждому под силу: юбка с драпировкой и шлейфом, корсет расшит кружевом.

– Ты моя Вивьен Вествуд, настоящая королева портних!

– Милая, я просто шила по твоему рисунку, – пожимает плечами Дана.

Вообще-то рисунок – это слишком громко сказано. Это был всего лишь набросок, сделанный на скорую руку на листке, вырванном из журнала, так что Дана больше полагалась на свою интуицию, чем на четкую инструкцию.

– Если позволишь дать совет, я бы добавила еще вот это, – она набрасывает ей на плечи палантин из черного тюля, гармонирующий с вышивкой на корсете.

Линда еще раз смотрит на себя в зеркало – анфас, в профиль.

– Ну, хорошо, уговорила, – произносит она. – А теперь мне пора, я уже опаздываю. Праздник начнется через час.

Она расстегивает боковую молнию и стягивает платье.

– Иди-иди… Только потом обязательно пришли свои фотки, ну, и всего остального. Повешу их у себя в ателье, как фото звезды! Я буду ждать! – говорит Дана.

– Это уж точно… и еще рекламу тебе сделаю! – Линда чмокает ее в щечку и убегает.

* * *

Алессандро резко паркует свой «Мини-купер», подняв клубы белой пыли перед Голубым домом, и нетерпеливо сигналит. Потом выходит из машины и свистит. Ну наконец-то – опоздал всего-то на пятьдесят минут! Линда выбегает из дома, закрывает дверь и бежит ему навстречу, прыгнув через две ступеньки, рискуя споткнуться на своих двенадцатисантиметровых каблуках.

– И это называется «вовремя»?! – притворно сердится она. – Мы страшно опаздываем!

– Расслабься… успокойся! Подождут.

Когда он увидел ее в этом красном платье, у него перехватило дыхание.

– Я решил помыть машину для такого случая, но время пролетело незаметно, – говорит Алессандро, пожирая ее глазами. – Ты просто жуть какая красивая в этом платье!

– Спасибо, – Линду смешит выражение его лица, а он тем временем уже сфотографировал ее на свой iPhone.

Она смотрит на вымытую до блеска «Мини», потом обращает внимание на него.

– Ну-ка покажись.

Алессандро выпячивает грудь с дерзкой улыбкой.

– Что, нравлюсь?

Линда впервые видит его в смокинге. Он так хорош, как модель из модного журнала.

– Сойдет для сельской местности, – говорит она, делая равнодушный вид, а сама разглядывает его и радуется.

– Как это – для сельской местности? – обиженно переспрашивает Алессандро.

– Дурачок, – Линда шутливо тычет ему кулачком в грудь. – Ты прекрасен, прямо как принц из сказки!

– Вот, и я так думаю, – к нему вновь возвращается его обычная заносчивость.

– Где ты достал этот смокинг? Это ведь не твой стиль.

– Напрокат взял, – Алессандро достает из кармана пиджака галстук. – Я полон сюрпризов. Завяжешь?

– Дай-ка сюда, – Линда надевает на него галстук и завязывает правильный узел, затем поправляет воротник рубашки из красного шелка.

– Мы как специально договорились одеться в одинаковые цвета.

– Нет, девочка моя, просто я умею читать твои мысли. Ты забыла? – Алессандро легонько касается ее лба двумя пальцами.

– Ага, на расстоянии! – Линда подшучивает над ним, но прекрасно знает, что они связаны невидимой нитью.

– Ну все, поехали, мы опаздываем.

– Мадам, – Алессандро открывает перед ней дверцу, придерживая шлейф платья.

Потом садится за руль, заводит мотор, и машина с открытыми окнами и верхом трогается.

* * *

Они приезжают на виллу в половине одиннадцатого вечера. А в приглашении сказано, что праздник начнется в десять. Холмы, окружающие виллу, растворились в жарком летнем полумраке, звезды выстраиваются на небе в дорожки и собираются в созвездия.

Алессандро паркует свою «Мини» возле ворот. Они идут по дорожке, по обеим сторонам ее стоят свечи, а над их головами парят бумажные фонарики. Уже собралось много гостей: женщины в красивых платьях – буйство тафты, шифона, шелка, атласа; мужчины почти все в смокингах или двубортных пиджаках. Вот стоит архитектор Бози в белом костюме и жалуется на что-то Иванке. Оказывается, он споткнулся о гигантский светильник с горячим воском и опрокинул половину на себя. Иванка в коротеньком платьишке из ламе наклоняется и смотрит, в каком состоянии его нога. Она приподнимает белую брючину и видит обожженную кожу.

– Милый, какой ужас, – причитает она.

Ну вот, не хватало только, чтобы она прямо здесь начала зализывать ему рану. Стыд-то какой!

– Ладно, Иви, ничего страшного. Пойду в туалет, приведу себя в порядок, – Бози едва не отпихивает ее.

– Что с тобой стряслось? – спрашивает Линда, подойдя к нему.

– Так, ничего, – Бози изо всех сил сдерживается. – Ну же, Иви, встань.

Он берет Иванку за плечо.

– Архитектор, рад приветствовать! – кивает Бози Алессандро и обходит парочку. Потом обращается вполголоса к Линде: – Ну и тип этот твой начальник. И ты еще позволяешь ему собой командовать?

Алессандро ехидно хихикает.

– Але, я никому не позволяю собой командовать. Тебе бы следовало это знать… Я просто умиляюсь, когда слышу, как он орет у себя в кабинете, бедняжечка!

– Готов поспорить, что тебе легко удается его перекрикивать.

– Это уж точно. Я бы сделала отличную карьеру сопрано, да вот только выбрала дизайн. Придется сцене обойтись без меня! – заявляет Линда, издав что-то вроде хриплой трели.

– Дурочка!

На входной лестнице стоят другие светильники – немного меньше тех, что на аллее, по два на каждой ступеньке. Из большого зала виллы доносится какая-то африканская музыка, как будто сильные удары по барабану, отчего теплый воздух содрогается. У входа два охранника в черном с наушниками проверяют гостей по iPad. Надин организовала все по высшему разряду. Когда Линда называет свое имя, они здороваются с ней чрезвычайно вежливо и даже не проверяют по списку – как будто знают, кто она. Должно быть, их предупредили, но это уж точно не Надин постаралась. Линда хитро улыбается Алессандро, берет его под руку, и они артистично поднимаются по ступенькам.

Войдя в зал, они смешиваются с толпой, которая движется по многочисленным залам, пересекаясь в замысловатых геометрических линиях. Стайка официанток в серебристых сари снует среди приглашенных: одни с подносами, наполненными бокалами с шампанским, другие предлагают канапе с крабами, лангустами, креветками, белыми грибами, красной и черной икрой, кефалевой боттаргой, маслом и белым трюфелем. Все стандартные блюда высокой кухни, сервированные красиво и элегантно.

Алессандро и Линда берут по бокалу шампанского и по канапе, садятся на диванчик и наблюдают за толпой. Среди посетителей они узнают трех известных политиков, держащих под ручку своих подруг или любовниц, французскую актрису (по всей вероятности, подругу Надин), которая разговаривает с известным предпринимателем в сфере строительства, и автора ужастиков. Две девушки держатся по разные стороны комнаты и бросают друг на друга ненавидящие взгляды: обе пришли на вечеринку в одинаковых платьях цвета электрик.

Линда взглядом ищет Томмазо. После того как они занимались любовью в зимнем саду, она его не видела. По правде говоря, она даже не знает, что ему сказать. И дело не в чувстве неловкости, просто оказаться в одной комнате с Надин – ситуация не из приятных. Совсем недавно она переспала с ее мужчиной. До сих пор Линда не думала об этом, готовясь к празднику, но здесь, на вилле, она испытывает волнение.

Неожиданно за ними в дверном проеме появляется Томмазо.

– Добро пожаловать, – он говорит как гостеприимный хозяин дома.

Он приветственно целует Линду в обе щеки. Алессандро замечает, что щечки у нее мгновенно вспыхнули. Он ничего не говорит, а лишь про себя делает пометку. По всей вероятности, его подруга не все рассказала ему о Томмазо.

– Это Алессандро, мой друг, – представляет его Линда, осматривая Томмазо: он так обаятелен в своем черном смокинге с золотыми пуговицами.

– Томмазо Белли, – представляется он и пожимает Алессандро руку.

– Вроде пока все идет хорошо, да? – Томмазо ждет у Линды подтверждения.

– Замечательно! – кивает Линда.

Затем к Томмазо подошел один из гостей – по вероятности, важная шишка.

– Депутат Галли, весьма рад вас видеть. – Он обращается к Линде и Алессандро: – Прошу прощения, увидимся позже, – и исчезает вместе с этим странным типом.

Они направляются через зал к Надин. Она прекрасна – платье-годе кремового цвета подчеркивает ее безупречные формы. Линда смотрит на нее, пытаясь понять, что за чувства ее терзают. Зависть? Ревность?

Когда она видит Надин и Томмазо в центре всеобщего внимания, таких элегантных и безупречных, желудок у нее неприятно сжимается. Она не хочет на них смотреть и переключается на Алессандро. Линда пока не хочет рассказывать ему о Томмазо, но Алессандро прекрасно понимает, что между ними что-то есть.

– Тут где-то должен быть и мой дядя, – говорит ему Линда.

– Джорджо?

– Да, но я его не вижу.

Алессандро вытягивает шею, пытаясь найти ее дядю.

– А вон там – не он?

Линда видит Джорджо, не скрывая удивления:

– Он и Фаусто привел! – она узнает его по взъерошенной шевелюре до плеч.

– Пианист, – произносит Алессандро.

– Ты его знаешь?

– Конечно, он же знаменитость! – говорит он, словно его поклонник. –  Он что, друг Джорджо?

– Да. Я бы даже сказала, не просто друг, – отвечает Линда шепотом. – Но если проболтаешься, клянусь, я тебя убью! – угрожает она, сдерживая улыбку.

– Ну что ты, разве я похож на сплетника?

– Нет, конечно… но ты же знаешь, как я люблю своего дядю.

Линда жестом подзывает Джорджо и Фаусто. Томмазо из центра зала бросает на нее жгучий взгляд. И все ее эмоции, которые она сдерживала, вырываются наружу. Линда страстно смотрит на него. Пронзительная встреча взглядом – и их охватывает горячая волна.

Алессандро все это видит.

– Он тебе нравится, да? – спрашивает он без обиняков.

Линда удивленно смотрит на него.

– Кто – он, прости?

– Как это – кто? Томмазо, конечно. Даже слепой бы это понял.

Щеки у нее вспыхивают. Когда они учились в лицее, то всегда рассказывали друг другу о своих сердечных переживаниях. Но почему-то сейчас ей нелегко это сделать.

– Мне-то ты можешь сказать! – Алессандро шутливо тычет ее в бок.

– Ну хорошо, – сдается Линда. – Да, немного нравится.

– И судя по тому, как он на тебя смотрит, ты ему – тоже, – замечает Алессандро, глядя то на Томмазо, то на Линду.

Вдруг его осеняет:

– Скажи, вы ведь с ним не?..

Он ухмыляется так, будто поймал ребенка, тайком лопающего варенье. Линда пожимает плечами и отводит глаза, отчаянно пытаясь спастись. И помощь приходит.

– Дядя! – она бросается в объятия Джорджо.

Она еще никогда не была так рада видеть его. В двубортном пиджаке и галстуке-бабочке он выглядит необычно и элегантно, как и все, что он делает своими руками.

– Алессандро?

Джорджо смотрит на молодого человека, стоящего рядом с его племянницей.

– Он самый.

Алессандро пожимает ему руку и легонько хлопает по плечу.

– Сколько лет, сколько зим…

– Очень рад тебя видеть. Линда постоянно рассказывает о твоих путешествиях.

Джорджо светится от радости.

– Это Фаусто, – он представляет его как своего давнего друга.

Они вчетвером общаются, смеются, пьют вино. Потом Фаусто выступает с предложением:

– А что, если и нам потанцевать?

– Отлично! Оторвемся! – с энтузиазмом соглашается Линда.

Она оставляет палантин на диванчике, мужчины тем временем снимают пиджаки, и все присоединяются к танцующим. В центре зала вокруг Иванки уже собралась кучка самых отчаянных танцоров. По просьбе Надин, была приглашена известная диджей из Австрии Доминик Жардан, которой Томмазо щедро заплатил. Она машет рукой со своего подиума, приглашая всех танцевать.

И вот под ремикс Panjabi MC «Mundian to Bach Ke» Надин врывается в толпу и призывно танцует перед Алессандро. Джорджо и Фаусто присоединились к «паровозику» вокруг Иванки. Линда отошла в сторону, а ливанская пантера на высоченных каблуках тем временем исполняет танец живота.

Линда чувствует к Надин отвращение. Лицо ее горит, у нее слабость – отчасти в этом виноват алкоголь, а еще – чувство конкуренции. Так бывало всегда, когда она сталкивалась с достойной соперницей. Ей хочется сорвать с нее платье и оттащить Алессандро, но вместо этого она садится в кресло и наблюдает за ними. Ничего не поделаешь, битва против Надин проиграна.

Между тем Алессандро с наслаждением танцует с этой леди из высшего общества; все, что ему остается, – вторить ее движениям, пытаясь двигаться в такт. Он совершенно забыл про Линду и не прочь поразвлечься с прекрасной хозяйкой дома. Красивые орехово‑карие глаза Надин с подводкой и черными тенями делают ее взгляд магнетическим. А эти гладкие, блестящие волосы – ему хочется гладить их и вдыхать фантастический запах.

– Ты хорошо танцуешь. Но тебе, наверное, это все говорят, – шепчет ей Алессандро.

– Спасибо. Я знаю, – Надин проводит пальчиком по его щеке. – Но из твоих уст это звучит совершенно по-иному.

Линда чувствует к Надин отвращение. Лицо ее горит, у нее слабость – отчасти в этом виноват алкоголь, а еще – чувство конкуренции.

Ее губы так и зовут. Алессандро улыбается, и ему кажется, что в ушах звенит. Он танцует, плохо попадая в ритм – только чтобы поддержать ее игру. Медленно вытягивает руки перед собой, будто указывая на нее, но смотрит куда-то в пустоту; потом заводит руки за голову, проводит ими по торсу до бедер, останавливается, делая призывное движение, перед которым трудно устоять.

Во всяком случае, так ему кажется. Не такой уж он и эксперт по обольщению – ему не очень удается делать это естественно.

Сработало.

Музыка продолжается, а Надин хватает его за запястье и что-то говорит на ухо. Линду распирает любопытство: она видела эту сцену от начала до конца и не верит своим глазам. Надин тащит Алессандро к двери, ведущей к заднему двору виллы. Он на мгновение оборачивается, ища глазами Линду, и скрывается в кромешной тьме.

Линда видит, как они выбегают на улицу и исчезают за деревьями.

– Вот стерва! – не сдерживается она.

Но не следует раздражаться. Это бессмысленно – как и в тот день, когда он был с Валентиной. В это время к ней сзади подошел Томмазо:

– Ты прекрасна сегодня, – он нежно дотрагивается до ее шеи. – Даже красивее, чем обычно.

Линда поворачивается – от неожиданности у нее перехватило дыхание. Должно быть, он тоже видел эту сцену – когда Надин набросилась на Алессандро, как тигрица.

– Спасибо… А больше ты ничего не хочешь сказать?

Томмазо улыбается немного устало. Берет два бокала с шампанским и протягивает один Линде.

– О чем?

– Ну, ты ведь тоже их видел, не притворяйся, – Линда берет бокал, но не пьет.

Томмазо делает маленький глоток.

– У нас с Надин негласный уговор, – объясняет он с каким-то неопределенным выражением лица.

– То есть? – Линда непонимающе мотает головой. – Объясни, пожалуйста.

Он делает большой глоток шампанского. Оно бежит по горлу, холодное, сухое.

– Я не из ревнивых. И уж тем более не представляю, что мог бы встречаться с ревнивой женщиной, – говорит Томмазо с каменным взглядом. – Из всех человеческих страстей ревность наносит самый большой вред. Надин – взрослая женщина, она все понимает и вольна делать со своим телом все, что хочет.

И все же, когда он увидел Линду вместе с Алессандро, у него внутри шевельнулось нечто похожее на ревность – хотя бы самому себе он должен в этом признаться.

– Вот уж не поверю, что тебя нисколько не волнует, что она уединилась с моим другом, – спрашивает Линда, зондируя почву.

– А зря. Я совершенно спокоен. Главное – чтобы она вела себя прилично и не ставила меня в неловкое положение. А на этот счет я могу не волноваться, – отвечает холодно Томмазо.

Но сейчас он думает не о Надин, а о Линде. Томмазо не понимает, что в ней его притягивает: ироничные глаза или наивная манера поведения? Ее присутствие? А может, волшебная аура?

– И тебя это устраивает? – огорченно говорит Линда.

– Мы раньше уже изменяли друг другу, но все осталось между нами.

Линда прислоняется к стене, глядя в пол, – она не знает, как реагировать на такое откровение. Может быть, она только что это поняла. Но не так уж это и неожиданно, учитывая, кто такой Томмазо? «Значит, я всего лишь одна из множества твоих любовниц?» – так и хочется спросить Линде.

Он нежно дотрагивается до ее подбородка и поднимает его двумя пальцами.

– Но сейчас я не хочу об этом говорить, – произносит он глубоким голосом.

Линда смотрит ему в глаза, по спине ее пробегают мурашки. Проклятье, он ей нравится, и она не знает, что с этим делать.

– Я тоже не хочу.

Она притягивает его за ремень. И в этом прикосновении – все: желание быть вместе здесь и сейчас. Они хотят обладать друг другом снова и снова.

Томмазо прижимает ее к колонне и проникает рукой под юбку, между ног.

– Я хочу тебя, – шепчет он ей на ухо и, не давая ей опомниться, запечатывает рот поцелуем. Они в главном зале, где проходит церемония и полно гостей. Два ряда колонн недостаточно широкие, чтобы их скрыть. Хотя они даже не пытаются спрятаться.

* * *

Алессандро пьян, но замечает обстановку того места, куда его притащила Надин. В чуланчике рядом с хозяйской спальней довольно комфортно. Уютное помещение освещают синие напольные светильники. В воздухе стоит возбуждающий аромат цветов, сахара и мирры. Из скрытых динамиков приглушенно льются арабские мотивы. На стеллажах аккуратно расставлены флакончики с кремами, стеклянные вазы, изящные баночки с лосьонами для тела, лопаточки из кедра. Он будто очутился в миниатюрном салоне красоты.

Мгновенно они оказались у кровати с балдахином, среди бескрайнего моря темно-синего шелка. Надин раздевает его, расстегивает одну за другой пуговицы красной рубашки, потом толкает на кровать, наклоняется и легонько лижет его левый сосок, описывая кончиком языка концентрические круги.

У Алессандро еще не было такой шикарной женщины, возможно, подобного случая больше не представится.

Алессандро закрывает глаза, возбужденный невероятным эротизмом происходящего. Через несколько секунд он замечает, что Надин прекратила свою игру. Теперь она стоит перед ним и смотрит с голодной настойчивостью. Медленно стягивает свое платье от Armani, бросая его на пол; сбрасывает атласные босоножки и остается в изящном нижнем белье цвета слоновой кости со вставками из макраме янтарного цвета. Тонкая цепочка, обвивающая ее талию, заканчивается изумрудом прямо в пупке. Живот у нее плоский, тело точеное – результат бесконечных тренировок в фитнес-центре и дорогостоящих косметических процедур.

Алессандро возбуждает ее до неприличия идеальное тело, экзотический цвет кожи, пропорции, будто нарисованные художником. Он снимает рубашку и расстегивает брюки. Надин подходит к нему, чтобы помочь; руки у нее нежные и уверенные. У Алессандро еще не было такой шикарной женщины, возможно, подобного случая больше не представится. Но Надин не оставляет ему времени на размышления: стягивает с него брюки, черные хлопковые трусы, взбирается на него, как кошка, берет его член в руку, погружает в рот набухшую головку и начинает ее лизать. Да, эта женщина знает, как доставить мужчине удовольствие. Какое-то мгновение Алессандро хочет положить ей руку на голову и двигать ею в такт движениям, но понимает, что для этого они еще недостаточно близки. Надин погружает его член в рот целиком, посасывая долгими и медленными движениями, а рукой гладит ему живот.

– Мне нравятся такие мужчины, как ты, – шепчет она.

Она проводит языком от члена до его груди. Алессандро не делает депиляцию, как Томмазо, поэтому она испытывает новые ощущения. Потом она снова спускается, несколько раз дотрагиваясь до его члена грудью, сосет его, обвивая языком древко.

Глаза Алессандро прикрыты, он испытывает наслаждение, превосходящее все его ожидания. Он понимает, что пора принять активное участие в игре, когда видит, что она запускает левую руку между ног и страстно желает наслаждения. Он резко поднимается, берет ее за затылок и целует в губы. Надин страстно смотрит на него. Алессандро укладывает ее на кровать, наклоняется, разводит в стороны ее гладкие ноги, языком проводит по внутренней части упругих бедер. Она заводит руки за голову и выгибает таз, издавая возбужденный стон, когда Алессандро опускается ниже, отодвигая край трусиков, и исследует ее красивое, гладко выбритый лобок. Он приближает свой язык и чувствует, как влагалище раскрывается, теплое и влажное. Надин еще сильнее выгибается. Алессандро срывает с нее трусики, погружает язык еще глубже и одним пальцем начинает ласкать клитор. Надин стонет. Он чувствует, что внутри становится все теплее, еще более влажно; он продолжает ласкать ее до тех пор, пока она не поднимает его голову, потянув его мягко, но решительно, за волосы. Надин сильнее раздвигает ноги и позволяет ему прижаться кончиком твердого члена к ее влажным губам. Алессандро мягко входит в нее. Надин отодвигается с улыбкой, протягивает руку к тумбочке, где сразу же находит презерватив, с такой уверенностью, что его это обескураживает. Она распаковывает его и протягивает ему. Воздух наполняется ароматом манго. Она немного медлит, наклоняется вперед и снова берет его член в рот, затем надевает презерватив, языком спускаясь к яичкам и продолжая его возбуждать. Она смотрит ему в глаза провоцирующим взглядом, потом переворачивается, не говоря ни слова.

Алессандро видит ее выгнутую спину и понимает, чего хочет синьора: чтобы он взял ее сзади.

Он приближается к ее фантастической заднице и прижимает член к ее влажному гнездышку, которое раскрывается по мере того, как он проскальзывает внутрь. Она просит его двигаться увереннее и не останавливаться. Он проникает все глубже, потом с силой сжимает ее бока и начинает двигаться взад и вперед. Сначала она опирается локтями на шелковую подушечку, но теперь вытянула руки перед собой, прижавшись еще теснее к кровати.

Алессандро правой рукой сжимает ее грудь, поднимается к шее, гладит затылок, двигаясь все быстрее. Он чувствует, что Надин вот-вот кончит, но кажется, что она хочет еще. Или, может быть, это он хочет. Он ускоряет ритм и продолжает овладевать ею сзади, пока не кончает. Все растворяется в криках, он не знает, кончила ли она вместе с ним.

* * *

Последние гости уходят почти на рассвете. Выходя из виллы, Алессандро испытывает дежавю при виде бассейна.

– Да ведь мы здесь уже были, – говорит он Линде.

– Да, – Линда улыбается немного натянуто.

Она знает, что произошло всего несколько часов назад.

В памяти Алессандро оживают воспоминания, как они детьми убегают в ночь, искупавшись в этом бассейне. Вот и сейчас ему кажется, что они бегут, только на этот раз не от хозяев виллы, а от самих себя.

Сев в машину, они погружаются в какое-то странное молчание. Они близко и в то же время далеко друг от друга, все еще друзья, но теперь между ними пропасть. Слабый утренний свет едва освещает небо; но в салоне автомобиля по-прежнему царит тьма.

Алессандро включает магнитолу; в дисководе, который Макс установил два дня назад, диск Рино Гаетано, одного из его любимых исполнителей. Но первые аккорды «Tu, forse non essenzialmente tu»[8] делают молчание между ними еще более тягостным. Впервые за все время их знакомства они испытывают стыд. Алессандро неподвижно уставился на дорогу, Линда смотрит в окно, с ногами усевшись на сиденье. Они должны бы болтать, смеяться, подтрунивать друг над другом, рассказывая, что произошло на вилле, но они едут молча. И то, что произошло, не сотрешь из памяти.

Глава 12

Починить крышу Голубого дома под палящим июльским солнцем и порывами ветра – дело не из легких. Джорджо Оттавиани молчит, погруженный в свою работу. Когда Линда показала ему ужасные подтеки от воды на стенах гостиной, он сразу и предложил ей помощь:

– Милая, ее нужно немедленно чинить! Когда речь идет о ремонте старого дома, нужно начинать с крыши, и у меня есть кое-какая мыслишка на этот счет, – отвечает Джорджо.

Линда не стала ему возражать, ей хотелось увидеть, что задумал дядя. Если уж Джорджо за что-то берется, он делает это не для галочки, а вкладывает всю душу.

Вдруг ей пришла идея выкрасить некоторые черепички в голубой и красный цвет. Джорджо латает крышу, передвигает черепицы, составляя оригинальный геометрический рисунок: одна черепичка красная, другая – синяя, снова красная, опять синяя.

Он соорудил самодельную страховку, обмотал веревку вокруг ремня и закрепил ее на внутренней балке потолка. Если вдруг он поскользнется или у него закружится голова, ему ничего не грозит – деревянная конструкция прочна, да и он весит не центнер. Для своего возраста он выглядит спортивно.

Линда стоит внизу у подъемного механизма и время от времени кричит, чтобы убедиться, что у него все в порядке.

– Дядя, тебе еще нужны черепички?

– Пока нет. Как будут нужны, я скажу.

– Хорошо, только смотри не перетрудись. Ты же знаешь, я отвечаю за твое здоровье, старичок…

Она ему подмигивает. Иногда ее поражает его неутомимость. И откуда только силы берутся?

– В такую жару я тут внизу уже расплавилась, а что наверху, и подумать страшно…

– Тут хорошо, – уверяет ее Джорджо.

Линда беспокоится, ведь он уже не мальчик, и сердце у него временами пошаливает. Недавно Джорджо проводил кардиологическую диагностику, но все равно не слушает советы врача.

А сейчас он вспоминает ночь, проведенную с Фаусто. Спал от силы два часа, но не чувствует усталости; его переполняют эмоции, и в этом водовороте чувств рождается вдохновение художника.

Внезапно раздается рев мотора, в воздух поднимаются клубы белой пыли. Это Алессандро на своем черном «Харлей Роад Кинг», без шлема и куртки. Он резко останавливается в нескольких шагах от Линды.

– О боже, где ты его откопал? – спрашивает она удивленно, всплеснув руками.

– У Макса одолжил, – отвечает Алессандро, спрыгивая с мотоцикла. – Взял попробовать. Никогда не ездил на такой зверюге.

– Круто! – Линда гладит седло.

– Что, решила заняться ремонтом? – Алессандро разглядывает ее: выцветшие брюки, заляпанная майка, волосы заколоты «крабом».

– Ага, крыша совсем разваливается, – Линда смотрит вверх.

Услышав стук молотка, Алессандро поднимает голову.

– А, да тут Джорджо! – кричит он, чтобы тот его услышал, и приветственно машет руками.

Джорджо резко поворачивается, на секунду теряет равновесие, но ему удается его удержать.

– Эй, Алессандро!

– Помощь нужна? – тут же спрашивает тот.

– Да мне немного осталось, но если тебе так хочется… не откажусь, – Джорджо указывает ему на лестницу. –  Залезай, так быстрее управимся.

– Иду!

Алессандро снимает белую футболку, обнажая торс.

– Умираю от жары!

– Але, только надень страховку, – предупреждает Линда.

Она смотрит на его накачанную задницу, которую подчеркивают драные джинсы, будто специально сшитые по его фигуре, потом переводит взгляд на его рельефную грудь.

– Да ладно тебе! И не такое видали, – отвечает Алессандро, стоя на третьей ступеньке лестницы.

Ловко взбирается по ней в своих легких ботинках, перекидывает веревку через подъемный блок, опускает его, чтобы Линда погрузила на него черепицу. Когда груз достигает крыши, они начинают своего рода состязание на прочность. Алессандро все делает так красиво, будто всю жизнь работал кровельщиком. Он старается, потому что на него смотрит Линда.

Через полчаса он прерывает работу и тыльной стороной руки стирает пот со лба, потом смотрит на Линду:

– Как рисунок? Получается?

Она смотрит вверх, ладонью прикрывая глаза от солнца.

– Получается просто замечательно! – восторгается Линда.

– Еще десять минут – и готово, – говорит Джорджо, не оборачиваясь.

– Отлично, дядя! Я в тебе не сомневалась! – кричит она по-детски радостно.

Через некоторое время работяги спускаются полюбоваться плодами своего труда: все трое смотрят на крышу, щурясь от слепящего солнца.

– Лучше и не сделаешь, – в эйфории восклицает Линда.

– Да, надо признать, поработали мы на славу, – Джорджо довольно проводит двумя пальцами по подбородку. Потом облокачивается на сиденье мотоцикла – дыхание у него прерывистое, сердце бьется устало.

Линда взволнованно смотрит на него и кладет ему руку на плечо – она не простит себе, если с ним что-то случится.

– Дядя, иди-ка ты приляг на диванчик, отдохни. Мы с Але сами уберем инструменты.

– Да, Джорджо. Ты уже и так сделал достаточно, – вставляет Алессандро.

Джорджо примирительно поднимает руки.

– Ладно, ладно, уже ухожу, – сдается он, направляясь в сторону входной двери.

И в этот момент Линда слышит сигнал эсэмэс-сообщения. Она достает телефон из кармана и читает его.

Я заеду за тобой в 19.00. Поедем в одно милое местечко. Отказ не принимается.

Это Томмазо.

Линда улыбается и сразу же пишет ответ:

Куда?

Спустя мгновение – ответ от Томмазо:

Вопросы тоже не принимаются.

Линда умирает от любопытства. Глаза горят, приоткрыв рот, она пишет:

Обожаю сюрпризы!

Алессандро молча наблюдает за ней и не может удержаться от вопроса:

– Это он?

В последние дни они долго разговаривали с Линдой о Томмазо, и Алессандро высказался со свойственной ему прямотой – он не предполагал, что такая независимая девушка, какой он ее считал, польстится на богача. Как показалось Линде, Алессандро ее осуждает, и она начала объяснять, что в Томмазо ее привлекают вовсе не деньги, а совсем другое, но такому неприкаянному бродяге, как он, этого не понять. Линда перешла на повышенный тон, Алессандро же сохранял спокойствие и невозмутимость. Ему было ясно, что слова, которые она придумывала, объясняя свою страсть к Томмазо, звучали неубедительно. И все же Алессандро вовсе не хотел обижать свою подругу, поэтому решил прекратить спор, заявив, что, возможно, ошибается, и больше они не возвращались к этой теме.

Голос Алессандро возвращает Линду к реальности. Она кивает.

– Хочет отвезти меня в какое-то «милое местечко», но не говорит, куда.

– А ты?

– Я согласилась.

– Да уж, этот тип не оставляет тебя в покое…

– Скажем так: это я позволяю ему не оставлять себя в покое.

Вид у Линды довольный. Теперь они с Томмазо стали встречаться чаще, но она до сих пор не может сказать, что это за отношения. Она знает одно: с ним ей хорошо. Теперь она самая настоящая любовница – впервые в жизни.

И, как мудро заметил дядя Джорджо, с которым она может быть откровенной, как и с Алессандро, – быть любовницей не всегда удобно.

– Кстати… А ты-то со своей синьорой больше не встречался? – подмигивает ему Линда.

Теперь она самая настоящая любовница – впервые в жизни.

Она думает, что Томмазо ничего не сказал Надин о том, что между ними было, но она могла и так догадаться. Хотя вряд ли устроит скандал – если верить Томмазо, они друг другу изменяли, и она ничего не имеет против… Но это не ее дело, размышляет Линда. Не стоит об этом думать. В конце концов, она сама еще не поняла, чего хочет от Томмазо.

– Что ты, мы, скажем так, приятно провели время, но сейчас мне не до того. Других забот полно, – глаза выдают беспокойство Алессандро.

– Это каких же?

– Ну, уж точно не с женщинами.

– Ты что-то скрываешь от меня, я знаю… – она смотрит на него строго.

– Да ладно тебе, Линда, я что, похож на человека, который умеет скрывать? – Алессандро явно увиливает от ответа.

Он снимает веревку с подъемного блока.

– Давай приберемся тут, сделаем Джорджо приятно.

Линда, кажется, догадывается, какие заботы он имеет в виду. Но внутренне надеется, что ошибается.

* * *

Они едут в его машине уже полтора часа. Скорость почти сто девяносто километров, и Линда, которая и сама любит быструю езду, каждый раз поражается, глядя на спидометр. Томмазо расслабленно ведет машину, он бросает вызов дороге, как заправский штурман. Линда за ним наблюдает. Этот мужчина не перестает ее удивлять: каждый раз он открывается ей с новой стороны. Ее преследует мысль, что рядом с ней – эталон красоты со строгим, почти нордическим профилем, со слегка квадратной нижней частью лица и всегда аккуратной бородкой. И даже в повседневной одежде – синей рубашке и хлопковых шортах защитного цвета – он сводит ее с ума. Но больше всего ее завораживают его серо-синие глаза, таинственные и притягивающие. В нем чувствуется порода, какая-то особая выдержанность, от которой она просто тает.

– И все-таки куда мы едем? Ты так мне и не сказал, – спрашивает Линда, ерзая на сиденье.

Томмазо на секунду отвлекается от дороги.

– Скоро сама увидишь.

Он кладет ей руку на колено, будто хочет успокоить.

– Но я умираю от любопытства! – настаивает она.

– Так ведь это же самое приятное, разве нет? – Томмазо нравится ее энтузиазм.

Линда не отстает:

– Ну хоть малюсенькую подсказочку? – она использует свое искусство обольщения. Но даже ее кошачьи замашки не помогают ей получить то, что она хочет. Томмазо упрямо защищает свою территорию.

– Дипломатическая тайна, – произносит он бархатным голосом.

Они преодолевают большой участок дороги по направлению к северу через долину, пересекают реку и проезжают несколько туннелей. Любопытство Линды растет вместе с уровнем адреналина в крови.

В конце туннеля она различает зеленый указатель с надписью «Тарвизио» – граница Италии, – однако Томмазо не сбавляет скорость, и вот они уже проехали табличку с указателем «Австрия».

– Мы едем в Австрию? – Линда подпрыгивает на сиденье и с восторгом высовывается из окна.

Томмазо сдержанно улыбается – его забавляет ее реакция.

– Официально мы уже в Австрии, – серьезно уточняет он.

– Круто! – восхищается Линда.

– Погоди восторгаться.

– Куда бы ты меня ни вез, я все равно счастлива, – Линда завороженно любуется пейзажем.

Небо понемногу темнеет, но это не портит панораму. «Ягуар» сворачивает с автомагистрали на второстепенную дорогу, окруженную зарослями буков и елей. Томмазо на секунду снижает скорость, чтобы опустить крышу, потом смотрит на Линду, гладит ее волосы и снова прибавляет ход. И вот перед ними – невероятное изумрудное озеро с легким бризом, а гармоничная архитектура довершает сказочную картину этого места. Маленькие домики с балкончиками уставлены пышными цветами. Они стоят рядом с величественными горами.

Неожиданно среди монотонной зеленой долины возникает синяя прогалина.

Линда высовывается из окна.

– Это озеро?

– Да, Вёртерзее, – отвечает Томмазо с отличным немецким произношением. – Самое крупное озеро в Каринтии.

Похоже, он хорошо знает эти края.

Невдалеке виден небольшой аугсбургский замок на скале, которая отсвечивает желтым цветом в закатных лучах солнца. Томмазо сворачивает на крутую тропинку.

– Ты везешь меня в этот замок? – Линда уже не может сдержать волнения.

– Угадала, – с гордостью отвечает Томмазо. – И если ты меня разозлишь, я запру тебя в погребе и выброшу ключи, так что лучше мне не возражай… – добавляет он, подмигивая.

Линда улыбается – она взволнована, как первоклассница перед первым школьным уроком.

Через несколько минут они выходят из машины. Замок торжественно отражается в озере, играя огнями. Вокруг царит тишина, слышен лишь шум ветра, который, ударяясь о горы, шелестит листвой деревьев. Здесь настоящее царство природы. Линда любуется ночным пейзажем, чувствуя себя в этом раю необыкновенно счастливой. Они молча идут по тропинке, усыпанной гравием, наблюдая, как небо постепенно сливается с окружающим пространством.

Неожиданно сквозь порывы ветра и шуршание гравия она слышит звук, издаваемый каким-то животным. Линда резко останавливается, скользя в кожаных сандалиях, и прислушивается.

– Что это было?

– Сова, наверное, – отвечает Томмазо, успокаивая ее.

Хотя непохоже, что она испугалась – ей просто интересно.

– Или филин.

Странный звук доносится вновь.

– Больше похоже на какого-то зверя… видно, в фауне ты разбираешься не так хорошо, как во флоре, я права? – с усмешкой спрашивает Линда.

– Ну, раз ты так считаешь… а ты часом не боишься ли? – спрашивает Томмазо.

Вместо ответа Линда хмыкает, храбро расправив плечи. Тем временем огромные двери замка, освещенные небольшими белыми фонариками, распахиваются.

– Это гостиница?

– Почти. – Томмазо подмигивает ей. –  Это уединенное место, где нам будет хорошо.

Машин нет, по всей видимости, и других гостей – тоже, все это похоже на сказку. Линда чувствует себя немного не в своей тарелке. Она и не думала, что Томмазо привезет ее в такое необычное место. Если бы знала, надела бы подходящее платье, а не мини-юбку и шелковую блузочку.

– Мог хоть предупредить, я бы взяла с собой сменную одежду, – она смотрит на Томмазо немного обиженно, но вместе с тем с благодарностью.

– Она не понадобится, поверь мне, – объясняет он ей с какой-то демонической усмешкой. – Мы недолго будем одетыми.

Линда чувствует, как по телу пробегает электрический разряд, каждая клеточка возбуждена. Она притягивает Томмазо за шею.

– Спасибо тебе за это, – шепчет она ему на ухо, слегка покусывая мочку.

Потом целует его. Томмазо смакует ее полные губы, гладит попку, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить руку глубже. Линда полностью захватила его в свой плен, он не помнит, чтобы подобное с ним случалось, и сам себя не узнает. Они входят в холл.

Внутри замок представляет из себя очень уютный отель с изысканной, дорогой мебелью эпохи Возрождения, не утратившей первозданной красоты. Линда не может подобрать слов и только завороженно разглядывает каждую деталь.

Их встречает красивая блондинка с пышными формами в сине-белом костюме, волосы собраны в высокий хвост.

– Синьор Белли, – блондинка пожимает Томмазо руку и кивает Линде.

Она демонстрирует безупречное итальянское произношение и свои сверкающие белые зубы.

– Добрый вечер, Карен, – Томмазо приветствует ее галантным жестом, в голосе слышатся доверительные нотки. Может быть, даже слишком. Он чувствует себя как дома – сразу видно, что он здесь не первый раз.

– Ключ от роял-сьюта, как вы и просили. – Карен протягивает ему маленький пакетик из пергаментной бумаги с магнитной карточкой.

– Большое спасибо, – Томмазо берет пакетик и кладет в карман рубашки.

– Полагаю, все готово… – Карен дважды касается сенсорного экрана компьютера. –  Для вас зарезервирован пакет «Делюкс». Вы это подтверждаете?

– Разумеется.

– Отлично. Если вам угодно, можете подниматься.

– Замечательно, – Томмазо берет Линду под руку. – Пойдем, крошка.

Он в первый раз назвал ее так – естественно и нежно.

Линду переполняют эмоции. Она не очень любит слащавые прозвища, но в устах Томмазо это звучит особенно. Пока они идут по лестнице, она целует его несколько раз, не обращая внимания на Карен, – и Томмазо это нравится.

Они входят в роял-сьют: два этажа, соединенные винтовой лестницей, с видом на озеро. Здесь уютно, комната обставлена в венецианском стиле, в обрамлении из шелка, узорчатых тканей, парчи, бархата всевозможных оттенков красного и золотого.

На столе красиво расставлены серебряные подносы с композициями из свежих фруктов, выложенных пирамидкой, два бокала из богемского хрусталя, ведерко со льдом и бутылкой «Перье Жуэ Белль Эпок».

Томмазо берет бутылку и разливает вино. Смотрит на Линду.

– Ну как, тебе здесь нравится?

– И ты еще спрашиваешь? Здесь потрясающе!

Он протягивает ей бокал.

– Это все – для нас, – говорит он, оглядывая комнату. Он слегка касается ее бокала. –  Я хочу, чтобы эта ночь стала для нас незабываемой.

– Уже становится.

Они одновременно делают глоток. Томмазо ставит бокал на стол, расстегивает воротник рубашки.

– Жарко? – спрашивает Линда с хитрой ухмылкой.

– Вовсе нет, – беззаботно отвечает Томмазо. – Я просто готовлюсь к СПА.

– Тогда я тебе помогу.

Линда подходит к нему и решительно снимает с него рубашку. Затем смотрит на его гладкую, мускулистую грудь и чувствует, как внутри непреодолимой волной поднимается возбуждение. Она чувствует, что и он возбужден. Томмазо прижимается губами к ее лбу, затем слегка касается языком шеи возле уха, проводит пальцами по волосам.

– Какая ты заботливая, – шепчет он. Эта игра становится все эротичнее.

Линда расстегивает ремень его брюк.

– Много заботы не бывает… – произносит она глубоким голосом, расстегивая молнию.

– Крошка, ты великолепна.

Он целует ее в шею ниже мочки и гладит по голове. Они подходят к огромному зеркалу во всю стену. Встав сзади, он нежно снимает с нее шелковую рубашку и расстегивает бюстгальтер. Линда покрывается мурашками, соски становятся твердыми.

Томмазо расстегивает молнию ее джинсовой юбки. Целуя Линду в шею, он засовывает руки в карманы и снимает юбку ей через ноги, потом приседает, обняв ее колени. Потом он встает, проводит языком по ногам и покусывает ягодицы, отчего Линда вздрагивает.

Он приближается к ней лицом, трогает горячей рукой ее живот. Молча они смотрят на отражение в зеркале – слова больше не нужны. Томмазо хочет снять с нее трусики, но Линда его останавливает.

– Нет, оставь, – говорит она шепотом, прижимая руку Томмазо к ткани у своей влажной плоти – ее сводит с ума это ощущение.

Томмазо снимает брюки и остается в одних трусах. Это те самые идеальные трусы, которые ее восхитили в первый раз. Потом он берет два халата из шкафа и протягивает один Линде.

– Идем. Самое главное – впереди.

Он нажимает золотую кнопку на стене. Открываются двери лифта, отделанного зеркалами в рамах из кристаллов Swarovski.

Томмазо набирает код и через несколько секунд они оказываются в «Романтик Раум», эксклюзивном спа-центре для двоих, с массажным залом, турецкой баней, биосауной с ароматическими травами, кроватью на воде и внешним бассейном с видом на озеро. Едва они входят в турецкую баню, как помещение освещается розовым и синим цветом и наполняется мягкой восточной музыкой. Теплый воздух пронизан ароматами эфирных масел. Линда упоенно вдыхает этот запах, чувствуя, как удовольствие постепенно спускается к животу.

Они кладут халаты на мраморную полку с кварцевыми вставками и подходят к полукруглому диванчику, расшитому драгоценными камнями.

Синий свет отражается от кристаллов, образуя арабески на стенах из соляного камня.

Им становится жарко: температура в помещении почти пятьдесят градусов. Запахи их тел смешиваются с ароматическими парами, похожими на эфирные масла Таити, которые любит Томмазо.

Он гладит ее бедро.

– Здесь так хорошо, – голос у него низкий, глубокий.

– Да, здесь, с тобой, все просто замечательно, – Линда проводит пальчиком по его груди, берет капельку пота, затем облизывает палец и смотрит на Томмазо пылким взглядом. От ее прикосновения он вздрагивает, как от ожога.

Линда сглатывает слюну, чувствуя солоноватый привкус. Не выдерживает и задает вопрос:

– Ты можешь в меня влюбиться?

– А ты как думаешь?

Томмазо неопределенно улыбается, немного запрокидывает голову, зрачки расширены.

– Я думаю, что ты не хочешь мне отвечать, – говорит она серьезным голосом, улыбаясь.

– Ох, Линда, – капельки пота струятся по его вискам, по шее, до середины груди и стекают в пупок. – Что мне тебе ответить? Я только знаю, что это нечто большее.

– Чем что? – она понимает, что слишком настойчива, но не хочет уступать.

– Чем просто встречи, – отвечает он. И впервые Линда чувствует, что он испытывает неловкость.

Наверное, это единственный вопрос, который может его смутить.

– Почему? – настаивает Линда, не отступая.

Их дыхание, запахи, приятное тепло – все смешалось.

– Скоро поймешь.

Он целует ее в губы с какой-то несвойственной ему силой, раздвигает языком зубы, будто хочет взять ее целиком, похитить даже дыхание.

Линда высвобождается, делает несколько шагов к ледяному фонтану в центре комнаты. Ей приятно осознавать, что Томмазо смотрит на ее ягодицы. Она выгибает спину, красуясь перед ним, и слегка покачивается. Достает кусочек льда из фонтана и возвращается. Она усаживается ему на колени, проводит льдинкой по губам.

– Лизни, – шепчет она ему.

Он открывает рот, запрокидывает голову, и она подносит ему льдинку.

– Умница, Линда, это то, что нужно, – говорит Томмазо немного хриплым голосом – изнутри поднимается кипучая страсть.

Возбуждение в Линде тоже нарастает. Черт побери, как же она обожает доминировать.

– Не вставай, я еще не закончила.

Одной рукой она сильно сжимает его запястье, чтобы дать понять, что не шутит. Она не понимает, откуда взялось это желание подчинить его себе и не отпускать. Потом она проводит льдинкой по его затылку, вокруг сосков, по центру груди. Чем сильнее Линда сжимает его запястье, тем сильнее он распаляется, а сама она тает, как льдинка.

Он целует ее в губы с какой-то несвойственной ему силой, раздвигает языком зубы, будто хочет взять ее целиком, похитить даже дыхание.

Она чувствует влагу между ног, и это томительное ожидание так приятно, наслаждение расплывается внутри концентрическими кругами, бежит по венам, пульсирует в ушах.

Томмазо снова запрокидывает голову, обнажая свою красивую, как у греческой скульптуры, грудь и шею. Секс с ним просто потрясающий. Но Линда чувствует, что это больше, чем просто секс.

Льдинка в руке Линды растаяла. От жара, который исходит от их тел, раскаляется воздух.

– Ты меня погубишь, Линда.

Она трепещет от его слов, сердце бьется сильнее, кровь пульсирует в висках, дыхание становится прерывистым.

Линда взбирается на него, становится на четвереньки и движется взад-вперед по самому твердому месту, и ей кажется, что ее сердце вот-вот выскочит из груди. Она чувствует его член сквозь трусики, будто их нет, и тончайший шелк увлажняется все сильнее. Их сердца бьются в такт. Она целует его грудь, шею, плечи, губы, восседая сверху, как на родео, сжимает его бедра. Он смотрит на нее с желанием обладать.

Их бьет дрожь. «Линда и Лорд Совершенство» – единственная реальная мысль, которая проносится у нее голове. Томмазо вот-вот овладеет ею.

Она становится перед ним на колени, снимает трусы и берет в рот его член, обволакивая языком, щедро облизывает; потом создает вакуум во рту и начинает двигаться, вращая головой, как штопором, слегка щекоча его кончиком языка.

Томмазо сжимает зубы – еще ни одна женщина не делала ему фелляцию с таким мастерством и так творчески: назвать это «минетом» просто язык не поворачивается. Он испытывает необыкновенное удовольствие и наслаждение. Внезапно, весь дрожа, он притягивает ее к себе за затылок, срывает с нее трусики. Она прижимается к нему, потом, встав на колени, вставляет во влагалище член, облизывает палец Томмазо: она знает, что им обоим нравится эта фантазия. Линда движется вверх-вниз, Томмазо держит ее за бока, ощущая нарастающее блаженство, которое охватывает все тело. Наслаждение растет – торжество страсти, бешеная энергия, их соки, все смешивается, чтобы излиться в бурном и всепоглощающем оргазме.

– Линда, я тебя обожаю! – еле слышно произносит Томмазо, крепко сжимая ее в своих объятиях.

– Я тоже тебя обожаю.

Она ложится на него, растворяясь в его горячем сильном теле. Не успев опомниться, они погружаются в водяное ложе бассейна из лавового камня. Искусственные волны убаюкивают их среди розовых лепестков и золотой пыльцы. Потом они оказываются в ванной под открытым небом, по краям которой Таня и Марк, их личные массажисты, расставили фонарики и бокалы с медовым напитком, кокосовой водой и бузинным соком.

На черном небе появляется месяц, звезды сияют так ярко, что кажутся Линде какими-то нереальными. Над ванной клубится пар, переливаясь разными цветами – из красного в индиго, а потом – в бирюзовый.

Линда и Томмазо молча погружаются в теплую, шипучую воду, ветерок обдувает их лица, перебирает волосы, колышет фитили фонарей. Каждое его дуновение доносит запахи леса, диких кустарников, летних цветов.

Линда утратила связь с внешним миром и будто ощущает себя в другом, неизвестном измерении. Ей кажется, что она погрузилась не в ванну с каменным дном, а растворилась в теплой летней ночи. Она счастлива, как никогда, и ни о чем не думает. Ни о советах дяди, ни об Алессандро, ни о Надин. Сейчас есть только Томмазо, он берет ее лицо в руки и целует нежно и страстно. Она прижимается и страстно отвечает на его поцелуи. Томмазо думает только о ней, Линда это чувствует. Он так непохож на других мужчин, с которыми она была. Да, он мужественный, но не возводит тебя на пьедестал и не кичится своей мужественностью и превосходством. Томмазо – настоящий рыцарь и умеет ухаживать за женщиной.

А Линда вся непредсказуемая, но в глубине души нежная и хрупкая, как маленькая девочка. Неудивительно, что она мечется и не может найти равновесие – но в этом-то и ее прелесть. Спонтанность – это то, что Томмазо больше всего в ней нравится: она делает то, что хочет. Вот, например, сейчас она трется спиной о его грудь, задевая попкой член. Потом она вдруг срывается и направляется к краю бассейна.

Линда берет бокал, поднимает его и спрашивает Томмазо:

– Хочешь?

Томмазо кивает, с восхищением смотрит на нее и говорит:

– Знаешь, что ты похожа на женщину с картины?

– С какой картины? – спрашивает Линда.

– «Русалка» Джона Уильяма Уотерхауса, – отвечает Томмазо с идеальным английским произношением. Пока она несет бокалы, пытается вспомнить это имя и поражается, насколько разносторонни познания Томмазо.

– Он из прерафаэлитов?

– Умничка, – говорит Томмазо.

– Имя знакомое. Мне нравится романтическая атмосфера на картинах прерафаэлитов, я их хорошо знаю, но эту картину не помню. Какая она?

– На ней – русалка, для меня это одно из самых очаровательных изображений женщины в искусстве, – отвечает Томмазо. – Она нежная, но в то же время излучающая жизненную энергию, солнечная и вместе с тем грустная. – Линда ничего не говорит, немного смутившись и опустив глаза. Она протягивает Томмазо бокал и тоже делает глоток, смакуя кисловато-фруктовый вкус медового напитка. Растекающаяся внутрь прохлада усиливает контраст теплой воды, обволакивающей их. Между ними – зыбкая близость, скрытая полумраком, освещаемая лишь отблесками светильника.

Неожиданно Таня, стоящая у двери, произносит мягким голосом:

– Если желаете, мы с Марком готовы сделать вам парный массаж.

Томмазо оборачивается к Линде.

– Хочешь массаж? – спрашивает он вполголоса, проводя рукой по ее волосам. Ей так приятна эта ласка.

– Если нам будут делать его одновременно, конечно, хочу, – с готовностью отзывается она.

Томмазо машет рукой Тане, и та кладет два халата на шезлонг перед ними. Они выходят из ванны и погружаются в ночную тьму. Ничего не видя, Линда натыкается на Томмазо. Он заключает ее в объятия. Томмазо берет халат и накидывает ей на плечи.

– Вот так. – Его голос согревает. –  Замерзла? – спрашивает он, слегка растирая ее руки.

– Да нет.

Линда действительно дрожит, но это совсем другая дрожь, идущая изнутри, от новых ощущений.

– А вот и неправда. А я ведь тебя просил вести себя здесь хорошо… Не то запру в погребе, помнишь?

Томмазо смеется и крепко обнимает ее, прижимая к себе. На мгновение она перестает дышать. Это не просто объятия – это слияние двух душ, созвучие двух сердец. Внезапно она осознает, что за этими объятиями скрывается что-то важное, что ждет своего часа, чтобы раскрыться полностью.

Вскоре они уже лежат на соседних кушетках в кобальтовом зале, наполненном мягкой восточной музыкой. Таня делает массаж Томмазо, а Марк – Линде.

Их смазывают ароматным маслом и мягко разминают умелыми руками. Ступни, лодыжки, ноги, ягодицы, спина, плечи, до самого затылка, потом – вниз: затылок, плечи, спина, ягодицы, ноги, лодыжки, ступни.

Этот массаж физически приятен и одновременно раскрывает сознание и, кажется, воздействует на каждую клеточку тела. Линда и Томмазо видят свои отражения в зеркальном кафеле, в слабом свете свечей.

Когда Таня и Марк тихо удаляются, Томмазо поворачивает голову к Линде и убирает прядь волос за ухо.

– Никогда не предполагал, что скажу это женщине, но когда я думаю, что через два часа нам придется расстаться, мне становится так грустно, почти больно… малышка моя.

– Мне тоже, – отвечает Линда, его слова согревают ей сердце. – Нам действительно пора, если тебе надо быть утром в Риме. Во сколько у тебя рейс?

– Я не на самолете, – Томмазо придвигается к ней, а может быть, они одновременно придвинулись друг к другу. – В десять часов за мной пришлют дипломатическую машину. Я поеду вместе с депутатом Галли.

Когда я думаю, что через два часа нам придется расстаться, мне становится так грустно, почти больно…

Вид у Томмазо не очень-то веселый.

– Нужно обсудить важный финансовый проект для Европейского сообщества.

– Значит, пора вставать.

Линда собирается встать с кушетки, но Томмазо, положив ей руки на плечи, заставляет вернуться на место. Так они лежат, расслабленные, бесконечно долго, освещаемые свечами. Потом обнимаются и касаются друг друга теплыми губами. Прижавшись крепко, они дышат в унисон. Эта необыкновенная ночь объединила их и спрятала ото всех.

* * *

Почти на рассвете Томмазо отвез Линду домой, и на пороге они снова целовались – так долго, что неизвестно, сколько длился этот поцелуй. Потом он вернулся в машину расстроенный тем, что приходится уезжать и нельзя побыть с Линдой подольше.

Она ворочалась в постели, в голове крутились разные мысли и слова. Линда слышала его голос, представляла серо-синие глаза, руки, губы, объятия. А потом вдруг – словно вспышка – Надин и ее совершенство, Надин и ее уверенность в себе, Надин – его официальная женщина.

Но эта неприятная мысль рассеивается, и она снова думает о Томмазо. Переворачиваясь с боку на бок, она не может принять правильную позу, чтобы заснуть и успокоить разум и тело. Когда, наконец, ближе к семи утра она почти заснула, на тумбочке зазвонил телефон.

Линда не могла не ответить, увидев на дисплее имя Алессандро.

– Алло? – ответила Линда.

– Привет… это я, знаю, что рано, – голос Алессандро бил по ушам, словно молот. – Просто хотел попросить кое о чем, это очень срочно.

– Ну, если я могу… – ответила она спросонья, не вполне его понимая.

– Ты не могла бы после обеда подвезти меня в аэропорт Венеции?

– Как?! – только сейчас она проснулась.

– Мне нужно ехать.

– Как это – ехать?

Линда подскочила на кровати, потом без сил упала на подушки.

– Да, во Вьетнам. Рейс в пять.

– Что? И ты вот так мне об этом говоришь?

Линда еще что-то пробормотала, но Алессандро не дал ей договорить – его волновал только этот внезапный отъезд. Неожиданно Линду осеняет мысль – похоже, ее друг решил вернуться в самое сердце циклона.

– Я тебе потом все объясню. Не волнуйся. Главное – приезжай в два.

– Але, не знаю, во что ты ввязался на этот раз, но так и быть, я за тобой заеду. Как всегда.

Слова даются ей с трудом, как в замедленном действии – она ужасно устала.

– Увидимся позже.

– Отлично! Я знал, что ты не подведешь и на этот раз. Спасибо огромное, – ответил он с волнением в голосе.

Она завершила звонок и швырнула телефон в угол кровати. Совершенно разбитая, она сунула голову под подушку и погрузилась в сон, в котором как-то странно чередовались лица Алессандро и Томмазо.

Свет струится сквозь стекла, и в окна дует ветер.

Который час?

Девять?

Десять?

Надо вставать. К тому же – о, черт! – нужно еще заехать утром к Бози, но ей ужасно хочется еще поваляться в постели. Она открывает глаза, но не может стряхнуть с себя окутавшую ее дымку.

Ну же!

Раз-два-три.

Наконец, встала.

Чудо свершилось.

* * *

Томмазо тоже не сомкнул глаз. Сейчас он бреется перед зеркалом служебного туалета. Когда он вернулся, Надин уже спала. Вдруг в нем проснулось беспокойство. Она наверняка провела ночь не дома и неизвестно, с кем. Ему горько осознавать, что всего за несколько дней они так отдалились друг от друга и даже не пытались что-то предпринять. Томмазо проводит лезвием по намыленному подбородку, стряхивает пену в умывальник, потом споласкивает станок под краном. Он думает, что произошло и куда делось их влечение друг к другу, а с ним – доверие и уважение. Он не понимает этого, но теперь нужно думать о другом.

В холле старинные часы с маятником отбивают половину десятого. Нужно торопиться, если он не хочет, чтобы его застали неодетым, когда приедет машина с депутатом.

То, что произошло между ним и Линдой, перевернуло все вверх дном.

Он был уверен, что может сохранять дистанцию и не позволит себе испытывать к женщине сильные чувства. Ему до тошноты противно от того, что отношения с Надин теперь превратились в жалкую смесь условных рефлексов. Но с тех пор, как в его жизни появилась Линда, годы упорного труда над собой пошли прахом и все возведенные барьеры дали трещину. С самого начала, с первых взглядов, с первых слов, что они сказали друг другу. Счастье от этого легкого помешательства захватило его с такой силой, что он не был к этому готов.

Ему до тошноты противно от того, что отношения с Надин теперь превратились в жалкую смесь условных рефлексов.

Его внутреннее равновесие нарушилось. Он это допустил и теперь спрашивает себя: как такое могло случится с ним, человеком, который никогда не искал любви и даже перестал в нее верить? Эмоциональная дамба, которую он старательно возводил всю жизнь, разрушилась, и наружу вышло все самое потаенное, до этого дремавшее в самых дальних уголках его сердца. И теперь Томмазо не знает, что предпринять: бежать от этого чувства или наслаждаться им. Он ни в чем не уверен, только знает одно, что хочет видеть Линду, а не отправляться в длинную и скучную поездку в Рим.

Мысли о ее теле, их близости, эмоциях, чувствах – и сердце бьется неровно. Довольно. Нужно прийти в себя. Но какой он теперь на самом деле?

Уже позвонили в домофон калитки, а он еще не одет. «Ну что ж, подождут», – думает Томмазо. Наверное, впервые за все время он опаздывает.

* * *

Ровно в два часа Линда подъезжает к дому Алессандро. Он уже ждет ее на крыльце, в черной футболке, брюках защитного цвета и ботинках, фотокамера Reflex в чехле перекинута через плечо, на земле лежит рюкзак, будто приготовленный для арктической экспедиции.

Не выходя из машины, она жестом показывает, чтобы он положил багаж на заднее сиденье. Алессандро резко встает, поднимает рюкзак, забрасывает его назад и неуловимым движением прыгает на пассажирское кресло рядом с ней.

– Давай-давай, надо быстрее ехать, у меня не получилось зарегистрироваться из дома из-за пересадки в Лондоне, – говорит он на одном дыхании, чмокнув ее в щечку.

– Успокойся и пристегни ремень, please!

Линда трогается с места, выжав газ по максимуму. Алессандро откидывается на сиденье, но видно, что он немного напряжен.

– Ты тоже успокойся, – он крестится при виде стрелки спидометра, которая всего за несколько секунд прыгнула с тридцати до ста километров в час. Потом хохочет, но смех получается какой-то нервный.

– Я успокоюсь, только когда ты мне подробно расскажешь, какого черта ты вдруг решил отправиться во Вьетнам, – она неодобрительно качает головой. – Ты, наверное, рехнулся! – Она легонько тычет его кулаком в коленку. –  А я – еще более ненормальная, если тебе помогаю.

Но она и сама знает, что так надо.

– Я еду выручать своего друга-блоггера, который попал за решетку, – говорит Алессандро. – Не могу сидеть здесь сложа руки.

– Замечательно! Но я надеюсь, ты хотя бы все продумал? – в ее голосе слышится не упрек, а искреннее беспокойство.

– Я получил сообщение из надежного источника. Знаю, что готовится акция протеста в его защиту.

Алессандро говорит так воодушевленно, будто бы он уже находится там и выкрикивает лозунги против вьетнамской полиции и за освобождение друга.

Истинный идеалист, никогда не знающий покоя. Вечно ищущий правду и борющийся с несправедливостью. Так уж он устроен, чувство справедливости для него на первом месте, а все остальное – привязанности, любовь, личная безопасность – отходит на второй план. В любом конфликте – большом и маленьком – для него очень важно определиться, на чьей он стороне.

– Смотри там, как бы тебя не убили. Не то мы тут в Италии со скуки помрем без твоих новостей, – Линда взволнована, живот скрутило, будто в узел, и она не может расслабиться.

– Дурочка! Ты же знаешь – я сама осторожность…

– Нет, Але, – она с силой хлопает ладонью по рулю. – Я не шучу – на этот раз я правда переживаю.

– И совершенно безосновательно, – старается он ее ободрить.

– Вовсе нет. Ты уже однажды рисковал жизнью, вот и теперь лезешь прямиком в волчью яму.

– Со мной ничего не случится, успокойся. Это всего лишь твои фантазии.

Алессандро смеется. Он вовсе не недооценивает ситуацию, просто хочет немного разрядить напряженность.

– Правда, – наконец произносит он.

Линда вздыхает, улыбается и шарит пальцем по приборной панели, пытаясь включить радио.

– Давай-ка включим музыку, хватит уже играть в мамочку…

– Я включу, а ты следи за дорогой.

Алессандро берет ее руку и бережно кладет на коробку передач, после чего начинает шарить в бардачке, где вперемешку свалены старые кассеты, которые Линда, наверное, не слушала уже сто лет – если, конечно, они вообще рабочие.

Он ставит сборник «Beatles» – звук отличный, – и некоторое время они сидят молча, слушая слова. Но когда начинается припев «Come Together», они уже не сдерживаются и начинают подпевать во весь голос. Эта песня всегда занимала почетное место в списке их любимых композиций.

Они поют все громче – Линда с ее абсолютным слухом подтрунивает над Алессандро, у которого дела обстоят хуже, – и они смеются, чтобы отогнать мрачные мысли. Линда раскачивается взад и вперед, держа руки на руле, Алессандро играет на воображаемой гитаре.

– Надо закачать эту песню в iPhone – буду ее слушать и думать о тебе.

– Романтик ты мой…

Линда на мгновение поворачивается к нему и улыбается. Но он серьезен и смотрит на нее, будто хочет запечатлеть ее образ в памяти и сделать фотографию. Самую красивую. В салоне воцаряется странная атмосфера, в которой витают неданные обещания и неисполненные желания. Они говорят друг с другом без слов.

«Мы могли бы дать друг другу больше за то время, что были вместе, но почему-то не дали. Может быть, из страха, робости или нерешительности. Как бы то ни было, сейчас уже слишком поздно. Нужно смотреть в будущее».

– Когда ты собираешься обратно? – спрашивает Линда, нарушая тягостное молчание.

– Когда придет время. Как всегда.

И снова обстановка становится осязаемо плотной и тяжелой.

«Мы могли бы дать друг другу больше за то время, что были вместе, но почему-то не дали. Может быть, из страха, робости или нерешительности. Как бы то ни было, сейчас уже слишком поздно. Нужно смотреть в будущее».

Наконец они приехали, и необходимо торопиться. Они паркуют машину на первое же свободное место и бегут в аэропорт. К счастью, очередь к стойке небольшая, и Алессандро быстро проходит регистрацию. Они еще успевают зайти в бар на верхнем этаже зала вылетов. Заказав кофе, они поднимаются по эскалатору и садятся за свободный столик.

Линда не опрокидывает кофе одним махом, как обычно.

– Последний кофе в Италии, – произносит Алессандро, попивая с наслаждением. У кофе странный горьковатый вкус прощания.

Он быстро достает свою «Reflex» и фотографирует Линду.

– Ну не делай такие грустные глаза, – приказывает Алессандро, взяв ее за подбородок. – И перестань злиться.

Вдруг Линде показалось, будто она перенеслась на несколько лет назад. Алессандро впервые улетал из Венеции, а она его провожала – тогда она только-только получила права и едва научилась сдавать назад.

Алессандро давно ждал этой возможности. Получив аттестат зрелости, он принял важное решение: уехать из страны. Чем будет заниматься, он и сам не знал, да его это и не особенно волновало. Немного деньжат, фотоаппарат, билет до Лимы и полный рюкзак мечтаний. Разлука была болезненной: последние годы они жили в полном симбиозе, как брат и сестра, два любящих друга, зная, что этот момент когда-нибудь настанет. Тогда-то Линда и попросила его присылать открытки или фотографии из каждой страны, где он будет находиться, – так он точно ее не забудет. И он сдержал свое слово.

Линда помнит, каким мучительным было это прощание, – совсем как сейчас, хотя теперь они уже взрослые, но до сих пор важные слова так трудно произнести. Объявляют посадку на рейс Алессандро, и Линда возвращается в реальность. Они встают из-за стола и спускаются на первый этаж, она провожает его до контрольного пункта. Время пришло. Снова.

– Ну, давай прощаться, – Алессандро обнимает ее и целует в обе щеки.

– Счастливого пути, – Линда крепко прижимает его к себе – эти секунды кажутся ей бесконечными и такими быстротечными.

– Обещай мне, что будешь осторожен.

– Обещаю.

Он смотрит ей в глаза.

– Я буду скучать. Правда. Но это не новость.

– Я тоже.

Алессандро поправляет ремешок камеры, делает три шага, потом вдруг поворачивается и возвращается к ней. Линда думает, что он что-то забыл и хочет спросить, но он опережает ее, страстно целуя ее в губы. Она так удивлена, что не знает, как реагировать. Своими сильными руками Алессандро нежно охватывает ее голову, будто читая ее мысли.

– Теперь – пора, – говорит он, все еще держа ее голову в ладонях.

– Да, – отвечает, Линда, потрясенная его неожиданной страстью.

Алессандро сжимает ее ладони и целует в лоб.

«Я всегда буду с тобой», – будто говорит он.

Они оба знают, что это прощание не навсегда.

Глава 13

Привет, девочка. Наконец-то я могу тебе написать!

У меня для тебя отличная новость: сегодня освободили Хуана, моего приятеля-блоггера.

Я был вместе с активистами, которые протестовали десять дней перед государственной тюрьмой.

Это незабываемо, не могу перечислить, сколько потрясающих людей я встретил, смелых безумцев с удивительным чувством справедливости…

Когда нас прогнали с улицы перед тюрьмой, мы построили баррикады у Президентского дворца и стояли там, пока нас не выслушали. Наконец вьетнамское правительство было вынуждено уступить. Я‑то, конечно, был в этой истории последней шестеренкой, но если бы не мое свидетельство в защиту Хуана, может быть, его освобождение затянулось бы на несколько месяцев. К сожалению, только я мог это сделать, потому что у меня были доказательства его невиновности – фотографии. А они никогда не лгут. Я так счастлив, что помог свершиться правосудию. Давно так не радовался. Когда его выпустили, я смог снова его обнять и был растроган, как ребенок, даже разрыдался (а ты-то знаешь, что я никогда не плачу).

Теперь он здесь, рядом со мной.

Я пишу тебе из местечка неподалеку от Ханоя.

Никто не знает, где мы, лучше какое-то время оставаться в укрытии…

Ведь история на этом не закончилась. Теперь – самый важный момент, и нас больше никто не остановит!

Мы готовы продолжить нашу борьбу с коррумпированными предпринимателями, эксплуататорами и сукиными детьми, сотрудничающими с местной мафией. Сегодня мы с Хуаном сделали несколько быстрых снимков, пока никто на нас не обращал внимания (но не волнуйся, риск был минимальным, все под контролем). Скоро мы их опубликуем, нужно только дождаться подходящего момента. Думаю, что переберусь пока в Хошимин, самый крупный центр, где эти грязные преступники нанимают детей, чтобы заставлять их работать в нечеловеческих условиях. Материала для компромата хватает, поверь мне, международное сообщество должно узнать об этом безобразии. Я обещаю тебе, что буду осторожен.

Не волнуйся, если я какое-то время не буду писать, здесь это не так легко… к тому же пока – чем меньше я буду оставлять следов в сети и звонить по телефону (ты не представляешь, как мне хочется тебя услышать!), тем лучше. Я постоянно думаю о тебе и не могу дождаться, когда снова смогу тебя обнять.

Спасибо, что проводила в аэропорт.

Спасибо, что ты есть.

Этой победой мы немного обязаны и тебе.

Люблю тебя – и ты это знаешь.

Але

«Я тоже тебя люблю», – думает Линда.

Она сохраняет письмо в папке «Важная почта» и улыбается: какое облегчение знать, что с ним все в порядке, он сделал доброе дело и счастлив! Прошел уже месяц, как Алессандро уехал, и от него не было вестей. Линда поняла, что для него было важно добиться освобождения Хуана. И теперь энтузиазм Алессандро передался и ей. Конечно, она не верит ни единому слову о безопасности: он врет, чтобы ее успокоить. Есть ли там вообще безопасность? И во что еще он ввяжется? Линда хорошо его знает: Алессандро ни перед чем не остановится, когда речь идет о защите правого дела.

Она кладет телефон на деревянный столик под зонтиком и возвращается на удобную лежанку. Уже почти шесть, бассейн «Азоло Гольф-Клуба» постепенно пустеет, холмы озаряются прекрасным светом, который можно увидеть только в это время. Томмазо привез Линду в это чудесное место, и это их первое воскресенье вместе. Ему удалось выкрутиться перед Надин, сказав, что поехал на важную рабочую встречу. Линда думает: что это могут быть за встречи? Наверное, на них решаются судьбы Европы, и он обязан там присутствовать.

Ради того, чтобы побыть с Линдой, он стал лгать, и теперь он делает это довольно часто.

Ради того, чтобы побыть с Линдой, он стал лгать, и теперь он делает это довольно часто.

Линда поворачивается на бок, протягивает руку Томмазо и касается пальцем его плеча.

– Сколько у нас часов разницы с Вьетнамом?

Лицо у него отстраненное, но отвечает он сразу:

– Если не ошибаюсь, пять, – он чешет в затылке. – А что? – спрашивает Томмазо, чуть спустив с носа очки «Lozza» в деревянной рифленой оправе.

Линда закусывает губу, поправляя топ небесно-лазурного бикини.

– Алессандро сейчас там и только что написал мне письмо.

– А…

Томмазо возвращает очки на место.

– Как он?

– К счастью, в порядке. – Линда вздыхает. – Он добился освобождения своего друга-блогера, которого несправедливо посадили в тюрьму.

Томмазо кивает – он отлично знает, о чем она говорит.

– Там свобода печати – пока недостижимая мечта, которая дается порой ценой крови.

Она испытывает какое-то странное чувство, и это заставляет его задать ей вопрос:

– Ты по нему скучаешь?

– Немного, – отвечает Линда, склонив голову набок.

С Томмазо она не может лукавить. Линда пытается улыбнуться.

– Знаешь, между нами всегда была глубокая связь, с юности.

– Это видно…

Линда садится.

– Что с тобой, ты случайно не ревнуешь? Нет-нет-нет… Для Господина «У меня все эмоции под контролем» – это настоящее нарушение закона!

– Я? Ревную? – Томмазо качает головой, но видно, что его только что поймали с поличным. – Ну что ты! Вовсе нет.

– А вот и да… – Линда внимательно смотрит на него, подходит и садится на краешек его шезлонга. –  Ты ревнуешь, признавайся.

Она тычет ему в грудь кулачком.

– Ну, может быть, – Томмазо опускает глаза. Он не хочет признать, что потерял равновесие.

– О боже, поверить не могу! – теперь Линде становится смешно. – Томмазо Белли, великий дипломат, который занимается урегулированием международных конфликтов, признается, что ревнует?

– Ни в чем я тебе не признавался, крошка. Это только ваши умозаключения, синьорина Оттавиани. – Томмазо улыбается. –  Иди сюда, негодница.

Он притягивает ее к себе и целует.

– О, да! – Линда покрывает его лицо мелкими поцелуями и вытягивается поверх его тела.

– Я так люблю к тебе прижиматься…

Томмазо гладит кончик ее носа с такой нежностью, которую и не подозревал в себе. С Линдой все происходит как-то само собой, спонтанно, разум не в силах отфильтровать эмоции и настроить их так, как ему это удавалось раньше.

– А знаешь, сегодня утром ты неплохо играла.

– Зато ты совершенно не умеешь врать.

Линда смеется, вспомнив уроки гольфа от Томмазо.

Ей казалось непостижимым запомнить тысячу названий клюшек, все это «дерево» и «железо», «паттеры», «драйверы», «санд-веджи»…

Если бы перед ней сейчас их разложили, она не смогла бы отличить одну от другой.

Не говоря уж о динамике игры: все эти лунки, число ударов, этот чертов пар – она потратила час на то, чтобы усвоить это.

А Томмазо все сыпал терминами – «дабл-игл» – то, «тройной буги» – се, а еще «берди», «альбатрос» и «кондор».

Надо признаться, что она так ничего и не поняла, но позволить ему вести ее было невероятно возбуждающе, особенно когда он становился сзади и помогал держать клюшку или когда объяснял, как придать силу удару.

– Правда, – подтрунивает над ней Томмазо. – Ты была моей самой многообещающей ученицей.

– Конечно, потому что я наверняка была единственной, учитывая, что как учитель ты… скажем так, назойливый.

Теперь Томмазо искренне смеется.

– Я не шучу, по-моему, у тебя большой потенциал. Еще пара уроков, и как только ты набьешь руку, будешь меня обыгрывать.

– Вот на это я бы не рассчитывала…

Хотя тяги к соревнованиям Линде не занимать. Ее будоражит мысль о состязании с ним, ведь он был победителем на нескольких турнирах.

– Ну, попробовать стоит. На твой страх и риск.

Томмазо гладит ее по голове.

– Мне нравится, когда ты выпускаешь коготки…

Потом он нежно целует ее в лоб.

– Что будем делать? Поужинаем сегодня тут?

– Если можешь, давай.

На мгновение Томмазо вспомнил о Надин. Синьоре, конечно, это все не понравится, хоть они и привыкли жить каждый своей жизнью…

Но Линду это не касается, с этой проблемой пусть разбирается Томмазо. Ее возбуждает мысль об ужине при свечах – может быть, после расслабляющего массажа.

И раз уж представился случай побыть с ним, не прикладывая к этому никаких усилий, Линда не видит повода от него отказываться.

– Конечно, могу, – тон у Томмазо почти жесткий. – А главное – хочу.

Линда обнимает его шею и смотрит ему в синие глаза, яркие, как небо.

– Отлично! Сегодня вечером я хочу только тебя.

Томмазо кивает:

– Я тоже. Даже не представляешь, как хочу.

Говоря это, Томмазо думает, что его влечение к Линде не знает границ. Это чувство сбивает его с толку, и он не в силах управлять им. Разводит руками в притворном смирении, а самого разбирает смех.

– Я весь в твоей власти. Делай со мной все, что хочешь.

* * *

В Ханое – час ночи. Алессандро едва закрыл глаза. Диван в его квартире-студии ужасно неудобный, но для человека, который последние десять ночей провел на улице, это пяти-звездочный отель. Хуан ушел час назад – решил сегодня остаться у своей девушки Дуйен. Он вернется на рассвете, и они вместе отправятся в Хо-шимин.

Алессандро ворочается на диване. Жара просто удушающая, он вспотел, несмотря на то что спит в одних трусах и потолочный вентилятор разгоняет по комнате застоявшийся, раскаленный воздух. Он полон энергии, и нужны активные действия, чтобы ее истратить. И такое дело есть. Они с Хуаном задумали проникнуть на фабрику и заснять факты эксплуатации несовершеннолетних – это вам не по парку прогуляться. Алессандро знает: одно неверное движение – и всему конец.

От мыслей его отвлекает странный шум. В темноте он улавливает чью-то тень.

– Хуан, это ты? – бормочет он, ощупывая стену в поисках выключателя.

Ответа нет – лишь какие-то странные хрипы.

Алессандро резко садится. Наконец находит выключатель и включает свет.

– О, черт!

У письменного стола – двое мужчин. Один маленький и худой, с длинным шрамом во всю щеку, стоит, будто на стреме; второй – большой и лысый – судорожно шарит в ящиках.

– Кто вы, черт возьми, такие? – Алессандро подскакивает на диване и одним прыжком оказывается рядом с незнакомцами. – Что вы тут делаете? Что вам нужно? What are you looking for, here?[9]

– Photo. Your photo[10], – медленно отвечает коротышка на ломаном английском, вытаскивает маленький пистолет 22-го калибра и приставляет к его виску, блокируя ему руку железной хваткой.

– Where? Where photo?[11]

Но Алессандро так просто не испугаешь. Он смотрит с ненавистью и сжимает зубы – только через мой труп!

– Which photos? I don’t understand. What do you mean?[12] – спрашивает он с притворным удивлением, призвав все свои актерские способности.

В этот момент лысый громила встает со стула и что-то говорит по-вьетнамски своему приятелю. Тот, как безумный, с размаха бьет Алессандро кулаком в лицо, потом – коленом между ног, отчего он падает на пол.

Потом – мгновение: вспышка света, и все погружается в темноту. Алессандро вздрагивает, теряет сознание и мякнет на руках у незнакомца.

Алессандро рефлекторно хватается за яички; лицо его искажает боль, а из носа струится кровь. Коротышка наступает ему на грудь, чтобы помешать подняться, но Алессандро хватает его за ногу и опрокидывает на пол.

Начинается борьба – вьетнамец вот-вот готов сдаться, но приятель вырывает его из мертвой хватки Алессандро, на которого потом со всех сторон они обрушивают пинки. Когда он уже не представляет опасности, коротышка приставляет е его лбу пистолет.

– I kill you. Speak. Where photo[13], – угрожающе орет он, как одержимый.

Алессандро лежит на полу, грудная клетка горит, мышцы болят, голова гудит. Он пытается реагировать. Внезапным ударом он выбивает из рук коротышки пистолет, отталкивает его ногами и опрокидывает на пол. Собрав оставшиеся силы, он пытается подняться – но не успевает. Две сильные руки снова толкают его на пол: это громила. Он сует Алессандро в рот платок, пропитанный хлороформом.

Потом – мгновение: вспышка света, и все погружается в темноту. Алессандро вздрагивает, теряет сознание и мякнет на руках у незнакомца.

* * *

Уже несколько дней Линда встает рано. Быть может, все дело в бодрящем воздухе сентября, сулящем приятные сюрпризы, а может, просто лето заканчивается и ей не хочется терять ни минутки. Она уже думает о первых осенних днях, когда северо-восток Италии превратится в грустное место. Сегодня суббота, она запрыгнула на свой гоночный велосипед – давненько она на нем не каталась – и едет по холмам. Утро выдалось ясное, солнце и теплый воздух дарят необыкновенную легкость. Она проехала уже несколько километров. Отсюда, сверху, на горизонте даже видно море.

Линда счастлива. С Томмазо все идет отлично: их встречи легки, и они не загадывают наперед – живут каждым мгновением, когда проводят время вместе. О большем она не могла и мечтать.

Единственная тучка на горизонте – это Алессандро, от которого после того письма больше не было известий; но с другой стороны – он всегда таким был: он может вернуться в любой момент, совершенно неожиданно и без предупреждения, как в прошлый раз. Должно быть, опять раскопал какой-то жареный факт…

Она так и представляет его, щелкающего камерой среди невероятных вьетнамских пейзажей. Везет ему – всю жизнь быть странником.

А вот Линда вросла в родную землю корнями и уедет отсюда только в крайнем случае, да и то ненадолго – разве что в отпуск или в командировку.

Ее только беспокоит, что от лучшего друга нет вестей. Она встряхивает головой, чтобы отогнать воспоминание о том поцелуе в аэропорту.

Линда крутит педали все быстрее. Проезжает спуск, потом сворачивает на ровную тропинку, бегущую вдоль берега реки, – и вот она уже в Серравалле, у дома дяди Джорджо, который ждет ее к обеду. Хорошо, что он есть. Без него, еще и при том, что родители далеко, а друзья вечно заняты работой и домом, ей было бы совсем одиноко.

Линда входит в дом. Из кухни доносится звон кастрюль и тарелок, напоминающий игру перкуссиониста. Как и в любое дело, Джорджо вкладывает в приготовление блюда всю душу и страсть.

Он просто обожает экспериментировать. Вот и сегодня ему захотелось приготовить тайское блюдо – курицу в кокосовом молоке и карри с рисом басмати. Он уверен: Линде понравится.

– Дядя! – Линда целует его в обе щеки.

Она оглядывает его красный фартук.

– Ты сегодня в наряде великого шеф-повара?

– Милая, я либо делаю хорошо, либо совсем не делаю – ты же меня знаешь!

– Точно, я пока накрою на стол.

– Конечно, родная, в этом ты уж точно лучше меня понимаешь, – он ей подмигивает.

В это время по телевизору передают новости. Линда берет пульт и убавляет звук: новости действуют ей на нервы, каких там только глупостей не говорят! К тому же она терпеть не может телевизор за столом или в компании.

Но если уж Джорджо его включил, она не станет ему перечить.

Линда накрывает на стол белую льняную скатерть и складывает веером две салфетки. Потом открывает комод.

– Что поставить: бокалы или стаканы из выдувного стекла? – спрашивает она дядю.

– Думаю, стаканы, раз уж у нас сегодня этническое меню, – отвечает Джорджо.

– Ладно, – Линда встает на носочки, чтобы достать стаканы. И расставляя их, бросает беглый взгляд на экран телевизора.

У светловолосой ведущей мрачное лицо; за ее спиной появляется фотография мужчины. Линда чувствует, как у нее в жилах стынет кровь, она не может поверить своим глазам.

– Да это же Алессандро! – вскрикивает она и прибавляет звук.

Джорджо подбегает к телевизору, в это время на кухне из кастрюли, в которой он варит рис, через крышку переливается вода.

Они стоят молча, будто приклеившись к экрану.

– В Ханое при неизвестных обстоятельствах исчез Алессандро Деган, итальянский фоторепортер, находившийся во Вьетнаме несколько недель, – сообщает ведущая бесцветным голосом. – Тридцатипятилетний венецианец работал в международном агентстве печати. Из сведений, которыми мы располагаем, следует, что он работал над репортажем об эксплуатации несовершеннолетних во Вьетнаме. Наиболее вероятной представляется версия о похищении, пока не подтвержденная итальянским министерством иностранных дел. Возможно, это дело рук местной мафии, контролирующей торговлю несовершеннолетними. Однако «Интерпол» не исключает и версии об убийстве. Мы будем держать вас в курсе событий в наших следующих выпусках.

Линда и Джорджо обмениваются недоверчивыми взглядами, лица их окаменели. Воцаряется пустота – все теряет смысл и значение. Линда плюхается на стул, хватается руками за голову и плачет.

– Этого не может быть, я не верю!

По щекам ее текут слезы и попадают в рот. Светловолосая ведущая тем временем продолжает сообщать новости. За две секунды выражение ее лица меняется от вселенской скорби до радости.

– Сегодня вечером завершится семьдесят первая Международная выставка кинематографического искусства. С репортажем – наш корреспондент в Венеции.

Линда невидящим взглядом уставилась в одну точку на скатерти.

– Все-таки он угодил в неприятности! – Потом с силой ударяет по столу: – Нет, нет, нет!

Она отчаянно кричит. Ее трясет, руки дрожат. Линда чувствует себя маленькой и беспомощной на этом удобном дядином диване в тихом городке, где никогда ничего не происходит, в то время как ее друг в опасности.

Она отчаянно кричит. Ее трясет, руки дрожат.

Джорджо нежно обнимает ее. Глаза у него покраснели, он и сам готов разрыдаться, но сдерживается перед Линдой. Сейчас его племяннице нужно, чтобы кто-то был рядом сильнее ее.

– Успокойся, милая, – шепчет он, гладя ее по голове. – Алессандро умный парень и выкарабкается из этой передряги. С ним все будет хорошо, вот увидишь.

Линда молчит. У нее хватает сил только на то, чтобы закрыть глаза и плакать – так она хоть немного облегчает свои страдания.

* * *

Она сидит дома уже несколько дней. Уже тысячу раз она набирала номер Алессандро, но его телефон не подает признаков жизни. Линда пересмотрела выпуски новостей на всех доступных каналах, но это только усилило тревогу: вестей не было.

«К сожалению, – всякий раз повторяют ведущие с невыносимым спокойствием, – органы власти, занимающиеся расследованием (да какое им дело до такого неудобного репортера, как Алессандро, думает Линда), все чаще склоняются к версии об убийстве».

Боже, это ужасно! Кто знает, куда его бросили! Она не может избавиться от мыслей, они все крутятся в голове. Линда не перестает терзать себя: изменилось бы что-нибудь, если бы она уговорила его не ехать? Заставила бы опомниться, подумать, какой опасности он подвергает свою жизнь? Изменилось бы что-нибудь, черт побери?

Нет, конечно же, нет.

Такой упрямый идеалист все равно поступил бы, как считает нужным. Но это не облегчает ее совесть и не помогает избавиться от бессилия, которое не дает ей больше ни о чем думать.

Томмазо звонил ей несколько раз в день, но она ни разу не ответила. Линда вообще никому не отвечает, даже дяде. Ей хочется побыть одной, погрузиться в свою печаль. Она перестала работать. Уже неделю не ходит в студию, не объяснив Бози причину своего отсутствия. Она чувствует жуткую апатию, глубокое разочарование, причиняющее ей почти физическую боль. Даже перемещение по дому с кровати на диван или на кухню приготовить кофе – единственное, что она могла в себя запихнуть, – кажется ей титаническим трудом. С ней никогда прежде такого не случалось. Никогда.

Жизнь утратила свои краски и наполнилась отчаянием, которое не отпускает ее. Сегодня утром она проплакала четыре часа. Эти слезы причиняли ей боль, но она не пыталась их сдерживать.

Сейчас уже почти три часа дня, она ложится на диван. Ей холодно, в желудке пусто, голова тяжелая, в сердце – комок спутанных и противоречивых чувств. Линда берет плед в ромбиках, заворачивается в него, свернувшись в позе эмбриона. Она думает об их последней встрече, о том внезапном поцелуе в аэропорту. Этот фильм, который крутится в ее голове вот уже несколько дней, невероятно мучителен. Ей хочется найти пульт и переключить канал, перенестись в какое-нибудь другое место, исчезнуть отсюда и оказаться в крепких объятиях Алессандро.

Поток ее мыслей прерывает звонок в дверь. Линда понятия не имеет, кто это может быть, и не собирается открывать. Не хочет, чтобы ее видели в таком состоянии и тем более – разговаривать с кем бы то ни было. Молчит и лежит, как неживая, телевизор – ее единственный спутник в эти дни – работает без звука.

Но тот, кому она понадобилась, – упрямый тип, потому что звонит все настойчивее.

– Линда, открой!

Это Томмазо. Он приехал за ней. Она впервые слышит, как он кричит.

– Пожалуйста, открой, я с ума схожу! Что с тобой, как ты?..

Линда садится, голова у нее кружится, она не знает – встать или снова лечь.

– Я знаю, что ты дома, – не отступает Томмазо. – Открой, я приехал к тебе. Я ни о чем не прошу – только увидеть тебя и убедиться, что ты в порядке.

Линда, завернутая в плед, медленно плетется к двери. У нее нет сил сопротивляться. Словно на автопилоте, она открывает дверь и впускает его. Томмазо крепко обнимает ее, ничего не говоря, хотя уже все знает. И Линда на какое-то мгновение расслабляется в его объятиях. Потом снова заворачивается в плед и идет на диван.

Томмазо – за ней. Он никогда не видел ее такой – она полностью изменилась. Вид у нее убитый. Вся энергия, ее неповторимая женственность, которая всегда была ее изюминкой, исчезла за стеной боли.

Томмазо садится на краешек дивана. Он гладит ее по голове, с теплотой смотрит ей в глаза.

– То, что произошло, – ужасно, но тебе нужно прийти в себя.

– Но как? – из ее опухших глаз снова текут слезы. – Как мне себя простить? Это я позволила ему уехать, отвезла в аэропорт! Скажи, как я могу прийти в себя, если я не знаю, что с ним! Как его… – она не может произнести вслух это слово, чувствуя, что задыхается, – …убили?

Томмазо наклоняется к ней, прижимает к своей груди, массирует спину, отчего Линда начинает всхлипывать еще сильнее.

– Не хочу в это верить! Я не могу думать о том, что он погиб.

– Так не думай. Нет никаких доказательств, что это произошло. – Томмазо хочется ее встряхнуть. –  Поверь мне. Я таких дел много повидал.

Линда приподнимает голову.

– Думаешь, он еще жив?

Она трет глаза, проводит тыльной стороной руки под носом, всхлипывает.

– Ну, во‑первых, пока даже тела не нашли. Кризисный отдел Фарнезины работает над этим вопросом, но на данный момент никто точно не может сказать, как все обстоит на самом деле.

– Это хорошо или плохо?

Линда смотрит на него глазами, полными отчаяния, но теперь она хоть как-то реагирует.

Томмазо дал ей надежду.

– В такой ситуации появляется множество вариантов. – Он старается тщательно подбирать слова, чтобы не выдать своего волнения.

– И что?

– Единственное, что нам остается, – это не отчаиваться. Отчаяние точно не поможет.

Томмазо мягко берет ее за руку и заставляет сесть.

– А теперь хватит плакать. Обещай мне, что будешь сильной.

Линда вытирает слезы и поправляет мятую футболку.

– Не могу. Эта неизвестность убивает меня.

Томмазо берет ее за плечи, заглядывает в глаза.

– Линда, ты должна мне верить. Отсутствие новостей вовсе не означает плохие новости. Ты мне веришь?

Линда кивает.

– Я с тобой.

Томмазо касается своими теплыми губами ее лба и почти по-отечески обнимает, как никогда прежде. Это больше, чем объятие, – это подарок надежды.

* * *

Надин в белых кружевных трусиках и пеньюаре лежит в спальне. Она читает стихи Омара Хайяма на арабском языке, прислонившись к мягкому изголовью, обтянутому красным атласом. Уже почти одиннадцать, в комнату входит Томмазо. Лицо у него мрачное, она ощущает, как напряжено его тело. Он еле слышно говорит ей «привет», и для нее это как удар кулаком по лицу.

– Ты был у нее?

Надин не может сдержаться и задает ему вопрос в лоб. Томмазо не может отрицать.

– Да, – тихо отвечает он, не глядя на нее.

Он открывает дверцу шкафа и что-то там ищет. Он отлично знает, что расстояние между ними превратилось в нейтральную полосу, на которую лучше не ступать.

Он еле слышно говорит ей «привет», и для нее это как удар кулаком по лицу.

Надин и сама это понимает. По тому, как Томмазо себя ведет, ясно, что между ними что-то сломалось. И это вряд ли можно исправить. Надин сразу почувствовала, уловила своим врожденным чутьем раньше, чем это понял Томмазо, что между ним и Линдой не просто секс. Из-за обычной сексуальной связи она не стала бы устраивать шум. Но теперь, когда Линда стала для него чем-то большим, это перешло границу того, с чем нельзя мириться. Даже в таких свободных отношениях, как у них.

Теперь в большей степени ее волнуют чувства Томмазо. Надин никогда бы не подумала, что будет беспокоиться по этому поводу. Томмазо посвящает этой девушке очень много времени, в последние дни единственное, что его занимало, – это Линда (ей неприятно даже вспоминать это имя) и ее пропавший друг.

Конечно, ей тоже жаль Алессандро. Секс с ним был просто фантастическим. Но она не представляет, чтобы так убивалась, как это делает Томмазо, без конца звонит разным людям, чтобы получить хоть какую-то информацию.

Томмазо достает маленький чемоданчик с верхней полки шкафа, кладет его на пол и открывает.

– Уезжаешь? – спрашивает Надин.

– Да, завтра утром, – отвечает Томмазо, не глядя на нее. Берет пару брюк, складывает их и аккуратно кладет в чемодан.

– Могу я хотя бы узнать, куда ты едешь?

Томмазо наконец поворачивает голову и смотрит на нее.

– В Лондон.

– Полагаю, из соображений безопасности ты больше ничего не можешь мне сказать.

– Поверь мне: чем меньше я буду об этом говорить, тем лучше.

Надин готова поклясться, что этот неожиданный отъезд имеет прямое отношение к другу Линды. Эта женщина его околдовала, и теперь он в ее власти.

– Что такое? Ты мне не доверяешь? – спрашивает она.

– Дело не в этом, – Томмазо пристально смотрит на нее: она так идеальна, что это даже не вызывает никаких эмоций.

– Тогда в чем? Говори. Я тебя слушаю.

– Нет. То, что ты хочешь услышать, ты и так знаешь.

Вот оно. Эта фраза, как камень, нарушает спокойную гладь озера.

Эта фраза, как камень, нарушает спокойную гладь озера.

В одно мгновение она сметает всю недосказанность, на которой держались их отношения все последние недели. Теперь они больше не могут притворяться.

– Я вернусь через пару дней, – наконец говорит он. – Вернусь – и поговорим.

* * *

Самолет «Боинг‑767» компании «Бритиш Эйрвейз» летит уже пятнадцать минут. Томмазо в салоне бизнес-класса отстегивает ремень безопасности, вытягивает ноги, разминает спину в кресле. Смотрит на наручные часы – стрелки показывают 11.55.

– Синьор, что вам будет угодно? – спрашивает юная стюардесса с тележкой напитков.

– Сухой мартини.

Томмазо опускает столик. Темноволосая стюардесса ставит бокал с аперитивом и маленький поднос соленых закусок.

– Спасибо, – говорит Томмазо.

– Вам спасибо, – девушка безупречно улыбается. – Счастливого пути.

Томмазо делает глоток и старается собраться с мыслями. Он отгоняет образ Надин, которая провожает его ледяным взглядом, и даже не хочет вспоминать улыбку Линды, вызывающую у него тепло в груди. Нужно сосредоточиться и продумать, как вести правильно разговор в гостинице «Claridge’s» с Серджо Пьетранджели, итальянским предпринимателем, работающим с Юго-Восточной Азией.

Он познакомился с ним десять лет назад в Риме, в министерстве, и после этого они несколько раз встречались на международных форумах. У него доход в несколько миллионов евро в год и своя марка одежды, пользующаяся огромной популярностью среди подростков.

Большая часть его вложений – во Вьетнаме, и конечно, они не вполне законны: Пьетранджели не относится к тем, кто соблюдает правила, тем более трудовую этику, уж это-то Томмазо доподлинно известно.

Он вспоминает его, когда они виделись в последний раз в Дубае: воловьи глаза на почти детском лице, густые брови, черные блестящие волосы, крепкое, энергичное тело, несмотря на животик, и незабываемый голос, обманчиво уступчивый, притворно подобострастный.

Томмазо не хочет с ним встречаться, но это единственная карта, которую он может разыграть, чтобы узнать о судьбе Алессандро.

Пьетранджели проведет более глубокую и эффективную разведку, чем официальные службы. Его бизнес официально зарегистрирован в Италии, получая прибыль, он покупает вьетнамскую продукцию у беспринципных предпринимателей, связанных с местной мафией. Так что вряд ли его волнует незаконное обращение с работниками.

Томмазо знает, что это темная лошадка, чуть ли не мафиозо, но сейчас это единственный человек, который может ему помочь. Он должен убедить Пьетранджели, который ему многим обязан, задействовать все свои ресурсы: только тогда появится надежда узнать о судьбе Алессандро. Возможно, даже придется немного его пошантажировать: сейчас это не столь важно. Очень корректно, правильно подбирая слова, он разъяснит ему условия: если тот не поможет, в прессу может просочиться информация о его роли в эксплуатации труда несовершеннолетних. А для Пьетранджели скандал может иметь поистине фатальные последствия.

Томмазо уже представляет, как будет развиваться разговор, и прокручивает в голове необходимые слова и жесты.

С таким типом, как Пьетранджели, нельзя импровизировать, говорить общими фразами или продавать ему воздух. Он немедленно потребует раскрыть все карты и поймет, что ты блефуешь, еще раньше, чем ты об этом подумаешь.

Но на этот раз Томмазо не допустит ответных ходов: не позволит себе ошибиться. Подобные сделки никогда ему не нравились, но если посмотреть объективно, это та же дипломатия – только завуалированная.

Он тяжело вздыхает и закатывает глаза. Все, что он собирается предпринять, – ради Линды; ему больно видеть ее в таком состоянии.

Над сиденьем загорается лампочка. Томмазо пристегивает ремень безопасности. Через несколько минут он приземлится в Лондоне. Пусть Бог пошлет ему удачу.

* * *

Линда не разговаривала с Томмазо уже четыре дня. Разумеется, он написал ей несколько эсэмэс-сообщений, но услышать его голос – это совсем другое, это помогло бы ей выбраться из болота депрессии. Он сказал, что собирается за границу в командировку, и она и думать не смеет о том, чтобы его беспокоить.

Поэтому в шесть часов вечера ей ничего не остается, как свернувшись калачиком на диване и обняв подушку, ждать, что произойдет чудо. Если бы у Линды была хотя бы собака или другое животное, она могла заботиться о нем и ей было бы не так грустно. Хотя, если здраво подумать, может, даже лучше, что нет живности: не то за эти дни, когда Линде было не до чего, это существо бы умерло с голоду. Во время ее раздумий звонит телефон. На дисплее высвечивается незнакомый номер с международным кодом. Наверное, это он!

– Алло?

– Линда, это я.

У Линды льются слезы водопадом – но на этот раз это слезы радости.

– Але, это ты?! – только и может вымолвить она.

– Да. Не плачь. Ну, пожалуйста!

– О боже, скажи, что с тобой все в порядке, что ты жив!

– Ну, если я с тобой разговариваю, то скорее жив, чем мертв, как ты считаешь?

И он еще может шутить!

– О, Але!

У Линды начинается истерика, она рыдает, всхлипывает, на мгновение ей кажется, будто она не понимает, где находится.

– Что с тобой случилось? Куда ты пропал?

– Послушай, у меня мало времени.

Алессандро говорит тихо, и кажется, что он очень устал.

– Я позвонил тебе, чтобы сказать, что со мной все в порядке. Меня похитили, я провел десять дней в тюрьме, но сейчас я на свободе и нахожусь в посольстве.

– Ты не шутишь? Скажи, что это правда!

– Да. Кажется, вмешался какой-то серьезный перец из Италии. Похоже, были проведены секретные переговоры – по крайней мере, так мне сказали, когда отпускали.

Линда молчит – кажется, она кое-что поняла.

– Но ты ведь вернешься, правда? Пожалуйста, скажи, когда… скоро?

– Не знаю. Это вопрос нескольких дней.

Алессандро кто-то зовет.

– Мне пора. Пока.

– Пока, Але.

Линда кладет телефон на диван, резко встает и начинает смеяться, хотя из ее глаз все еще льются слезы. Она не может сдержать эмоции. Теперь Линда – воплощение радости: она дрожит от прилива энергии, и кажется, что может перевернуть мир. Заскакивает в кабриолет и на всех парах летит на виллу, к Томмазо. Это он, точно он, кто же еще? Совершил настоящее чудо, но, как настоящий джентльмен, ничего ей не сказал: действует аккуратно, знает свое дело и не бросает громких слов.

Линда несется, нарушая правила: обгоняет машину на участке с двойной сплошной линией, как безумная жмет на газ и сигналит в жилой зоне.

Интересно, дома ли Томмазо?

Линда надеется, что он дома, и ее не волнует, если дверь откроет Надин: сейчас она слишком счастлива, чтобы думать о чем-либо. Она подъезжает, ворота виллы открыты. На бешеной скорости несется по аллее, резко тормозит, выключает двигатель, выходит из машины и бежит к широкой входной лестнице. Томмазо – на террасе, и кажется, что он ее ждал. Линда взбегает по ступенькам, сердце клокочет в горле, ноги дрожат.

Он идет к ней навстречу, сдерживая улыбку.

– Это ведь сделал ты, правда?

– Ну, в некотором роде, – кивает Томмазо, открыто улыбаясь. – Как-нибудь я расскажу тебе, как мне это удалось.

Они оба понимают, что в этой фразе звучит обещание. А может, и нечто большее.

Он притягивает ее к себе и пылко обнимает. Услышав шум, Надин хочет выйти – но, услышав голос Линды, останавливается в двух шагах от двери и издалека наблюдает за сценой. До нее долетают отдельные слова, но этого достаточно, чтобы понять: больше не имеет смысла оставаться рядом с мужчиной, который ее не любит, а может быть, никогда не любил; к тому же она и сама уже ничего к нему не чувствует.

– Спасибо, – Линда позволяет ему заключить себя в объятия, по щекам бегут слезы облегчения. – Спасибо, спасибо, спасибо, – повторяет она между всхлипами. – Никогда не устану тебя благодарить.

Томмазо на секунду отстраняется, смахивает слезинку с ее лица и пристально смотрит ей в глаза.

– Я бы сделал все, что угодно, только бы ты улыбалась.

Они оба понимают, что в этой фразе звучит обещание. А может, и нечто большее.

Глава 14

Надин не спит с четырех утра. Глаза открылись, будто сами собой, неприятный луч света пробивается в щель под дверью. Это все Томмазо – вечно оставляет включенный свет на лестнице. А она так чутко спит – если ее что-то разбудило, ей не удается заснуть. По всей видимости, ему уже на все наплевать.

Надин взволнована – в последнее время ей снятся странные, запутанные сны, – но подняться с постели нет сил. И она продолжает лежать и ворочаться, перебирая в мыслях то, что бы ее могло успокоить и вернуть в объятия Морфея, но тщетно.

Уже почти семь. Надин лежит, глядя в потолок пустыми глазами. Ее одолевают неприятные предчувствия, от которых она не может избавиться.

Она поворачивается на бок, видит Томмазо на второй половине кровати: кажется, что он спит, а может, просто притворяется – в последнее время он часто это делает. Надин хочет его растормошить, не то от скуки или в отместку, а может, желает того, чего у нее давно не было.

Они не занимаются сексом уже по крайней мере два месяца.

Она по-кошачьи вытягивает ногу, дотрагивается до его горячего тела, проводит своей гладкой ножкой от икр до бедер, потом засовывает ее ему в трусы и ощущает член, расслабленный и мягкий. Она разглядывает лицо Томмазо: глаза закрыты, губы слегка шевелятся, может быть, ему снится какой-то тревожный сон, потому что он немного дергает головой. Теперь он бормочет что-то нечленораздельное и понемногу просыпается.

Надин вынимает ногу, рукой оттягивает трусы и ласкает его, слегка пощипывая, потом гладит древко пальцами, отчего оно постепенно твердеет, тогда она начинает движения вверх и вниз.

Томмазо резко блокирует ее: у него жесткая хватка, он решительно сжимает ее запястье, заставляя прекратить то, что теперь действительно стало игрой.

– Нет. – Томмазо мотает головой с закрытыми глазами и тяжело вздыхает. – Нет.

Он произносит это шепотом, но это слово, как каменная стена, вырастает между ними. Надин садится.

Теперь все ясно, упал неосязаемый занавес их уговора. Но нет злости и ничего больше, потому что их союза больше не существует. Ей хочется заглянуть ему в глаза – уж на это-то она имеет право.

Она зажигает лампу на тумбочке и смотрит ему в лицо, холодная и властная.

– Ну же. Скажи это.

Теперь и Томмазо встает, прислоняется к изголовью кровати и поднимает глаза вверх.

– Я хочу, чтобы ты это сказал, – настаивает Надин, взяв его за руку. – Все кончено? – она пронзает его ледяным взглядом. – Мы ведь с тобой взрослые люди и справимся, так?

Томмазо тоскливо, ему трудно дышать, и инстинктивно он кладет руку на грудь.

Он не уходит от ответа и хочет поговорить с ней – сам ведь решил, перед своей поездкой в Лондон. Но он слишком уважает Надин, их отношения самые долгие в его жизни, чтобы закончить их неправильными словами в неподходящий момент. Поэтому он решил подождать. Но теперь пришло время раскрыть карты.

Изнемогая от усталости, он переводит дух.

– Да, – говорит он на выдохе, глядя ей в глаза. – Все кончено.

– Ты ее любишь?

Голос у нее твердый, о слезах нет и речи.

– Зачем ты сама себе делаешь больно? – глаза у Томмазо блестят.

Он не помнит, когда в последний раз прослезился в присутствии женщины. Может, этого никогда не было, разве что только перед матерью.

– Потому что я должна это знать. Имею право.

– Не важно, люблю я ее или нет. Все было кончено еще до того, как она появилась, и ты это прекрасно знаешь. Мы пытались, может, даже не один раз. Но напрасно.

– А может, мы просто не прикладывали достаточно усилий?

Надин отводит взгляд, делает глубокий вдох, чтобы ослабить комок в горле.

– Нет, все не так. Ты не можешь так думать: дело в том, что мы прикладывали усилия с первого дня, – отвечает Томмазо. – Но любовь – это ведь не только работа. А именно любовь удерживает двух людей вместе.

– Любовь? И ты мне говоришь о любви? – переспрашивает она, не теряя самообладания, с таким непроницаемым лицом, что становится страшно. – Если бы мы были женаты, ты бы так не говорил. Нам следовало сделать это давным-давно. Сейчас все было бы по-другому.

Дело в том, что мы прикладывали усилия с первого дня, – отвечает Томмазо. – Но любовь – это ведь не только работа.

Томмазо молчит. Он не согласен, но сейчас лучше оставить это при себе. Брак не помог бы им сохранить отношения, скорее наоборот: если они до сих пор не поженились, на это должна быть причина.

Но так было не всегда: познакомившись, они сразу понравились друг другу. Они любили друг друга так, как любят люди из одного мира. И может быть, поэтому у них создалась иллюзия, что они созданы друг для друга.

Надин, кажется, угадала его мысли, поэтому бессмысленно их озвучивать. На ее лице выражение смирения, уверенности в себе; уязвленная женщина, которая не боится идти в будущее.

– Что ж, тогда мне нечего добавить.

Томмазо знает, что не будет ни сцен, ни оскорблений. Именно поэтому он и выбрал ее когда-то. Но теперь он по-новому стал смотреть на жизнь.

– Можешь жить здесь, сколько захочешь, – говорит Томмазо. – Этот дом – твой, и так будет всегда.

– Где я буду жить, меня волнует меньше всего. Все, хватит.

Надин встает с постели так, будто куда-то торопится. Может быть, ей надо поплакать, а если и так, то она хочет быть в одиночестве.

– Нам обоим предстоит трудный день. Тебе нужно в Рим, в министерство, мне… много что нужно уладить. Вернемся каждый к своей жизни, не будем устраивать ни сцен, ни мелодрам. Оставим это для других.

Она выходит из комнаты, не оборачиваясь.

* * *

Путь в Рим был очень тяжелым для него. Томмазо ехал шесть часов и все не мог избавиться от назойливых мыслей, и даже любимой музыке Баха не удалось ослабить комок переживаний, сгустившийся внутри.

Министерство отправило его в трехлетнюю командировку в Лиссабон; он предчувствовал это, об этом ходило много слухов, но в его профессии нельзя быть уверенным, пока не получишь официальное назначение.

Когда он об этом узнал, первым его чувством было облегчение: Томмазо так надеялся пожить в Европе после нескольких лет работы на арабской земле. Но вдруг он подумал, что оставляет здесь, в Венето. Его беспокоила мысль, которой он жил эти месяцы, у него наконец-то появилось постоянное жилье, чудесная вилла, которую он отреставрировал, как хотел.

А Надин – что станет с ней? После разговора вчера утром от нее не было вестей, и он не представляет, что она делает. Хотя нет, немного представляет, потому что чувствует, что и в его сердце что-то надорвалось.

Конец их отношений был болезненным, несмотря на то что чувства уже отжили свое. Как сложится их жизнь по отдельности? При мысли о выяснении отношений с Надин ему становится больно. Но сделать это необходимо.

Томмазо еще не отошел от поездки в Лондон и утомительного разговора с Пизанò, но это неважно: на войне как на войне. Сейчас ему пригодятся дипломатические навыки в разговоре с Надин. Но способен ли он на это? Ему хотелось, чтобы расставание между людьми происходило так, как прекращение экономических отношений. Тогда можно заключить соглашение или составить декларацию – без боли и слез. Но направляясь в спальню, он предчувствует тяжелый разговор.

– Надин? – зовет он. – Я вернулся.

Ответа нет. Наверное, она спит. В конце концов, уже полночь. Он открывает дверь – комната пуста. Он оглядывается, смотрит в коридор.

– Надин, ты здесь?

Его голос отдается от стен и теряется в коридорах виллы. Томмазо возвращается в спальню и видит на письменном столе из красного дерева маленькую записку, сложенную пополам, с надписью утонченным почерком: «Тебе». Он открывает ее и читает:

Та любовь, что была между нами, осталась – я уношу ее с собой.

Прощай, Томмазо.

Будь счастлив, пусть и без меня.

Надин

* * *

Томмазо садится на кровать, онемев от неожиданности, но он совершенно не расстроен.

Ведь если подумать, за все эти годы она не сделала ни одного неверного движения. Настоящая женщина, леди, даже в момент прощания.

Как это похоже на нее – в этих словах вся Надин. Где-то она сейчас? Может, в своем Бейруте, или у подруги Жюли в Париже, или у Вернера в Берлине. Разумеется, она сделала правильный выбор. Ведь если подумать, за все эти годы она не сделала ни одного неверного движения. Настоящая женщина, леди, даже в момент прощания.

И пока Томмазо перечитывает эти слова, сердце его уже далеко: он думает о Линде.

* * *

Уже почти час ночи, он звонит в дверь Голубого дома. Решение пришло инстинктивно, по воле эмоций, хоть он и понимает, что неприлично заявляться среди ночи без предупреждения. Но сейчас Томмазо не помнит, как принимаются взвешенные решения: с Линдой надо забыть о разуме и слушать сердце. Она открывает дверь, в шортах и футболке – уже собиралась ложиться спать.

– Томмазо? – она удивлена. – Что ты здесь делаешь в такой час? Что-то случилось?

Выражение ее лица взволнованное – она сразу подумала об Алессандро.

– Да, кое-что произошло, – отвечает Томмазо.

Вид у него усталый, он похож на бойца, вернувшегося с фронта, но глаза блестят – таким живым она, пожалуй, никогда его не видела.

– Если впустишь, я тебе все расскажу.

– Конечно, входи.

– Прости, может, я слишком тороплюсь. Но я не мог больше ждать. – Он делает паузу. – Надеюсь, я тебя не напугал.

– Нет, что ты, – Линда едва не смеется. Но теперь ее охватило любопытство, и она не знает, чего ожидать. – Мне просто было интересно, кого это принесло в такое время. – И снова ее мысли об Алессандро. –  Но я обожаю экспромт. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет. – Томмазо притягивает ее к себе. – Я хочу тебя.

Он целует ее в губы и толкает на диван.

– М‑м‑м, как интересно, – Линда сопротивляется, усаживает его, забирается к нему на колени, обхватив за шею. – Так что же ты хотел мне рассказать?

Лицо Томмазо на миг мрачнеет.

– Мы с Надин расстались, – говорит он на одном дыхании. – Все кончено.

– А… мне очень жаль. – Но потом Линда спохватывается. –  Нет, какую глупость я сказала. Мне нисколечки не жаль, – продолжает она с виноватым видом. – Ты сердишься?

– Нет, – Томмазо качает головой, глядя на нее, как на странное и невероятно привлекательное существо. – Мне нравится твоя искренность.

– А ты как? – спрашивает она.

Линда чувствует, как по спине пробегает холодок: она старается не придать этому значения и сосредоточиться на Томмазо. Но у нее это не очень хорошо получается. Томмазо пожимает плечами.

– Расставание – это всегда грустно, ведь кончается то, во что верил. Но я знаю, что поступил правильно. И теперь чувствую себя свободным, как никогда.

Линда молча слушает и, сама не зная, почему, отождествляет себя с Надин.

– Она узнала о нас?

– Да, – Томмазо убирает с ее лба прядь волос и прячет ее за ухо. – И я не стану утверждать, что ты тут ни при чем, Линда. Еще как при чем.

Ее сердце внезапно начинает биться прерывисто, и дыхание замирает.

– Я должен сказать тебе еще кое-что.

– Что?

– Сегодня министерство поручило мне новую миссию, в посольстве Лиссабона.

К этой новости она готова еще меньше, чем к предыдущей.

– И сколько ты пробудешь в этой миссии?

– Три года.

Линда делает глоток. «Вот черт», – думает она, ее взгляд выдает разочарование и недовольство.

– Это значит, что я больше тебя не увижу?

– Не совсем, – отвечает Томмазо, глядя ей прямо в глаза. – Я хотел предложить тебе поехать со мной.

Линда широко раскрывает глаза, она шокирована. Может, не так его поняла? Но знает, что все поняла правильно. У нее перехватило дыхание, она не может произнести ни одного осмысленного слова.

– Не отвечай сразу, – говорит Томмазо.

Он не хочет на нее давить, хоть и готов увезти ее прямо сейчас, без чемоданов, как есть – в шортиках, с взъерошенной головой, с растрепанными светлыми кудряшками.

– Подумай несколько дней, – продолжает он успокаивающим тоном.

– На этот раз ты удивил меня по-настоящему, – произносит Линда, все еще не веря в происходящее. – У меня нет слов.

Томмазо дрожит, и она уже знает, о чем он думает.

– Я хочу тебя. Ты нужна мне везде, – продолжает он. – Лиссабон, может быть, наша уникальная возможность, поэтому я хочу, чтобы ты подумала.

Томмазо берет ее лицо в ладони, смотрит на нее глубоким взглядом – отказа он не принимает. У него отросла щетина, замечает про себя Линда, – на него это непохоже.

– Если ты решишься поехать со мной, будь готова, что тебе придется изменить свою жизнь. Поэтому я хочу, чтобы ты была уверена в своем выборе. Ответь мне через пару дней, а пока не думай об этом.

Он наклоняется к ней еще ближе и целует ее лицо с трогательной порывистостью.

– Сейчас я хочу, чтобы ты думала только об этом…

Всего мгновение – и между ними вспыхивает электрический разряд, который захватывает их с неистовой силой, которой невозможно противостоять. Слова не нужны, сейчас они хотят только друг друга: они медленно раздеваются, ласкают, целуют, царапают и лижут друг друга.

Их желание – в каждой клеточке, в каждом вздохе и ударе сердца. Обнаженная искренность, неподдельная простота и никаких фильтров. Слепое, всепоглощающее желание. И только что зародившаяся любовь.

* * *

Линда хорошо подумала, прислушалась к своему внутреннему голосу, ответ был очевиден, и она почти сразу согласилась. Потому что она решила уехать вместе с ним уже в ту же ночь, сидя на диване, в тот момент, как он ей это предложил.

Она понимает, что новая жизнь неизбежно отразится на ее привычках, но Линду это не пугает. Этот своего рода вызов – ее стихия, и она не может его не принять. В конце концов, она прожила здесь с рождения, и теперь ей хочется сменить обстановку.

Она думает, что поступает правильно, независимо от того, как сложатся отношения с Томмазо. Она уверена, что между ними не просто влечение. Линда еще не знает, перерастет ли их чувство в любовь, а может, это уже любовь, но ей с ним хорошо.

Томмазо был с ней рядом, когда ей было очень плохо и она думала, что потеряла Алессандро. Он будет о ней заботиться, главное, она сама хочет этого.

Перед отъездом Линда со всеми попрощалась.

Съездила к родителям в Сан Вито ди Кадоре. Сначала они отнеслись к новости настороженно, особенно мать. Но после долгого спора, который сопровождался и слезами, и смехом, родители сказали: «Что ж, если ты будешь счастлива, то и мы тоже».

Потом настал черед студии. Бози, услышав новость, побелел.

– Если бы я знал, что этот Белли уведет у меня такой ценный кадр, я бы никогда не доверил тебе его проект!

Он был вне себя.

– Но вообще-то Лиссабон – город очень интересный в плане дизайна и архитектуры. Так что давай, осваивай новое. И возвращайся, поняла? Потому что когда ты вернешься – а я знаю, что ты вернешься, – двери для тебя всегда будут открыты.

Кто бы мог подумать, что Бози в конце концов проявит себя как человек, достойный уважения! А вот Людовико и Аличе сделали притворно расстроенные лица, которые вызвали у нее только омерзение: было видно, что про себя они ликуют. В общем, ничего нового.

«Бедняга Бози», – подумала она – заменить ее этими двумя подлизами будет нелегко…

Потом был аперитив с друзьями в Бассано, на старинном перегонном заводе «Нардини» – отличная декорация для прощания с Венето. Собрались все: Валентина, которая сейчас встречается с гинекологом – и судя по тому, как она о нем говорит, есть надежда, что на этот раз все серьезно; Карло, Раффаеле, Сальво – три мушкетера-ловеласа, закоренелые холостяки.

Линда чувствует, что будет по ним скучать.

А вот Марчелла предпочла встретиться с ней один на один. Они договорились посидеть утром в «Шоколат» – кафе, где варят непревзойденный капучино. Подруга пришла счастливая, как никогда, на лице умиротворение, глаза блестят, волосы безупречно уложены. Улучив подходящий момент, между пирожными, она взяла Линду под локоть и прошептала на ухо:

– Век тебя буду благодарить за Давиде.

И пустилась в долгий рассказ, полный пикантных подробностей.

– Я знала, что вы понравитесь друг другу, – ответила Линда с вызывающей улыбкой. – А с Умберто как?

– Умберто, конечно, ничего не знает. Может быть, я совершаю большую ошибку – как подумаю о детях, дурно становится. Но с Давиде я словно ожила. Давно так себя не чувствовала! – Она снова понизила голос, будто собираясь признаться в страшном преступлении: – Мы трахаемся, как бешеные.

– Верю, родная… – довольно ответила Линда.

Прощаться с Марчеллой было нелегко. Казалось, их объятие длилось вечно, с такой теплотой, какая бывает только при полном взаимопонимании.

Еще труднее было прощаться с дядей Джорджо. Линда не представляет, как будет жить без него. И он тоже грустит. Джорджо всегда был рядом с ней, с самого детства, всегда поддерживал ее во всех затеях. Вот как и сейчас. Хотя Линда не стала говорить дяде, на какой срок уезжает, его сердце разрывается при мысли, что они не скоро увидятся.

Во время прощального ужина она передала Джорджо ключи от Голубого дома.

– Позаботься о нем, пожалуйста, если сможешь и когда будет время.

– Об этом не беспокойся, – ответил Джорджо с добродушной улыбкой. – Я тебе и фасад покрашу, уже давно пора.

– Только, пожалуйста, в голубой!

– Детка, за кого ты меня принимаешь? Конечно, в голубой. Традиции надо сохранять. В этом доме я родился, и он всегда был такого цвета, – с легкой обидой в голосе ответил он.

Потом достал из кармана брюк золотой медальон с аметистом в центре и вложил его в руку Линды.

– Этот медальон принадлежал твоей бабушке. Возьми его, родная. Он тебя защитит.

– Но дядя… он… так прекрасен! – воскликнула она, глядя на него восхищенными глазами.

Она перевернула медальон и увидела на обратной стороне четыре луча, на конце которых слова, написанные по-латыни курсивом: благоразумие, справедливость, смелость, воздержание.

– Твоя бабушка обладала всеми этими благодетелями, – сказал Джорджо, застегивая цепочку с медальоном у нее на шее. –  Насчет тебя не знаю… но он тебе очень идет, милая.

– Дядя, я буду по тебе скучать, – Линда крепко обняла его.

– И я по тебе тоже.

Джорджо постарался сдержать предательски накатившую слезу и заключил племянницу в крепкие объятия.

– Но я спокоен – знаю, что ты будешь в надежных руках.

Единственное, что печалит Линду, – это то, что она не попрощалась с Алессандро. Но учитывая все недавние обстоятельства, достаточно и того, что он жив и здоров. Они ведь всегда умели общаться без слов, даже на расстоянии. «Пока, Але, я уезжаю, но ты все равно останешься со мной», – думая так, Линда не сомневается, что он ее слышит.

* * *

Появилось солнце, хотя в воздухе пахнет дождем. Оно сияет с новой силой; серые облака расходятся, открывая небесную синеву. Слава богу, погода хорошая. Уезжать в дождь было бы очень грустно, и она рада, что серые краски вдруг стали яркими, – таким она и запомнит свой Венето.

Линда закрывает замочек на маленьком чемоданчике. В нем – все самое необходимое, как и советовал Томмазо. «Возьми только самые любимые вещи, об остальном я позабочусь, – сказал он ей вчера вечером, будто хотел, чтобы она оставила дома все, даже свои воспоминания. – Возьми картину, которую я тебе подарил, – повесим ее в новом доме».

Линда готова: она подходит к двери Голубого дома, держа под мышкой картину с изображением семи грехов. Медальон с четырьмя благодетелями повесила на шею, в руках – полупустой чемодан, в котором есть место для будущих впечатлений.

Выйдя из дома, Линда ставит чемодан на первую ступеньку и прислоняет картину к стене. И вдруг вдалеке появляется знакомый силуэт. Он медленно приближается, и чем он становится ближе, тем сильнее Линда ощущает, что вот-вот потеряет сознание. Это Алессандро, она не может поверить своим глазам: это он. На нем разорванные джинсы и свитер защитного цвета, правая рука забинтована, на лбу – следы от раны.

Алессандро идет твердой походкой. Они ничего не смогли ему сделать. Линду бьет дрожь: ей хочется побежать ему навстречу, но она не может сделать и шагу. Стоит, широко раскрыв глаза, обхватив лицо ладонями, будто перед ней призрак.

– Только, пожалуйста, не падай в обморок! – с улыбкой говорит Алессандро. – Да, это я, если ты в этом сомневаешься. – Он хохочет. –  Из плоти и крови.

Линда идет ему навстречу и осторожно обнимает, боясь причинить боль. Но Алессандро стискивает ее в объятиях, не обращая внимания на раны.

– Я из-за тебя на десять лет постарела, черт тебя дери! – бормочет Линда, повиснув на его плече.

– Подумаешь, сколько разговоров из-за банального похищения, – огрызается Алессендро.

Побывав в аду, он сохранил оптимизм, уж кто-кто, а он умеет ценить мгновение и жить сегодняшним днем.

– Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

– А я, как видишь, здесь благодаря Томмазо.

Линда в недоумении.

– Откуда ты знаешь, что это он? – высвободившись из его объятий, спрашивает она, глядя ему в глаза.

– Выяснил, – говорит Алессандро, неопределенно улыбаясь. – Это ты попросила его вмешаться?

– По-правде говоря, он сам все сделал, – глаза у Линды блестят. – Здорово у него получилось, да?

Алессандро только кивает. Если бы Линда знала, на что пришлось пойти Томмазо, чтобы спасти ее друга, то так не радовалась бы. Но она об этом не узнает. По крайней мере, сейчас, когда она так счастлива.

Вдруг Алессандро замечает на ступеньке чемодан.

– Ты уезжаешь? – спрашивает он ее.

– Да, рейс через два часа.

– И куда, позволь спросить? Блудный сын только вернулся, а ты? Будешь праздновать без него?

– Я еду в Лиссабон, – она делает паузу. – С Томмазо.

Молчание, полное неопределенности.

– А… Значит, теперь вы вместе…

– Да.

На самом деле Линда знает лишь то, что уезжает с ним. «Быть вместе», должно быть, логичное следствие ее выбора, то, к чему она, наконец, чувствует себя готовой, но пока боится признаться в этом.

– И насколько же вы едете, девушка?

– Ну… на некоторое время. Ему поручили миссию на три года.

– А… – Алессандро с трудом выдавливает улыбку. –  Ты все решила, да?

– Да. – В голосе Линды нет и тени сомнений. – Я чувствую, что поступаю правильно.

– Ну, раз так, то я с тобой, как и ты всегда была со мной, – наконец произносит Алессандро.

Именно на умении дать друг другу свободу и держались их отношения все эти годы.

Свободную душу не остановить – кто, как не он, это знает? Может, ему и хочется ее отговорить, но он не станет ее удерживать. Линда должна принять самостоятельное решение, без постороннего вмешательства, она имеет право и на ошибку, и на счастье. Именно на умении дать друг другу свободу и держались их отношения все эти годы.

– Иди сюда.

Он притягивает ее к себе, широко улыбаясь, и крепко обнимает. Это объятие пронзает их до самого сердца, а оно все знает без слов.

– Удачи тебе, девочка. Теперь и ты уезжаешь.

Линда молчит, и только по щеке течет слеза. Кажется, что в этом мгновении заключена вся их жизнь. Алессандро отпускает ее.

– Пока, – говорит он.

Они смотрят друг на друга, прощаясь.

Линда чувствует, что они не все сказали друг другу, но не хочет тревожить это идеальное мгновение. Она машет ему рукой, потом будто хватает из воздуха что-то невидимое: его дыхание, частичку души она сохранит в себе, как шум моря в ракушке. Алессандро уходит твердым шагом, как идет человек, готовый пройти километры пути ради счастья, которое дарит ветер странствий.

История Линды продолжается в книге

«За всю любовь»

Том II

Прошел уже почти год с момента знакомства Линды с Томмазо, и теперь они живут вместе в Лиссабоне. Она изменила свои привычки и старается стать женщиной, о которой он всегда мечтал. И когда судьба заставит ее взглянуть в глаза правде, найти свое истинное «я», свободную и непокорную душу, она поймет, что готова на все, лишь бы не потерять человека, который любит ее такой, какая она есть.

Выражаю благодарность.

Вам, читатели и читательницы. Моей семье, Микеле, Катерине и «компании формата», Сильвии, Массимо.

Джованне и ее чудесной команде.

Всему издательству Rizzoli, от первого до последнего этажа.

Маддалене, Алу, Диане, Елене и Лауре.

Людям, которые так или иначе стали для меня источником вдохновения:

Федерико Т., Личии Н., Томмазо В. (вы знаете, как и почему).

18.42,13 апреля 2014 года. Волшебным местам моей земли.

И всем ошибкам.

Примечания

1

Дорогая (англ.).

2

Моя любовь (фр.).

3

До скорого. Целую! (фр.)

4

Сердцеед (фр., вульг.).

5

Путешественник (англ.).

6

Бледно-серо-желтый цвет.

7

«Ткани и ткани» (ит.).

8

«Ты, но необязательно ты» (итал.)

9

Что вы здесь ищете? (англ.)

10

Фото. Твои фото (искаж. англ.).

11

Где? Где фото? (искаж. англ.)

12

Какие фото? Не понимаю. О чем вы? (англ.)

13

Я убью тебя. Говори. Где фото (искаж. англ.).

Content

Ирэне Као
За все грехи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания